Евгения Михайлова

Мужчина несбывшейся мечты

События и действующие лица романа вымышленные. Все совпадения с реальными фактами случайны.

Часть первая. Узкий круг

Муж

Он слишком хорош для мужа. Так думает Кристина об Антоне через три года брака. Чем больше она его узнает, тем ярче, глубже и интереснее он ей кажется. Кристина изучила все его морщинки, родинки, шрамы и поняла, что из этих деталей состоит совершенно гармоничный, нереально красивый мужчина, лучше которого просто не бывает.

Она до сих пор помнит, что именно испытала, увидев Антона впервые: потрясение, восторг и невольную робость.

Он вошел в приемную ее руководителя, где она сидела за столом секретаря. Поздоровался и кивнул на дверь:

— Командир у себя? Я Антон Серебров. Мне назначена встреча.

— Да, Константин Петрович сейчас вас пригласит. Только закончит важный телефонный разговор. Присаживайтесь.

Кристина старалась не выйти за пределы профессиональной любезности, но не могла отвести взгляд от его лица.

С той первой встречи его лицо постоянно перед внутренним взглядом, независимо от того, рядом Антон или далеко. Она никогда не встречала человека, который хотя бы приблизительно был похож на ее мужа.

У Антона очень правильное, строгое, даже аскетичное лицо. Четкие скулы, впалые щеки, жесткие, строгого рисунка губы. И совершенно удивительные глаза. Темные, пронзительные, его взгляд почти обжигает. По его глазам можно читать настроение, настолько они выразительные. Они все замечают и на все реагируют. Кристине кажется, что ни один повод не заслуживает таких чувств, какие выражают глаза ее мужа. Это понимание и оценка, это ирония и грусть, неизбывная тоска и глубокая страсть. К чему, кому — это тайна Антона. Его глаза можно читать, как романы. И не утонуть невозможно.

Такой удивительный муж достался обычной женщине Кристине, у которой до знакомства с ним и романов практически не было. Так, с пяток свиданий и две ночи, условно говоря, любви, из которых не вытекало продолжения. Такие женщины, как она, ходят по улицам сотнями и тысячами. И только Кристина поймала редкий шанс — встретить Антона. А как получилось, что он выбрал ее в жены, она и сама не знает.

Он сдержан, немногословен, всегда корректен. Он находит такие осторожные слова для признаний и правды, что их можно принять только умом, в то время как сердце тихонечко поскуливает от сомнений и страхов. Но это дальний фон их безусловного семейного счастья. Счастья, которое в руках Антона. В очень надежных руках самого порядочного человека.

Вечером Кристина убирает квартиру, готовит ужин и постоянно выглядывает в окно — не идет ли Антон. Последние десять минут перед его приходом вдруг останавливаются, тянутся, как час. А ключ в двери поворачивается всегда в ту минуту, когда Кристина думает: а вдруг что-то случилось? Но он не опоздал ни разу.

У Антона очень тяжелая и сложная работа. Он — профессор отдела экспериментальной физики высоких энергий НИИ ядерной физики. Он никогда не говорит дома о работе, но Кристина знает: муж все время о своей работе думает. Там есть проблемы, сложные отношения с людьми. Это понятно по разговорам по телефону, по тому, каким напряженным и задумчивым бывает его лицо. А когда он сидит за своим рабочим столом, за компьютером, стоит у своей доски с мелом, как школьный учитель, и пишет бесконечные и никому, кроме него, не понятные формулы, — тогда к нему даже бесполезно обращаться. Антон ничего не слышит.

Сегодня он пришел с букетиком первых подснежников. Приласкал в прихожей Кристину своим невероятным взглядом. И сказал:

— Я сегодня опьянел, такой сумасшедший запах у весны. И до сих пор жарко. Купил шампанского, поставь его в морозилку. Давай сегодня будем говорить только о нас. Не включай телевизор, не станем подходить к телефону. А ночью пойдем погуляем. Хочешь?

— Еще бы! — зажмурилась от восторга Кристина. — Я так скучаю по тебе целый день. А потом полночи смотрю на твою спину в кабинете и стараюсь не уснуть. И каждый раз засыпаю, чтобы утром увидеть твою спину, уже в костюме, когда ты уходишь на работу.

— А я жалею тебя будить по ночам, — Антон погладил ее по голове. — Но сегодня мы будем все делать вместе — не спать, спать, вставать. Пусть будет у нас такой праздник.

Кристина словно видела их обоих со стороны, как в кино. Сидит она, шатенка, рыжеватые отблески в челке, на ней кружевной черный халатик, без косметики. У нее обычное лицо, о котором даже сказать нечего. А напротив нее за кухонным столом ест незамысловатый ужин: котлеты из полуфабрикатов и тушеные овощи — мужчина, на которого смотреть больно. Ее подожженная шампанским кровь волнуется от звука его голоса — ласкового баритона, от легкой улыбки идеальных губ. А его глаза… Это ее горячий омут, ее сладость до боли.

После ужина они пойдут гулять, взявшись за руки, вместе вернутся. Вместе разденутся, лягут рядом, и она в очередной раз не поверит своему счастью. Это ее игра с самой собой: она три года не верит своему счастью. Боится его сглазить.

Ночь благоухала и гладила их нежным ветром. Антон рассказывал о красоте Средиземного моря, где был в экспедиции. Он очень красиво говорит. Он знает, кажется, все. Но они никогда не говорят ни о своих отношениях, ни о работе, ни о бытовых проблемах. Это все в порядке: что-то по умолчанию, что-то наладится само собой, рабочие проблемы рано или поздно решатся. Главное для них — это возможность безмятежного общения вдвоем. Их отдых, бегство, спасение, убежище. Кристина свято в это верит.

Они вернулись, размягченные теплом ночи и объятий. Антон включил свой телефон и проверил пропущенные звонки. Кристина видела, как он нахмурился, задумался. Выключил телефон. Затем опять включил, но перезванивать не стал. Ей, как всегда, ничего не объяснил. Они допили шампанское, доели клубнику. И тут его телефон позвонил. Антон ушел с ним в свой кабинет.

Кристина посидела пару минут одна за столом. Первый час ночи. Кто ему так поздно звонит? По какому поводу? Что-то случилось? Да, у них в отделе и ночью часто кто-то работает. Дома они все работают по ночам. Все нормально, кроме одного. Она не может у него об этом спросить. Есть непреодолимый барьер. А он сам никогда не расскажет.

Кристина вышла в коридор, подошла к его двери с матовым стеклом, увидела, что он сидит на диване у стены, и приложила ухо к двери.

— Да, — резко сказал Антон кому-то. — Это не обсуждается. Да, ультиматум. У тебя два дня. Это предупреждение. Я должен бояться? Ты мне угрожаешь? Плохой путь. Это уничтожает возможность мирного решения нашей проблемы.

У Кристины похолодело сердце. Возможно, Антон в таком тоне и раньше с кем-то спорил, но раньше она не подслушивала. И правильно делала. Теперь замучается гадать и ждать неприятностей. Она тихонько попятилась к кухне, но тут раздался еще один звонок.

— Да. Был отключен. Мы выходили погулять. Конечно. Не то слово. Как об этом можно сказать? Это за пределами слов! И я.

А в этот раз голос у Антона был ровным, спокойным, тихим. Но какие непонятные, какие странные слова!

Кристина ушла в кухню, стала мыть посуду. Краем глаза видела, как Антон зашел в ванную. Он был там долго, в спальню прошел, ничего ей не сказав. Когда она легла рядом с ним, он лежал на спине с закрытыми глазами. Конечно, не спал: она чувствует его напряжение, губы плотно сжаты.

Антон открыл глаза, улыбнулся ей, протянул руки. В ту ночь они были мужем и женой. Вот только сладкого омута Кристины не было той ночью. Супружеский долг. После него Антон повернулся к ней спиной и лежал слишком неподвижно: так не спят, так делают вид, что спят. Неужели через три года брака Кристина все же сглазила свое счастье?

Жена

Антон вошел утром в кухню, посмотрел на приготовленный Кристиной завтрак и улыбнулся. Оладьи! Его любимые. Если высокая горка золотистых оладий красуется на тарелке, значит, с десяток неудачных предшественников нашли свой комковатый покой в мусорном ведре. Кристине не очень удаются блюда сложнее яиц, сваренных вкрутую. Особенно она не любит те, для которых требуется смешивать ингредиенты. В этом деле она совершенно теряет память и чувство пропорции. Постоянно лезет в Гугл проверять рецепт и все равно, как правило, восклицает: «Забыла!», «Перепутала!», «Мамочки, что же теперь делать?».

Оладьи она выкладывает на сковородку одной большой ложкой, но они капризно принимают каждый свою форму: одни становятся гигантами, другие остаются чуть увеличенной каплей. Те, которые сразу сгорели, сбились в крутой комок, порвались при переворачивании, Кристина безжалостно бракует.

Если утром, перед работой жена решилась на такой подвиг, Антон может трактовать это лишь как проявление любви. Наверное, она хочет поблагодарить за вчерашний вечер: короткую прогулку и еще более короткую и почти формальную близость. Он испытывает такую жалость к ней, такую досаду на себя, что глазам горячо. Он ценит Кристину, хочет, чтобы она была счастлива, но у него существует система устоявшихся приоритетов. Антон никогда не оспорит диктат работы и не сдаст даже самому близкому человеку ни миллиметра своего личного пространства. Зато в том, что Антон отдаст своей жене, не будет ни капли лжи и фальши. И он надеется, что Кристина это понимает.

Антон с аппетитом ест оладьи и подмигивает Кристине:

— В очередной раз убеждаюсь, что не в красоте счастье, особенно когда речь идет о твоих блинах и пирогах. В одной партии не найдешь двух одинаковых по размеру, форму такую не придумаешь и специально, но вкуснее я еще не ел. Честное слово. Веришь?

— Еще бы. Ты даже мне никогда не скажешь, что я хорошо выгляжу, если тебе так не кажется.

Им очень легко вместе. И не потому, что они в чем-то похожи. Наоборот, они не похожи ни в чем. Они просто очень подошли друг другу. В том числе и непохожестью.

Антон смотрит на лицо Кристины. Простое, чистое, искреннее и доброе. В нем именно то, что так редко встречается в людях в принципе. Доверчивость, спокойствие и ласка. Ему понадобилось очень многое узнать о людях, о женщинах, для того чтобы выбрать себе жену. На эту роль у Кристины не было соперниц. Антон всегда точно знал, какой будет его жена. Все ее достоинства должны быть отрицанием понятия «слишком». Она не должна быть слишком красивой, слишком умной, слишком образованной и самостоятельной. Она даже не должна быть слишком доброй. Ничего чрезмерно яркого, сильного, слепящего и истеричного. Только норма. Устойчивая, прозрачная, надежная и предсказуемая норма. Тот, кто знает людей, понимает и то, какая это редкость. Ее не часто найдешь даже в близких по крови людях. А брак — это великая возможность найти свою гармонию и свой душевный комфорт рядом с другим человеком. Не каждому дано справиться с таким поиском. Многое сбивает с толку. Влюбленность, страсть, помешательство способны сжечь мозг и тело в пожаре обожания.

Да, Антон прежде всего хотел сохранить себя, создавая семью. Но когда он встретил женщину, которая проходила по его невозможным критериям, он в первую очередь проверил: нужна ли она ему как любовница. Без этого нет в союзе совершенства. Кристина прошла и этот экзамен. Близость с ней не утомляет, не сжигает, не заставляет забыть обо всем и потерять себя. И здесь плюсы от «не». Эта близость снимает тревоги, уводит от тяжелых мыслей. Это просто тепло, верное, ласковое, родное и домашнее тепло. Его так много, что понятно — оно не может закончиться утром.

После завтрака Антон вошел в ванную, чтобы почистить зубы. Открыл аптечку, достал новый тюбик пасты вместо выброшенного и посмотрел на пачку противозачаточных таблеток. Нахмурился, как будто вспомнил о чем-то.

— Кристина, — позвал он жену. — Ты продолжаешь принимать таблетки. А я все забываю у тебя спросить: может, прекратим? Что ты думаешь о ребенке?

— Я думаю о нем, — просто сказала Кристина. — Я думаю о том, что еще рано. Понимаешь, я не привыкла любить тебя. Постоянно, без передышки, без отвлечения на кого-то еще. Наверное, мне нужно больше времени, чтобы понять: это не ошибка, не счастливый период, а моя судьба. Боюсь, на две большие любви меня сейчас просто не хватит. Боюсь быть плохой матерью. Давай подождем. Ты согласен?

— Разумеется. Это очень важно — быть готовыми к встрече с самым главным человечком. Я тоже думаю, что не следует торопиться. Дом загородный нужен или хотя бы хорошая дача. Именно свой, а не отца, не хочется ему мешать. А тебе лучше оставить работу. Если захочешь, конечно.

— Как-нибудь потом, конечно, захочу. Когда будет ради кого.

Антон высадил Кристину у ее офиса, проводил взглядом, пока она не скрылась в дверях, и поехал к себе. И всю дорогу думал о том, любит ли он жену без передышки и отвлечения. И действительно ли хочет, чтобы их стало больше. Ответил, как всегда, четко на оба вопроса. Любит с передышками. С большими такими паузами на все остальное. И он не готов к появлению родного, но беспомощного существа, с которым будут связаны все планы, поступки, мысли и даже дыхание. Для малыша недостаточно ясно в душе. Он разобрался только в душе Кристины, но не в своей.

Теща

На самом деле Мария — не мать, а тетя Кристины. Она младшая сестра ее матери, которая погибла в автокатастрофе. Когда Мария удочерила племянницу и подчинила своему новому статусу всю свою жизнь, ей было двадцать четыре года. Кристине — пятнадцать. Их часто принимают за подруг, но не сестер. Они совершенно не похожи внешне.

Мария — тоненькая, подвижная женщина с гладкими черными волосами и очень интересным лицом. Кожа у Марии всегда бледная, цвета лепестка цветущей яблони. И вызывающим контрастом мрачно и страстно мерцают большие черные глаза. Рот — крупный, чувственный, как будто подкрашенный темной помадой, но на самом деле это настоящий цвет ее губ. На ее лице словно застыла печать трагической обреченности. Страшное горе — гибель сестры и деверя — не прошли для нее даром.

Удочерить племянницу Мария решила сразу же. Она отвергла предложение родителей, живущих в Америке, забрать девочку к себе. Мария хотела, чтобы у Кристины была возможность собственного выбора. Хочет ли она сразу изменить свою судьбу? Оставить свою школу и своих друзей? У Марии хватило сил на все: она отбилась от назойливой службы опеки, которая алчно засуетилась вокруг новой сироты с квартирой; отстояла свое право на родственное удочерение, ей, незамужней, позволили стать матерью девочки-подростка. И квартира Кристины осталась за девочкой. Поселились они вместе, в квартире Марии, которая была в соседнем доме.

Мария после пединститута преподавала рисование в школе. Когда она стала матерью Кристины, ей пришлось всерьез подрабатывать. Мария предложила свои услуги рекламным агентствам, фирмам в оформлении. Параллельно закончила курсы дизайнеров, со временем стала достаточно востребованным консультантом по интерьерам. В результате именно это и оказалось основным доходом.

Какая из Марии мать, наверное, нужно спрашивать у Кристины. Сама Мария матерью себя не считала. Не смела. Ее внутренний голос так и не сказал ей: это твоя дочь. Ей бы хотелось пройти через боль рождения собственного ребенка. Почувствовать грудью сладость родного горячего ротика. Петь своему малышу колыбельные. И смотреть, как из страстно обожаемого карапуза на нее смотрит давно знакомая душа. Только тот, кто появился из твоего тела, из твоей крови, из твоей страсти, может стать по-настоящему родным. Так считала Мария.

Но случилось то, что случилось. Она увидела бледную, испуганную, потерянную Кристину в горе. Представила себе, какие испытания могут ждать девочку, и мгновенно решила, что именно это и есть ее миссия. Стать опорой и защитой близкому человеку, которого без нее снесут ветры неизвестности и опасностей. А Кристина такая хорошая, спокойная девочка. Рыженькая, как ее мама, покладистая, домашняя. Кристина больше всего любила домашний порядок и уют. Разрушить это — значило разрушить внутренний мир совершенно беззащитного человека. Мария не могла этого позволить.

Они неплохо уживались, несмотря на разницу характеров и контраст темпераментов. Но проблем в отношениях было немало. Две женщины, не связанные прочной близостью, вдруг оказались во всем зависимыми друг от друга. Мария и Кристина не сходились ни во вкусах, ни в оценках. В спорах Кристина непримиримо умолкала, а Мария могла впасть в раздражение или возмущение. Но побеждало главное в них — порядочность, интеллигентность. Кристина никогда не теряла чувства благодарности к Марии. Мария в любой момент была готова биться с кем угодно за счастье Кристины.

Кристина не знала, кем хочет быть. Поэтому они решили, что она просто закончит хороший вуз, а потом уже выберет, чем на самом деле заниматься. Кристина поступила на филфак пединститута. Но сразу после защиты диплома разослала резюме в серьезные конторы на должность секретаря. Ей хотелось быть в большом и крепком деле, рядом с сильными и уверенными людьми. И да, она хотела удачно выйти замуж. Не в школе же искать нормального мужа. Мария отнеслась к планам девушки скептически, но постаралась не вмешиваться. В конечном итоге это ведь в ее интересах — передать надежному мужу большую часть ответственности за приемную дочь.

Слишком страстный человек Мария: она иссушила собственную жизнь этой ответственностью. Но она старалась не думать о том, сколько собственных возможностей сгубила на корню, считая, что не имеет права отвлекаться от миссии.

Кристина перешла жить в свою квартиру еще в институте. Мария была в курсе всех ее встреч с очень немногочисленными поклонниками. Прятала опасение, что Кристине не хватит ни обаяния, ни красоты, ни опыта, чтобы найти и удержать по-настоящему интересного человека. И была очень удивлена, когда Кристина привела Антона. Такой мужчина для женщины — приз однозначно. Если он действительно ее любит, если нет в нем коварства и подвоха. Но какой может быть расчет в союзе со скромной секретаршей из обычной семьи? Мария ненавязчиво понаблюдала за ними и пришла к выводу, что так выглядит счастливая судьба Кристины. А значит, ее, Марии, старания не были напрасны. Она ведь была верным сторожем этой судьбы. Нет, Мария, конечно, продолжает свою миссию спасения и опеки, но главную роль самого близкого человека в жизни Кристины она спокойно уступила ее мужу.

Мария справедливо оценила все достоинства Антона, но затаила чувство, похожее на ревность. Слишком откровенно Кристина любила мужа. Если Антон ей скажет: забудь Марию, она тебе никто, Кристина с радостью подчинится. В лучшем случае всплакнет перед тем, как уйти навсегда.

Они жили в соседних домах, а встречались очень редко. Им достаточно было ежедневных разговоров по телефону. Когда Кристина произносит в трубку свое «привет», Мария знает, что она улыбается. Ее сердце неизменно теплеет от звуков голоса приемной дочери. А с Антоном ей в первое время было трудновато разговаривать. Он — идеальный муж для такой спокойной, доверчивой женщины, как Кристина. Правильный, вежливый, в меру внимательный, в меру любящий и корректный. Ключевые слова — «в меру».

Мария тщательно скрывала от Кристины, что ей прекрасный зять с первого взгляда показался пресным, слишком бесстрастным и недостаточно откровенным. Она сама бы не смогла выстроить с таким человеком нормальные отношения. Она, которая со страстью воспринимает все, бурно реагирует на любой повод, который кажется ей важным. Ее бы раздражал невнятный, скрытый отклик. Даже если за ним самые добрые намерения.

Со временем отношения между зятем и тещей стали почти приятельскими. Они одного возраста, образованные, интеллигентные. А разницу в темпераментах и жизненных приоритетах решало расстояние. Возможность жить одной семьей, не выходя за границы двух квартир, окна которых смотрят друг на друга.

Антон чутко уловил в теще холодок неприятия и сразу стал соблюдать дистанцию. Тем более Мария для него была явно из категории женщин «слишком». Мрачный темный взгляд, скорбный рот на красивом лице. Она была человеком-опасностью. Антон таких обходил.

После свадьбы Кристины Мария позволила себе, наконец, откровенную личную жизнь. Оставила позади короткие, унизительные свидания, угрызения совести. Позволила себе отдохнуть от главной миссии. Начало свободы поставило Марию в тупик. Претендентов оказалось очень много. Наверное, раньше она просто не имела времени и интереса замечать вокруг себя влюбленных или просто решивших попытать счастья мужчин. Но это все было не то. К тому же она полностью исключала замужество. Мария рано открыла в себе самоотверженность материнства, и это вытеснило из самых туманных планов возможность брака. Мария решила оставаться свободной. Ни одно обстоятельство не должно помешать ей броситься на зов дочери, если она понадобится. И потом: у Кристины будут дети. И только у Марии есть опыт настоящей борьбы за счастье ребенка. Борьбы с целым враждебным светом и до победы.

Свой свободный выбор Мария сделала в пользу сильного, уверенного в себе Бориса. Это человек с независимым умом, с серьезным делом, к которому относится без фанатизма. Безразличие ко многому сочетается в нем с непредсказуемыми и яркими эмоциями по отношению к избранному. В нем нет алчности, ограниченности, фоновой злобы, которая обычно является следствием дефектного воспитания. И радости на пустом месте в Борисе тоже не бывает. Все вместе для Марии и есть безусловная адекватность. А его физическая привлекательность закрывает вопрос выбора. Да, это тот человек. Им хорошо в постели и сложно во всем остальном. Ни один из них не умеет и не хочет уступить другому ни в чем. И они не собираются искать удобные и вежливые объяснения. Они ссорятся, обижают друг друга. Он хлопает дверью, Мария отключает на сутки телефон. Дольше они не выдерживают. Она ждет и скучает, он возвращается.

Любовник

Однажды Мария сделала карандашом набросок лица Бориса. Его лицо удобно и приятно рисовать. Четкие линии, точные пропорции, нити морщин, живописные и говорящие. Глаза… Ей долго не давались глаза. Мария рисовала, стирала, оставляла рисунок, уходила пить чай, заниматься другими делами. Решила вернуться к нему после новой встречи с Борисом. Включила телевизор: она любила смотреть фильмы о дикой природе. Ее всегда восхищала красота вольных зверей: их невероятная грация, неукротимая, хищная страсть, которая в один миг оборачивается вершиной нежности, недоступной людям.

Мария легла спать, а среди ночи проснулась и бросилась к своему рисунку. Она рисовала глаза Бориса, рисунок оживал и дышал правдой. Мария закончила работу и поняла тайну Бориса, которую разгадала только сейчас. Она узнала его глаза вечером, когда показали крупным планом роскошного волка. Этот волк посмотрел на нее взглядом Бориса, а ночью они снились ей вместе, в одном существе — волк и Борис.

Да, такой взгляд у Бориса. Незаурядный ум, беспощадное видение цели, холодная суровость, тень коварства, а еще — внезапная и неожиданная нежность. Все вместе — это преданность в самом строгом виде. Преданность тому, что очень важно для человека-волка.

Марии даже в голову не пришло, что подобная преданность может быть адресована ей. Она просто верила тому, что рождается под ее руками. Это часто разгадка самых темных тайн. Нет, отношение Бориса к ней куда проще и скромнее — без надрыва и пафоса. Она его просто устраивает в главном, и он мирится с остальным. Как и он устраивает ее. И они оба не заплывают за буйки. Туда, где настоящая привязанность, где боль от страсти или любви, где кажутся лишними границы личности и разлука — хуже смерти. Упаси бог от подобных отношений. Спасибо судьбе, что не было такой встречи. Пусть и не будет. Мария ценит именно тот формат союза с мужчиной, который получился у них с Борисом.

А чему он предан? Точно не работе. Там он просто находит применение своим способностям и зарабатывает. Бывшей семье? Нет, конечно. Он оставил семью задолго до встречи с Марией и вспоминает редко, коротко и пренебрежительно. Но, может, сыну? Мальчику уже девятнадцать лет, Борис помогал ему поступать в институт. Сын обычно много значит для мужчины. Только не для Бориса. Мария помнит, как Борис пригласил ее в кафе, где решил отметить день рождения Димы. Они были только втроем. Борис молчал, Мария аккуратно поддерживала тему, а сын Дима упоенно болтал обо всем на свете. После ужина Борис отвез Диму до его дома, высадил, хлопнув на прощание по плечу, и сказал Марии:

— Тот случай, когда отец ясно понимает, что сыну и наследнику не досталось от него ни одной извилины. И не знает, радоваться по этому поводу или горевать. Дима — дурак. Спасибо, что вынесла этот вечер.

Если Борис и предан кому-то, чему-то, то это он сам. Он предан своей сложной, ни от кого и ни от чего не зависящей особой личности. У Бориса один авторитет — только он. И закон один — его решение. Чужие нравственные нормы, догмы и требования для Бориса — мусор. Впрочем, для Марии он делает исключение: по-дружески уточняет и корректирует то, в чем она, на его взгляд, заблуждается. Так он сказал по поводу ее отношения к Кристине:

— Ты сделала больше, чем могла. Я тебя за это уважаю. Но у тебя не получилось совместить это с собственными интересами. Ты стремишься к собственному забвению. А это непростительная слабость. Пойми хотя бы сейчас. Ты помогла повзрослеть другому человеку. У Кристины все в порядке: здоровье, работа, семья. Она — обыкновенная, ограниченная курица. А ты — неудовлетворенная страдалица в результате. Потому что ты ей больше не нужна, а себя ты ради нее потеряла. Заметь, я ни слова не сказал о вашей любви. Существует она или это твоя иллюзия, — в спокойной ситуации никто не узнает. Такие вещи проявляют только в беде. Надеюсь, это никогда не случится. Твоя Кристина замужем за человеком, который способен создать вечное и мертвое болото тихой, обычной жизни. Это его идеал существования. Ты поняла?

Мария поняла, что Антон с первого взгляда вызвал резкое неприятие Бориса. Ее возлюбленный оказался настолько нетерпимым, что это не поколебали ни доброжелательность Антона, ни его родственное к ним отношение, ни редкое, вообще-то, обаяние. Впрочем, в этом, возможно, и дело. Мужчины не доверяют красивым людям своего пола.

А вот она видит что-то общее в этих непохожих мужчинах. Это человеческая избирательность: кажется, у Антона так же мало знакомых и друзей, как и у Бориса. Это склонность к анализу, когда речь идет о других, и скрытность в выражении личных чувств. Антон говорит, что любит Кристину, но в это не очень верит даже сама Кристина. Борис не говорит, что он любит Марию, и это совпадает с ее желанием не слышать лжи и не преувеличивать, не драматизировать простой факт привязанности. Быть может, на короткое время.

Борис пришел к ней поздно вечером. У него было потемневшее, усталое лицо.

— Три дня пытались получить наши грузы из Германии. Доказывали, что ни мы, ни отправители не верблюды. На этот раз отбились. Не доставили им удовольствия отправить наши миллионы и тонны отличных продуктов под бульдозеры. Но как же достал идиотизм! Сейчас у твоего подъезда бабушка выуживала из помойки остатки гнилой еды. Знала бы она про бульдозеры. Ты не обижаешься, что не звоню в таких ситуациях? Не то чтобы ни минуты. Просто не хочется делиться плохим настроением.

— Нет, не обижаюсь. Но обиделась бы еще меньше, если бы ты поделился плохим настроением, тогда я бы знала, что ничего не случилось. Но это неважно. Неудобно звонить — не нужно. Ты же где-то спал в эти дни?

— Дома. По два-три часа. Иногда не помывшись или не раздеваясь. Сегодня на рассвете даже приснилось, что пытаюсь тебя догнать. Как добычу. Не догнал.

Когда он принял горячую ванну, выпил вина, съел бутерброд вместо ужина и с наслаждением закурил в кресле, Мария показала ему рисунок. Он долго рассматривал. Сказал задумчиво:

— Вот как ты меня увидела. Довольно дикое существо. Хищник. В этом суть?

— Не знаю. Так получилось. Я ничего не вкладывала из своих представлений. Только потом почувствовала неукротимость и что-то еще. Позитивную последовательность, что ли. Но я точно не психолог и не аналитик.

— Тебе это не нужно. Ты не в первый раз оказываешься талантливее, чем я предполагал. Не только в рисовании.

Мария удивленно посмотрела на Бориса. Он никогда не делал ей комплиментов.

Друг

У Антона не просто мало друзей. У него был всего один друг. Кажется, ключевое слово теперь «был». Они с Никитой, худым и длинным очкариком, умным не по годам, вместе пришли в первый класс, вместе участвовали на олимпиадах по физике и математике, делили пьедесталы победителей и отличников и в школе, и в вузе. Они даже распределились на работу вместе. Антон с группой работает над своей темой. А Никита стал менеджером, отвечающим за поиск и приобретение оборудования.

Проблемы возникли вдруг и сразу. Сначала Антон заметил неточность своих расчетов и показаний приборов. Затем решил посмотреть документацию. Трудно было представить себе столь банальное и подлое открытие. Деньги на приобретение оборудования явно отмывались. Никита заказывал по бумагам те, которые требовалось, очень дорогие, а ученые получали дешевый заменитель.

У Антона не было выбора. О том, чтобы кому-то жаловаться, разоблачать друга, не было и речи. Он завел сложный и болезненный разговор. Никита сначала отбивался вяло, нелепыми аргументами: «Все так делают», «Думаешь, это только моя выгода, я по системе обязан со многими делиться». А потом пригласил Антона к себе домой.

— Сегодня вечером я один. Попробую что-то объяснить. Никому не жалуюсь на жизнь, но ситуация получилась безвыходная.

После развода с женой и размена общей жилплощади Никите досталась однокомнатная квартира в центре. Антон вошел и недоуменно осмотрелся. Он был здесь давно, сразу после переезда Никиты. Тогда это была прекрасная квартира для одного. В красивых дубовых книжных шкафах — отличная библиотека. Повсюду дорогая техника последних версий. Сейчас как будто все на местах. И при этом ощущение заброшенности и какой-то странный запах. Запах болезни.

Пока Никита варил кофе и готовил тосты, Антон прошелся по комнате, большому холлу, осмотрел ванную. Да, везде какие-то лекарства, бинты, ингаляторы, шприцы. Никита болен? Антон так и спросил:

— Ник, у тебя что-то со здоровьем?

Никита долго молчал. Потом достал свою трубку, набил табаком, придвинул Антону пачку сигарет и пепельницу, произнес:

— Если бы. Знаешь, бывают ситуации, когда думаешь, насколько легче было бы просто умереть. Заболеть самому и умереть. И не выкручивать мозги над тем, как помочь другим.

Антон страдал. Он испытывал почти физическую боль, слушая рассказ Никиты. У него было богатое воображение, он знал всех действующих лиц. Надя — первая жена Никиты, худенькая, нервная, скромная, порядочная женщина, безумно любившая мужа. Петя — его сын, копия самого Никиты в детстве и юности. Очкарик-отличник. Сейчас учится во Франции. Никита говорил, что Петя так и не поверил в реальность их развода с Надей, которая воспитала его в духе обожания отца. И Ольга, вторая жена Никиты. Строгая, молчаливая блондинка — редактор телевидения. Она влюбилась в Никиту так же самозабвенно, как и Надя когда-то. Трудно мужчине судить о достоинствах другого мужчины. Но что-то есть в Никите, что делает его неотразимым для женщин. Антон замечал это и на работе. Секретарши млели, когда Никита с ними разговаривал. Женщины-коллеги без устали окутывали его заботой. В кабинете Никиты вечно оказывались какие-то домашние угощения, фрукты с дачи, графины с домашними соками и вишневой наливкой.

Именно сейчас, во время трудного разговора, Антон попытался оценить друга глазами женщины. Наверное, он понял, в чем секрет такой привлекательности. Серьезное, умное, строгое лицо Никиты с красивыми серыми глазами приобретало выражение необыкновенной доброты и кротости, когда он снимал свои сильные очки. Никита производил впечатление доверчивого и беспомощного богатыря благодаря своей близорукости. Возможно, с нею связана и эта прелестная, почти восхищенная улыбка, с которой он смотрит на женщин. Никита снимает очки, и все женщины кажутся ему красивыми. В школе и институте не было числа его романам.

— Я даже тебе не говорил, — начал Никита. — Все думают, что я просто развелся и просто женился. Спокойные интеллигентные женщины, приличные отношения. На самом деле это война. Кровопролитная война с возможными смертями.

Никита развелся с Надей не потому, что полюбил Ольгу. Он не видел ничего плохого в романе на стороне. До развода довела Надя своими невероятными сценами ревности. Никита боялся за психику сына. Он все устроил, как ему казалось, лучшим образом: жене и сыну отличную двухкомнатную квартиру неподалеку, Петю отправил учиться во Францию, бывшей семье достойное содержание. Женился на Ольге, которая ради него оставила квартиру и двоих детей мужу. Но его женитьба свела Надю с ума.

— У нее просто крышу снесло. Я всерьез начал думать о психиатрах. Она врывалась к нам, била все, что попадало под руку, кричала страшные вещи. Проклинала Олю. Знакомые говорили, что она бегала к каким-то колдунам, напускала на Олю порчу. Человек с высшим образованием!

Никита встал, подошел к столу, нашел снимок и показал его Антону. Антон смотрел с ужасом. Он с трудом узнавал Надю в истощенной старухе с погасшим взглядом и сухими, страдальчески поджатыми губами.

— Что это? Неужели из-за переживаний?

— Сначала да, конечно. Сейчас все плохо. Четвертая стадия. Рак. Довела себя назло мне. Долго скрывала, «чтобы вы не радовались». Петя что-то заметил и рассказал. Я долго бился за то, чтобы разрешила помогать. Дальше нечего особенно рассказывать. Это и без слов понятно. Деньги и операции. Обследования, лечение и деньги. Шансы у врачей в других странах — и деньги. Но это не все мои проблемы, Антон. Ты не поверишь, но у Надиных проклятий и сглазов получился результат. У Оли тот же диагноз, она сейчас в онкоклинике. Мы с ней идем по тому же кругу. Попытки и деньги. Деньги и попытки. И Олину боль я вижу, чувствую, переживаю, в отличие от боли Нади. Оля мучается на моих глазах.

— Действительно, что-то невероятное. Прими мое сочувствие. Если я чем-то могу помочь, я всегда к твоим услугам. Один диагноз у таких непохожих женщин. Надя могла себя довести до этой беды своими нервными реакциями, склонностью посыпать солью собственные раны. Но Ольга такая спокойная.

— Не совсем, — уточнил грустно Никита. — Оля оказалась такой же ревнивой. Подслушивала телефонные разговоры, искала подозрительные письма и СМС. В отличие от Нади не скандалила, а держала все в себе. Потому не сразу заметила страшные симптомы. В общем, они казались разными, а стали одинаковыми. Наверное, это мой крест — мучиться с неврастеничками. У обеих получилось, что я — чуть ли не убийца. Так же думает и Петя, что самое ужасное. Пытаюсь делать что могу.

Они говорили долго, Антон переживал за друга, за обеих женщин, очень хотел помочь. А потом резко перешел к делу, которое его привело сюда.

— Никита, твое положение ужасно, драматично. Я уже предложил свою поддержку и помощь. Насчет наших проблем скажу вот что. Я тебе не суд и не прокурор, мне не нужны наказания за то, что уже сделано. Но с этой минуты я начинаю ждать твоих действий по исправлению ситуации. Не моя проблема, как ты будешь объясняться с подельниками. Но с завтрашнего утра деньги, выделенные на оборудование, должны идти только на него.

— Это ультиматум? — уточнил Никита.

— Да.

— То есть отныне ты будешь за мной следить и, если что, — стукнешь? Как старый друг?

— Я не на тебя стукну. Я сделаю все, чтобы не страдала моя работа. Наша работа. Наука в целом. Это понятно?

— Только давай без пафоса. Мне понятно одно: ты объявил мне войну, когда я оказался в безвыходной ситуации. Те, кого ты назвал «подельниками», на самом деле опасные люди. А мне нужно думать о своей жизни, потому что без меня Оля и Надя тоже погибнут.

— Мое положение тоже безвыходное. Все именно так, как я сказал.

— Война так война, — спокойно подытожил Никита. — Рано или поздно мне все ее объявляют. Я поборюсь. Может, и тебе придется узнать, что такое страх за жизнь человека, который полностью от тебя зависит. Вали, Антон. Нам друг с другом все ясно. Если можно, не торопи. Это все, что от тебя требуется. Помощи не приму.

Подруга

Лучшую подругу Кристины звали Лионелла. «Мама так выпендрилась», — смеялась Лионелла, представляясь. Ее внешность до смешного соответствовала манерному имени. Лионелла была очень худой, что достигалось ценой мучительных диет. Она носила только обтягивающую одежду и обувь на высоком каблуке. На лице, которое с подросткового возраста разглаживалось, чистилось и подтягивалось пластическими хирургами, не было ни морщинки, ни пятнышка. Неестественно бледная и гладкая кожа освещалась голубыми глазами. Губы были правильные, в меру подкачанные, всегда розовые и блестящие. Никаких кардинальных, непоправимых внедрений в природные черты, но неустанное совершенствование и истребление мелочей, которые были заметны только самой Лионелле.

Кристина иногда думала: можно ли считать Лионеллу красивой? И не находила ответа на свой вопрос. Красив ли пластмассовый цветок, который в точности похож на настоящий? Это вряд ли. А думала об этом Кристина в такой связи: Лионелла не пользовалась успехом у мужчин, несмотря на то, что все изъяны внешности истреблялись на корню. Или именно по этой причине. Возможно, то были не изъяны, а приметы индивидуальности Лионеллы. Сейчас по ее внешности невозможно сделать ни одного вывода относительно ума и характера. Да и запомнить такую разглаженную внешность, наверное, сложно. Беда чересчур ухоженных женщин в том, что они идут отрядами: каждый отряд из-под своего пластического хирурга. Это инкубатор.

Когда Лионелла предлагает Кристине своих мастеров, та со смехом отбивается: «Ты что! Я боюсь». А сама удовлетворенно думает: «Какое счастье, что Мария не дала мне сделать из себя пластмассовую куклу. Сейчас бы замучилась тратить зарплату на ежедневный ремонт».

Во всем остальном они с Лионеллой подходят друг другу. Работают в одном министерстве секретарями в соседних отделах. У Лионеллы состоятельные родители, и эту работу она выбрала с одной целью — удачно выйти замуж. Собственно, как и Кристина. С одной разницей. Кристина обязательно должна была влюбиться, а Лионелла считала, что это в принципе не условие для брака. Возможно, даже мешает трезво оценить достоинства избранника и выгоду от союза с ним. Но за все годы работы в министерстве за ней ухаживали только случайные, заезжие посетители. В основном восточные мужчины, которые не преследовали цели жениться. А нравились Лионелле картинные голубоглазые блондины. Просто нравились.

На нечастых вечеринках, на которые Кристина ходила с Лионеллой до замужества, она наблюдала одинаковые сцены. Лионелла при виде своего эстетического идеала начинала неестественно смеяться, неудачно шутить и принимать соблазнительные позы, которые на самом деле были далеки от соблазна. А кончалось это тем, что к ней приставал очередной брюнет с усами, а объект ее внимания ни о чем не догадывался. На этих вечеринках даже скромная и сдержанная Кристина пользовалась большим успехом. Лионеллу это озадачивало и удручало. Но она никогда не переносила разочарование на Кристину. Они обе ценили свою дружбу.

Точнее всех определила суть их дружбы Мария.

— Лионелла производит впечатление манерной кривляки, но ее искусственная внешность и такое же поведение скрывают суть. У нее есть моральные принципы, она отторгает грязь и низость. Я думаю, вы не случайно подружились. Порядочность стала довольно редким свойством. Кстати, тебе не кажется, что в Лионелле есть какой-то скрытый пласт? Может, она сама об этом не догадывается.

— Нет. А что это?

— Даже не знаю, как определить. Как-то пыталась набросать ее портрет. Это потребность в сильном чувстве. То, что она на словах отвергает. А потребность в ней есть, нужен лишь толчок, чтобы взорвались все границы. Она слишком старается ровно пройти по гладкой отлакированной дорожке. Может не получиться.

Кристина вспомнила слова Марии, когда познакомила Лионеллу с Антоном. Он уже был ее женихом. Лионелла на мгновение оцепенела, не сразу смогла ответить на приветствие. Да, она была потрясена. Хотя Антон и не был голубоглазым блондином. Но, как стало понятно, те нравились Лионелле чисто теоретически. А в Антоне ее поразило что-то другое и совсем иначе, что стало неожиданностью для нее самой.

— Поздравляю, — сказала она Кристине, когда Антон ушел. — Я даже не знала, что такие мужики бывают. Наверное, из-за таких умирают. Я, наверное, не хотела бы, — она попыталась и не смогла улыбнуться.

После свадьбы чаще всего только Лионелла и приходила к ним в гости на праздники и дни рождения. В присутствии Антона она была очень немногословной, сдержанной, тихой. Явно боялась произвести плохое впечатление.

— Тебе нравится Лионелла? — спросила однажды мужа Кристина.

— Скорее, да, — по обыкновению обстоятельно ответил Антон. — Это самостоятельный, полноценный человек и страшно закомплексованная женщина. Второе нисколько не мешает нормальному человеческому контакту с ней. Она меня не раздражает, более того, ее присутствие не надоедает. А это огромный плюс. Значит, в ней есть человеческая деликатность.

Брат

Степан, брат Антона, моложе его всего на год. Погодки — это почти близнецы. Но не в их случае. Более непохожих людей — внешне и внутренне — не придумаешь.

Антон, темноглазый, стройный, красивый, с детства был вдумчивым, чувствительным, сосредоточенным на чем-то очень для него важном. Он осторожно радовался и старался скрывать тревожные предчувствия.

Андрей Петрович, отец, считал, что его старший сын унаследовал прекрасную природу матери и его собственный интеллект. Он любил и безумно жалел свою жену Анастасию, которая после двух удачных родов расплатилась за детей тяжелой болезнью: костным туберкулезом.

У Анастасии было круглое лицо с большими темными, страдальческими глазами. Она мужественно несла крест постоянного преодоления боли. Старалась каждую минуту подпитывать своей любовью и заботой близких. К первенцу Антону она относилась с уважением, как ко взрослому человеку, который в чем-то выше ее. Ее поражали его ум, серьезность и красота. И это же было дистанцией между ними. Анастасия немного побаивалась и стеснялась своего сына: она самой себе казалась слишком простой для него. Отчаянную, самую горячую материнскую любовь Анастасия отдала младшему сыну — Степану, и в этом была женская горечь из-за того, что на нем оборвалось ее материнство. Дочки, о которой она мечтала, больше не будет.

Степан вырос на дрожжах материнской любви добродушным увальнем с открытым, грубоватым лицом, громким голосом, постоянной широкой улыбкой и лукавым выражением светло-серых глаз. Анастасия сделала все, чтобы ее младший сын не чувствовал себя менее красивым и умным, чем брат. Отец отводил глаза и часто морщился недовольно, когда слышал ее восторженные похвалы Степану по самым обычным поводам.

Отец отдал свое сердце Антону. И эта привязанность становилась все крепче по мере того, как таяла Анастасия, большая любовь его жизни.

Наступил день, когда сила родительской любви победила справедливость, и семья вступила в свою первую и главную драму. Андрей — серьезный ученый, известный литератор и владелец особняка не одного поколения, — написал завещание в пользу одного Антона. Степану полагались лишь ежегодные выплаты с капитала от старшего брата.

— Настя, дело не в моей пристрастности, — объяснил он жене. — Дело в интересах их обоих. Антон — ответственный человек, и мы видим, как он последовательно и с умом строит свою жизнь. Степан таким человеком не стал и вряд ли станет. Он с удовольствием доверил свою судьбу будущей жене. А я ей не доверяю, родственницей не считаю. И обязан защитить от нее и состояние рода, и независимость Антона. Ты сама видишь, какая алчная и жестокая наша невестка Оксана. Этот брак не надолго. Антон брата в беде не оставит, если что.

Анастасия не имела обыкновения спорить с мужем и даже подвергать сомнению его действия. Она просто до смерти горевала и тосковала из-за того, что ее любимый Степа все же пострадал в невыгодном сравнении с братом. Она не сумела это преодолеть. И переживала: то ли еще будет, когда она сама скоро совсем оставит своих мальчиков. Оксана на самом деле недобрая и корыстная. Антона же больше волнует наука, чем брат.

Братья на самом деле не встречались годами, ограничиваясь разговорами по телефону. В последний раз они встретились на похоронах матери. Степан впервые видел Антона плачущим. Они почти не говорили. Немногочисленные гости на поминках выражали соболезнования, главным образом отцу и Антону. Антон и занимался, как хозяин, всеми формальностями и делами. И он был убит и безутешен, как осиротевший ребенок. Степан и Оксана молча осматривали особняк. Степан как будто прощался с домом своего детства. Отсюда навсегда ушла его главная защитница.

Невестка

Оксана очень подходила Степану. Такая же простоватая, не худая — не толстая, скромно и современно одетая, веселая и общительная блондинка. Но при ближайшем знакомстве была заметна и разница между ними. Оксана не демонстрировала открытость и радушие в отличие от мужа. Он с возрастом оставался в обжитом и удобном образе добродушного увальня, готового последнюю рубаху отдать за дружбу и любовь. Оксана была спокойной и собранной в любой ситуации. Она охотно общалась с теми, кто ей нравился, но явно старалась доминировать. У нее на все случаи жизни были рецепты и железные выводы. Чаще всего они оказывались плоскими банальностями, не имеющими практического значения. Но дарила их Оксана, как крупицы народной или чьей-то авторитетной мудрости.

На свадьбе Кристины и Антона она затеяла дискуссию о сути любви и брака, которая превратилась в ее монолог. Антон, обычно внимательный и деликатный, прервал ее речь на фразе: «Многие считают любовью невротические отношения с придуманными переживаниями. А любовь супругов — это сотрудничество с ясными целями».

— Я предлагаю на этом официальную часть нашего мероприятия закончить, — сказал он с насмешливой улыбкой. — Хотелось бы, чтобы нам в порядке исключения оставили право переживать, хотя бы в первую брачную ночь.

Оксана бросила на него злой взгляд, но тут же улыбнулась и произнесла: «Разрешаю». Но до конца вечера была молчаливее, чем обычно. Простилась с новобрачными сухо.

— Зря ты так, наверное, — сказала Антону Кристина. — Оксана будет дуться на нас.

— Ничего. Ей достаточно такой благодарной аудитории, как мой брат, которому нравится пялиться на жену, как на новые ворота. На самом деле эта женщина в считаные дни разрушила в нем искренность, воспитанную мамой. Они стали единым, достаточно лицемерным целым. Я знаю, когда мой брат говорит правду, когда лжет. Теперь он лжет даже по такому смешному поводу, как цвет глаз жены. Степа говорит, что глаза у нее синие. Синие! Эти тусклые, недобрые глазенки блеклого цвета.

Кристина была потрясена. Она впервые слышала от Антона такие резкие слова о другом человеке.

— Ты так ее ненавидишь?

— Я мог бы ее возненавидеть, если бы у нас по-прежнему была общая семья. Оксана для нее враждебный элемент. Я даже боюсь ее встреч с отцом: ее слишком интересуют его финансовые дела. А папа в своем одиночестве стал очень ранимым, да и сердце сдает. Но у нас больше нет семьи. Степан сделал свой выбор, и мы стали разными людьми с общим прошлым.

Родственные отношения братьев внешне оставались неизменными. Праздники, дни рождения, появление сына у Степана и Оксаны. Мальчик до смешного был похож на отца, но уже первые слова произнес с маминой назидательной интонацией.

Кристина больше не задумывалась о сути этих отношений, о той дистанции, которая разделила их семьи. А Мария сделала свой вывод после дня рождения Кристины.

— Я весь вечер наблюдала за вами. Думала о том, как меняется человек, когда теряет свою автономность. В союзе мужчины и женщины один чаще всего доминирует. Дальше все зависит от того, охотно ли подчиняется другой. Если не подчиняется, наверное, — война. Если есть согласие и невидимая моральная диктатура, то все зависит от содержания и намерений невольного диктатора. В вашем случае это Антон. Сложный, принципиальный, даже брезгливый во многом человек, который склонен к сомнениям и терзанию по любому поводу. Ты рядом с ним стала взрослее, интереснее и глубже. У тебя даже взгляд бывает как у Мадонны, — одухотворенный, кроткий и ждущий. А Степан — отражение своей жены. Хохотун и балагур с лукавым и непроницаемым взглядом. Скажешь им фразу, задашь вопрос, и слова отлетают от них обоих, как от металлической стены. Вы вместе стали, наверное, уязвимее, они — непрошибаемыми.

Кристину согрели эти слова Марии. Вот чего она не боялась, так это потерять свою незначительную индивидуальность. Она счастлива быть отражением Антона. И главное: если Мария сказала, что Кристина стала интереснее и привлекательнее с Антоном, — значит, так и есть. Мария не говорит того, чего не думает. Она вообще строга в оценках. Кристина в глубине души даже рада, что брат Антона ему не близок. Она бы его ревновала. А сейчас даже Марии видна прочность их союза. И как хорошо, что у Марии есть теперь Борис. Кристина не может делиться своим сердцем даже с ней. Оно принадлежит только Антону.

Часть вторая. Тучи сгущаются

Покушение

Частный детектив Сергей Кольцов зашел ярким июньским утром в кабинет друга, полковника Земцова, конечно, без особых причин. Просто рассказать, что солнце встало. Слава был рад. Друг всегда освещал его унылый казенный кабинет. Выглядел Сергей, как всегда, жизнерадостным и энергичным, под пшеничной волной волос синие глаза и лицо, уже покрытое качественным загаром.

— Ты не во Флориде, случайно, загорал? — спросил Слава, доставая из холодильника две банки пива.

— Почти, — серьезно кивнул Сергей. — Закрытый карьер за Мытищами. Там окопались неизвестные люди, что-то рыли по ночам. Пришлось сидеть в засаде трое суток. Загорал. Они стреляли. Были трупы, но вопрос решился, наконец. Склад наркотиков прикрыли. А ты как? Работы много?

— Это сегодня у тебя шутка такая?

— Да. Не смешно? Я, конечно, в курсе. Слежу за вашими подвигами. Слава, а вот это не у вас? Вы не занимаетесь этим делом?

Сергей положил перед Земцовым газету, в которой была обведена красным фломастером заметка криминальной хроники. «В Москве этой ночью неизвестный напал на ученого-физика Антона Сереброва. Его ударили в спину острым режущим предметом. Задето сердце и легкие. Нападавший скрылся, жертва в коме. Врачи оценивают состояние как крайне тяжелое».

— Я это видел, — неохотно сказал Земцов. — Дело в отделении, сотрудники которого обнаружили. Не вижу сложности, и пока нет трупа. Мы все же отдел по расследованию убийств. Неужели тебя успел кто-то нанять? Через несколько часов после нападения?

— Для начала замечу, что труп — дело времени. Это точно покушение на убийство. Я спрашивал у хирургов: там миллиметра-двух не хватило для мгновенной гибели. А вопрос со мной и вовсе интересный. Меня наняли недели за две до этого происшествия. Отец жертвы. Андрей Петрович Серебров, довольно известный профессор-филолог. У него были основания полагать, что старшему сыну угрожает какая-то опасность. Просил незаметно для Антона поискать источник угрозы рядом с ним. Это было не очень сложно: у человека не так много контактов. Узкий круг общения. Очень строго очерченная жизнь. Я успел лишь немного составить представление о подводных течениях жизни Антона Андреевича Сереброва. И вот такая неприятность. Покушение.

— Сейчас нет времени выслушивать полностью твой доклад по делу. Но начало интересное. Я, как и ты, питаю слабость к культурным людям. Особенно когда они начинают охотиться друг за другом. Да, работаем вместе. Продолжай рыть. Я подпрягусь в нужное время. Сейчас запрошу дело.

— Очень рад, мой генерал.

Сергей пожал Земцову руку и вышел. Он был благодарен другу. Дело не только в хорошем клиенте, интересном деле. Сергей очень жалел Антона Сереброва. Он не должен был ничего знать о криминале. На редкость добрый и красивый человек. Не так давно женился. И такой же у него отец. Хрустальный интеллигент, точнее не скажешь.

Кристина

Я проснулась в семь утра и поняла, что все же провалилась этой ночью в сон. Но я спала чуть больше часа. Было пятнадцать минут шестого, когда я в очередной раз посмотрела на часы, прежде чем закрыть глаза.

До двух часов ночи я бродила по квартире, постоянно набирая номер Антона. Он был доступен, просто не отвечал. Потом — вне доступа, видимо, телефон разрядился. Я выпила стакан воды, умылась и легла. С трех часов ночи я провожала глазами каждую минуту. А в голове тикала одна мысль: «Случилось».

Ни разу за три года брака Антон не приехал домой после двенадцати. Когда задерживался, всегда звонил.

В восемь утра позвонил Андрей Петрович и сказал, что на Антона ночью напали. Что нашли его в другом районе, хотя его машина была у ограды нашего дома.

А через час мне позвонили из полиции, сообщили, в какой Антон больнице. Я не могла ни думать, ни чувствовать. Странное ощущение пустоты. Как будто все не со мной. Я даже не представляла, как добраться до больницы. Натянула джинсы, майку, спустилась к своей машине, но не смогла ее завести. Я расплакалась от беспомощности и позвонила Марии. Она охнула и пообещала, что сейчас спустится с ключами от своей машины.

Мария подогнала свою машину, вышла, и я испугалась. Она была страшно бледная, волосы растрепанные, глаза горели, губы тряслись. Мария была похожа на иллюстрацию смерти. И говорила бессвязно: «Быстрее. Ты должна ехать туда быстрее. Меня с тобой не пустят. В реанимацию только жену… Сразу звони. Звони, ты слышишь?! Я жду».

Всю дорогу я вяло думала лишь о том, что Мария не пыталась меня утешить и подбодрить. Не представляла себе, что ее так потрясет известие о том, что с Антоном что-то случилось. Но может, она знает больше? Она всегда знает больше других. Может, он уже не в реанимации? Вдруг Антон…умер? Что еще могло так испугать Марию?

С трудом нашла эту больницу, шла по коридору, с трудом переставляя ноги, как по туннелю, забитому ватой. Пахло йодом и другим светом. Ко мне вышли, что-то говорили. Никуда не пустили, только взяли телефон.

Я решила обдумать всю информацию дома. Только, когда закрыла все двери, сбросила с себя пропахшую несчастьем одежду, сумела вспомнить все по порядку, как мне рассказали. Антона нашли в восточном районе Москвы истекающим кровью. Удар нанесли в спину. Задеты сердце и легкие, он без сознания, надежды мало, но оперировать будут. Кто и почему это сделал — неизвестно. Мне придется отвечать на вопросы полиции, иначе убийцу не найдут.

Не знаю, сколько часов я просидела без движения. Вдруг очнулась и почувствовала, что очень хочу есть. Вынула из холодильника все, что можно было сразу кусать и глотать, и положила на стол без тарелок. Я жадно ела колбасу, откусывала хлеб от целого батона, жевала холодные, безвкусные котлеты. Я грызла все это, как будто пришибленный организм требовал подтверждения того, что я жива. Что я буду жива, даже если Антона не спасут. Я не видела его, я еще не могла представить себе его боль, душа еще не рвалась от жалости. И для жалости тоже нужны силы. А силы вытекли из меня.

Я продолжала жевать, когда в дверь позвонили. Это пришла Мария.

Она была все такая же белая, посмотрела на меня изумленно, прошла в кухню, увидела остатки моего дикого обеда и почти закричала:

— Что ты делаешь?! Ты, наверное, сошла с ума! Сидишь и жрешь, когда муж умирает? Ты даже не сказала мне, жив ли он. Я звоню туда, но мне не дают справок. Ты забыла, что забрала мою машину. Я, как в клетке, не могу никуда поехать, узнать, спросить…

Мария никогда на меня не кричала. Но и беды такой у нас с ней не было после смерти моих родителей. А тогда мы тоже по-разному реагировали. Мария рыдала, узнавала, звонила, требовала чего-то для меня. Опять рыдала, уже от жалости ко мне. А я была заторможенная и отупевшая. И да, я и тогда хотела есть. В холодильнике остались только помидоры. Я сидела и ела один за другим, сок стекал по мне, как жидкая кровь. Только, когда какая-то тетка произнесла слово «детский дом», я подумала, что лучше бы погибла с родителями в машине. Мария меня спасла.

— Успокойся, Мария, — пробормотала я. — Антон пока жив. Нехорошо так убиваться по живому. Да, я хочу есть. И я жду, когда ты все узнаешь и расскажешь мне. Как всегда. Я без тебя не знаю, что мне делать.

Мария сразу замолчала, подошла и прижала меня к себе. Мне стало теплее. Я под ее взглядом согреваюсь, как под лампой накаливания. Какая же она прелестная всегда, моя молодая неродная мама.

Андрей Серебров

Сергей Кольцов посоветовал мне не ездить пока в больницу. Сегодня к Антону не пустили даже Кристину. Он позвонил и сказал:

— Не беспокойтесь, я буду держать вас в курсе. У нас все хорошо: дело запросил отдел по расследованию убийств, с которым я сотрудничаю. Полковник Земцов — мой старый товарищ, он не оставляет открытых вопросов. И старайтесь без необходимости не выходить из дома. Дверь чужим не открывайте.

— Вы считаете, мне что-то угрожает?

— Пока нет. Просто обычная предосторожность.

Забавный парень. «У нас все хорошо». Лучше не бывает! Антон в коме, надежда мала, зато друг-полковник не оставит открытых вопросов. Потом.

Я в тысячный раз обхожу дом. Проверяю свои тайники, условно говоря. У меня нет сейфа, нет скрытых богатств. У меня вообще нет богатств по нынешним понятиям. Документы на дом, мое завещание, номера двух счетов: рублевого и валютного — я держу в старинном дубовом бюро. У него надежный замочек, ключ от которого находится в тумбочке у моей кровати. Это известно всем родственникам.

Не помню, почему я вдруг решил все проверить недели две назад. Взял ключ, открыл бюро. На верхней полке — документы, на нижней письма, фотографии, мои записи, дневник жены. Все, что представляет для меня ценность. Я проверил наличие документов. Просмотрел все не раз и не два. Все на месте, но я был уверен, что кто-то побывал здесь без меня. У меня есть свои секреты хранения документов. Точно помню не только то, в каком порядке положил, но и каким образом. Старая привычка, появившаяся со времен «тихушников», которые охотились на диссидентов. Один документ кладу правильно, сверху другой — уже в перевернутом виде. Между ними кусочки тонкой шелковой нитки. Да, у меня пошарили. Не так лежали даже письма, альбомы и дневники.

Кто? Это даже не вопрос. Точнее, вопрос в одном: Степан это был или его жена Оксана с ее острым, воспаленным от постоянного вынюхивания носом? Это нелогично, конечно, но мне хотелось бы думать, что она. Хотя я прекрасно понимаю, что без ведома и участия Степана она бы на такое не пошла. Или пошла бы? А почему нет? Степан при этой женщине играет вспомогательную роль.

Так чего она или они добились, проверив документы? Ответ тоже на поверхности. Они проверили, не изменил ли я завещание.

Я так мучительно думал в тот день, что у меня поднялось давление. Жар сменялся ознобом, я практически довел себя до паники. Мне не хватало опыта, специальных знаний, чтобы оценить опасность активной алчности в семейном кругу. Это чем-то грозит, к примеру, мне? Откровенное желание младшего сына и его жены прибрать к рукам и дом, и мои скромные сбережения? Нет, пока завещание неизменно, моя смерть им не нужна. Но… О боже! Под угрозой Антон! Это я его поставил в такое положение. Он стоит между наследством и братом.

Я понимал, что схожу с ума от одиночества. Подобные конфликты интересов существуют во многих семьях, но люди определенного, приличного круга справляются с этим на уровне эмоций. Почему же меня так мучает предчувствие беды? Объясню. Антон — совершенно необычный человек. Он, сам того не желая, способен вызывать острую неприязнь у людей ограниченных и злобных. В нем есть непреклонность совершенства. Я допускаю, что именно это может спровоцировать акт настоящей агрессии. Мои деньги, дом — очень дорогой по нынешним ценам, сам факт моего предпочтения — это возможный толчок. К чему — не знаю. Не силен в науке криминалистике. Не люблю дилетантов и не пытаюсь сам делать безграмотные и нелепые выводы. Такими подозрениями стыдно делиться даже с близкими друзьями, но есть ведь специалисты, к которым можно обратиться, как обращаются к врачам.

Друзьям я позвонил якобы по поводу подозрительных личностей, которые появились в поселке и крутились вокруг моего дома. И к вечеру у меня был телефон частного детектива Сергея Кольцова.

Сергей приехал ко мне почти ночью. Оказался приятным и умным парнем. Рассказал между делом о маме-учительнице, которая привила ему уважение к людям науки. Я никогда не встречался с людьми странной профессии — детектив, а этот человек нисколько не напоминал ни Шерлока Холмса, ни Эркюля Пуаро, поэтому я сначала испытал довольно сильное разочарование. Но понадеялся на то, что не в интересах частных детективов разносить чужие тайны, и рассказал о том, что меня тревожит, все объяснил и показал.

В процессе своего монолога понял, что так хорошо слушать может только очень серьезный, многое знающий человек. И вопросы его мне понравились. Сергей безошибочно улавливал главное, самое болезненное и острое. И это касалось не только фактов. Фактов у меня и не было толком. Ерунда: ниточки, не так легли бумаги.

— Проблема в том, что вам мало известно о других сторонах жизни сыновей, — сказал Сергей, когда наш разговор подошел к концу. — Мы обсуждали только семейный, не явный конфликт. Насколько я понимаю, вопрос с завещанием не вызвал открытых ссор. А у вашего старшего сына есть, разумеется, и другие отношения — личные, производственные. Если речь о том, чтобы я проследил за действиями только вашего младшего сына и его жены — это один вопрос, и это не займет много времени. Но если вас интересует факт безопасности Антона в принципе — это дело другое. Больше проблем. Пока не знаю где искать.

— Разумеется, безопасность в целом, — ответил я. — Не знаю, встречались ли вы с таким вздором, как предчувствие. Предчувствие больного старика, у которого нет ничего, кроме этой любви. К одному из сыновей.

— Встречался, — коротко сказал Сергей. — Все нормально, Андрей Петрович. Предчувствие — это связь развитого интеллекта с тем миром, о котором интеллигентному ученому мало известно. В нем бывает всякое. И это как раз по моей части. Буду рад помочь. Постараюсь не опоздать.

Да, он произнес эту фразу: «Постараюсь не опоздать». То есть мое предчувствие нашло в нем отклик. Я знаю, что Сергей работал напряженно, доклада я от него не требовал, но он изучал какой-то рабочий момент, говорил о конфликтной ситуации. Его интересовал круг знакомых жены Антона, их общие друзья. И я не могу винить его в том, что он опоздал. Вина моя. Надо было обратиться раньше, а не тогда, когда приближающаяся беда обдала меня огнем догадки.

Вечером мне позвонил Степан. Он был потрясен и встревожен, так мне показалось.

— Почему ты мне сразу не позвонил, отец? Я узнал из новостей о том, что случилось с Антоном!

— Извини, было не до звонков. Какие звонки, я дышать боюсь, чтобы не пропустить главного известия: удалось спасти или нет. Больше ничего для меня не существует.

— Это ты извини, — сухо сказал Степан. — Я забыл о том, что для тебя ничего и никого не существует, кроме Антона. Не нужно ничего рассказывать, узнаю все сам. Кстати, мне только что позвонил следователь, сказал, что нужно ответить на вопросы.

Лионелла

Сказать, что я в шоке — это ничего не сказать. Меня даже тошнит: выпила кофе, и голова закружилась.

Случилось такое… Никак не могу поверить. Расскажу по порядку.

Я никогда не читаю газет, а по телевизору смотрю только шоу про светские скандалы. Прихожу с утра на работу, через час обычно навещаю Кристину. Мы стараемся не занимать служебный телефон. Но сегодня ее на месте не оказалось, а вчера она не предупреждала, что задержится. Я ушла, еще через час заглянула. Кристины по-прежнему не было. У ее стола стояла грымза — заместитель начальника, ее за глаза все зовут только по фамилии — Осипова. И она заявила:

— Перестаньте тут мелькать. Вашей подруги сегодня не будет. В ближайшие дни, полагаю, тоже. Вы что, не в курсе, что случилось?

И, ничего не объяснив, прошла мимо меня, чуть не поцарапав меня своими страшными очками. Я вышла в коридор, открыла первую же дверь одного из отделов и даже рот не успела открыть, как на меня обрушилась информация. Оказывается, все в министерстве уже знали. Это передавали по телевизору, это было написано в интернете и утренних газетах.

Когда я шла к себе, даже не думала, что меня так накроет. Но нашла все в интернете, и эти заголовки: «Покушение на убийство ученого», «Нападение на Антона Сереброва», «Жизнь Сереброва в опасности» — они привели меня в неописуемый ужас.

Кто-то пытался убить Антона? Он, может быть, уже умер? Бандита ищет полиция, они вызывают, наверное, на допрос всех, кто знает Антона. Там было написано: следствию требуется помощь очевидцев.

Кто такие очевидцы? Я даже полезла в Гугл за справкой. «Очевидцы — это люди, наблюдавшие за какими-то событиями». Непонятно. Это только те, кто видел, к примеру, нападение своими глазами? Или те, которые просто видели события чьей-то жизни и как-то участвовали в ней? Если второе — то это ко мне.

У меня тряслись руки, я не могла печатать, вздрагивала от каждого телефонного звонка. Была мысль позвонить Кристине, но это, конечно, сейчас самое глупое. Что сказать: «Я знаю, я тебе сочувствую»? Какая дурь лезет в голову!

Я зашла к начальнику, сказала, что отравилась, срочно нужно к врачу. Он меня отпустил. Не помню, как оказалась дома. Хорошо, что родители уже на даче. Я достала бутылку виски из бара, сделала пару глотков из горлышка и села думать. Говорить ли полиции про Автандила?

Мне давно казалось, что от Автандила надо избавиться. Но не так это легко девушке, у которой совсем негусто с поклонниками. А он далеко не самый худший вариант. Красивый, хотя мне такой типаж не нравится. Высокий, накачанный. Всегда брендовые шмотки. Черные глаза, и взгляд, который обычно называют «масленый». Главное же достоинство Автандила — это его папа — очень важный человек. Кто-то говорит, что он бизнесмен, кто-то — что криминальный авторитет. Но денег у Автандила очень много.

Познакомились мы примерно год назад, его кто-то привел к нам на корпоратив, с тех пор он за мной ухаживает. Не так, как в кино, конечно. Вокруг Автандила всегда толпа девиц — модели или проститутки, а он напоказ выделяет меня. В день рождения, на Восьмое марта, на Новый год мне на работу курьеры тащат корзины роз. Внутри всегда самые модные и дорогие духи, сумочка или что-то еще от «Гуччи» или «Кардена». Кто от такого откажется? Тем более он долго ничего не требовал взамен. Как будто подсаживал на подарки. Только через три месяца знакомства Автандил пригласил меня на какую-то вечеринку. Мы там были как пара, без его обычной свиты. После вечеринки он целовал и обнимал меня. Но не торопил. Сказал:

— Мне нужно, чтобы ты сама решила, что я тебе нужен. Я подожду. Но одно условие: голову мне морочить не получится. Или сразу «нет», или «да». Других мужиков я не потерплю.

«Нет» я, конечно, не сказала. Но и «да» говорить не торопилась. Что-то наплела про обычаи нашей семьи, про строгое воспитание. А месяц назад он пригласил меня на день рождения, привез к себе. Квартира у него шикарная, обстановка роскошная. Мы пили очень вкусное коллекционное шампанское. Сейчас я думаю, что Автандил в него что-то добавил. Какой-то наркотик.

Я вручила ему подарок — французский мужской парфюм. А он… Он меня добил. Достал коробочку из белого бархата и положил мне в руку. Я открыла — боже мой! Сверкающий, обсыпанный бриллиантами медальон от «Картье».

Конечно, сразу после этого мы оказались в постели. Автандил был красив, как статуя Аполлона. Только мне не было с ним ни капельки приятно. Грел и кружил голову наркотик. Но я хотела только одного: поскорее удрать из этой постели. Он, кажется, что-то понял. Мы сидели потом за столом, и я, несмотря на страшную усталость, все время чувствовала его недобрый взгляд.

Потом я совершила страшную глупость. Автандил спросил меня, почему я до сих пор не замужем. И я, чтобы он не подумал, что меня никто не звал, стала говорить, какого мужа хотела бы. Даже не так: я вдруг рассказала о том, какими бывают мужья. Точнее, один. Муж моей подруги Кристины. И в первый раз вслух кому-то стала описывать Антона. Очнулась, когда Автандил резко вскочил и выругался по-грузински. Я поняла по звучанию слов и по выражению его лица, что это ругательства. И поняла, что я наговорила лишнего.

В тот вечер он отвез меня домой и надолго исчез. И вдруг вернулся. Вел себя, как будто мы сто лет любовники, — решительно и властно. Предложил пойти в ресторан с моими друзьями — Кристиной и ее мужем. Кристина охотно согласилась и Антона быстро уговорила. Он приехал, но сразу предупредил, что сможет пробыть недолго: у него на вечер очень много работы.

В ресторане говорили в основном мы с Кристиной. Антон иногда вставлял ремарки. Он так мило шутил, так красиво улыбался… Мне казалось, я расцветаю от его присутствия. Но это очень быстро закончилось. Они с Кристиной ушли, я осталась напротив Автандила. Посмотрела на его злое, мрачное лицо, и мне стало грустно и тошно. Наверное, он все понял.

Он повез меня домой, всю дорогу молчал. Остановил машину у моего подъезда, вышел сам и смотрел, как вылезаю я. Помочь и не подумал. Затем прижал меня к себе — не обнял, а именно прижал! — и грубо процедил:

— Женщина, которая спит с мужчиной, принимает от него подарки, а сама стелется под другого, — это шлюха. А я выбирал себе жену. Теперь у нас один выход. Или ты ведешь себя, как положено порядочной женщине, или я с этой историей разбираюсь сам. Ты так низко пала, Лионелла, что на моих глазах отбиваешь мужа своей единственной подруги. Не знаю, как ты с этим можешь жить. Но есть еще я, и тут ты не на такого напала.

Он оттолкнул меня так, что я чуть не упала. Не оглядываясь, сел в машину и уехал. А я дрожала, вспоминая его страшный взгляд.

И сейчас я четко понимаю: то был взгляд убийцы. У него же отец криминальный авторитет. В ресторане мы были неделю назад.

Что для меня лучше: все рассказать полиции и бояться мести Автандила или ждать, пока они его найдут сами, а потом в чем-то обвинят меня?

Мамочки, я этого не вынесу! Я до утра умру только от страха.

Никита

Вчера умерла моя первая жена Надя. Отмучилась. Отмучила меня. Странное чувство. Ты тащишь невыносимо тяжелый груз, несешь его по ухабам, под снегом и градом, падаешь, прижимая его к себе. Ты закрываешь его собой от холода и зноя. Ты становишься им в большей степени, чем собой. Этот груз — не просто близкий человек, это общий, не пережитый до конца мир. Это уже моя боль. Метастазы, разрывающие тело матери моего сына, дотянулись до моей души. И больше всего на свете я не хотел конца. Растянутое несчастье — почти стабильность. Любая перемена — это шаг к неведомой пропасти. На том пути уже ничего не задержишь и никого не спасешь.

И вот все кончилось. Наверное, это для всех становится неожиданностью. Мне же говорил врач, что неделя минимум есть. И я собирался неделю жить, ничего не меняя, засыпать, просыпаться, не вздрагивать от звонка.

Сижу за столом пятый час. Поставил, как полагается, перед собой нашу свадебную фотографию. Пью водку. Ищу в себе горечь, спрятанные от людей рыдания. Но этого нет. Осталась печальная жалость, самое теплое чувство, которое я когда-либо испытывал к Наде. Ушел страх перед ее разоблачениями, оскорблениями, ушли муки моей истерзанной совести. Ей не больно, а я выполнил свой долг до конца, честно и с любовью. Мне не в чем себя винить. Да, я испытываю благодарное и потрясенное облегчение. Она отпустила меня. Самая доступная сейчас истина — не нужно бояться перемен, только перемены и приносят иногда спасение.

Ночь смерти близкого человека — это вообще откровение. Ты ощущаешь движение высших сил. И самые роковые стечения обстоятельств принимаешь как данность. Кто-то помогает тебе сверху. Я — атеист, к слову.

Но я поверил в рок и руку справедливого возмездия. Так получилось, что в эту же ночь напали на Антона. Он тяжело ранен, в коме. Я прочитал в интернете, какого рода ранения, проконсультировался с Надиным врачом. Вряд ли Антон выживет. В лучшем случае останется нетрудоспособным инвалидом.

Антон. Самый прекрасный человек, какого я видел в своей жизни. Он красив не только внешне. Антон — образец гармонии. Даже то, что в другом казалось бы отвратительным высокомерием, в Антоне — благородное достоинство. Вокруг него всегда было так мало людей. Он ничего не делал для того, чтобы окружающие чувствовали себя существами низшего сорта, он даже не осознавал, как влияет на всех, но это происходило и происходит едва ли не со всеми. Я был исключением. До поры. Единственный друг, равный по образованию и интеллекту, общее дело. Но я позволил себе человеческую слабость. Я сделал выбор между гражданской принципиальностью и жизнями близких, зависящих от меня людей. Мало кому удается проскочить мимо такого выбора в этой стране, где деньги платят не за ум, не за талант и даже не за результат. Их просто делят, как в бандитском общаке. Интересно, как бы поступил Антон? Наверное, переступил бы через любые жизни. Впереди у него вечность и будущее науки. Для кого-то.

Я очень жалею Антона. Я всегда жалел его больше, чем себя. В одном из школьных походов мы с ним заблудились. Он подвернул в лесу лодыжку, сильно ударился головой о камень, и я нес его на руках. Тащил и плакал от тяжести и его боли. Он не плакал, конечно. И сейчас мне легче думать, что Антон без сознания и боли не чувствует. В отличие от Нади он был совершенно здоров до того момента, как в него вонзили тот клинок.

Если утром я узнаю, что Антона больше нет, это будет, возможно, самым большим ударом моей жизни. Он, разумеется, создан для жизни и любви. В отличие от очень многих. Да, это будет главным моим потрясением. И самым большим облегчением. Антон унесет мой секрет Полишинеля. Только Антону все это могло показаться преступлением. Ему плевать, что так живут почти все. С ним уйдет мой стыд — перед ним и только, мой страх публичного разоблачения. Я смогу спокойно поддерживать Ольгу на последнем отрезке ее пути. Нашего с ней пути, который без меня у нее был бы, наверное, совсем другим.

Я возвращаюсь к мысли о спасительных переменах как к единственной надежде, допиваю свою водку и хочу уплыть в сон. В детский сон о тех временах, когда все могло сложиться иначе и быть сказкой.

И вдруг вспоминаю. Днем я заскочил из больницы в офис. Необходимо было подписать несколько бумаг и сделать пару распоряжений. В коридоре наткнулся на незнакомого человека. Высокий блондин, который неожиданно мне улыбнулся, как знакомому. Он и вышел, кажется, из моего отдела. Я спросил у секретарши, кто это. Она ответила:

— Представляете, Никита Михайлович, это настоящий частный детектив. Показал мне удостоверение, задавал всякие вопросы. И такой смешной анекдот рассказал, я умирала со смеху.

— Что именно его интересовало?

— Я и не поняла. Что-то говорил мне про маму-учительницу, науку, любовь к физике. Спрашивал про всех наших сотрудников. Как вы думаете, вдруг у нас прячется какой-то преступник? Или, наоборот, на нас хотят напасть?

— Я думаю, что у тебя голова забита чушью. Даже завидую такому счастью. Работай и меньше болтай с незнакомыми блондинами.

И только сейчас я связал этот случай с Антоном. Да, он ведь вчера днем был жив-здоров. То есть детектив не мог расследовать факт нападения. Но он мог проверять то, что Антон успел ему рассказать обо мне. Нет, не может быть! Он ведь дал мне слово подождать. Он дал мне время! И это время не истекло.

Нужно спать, завтра понадобится много сил. Но какой-то липкий, тошнотворный туман облепил меня, проник в мозг, сжал сердце. Это страх.

Борис

Только не это. Только не возвращение приступов острой ярости. Я полностью беспомощен перед ними. Больные подозрения, раскаленные открытия, потребность отключить робкие сигналы разума, которые напоминают о самосохранении… Я чувствую: еще чуть-чуть, и к черту самосохранение. К черту десятилетия, в течение которых я тренировал свою волю, учился терпеть и скрывать. Это стало моей религией — терпеть и скрывать. Только так можно было строить жизнь, планировать будущее, получать свою долю покоя, удовлетворения и наслаждений.

Не так давно я увидел у Марии свой портрет и был потрясен. Я увидел в нем свою суть. То, что стало давно прошлым, как мне казалось. Но Мария меня не знала раньше. Она ничего не знает о моем сумасшедшем взрослении, когда ярость вдруг стала моим единственным оружием против враждебного мира. Я не прощал ему ничего: ни одного унижения, ни одного разочарования, никакой самой маленькой потери. Виноваты были все. Родители, обожающая бабушка — они тоже были там, в стане врага. Временами они были хуже всех, потому что только у них была возможность предать меня. С их разрешения, по их инициативе меня хватала полиция, вязали врачи. Меня пичкали таблетками и кололи успокоительными инъекциями.

Навсегда запомнил один момент. Я не могу шевельнуть руками-ногами, голова набита неудобной тяжестью, поверну — удар резкой боли. И надо мной склонилось лицо отца. Родное, доброе и такое печальное лицо. Он меня сюда отправил. Я тупо думаю о том, что во рту нет слюны, чтобы плюнуть в это лицо. И с огромным усилием справляюсь с шершавым языком, издаю не шепот, а шипение:

— Пошел вон.

— Как же тебе объяснить? — спокойно и горько сказал отец. — Речь идет только о спасении твоей жизни. Тебе кажется, что ты бьешься с врагами. На самом деле ты убиваешь только себя. Как же я устал тащить тебя от пропасти, заставлять жить. Для этого нужно укротить себя, подчиняться хотя бы разуму. Был бы ты другим — не таким сильным, умным, полноценным, — я, наверное, махнул бы рукой. Лети на свой огонь. Но мне так жалко твоей жизни, что уже не жалко своей. Я люблю тебя, сынок.

Это сработало. Таким был перелом. Не помогли ни попытки насильственного укрощения, ни дозы лекарств, ни морали психологов-педагогов. Даже слезы матери были напрасными. Помогло это грустное откровение отца, адресованное не мне, а тому чувству родства, которое оказалось не истребленным до конца моей яростью. Я поверил ему. Я научился думать за секунду до приступа. И всем стало ясно, что то была не болезнь, а хищная сторона моей души. Которую и поймала Мария в своем рисунке. Я не стал убийцей в подростковом возрасте только благодаря усталой преданности отца.

Мария. Особенная женщина. Особый человек в моей жизни. Я давно уже уравновешенный, добропорядочный обыватель с нормальными приоритетами. Бизнес, быт, качественное решение сексуальных проблем. Никто даже не представляет, сколько у меня внутренних ограничений, какая сложная система собственной безопасности. Да, я научился, наконец, ценить и спасать свою жизнь. И прежде всего я обложил подушками безопасности свои отношения. Исключил эмоциональные взрывы, которые начинаются как сладкая влюбленность, а потом разносят к чертям терпение, границы, опыт и мозги.

Мои женщины, отобранные по строгим критериям, должны знать свое место и время. О семье речи нет. Для меня воспоминания о семье — это картины взаимных пыток неплохих, ни в чем не виноватых людей, каждый из которых был бы счастлив сам по себе. Они не виноваты ни в чем, кроме одного: они пытались любить друг друга. А это наказуемо, потому что чужая душа и чужой ум всегда потемки. И злополучная родная кровь лишь не дает заживать ранам.

И вдруг Мария. Сверкнула в ряду качественных женщин, как изумруд в жемчужном колье. Я и не подумал отказываться от такого подарка. И меня ждало самое приятное открытие: Мария не стремится к прочным, оформленным отношениям еще в большей степени, чем я. Но по совсем другим, на мой взгляд, нелепым мотивам. Мария посвятила свою жизнь племяннице, которая стала ее приемной дочерью. Я стал ее первым постоянным любовником благодаря тому, что к моменту нашего знакомства Кристина вышла замуж, и Мария с королевской щедростью открыла для меня свой дом и даже свой мир мыслей, представлений и чувств. Смею надеяться, что чувство ко мне в этом мире не на последнем месте.

Я же обживал собственное отношение к Марии, как уникальный опыт. Привыкал к эмоциям, которые она вызвала, как человек приучает себя к кипятку, начиная с ванны комнатной температуры. Почти убедил себя: я в такой отличной психологической форме, что могу позволить себе взрыв восторга или неукротимой плотской страсти, и он никак не пошатнет мою устойчивость и мою безопасность. Слишком поздно осознал, как ужасно ошибся.

Мария далеко не сразу решилась познакомить дочь и зятя со мной. Около полугода я мог судить о них лишь по ее скупым отзывам и по снимкам. Кристина — довольно бесцветная женщина с унылым выражением лица. В каких-то ракурсах она выглядит старше Марии. И, разумеется, в ней нет даже намека на исключительную, броскую, одухотворенную красоту Марии. Они совершенно не похожи внешне, хотя родственницы по крови. Ее муж Антон — другой. Даже по снимкам он показался мне незаурядным человеком, и это, наверное, мягко сказано. Я полагал, что это просто фотогеничность, но когда познакомился вживую, попал в ауру редкого обаяния. Обаяния другого мужчины, что для меня почти невозможно. У меня самомнение, брезгливость и нетерпимость доминантного самца, который не выносит слишком близко существ своего пола. Но тут дело в том, что в общении с Антоном мужская суть была не главным, он сразу предлагал полноценный и комфортный человеческий контакт. Многое знает, все понимает, деликатно интересуется позицией собеседника, и ноль инициативы в смысле нарушения чужих границ. И совсем меня успокоило мнение Марии о нем.

— Мне кажется, это идеальный муж для Кристины. Ответственный, спокойный, порядочный и красивый.

— Для Кристины. А тебе бы подошел такой?

— Мне уже никакой не подошел. Нет, с Антоном мне легко, но неинтересно. Слишком правильный и пресный.

Мария сама тогда видела Антона в третий или четвертый раз. Как же я пропустил развитие этой картинки, которую считал застывшей? Как вообще мог допустить, будто люди застывают в своих отношениях, как их изображения на бумаге?

Удар был такой силы, что я слышал треск своего черепа. Удар изнутри, толчок моей же мгновенно взбесившейся крови.

У меня есть ключ от квартиры Марии. В тот день я сумел вырваться к ней в обеденный перерыв без предварительной договоренности. Захотелось вместо обеда выпить с ней чаю с чем-то сладким. На самом деле хотелось именно ее чаю. Только вместе с ней. Хотелось освежить взгляд ее прелестью, смотреть, как она смешно, по-детски облизывает пальчик, которым держит любимое пирожное. Ее любимые пирожные с шоколадным кремом я принес в коробке.

Я всегда предварительно звоню в дверь. Долго жду, ухожу, если мне не открывают. Не хочу пользоваться правом ключа. Она может не хотеть кого-то видеть, может спать, просто думать в одиночестве. На этот раз дело было в коробке с пирожными. Мария не открывала, я решил, что ее нет. Хотел оставить пирожные в кухне и уйти.

Они не видели, не слышали меня, даже когда я бросил коробку на пол и прошел прямо к спальне Марии. Стоял там на пороге и смотрел. Слушал. Антон целовал Марию. Она не поддерживала падающий с голого тела халатик. Она гладила его лицо и смотрела на него ненасытными глазами. Эти двое выпали совершенно из собственных норм и представлений. Я видел отчаянную, безумную страсть. Мужчина и женщина подошли к тому краю, в который сейчас рухнет упорядоченная жизнь многих. Наша выстраданная, моя нормальная жизнь.

— Уйди, дорогой, — сказала ему Мария. — Уйди, пока я еще могу это сказать.

— Да, — ответил он. — Сейчас. Просто в ближайшую неделю я точно не вырвусь. Мне нужно было вдохнуть тебя, чтобы дожить до встречи.

Это было две недели назад. Я тогда успел выйти, бросить в мусорный бак пирожные, сесть в машину. Только минут через десять Антон вышел из подъезда. Я дал ему уехать первым.

Прошла с тех пор вечность. Трудно сейчас восстановить, что происходило со мной в это время. Что происходило со всеми нами. Но сейчас, в эту ночь воспоминаний и откровений, я знаю одно: в моей обугленной душе осталась ярость, которую так и не удалось утолить. Протест против подлого и насмешливого оскала моей хищной судьбы.

Мария

Я больна. Никогда никому не жаловалась, никогда не ходила к врачам. И никогда не говорила себе, что я больна. Просто иногда — на бегу, между делами, в свободную минуту — нужно было быстро погасить температуру, унять головную боль или страшную ломоту во всем теле. Сейчас я вся — боль, воспаление, жар и спазмы удушья. Я не могу себе помочь, я чувствую больной запах собственного тела и не верю в то, что есть спасение. Где источник? В опутанном каким-то ядом мозгу или там, внизу живота, где как будто схватки разрывают мои нерожавшие внутренности? Может, я в последнее время, такое напряженное, такое тайное, такое преступное, добегалась до последней стадии рака? Может, наоборот: я приговорила себя к казни, жажду смерти, а моя природа кормилицы и хранительницы тащит меня обратно, к обязанностям страшной жизни. Грубо тащит, сквозь мясорубку, чтобы на выходе вылепить заново. Иначе мне больше не вписаться в жизнь обычных людей.

Никому ни в чем не признаюсь. Ни у кого не попрошу помощи. Какая разница: что за природа у моей боли. Злокачественные щупальца или конвульсии неутоленного, убитого желания. Эта боль — единственное, что спасает сейчас мозг от безумия, а душу от стремления перестать жить и понимать.

Антон умирает. Моя бедная, беспомощная Кристина, у которой были два родных человека, обманута и предана нами. Борис превратился в того зверя, который у меня получился вместо его портрета.

Я ни в чем не виновата. Я виновата во всем. Я не знала, что такое настоящее, ликующее счастье. Я его узнала, чтобы сразу понять: так выглядит только начало горя.

Вот я и осмелилась произнести слово «счастье». До этого момента для меня не существовало такого понятия. Оно казалось мне иллюзорным, чрезмерным, искусственным.

Странно: я совсем не думаю о человеке, который пытался убить Антона. Следователь звонил и просил подумать о том, кого я подозреваю, перед нашей встречей. Разумеется, никого. Не существует человека, который в здравом уме хотел бы убить Антона. Антон ни в чем и никак не пересекается с другими живущими на земле людьми. Он не такой. И это все, что я могу сказать о трагедии.

Мне сказали, что Антон оставил машину у ограды своего дома, а сам к кому-то шагнул, возможно, к знакомому. Это видно на съемке видеокамеры. На самом деле он повернулся не к кому-то, а в сторону моего дома. Он забежал ко мне буквально на полчаса. Сказал, что его ждет Кристина, он ей звонил с дороги.

— Но я подумал, что если не увижу тебя сейчас, мое сердце просто разорвется. Быть так близко и не дотронуться до твоего волшебного тела, не посмотреть на твое прекрасное лицо — это пытка. Я не доживу до утра.

Да, так он сказал: «Я не доживу до утра». И больше ничего. Мы только целовались — торопливо, горячо и горько. И я об этом не могу никому сказать. Я не причиню такой боли Кристине. Да, это имеет отношение к тому, что произошло. Антон был потрясен и встревожен. Он так переживал нашу встречу и постоянные разлуки, что на каком-то эмоциональном уровне притянул сумасшедшего. Есть же настолько несчастные существа, чей мозг постоянно пылает, и для того чтобы его погасить, им нужны жертвы. Это даже не преступник. Это рок. Наказание за нашу вину.

Сумасшедший… Меня качнуло, в глазах стало совсем темно. Рок. Дикий, свихнувшийся и горящий разум. Разве это не Борис в нашу последнюю встречу? Нет, об этом думать нельзя. Я теряю сознание.

Доползла до зеркала в ванной. Волосы тяжелые, влажные, спутанные. Лицо, как у покойницы, с мрачным угасающим взором, губы крепко держат плач и крик. А грудь и руки все еще тоскуют по любви. По Антону. Мы любовниками побыли меньше месяца. Встречались по-настоящему, не на ходу, пять раз. Но то, что расплата будет именно такой, я, наверное, чувствовала все время. Просто тогда это не имело значения. Тогда мы оба знали, что слишком дорогой цены за наше обретенное богатство не бывает. И в каком-то уголке сердца жила надежда: мы сможем спрятать свою тайну надолго. Пока смерть не разлучит…Так вот она и разлучает. И надежды сбываются.

Что я могу? Что я должна? Что есть самое главное в этом мраке? Я выпила первый стакан воды за последние сутки и подошла к окну. Он должен дожить до утра. Вот и все, что сейчас нужно. Если бы я умела молиться. Если бы я во что-то или в кого-то верила…

Я приложила ладони к стеклу, пытаясь прикрыть круг полной луны. Погладила ее лицо. И позвала Антона. Без звука, даже без дыхания, чтобы стук крови не заглушал мою просьбу. Вернись. Только вернись. Вот и все, ради чего я сейчас живу.

Антон

Я проснулся от того, что меня кто-то позвал. Увидел больничную палату, трубки капельниц, лицо человека в белом халате, который смотрел на меня. Поймал мой взгляд и приложил палец к губам. Показал, что мне нельзя говорить. Я не смог бы и попытаться.

— Меня зовут Игорь Николаевич. Я ваш хирург, — сказал он. — Мы с вами проделали большую работу. Скажу прямо: у меня не было стопроцентной уверенности в том, что вы сумеете выйти из наркоза. Для хирурга выносливость и воля к жизни пациента — залог успеха. И потому я сейчас вас благодарю и очень осторожно сообщаю: вы будете жить. Вас пытались убить. Были повреждены сердце и легкие. Ближайшие дни многое решат. Так что прошу помогать нам и дальше. Как только будет возможно, к вам допустят следователя. Пока нельзя даже родственникам. Все в курсе, переживают за вас. Жена приходила. Отдыхайте. Медсестра за вами постоянно наблюдает. Кнопка вызова вот. Скоро сможете двигаться.

Вот откуда ощущение сбившейся в комок тупой боли, которая заполнила меня, лишила сил, мыслей и чувств. Я, кажется, и не дышу сам. За меня живут эти приборы. Хорошо, что врач сказал мне, что я жив. Нужно что-то вспомнить, пока не погас слабый свет в мозгу. Хотели убить? Мне даже трудно понять, что это значит. Мне нечего сказать следователю.

Врач сказал, что приходила Кристина. Я позвонил ей из машины и сообщил, что еду домой. Но в тот вечер я ее не увидел. Моя кровь вдруг ударила волной в рану, которой стало сердце. Страшная боль. Я вспомнил, куда пошел от своих ворот. Я был у Марии. Я пытаюсь рассмотреть, что там было. Два горячих черных солнца — глаза Марии. Родное дыхание прекрасных любимых губ — это миг нашей встречи. Дальше просто жар, взрыв всего и мой восторг, похожий на отчаяние. Но я устоял. Не прошел дальше прихожей. Вот моя команда самому себе, я вбил ее в память, как жестокий гвоздь. Надо уходить, надо идти домой, надо зайти за хлебом, чтобы всех обмануть. И я его купил, этот хлеб. Все. Дальше была смерть, из которой я вышел, не знаю, через сколько часов или дней.

Кнопка вызова. Как им сказать, чтобы позвали ко мне Марию? Дело в том, что сознание гаснет, а нужно сделать самое главное. Самое главное — убедить Марию в моей любви, в том, что нет ничего важнее. Перед лицом смерти не ошибаются. А жизни может больше не быть. Да, она должна знать. Кристина? Кристина не должна знать ничего. Она не заслужила таких страданий. Узнав, она пожалеет, что я не умер.

И кто-то искал, возможно, именно такое решение всех вопросов. Эту задачу с неизвестными мне сейчас решить не под силу. Вижу в тумане медсестру со шприцем. Она мне поможет отдохнуть. Вернуться на время в спасительную смерть. Я не боюсь в ней остаться. Смерть — это просто отсутствие. Больно лишь от того, что тает, уплывает из моего мира сияющее лицо любимой.

Сергей Кольцов

Обожаю культурных клиентов. У них узкий круг знакомых — только приличные люди. Они не ругаются матом и, конечно, никто никого и ни за какие коврижки не бьет по морде. У них высокие отношения, а количество духовных ценностей несопоставимо с суммами прописью. И они не выносят сор из избы. Им претит внимание толпы. Обратиться вовремя к частному сыщику — это фу, какой дурной тон. Сродни доносительству. У них же все всегда в порядке.

А потом кто-то втыкает клинок в спину самому прекрасному из них, и они оказываются в двусмысленном положении. Так мы же не выходили за пределы нашего, кристально чистого круга. Так у нас же не может быть убийц, у нас же просвещенность, совесть и все такое.

Надо отдать должное Андрею Петровичу Сереброву. Для него вся эта фигня с предрассудками ушла на задний план, когда он почувствовал реальную угрозу своему старшему сыну. Честно говоря, я сомневался, что его опасения оправданны, что опасность не только реальна, но и близко. Потому и опоздал. Времени у меня было две недели. Это несерьезно для полноценного расследования, в круге которого ни одного криминального элемента.

Что мы имеем? Антон Серебров пришел в себя после операции, но о том, чтобы он давал показания, не может быть и речи. Еще даже нет окончательного прогноза — будет жить или нет. К тому же на его показания сильно рассчитывать не стоит… Знаю этот тип ученого с принципами и отсутствием времени на то, чтобы вечером чаю попить, полежать у телевизора и пошептать жене на ушко, что делал с момента пробуждения, о чем думал, что и кто ему сказал. Он этого всего не замечает. Жену, возможно, тоже.

Я говорил с Кристиной, она знает о муже меньше, чем я. Все, что мне нужно получить от Антона Сереброва — это какие-то воспоминания вечера покушения. Это сложно. Кроме шока, боли, эффекта неожиданного нападения там есть особое обстоятельство. В крови Антона эксперт обнаружил сильный наркотик. Разумеется, Серебров его не принимал. Укол был сделан примерно за двадцать минут до нападения. Укол в правое предплечье сзади. На месте инъекции обнаружены крошечные волокна. Они совпали с теми, из которых сделана шерстяная рубашка Антона. То есть кто-то исхитрился уколоть его, возможно, в толпе. Доза большая. Уже минут через пять можно подхватить его и затащить в машину. Где, скорее всего, и был нанесен удар ножом. Потому что на месте, где Антона обнаружили, его крови практически не было.

Сижу, восстанавливаю поминутно события того вечера. В двадцать пятнадцать Антон звонит жене из машины, говорит, что едет домой. В двадцать один его машина остановилась у ограды их дома. Это есть на камере видеонаблюдения. Антон вышел из нее и пошел в сторону от дома. Жена объяснила, что он обычно заходил в супермаркет в соседнем доме, там своя пекарня, он любит теплый хлеб. Пришлось убить массу времени, чтобы найти его на видео магазина. Он мелькнул на входе лишь без пяти десять. Вышел через девять минут. В это время начался сильный дождь, на выходе сгрудились люди. Антон с пакетом пробирался между ними. Последний кадр — он со спины, рядом и за ним, конечно, есть люди. Это последний кадр с ним на камере магазина.

Такая странная арифметика. Нет никаких свидетельств, где он был целых сорок пять минут, до того, как вошел в магазин. Антон с кем-то встретился? Говорил? Ссорился? Ему угрожали? Только он может прояснить. Возможны любые объяснения: погулял, подышал, покурил.

Лица вокруг Антона с записей камер магазина нечеткие, не все попали в кадр анфас. Но что-то есть. Сейчас подъедет мой компьютерный гений Вася и поколдует с этой толпой. Надо выделить, укрупнить, осветлить каждый миллиметр. А потом попробовать с этим работать. Скажу без ложной скромности: такая работа — и есть мое отличие от казенного сыска. Даже светлый ум Земцова бьется между враньем свидетелей и теми искрами правды, которые проступают уже в протоколе. Или в моих донесениях. Как он без меня — страшно подумать. На простое дело — искать — у него нет ни времени, ни способов, ни специалистов.

Рассматриваю все фотографии самого Антона. Про таких говорят — обалденный мужик. Из чего вытекают мотивы страсти. У него флегматичная, невыразительная жена. О подружках, брошенных любовницах, скандалах, сценах ревности ничего не известно. Слишком узкий круг. В нем о подобном не говорят. Опять же: Антон — очень занятый ученый. Но моя чуйка… Она пульсирует. Совсем без страстей тут быть не может. Глаза у него такие интересные. Взгляд задумчивый, немного отстраненный, но есть в нем горячее страдание. А жизнь такая упорядоченная, казалось бы.

В общем, борись, друг Антон. С тобой поступили коварно и жестоко. Не разберемся — дело доведут до конца. Вот в этом я почти не сомневаюсь. Есть продуманная решительность в этом преступлении. Для убийства не хватило доли миллиметра.

Часть третья. Странная жара

Другая жизнь

Хирург позвонил Кристине через три недели и сообщил, что она может забирать мужа. Перед этим Антон две недели был в общем отделении, в отдельной, охраняемой палате. Кристине разрешили каждый день приходить к нему и даже приносить домашний обед. Она по-прежнему была ошеломлена, ситуация казалась ей иррациональной. Ее пугали все эти приборы вокруг кровати мужа, она робела перед врачами и медсестрами. А самым ужасным испытанием были для нее визиты следователя и частного детектива, которые задавали странные, неудобные, иногда просто неприличные вопросы.

Лето вдруг раскалилось и заливало все ярким солнцем. Это была странная жара, по ночам ее вдруг сносило холодным, почти ледяным ветром. А с рассветом она опять выигрывала битву.

Кристина была уверена в том, что Антону спокойно и безопасно только в больнице — там врачи, лекарства, кондиционер в палате, охранник за дверью. Антон был еще очень слаб. Она заметалась после звонка хирурга. Что сделать, чтобы ему было удобно? Куда бежать? Что купить и приготовить? Она позвонила Марии. Та ответила необычно сухо и коротко:

— Очень рада, что выписывают. Извини, сейчас не смогу тебе помочь. Немного расклеилась, наверное, простуда. Но ничего сложного, Кристя. Просто свари парную курицу, поменяй постельное белье и купи овощи и ягоды. Все остальное тебе посоветуют врачи. Я навещу вас сразу, как смогу.

Кристина так и поступила. Даже больше: вымыла всю квартиру до блеска. Перед тем как выйти, чтобы ехать за Антоном, оглянулась на сверкающую спальню, на подушки в красивых наволочках с розовыми облаками, и ее сердце заполнила теплая волна. Неужели все вернется? В эту ночь Антон будет дышать рядом с ней. И она по своей суеверной привычке отмахнулась от слишком четких видений. Теперь она так бита опытом, что верит только суевериям.

Хирург Игорь Николаевич встретил Кристину в коридоре.

— Добрый день, Кристина. Я вам написал список рекомендаций. Лекарства на первое время. С этим вам будет не трудно справиться. Если что — вот все мои телефоны, звоните в любое время суток.

— Игорь Николаевич, спасибо большое. Скажите, как он вообще? Не сейчас, а именно вообще? Сможет ли быть таким, как раньше? Работать, гулять, жить? Я имею в виду жить, как здоровый человек.

— Антон сейчас на стадии послеоперационного восстановления. Но он уже сейчас — не инвалид. И не будет инвалидом. Да, он восстановится полностью. Мы сделали все, что могли. Ваш муж сейчас внутри такой же совершенный, как снаружи. Полтора месяца придется во всем соблюдать осторожность, а потом можно хоть в космос отправлять. С чем я вас и поздравляю. И да, он очень мужественно все переносит. У вас не будет больших проблем. Желаю только больше не встречаться с сумасшедшими людьми.

Антон был очень бледным, страшно похудевшим. Привезенная Кристиной одежда стала ему велика размера на два. И он был невероятно красивым. Под длинными ресницами светились теплые карие глаза. Кристина окунулась в них, как в растопленный шоколад. Он был таким неуверенным и молчаливым, что показался ей ребенком. Ее большим ребенком. Так и есть. Приедут домой, она будет кормить его с ложечки — хочет он того или нет. Она закроет двери, отключит телефоны, сдвинет шторы, чтобы даже солнце не подглядывало за ними во время этого праздника возвращения. Кристине дали отпуск за собственный счет.

Антон осваивал свое пространство с сосредоточенностью человека, вернувшегося с другой планеты. Сразу проверил свой письменный стол. Включил компьютер, чтобы заглянуть в папку «документы». Провел ладонью по полкам книжного шкафа. И позвонил только отцу.

— Папа, я дома. Все в порядке. Собираюсь спать три дня как минимум. Удивительно, правда? Три недели провалялся в постели, а кажется, будто то ли строил, то ли разрушал крепость.

— Да, — ответил Андрей Петрович. — Только это и удивительно. Поспи, сынок. Скажешь мне, когда можно к тебе приехать. Я тебя поздравляю. Ты опять справился с испытанием лучше всех. Люблю тебя, мой дорогой.

Антон не мог бы себе такое представить. Его рассудительный, сдержанный, всегда уверенный отец, положив трубку, разрыдался, не пытаясь заглушить стоны горя и радости. Вот оно, преимущество одиночества. Никто не видел слез Андрея Петровича. Пусть сын отдохнет пару дней, а потом его нужно перевезти сюда, домой. Можно с Кристиной, еще лучше без нее. С уходом он справится. А она отдохнет от ежедневных поездок в больницу, вернется к работе. Эта невестка, конечно, лучше жены Степана, она хороший, порядочный человек, но в общении Андрей Петрович постоянно натыкается на глухие стены непонимания. Это человеческая ограниченность Кристины. Ничего страшного, Антону не мешает. Не исключено, что наоборот. Антон бережет от всех свой особенный, глубокий мир. Но как бы было хорошо, если бы им дали побыть только вдвоем — отцу и сыну. Сергей Кольцов обещал, что на время следствия им предоставят охрану в рамках защиты свидетелей. Особенность ситуации в том, что их надо бы оградить и от родни. Это стало бы наградой за все страдания последнего времени.

Каждое движение, каждый вздох, каждое ощущение — все было новым. Антон возвращался в свою земную, привычную жизнь. Он устал от узнавания, он тратил столько сил на обычный жест, на еду, на горячую ванну. Так эмоционально реагировал на каждый звук, запах, свет, темноту, что к ночи мечтал только уснуть без видений, воспоминаний и снов. Провалился блаженно, а среди ночи его разбудила Кристина.

— Ты стонал, — объяснила она. — Я испугалась. Ты, кажется, плакал и кого-то звал. Мне показалось, маму. Бедный мой. Я виновата. Сейчас посмотрела список Игоря Николаевича. Ты уснул, а я не успела тебе дать успокоительное. Выпей.

Антон глотнул пилюлю, закрыл глаза и глубоко задумался. Ему снилась Мария, это ее он звал. Он в любой момент может выдать свою тайну. И что с этим делать? Что в принципе делать с тем, что он безумно хочет ее видеть. Не просто видеть. Он хочет ее. Он мучается, как зверь в клетке. Он не может с этим справляться. И это главное открытие его возвращения.

Оксана

Как же меня все бесит! Старый маразматик, конечно, сказал полиции, что подозревает нас со Степой в нападении на Антона. В смысле как заказчиков. Никто прямо не говорит, что это идея Андрея Петровича, но откуда еще информация о том, что кто-то открывал его ящики? Сокровищницу, блин! Там бумаги на дом, завещание и счета. У меня счета на большую сумму. У Степы примерно на такую же. Да, я считаю, что у женщины должны быть свои средства. Свою зарплату я перевожу на счет сразу, часть дохода Степы — у него не только зарплата — тоже. На жизнь нам хватает тридцати процентов от месячного заработка мужа. Я даже крем и косметику не покупаю на свои деньги. Женщина выходит замуж, берет на себя ответственность за семью, занимается хозяйством, порядком, здоровьем всех. И это должно быть оплачено. Мне не нужны слюнявые слова любви, цветочки и поцелуйчики. У любви есть денежное выражение. Так и только так женщина ощущает свою ценность.

Да, в этот паршивый шкафчик я, конечно, заглядывала. Какие проблемы: ключ от него лежит в незапертой тумбочке. Я не обязана доверять этому склеротику. А там документы на дорогущий особняк, его знаменитое завещание. Уверена, что он своим нелепым поступком загнал в гроб несчастную жену. Анастасия любила Степана, хотела ему счастья и достатка. Даже мать не могла любить Антона, потому что он из тех людей, которым любовь не нужна. Его высокомерие и показное бескорыстие только не совсем адекватный отец может принимать за особое благородство. На самом деле Антон — Нарцисс, которому хватает ума держаться скромно и до приторности вежливо. У них с Кристиной нет детей. Не сомневаюсь в том, что дети не нужны именно Антону. Он же царек для глупой Кристины. И вот он вступит во владение родовым поместьем. Рано или поздно такое случится. Трудно даже предположить, как ему взбредет в голову с этим всем обойтись. Может продать и вложить деньги в свои эксперименты, которые никому, кроме него, не нужны. Может написать доверенность на управление всем Кристине, и вообще забыть. А с этого места — пара шагов до того, чтобы Кристину кто-то научил прибрать собственность к своим рукам. В случае развода, к примеру. В том, что Антон ее бросит, мало кто сомневается. Научит хотя бы ее приемная мамаша — эта распрекрасная Мария, которая за доченьку глаза любому выцарапает. У меня все время такое впечатление, что Мария на все способна ради Кристины. И кстати. Если Антон серьезно обидел Кристину, Мария способна отомстить. Сама из дивного образа не выйдет, просто закажет, чтобы зятя кто-то грохнул. Кристина автоматом станет наследницей свекра.

В одном нет сомнения: Антону никогда не придет в голову помочь семье брата, обеспечить будущее единственного племянника. Не потому, что мы нуждаемся, а потому, что самые близкие люди.

Но все это просто разумные доводы. Да, повод для возмущения, постоянный раздражитель. Но не убивать же его из-за этого! Это просто смешно! Мы — уважаемые, порядочные люди. И мы жертвы. Мне противно это доказывать. Я ненавижу всех за то, что нас заставляют это делать. Больше всех ненавижу этого старого стукача.

Сегодня Степан повез малыша к моей матери в Кратово. Впереди два выходных для меня. Я ехала домой медленно. Обычно в таких случаях я радуюсь, что вечер, ночь и еще сутки — мои. Не буду готовить, стирать, метаться между магазинами, рынком и химчисткой. У меня правило: когда остаюсь одна, только отдыхаю, занимаюсь собой. Мое право. Но сегодня все не так. Я тащу в душе такую неудобную тяжесть, что еще не решила, как от нее избавляться.

Антона выписали из больницы. Я сначала узнала в справочной, потом позвонила поздравить Кристину. Она кудахтала от радости. Говорит, что хирург обещал полное выздоровление. Мол, так и сказал, Антона можно будет хоть в космос посылать. Неплохое было бы решение.

Я сразу поняла, что нам нужно держаться как можно ближе к ним. Оказывать поддержку и помощь, так сказать. Это хорошо для тех, кто сейчас шпионит за нами, и необходимо мне, чтобы контролировать ситуацию. Может, для космоса Антон и восстановится, а для жизни он неудобоварим. Я должна знать о нем все до того, как он что-то предпримет.

Сижу сейчас на балконе, пью виски и думаю о страшной несправедливости. Я не хотела, чтобы на Антона кто-то нападал. Упаси бог. Это родной брат моего мужа. Но… Но была крошечная надежда, что судьба в кои-то веки что-то решит сама в нашу пользу. Так все страшно тяжело доставалось, таким трудом, усталостью и потом. Все — через препятствия и унижения. И что-то одно, самое главное сейчас, могло бы упасть без усилий, напряжения. Если бы Антон спокойно ушел, не приходя в сознание.

Мы со Степаном нужны друг другу. Мы необходимы нашему сыну. Мы обогрели бы заботой свекра, несмотря на его закидоны. Мы поделились бы с Кристиной. В фонд онкобольных или бездомных собак бы пожертвовали. Немного. Мы — не зацикленные эгоисты и знаем, в каком мире живем.

Антону не нужен никто. По большому счету, и он никому не нужен. На практике. Так разве что молиться на него, как отец или Кристина.

Я разрешаю Степану покупать дорогие напитки. Оно того стоит. Вот я выпила почти полбутылки, а голова не стала тяжелой и тупой. Только ноги приятно ослабели. И в груди потеплело. Я встала, покачнулась, чуть не упала, и вдруг меня как будто ударила горячая молния. Я вспомнила! Я это вспомнила, хотя поклялась никогда не касаться того, что случилось, чего никто не заметил и что навсегда определило мое отношение к Антону.

Мы были у них в гостях по случаю его дня рождения. Пили какую-то дрянь, закусывали стряпней Кристины, которая потом почти полностью оказалась в мусорном ведре. Ни на что не способная баба. Там была еще подружка Кристины — белобрысая Лионелла. Пялилась на Антона своими оловянными глазками, как будто съесть хотела. Она и предложила включить музыку и потанцевать. У них особенно не развернешься, поэтому нашли медляки. Степан пригласил Кристину. К Антону сначала прилипла Лионелла, потом он пригласил меня. Говорил что-то обычное и приятное. Похвалил мою прическу, спросил про сына. Степан с Кристиной нас задевали, и Антон притянул меня немного к себе. Потом я сама, как будто нечаянно, придвинулась еще ближе. Что я почувствовала? Не могу описать словами. Это что-то звериное. Взрослая опытная женщина, второй раз замужем, но я не знала, каким непреодолимым и жестоким бывает желание. Да, это, конечно, всего лишь похоть. На секунду. Но я поняла тогда, что ради таких ощущений люди идут на все.

Танец закончился, я предложила ему пойти на балкон покурить, чтобы закончить разговор. Антон, конечно, вежливо согласился. Стоял там минут пять, курил и говорил, по-моему, о какой-то книге. И то была не моя инициатива. Моя вскипевшая кровь заставила меня обнять его, прижать так, чтобы стать одним целым. Вообще никогда и никого так не обнимала. А он… Антон осторожно освободился, сочувственно погладил меня по голове, как больную, и сказал:

— Не нужно, Оксана. Это просто вино. Не беспокойся, я все уже забыл.

И дело не в этом. Не это стирала я из памяти. Перед тем как мягко стряхнуть меня, он содрогнулся, как от прикосновения лягушки. Это была брезгливость. И недоуменный, насмешливый взгляд-приговор. Я не была для него женщиной даже для мимолетного прикосновения. Не ноль, а минус.

Я все же упала рядом с креслом. Больно ушиблась о подлокотник, почувствовала, как глаза обожгли слезы. Не от боли. От ненависти. Будь ты проклят! Не жить тебе на земле, я это чувствую.

Но я справлюсь за ночь. Утром позвоню Кристине. Будем сотрудничать.

Ниточки Кольцова

Сергей вошел в кабинет Земцова со скорбным видом смертельно утомленного человека, который и на миг не подумает отвлечься от сурового долга и передохнуть.

— Прежде всего я хотел бы уточнить, друг Вячеслав. Мы продолжаем сотрудничать по делу Сереброва?

— О чем ты?

— О том, что объект покушения на убийство жив и, как утверждают медики, будет совершенно здоров. И о твоем вечном припеве: «Мы — отдел убийств, а где же труп?»

— И где же? — оживился Слава.

— В перспективе. Не хотелось бы вторгаться в область твоих представлений, но мой опыт говорит об одном: Антона Сереброва будут пытаться добить.

— Ладно, не впадай в экстаз самовосхвалений. Нет времени. Я не собираюсь закрывать дело. Твой клиент и его пострадавший сын остаются в программе защиты свидетелей. Какое-то время. За результат нашей защиты ручаться никто не может. Надеюсь, ты продвинулся в расследовании? Вот тут дело в моем припеве. У меня масса состоявшихся трупов.

— Да, есть кой-какие пустячки, — сказал Сергей. — По картине преступления и любопытные факты в ретроспективе. Со второго и начну. Оксана Сереброва, в девичестве Малышева, второй раз замужем. Первый ее брак был с пожилым и довольно богатым коллекционером живописи по фамилии Гончар. В биографии Оксаны все прилично и чисто. А вот в истории коллекционера Гончара есть следы семейных драм с выходом в криминал. Самый настоящий. Вот протокол участкового инспектора полиции. Из архива. В квартиру Ильи Гончара его вызвали соседи из-за того, что из-под двери клубился дым, а хозяин на звонки не отвечал. Короче, там был поджог, а Гончар находился на тот момент в глубоком наркотическом сне. Большая доза снотворного. Он был один. Следов взлома не обнаружено. И когда удалось откачать, решительно заявил, что кончать жизнь самоубийством не собирался. Снотворное нашли в бутылке пива, которое он пил. Гончар обвинил в покушении на убийство жену.

— Милый человечек невестка Сереброва. Чего только не найдешь у культурных людей! Как же так получилось, что у нее в биографии чисто?

— У нее было железное алиби, а исполнителя не нашли. Она ни в чем не призналась. Но следствие вяло протекало. Вскоре Гончар тихо скончался естественной смертью. Без завещания. У него остались взрослые дети. И тут такой поворот — никаких разборок с главной наследницей. Оксана Малышева отказалась от своей доли, в принципе от всего, кроме подаренных покойным супругом драгоценностей, и исчезла с концами из жизни семейства Гончар. Дело с отравлением и поджогом закрыли по факту смерти истца. Наследники вступили в права. И не было никакого дела. Как и вдовы. Что скажешь?

— Что тут скажешь? Умело шантажнули наследники Оксану Малышеву по факту ее покушения на убийство мужа. Значит, были доказательства. Приберегли для такого момента. Все свидетели по делу нападения на Антона Сереброва показали, что жена его брата — человек алчный. Даже муж сказал: «Оксана практичная и расчетливая. Но она приличный человек».

— Именно. Приличия хоть отбавляй. И еще она не робкая. Ты прав. Если пошла на такую сделку, значит, у кого-то из наследников Гончара были доказательства ее вины. Нужно выяснить, осталось ли что-то. Не для того чтобы ворошить прошлое, а чтобы разобраться в почерке. Он не меняется, если что.

— Да, это ниточка, — кивнул Слава. — Что по нападению на Антона?

— Фото его окружения на выходе из магазина. Одно лицо наиболее близко, с такой позиции, какая могла быть у человека, сделавшего инъекцию. Высокий мужик восточного типа. С одной стороны, он похож на сто тысяч других кавказцев, с другой — есть и особенности. Своеобразный рисунок скул, подбородок выступает вперед заметно. Антон его не опознал. Может, и видел, но по снимку сказать не может. А я потратил бессонную ночь на поиски в интернете, в соцсетях. Искал и в наших картотеках. Стрижка у него от очень дорогого парикмахера. И вообще печать непростого человека. Это полубизнес-полукриминал. Смотри результат.

Сергей положил перед Земцовым два больших снимка. На одном несколько лиц за спиной Антона. Одно выделено, осветлено и отредактировано. На другом — выразительное и мрачное лицо брюнета с презрительно выдвинутым подбородком.

— Это может быть одно лицо, — согласился Земцов. — Эксперт выяснит. Кто это?

— Автандил Горадзе, сын Георгия Горадзе, того самого. Криминального авторитета и вполне уважаемого бизнесмена.

— Он как-то связан с Серебровым?

— Нет, конечно. Но в его альбоме в «ВК» есть фото блондинки. Она же в альбоме Кристины Серебровой. Это Лионелла Николаева, подруга Кристины. Работают они в одном министерстве. И там Автандила опознали. Он заходит по каким-то делам. Видели его и с Лионеллой.

— Отлично. Продолжай аккуратно. С этой публикой не годится промахиваться. Может, на том и закончим «дело века». Мотив — банальная ревность. Если, конечно, у Антона с этой подружкой что-то было.

— Не факт. Главное — узнать, как она сама к нему дышит. Для восточного человека этого может быть достаточно. Особенно когда все, что нужно, всегда под рукой. И папа на прикрытии. Ревность — и объяснение того, почему не привлекались исполнители. Гордость.

— Рой, Серега. Пристроюсь, как только свистнешь.

Степан

Блин! Достали с этим бредом! Никогда не поверю, что отец сам дошел до такого. Кто-то внушил ему эту безумную идею, что мы с Оксаной хотим смерти моего брата. У него, наверное, совсем плохо с головой, если поверил, завелся, нанял сыщика. Этот фраер, наглый и пронырливый, залез в нашу жизнь по уши, с грязными ботинками. Расспрашивает о том, о чем мы даже друг с другом не говорим. Есть вещи настолько болезненные, травматичные, которых лучше не касаться.

Первый брак Оксаны. Да, я в курсе той истории, в результате ее оставили практически нищей. Вдову богатейшего человека. Она мне рассказала, как это было. Когда ее коллекционер был уже совсем плох, наследники устроили невероятную провокацию. Покушение на убийство отца, так, чтобы все указывало на Оксану. Убедили и старого козла в том, что есть железные улики. Он написал заявление, открыли дело. Тут он и помер своей смертью. Дело закрыли по факту смерти истца и в связи с мирным соглашением между наследниками. Якобы пришли к выводу, что то был несчастный случай. Заплатили, наверное, кому-то. А Оксане дети супруга предъявили сфабрикованные, но очень убедительные улики и выставили ультиматум. Или она добровольно отказывается от всего и исчезает из их жизни, или дело возобновляют по вновь открывшимся обстоятельствам, и она сядет лет на пятнадцать. Конечно, Оксана все бросила и бежала. Ей было двадцать шесть лет, она была одна и без гроша в кармане, а против нее стена. У наследников деньги, юристы, купленная полиция.

Я рассказываю это все хлыщу Кольцову, а он смотрит на меня, как на карточного шулера. И делает многозначительные замечания. «Есть другая сторона». «Возможен объективный взгляд на всю историю». «В таких делах время работает на анализ и истину».

Да, черт бы его побрал! Какая истина?! Как бы там ни было, люди договорились, «жертва» самостоятельно скопытилась, Оксана осталась ни с чем. При чем тут все это сейчас, когда на моего брата напал уличный хулиган? Кому это выгодно? Кого бы ни убили на земле, это всегда кому-то выгодно. Иногда всем. Может, всех подряд сажать только за то, что им что-то выгодно?

Братца выписали из больницы. Я заскочил к ним на минутку, чтобы засвидетельствовать радость и почтение. Антон, в ореоле невинно пострадавшего святого, милостиво похлопал меня по плечу. Мне показалось: он в курсе того, что мы подозреваемые, но не принимает это всерьез, ему это в принципе по фигу. Он весь в себе и в своем. Как обычно.

А мы живем на нервах, в ожидании постоянных провокаций. Я чувствую, как нам дышат в затылок. Не удивлюсь, если нашу квартиру нашпиговали жучками и установили наружку. Что смешно само по себе. Какой дурак станет повторять попытку убийства под таким наблюдением? Это я к слову — по поводу скудных мозгов ищеек.

Отвез ребенка к теще, отоспался у нее пару дней. Если честно, то с Оксаной теперь общаться невозможно. Ее довели до полного озверения. Да, я знал, что она роется в бумагах отца, мы оба знали, где ключ от шкафчика. В нашем доме никто таких вещей не скрывал от семьи. И я понимаю, что она хотела проконтролировать: никому не нужны сюрпризы человека, который давно свихнулся на почве любви к одному из сыновей. Но теперь я думаю: а вот на черта так неаккуратно рыться, что отец сразу заметил! Да и вообще противная у нее привычка — копаться в чужих вещах и документах, считать деньги в чужих карманах. По себе знаю. Заначку и особые карточки держу только в сейфе на работе. Все остальное будет перерыто и проверено.

Оксана. Я не торопился обзаводиться семьей. Мне слишком комфортно было под крылом мамы, в положении младшего, маменькиного сынка. Женщины мне нравились одного типа — грудастые, простые и доступные блондинки. Так, чтобы взаимное удовольствие и взаимное отсутствие обязательств. Да и отцом становиться было ни к чему. Я сам по-настоящему еще не жил. С Оксаной познакомился случайно: она тогда работала приемщицей в нашей прачечной, куда я каждую неделю носил рубашки и прочие мелочи. Женщина всегда все поймет о мужике, который приносит грязное белье.

Короче, пригласил ее однажды к себе — кофе попить. Она, конечно, не секс-бомба, обыкновенная девушка с первым номером лифчика. В постели ничего особенного. Сам не знаю, как получилось, что мы стали встречаться регулярно. Более того: я почувствовал необходимость ее постоянного одобрения, оценки. Наверное, психологи объяснили бы это тоской по маме. А потом я понял, какое это удобство — женщина, которая живет твоей жизнью, интересуется любой мелочью, берет на себя все заботы о твоем здоровье, настроении, быте, даже внешности. Оксана о себе, кажется, и не думала. Я радостно побежал с ней в ЗАГС. Рождение сына принял как великий подарок. Семейные, уютные вечера, милый детский щебет, мир и покой. Таким был мой короткий рай. Потом, конечно, начались проблемы. Разочарование и обида, связанные с папиным завещанием, рухнувшие планы, невидимая стена, которая сразу выросла между мной и братом. Все это усугубилось тем, что Оксану моя родня не приняла. Мне казалось это вопиющей несправедливостью, снобством.

А сейчас — только себе и могу признаться — я понял, в чем дело. Сейчас, когда она постоянно взвинчена, озлоблена, ей не до притворства, не до хорошей мины. Смотрю на нее — колючие глаза, перекошенный от ненависти рот, голос стал неприятным, скрипучим. Что же будет дальше? Как говорится, в горе и радости? А уж в постели… И раньше-то мы просто отбывали свой супружеский долг. Я вызывал в памяти грудастых блондинок из порнофильмов, она старательно имитировала блаженство. Сейчас это уже не долг, это минутная случка для подкрепления союза. Мы остались вдвоем среди людей, которые нам не доверяют. Страшно привозить домой ребенка.

Конечно, в такой чудовищной ситуации никто не остался прежним. Я заехал вчера к брату. Там был и отец. Кристина, флегматичная, добродушная, никем и ничем, кроме Антона, не интересующаяся, — она стала растерянной, совсем заторможенной и подавленной. Об отце и говорить нечего: такое впечатление, что он постоянно дрожит от страха. Увез к себе Антона вчера вечером, Кристину просто отстранил, как мебель. Зашла к ним Мария, теща Антона. Красивая баба, высший класс. Всегда такая сдержанная, ухоженная и деловая. А тут — встала у порога, руки опустила, волосы распущены, глаза, как будто в ад заглянула. Смотрит на Антона, губу прикусила и молчит. Словно пленница с какой-то картины.

Оксана, кстати, сказала, что Кристине с Марией смерть Антона так же выгодна, как нам. Если говорить о выгоде. Мертвый Антон Кристину точно не бросит, не разведется, а мой папаша от великой печали и в память о любимом сыне наверняка перепишет все на нее.

В общем, мы все попали. И самый неприятный вывод — мы не любим, мы раздражаем друг друга. Распались союзы.

Кристина

Где-то читала, что спасение от смерти, второе рождение — это и есть самый большой подарок судьбы. Потому что человек и его близкие уже знают цену спасенной жизни. Я это сейчас понимаю как никто. Кроме Антона, конечно. Была такая радость… Буквально на несколько часов. А следующее утро принесло обиды, унижения и совсем уже непонятные вещи. Сижу, пришибленная, одна и ничего не понимаю. Антона увез отец к себе домой, меня и не подумал позвать. Сразу так поставил вопрос:

— Я очень рад, Кристина, что смогу, наконец, снять с тебя часть твоих забот. Никто не мог тебе помочь все эти дни, когда только тебя пускали дежурить у Антона. Я так благодарен тебе, девочка. Мы с сыном освободим тебя на время. Отдохни, дорогая. Займись собой. Успокойся, наконец. Все кончилось. Вы скоро оба вернетесь в нормальную жизнь.

И они уехали. Антон как будто обрадовался. Даже не оглянулся. Так обидно стало. Как в школе, когда выгоняли из класса. Может, и правда они хотели как лучше? Но так мог думать Андрей Петрович. Антон не может не понимать, что для меня это вовсе не лучше. Для него — конечно. В доме его отца тишина, чистый воздух, вишни на ветках. Лежи, читай, мечтай. И постылая жена не маячит перед глазами. Конечно, надоела. Кормила с ложечки, горшки выносила. Надо от меня отдохнуть. Нянька больше не нужна. Самое невыносимое — то, что Антон сейчас в полном уме. Нет ни ступора от лекарств, ни провалов от боли. Он ясно смотрит, отлично говорит, все понимает. У меня нет ни одного объяснения его поведению. Мы, конечно, не были близки в эту первую после больницы ночь. Он был слишком уставшим, потрясенным, что понятно. Но он даже ни разу не поцеловал меня. Радовался своему столу, компьютеру, книгам. Пил чай, как вернувшийся из пустыни, где не было ни капли воды. И только на меня натыкался, как на лишний предмет.

Я пыталась обо всем поговорить с Марией. Но она словно окаменела. Вдруг стала жаловаться на здоровье. Не поддержала эту тему. И меня именно сейчас накрыло настоящее одиночество. Я думаю о том, что родную маму не может заменить даже ее сестра. Мария всегда за меня билась, ей было важно, чтобы все видели, как она меня спасла. В какую успешную жизнь вытащила. А что в моей душе, это не ее проблемы. Так мне сейчас кажется. И еще мне кажется, что у нее появились свои проблемы. Может, что-то с любовником Борисом, жестким мэном. От него чего угодно можно ждать.

Я, наверное, так и не стала взрослым человеком. Жду от Марии жалости, как ребенок, у которого только что погибли родители. Жалости в любой ситуации: и тогда, когда у самой неприятности. Она же мне всегда внушала, что я для нее на первом месте. Это неправда.

В общем, как-то дожила я до вечера. И поняла, что ночи не вынесу. Какого черта! Я хочу видеть мужа, это нормально, никто не запретит. Он может даже обрадоваться. Уже почти целый день отдыхает на природе. Я и свекру не помешаю, посижу, попьем чаю с тортом, который куплю. И если увижу, что я им сегодня не ко двору, поеду домой. Скажу, что завтра выйду на работу. Так я решила и обрадовалась, что нашла выход.

Я долго выбирала одежду. Чтобы и красиво, и не казалось, будто расфуфырилась для соблазнения собственного мужа. Надела синий брючный костюм, белую шифоновую блузку и черные лодочки. Немного подкрасилась, как Антону нравится. В нашем супермаркете купила трюфельный торт. Ехала на подъеме, предвкушая… Предвкушая все самое лучшее. Теплую встречу, радость, семейный покой.

Подъехала к дому Серебровых уже в темноте. Он светился всеми окнами между высоких сосен. Остановила машину у ограды и только тут подумала, что нужно было позвонить. У Антона это настоящий пунктик — никто и никуда не должен являться без звонка. Но какой смысл звонить сейчас, когда ясно, что они дома, не спят и меня назад уже не отправят. Калитка была приоткрыта. Не знаю, как их там обещали охранять по программе защиты свидетелей, но эту калитку особо не укрепишь. Обыкновенная, хлипкая, закрывается на простую защелку.

Я пошла по дорожке к крыльцу. Сад у Андрея Петровича большой, дикий, роскошный. По всей территории в произвольном порядке красивые старинные фонари. Они горят всю ночь.

Почему я остановилась, оглянулась и вдруг шагнула с дорожки в темень кустов и деревьев? Дело не в том, что я услышала звуки: в ночи шуршит и шепчется всякая живность. Я встречала в этом саду и ежиков, и енота, однажды даже лису. Но сейчас я пошла на звук и запах Антона. Не знаю, как точнее объяснить. Но я, как собака, чувствую его близость издалека. Я шла осторожно, тихо, чтобы не помешать, если он, к примеру, задумался, дремлет, слушает музыку в наушниках. Андрей Петрович не выносит громких звуков.

То, что я увидела, было освещено фонарем. Только потом я поняла, почему они были там. Это был глухой кусочек сада, который не виден ни из одного окна. Именно такие места и освещали фонари. Там, среди высокой травы и кустов стояли, обнявшись, Антон и Мария. Мои самые любимые люди. Мои единственные.

Меня парализовало. Я и не дышала, только пропитывалась ядом того, что видела и слышала. Антон обнимал Марию сразу везде, как будто потерял и нашел все самое главное. Он жадно рассматривал ее лицо. Вот еще почему у фонаря. Он быстро говорил:

— Какое счастье! За эти минуты я готов заплатить жизнью. Теперь я знаю, что это такое, как это бывает и что сравнимо со всей жизнью в цене.

— Не говори так! — испуганно ответила Мария. — Я еще не пережила тот кошмар. Приехала, чтобы убедиться, что он позади.

Так вот как мой муж любит. Как он желает, как он любуется, как теряет всю свою сдержанность, порядочность и благородство. Он сейчас уложит в траву эту женщину, которую осыпает поцелуями и ласкает, как обезумевший от страсти пацан. А она, такая действительно красивая, такая соблазнительная, трепещет и не может сопротивляться. И это женщина, которая пела мне, большой девочке, колыбельные и говорила, что она моя мать. Я бы досмотрела все. До конца. Я бы вынесла эту пытку, чтобы знать, кого и за что мне ненавидеть. Но тут Андрей Петрович крикнул в окно: «Антон, ты где?»

— Иду, папа, — ответил Антон.

И они с Марией просто слились в прощальном объятии. Даже не услышали, как я выбралась из кустов, прошла по дорожке и быстро уехала.

Навестила мужа. Что теперь делать с этим пожаром, который сжигает меня изнутри? Мне не с кем этим поделиться. Я ни с кем настолько не откровенна, чтобы рассказать такое. Это же страшная тайна. А если рассказать следователю или этому любопытному сыщику Кольцову? Пусть поищет любовника моей мамочки. Борис — не я. Он может убить. Нет, он должен убить! И я его сейчас понимаю.

Не помню, как я оказалась дома, как наткнулась на какую-то стену и завыла. Мой бесконечный вой прервал звонок, я ответила не глядя. Все равно кто. Если не услышу человеческий голос, то взорвусь. Это оказалась Оксана, невестка. Спросила:

— Как у вас дела? Какая нужна помощь?

— Оксана! — почти прокричала я. — Я одна. Антон у отца, я не знаю, как он. А меня просто накрыла депрессия, отходняк от всего, что было. Не знаю, что делать.

— Я поняла. И, кажется, знаю, что тебе нужно. У меня есть знакомая травница. Никакой химии, просто полезные травяные настои. Снимает депрессию, усталость, восстанавливает силы. Могу сейчас к тебе подъехать, привезти то, что у меня есть. Я на ночь всегда пью вместо чая. А потом я тебя познакомлю с ней. Чудесный человечек. Тетя Катя или матушка Катерина, как тебе больше понравится.

— Да, спасибо. Приезжай быстрее, — прошептала я. — У меня есть торт. Посиди со мной, пока отпустит.

Пусть Оксана, которую все считают врагом Антона. Пусть ведьма на метле. Лишь бы спасли меня от этого кошмара. Да, этот кошмар страшнее, чем смерть Антона. Намного. Это рана, в которую плеснули кислоту позора.

Арест

Автандила Горадзе арестовали тихо, быстро, когда он вышел вечером из своего любимого ресторана и подошел к машине. Он не удивился и не сопротивлялся. В кабинете Земцова спокойно выслушал, в чем его подозревают, и властно предложил свою программу:

— Вы показываете мне свои доказательства. Я отвечаю, насколько это серьезно. Объясняю, как на самом деле. Потом приезжает мой адвокат и решает с вами вопрос о залоге. Это если что-то действительно серьезно. Если — нет, у вас большие проблемы.

— Хорошее начало, — сказал Земцов. — Люблю, когда меня заранее предупреждают о проблемах. Не будем отвлекаться. Вы, Автандил Георгиевич Горадзе, подозреваетесь в покушении на убийство Антона Андреевича Сереброва. Мы обладаем достаточным набором улик, чтобы вопрос о залоге не рассматривался. Убийц у нас не отпускают под домашний арест. Впрочем, мера пресечения будет названа судом.

— Я отвечу, когда посмотрю и послушаю, — заявил Горадзе.

— Вот материалы по камерам наблюдения у супермаркета в день убийства. Вот информация о машине, которая появилась там, а затем была замечена в восточном районе примерно в то время, когда там выбросили раненого Сереброва. Затем машина оказалась в поселке Ивантеевка, где у вас есть старый, почти заброшенный дом. Машина сейчас не значится как ваша собственность. Три года назад вы заявили о ее угоне. Другой официальной информации нет. Но на самом деле вы своими средствами ее нашли и пользуетесь в особых случаях. Как этот, к примеру. Машина была осмотрена, ордер на обыск прокуратура нам дала. Машина тщательно вымыта, но капли крови все же удалось обнаружить. Это кровь Сереброва. Вы привезли его в тупик восточного района. Вы велели выходить. Он был под наркотиком, повернулся к вам спиной. Вы ударили его ножом. Затем выбросили из машины, считая, что он мертв. Орудие преступления мы ищем, но вам имеет смысл его выдать добровольно. Картина ясна и без него. Сотрудничество со следствием — только в ваших интересах.

— Я понял, — сказал Автандил. — И я не трусливая крыса. Я все объясню. Прежде всего — и запишите это большими буквами — никакого покушения на убийство. Вы поняли? Об убийстве не может быть и речи. Просто человека нужно было наказать. Мы, настоящие мужчины, не прощаем такой подлости. У меня есть невеста, у Сереброва есть жена. А он сбил мою невесту с толку. Она в него влюбилась. Скажу больше, Лионелла — не просто моя девушка, у нас близкие отношения, это все решает.

— Вы считаете, между вашей невестой и Серебровым что-то было?

— Нет, конечно. После этого они не жили бы оба. Но он как-то ее спровоцировал. Она глупая, неопытная девчонка. Меня оскорбляют такие мужики. У него ведь есть жена! Я был потрясен, возмущен. У меня было состояние аффекта. Я был близок к самоубийству.

— Но поняли, что это легко лечится: чтобы не убить себя, надо убить другого, — высказал предположение Сергей Кольцов.

Автандил смерил сыщика гневным взглядом. Стройный блондин Сергей явно вписывался в ненавистную ему категорию соблазнителей.

— Никакого убийства! Никакого намерения! — отрезал он. — Этот человек вышел из больницы здоровее, чем был. Я не мог бы так ошибиться, если бы не хотел оставить его в живых. И вообще: что делает на моем допросе этот частный сыщик, который постоянно сует нос в чужие дела?

— В этом кабинете Сергей Кольцов — не частный сыщик, — спокойно объяснил Земцов. — Вот запись моего протокола. Читайте: допрос подозреваемого Горадзе ведут полковник Земцов и майор Кольцов, внештатный сотрудник отдела по расследованию убийств. В деле нападения на Сереброва участвует с официальным поручением по информационной поддержке. Ситуация ясна? Что касается вашего представления о «наказании». Это неплохая идея на случай суда. Миллиметр туда-сюда, и статья меняется лет на десять-пятнадцать. Намерение нам доказать труднее, — Горадзе, вы остаетесь в СИЗО. В ближайшие дни суд решит вопрос с мерой пресечения.

— А можно еще вопрос? — мягко попросил Кольцов. — Раз спешить некуда, и мы так хорошо тут сидим. Автандил Георгиевич, вы знакомы с членами семьи Антона Сереброва?

— Какими еще членами? Я и его толком не знал. Видел его жену один раз. Но едва ли при встрече узнаю. Это все.

— Вы уверены в том, что не знакомы с Оксаной Серебровой, невесткой Антона? — спросил Сергей.

— Какая невестка?! Вы что тут мне шьете? Конечно, я ее не знаю.

— Хорошо. Поставлю вопрос иначе. Вы знакомы с Оксаной Малышевой? Сразу напомню вам, что это ваш бывший партнер по кафе-кондитерской, которую вы открыли пять лет назад на улице Арцимовича.

— Ксюша? — Автандил ответил не сразу. — Я даже забыл. Да, была такая. Потом она вышла замуж, устроилась в столовую Госдумы.

— А как и когда вы с ней познакомились, не вспомните? Как так получилось, что сразу взяли ее в партнеры?

— Не в партнеры! — раздраженно ответил Автандил. — Она была исполнительным директором. На зарплате, к доходам не имела отношения. Познакомился обычно: то ли на улице, то ли на какой-то вечеринке.

— Как давно?

— Спросите о чем-то полегче.

— Не спрошу, а уточню. Вы уже были знакомы с ней девять лет назад, когда Оксана Малышева обвинялась в покушении на убийство собственного мужа.

— Вы с ума сошли! Я первый раз такое слышу.

— Да? А в архивных материалах того дела вы мелькнули пару раз в качестве знакомого Малышевой. Давали показания. В частности, подтверждающие ее алиби.

— Интересный поворот, — заключил Земцов. — Сережа, ты мог бы предупредить меня о таком сюрпризе. Но это несколько меняет наши обстоятельства. Аффект, восточная ревность, только чтобы жил и был еще здоровее, честь мужчины и семьи… К вашему сведению, Горадзе, Оксана Малышева-Сереброва — одна из подозреваемых в заказе убийства брата своего мужа. Есть корыстный мотив. На сегодня допрос закончен.

Антон

Наконец, я вернулся на работу. Это казалось настолько невероятным, что мне пришлось сразу закрыть дверь кабинета изнутри на ключ. Я боялся расплакаться в присутствии коллег. Здесь мой мир, мое вдохновение, мои самые увлекательные путешествия. Кровавый ужас, боль, беспомощность — это сразу стало нереальным, как все, чему нет объяснения.

Тяжело было оставлять отца. Он хорошо держался, когда я уезжал. Но пальцы у него дрожали, а в глазах было жалкое, умоляющее выражение. Наверное, это и есть тот неизбежный момент, когда люди меняются местами. Родители становятся нашими детьми. У нас сдержанные, мужские, как говорил всегда сам папа, отношения. А мне так хотелось прижать его к груди, погладить седую, самую благородную голову. Сказать что-то очень нежное и, безусловно, успокаивающее. Он бы мне поверил… Хотя нет. Он верит только своему сердцу, а оно вдруг забило тревогу. Я был потрясен, узнав, что он обратился к Сергею Кольцову за две недели до нападения на меня.

Он подозревает Степана и его жену. Я уверен, что это ошибка. Но сам факт значит, что они дали повод. Отец — более чем адекватный человек, способный на самый сложный анализ, он делает выводы только из серьезных и весомых событий. Что-то они сделали не так. Но теперь нам нужно продолжать жить, искать компромисс в новых обстоятельствах.

Все, что я хочу сказать папе, что я благодарен ему за самоотверженность и бесконечную любовь. Я так хочу развести руками его страдания, дать ему покой и радость. Вот когда я пожалел, что у меня нет сына. Я хотел бы вернуться к своему отцу тем маленьким ребенком, который не стеснялся крепко обнимать его за шею, смеяться и плакать от избытка чувств. Я скажу это, но не словами.

Ребенок. Сын. Продолжение, наконец. Не только меня, не только великой души моего отца, но и нашей работы. Науки. Этот самый главный смысл ускользал от меня в суете. Нужно было покачнуться на краю земли, чтобы его поймать как очень важную идею. Я скажу об этом отцу, но не смогу сказать Кристине. Не ожидал сам обнаружить в себе такую жестокость, но Кристина не может стать матерью того сына, которого я в мыслях увидел, чье тепло и сладкое детское дыхание ощутил.

Кристина — близкий мне по жизни человек, я за нее в ответе, но мы не родные люди. Физическая близость с женщиной не дает права на родство. Другой порядок. Роковое родство вдруг становится очевидным, нерасторжимым, а физическая близость его главным и упоительным выражением. И у этого есть имя — Мария. Мое счастье, моя беда, моя тайна.

Я включил компьютер, открыл документы. Вот мое место. Мой отдых даже от жгучей и пленительной тайны. Я вышел на связь с лабораторией, пообщался с ее заведующим Костей Ивановым.

— Жду с нетерпением, шеф, — сказал Костя. — Все в порядке, за небольшими исключениями. Но без вас это не работа, сами понимаете.

День пролетел быстро: информация, проблемы, обсуждения с коллегами обрушились лавиной. Я как раз собрался идти в лабораторию, когда оттуда позвонила лаборантка Соня:

— Антон Андреевич, быстрее, у нас несчастье! Костю Иванова ударило током. Антон Андреевич, он, кажется, умер…

Дальше все опять как в тумане. «Скорая», техники, электрики, полиция. И Никита с белым лицом. Я не подал ему руки. Вышел в коридор и позвонил Сергею Кольцову. Срок ультиматума, который я выставил Никите, прошел. Он может быть невиновен именно в этом несчастье, но разбираться должны профессионалы.

Кристина

Антон уехал на работу из дома отца. Мне позвонил из машины. Не сказал, куда он вечером вернется — сюда или к отцу. Зато пожаловался:

— Очень тяжело мне оставлять папу. Он растерян и напуган.

Только папу ему и тяжело оставлять. Со мной все легко. Можно предать, растоптать, унизить, забыть, как старый, неудобный рюкзак. А я жива только благодаря Оксане. Она привезла ко мне чудесную женщину Катю Семенову. Катя собирает и заваривает волшебные травы. И сама она волшебная. Маленькая, сухонькая, с узким личиком, покрытым добрыми морщинками, ее глаза излучают ласку и утешение. Голос у Кати как у сказочницы, слова приятные, добрые, как будто она говорит с маленькими детьми. Травка, чаек, спаточки, солнышко и тому подобное.

— Я все вижу, — сказала мне Катя. — Мы попьем вкусного чайку, промоем наши глазки. Полежим в горячей водичке с чудесным запахом. И все горести растают, ты почувствуешь, как оживает душа, появляются силы для покоя и радости. Я хочу тебе объяснить, что все проходит, нас покидают даже самые близкие люди, а остаешься у себя только ты. Ты и есть твое главное богатство.

То ли она мне это объяснила, то ли ее травы наполнили приятным, щекочущим сердце теплом, но я действительно испытала радость от горячей душистой воды, от терпкого вкуса напитка, от того, что я жива, совершенно здорова. Мое дыхание стало ровным, глубоким, не прерывается всхлипами. Отодвинулись на задний план Антон с его трагедиями и изменой, Мария с ее страшным предательством. Свекр с его зацикленностью на сыне. Вся родня, которая, наверное, и на самом деле готова перегрызть друг другу глотки из-за дома. Я в это верю. Что не мешает мне быть благодарной Оксане, как никому на свете. Она одна бросилась ко мне на помощь. Для всех остальных меня нет, есть тень по имени Кристина, она же фон Антона.

Утром я встала бодрой и свежей. Все вспомнила, испытала ясную, уже привычную и почти терпимую ненависть, которая не выбила меня из колеи. Даже после разговора с Антоном я не впала в отчаяние. Держалась за слова Кати: есть я и другие. Я на первом месте у себя. А время покажет, кто и что заслужил.

И тут раздался звонок. Звонил следователь Земцов. Я не верила своим ушам. Они арестовали Автандила, поклонника Лионеллы, по подозрению в нападении на Антона. И он не отрицал вины. Что это? Если бы не успокаивающие травы Кати, у меня, наверное, крыша поехала бы.

Я набрала номер Лионеллы:

— Ты знаешь про арест Автандила?

— Да! — прорыдала она.

Несчастный случай или…

— Или, — уверенно сказал эксперт Масленников. — Подробный отчет-заключение подготовлю позднее. Не буду сейчас отнимать у вас время, к тому же не уверен в том, что вы любили физику в школе.

— Я пытался ее прогуливать, — мрачно ответил Земцов. — Так что старайтесь для отличников, специалистов и суда. У меня сейчас другая задача. Схватить преступника. Главный подозреваемый Автандил Горадзе — в СИЗО.

— Понял. Сильный удар током был предусмотрен злоумышленником. Повреждены переключатель напряжения и изоляция.

— Почему Иванов?

— Случайность. С этим прибором работал только Антон Серебров. Он позвонил из своего кабинета и сказал, что идет в лабораторию, и Иванов, заведующий лабораторией, включил прибор, чтобы проверить, что все в порядке. Дальше вы в курсе.

— Да. Электрик, отвечающий за безопасность, сбежал. Его комната была открыта, люди какое-то время ждали его там, а он выскочил с черного хода и уехал. В бегах. Нет пока даже доказательств, что он причастен к этим повреждениям. Он в любом случае виновен, нужно только выяснить, предумышленно или по халатности. Кто-то еще, возможно, имел доступ. Сергей, повтори для нас с Александром Васильевичем, какое заявление сделал Антон Серебров.

— Антон сказал, что у него был конфликт с Никитой Крошиным, — начал Сергей. — Конфликт по поводу подмены закупаемого дорогого оборудования на китайскую подделку. Речь об опасности для работы не шла. Только о неточности данных, других рабочих проблемах. Антон незадолго до покушения выставил Никите ультиматум: дал срок, чтобы все это прекратилось. Речь об обычной системе, когда деньги отмываются, левая разница идет на круг. Беседа была очень приватной. Никита Крошин — близкий друг Антона еще со школы. И он в разговоре признался, что деньги нужны были на лечение двух жен, — бывшей и нынешней: у обеих один диагноз — рак. Первая жена скончалась недавно. Я с физикой тоже не на короткой ноге, Слава. Но могу все же судить о том, что деятельность Никиты Крошина имеет сложное отношение к происшествию. Изоляцию и переходник повредили сознательно. Возможно, с целью убийства, но не исключен заказ просто на выведение из строя прибора. Если речь об убийстве, то именно Сереброва. Иванов в его отсутствие время от времени проверял все приборы, все было в порядке. То есть это было сделано или ночью, или рано утром в день возвращения на работу Антона.

— Спасибо за пояснение, — кивнул Земцов. — Очень благодарен, когда делается скидка на мою тупость. Конечно, сама деятельность Крошина к гибели человека прямого отношения не имела. У него просто был мотив для того, чтобы это произошло. Он был заинтересован в том, чтобы Серебров замолчал. Никита Крошин задержан как потенциальный заказчик, но если не найдем улик в ближайшие сутки, его придется отпускать.

— План действий ясен, — заключил Масленников. — Ловить электрика, колоть Крошина на предмет исполнителя. И все в темпе. Нет ощущения, что это конец.

— Да, Кольцов накаркал, — пробурчал Слава. — Все ему чудилось, что эта история будет длиться до завершения. Плохого.

Мария

После свидания с Антоном в саду его отца я вышла из своей квартиры один раз. Купила два килограмма черешни рядом с домом. В ней все, что мне сейчас нужно: и питье, и еда. Я не хочу больше ни прошлого, ни будущего. Я переживаю только этот миг своей жизни. В тот вечер я получила весь отпущенный мне на судьбу восторг, всю любовь, все томление. Дальше может быть только безумие и расплата. Я осторожно ласкаю те минуты, те ощущения, сохраняю их нетронутыми навсегда. Во мне есть силы, вдохновение, подъем, но они вряд ли доживут до завтрашнего дня. Точнее, завтра может случиться что угодно. И это сознание совершенно обесценивает каждый следующий день. Там может быть мука, которая страшнее смерти.

Позвонил заказчик, напомнил о сроке работы. Это фирма элитных духов. Им нужна креативная реклама направления. У меня есть наброски. Но сегодня я поняла, что это не то. Нашла портрет красавицы-актрисы Авы Гарднер и начала все сначала. Я рисовала ее лицо между сизых облаков, старалась передать волнение серебристого ветра. И выделяла темные глаза, как черные черешни, губы, как лепестки бархатной бордовой розы. Нужно было главное. И я нашла его. Это фиолетовый, переливающийся свет спускающейся ночи. То, что нужно. Я назвала композицию «Одержимость». Отправила на утверждение заказчику. Он ответил через минуту. Это были восторги и восхваления. Зная этого человека, сомневаюсь в том, что восторги найдут адекватное финансовое выражение. Но это неважно. Важно, что получилось. Крошечный успех на фоне моего гибельного блаженства.

Я сидела на балконе, ела черешню, смотрела на темнеющее небо. Задержать мгновение — только это и может спасти. От чего? Мне было все тревожнее. Слишком тихо сегодня. Ни одного звонка. Даже от Антона. И тут он позвонил в дверь.

Я не сомневалась в том, что это он, когда шла открывать. Никогда не перепутаю звонок от него и от Бориса. У обоих есть ключи, но они ими не пользуются.

Антон вошел. Боже, какое потрясение! Я еле устояла на ногах. Меня слепит и сносит сила его чувств. А его невероятная красота всякий раз вызывает какое-то счастливое изумление. Нет слов, с помощью которых я могла бы передать нашу нежность и страсть. Мы пьянели и теряли разум, а отрываться друг от друга было мучением.

И только поздно ночью Антон рассказал мне, что произошло. Он слишком часто подчеркивал, что это несчастный случай, что к нему это прямого отношения не имеет. Зря старался. Я сразу поняла, что охота продолжается. А ведь тот человек, который его ранил, уже сидит. Мрак сгущается по дьявольскому замыслу. То ли людей, то ли наших судеб.

— Мне кажется, делом занимаются хорошие следователи, — сказала я. — Они разберутся. Постарайся на время выбросить все из головы. Тебе необходимо отдыхать. Ты предупредил Кристину, что задержишься?

— Да, — как-то удрученно произнес он. — Сейчас поеду. Мария, нам нужно что-то решить.

— Тихо, — приложила я палец к его губам. — Не сейчас. Давай выберемся из этого непонятного болота. Кристина — наша семья, мы все в опасности.

— Конечно, — сказал он и улыбнулся мне своей чудесной улыбкой. Его улыбка долго согревает меня, когда он уходит.

Я проводила Антона до двери, потом пошла на балкон: смотреть, как он уезжает. Хлопнула дверца, звук мотора, его машина проехала под уличным фонарем. Я не уходила. А через пару минут под тем же фонарем от ограды дома проехала другая машина. Я узнала ее. Это «Ленд Крузер» Бориса.

Борис

Я приехал к ее дому в девять часов вечера. Все это время после нападения на Антона старался держаться подальше от нее и в принципе держать себя в руках. Себе не совру: меня устроило развитие событий. Кто бы это ни был, но он сделал то, что хотел бы сделать я. И Мария получила хороший урок. Так я надеялся. Если бы мне пришлось ей выразить соболезнование по случаю его безвременной кончины, было бы проще, конечно. Я бы точно сумел ее простить. Но он жив и здоров. Поняли ли они оба, что самое время остановиться и не испытывать больше судьбу? Это я и приехал узнать.

Пока я парковался, появился Антон, вошел во двор и направился к ее подъезду. Значит, так они поняли. Я остался в машине и сгорал в холодном бешенстве, наверное, столетие. Он уехал поздно ночью. Был соблазн — обогнать его, заставить выйти и… И отпустить в себе все, что я так долго давлю, кромсаю и безуспешно пытаюсь истребить. Но то, что следует истребить, не во мне. Это выше. Вот в чем беда. Я не сделал того, что хотел. Помог элементарный расчет. Антона наверняка пасут после покушения. Могу влететь в ловушку, поеду отбывать срок за убийство, а Мария останется одна.

Я вернулся домой. Дожил до утра и позвонил Марии. Нам требовалось объясниться. Я не могу больше жить в такой неопределенности. Или есть у меня хоть какой-то шанс, или нет его. Она — честный человек, она должна ответить. Именно это я ей и сказал. Она молчала, кажется, вечность. Потом ответила:

— Давай встретимся, но не у меня.

— Хорошо. Закажу столик в ресторане. Заеду в восемь. Нормально?

— Да.

Мария спустилась ко мне через три минуты после моего звонка. Значит, была готова и ждала. На ней было черное простое платье с небольшим вырезом. Глаза немного подведены, на губах помада темного золота. Бледная, похудевшая и освещенная тем особым бесстыдным светом, который появляется в женщине только после ночей порочной любви. Во время нашей близости я не замечал такого.

Я повез ее в маленький ресторанчик за Кольцевой. Он всегда почти пустой. Заказал шампанское, легкие закуски, мороженое. Интересный вопрос задала она мне сразу:

— Как и когда ты узнал?

Я рассмеялся, так это было мило и по-детски. Она придумала себе тайну и верила в то, что ее никому не разгадать. Это же так тяжело — любовник в соседнем доме, его жена — ее дочь, я могу в любой момент приехать с ключом в кармане. Но у Марии неискоренимые иллюзии о всеобщей порядочности. Их не смогла поколебать даже собственная порочность. Она не допускала, что кто-то, кому она все не рассказала, как на духу, позволит себе узнать ее тайну самостоятельно. Это же фи, какой дурной тон.

— Самым простым способом, — объяснил я доброжелательно. — Приехал днем к тебе с шоколадными пирожными, удалось найти твои любимые. А после того как мне не открыли, решил просто оставить их у тебя на кухне и уйти. Но квартира не была пустой. Я пошел на звук в твою спальню. Признаюсь, сразу не смог оторваться, таким упоительным было зрелище. Ты великолепна в постели с чужим мужем. Он тоже ничего.

— Я поняла. Прошу, не увлекайся подробностями. Если ты позвал меня для того, чтобы растравить мои раны каплями своей злобы, — не старайся. Больнее мне вряд ли будет. И все, что я знаю о своей вине, о тех последствиях, которые каждую минуту мне угрожают расправой, — это только мое дело. Не собираюсь делиться. Тем более ты с такой ноты начал разговор.

— Разговор начала ты, — уточнил я. — С классической проверки лжецов: узнать, что известно. В остальном можно продолжать лгать.

Разговор не получился с первой минуты. Я ничего не мог с собой поделать. Она рядом, она так оскорбительно, вызывающе хороша, а между нами та постель, на которой они с Антоном уничтожали мою радость, мою мужскую победу, мое самоуважение. И самое главное… Если бы меня спросили, какое чувство причиняет наиболее жгучую боль в самом широком спектре эмоций, я бы ответил без колебаний: для меня это ревность. Эта плотская ярость, требующая обладания и уничтожения в одно и то же время. Легче терять близких, терпеть поражение в бою, лежать придавленным каменной плитой. Легче знать, что умрешь через минуту. Все это намного легче.

Мария ничего не ела. Отпила немного шампанского. Я допил бутылку, и мы вышли.

— Ты решила, что не стоит отвечать на вопрос, который я задал по телефону? Я спросил, есть ли у меня шанс? Надежда на то, что мы с этим справимся?

Мы стояли у машины на обочине дороги, которая шла вдоль леса. Мария не сразу ответила. Но смотрела на меня внимательно, печально, горько. Хороший взгляд. Но в нем был приговор.

— Какой теперь смысл об этом говорить? — наконец произнесла она. — Мы не справились даже с тенью одного эпизода. Я ощущала твою ярость, кажется, ненависть. И не испытывала раскаяния. Такая мелочь: у меня есть чувства, которые не зависят от твоих, если ты понимаешь, о чем я. Да, это минное поле, но тот, кто хочет компромисса, способен по нему пройти. Мы — нет. Ни один из нас не хочет этого компромисса. Или не способен на него. Нам не остаться даже добрыми друзьями.

Да, как она права. Слова были лишними. Нужны были не слова. И я притянул ее к себе, загорелся, вспыхнул, запылал, все вспомнил и все забыл. Какие-то секунды я был уверен, что возвращаю ее. Возвращаюсь в свой утраченный рай. Впадаю в бесконечный экстаз блаженства. Посмотрел в ее лицо, чтобы насладиться его прелестью. И был сражен, убит наповал выражением ужаса, неприятия, почти отвращения. Это было несчастье. И я отреагировал так, как делал в своем больном, проклятом детстве: бросился в бой. Не с ней, но как это объяснишь? Меня отрезвила кровь на ее лице. Мария лежала на земле. Не кричала, не плакала, не просила о пощаде. Я знал, что могу убить ее, и она это знала.

Мне удалось сделать над собой страшное усилие. Я остановился, поднял ее, усадил на заднее сиденье и повез домой. Приехали в полной темноте. Я внес Марию в квартиру на руках, снял ее черное платье, помог умыться и уложил в постель. На кухне нашел болеутоляющие таблетки, в холодильнике бутылку кагора, поставил это и стакан воды на ее тумбочку. Не стал предлагать ничего, понимая, что она не примет из моих рук. Она закрыла глаза, а я бежал. От ее взгляда, от своего позора, от той очевидности, которую читал в каждом ее вздохе. Да, мы все решили. Проблема лишь в том, что все во мне протестует против этого решения. Я не приму его, и спаси меня бог от греха и расплаты.

Сергей Кольцов

Кристина Сереброва позвонила мне в десять часов утра.

— Я не знаю, что мне делать, — сказала она. — Куда звонить, кого вызывать? Антон на работе. Я пришла к Марии. С ней что-то… Мне кажется, она умерла.

— Никуда не звоните, ничего не трогайте. Мы едем.

Я позвонил Земцову, Масленникову и помчался к дому Марии.

Слава с экспертом Масленниковым и группой меня опередили, они уже заходили в квартиру. Бригада «Скорой» поднималась по лестнице. Я мельком взглянул на бледную, растрепанную Кристину и бросился в спальню Марии. Над ней склонился Александр Васильевич.

— Сережа, раздвинь шторы, — попросил он. — Открой окно. И лучше выйди пока.

Я вышел в гостиную, там Кристина рассказывала Славе, что произошло. Она утром позвонила Марии, но та не брала трубку. Кристина звонила периодически в течение часа, а потом пошла к Марии со своим ключом. Мария не шевельнулась, когда Кристина ее позвала. Кристине показалось, что она не дышит, она побоялась до нее дотронуться и позвонила мне. А пока мы ехали, тряслась от страха в прихожей.

— Я не могу видеть мертвых, — сказала она Славе. — После того, как родители погибли.

Она заплакала. А в открытую дверь уже влетел Антон. Это я ему позвонил из машины. Если несчастье с Марией имеет отношение к нему, может, было какое-то предупреждение или угроза.

— К Марии пока нельзя, там эксперт и врачи, — сказал ему Земцов. — И держите себя в руках, еще ничего не известно. Возможно, обморок. Когда вы видели Марию в последний раз?

— Я видел ее прошлой ночью, — громко и вызывающе произнес Антон. — Я был с ней почти всю ночь. Мария была совершенно здорова. У нее в принципе хорошее здоровье, а ночью она была счастлива. Мы были счастливы.

Он не оглянулся на сдавленный стон-визг Кристины. Я подошел к его несчастной жене, взял ее за локоть и отвел в кухню.

— Давай найдем тут какие-нибудь сердечные капли. Хочешь, я чаю тебе налью? Как бы сейчас ни повернулось дело, понадобится много сил. Предлагаю вообще пойти подышать свежим воздухом. Когда будет ясность, я тебе позвоню.

— Да, — обрадовалась она моему предложению. — Я здесь не могу, не вынесу больше ничего.

Она ушла, а я вернулся к порогу спальни. Встал между дверью и напряженным, почти обезумевшим Антоном. Дверь открылась. Всегда удивляюсь, какое замечательное лицо у Александра Васильевича Масленникова. Оно практически непроницаемо, всегда выражение суровости и скорби, как будто это застыло в глазах и на губах от нескончаемой череды смертей. И только теплый лучик, прячущийся в морщинках у глаз, говорит о надежде. Я — эксперт по толкованию взгляда Масленникова. Я уже знал, что он скажет.

— Мария жива. Состояние тяжелое, дыхание настолько угнетенное, что Кристина не могла его обнаружить. Это отравление. Сильные препараты. Точнее скажу после анализа крови. И, конечно, забираю в лабораторию бутылку вина, воду из стакана, упаковку анальгина, — все, что стояло на тумбочке. Врачи «Скорой» сделали что могли, первая помощь, а теперь они отвезут ее ко мне в клинику. Там во всем разберемся. Нужна, наверное, охрана. Да, на лице следы от ударов. Есть синяки на руках, плечах. Но это не могло быть причиной ее состояния. Прошу родственников пока к ней не заходить.

Антон оттолкнул меня, рванулся к Александру Васильевичу, схватил двумя руками его руку, сжал, а потом вдруг, как ребенок, ткнулся лбом в его плечо.

— Все будет хорошо, — неожиданно тепло произнес Масленников. — Оставлю свой телефон, звоните в любое время. А сейчас вам лучше вернуться к своим делам.

Когда Антон вышел, Александр Васильевич поймал мой взгляд и улыбнулся:

— Папенькин сынок. Требует особого обращения. Легко ему сегодня не будет. Слышал из спальни его заявление про счастливую ночь.

— Александр Васильевич, Мария сейчас может хоть что-то сказать? — нетерпеливо спросил Земцов. — Это необходимо. Нам нужно поймать преступника. Это человек, который был у нее последним. До Кристины.

— Давайте попробуем.

Мы вошли к Марии — черные глаза на совершенно белом лице. Земцов задал ей вопрос.

— Кто у вас был вечером или ночью?

— Мой друг, — прошептала Мария. — Борис Тихомиров. Мы ужинали в ресторане, поссорились, он привез меня. Поставил воду, бутылку вина, положил таблетки и сразу ушел.

— Он что-то вам давал из своих рук?

— Нет.

— Что было потом?

— Я уснула. Кажется, пила воду. Глотнула вино.

— Дальше.

— Не смогу. Дальше были сны. Кошмары. Какие-то тени, звуки, мне снилось, что меня заставляют пить вино, а я захлебываюсь и задыхаюсь. Проснулась — я одна. Потом провал.

Марию вынесли на носилках.

— Едем к Тихомирову? — спросил я у Земцова. — Я знаю, где он живет. Он у меня в списке подозреваемых. Хорошо бы сразу с ордером на обыск на предмет сильных препаратов или наркотиков.

— Это откуда же сразу? — буркнул Земцов. — Перевернем все и так. Оперативная необходимость. Если бы Кристина не зашла утром, Мария была бы уже мертва. Это покушение на убийство.

Тихомиров открыл нам сразу, как будто ждал. Земцов сказал ему, что произошло.

— Отравление? — переспросил он недоуменно. — Сильными препаратами? Да, я был у нее поздно вечером. Да, я ее ударил после ресторана. Поставил это чертово вино и воду, положил анальгин. И ушел.

— А утром она была при смерти. Не получается, да? — уточнил Земцов.

— Не получается, — согласился Тихомиров. — Можете искать, если хотите. Точнее, я сам этого хочу. У меня нет никаких сильных средств. Я их не переношу.

— Так это вы не переносите… — заметил Земцов. — Ищем, ребята. Все: следы, зацепки, кровь.

Лекарств и наркотиков в квартире действительно не нашли. Что в принципе ни о чем не говорит. Кроме одного: у нас нет прямых улик.

— Вы задержаны по подозрению в покушении на убийство Марии Соколовской, — сказал Земцов.

— Если можно, выведите без наручников. Я не сбегу.

Борис Тихомиров надел пиджак, и мы повезли в отделение второго человека, которому точно не нравился Антон Серебров. И слишком нравилась его женщина.

Лионелла

Вокруг мрак. Тот случай, когда все сошли с ума. Я давно перестала что-либо понимать. Автандил в тюрьме, он признался в нападении на Антона. Суд продлил ему арест. Я читала его показания и пришла в ужас. Он приплел меня, гадкие подробности. Следователь задает мне такие ужасные и хитрые вопросы, что я, наверное, говорю то, что им нужно. Мои родители пока ничего не знают, но информация уже появилась в криминальных хрониках. Они узнают рано или поздно. Запросто превратят мою жизнь в ад. Папа давно говорил, что найдет мне подходящего мужа и заставит выйти за него до того, как я натворю бед и загублю свою репутацию приличной девушки. Могу себе представить, какие тошнотворные и отвратительные барыги кажутся ему подходящими мужьями.

А сегодня наткнулась в коридоре на Кристину, она была чернее тучи. Сказала, что кто-то пытался отравить Марию. И это не самое плохое. Больше она говорить не могла, и я вечером поехала к ней домой.

Что меня сразу поразило — это новый запах в их квартире. Я вошла, и — мама дорогая! Она наставила на подоконники и полки горшки с цветами и просто травой. Как у старой бабки. Сама мрачная, какая-то серая. На лбу морщины, на щеках неприятные такие впадины. Ну, что же, я пришла в нужное место. Не только у меня проблемы.

Сели с ней на кухне, она заварила чай, достала какие-то засохшие рогалики. Насчет Автандила даже слушать не стала. Отмахнулась:

— Да знаю я.

А потом рассказала сама…

Я не верила своим ушам. Ее Антон спит с ее приемной матерью! Она точно узнала это тем утром, когда нашла Марию без сознания. Антон сам признался. При всех! Потихоньку она разговорилась. Мы стали думать, что же там могло произойти.

— Как же так? Автандил признался в нападении, сидит в тюрьме, а кто-то другой зачем-то травит Марию, — принялась рассуждать я.

— Подозревают ее любовника, — буркнула Кристина. — Бориса. Его тоже взяли.

Ничего себе дела! Ничего себе правильная, святая мамаша! Так любовник ее отравил из ревности к Антону или Антон из ревности к любовнику?

— Хороший вопрос, — кивнула Кристина. — Я ничему не удивлюсь. Я теперь от них обоих — Антона и Марии — жду всего. После такого предательства нужно только убивать. И лучше всего друг друга.

— Ты что! — испугалась я. — Ты это так страшно сказала… У тебя может сердце не выдержать такой ненависти. Я боюсь, как бы ты с собой чего-то не сделала.

— Была такая мысль, — призналась Кристина. — Еще раньше. Я ведь их видела. Они целовались, миловались, меня не заметили. Я тогда просто не знала, как это сделать, чтобы не мучиться. Помогла Оксана, родственница. Привезла мне травницу. Видела цветы? Это от нее. И дело не только в травах, которые реально помогают. Катерина сама действует как компресс теплый. Уговаривает, заговаривает. Приезжает, когда позову.

— А давай позовем? — предложила я. — А то мы тут сдохнем сейчас от нашей «прекрасной жизни». И все из-за твоего Антона, заметь.

— Да! — почти обрадовалась Кристина и схватила телефон.

Травница Катя приехала через час. Я смотрела в окно, как она выходит из машины, с полотняным мешочком в руках. Маленькая, сухонькая, в длинном сером платье и черном платке. А тачка ничего себе. У моего отца такая. Моя годовая зарплата.

Она вошла, поцеловала Кристину как родную. Ласково поздоровалась со мной. И запела, защебетала. Заварила каких-то трав, запах крепкий, необычный, но не противный. Разлила нам по чашкам. Я рассмотрела ее близко. Лицо узкое, в мелких морщинках, лучится и сияет добротой. А глазки маленькие, вообще-то хитрые, недобрые. Не совсем блаженная баба. Или совсем не такая. У блаженных не бывает ни таких автомобилей, ни такого айфона.

Но ее трава подействовала. Здорово подействовала. В груди стало тепло, потом даже горячо, в голове приятно зашумело. И сама Катя становилась все приятнее. Ее нелепые, уменьшительные слова успокаивали, убеждали. Всего, что она говорила, не вспомню, но суть такая. Если мы себя не будем любить, то никто нас не полюбит. Ну, и насчет того, что все люди — прохожие, а мы у себя остаемся. Нам с собой нужно ладить. Мне очень понравилась эта мысль.

У нас получился неожиданно приятный вечер. Мы с Кристиной даже начали улыбаться шуткам и байкам Кати. Есть захотели. Кристина нашла в морозилке пачку замороженных котлет. Я никогда не ем такую гадость. Но эти вдруг показались очень вкусными.

Мы как раз смеялись над одной историей, которую рассказала Катя, когда на пороге кухни вдруг нарисовался Антон. Может, он уже в квартире давно, слушает, наблюдает за нами. Когда мы все на него посмотрели, он сказал:

— Добрый вечер. Очень рад, что вы пришли поддержать Кристину. Ей это сейчас очень нужно. Не буду вам мешать. Возможно, вы захотите остаться на ночь. Мне необходимо поехать к отцу. Собственно, я заехал это сказать тебе, Кристина. Спокойной ночи. Удачи всем.

И он ушел. Я бы сказала, с удовольствием слинял. Хорошие, вежливые слова произнес, а глаза его распрекрасные смотрели на всех нас, как на грязь. Не знаю, поняли ли это Кристина и Катя. Мне кажется, поняли. Катя — точно.

И мне как-то резко надоели эти посиделки под траву. Да и Катя больше вьется вокруг Кристины. Я со своими проблемами так и не вклинилась. Может, Кристя ей платит за доброту? Я поехала домой.

А поздно ночью мне с чужого мобильника позвонил Автандил.

— Слушай внимательно, у меня сейчас отберут телефон. Мне шьют корыстный мотив, сговор с родственницей Сереброва. Это совершенно другой срок. Мой адвокат позвонит тебе и скажет, что говорить. Суть в одном: это точно ревность, я очень вспыльчивый, никаких родственниц не знаю, семью Серебровых — только через тебя.

Вот ничего себе! Я сидела оглушенная. Там неизвестно что за дела, а я должна все выводить на себя. А с какой стати? Другой срок? Так, может, для меня это и лучше? Страшно только одно: если не скажу то, что он хочет, — будет мстить. Про какую родственницу он говорил? Наверное, про Оксану, жену брата Антона. Мерзкая баба. Кристина говорила, что она бесится из-за завещания. Да не надо мне все это знать тысячу лет! Может, пусть папа найдет мне по-быстрому подходящего мужа? И уехать с ним хоть в Африку, пока все не кончится. Надо с кем-нибудь посоветоваться. Может быть, с Катей? Попрошу у Кристины телефон и спрошу, сколько она берет за помощь.

Андрей Петрович

Одно из наказаний возраста — ты обречен наблюдать, как меняются бывшие дети. Твои, друзья твоих детей, их некогда прелестные, смешные подруги. Я помню всех детей, которые приходили в наш дом. Я, перфекционист во всем, даже маленьких детей сортировал по шкале совершенства. И через десятилетия получил возможность сравнивать дивные портреты из коллекции памяти с теми людьми, над обликом которых уже поработала не природа, но жизнь. Нежные черты, умилительные выражения, пленительные улыбки сохранились в какой-то степени у единиц. Речь о проблесках доброты, искренности, чуткости. И это редкий дар — сохранить детскую открытость, чувствительность и проявления любви. Чаще из нежного и вдумчивого малыша, из яркого и храброго милого хулигана растет и выбирается на поверхность окончательно взрослый и не очень привлекательный человек. Жесткий или равнодушный, озлобленный или просто тупой. И как смириться с тем, что ребенок из моей памяти, с ангельским личиком, кроткими большими и близорукими глазами, шелковой волной над умным лобиком оказался преступником? Не абстрактным, не где-то там далеко, а здесь и сейчас. Он хочет гибели моего сына. Он не просто хочет, он замыслил убийство и направленно идет к цели.

После ужасной смерти сотрудника Антона и первых выводов следствия я непрестанно, круглосуточно думаю о Никите. Там, в их невыразимо прекрасном детстве, лучший, даже единственный друг Антона занимал место рядом с ним в моей шкале человеческих совершенств. Из него точно должен был вырасти очень интеллигентный, талантливый, полезный человек. Он таким и вырос. Только какая-то инфекция спряталась в этой душе. Из нее развилась преступная суть. Я говорю это себе — и сам не верю. Но я должен понять. Не только Никиту, но и другое: что же такое есть в Антоне, что вызывает бешеную злобу многих? Это «что-то» может смягчить чью-то вину? Я бы не ставил вопрос так, если бы речь не шла о Никите. Я даже сейчас ничего не могу поделать с тем теплым чувством, которое испытывал к нему, когда он был сообразительным, самоотверженным мальчиком. Он ведь тогда тащил на себе пострадавшего Антона, спас его. Не думал о себе.

Я позвонил Никите и попросил разрешения приехать к нему. Его как раз выпустили под подписку о невыезде. Я даже не стал выяснять у Сергея Кольцова, признался ли Никита в организации диверсии в лаборатории. Для меня важно лишь то, что Никита скажет, глядя мне в глаза. Он молчал минуту, а потом ответил:

— Да, конечно. Я вас жду, Андрей Петрович.

И вот я в его квартире. Здесь техника, книги, дух науки и мысли. А прелестное детское выражение кротости и вины сохранилось в близоруких глазах взрослого человека за сильными очками. Какими коварными, оказывается, бывают ловушки для людей, которых не оставляет в покое память. Я посмотрел на потенциального убийцу сына и не почувствовал ненависти. Только горькое недоумение: как это могло случиться, почему?

Никита сварил кофе, поставил на стол бутылку дорогого коньяка.

— Предлагаю для начала выпить, немного расслабиться. Там, откуда я приехал, было совсем неуютно, — он улыбнулся той же, такой знакомой улыбкой из своего детства.

Я кивнул ему, но отодвинул от себя чашку и рюмку.

Никита внимательно посмотрел, выпил свой коньяк и произнес:

— «Граф Монте-Кристо», том очередной? В доме врага не едят, не пьют? Я помню, как вы нам читали эту толстую книгу в качестве награды за хорошее поведение и пятерки.

Меня обдало волной таких сильных, противоречивых, несовместимых чувств, что я испугался за свое сердце. И выпил его коньяк.

— Никита, я не буду задавать вопросов. Мы не чужие люди, мягко говоря. Ты сам знаешь, что мне сказать. Ты всегда это знал.

И он заговорил. Рассказал о бедной Наде, которую я знал юной девушкой. О второй жене Ольге. О сыне. О больших суммах, которые требовались для решения тягостных проблем. История трагическая, душераздирающая. И совершенно не объясняющая главного. Никита понял это по моему взгляду.

— Андрей Петрович, я попробую кое-что объяснить. То, о чем вы, конечно, не имеете представления как стерильно чистый представитель интеллигенции. В наше время работу, связанную с бизнесом, невозможно делать в белоснежных перчатках. Тот подлог, который обнаружил в моей деятельности Антон, это на самом деле просто система. Путь выживания. Не конкретно моего и моих близких, но и науки в целом. Той самой, за которую Антон взялся биться со мной насмерть. Он выставил мне жесточайший ультиматум. В самый трудный для меня час. Надя умирала в муках. Ольга в критическом состоянии. Я не мог никому дать отбой, не мог выйти из дела. Из таких дел вообще выходят вперед ногами. И на мое место пришел бы куда более опытный преступник, среда не повторяет ошибок. Скорее всего, Антона просто выжили бы из института.

— Да, это было бы для сына большим разочарованием, — потрясенно, с ужасом сказал я. — Никита, ты в своем уме? Чтобы Антона не выжили бо́льшие мошенники, чем ты, его надо было убить?

— Не так. Я до этого просто не дошел, Андрей Петрович. Я пытался обрисовать свою позицию. Если бы Антон хоть как-то вошел в положение, мы бы все легко решили. Он бы получал то, что нужно для его работы. А остальные… Вы же не думаете, что остальные — такие же ученые, как Антон? Который всю жизнь ищет и, что самое главное, находит. Нет! Большинство так называемых ученых вообще не очень нуждается в этих дорогущих приборах. Их и заказывают совсем для другого. Для отмывания средств, если вы в курсе, что это такое. А липовые ученые тупо воруют идеи для своих докторских в интернете. Антон мог бы понять, но об этом не было и речи. Антон угрожал мне разоблачением. Представьте на минуту: меня хватают по его заявлению, начинается разбирательство, впереди срок и огромный штраф. А в двух больницах сгорают в страшных муках две беспомощные женщины, у которых, кроме меня, никого нет. В больницах для них нет нужных лекарств, я выписываю все из разных стран. Расходы безразмерны. И их рано или поздно нужно забирать… Вот я и забрал Надю — на кладбище.

— Это все ужасно. Но я пришел уточнить твои методы. Твои решения. Твое отношение к другу. Ты когда-то нес Антона, спасая его жизнь…

— Я не хотел и не хочу смерти Антона. Сказал это полиции, говорю вам. Я не был организатором убийства. Да, это было бы в моих интересах, но на человеческом уровне я бы не вынес такого собственного злодейства. Я заплатил человеку за то, чтобы прибор был выведен из строя при включении якобы из-за проблем сети. Дело в том, что Антон вернулся для меня неожиданно. Он бы сразу понял в процессе работы, что это не оригинальный прибор. Мне просто нужно было время и возможность забрать «неисправный» прибор, он же поддельный, и поставить другой, настоящий. Но электрик перестарался. А у Иванова оказалось больное сердце. Это несчастный случай. Надеюсь, экспертиза подтвердит.

Я встал.

— Понял тебя, Никита. И даже верю. Не знаю, как следователи, но я верю. Это несчастный случай. Наша любовь, наше доверие, наши не замечающие подвоха сердца, — это все несчастный случай. Какое облегчение, что жизни осталось совсем мало. Мало таких открытий, такой боли и такого бессильного, бесполезного гнева. Прощай, бывший лучший друг моего сына. Я бы не хотел, чтобы ты пришел ронять слезы на мою могилу.

— Прощайте, Андрей Петрович, — тихо ответил он. — Вы с Антоном были самыми красивыми людьми в моей жизни. Даже у преступников бывают идеалы.

Так мы расстались.

Домой я ехал в ураганном ветре преследований, навстречу новым грозам.

У ворот меня встретил взволнованный Антон:

— Где ты был, папа? Я с ума схожу. У тебя не отвечал телефон.

— Я его выключил. Ездил в Москву, искал хороший кофе. Не нашел. Как я рад тебя видеть. Как рад видеть тебя с первых твоих дней на земле.

Он погладил меня по плечу, этого было достаточно, чтобы согреть и успокоить мое надорванное сердце. И только после того, как мы выпили чаю, Антон решился рассказать о несчастье с Марией. Это оказалось за пределами моего понимания. Как это возможно? Такая прелестная, гуманная, спокойная и разумная женщина. Кому она помешала? Тут даже нет объяснений из области жестоких законов чудовищного бизнеса. И Никита, и безумный Автандил точно ни при чем.

— Я объясню кое-что, папа, — сказал Антон. — Мы с Марией любим друг друга. Возможно, дело именно в этом. Арестовали ее бывшего друга.

О боже! Нет большего испытания, чем открытые тайны взрослых детей. Антон с его порядочностью и чувством долга. Мария с ее преданностью Кристине. Это тоже несчастный случай. Он в том, что мужчина и женщина, созданные друг для друга, поздно встретились. Не нужно многое знать о науке страсти, чтобы понять: эти двое очень подходят друг другу. Как бы я хотел, чтобы это понимали все, кроме них самих. Но у судеб коварные и настойчивые планы.

Оксана

Елки-палки! Чудо-поворот! Когда Кристина в припадке депрессии позвала меня в первый раз к себе и стала бредить о том, что Антон целовался с Марией, я даже в голову не взяла. Ее так пристукнула вся эта история с нападением на Антона, потом с его выхаживанием, так потрясло, что он ее сразу бросил ради ненаглядного папаши, что сексуальный бред явно недолюбленной бабы был понятен. Я мысли не допускала, что у Антона что-то может быть с Марией на самом деле. Они оба, на мой взгляд, страшные люди. Такие хорошенькие снаружи и жестокие, беспощадные внутри. Они даже не злятся, когда кто-то кажется им недостойным, низким. Они оба просто смотрят сквозь это. Для них люди — пустые места. Грехи бывают только у других. Они такое презирают. И так угораздило! Марию кто-то отравил, а Антон в присутствии Кристины и, что самое прикольное, — полиции признался в том, что провел ночь с ней. А мы с Катей тем вечером сидели у Кристины, утешали, матушка вешала лапшу про то, что ей все показалось. Поили ее травами, которыми она уже давно запивает колеса. Мы уходили, у нее уже язык во рту не ворочался. И в этом смысле: кому нужна такая жена?

Я в восторге, если честно. Даже захотелось позвонить этому фраеру, частному сыщику на побегушках у ментов. Я же у них у всех — главная злодейка, подозреваемая в организации покушения на Антона. А приходится забивать СИЗО в основном другими. И кто-то продолжает мочить окружение Антона. Марию вроде отравил ее любовник, избив перед этим, что само по себе было приятно узнать. Антона хотел убить Автандил.

На этом месте настроение резко портится. Они меня допрашивали на предмет сговора с ним. Откопали историю с мужем. Ну, там им уже ничего не светит, раз родственники мужа поставили на деле крест. Даже если реально задним числом узнать, что я платила Автандилу за имитацию самоубийства мужа. Он тогда был шестеркой у папаши-бандита, искал свою нишу.

Сейчас — совсем другое. Он — авторитетный бизнесмен. Не берет платные заказы. Сам заплатит кому угодно. Так что тут у нас все чисто. Даже если они узнают, что я с ним встречалась перед этим. Просто поговорили о жизни, вспомнили прошлое. Да, его интересовал Антон и его семья, я ответила на вопросы. Обрисовала, так сказать. Подействовало это на него или нет, — такой вопрос ни следствию, ни суду не по зубам. Пахнет клеветой, предвзятостью и оговором. И никто, кроме нас двоих, не узнает, как было на самом деле. А правда в том, что этот козел рванулся разбираться с Антоном бескорыстно. На самом деле приревновал свою белобрысую амебу к Антону. Но главное, что Антон в чем-то сильно оскорбил его величество восточного самца. Думаю, не поведением, не словами, а просто своим существованием. И как бандиту по призванию решать такой вопрос? Только так, как он его решил. Но это уже его система: накосячил с моим мужем, оставил столько улик на месте, что это мне стоило всего наследства. И промахнулся с Антоном на миллиметр. Дерьмо-исполнитель! Я бы с таким не связалась.

А если позвонить Андрею Петровичу? Спросить, не огорчен ли он самую капельку из-за того, что его идеальный старший сын спит с матерью своей жены? Как же так! У плохого, тупого и алчного младшего сына хорошая, крепкая семья, растет сын, а идеал — по уши в разврате. Ладно, не стану. Свекру и без меня сейчас хорошо. Я ему еще помощь окажу, как Кристине. Поймет, кто подаст стакан воды в случае чего.

Сегодня пятница. Степан позвонил и сказал, что прямо с работы поедет на дачу к ребенку. Рассказал, что ему купил. Степан — хороший отец. Подарки дарит только сыну. Но меня это не обижает. Все равно мне он может купить только не то. Я сама себе все дарю. Отлично. Я развалилась, голая, на нашей большой кровати, поставила себе на живот стакан виски. Такая пауза в семейной жизни и работе — дорогого стоит. Смотрю телик. По одной программе дурацкий сериал, по другим — истеричные безумные новости. Я немного вздремнула под этот звуковой фон.

Проснулась, посмотрела на подушку Степана рядом. На ней почти не смятая наволочка. Он все лето то на даче ночует, то сидит допоздна у себя, смотрит футбол, потом там же и спит на диване. Отдыхает от меня. Страсти у нас нет. Я думаю, на том и держатся самые прочные семьи. Никакой психопатии в отношениях. История Антона, Кристины и Марии — лишнее тому доказательство. Так что черт бы с ней, со страстью.

Я лежала и думала, что бы себе приготовить на ужин. Захотелось устроить праздник. И тут позвонила мама. Я слушаю-слушаю и ничего не могу понять. Какая экскурсия, какой берег, какая гостиница?

— Подожди, мама. Ты о чем? Ты дома?

— Тебе, наверное, еще не позвонил Степан? — спросила мама. — Он сегодня посадил нас на чудесный теплоход. Плывем с Петькой, радуемся. Отлично кормят. В Угличе будет большая остановка. Там для нас забронированы номера на сутки. Спасибо Степе, успел схватить горящие путевки. Ладно, целуем тебя, мы пошли купаться в бассейне.

Так. Бац — не ждали. Что бы это значило? Сюрприз, конечно. Очень хорошо, с одной стороны, такая поездка для ребенка. Но с другой… Что это значит — с другой стороны? Почему он скрыл от меня? Спокойно. Ничего страшного. Степан понимает, что мама мне уже позвонила. Он просто, как и я, хочет побыть один. Отоспится, проголодается и позвонит или приедет. А мне надо продолжать праздник. Столько событий требуется переварить.

Я, не одеваясь, пришла на кухню. Достала большую свиную отбивную, положила на сковородку. Сделала салат из помидоров, огурцов и редиски, заправила оливковым маслом и яблочным уксусом. Помыла персики. Сунула в морозилку бутылку шампанского. Люблю ледяное. Поужинала медленно, всласть. Пошла в душ, и там меня вдруг ошпарило. Не вода, меня обожгла мысль. Простая, как два пальца об асфальт. Проще всего — сразу обо всем говорить. Для того чтобы что-то скрыть хоть на час, нужна причина. Мотив, как сказал бы фраер Кольцов.

Я выскочила из-под душа. Натянула джинсы и майку, схватила сумку. И вот я уже в пути. Раз у нас теперь мода — без звонка, пусть так и будет.

На месте я была в первом часу ночи. В доме горели два окна: на кухне и в спальне. Я подошла к двери, попыталась ее открыть своим ключом, но не получилось. Ключ торчал в скважине изнутри. Но я и не подумала нажимать звонок. У мамы очень хлипкие замки. Она боится серьезных запоров: говорит, они нас так закроют, что не сможем выйти. Я нашла ломик у террасы, без особого труда отжала язычок и тихо вошла.

На кухонном столе стояли в беспорядке бутылки и тарелки с остатками еды. В центре — ваза с розами и две красные свечи в подсвечниках. Ах, твоюжтымать! Какая романтика!

Я сбросила босоножки в коридоре и босиком поднялась на второй этаж, в спальню для гостей. Дверь была открыта. Я стояла в коридоре и смотрела дешевую порнуху под светом красного, что характерно, ночника. В главной роли мой голый, неуклюжий и волосатый муж, его партнерша — костлявая девка: три черных пера на голове и бритый лобок. Это все, что я запомнила. Дальше был визг шлюхи, которую я сбросила на пол, чуть не оторвав одну тощую ногу. Хлынула кровь из разбитого носа Степана.

А я крикнула им с порога:

— Утрите сопли, вымойте свои вонючие тела, уберите за собой мусор. В этом доме ребенок живет. А завтра утром чтобы тут духу вашего не было. Степан, жду тебя до десяти утра. В пять минут одиннадцатого я принимаю такие меры, что ты к вечеру забудешь о том, что у тебя были квартира и сын. Работа, возможно, тоже. Если успеешь — никаких проблем. Спустил дурную сперму, живи дальше и думай, что ты мужик.

Я возвращалась домой и не была раздавлена своим открытием. Я была, конечно, в бешенстве, но это не помешает мне и дальше держать в руках свою семейную жизнь. И мужа — на коротком поводке. Он просто сорвался, как тупой кобель. Я ни секунды не сомневалась в том, что утром он приползет на четвереньках.

Приехала домой, выпила Катькиной сонной травы, посмотрела на его подушку… Какая же все-таки он тварь! Вот что роднит его с братцем. Порченая, паскудная, порочная кровь.

Главный подозреваемый

— Если бы речь шла о кавказской семье, я бы решил, что тут дело в кровной мести, — сказал Земцов. — И мы со своими расследованием и задержаниями только подливаем масла в огонь. А кто-то последовательно идет к своей цели — расправа с семьей. Хотел бы ошибиться насчет расправы.

Масленников задумчиво продолжил:

— Сейчас мне главным подозреваемым кажется не человек, а маниакальная идея. Я кожей ощущаю мстительную, безжалостную, неукротимую суть. Все эмоции, все отношения обострились в поле одного человека. И еще: у нее есть пол. Женская истеричность, что ли. Позже уточню это ощущение.

Сергей Кольцов лениво поднялся с подоконника и заключил:

— Интересное все же дело я вам в клювике принес. Настолько увлекательное, что мы поменялись местами. Я остался на позиции реальных фактов и конкретных лиц в наличии — по списку подозреваемых и жертв, а вас понесло в красивый туман художественных фантазий. Я только за. Старался держать себя в руках и рамках того, что можно рассмотреть под микроскопом и без, но должен с вами согласиться. Главный подозреваемый — это, возможно, эмоции, которые сильнее обдуманных мотивов. Получается, что бывает и так. Но очень похоже, что преступления могут оказаться не связанными друг с другом. Что-то типа индуцированного психоза, когда агрессия передается от одного к другому воздушно-капельным путем.

— Подведу итог, — сказал Земцов. — Что мы имеем? Комплект улик и признание Горадзе, ему можно предъявлять обвинение. Преступный сговор с Оксаной Серебровой пока доказать не получается, но время есть. Никита Крошин признался, что заказал специально нанятому недавно электрику вывести из строя прибор Антона Сереброва. Отрицает покушение на убийство. Настаивает на несчастном случае.

— Не без оснований, — заметил Масленников. — Представлю скоро окончательный вывод. Электрика взяли?

— Да. Говорит в унисон с заказчиком. Дело готовим для суда. Никиту решили не брать под стражу. Там особые семейные обстоятельства. Далее. Борис Тихомиров. Улики в основном косвенные, мотив и возможность совершения преступления убедительные, дело только за его признанием. Он отрицает вину.

— А что говорит по этому поводу потенциальная жертва и главный свидетель Мария Соколовская? — поинтересовался Масленников.

— Мария так ничего и не вспомнила, кроме того, что уже рассказала. Галоперидола, который в огромном количестве был растворен в вине, у нее дома не было. У Тихомирова тоже препарат не обнаружен ни в каком количестве. Проверка показала, что ни ей, ни ему никто не выписывал подобные лекарства. Она вообще не ходит к врачам, он за год посетил только дантиста.

— Все это сейчас не проблема, — заметил Кольцов. — Интернет: доставка бывает мгновенная. Впрочем, к Тихомирову ни в тот день, ни раньше никаких доставок не было. Мы с Васей пробивали по его электронной почте. Но есть масса вариантов, например нужные знакомые, друзья, опытные поставщики. Тут вопрос, мне кажется, в другом. Кто, если не Тихомиров, имел такую возможность: войти в квартиру, растворить лекарство в вине, влить отраву в Марию и уйти незамеченным? Время самое подходящее, чтобы совершить преступление, которое точно повесят на Тихомирова. Только что ушел разъяренный любовник, оставил свои следы. Все спишут на него.

— Ответ такой, — сказал Земцов. — Тот, у кого был ключ от квартиры. Мария давала ключи Кристине, Антону и Борису. Мы проверяли алиби даже Антона и Кристины. Антон после работы поехал за город к отцу, был с ним. Кристина позвонила Оксане и попросила приехать к ней. Они в последнее время часто встречаются, Кристина объяснила это тем, что Оксана помогает ей лечить депрессию. Оксана рассказала, что привезла к Кристине некую травницу. Они ушли, когда та засыпала под действием трав. Проснулась и начала звонить Марии. Соседка Марии по площадке видела, как она открывает дверь своим ключом в десять часов утра. Но проблема в том, что с каждого ключа можно сделать любое количество копий. Владелец может этого не заметить.

— Вывод? — спросил Масленников.

— Мы можем предъявлять обвинение Тихомирову. Все против него. Мотив, возможность, агрессивное состояние после отказа Марии, достаточно полный набор улик. Суд примет. Но можем и отпустить под подписку, поскольку ни одного прямого свидетельства его вины. И на основании того, что Мария не верит в его вину. Ее слова: «Борис мог бы меня убить сразу, в гневе, но не могу себе представить, как он тайком возвращается, чтобы отравить меня, воспользовавшись беспомощным состоянием, и трусливо бежать. Он не такой человек. Это гордый хищник». Она не поддержит наше обвинение как потерпевшая.

— Спорное заключение с точки зрения психологии и биологии, — заметил Масленников. — Хищники в первую очередь коварны. Для них характерны внезапное нападение и умелый уход от преследования. К тому же Тихомиров — человек умный и понимает, что Мария подумает именно так. И самое правильное для него сейчас поведение — стоять на своем до конца. Именно в том случае, если виновен. Но в чем их показания сошлись: в тот вечер Тихомиров требовал ответа на вопрос, есть ли у него шанс. Мария не дала надежды. Он оставил вечером ее, избитую, ушел, допускаю, что хлопнул дверью, чтобы соседи на площадке услышали. А потом человек с такой яростью и нетерпимостью мог куда-то съездить за препаратом, хоть в дежурную аптеку, и заплатить втридорога за то, чтобы продали не по рецепту. И вернуться к Марии. Подняться уже тихо и решить свою болезненную проблему. И на самом деле такой поступок вполне вписывается в поведение гордого и коварного хищника, которого женщина выбросила из своей жизни, как надоевший предмет. Так что, Слава, если все же решишь отпускать под подписку, не вычеркивай из подозреваемых.

— Я бы даже специально выпустил, — увлеченно подхватил Сергей. — И не просто следил бы, я бы постарался его на что-то интересное спровоцировать. Не люблю сомнений.

— Приверженность Кольцова к истине так же велика, как его гуманизм, — заключил Земцов с усмешкой. — И я вполне допускаю, что он попросит Марию продублировать эпизод конфликта с Борисом на новом уровне. Довести того до полного исступления, дать на нее наброситься, положить рядом нож или яд, а мы посмотрим из кустов или из шкафа. И в нужный момент попытаемся успеть. Не успеем, — так во имя истины же. Сообщу о своем решении позже. Провокации пока исключаю. Сережа, а что с главной подозреваемой Оксаной Серебровой? От меня уворачивается умело, как уж. И в то же время у меня нет сомнений, что это именно она покушалась на убийство первого мужа. Она же пасет завещание Андрея Петровича. Преступная суть.

— Присматриваюсь. Баба жесткая, циничная, приблатненная настолько, что лишь при большом умении живет на свободе. По поводу сговора с Горадзе у меня есть только одна информация. Она с ним встречалась незадолго до нападения на Антона Сереброва. Попалась запись видеокамеры в кафе на Арбате, которое принадлежит папаше Горадзе. О чем говорили — известно только двоим. А вот ее подружка — то ли травница, то ли колдунья, короче, мошенница по всем параметрам, меня заинтересовала. Мое предположение, что Оксана с ее помощью втирается в стан врага. К примеру, в дом Антона под предлогом помощи его жене.

— Сережа, уточни для непросвещенных, что такое «приблатненная»? — спросил Масленников.

— Это многое: склонность к криминальной среде, особый стиль общения — отшлифованные выражения наглости и изощренного хамства. И как главная суть — способность переступить через чью-то жизнь ради корысти. И при этом настолько хорошо чувствует опасность, что сейчас ее ухватить совершенно не за что. Только смутные догадки Андрея Петровича. Дальше мы не продвинулись.

— Работаем, — подытожил Земцов. — И на связи.

Часть четвертая. Гроза

Круг осажденных

Когда опасность пробирается в дом, в душу, в сердце, когда она держит в тисках мозг, нет и речи о покое. Нет больше объективности, под вопросом доверие. Отмирают второстепенные, неважные чувства, выживает только самая крепкая любовь. Но и она уже никогда не будет безмятежной. Для того чтобы говорить друг с другом на одном языке, для того чтобы слушать и понимать, нужно быть свободными. Нужно уйти от страха.

Андрей Петрович проводил долгие часы в одиночестве под деревьями своего сада. Он давно не читал книг, не работал, не интересовался политикой, лишь бегло просматривал несколько раз в день криминальную хронику. По-прежнему таинственная, не названная опасность давила на сознание грозовым облаком, налетала резкими порывами паника, парализовала волю. Опасность не давала отвлечься на обычные, успокаивающие дела и хлопоты. На все, что было такой простой и такой, как сейчас выяснилось, счастливой жизнью. Счастливой, потому что жизнь. Нет большего страха, чем слово «смерть» рядом со словом «сын».

Андрей Петрович снова и снова перебирает, проверяет, рассматривает под солнечным светом и лупой внутреннего зрения то, что уцелело, что не покачнулось под ураганом обстоятельств в его семье. Он повторяет про себя, как детскую считалку. «Я люблю Антона, Антон привязан ко мне. Антон полюбил Марию. Мария полюбила Антона. Антон жалеет Кристину, он хочет и не может пока с ней расстаться. Мария любит Кристину, она не может решиться на разрыв с ней». Вот и все, о чем Андрей Петрович может судить, быть в какой-то степени уверенным. Все остальное под вопросом. Андрей Петрович думает о том, что остальных членов его семьи как будто унесло тяжелой волной далеко от него. Между ними непонимание, отчуждение и тайны.

Он никогда особенно не понимал Степана и Оксану, но это было нормально, совсем не тревожно: просто разные люди. Теперь любая разница между близкими людьми может оказаться наполненной любым содержанием. Ненавистью, ядом, агрессией, недобрыми планами. Наконец, местью. И всеобщим недоверием.

Кристина любит Антона. Она любит Марию. Это бесспорно. Это было бесспорно. Сейчас на ее спокойном, даже флегматичном лице выражение обиды и недоумения. С ней нельзя поговорить, ей трудно помочь, она уходит в себя, ждет только беды и сама становится бедой. У Кристины не очень развитый мозг, прямолинейные эмоции, зависимая натура, она может сломаться в такой сложной ситуации. Она уже сломалась, похоже. Если земля сильнее качнется под ее ногами, дай бог ей сил устоять.

«Это случайность, что роковая страсть вплелась в жизнь добропорядочной семьи именно в пору смертельной опасности? Разумеется, нет», — уверен Андрей Петрович. Таково свойство человеческой натуры: в отчаянные времена прорываются наружу тайные страсти. Перед лицом гибели не лгут и не откладывают на потом свои самые жгучие желания. Потом может не быть. Вот что произошло с Антоном и Марией.

Андрей Петрович думает о том, что и кому он мог бы посоветовать, если бы кто-то захотел его послушать. Если бы он осмелился. Да ничего и никому. Только то, что он говорит каждый день Антону:

— Ты, мой мальчик, держись. Все образуется. Я в любом случае на твоей стороне, ты знаешь. И прости меня за то, что я не умею скрыть свои страхи. Старость, наверное.

А вот и самый желанный его гость. По дорожке к нему идет своей картинной, уверенной походкой Сережа Кольцов — луч света, информации и оптимизма. Вот кто всегда знает, как надо, как ловить то, что представляет опасность. Для него не загадка, о чем думают люди, потому что он видит, из чего рождаются мысли. Они рождаются из мотивов. От мотивов к Сергею идут ниточки, за которые он всех и хватает. Это увлекательный и непредсказуемый мир. Он был бы забавным, если бы речь шла исключительно об абстрактных людях. О неизвестных жизнях. Сейчас Андрей Петрович держится за непоколебимую логику Сергея, как за страховочный канат. Сергей Кольцов и есть его спасатель.

— Я вас приветствую, — крепко и тепло пожимает Сергей его руку. — Отлично выглядите.

— Здравствуй, дорогой. Выпьешь чаю-кофе? Что-нибудь съешь? У меня есть обед.

— Выпью и съем, — Сергей усаживается в садовое кресло. — И еще умоюсь под вашим умывальником. Я покрыт пылью засад. Буду чай, кофе и пиво, если есть. Обед, само собой.

Это минуты бездумного отдыха и удовольствия для Андрея Петровича — наблюдать, как Сергей со вкусом и наслаждением, аккуратно и неотвратимо поглощает все, что есть на столе. Андрей Петрович и сам выпил с ним пива, ожидая и опасаясь новостей.

— Докладываю, — проговорил наконец Сергей. — По делу Никиты Крошина. Электрика взяли. То, что говорят они оба, в принципе находит подтверждение. Электрик перестарался с напряжением, но жертва могла бы выжить, если бы не больное сердце. Разрыв миокарда. Что отодвигает преступление от статьи «Покушение на убийство». Но это как решит суд. В любом случае очень серьезно. С Горадзе все по-старому. Стоит на версии ревности и аффекта. Наверное, Слава пошлет его на психэкспертизу. Я бы послал. Просто потому, что это крайне неприятный и душный субъект. Связь по этому преступлению с вашей невесткой мы доказать не можем.

— Я в шоке от того, что Оксана знакома с этим человеком.

— Да ладно вам. Вы просто не знали, как может на практике выглядеть ваше смутное подозрение. Именно так. Нехороший круг общения. Мягко говоря. Но успокою вас: пока против Оксаны ничего конкретного. Возможно, вовремя спугнули. А следил я сейчас за ее то ли приятельницей, то ли партнершей. Так называемая матушка Катерина. Продает травки, приговаривает, колдует, на счетах впечатляющие суммы. У меня в таких случаях возникает чувство собственной неполноценности. Умеют же люди! И все без пыли, шума и трупов.

— А зачем тебе следить за таким человеком? Что не так? Неужели нетрудовые доходы или обман?

— Да это само собой, но не мое дело. Оксана ее привезла к вашей Кристине. Думаю, таким образом получает информацию о семье. С какой целью — пока не знаю. Ясно лишь, что интерес не утрачен.

— И что они делают с Кристиной?

— Ничего страшного, может, даже наоборот. Отпаивают от депрессии травами, заговаривают душевную боль. Я к тому, что Кристина им, конечно, рассказала о событиях последнего времени. А из информированности иногда рождаются всякие идеи. Вот в чем моя цель: поймать сачком их дурные идеи, если такие возникли.

— Да уж, пожалуйста. Только колдуньи в нашей ситуации не хватало. А ромашку пусть Кристине дают. Не знаю, чем еще травницы лечат депрессию.

— Хотите пикантную новость, Андрей Петрович?

— Нет. Не хочу, но говори, очень тебя прошу. Все лучше, чем отсутствие новостей.

— Оксана Сереброва застукала своего мужа — вашего сына Степана на даче матери с любовницей. Прямо в процессе.

— О боже! Как это может быть? Там же ее мать и ребенок!

— Тещу с сыном Степан благоразумно отправил в теплоходное путешествие. Очень полезно для здоровья, замечу я. Привез девушку. Не справился с конспирацией, тут же поплатился.

— И что произошло?

— Ничего страшного. Драка была односторонней. Оксана им наваляла. Расстались практически мирно. Степан на следующее утро вернулся домой.

— Откуда ты знаешь?

— С места событий. Я там случайно прогуливался. В отличие от Оксаны мне давно казалось подозрительным желание Степана ночевать на даче тещи. Не знал, что обнаружится, но есть повод для размышлений. Такие ситуации имеют обыкновение развиваться в каком-то направлении. Если Степан захочет развестись, то имущество семьи может совсем отодвинуться от Оксаны. А у нее это больной вопрос.

— Неожиданно это. Но, может, к лучшему то, что у Оксаны появились свои проблемы, не будет лезть в наши с Антоном.

— На том и порешим, Андрей Петрович. Есть проблемы, которые избавляют нас от более серьезных проблем. Люблю ваш ясный разум.

Антон

Наверное, меня сейчас никто не узнает. Я сам перестал узнавать себя. Вчера вечером умолял Марию разрешить мне остаться у нее. Без всяких объявлений, предупреждений, разговоров, на любое время. Просто урвать кусочек блаженства у этой неумолимо утекающей жизни. Все ведь в курсе. Все знают. Я согласился не разводиться с Кристиной. Мы условно остаемся вместе. Но разве наша совместная жизнь не была условностью, возможной лишь в отсутствие настоящей любви? Теперь любовь есть.

Мария слушала и смотрела таким понимающим, таким мудрым, таким женским взглядом. А потом произносила беспощадные, стальные слова: «Нет, не сейчас. Мы не можем причинить ей большую боль». Я кричал, чего-то требовал, в чем-то упрекал, сам себя слушал с изумлением. Она меня жалела и целовала, но поколебать ее уверенность, ее решение было мне не под силу. И в отчаянии я произнес страшную фразу: «В такие минуты я понимаю Бориса». Она не рассердилась, не оскорбилась, даже не обиделась. Только тихо и безнадежно сказала: «Я, наверное, тоже».

И я так себя возненавидел. Мне так стало страшно от того, что я в попытках продлить нашу близость сам безумно убиваю эти короткие минуты, сокращаю возможность просто упиваться тем, что эта женщина, самая восхитительная на свете, рядом со мной. Потом я стоял перед ней на коленях, отнес на руках в спальню, рассказывал ей о ней же. Она знает, что это не комплименты, не прелюдия к акту любви и, конечно, не преувеличение. Это сейчас мое мировоззрение, моя теория, мое открытие. И мое оправдание всему, что я сделал и что могу натворить потом. Мария медленно поднимала и опускала свои тяжелые ресницы. На ее прекрасных губах переливалось сокровище чувств — признание, горечь, тоска, желание и обещание.

На рассвете я потащился домой, к Кристине. Выпил на кухне воды, умылся, вошел в спальню. Жена лежала на своей подушке и старательно изображала крепкий сон. В свете ночника лицо ее было олицетворением скорби и упрека. Я взял свою подушку и ушел в гостиную на диван. Утром скажу ей, что не хотел будить. Что-то еще скажу. Она что-то ответит. То есть я всегда знаю, что она ответит, как подумает, как посмотрит. Кристина говорит и понимает только очевидные вещи. Совсем недавно меня это умиляло, как будто я имею дело с ребенком. Сейчас я с огромным трудом сдерживаю раздражение. Временами она мне кажется каким-то полумеханическим существом. И никогда больше не кажется женщиной в самом откровенном, интимном смысле.

Да, самые тяжелые перемены бывают к лучшему. Я мог бы прожить жизнь в такой унылой обыкновенности, в таком жалком покое вместо страданий и восторгов любви. И, конечно, ни Кристина, ни Мария не знают, как кромсает мою душу без наркоза это страшное, нелогичное, жестокое чувство вины. Его не утолить, не объяснить ни совершенством Марии, ни убогостью Кристины. Оно существует само по себе.

До утра я перечитывал Чехова, его «Рассказ неизвестного человека». Был поражен, как изменилось мое отношение к такому известному тексту. Всегда считал, что это рассказ о невинной жертве, о женщине, загубленной жестоким тираном. Сейчас я сочувствовал только Орлову, который виновен лишь в том, что не сумел избавиться сразу от жалкой, привязчивой, до ужаса примитивной женщины, к которой невозможно испытывать ни желания, ни уважения, ни сочувствия. Он не менее жертва: своего страха, слабости и оккупации, как ни крути. Этой истеричной любовью его лишили дома, воздуха, собственного покоя и обжитого, комфортного одиночества. Он был бы счастлив, если бы его навязчивая любовница нашла себе другого, успокоилась бы в примитивном достатке. Но она сумела наказать его своей смертью. Я захлопнул потрепанный томик и вскочил в холодном поту. О господи, как же страшно все может обернуться и у нас! Я Кристину знаю досконально, когда она рядом со мной. Когда она освободится от моего влияния, она начнет принимать свои решения. Мария права в том, что тогда ожидать можно чего угодно.

Я приехал на работу, утонул в делах, очнулся от безумного, нестерпимого желания увидеть Марию. К концу дня мне вдруг позвонил брат. Мы с ним не виделись с тех пор, как я выписался из больницы. Степа говорил как-то неуверенно, смущенно. Сказал, что соскучился. Спросил, не хочу ли я с ним посидеть в кафе после работы. Я, конечно, согласился. Встретились за углом моего института.

Пожали друг другу руки, я обнял брата. И только после этого заметил, что он пришел не один. С ним была худая брюнетка в красном платье.

— Земфира. Моя подруга, — представил ее Степан.

К тому моменту, когда мы пришли в кафе и сели за столик, я сумел уяснить две вещи: первое — имя подруги брата было псевдонимом. И второе. Какая отличная иллюстрация к лозунгу Оксаны: «Любовь и семейная жизнь не имеют ничего общего с невротическим контактом полов». Стало быть, Степа компенсирует свою потребность в невротизме, связанном с контактом полов, на стороне. Девушка выглядит достаточно возбудимой. Земфира показалась мне забавной, она не без юмора рассказывала такие истории из жизни, которые на самом деле смешили и давали пищу для догадок о качестве этой самой жизни. Степа больше отмалчивался, но смотрел на подругу с добродушной улыбкой. Я не большой психолог, но голову даю на отсечение, что Степе Земфира нравится. Очень нравится! Он никогда так не смотрел на Оксану. Там было другое: уважение подчиненного.

Мы очень неплохо провели время. Когда я проводил их до машины Степана, он посадил Земфиру и сказал мне:

— Такая петрушка, Тони. Я влюбился. И больше всего на свете хочу развестись и жениться на Земфире. Устал я от Оксаны.

— А она?

— Живым не отпустит, — невесело улыбнулся Степан. — Грозила оставить без штанов и без сына. Без квартиры само собой.

— Не торопись, — попросил я. — Без сына — это серьезно. И не стоит Земфиру пока привозить к папе. Пойми меня правильно: она мне понравилась. Но ему сейчас очень трудно принимать новых людей. К тому же мы с ним под программой защиты свидетеля. Ты сразу засветишься для следствия. Придется что-то объяснять. Но если ты решишь снять квартиру, я, конечно, участвую в оплате. И вообще я участвую в твоей жизни, желаю твоего счастья. Имей это, пожалуйста, в виду. Между нами, я и сам на пороге развода. Вот когда стало окончательно ясно, что мы — родные братья.

— Это точно, — Степан крепко пожал мне руку. — Я слышал про тебя и Марию, я понимаю, это и дурак поймет. И спасибо за то, что ты сказал. Я боялся, что Земфира тебе не понравится. Она своеобразная. Но ты заметил, что в ней что-то есть, да?

— Это даже не обсуждается. Совершенно очевидная изюминка. И глаза у нее темные, как у мамы.

Степа посмотрел на меня благодарно и улыбнулся счастливой улыбкой. Мы простились, и я пошел к своей машине с теплым, только что осознанным чувством братской связи. Мой младший брат, любимый сын мамы. Еще одна очевидность, причинившая боль. Я должен ему помочь.

Гром и молния

Где-то высоко, над раскаленным городом, над ослепительным солнцем, затаилась гроза. Она пока даже не ворчала, но что-то витало в воздухе. У людей в таком коварном затишье напрягаются нервы, обостряются обоняние и слух.

И это происходит с обыкновенными людьми. Что же делать Сергею Кольцову с его вечно обостренными чувствами? Что ему делать, если делать ничего не хочется, а проклятая интуиция соглашается с жестокой логикой в одном: «Лови момент, Сережа. Отдыхай, ешь и спи. Твои силы скоро всем понадобятся, потому что после затишья грянет гром».

Потому что, когда дело завершается так странно и непрочно, разобраться в сути, приблизиться к настоящей опасности можно лишь на следующем преступлении. И хорошо, если это будет не убийство.

Сергей вяло отказывал вполне перспективным клиентам, изучил в подробностях свой потолок и даже не без интереса посмотрел детективный сериал. Отличная работа дилетантов, которые укладывают сюжеты в самые простые, примитивные рамки. Мотив на мотив равно самый скрытый мотив. И там, где слишком много совпадений, — ищи отвлекающий маневр, а не настоящего преступника. Результат: в угоду интриге преступником должен оказаться тот, о ком никто не подумал.

В жизни все проще и сложнее. Мотивом может оказаться совершенная глупость. Совпадений не бывает вовсе. Если снаряды падают в одно место, это значит, что следствие в потемках, что до разгадки, как до луны. И никаких закономерностей, по крайней мере пока люди живы. Четким правилам подчиняются только трупы. Вот у Масленникова — самая верная и окончательная картина.

Сергей позвонил Земцову, узнал, что тот отпустил Бориса Тихомирова под подписку и наблюдение. Одобрил. Поговорил с Антоном Серебровым. Сразу понял, что он пытается вешать ему лапшу на уши. Что-то скрывает. Ложь, кажется, в том месте, где сказал, что ни с кем не встречался, кроме Марии, Кристины и отца. Сергей уверенно произнес:

— Есть новость. Не хочу говорить по телефону. Я как раз недалеко от вашего института. Может, встретимся в баре? Я пиво закажу.

Антон, разумеется, согласился. На всякий случай испугался. Сергей сидел у стойки, с удовольствием смотрел, как Антон заходит, как улыбается, приветствует знакомых. Они пожали друг другу руки. Сергей чувствовал, что ему хочется рассматривать лицо Антона, он получал эстетическое удовольствие. До чего же приятный мужик, никакого мотива не надо, чтобы объяснить, за что его хотят грохнуть.

— Привет. Выпей пива и расслабься. У меня ничего страшного. Просто предосторожность: не верю телефонам, сам легко узнаю содержание всех секретных переговоров. Хотел сообщить, что Тихомирова выпустили. Нет прямых улик. Вам с Марией нужно об этом знать. Всем остальным лучше, наоборот, не знать. Так что между нами.

— Я рад, — спокойно ответил Антон. — Я не верю, что мужчина, любящий Марию, мог пытаться убить ее таким ужасным способом, оставить умирать в мучениях.

Они очень хорошо поговорили обо всем и ни о чем. Сергей отмечал, как растет доверие и искренность Антона по отношению к нему. Легко, наверное, обмануть такого сложного и в главном такого простого человека. Так он и поступил. Сказал, что видел, как Антон на днях разговаривал с кем-то возле института.

— Не рассмотрел с кем. Не помнишь?

Антон смутился, как пойманный на лжи двоечник.

— Я хотел именно от следствия это скрыть. Но у меня никогда не получается что-то скрыть. И ты же не совсем следствие. Короче, я встречался с братом. Это было три дня назад. Он привел ко мне свою девушку. Степа полюбил. Жена вряд ли в курсе. Вот поэтому я не хотел говорить.

— Ты не поверишь, но насчет девушки я немного в курсе. Антон, пойми, пожалуйста, я тот человек, который является могилой чужих секретов. Я достаю их лишь затем, чтобы продумать план спасения. Все в пределах оперативной необходимости.

Из бара Сергей ушел именно с той дополнительной информацией, которой ему не хватало. Есть пауза, он поищет девушку с экзотическим именем Земфира. Очень худая, высокая — метр восемьдесят, это прямая наводка на модельные агентства и их сайты.

Дома он покрутил в поиске варианты, связанные с именем Земфира, нашел фото девушки, которую видел издалека у дачи тещи Степана. Погулял по сайтам знакомств, нашел страничку в «Инстаграме». Земфира, она же Таня Сидоркина из Тулы. На страничке указаны и телефоны, и имейлы. К утру Сергей уже знал, что девушка в Москве не зарегистрирована, снимает комнату в двухкомнатной квартире в Чертаново. Хозяйка живет на даче.

На следующее утро во время дежурного перезвона с Земцовым на его вопрос «чем занимаешься?» Сергей ответил:

— Расширяю кругозор путем изучения жизненного пути любовницы Степана Сереброва.

— Везет же тебе, — вздохнул Слава. — Можешь заниматься черт-те чем от безделья. Я собираюсь передавать в суд дело о покушении на Антона Сереброва. Вопросы исчерпаны. По отравлению Марии работаем.

— Ну, что же, так тому и быть, — меланхолически заключил Сергей. — Значит, не судьба нам отрыть в нападении на Антона что-то главное. Ту самую суть, о которой говорил Масленников. А я, с твоего позволения, побуду рядом с этими людьми. Привязался как-то к ним.

Они простились. И он, скромный частный сыщик, никому, конечно, не расскажет, что не сомневается ни минуты: гром еще грянет. Молния что-то осветит. Не успеет Слава завершить дело.

Земцов позвонил ему в первом часу ночи.

— Сережа, подъем. Звонок от Оксаны Серебровой. Она только что обнаружила мужа в ванне с водой. Он мертв. Встречаемся на месте.

Мед для убийц

— Или очень странное самоубийство, или инсценировка его, — сказал Масленников, осмотрев тело. — Склоняюсь ко второму. После осмотра и вскрытия скажу точнее. Похоже, это не семья. Это мед для убийц.

Он провел Славу и Сергея по квартире. В ванне, наполненной красной водой, лежал мертвый Степан. На обеих руках перерезаны вены. Тонкий нож для разделки мяса тоже лежал в воде. На кухонном столе стояли бутылка из-под красного вина и два бокала. Большое блюдо с остатками вареных креветок. В спальне рядом с кроватью на ковре лежали покрывало и две подушки. Все было смято. Явно ложе любви. В другой комнате сидела на диване мрачная Оксана, курила очередную сигарету, окурки валялись у ее ног.

— А теперь прошу вас обратить внимание на хронологию событий, — говорил Александр Васильевич. — Оксана возвратилась домой в двадцать два часа. Показала, что во всех помещениях горел свет. Она сразу вошла в кухню. Проходя мимо ванной, видела, что и там горит свет. Дверь наполовину застеклена. Стекло матовое: цвет воды не виден, только темные очертания тела мужа в воде. Оксана увидела на столе бутылку и два бокала, поняла, что Степан был здесь не один. В спальне убедилась в том, что права. Не очень удивилась: она еще утром сказала мужу, что вернется поздно, у нее переговоры за городом. Долго сидела, ждала мужа для серьезного разговора. Ее не удивляло то, что его так долго нет. Степан часто, принимая ванну, зависал с планшетом. Оксана решила войти к нему через час. Увидела это. Дозвонилась нам в двадцать три пятнадцать. Степан мертв плюс-минус полтора часа. То есть, когда Оксана вошла, он, возможно, еще был жив, но так слаб, что не мог или не хотел позвать на помощь. Что предварительно можно сказать о причине смерти… Она не очевидна. Порезы на запястьях неглубокие. Когда мы вошли, его нос и рот были под водой. Не исключено, что его голову держали под водой, когда он был жив. В этом случае в легких обнаружится вода, причина смерти — утопление. Теперь что получается с девушкой, которая была со Степаном. Бутылка с вином, которая наверняка до трапезы стояла в холодильнике, совсем теплая. В кухне окно с солнечной стороны, там жарко. Кастрюля, в которой варили креветки, давно остыла, вода в ней комнатной температуры. И в то же время на столике в спальне рядом с покрывалом лежит надкусанное яблоко, мякоть которого мало потемнела. Получается: пара пришла в квартиру, готовила ужин, потом ели. Потом пошли в спальню, занимались любовью, кто-то ел яблоко. И это было примерно за час до возвращения Оксаны, которая с дороги звонила в девять. После ее звонка девушка, вероятно, ушла, а Степан решил сначала принять ванну, а потом убрать со стола и в спальне. У него было достаточно времени. Что скажете: это подходящий момент для самоубийства?

— М-да-а, — протянул Слава. — Ждем результатов экспертизы по отпечаткам, анализу крови и остаткам вина.

— Завтра постараюсь все представить.

— Ты, Сережа, вовремя занялся жизнеописанием девушки Земфиры. Я сообщу ей о случившемся, попрошу оставаться дома до нашей беседы. Подъедем к ней, когда сможем предметно задавать вопросы, то есть с результатами экспертизы. Возможно, сразу с ордером на обыск. Тоже по результатам. А пока побеседуем со вдовой.

Оксана сидела в прежней позе.

— Наши соболезнования, — сказал Слава. — Извините, но вам придется ответить на наши вопросы. Есть сомнения в том, что это самоубийство. А как вы сами думаете?

— Я тоже думаю, что Степана убили, — резко сказала Оксана. — Можно привести любовницу в квартиру, трахаться с ней в супружеской спальне, но странно сразу после этого резать вены прямо перед приходом жены. Разве что какая-то демонстрация: мне назло. Не знаю, что они пили. Я не про название вина. Мне было известно о том, что у Степана есть любовница, если вы об этом хотели спросить.

— Да, и вы ответили, — голос Славы был ровным и безэмоциональным. — У нас еще обязательные, дежурные вопросы. Их обычно задают всем свидетелям возможного убийства. С кем и где у вас была встреча? В котором часу? Это могут подтвердить?

— Я встречалась в Звенигороде с одним депутатом. Он там открыл кафе, что-то вроде филиала нашей столовой. Попросил привезти ему документы из бухгалтерии. Не знаю, что в папке. Да, он подтвердит. Уехала оттуда в восемь вечера.

— В двадцать один вы позвонили мужу из машины, — продолжил Земцов. — В двадцать два открыли дверь своим ключом. Кто-то видел, что вы именно в это время приехали? Соседи, к примеру?

— Не знаю. Вряд ли. Вы, случайно, не меня подозреваете в убийстве мужа?

— Вы уверенно произнесли слово убийство. Дело в том, что на этом этапе мы еще никого не обвиняем и всех подозреваем. А у вас был мотив. Как ни жестоко говорить это вдове. Я прошу вас не уезжать из Москвы на время расследования.

— Ясно. Как и то, что шлюха вас не особенно интересует. Как говорится, социально близкие слои.

— Не знаю, кем так говорится, но мы собираемся навестить Татьяну Сидоркину и задать ей те же вопросы.

— Замечу справедливости ради, — скромно вставил Сергей. — Сидоркина, она же Земфира, приезжала к Степану не как девушка по вызову, она считала себя его невестой. У нас есть свидетельство того, что он хотел на ней жениться. Это к вопросу мотива.

— Вот как?! — Оксана вскочила, лицо ее покрылось красными пятнами. — Быстро же вы успели получить такое свидетельство! Это от кого же, интересно? Не от нее?

— Нет. Практически от самого Степана. Он несколько дней назад признался в этом брату. Серьезное свидетельство. Прошу прощения за то, что вторглись в такую сферу. Но истина прежде всего.

— Оксана Михайловна, — вмешался Земцов. — Тело вашего мужа увезли. Наши эксперты закончили работу, вы можете убирать квартиру. И постарайтесь отдохнуть. Еще раз примите соболезнования.

Травы и святой дух

Следующее утро Сергей Кольцов провел в борьбе с парализующим томлением и бурной жаждой деятельности. Так для него обычно начинался путь к настоящему поиску. С того, что исключает вроде бы друг друга. А у него это стимул к окончательному очищению главного от обильного лишнего.

Прежде всего Сергей позвонил Андрею Петровичу. О случившемся ему еще ночью сообщил Слава Земцов. Сергей должен был позвонить просто как друг.

— Андрей Петрович, дорогой. Так тяжело, что не сумел найти слова. Самое обидное, что мы в это время были рядом, но не смогли даже предположить, что и откуда ждать.

— О чем ты, Сережа? Как вы могли? Как кто-то смог бы… У меня в мозгу буря. Не спрашивай меня о моих предположениях, боюсь наговорить лишнего. Если можно, пока не спрашивай.

— У меня один вопрос и одна забота сейчас: как вы?

— Сложно. Ужасно. Думал до утра о моей бедной Настуне и ее маленьком толстеньком любимом сынишке. Надеюсь, там, где сейчас моя жена, не получают таких страшных вестей. И самую постыдную вещь скажу только тебе, чтобы облегчить совесть. Я поверил в то, что ты могила чужих секретов. Сережа, мне сейчас легче, я могу вздохнуть только от сознания того, что смерть опять обошла Антона. И да, мне кажется, что это с ним связано. Хотя обещал самому себе пока об этом не говорить.

— Я понял вас, Андрей Петрович. Все нормально, разумно, адекватно. Я успокоился, уверен: вы справитесь с очередным испытанием.

— Какие новости, планы?

— В ожидании результатов экспертизы. Что-то неясное смущает. Как только выясню, сообщу. До связи.

Следующий звонок был Масленникову.

— Александр Васильевич, прошу прощения. Но мне полный, оформленный по правилам отчет не нужен. Мне прямо сейчас нужно хоть что-нибудь. Самая малость. Черти предположений рвут на части. А время идет.

— Делюсь с удовольствием. В бутылке с остатками вина обнаружена большая доза морфина. И, что еще показательнее, — на горлышке отпечатки губ и слюна покойного. Его напоили насильно из бутылки, когда он уже лежал в ванне. И только потом, скорее всего, перерезали вены. Позже скажу точнее: мог ли он резать вены сам.

— Получается, что потом…

— Да, причина смерти утопление. В легких есть вода.

— Спасибо. Галоперидол для Марии, морфин для Степана… Конечно, это даже не назовешь совпадением, самый распространенный способ. И все же хочется пообщаться с представительницей нетрадиционной медицины. Вдруг у нее есть маленькое извращение: в особых случаях — пользоваться проверенной химией? Матушка Трава именно в период покушений очень близка к пострадавшим — Кристине и Оксане.

— Мысль здравая. Действуй.

Избушка травницы Кати, она же матушка Катерина, она же бывший бухгалтер Екатерина Васильевна Семенова, оказалась небольшим, но очень добротным, основательным кирпичным двухэтажным особняком в не очень заселенном, мало тронутым цивилизацией и инфраструктурой живописном уголке Подмосковья. Высокий забор-крепость, запоры на воротах и очень даже современная видеокамера с переговорным устройством. На звонок ответила она сама, Сергей продемонстрировал ей свое удостоверение, объяснил причину визита. После чего ему открыл ворота крупный, сосредоточенный мужчина с очень бледным лицом и большим бритым черепом. Навстречу по дорожке к Сергею торопилась и сама Катерина в длинном черном платье и белом платочке, открывающем крошечное личико от бровей до треугольного подбородка. Она приветливо улыбалась.

К дому вела широкая дорожка, а вокруг были настоящие поля травы, клумбы с цветами, грядки с овощами, ягодами. Густые плодовые деревья. Мужик ставил ящики с помидорами и огурцами в газель с открытым кузовом.

— Это мой помощник, — объяснила Катерина. — Герман. Несчастный и святой человек. Работает за кров и еду. Он потерял всю семью, лишился дома. Он страдает бессонницей и практически круглосуточно работает в саду и огороде. Вот собрал урожай и повезет его в больницу и в детский приют. Он так спасается от тоски по своим погибшим детям.

Сергей уважительно и понимающе кивнул.

— Давно Герман работает у вас? Тоже связан с целительством?

— Нет. Всего год. Подобрала его на дороге. Увидела лежащего на обочине человека с каким-то приступом, привезла. Оказалось, он из больницы, нет ни семьи, ни дома. Так и остался. Стал незаменимым. Настоящий Божий человек.

Хозяйка провела Сергея в чистый и светлый дом, пригласила в огромную столовую, поставила на круглый стол из некрашеного дерева красивый кувшин с холодным квасом и керамические тарелки с теплыми пирогами.

— Эти с малиной, эти с вишнями, эти с капустой, — показала она.

— Отлично, — обрадовался Кольцов. — Это то, что я люблю. Так редко встречают пирогами нашего брата-ищейку.

Возможно, Катерина на самом деле услышала об убийстве Степана только от Сергея. Она ахала и сокрушалась очень естественно.

— Вы не совсем чужой человек для женщин этой семьи, — сказал Сергей. — Что вы думаете о трагических событиях, которые там следуют одно за другим?

— Я думаю, что в каждой семье есть сердце, — медленно произнесла Катерина. — Это сердце — женщина. А в этих семьях сердца больные. Они притягивают беду.

— Красиво. Но в свете расследования и поиска убийц не совсем понятно.

— Я о том, что Оксана и Кристина не любимы своими мужьями, — объяснила Катерина. — А мир и покой есть лишь тогда, когда в сердцах любовь.

— Будем считать, что это как-то подводит нас к мотивам. Я уже говорил вам, что моя роль в следствии — вспомогательная. У официального следователя к вам будут конкретные вопросы. И, конечно, вы в курсе, что все знакомые семей Серебровых в поле подозрения, пока не найдены преступники.

— Понимаю. Я никуда и никогда не уезжаю.

— И разрешите вопрос, который сейчас интересует лично меня. Вы помогаете людям справляться с душевными недугами. Это всегда только нетрадиционная медицина — травы, настои, уговоры или делаете исключения и в смысле препаратов?

— Я ничего не отрицаю. У каждого целителя или профессионального врача в этом мире своя тропа. Но я не имею права ни выписывать, ни получать сильные препараты, если вы это имеете в виду. Я ответила на вопрос, который вы не до конца произнесли? Я не имела возможности даже невольно помочь тому или тем, кто использовал лекарства для преступления.

— Ответ полный, — кивнул Сергей. — Интересный у вас дом. Никогда не видел таких растений.

— Да, — скромно ответила Катерина. — Это мое увлечение, не просто работа. Моя гордость.

Они прошлись по комнатам, которые действительно были мало похожи на обычное человеческое жилье. Кофейные деревья до потолка. Лимонные деревья с плодами на ветках. Вовсе невиданные экзотические плоды и цветы. На деревянных стенах — иконы. И нигде ни одной фотографии, которая бы напоминала семейную. Как будто Катерина пришла в этот мир из зарослей волшебных трав. Однако по пути она успела получить профессию бухгалтера и поработать в паре сомнительных фирм.

Сергей простился, сунул в карман два лимона, подаренных хозяйкой. Договорился с ней о следующем визите, если будет такая необходимость.

У ворот ему встретился работник Герман, который вернулся с пустой газелью из своей поездки. Он тяжело дышал, лицо было покрыто каплями пота. Хмуро кивнул Сергею.

— Отдохни, Гера, — ласково сказала ему Катерина и объяснила Сергею: — Он так устает от своих поездок не из-за того, что ящики таскает. Он морально очень страдает, когда видит сирот или больных людей. Такой человек.

По дороге в Москву Сергей блуждал мыслями в зарослях дома и сада Катерины, вспоминал ее слова и выражения, отполированные, как галька под морской волной. Профессионал. И действительно талант. Действительно умение. Почему бы на самом деле этим не зарабатывать? И с работником повезло. Морально страдает, бессонница. То ли такой чувствительный, то ли есть прошлое, которое спать не дает. Внешность выразительная, необычная. Надо бы поискать.

У Земфиры

Земфира — Таня Сидоркина — жила в обшарпанной девятиэтажке запущенного чертановского угла. Первый этаж. Дверь из фанеры, половичок, сотканный из тряпок, — уникальное изобретение нищеты. В скудном полумраке прихожей несуразно высокая и костлявая девушка в ярко-желтом сарафане выглядела нелепо. Длинные руки беспомощно висят вдоль тела, шея с жилами от регулярных силовых тренировок напряжена и беззащитна. Черные глаза между воспаленных красных век блестят от невыплаканных слез.

Она мельком взглянула на удостоверения Земцова и Кольцова и пригласила их в комнату. Здесь было совсем другое дело. Что-то среднее между будуаром светской львицы и спальней подростка в закрытом пансионате для девиц. Сборная, случайная мебель — старая, дешевая, с вкраплениями почти антикварных, красивых вещей. Яркие покрывала, банкетки, подушки. Множество зеркал, туалетный столик, плотно заставленный баночками и пузырьками. На стенах рядом с примитивными рекламными плакатами вполне приличные постеры с изображениями известных актрис.

Сергей задумчиво остановился перед большими портретами яркой, броской, вызывающей и чувственной брюнетки. Она в красном платье с воланами и огромным декольте. Она в купальнике на берегу какого-то водоема, лежа снимает лифчик. Она, обнаженная, изображая скромность, прикрывает часть тела простыней, так, что сцена выглядит окончательно порочной.

Он вопросительно посмотрел на хозяйку:

— Это вы? Извините, не сразу узнал. Отличные снимки.

— Да. Работа, — серьезно ответила Земфира. — Дома я всегда без косметики. Кожа отдыхает.

Следователи сели на мягкие, изогнутые стулья, Земфира — на такой же причудливый диван, который как будто потягивался после сна.

— Татьяна, давайте восстановим события того вечера, когда был убит Степан Серебров, — официально начал Земцов. — Первый вопрос. Почему вы в тот день поехали в квартиру Степана? Это странный поступок, учитывая, что его жена уже была в курсе вашей связи, у вас с ней случился конфликт, в результате которого она выставила мужу ультиматум.

— Ничего странного. Мы всегда встречались в четверг, это свободный день Степана. А в тот день с утра заявилась с дачи моя хозяйка. Тут одна комната, если вы заметили. Хозяйка мне сразу запретила сюда кого-то приводить. А жена Степана с утра ему сказала, что едет на целый день за город. Мы и поехали к нему. А что нам терять? Он хотел развестись с женой.

— Дальше.

— Обыкновенно. Купили вино, креветки, яблоки. Вас какие подробности интересуют?

— В каком настроении был Степан? Не был ли он чем-то подавлен, не говорил ли, что устал от двусмысленной ситуации?

— Нет. Ничего такого. Говорю же: он собирался разводиться.

— У вас не возникал конфликт, связанный с тем, что он разводиться собирался только на словах?

— Мы всегда немного цапались на эту тему. Я не понимала, зачем тянуть. И как можно жить с такой командиршей, которая требовала, чтобы он ходил по струнке и честь ей отдавал! Скажу честно: Степан говорил, что не может спать с женой. Когда она застала нас на даче матери, меня практически искалечила, до сих пор нога болит. Степану лицо разбила. Страшная баба.

— О ней потом. Вернемся к вашим разногласиям с любовником.

— Никакого конфликта. Немного поспорили, я, правда, расплакалась. Потом помирились. Выпили, поели. Дальше все было хорошо.

— Когда вы ушли?

— После звонка его жены. Она позвонила в девять. Я ушла в пятнадцать минут десятого.

— Машины у вас нет, как нам известно. Вы поехали общественным транспортом?

— Нет, на такси.

— В котором часу приехали домой?

— Точно не помню. После десяти.

— Ваша хозяйка сумеет это подтвердить?

— Нет. Ее уже здесь не было.

— Какая ваша версия того, что произошло? Самоубийство уже практически исключено.

— Да какая тут может быть еще версия? Жена его прикончила, она на такое способна.

— И оставила все улики против себя, в частности бутылку с большим количеством морфина? Вызвала полицию именно она. Кстати, в их квартире мы не нашли никаких сильных лекарств.

— Большая проблема — достать лекарства! — хмыкнула Земфира.

— Может, и не проблема, но Оксана Сереброва должна была готовиться к такому поступку, доставать. Ваша хозяйка приехала неожиданно даже для вас. Оксана никак не могла предположить, что вы в тот день будете в ее квартире. И она хотела задержать мужа, а не избавиться от него. Для нее в этом была и финансовая заинтересованность: наследство его отца. Как вы этот момент можете объяснить?

— Никак. Она злобная, бешеная баба, непонятно, что у нее на уме.

— На сегодня разговор закончим, — сказал Земцов и выключил диктофон. — А сейчас, Татьяна, ознакомьтесь с ордером на обыск. Вы являетесь подозреваемой в убийстве Степана Сереброва. У вас была самая реальная возможность сделать это. Не исключаю, что найдется и мотив. Иногда мужчины именно в такой интимной обстановке прощаются с любовницами и объявляют о разрыве.

Слава вышел в прихожую, впустил оперативников и понятых. Сергей внимательно смотрел на побелевшее лицо Земфиры, слушал тяжелое, неровное дыхание. Ее узкие хищные губы немного приоткрылись, обнажив острые зубы. Она была похожа на акулу, выброшенную волной на берег.

Обыск был быстрым и плодотворным. Через полчаса перед Земцовым лежала гора упаковок. Таким количеством снотворных, наркотических и болеутоляющих препаратов можно было уложить полк.

— Как объясните этот арсенал, Сидоркина? — спросил Земцов. — Есть рецепты, вы чем-то больны?

— А с какой стати я должна объяснять, что мне нужно для того, чтобы работать и спать? Были рецепты, но давно уже обхожусь. Есть места. Рассказывать не буду, хоть убейте. Я живу и пашу, пока не свалюсь с ног, а потом просто вою, — ни есть, ни спать, ни на улицу выйти. Раз в год сдаюсь с депрессией в психушку. Не одна я такая.

— Ясно, — сказал Земцов. — Кое-что возьмем у вас под расписку для эксперта. И вы не можете уехать никуда до конца следствия. Его результатом может быть обвинение в предумышленном убийстве Степана Сереброва.

Земфира механически кивнула. Она была похожа на странное диковинное привидение, которое сидит под яркими портретами своей жизни на земле.

Когда они вышли во двор, Слава спросил:

— Вроде нашли? Я почти не сомневаюсь. Все сходится. И все улики прямые. Она еще и психическая. Уточню потом, с чем ее госпитализировали. Не арестовал сейчас только по одной причине: ты скажешь, что это слишком просто.

— Можешь считать, что я это сказал. И если бы я захотел придумать убийцу Степана Сереброва, я бы сложил по кусочкам образ вот такой Земфиры. Но, разумеется, согласен с тобой в том, что убить проще всего именно ей. В ее пользу лишь то, что она прямая и простая, как кухонный нож. Вторая фигурантка гораздо сложнее.

— В том, что ты сказал, есть логика?

— Да. У Оксаны была точно такая же возможность убить и оставить улики, чтобы подставить соперницу. Два дела в одном. Любой, кто имитировал самоубийство Степана, непременно должен был оставить главную улику — вино с отравой в бутылке. В противном случае это сразу бы выглядело как убийство. В желудке и крови — яд, а ни в стакане, ни в бутылке нет. С другим экспертом прокатило бы.

Кристина

Столько было горя и слез, когда напали на Антона, всех трясли, допрашивали, подозревали, схватили Автандила, держат в тюрьме. Антона и свекра до сих пор охраняют. А убили Степана. Его и Оксану подозревали в организации убийства Антона. Но Степана убили, и я что-то не вижу такого большого горя. Да, Антон совсем замолчал, не улыбается, прячется в квартире даже от меня. Или именно от меня. Свекр тоже закрылся у себя. Мария подавлена, Оксана мрачная. Но слезы никто не льет, головой об стенку не бьется. И я вот о чем подумала: если у человека второй сорт, то его и оплакивают по дешевому разряду.

Кто такой Степан по сравнению с моим потрясающим мужем? Так, не сильно удачный брат, который недотянул до любви собственного отца ни по красоте, ни по уму. Его можно подозревать в чем угодно, даже в воровстве и мечтах об убийстве. Тут еще наложилась история с жуткой любовницей-моделью. Каждый нос морщит, я же вижу. А то, что Антон ходит ночевать к моей матери — это ничего позорного. Это просто драма.

Я осталась совершенно одна. Лионелла мечется вокруг тюрьмы, адвокат Автандила требует от нее что-то постоянно рассказывать. Мне кажется, ее заставляют врать, чтобы Автандила признали чокнутым. Лионелла успела мне шепнуть, что хочет, чтобы отец нашел ей какого-то крутого мужа и она могла свалить с ним куда подальше.

Оксана не приезжает и не звонит. Я пробовала пару раз, как с глухой стеной поговорила. Собралась, чтобы съездить к Катерине, но вдруг села в кухне на стул, посмотрела на календарь и впала в ступор. Сегодня суббота. Лето в разгаре. Мужа дома нет, и я не знаю, где он. Солнца в этом году я практически не видела. Ни разу не купалась. Была мысль взять купальник, рядом с домом Катерины есть чистое озеро. Но вдруг поняла, что я не могу далеко уехать от дома. Как будто меня тут держат на невидимой цепи. Как будто я точно знаю, что без меня что-то еще случится.

Мысль пришла внезапно. Я не была у Марии с того самого дня, когда ее увезли в больницу. А я ведь скучаю по ней. Сама себе в этом не признавалась, а ночью проснулась в слезах. Мне снилось, что я ей на что-то жалуюсь, а она сидит рядом со мной на кровати, обнимает и качает, как маленькую. Я слышала ее голос. Она приговаривала, почти пела, как тогда, когда мы остались одни.

— Тише-тише. Только не плачь, моя Тинка-холодинка. Моя девочка дорогая. Ты всегда будешь моей маленькой доченькой. Я всегда буду отгонять твои страхи и печали.

Какое счастье для девочки иметь такую маму. Я гордилась, когда Мария приходила в школу и все ею любовались: и учителя, и ребята. Я так наслаждалась ее теплом, запахом, грелась в ее руках и улыбке. И какое несчастье, когда все это у тебя крадут. И кто! Твой самый лучший и самый любимый муж. Я чувствую такую жгучую горечь в сердце, когда вспоминаю, как они обнимались. Как будто встретились после разлуки, как будто оторваться не могут. Как будто нет для них на земле других людей. Меня — нет.

Вот я сейчас и пойду к ней. Без звонка. Если Антон у нее — тем лучше. Пусть моя горечь, злость, обида, моя безумная ревность вытеснят мою тоску по доброй и красивой маме. Пусть не мешает это мне видеть все четко, как есть. Чтобы не было, как в анекдотах, когда жена обо всем узнает последней. Когда дочь узнает последней, что ее обманули. Такой смешной и страшный анекдот.

Я не просто пошла без звонка. Я и в дверь не позвонила. Открыла своим ключом и вошла. Мое сердце так колотилось, что я стояла в прихожей и не слышала ничего, кроме этого стука в груди и голове. Потом справилась: голосов не слышно. В ванной шумела вода. Я сняла босоножки, прошла на цыпочках до спальни, заглянула: там никого не было. Кровать разобрана, обе подушки смяты. Вещей Антона нет, как нет его обуви в прихожей. Значит, в ванной Мария. Она никогда не закрывает дверь изнутри.

Я тихонько приоткрыла дверь. Мария стояла под душем. Как она стояла под душем! Она подняла вверх лицо и руки и тянулась к воде, как будто отдавалась ей, она целовала воду. Ничего более прекрасного, откровенного и порочного я не видела в жизни. Как бы выразить то, что я увидела и поняла? Для этой женщины, для ее главной сути нет преград — ни родства, ни закона, ни приличий. Она была святой, пока не получила свою любовь. Она готова расплатиться за нее всем, что имела, забыть и предать всех, кому нужна. Она ради своей любви, этой добычи, сметет все со своего пути, раздавит всех, кто помешает. Марии для этого не нужно оружие или яд. Она всех раздавит своей красотой. Вот ее главное оружие. И я первой испытала его на своей шкуре.

Я не смогла встретиться с ней, я не смогла бы с ней говорить. Я бежала домой, слезы выжигали мне глаза. У меня внутри все разрывалось от боли. Я представляла, как мой Антон смотрит на Марию под той водой. Как мне стереть эти видения, как мне спастись?

Я пометалась по квартире и поняла, что должна отомстить. Пусть они об этом не узнают, но я хочу отдаться хоть первому встречному, хоть черту лысому. Пусть он только скажет, что я женщина, что я нормальная женщина, а не ущербный, использованный обрубок, у которого отобрали любовь, желание, постель и теплый дом. Дом, в котором сохранилась фотография — я в белом платье и фате, Антон в черном костюме, и мы такие счастливые. Как мне казалось.

Я приняла душ, немного подкрасилась, надела свое самое открытое сексуальное платье — черное в горошек. Босоножки на каблуке, сунула в сумку на всякий случай купальник и поехала, не зная точно куда. И только за Кольцевой поняла, что я опять еду к нему. Как ни зарекалась, что больше никогда.

Борис

Они меня выпустили, чтобы шпионить и схватить за руку при очередной попытке убить Марию. Я даже не особенно напрягался, чтобы донести здравую мысль до их чугунных мозгов. Кому я там стал бы объяснять, что такое любовь? Что такое желанная, обожаемая женщина. Как выглядит бешенство ревности, когда ты хочешь причинить ей любую боль. Но главная идея одна: чтобы она была! Чтобы она была, когда думает, что влюбилась в другого, когда отталкивает меня, когда смертельно ранит своими ужасными признаниями. И когда, наконец, поймет, что вместе со мной потеряла самую преданную душу. И когда вернется… Эта простая истина — космос для рожденных ползать.

Как бы там ни было: я на свободе. Сплю в своей кровати, готовлю себе еду. Меня никто не уволит, я — владелец фирмы, мне были бы рады, даже если бы точно знали, что я убийца. Я этим людям плачу. Их мысли, их личные отношения ко мне меня никогда не волновали. Репутация тоже не пострадала. И не пострадала бы, если бы я отбыл срок за убийство. Потому что это не имеет никакого отношения к деньгам. Я никого не обманул, не ограбил. А отношения с женщинами… О, если бы все отношения были раскрыты и озвучены! Там не только подозрения в покушениях из ревности. Там есть такое темное болото преступных страстей, такие столкновения самых низменных инстинктов. Короче, я не худший человек на земле в любом случае. Я виновен лишь в том, что забыл о собственной страховке, взобравшись на вершину мужского открытия. За него, за Марию, я заплатил не так уж и дорого.

Беда моя в одном. Я не хочу поставить крест на прошлом, строить жизнь заново, по своим правилам и с учетом горького опыта. Легко представляю, как это можно сделать. И не хочу. Нет-нет, я не отпускаю Марию в прошлое. Отлежусь, залижу раны и посмотрю на ее жизнь со стороны. Мне просто интересно. В отличие от ментов, у меня нет выбора: повесить преступление на себя или искать правду. Я не виновен. Значит, есть человек, который хотел убить Марию, а эти козлы не сумели его вычислить, значит, он попытается завершить начатое.

Как они говорят, им нужен мотив, возможность и улики. И все это такое безразмерное, если смотреть глазами не ограниченного, не примитивного человека. Скажу в порядке бреда. Есть мотив глубоко порядочного человека, который не может справиться со своей преступной страстью. Для такого человека, как Антон, бросить жену, которая его боготворит, полностью от него зависит, — сродни убийству. В этом дьявольском выборе — дочь или мать — ни покой, ни благостное семейное существование в принципе невозможны. Тот треугольник, который не разрушить. И вряд ли всем удастся выжить. Если Кристина убьет себя, ее обидчикам вынесет приговор совесть. Они ведь такие гуманные.

И вот я себе представляю такую картину. Антон на нервном пределе. Антон спасается только в часы пылких свиданий с любовницей. Он уверен в том, что Мария ему верна, он даже мысли не допускает, что все может быть сложнее. И вдруг он приходит ночью и обнаруживает свою возлюбленную в постели, раздетой, истерзанной другим. На столике бутылка вина. Ежу понятно, что она впустила другого, между ними состоялся конфликт, скорее всего, после сцен страсти. Это страшное потрясение. Я допускаю, что у такого человека возникает мысль о двойном самоубийстве. Инфантилизм сына профессора литературы. Ромео и Джульетта. Он не видит выхода вообще, он боится правды, он боится ее оставить и не может не уходить. Разве это не ситуация: «так не доставайся ты никому»? И ему самому своя жизнь уже не нужна. Он бросается домой, где полно лекарств у Кристины, которая сейчас страдает депрессией, бежит опять к Марии, добавляет препарат в вино. Вливает в нее, собирается выпить сам… Но в последний момент вспоминает об отце. Об этом несчастном отце, который создал себе из сына икону. И Антон струсил, что так часто бывает. Ушел, дождался звонка от полиции и вернулся уже убитым горем.

Чем не версия? Чем она хуже той, которую нужно было рассмотреть хотя бы после версии со мной? Но кто я и кто он? Даже полицейским свойственно попадать под влияние откровенных стереотипов. Антон Серебров, такой совершенный, что, наверное, никогда ботинком не попадал в лужу. Он может быть только жертвой, заподозрить в нем человеческие эмоции — ни боже мой. При этом даже связь с матерью жены удивительным образом вписалась в разряд его роковых несчастий и совершенств. И я — хищник по роду деятельности, по характеру, по психологическим характеристикам. Наконец, по откровенно пристрастному, никак не корректному отношению к женщине, к которой именно я испытываю греховную страсть, в то время как у Антона высокое чувство. Как будто мы с ним спим с нею не одним способом. В последнем и есть ошибка следствия. Но я не так щедр, чтобы открывать им глаза. Я постараюсь убедиться в своей правоте сам.

Я включил компьютер, поискал пропущенные новости. Как стремительно все происходит! За несколько недель ты безнадежно отстаешь от времени. Я увлекся, просидел в интернете несколько часов. И вдруг наткнулся на недавнее сообщение: в Москве погиб Степан Серебров, брат Антона. Скорее всего, убийство. Вот это поворот!

Тот самый брат, которого отец лишил наследства, а следствие подозревало в организации нападения на Антона. Не тенденция ли? Вторая жертва из тех людей, кто осложнял жизнь прелестного и непогрешимого Антона Сереброва. На ум сразу пришел его фанатичный отец. Там разве нет откровенного заскока? Он до нападения считал, что весь мир хочет навредить одному из его сыновей. Донес на второго сына. И вот этой опасности уже не существует. Я, конечно, пристрастен, ага.

Долго я себя отвлекал и развлекал, а потом сделал то, что хотел с первой минуты своей свободы. Поехал к дому Марии. Жарился там под солнцем часа три. А потом увидел ее, и на меня как будто рухнула ослепительная снежная глыба. Сердце с разных сторон закололи холодные иголки. Мария была свежа и прекрасная, как моя мечта. Я вышел из машины и медленно пошел ей навстречу. Взглядом просто вцепился в ее лицо. Только не пропустить первое выражение. Что это будет? Страх, отвращение, ненависть, досада?

— Здравствуй, Боря, — спокойно сказала Мария, глядя на меня грустно, с теплотой и, кажется, сочувственно.

— Сразу скажу: мне посоветовали не приближаться к тебе до конца расследования.

— Думаю, да, они так должны были сказать. Там свои правила. Может, это и правильно. Я не боюсь тебя, Боря. Я ни минуты не верила в то, что ты хотел меня убить. Так и сказала следователю.

— Знаю. Спасибо. Я думал, это ты из благородства.

— Нет.

— Как ты?

— Хорошо. И очень плохо. И непонятно как. Ты не поможешь мне в этом разобраться?

— А вдруг?

— А давай мы сейчас не наступим на наши любимые грабли? Не понадеемся на то, что сможем все решить ко всеобщему удовольствию и своему покою. Это ловушка для нас обоих. Как бы мне сейчас ни хотелось прислониться к твоему плечу, чтобы ты пожалел. У того, кто любит вопреки всему, кто уверен в моей любви, на жалость уже не остается никаких сил. У нас с ним никаких сил. Вот я тебе и сказала то, чего не хотела и не должна была говорить. Давай быстро разбежимся, чтобы не наделать глупостей и никому не причинить лишнюю боль.

Я только сжал ее руку и быстро ушел. И всю дорогу до дома справлялся с горячей, пьяной волной надежды. Она сказала, что хочет прислониться к моему плечу. Она мне пожаловалась на какой-то дискомфорт, отсутствие. Есть для меня смысл жить и бороться. Время подскажет способы.

Сергей Кольцов

Слава сказал, что дело Автандила Горадзе передано в суд. Думаю, его папа уже начал работу с обвинением. А эксперты у него, конечно, всегда в кармане. И для Автандила готова комфортная палата люкс в ВИП-психушке. И там наверняка есть стремительные методики излечения. Я знаком с его адвокатом Сизовым. Это угодливый, ловкий и дорогостоящий сукин сын. Мы встретились в коридоре отдела Славы, Сизов сиял и благоухал. Сказал по секрету, что для суда у его клиента потрясающая речь. Он признает свою вину, расскажет о невыносимых муках ревности и о своем великом раскаянии. Он ни в коем случае не хотел убить: просто наказать. Он просто не подумал тогда о том, что может лишить науку такого светлого разума. Но он многое понял уже тут, в тюрьме. Узнал, что Антон Серебров ни в чем не виноват, что дело просто в глупом хвастовстве девушки Лионеллы, которая хотела вызвать у Автандила ревность. Он простил девушку, он готов на коленях просить прощения у Антона, настоящего человека. И в этом месте Автандил заплачет, лишив суд возможности выбора. Конечно, надо лечить такого искреннего джигита, подкошенного страстью и обманом.

— Извини, что ты пролетел со своей версией преступного сговора с родственницей Сереброва, — сказал Сизов. — Прямо как фанера над Парижем. Вовремя Горадзе поменял сыну адвоката. Когда в дело вступаю я — остается одна версия. Версия Сизова. Это я тебе на будущее говорю, чтобы не тратил попусту сил. Ты мне нравишься, Кольцов, у меня для тебя всегда есть работа.

— Помечтай, — улыбнулся я ему, стараясь своим сиянием погасить его.

Ладно, проехали. События сами собой вышли на новый уровень. Пока у моего ощущения самые смутные очертания. Но я бы обозначил это образно. Правда на подходе. Истина рвется на свет божий, а нам нужно, как акушерам, вовремя подставить ладони, чтобы она не разбилась.

Слава сильно увяз в показаниях двух тяжелейших свидетельниц, обе в ранге подозреваемых. Они без устали вспоминают и находят доказательства преступления друг друга. Оксана сложнее, опытнее и коварнее. Земфира настолько возбудима, что стала воплощением ненависти и мести. И потому они практически сравнялись по силе в этой битве. Уже не разберешь, что и кому Степан говорил на самом деле, что они выдумали, что померещилось. Проверить все невозможно.

Слава приехал ко мне вечером попить пива и спросил:

— Тебе не кажется, что нам надо разорвать круг, выйти за пределы обозначенных лиц в делах Марии и Степана Сереброва? Поискать кого-то в поле их общения с возможными исполнителями. У любого из них может быть ключ, а мотива им не нужно, почему мы их и не видим. Это исполнители-дилетанты. В том особенность ситуаций, что профессиональных киллеров мы бы уже нашли по почерку. А тут такая самодеятельность, корявость, одни сомнения.

— Кажется, — кивнул я. — Давно кажется. Потому я испытываю большой интерес к самому общительному лицу во всей честной компании. К матушке Катерине. Попросил у нее список клиентов. После небольшого сопротивления — из разряда клятвы Гиппократа, получил его. Кого там только нет! Какие люди у нас страдают депрессией и ищут выхода из безысходных ситуаций! Там и депутаты, и чиновники, и прокуроры, и, что самое смешное, врачи. Немало сомнительной публики с криминальными отклонениями по жизни.

— Значит, матушка сотрудничает со следствием?

— Да, всей душой. Но это особая душа. Я бы сказал, она себе на уме. Поэтому я не попросил у нее записи с ее видеокамер. Это не то, что я хотел бы получить из ее рук, после ее редактуры и монтажа. Это надо брать незаконным, пиратским способом. У Катерины камеры обслуживает неплохой программист. У него материалы за большой период. Надеюсь, мой Вася с ним договорится. Если нет, возможны другие варианты.

Слава меня благословил на дальнейшие действия. Там, где есть семейные тайны, нет места для поисков волосков, отпечатков тапок и прочей ерунды. Здесь требуется неотвратимая логика, в результате — признание и только. Если даже ради этого придется перевернуть чью-то жизнь до самых потрохов и истоков.

Сутки ушли на то, чтобы порыться в биографии бывшего бухгалтера Екатерины Семеновой, покрутить обстоятельства ее волшебного превращения в матушку Катерину.

А сейчас я ищу человека по имени Герман, который работает в поместье Катерины и является постоянным жертвователем в местной больнице и детском приюте. Что-то мне подсказывает, что без базовой информации не стоит беспокоить человека с такими душевными травмами. И тут мне в помощь оригинальная внешность Германа. Лично я похожего человека не встречал, а я встречал очень многих. Если где-то есть его фотография, его ни с кем не перепутать. И тут прямая наводка: какая-то трагедия, в результате которой Герман, мужчина примерно пятидесяти лет, потерял семью и детей.

Работал я как проклятый. Как говорится, семь потов сошло. Пять раз лез под душ. И я нашел. Не Германа, но Григория Ивановича Петрова, фермера из Калужской области, который стал жертвой и фигурантом громкого дела пять лет назад. Во время его поездки в Москву на рынок, где он торговал целый день, кто-то поджег его дом, в котором сгорели заживо жена и двое детей — мальчик пяти лет и девочка семи. Безутешного отца почему-то арестовали прямо на пепелище по подозрению в поджоге с целью убийства. Непонятно. Ищем.

Пришлось поездить по архивам. Потом нашел следователя, который вел то дело. И он показал мне заявление жены Петрова. Она обвиняла мужа в сексуальном насилии над дочкой, которая оказалась приемной. Оба ребенка были опрошены в присутствии врачей и психологов, оба подтвердили факт насилия. Алиби Петрова на день пожара оказалось липовым. Он оставил торговать знакомую работницу, а сам возвращался к дому. Поджог доказали. Вопрос с насилием отпал сам собой с отсутствием тех, кто мог бы что-то прояснить. Петров то ли на самом деле впал в безумное состояние с галлюцинациями и бредом, то ли искусно это имитировал. Его приговорили к принудительному лечению. И он пропал для всех на годы. А недавно у матушки Катерины появился работник Герман, бездомный, страдающий, без документов. Она помогла ему получить паспорт по утере на имя Германа Ивановича Иванова. Зарегистрировала у себя.

Следователь показал мне все снимки того дела. Да, Герман, матушкин садовник, собственной персоной. Массивный, бритый череп, глубоко посаженные глаза, страдальчески жесткий рот, тяжелый квадратный подбородок. Не тот случай, когда спрячешься в любой толпе.

Я поблагодарил коллегу и вернулся домой. Срочно посылать Васю на охоту за видеозаписями матушки Катерины. Срочно есть и спать. А с утра маршрут ясен. Тихая, деликатная миссия в больнице и приюте, куда привозит щедрые дары добрый садовник Герман.

Оксана

Пытаюсь понять, на каком я свете. Постоянно примеряю к себе слово «вдова». Надеваю перед зеркалом убитое выражение лица. Это теперь показатель не только моей любви к мужу и скорби по нему, но и моей невиновности.

Со следователем говорю на языке простейших аргументов, другого он не поймет. Они давно подозревают меня в большом интересе к особняку свекра, мол, я слишком озабочена будущим моей семьи, моего сына, которого, по сути, лишили наследства. И я подтверждаю эту озабоченность. Да, я хочу, чтобы мой сын стал основным наследником старика Сереброва. Это гарантирует то, что дом останется в семье. Ведь у Антона нет детей. Более того, он так запутался в женщинах, что ему наверняка понадобятся деньги, чтобы откупиться от Кристины, устроиться с Марией. Он может продать дом. Об этом мечтает его отец? Какой мне интерес избавляться от мужа, если он — единственная возможность каким-то образом получить это наследство? Раз так получилось, что наш сын для Андрея Петровича вроде бы вообще не существует.

В ответ следователь тупо твердит о том, что Степан хотел меня бросить и жениться на Земфире. Ссылается на то, что говорит эта мерзавка, и на то, что якобы сам Степан сказал Антону. Антон — это типа истина в последней инстанции. А я считаю, что Антон врет, потому что они с отцом возненавидели меня с первого дня. Для них обоих было бы лучше, если бы Степан оставил любящую жену, родного сына и женился на проститутке. Им бродячая собака милее, чем я.

Это даже смешно — ставить нас с Земфирой рядом. Не надо быть следователем, чтобы понять: Земфира — способная на все авантюристка, без роду, профессии, дома, семьи. Что ей терять? Для таких, как она, тюрьма — дом родной.

Этот идиот говорит мне, что я оставила улики — бокалы, вино с морфином, чтобы подставить Земфиру. Он с таким бредом собирается пойти в суд? Я пришла домой, вокруг бардак, следы супружеской измены — в спальне, кухне. Вонь от ее дешевых духов, в туалете валяется салфетка с ее жуткой помадой. Муж отмокает в ванне. Я ни о чем не догадываюсь, он по несколько часов там обычно лежит. Я страдаю, бешусь, потом иду проверять, что с ним. А надо было бы все мыть, оттирать, прятать? С какой стати? Я не знала, что Степу уже убили. Мне в голову не пришло, что в бутылке отрава. Я не хотела убирать, я хотела это все бросить ему в морду. И, уверена, он ползал бы на коленях, просил прощения и говорил бы, что эта подстилка сама к нему привязалась, он просто не знал, как от нее избавиться, Ну, и просто использовал, как любой мужик на его месте. Он мне постоянно это говорил. Для Степана важнее всего на свете была семья. Наша семья. Это очень многое значит. За это я его и выбрала. Он не самый умный, не самый храбрый и стойкий. Но он был предан нам с сыном.

Возвратилась с очередного допроса. Тьфу, как же противно! Во рту привкус грязной тряпки. Любую семейную жизнь можно вывернуть наизнанку, найти в ней отвратительные подробности, чтобы занести в протокол. Им нужно взять убийцу, она у них в руках, но хочется покопаться и там, где все в порядке. Единственный повод издеваться надо мной — это как раз следы ее преступления. Почему, мол, она не убрала улики против себя? Да потому, что тупая! Потому что психопатка. Потому что была пьяная, наконец. И потому что была в ярости после того, как он ее послал на… все четыре стороны.

Все. Забываю это. По крайней мере, до завтрашнего утра. Это просто очередное испытание. Я из него выберусь, я слеплю опять свою жизнь из обломков, найду способ использовать это в наших с сыном интересах.

Брожу по квартире. Как странно. Мне никого не нужно сейчас ждать. Мне не нужно убирать и готовить ужин к тому часу, когда Степан откроет дверь своим ключом. Да, неплохое было время. Мы ладили, мы друг друга понимали. Мы были во всем едины, что делало нас такими защищенными. От многого, но главным образом, от ненормальной родственной неприязни.

Я никогда не могла ответить ни свекру, ни Антону так, как они того заслуживали. Степан бы мне этого не простил. Он понимал, конечно, что к нему относятся несправедливо, но в нем жила такая униженность перед ними — перед этими большими умниками, исключительными интеллигентами, — как будто его нашли под забором, а не родила та же мать от того же отца.

Его униженность, их к нему несправедливость, потребность в моей защите, — все это исчезло вместе с моим несчастным мужем. Свой последний день он провел не со мной, не с нами. Он провел его с дешевой уличной тварью. И вот это не исчезло вместе с ним. Кто сказал, что мертвым все нужно прощать? Ха! Я не делаю ни для кого такого исключения. И я верю в наказание — не здесь, так там. Собственно, Степан как раз здесь его получил. Представляю себе картину такого убийства, у него была возможность понять, что происходит. Он, конечно, не верил сначала, что это всерьез. Он хотел жить. Он такой простой маменькин сынок. Мне его жалко?

Вот я сейчас говорю сама с собою — «он уже отмучился». А жалко мне только себя. Своих сил, своих попыток бить лапками молоко, чтобы, как лягушка, взобраться на масло. Я проведу ножом по своей руке — мне будет больно. Наглотаюсь снотворного — будет тошно. Меня скрутит грипп, рак, чума, а я все равно должна буду встать и продолжать бороться за себя и семью. А он уже спит, его короткая, бесцветная, сытая и спокойная жизнь закончилась. Можно сказать, восторгами любви.

Мне в этот вечер, наконец, стало легче от того, что он не откроет дверь своим ключом. Не будет врать, как делал это в последнее время. Когда и как говорить с его родней на другом языке — об этом я подумаю, когда закончится следствие. А пока… Пока помечтаю. Чего я хочу? Я хочу казни Земфиры. Даже не смерти, а именно мучений, страданий, нищеты и всего того, что заслуживают грязные подзаборные девки, которые охотятся на чужих мужей. Это справедливо. И не говорите мне о том, что есть женщины, которые в моей ситуации о таком не мечтают. Таких нет. Есть те, которые настолько лицемерны, что даже себе в этом не признаются.

Я заварила себе сразу три Катькиных травы. Выпила два стакана. Постелила свое лучшее постельное белье, нашла новые подушки и одеяло. Я продолжаю истреблять запах измены Степана, его омерзительных случек с тощим и бесстыжим скелетом. Я удобно улеглась и наконец поплыла в теплые и странные сны, какие у меня всегда бывают от этих отваров.

Проснулась среди ночи, как будто меня ударили чем-то горячим в живот. Села, прижала руки к груди: сердце колотится, рвется. Но это не страх, не тоска. Это протест тела, которого лишили скромного супружеского пайка. Наверное, это вдовий синдром. Страшно от того, что руки, которые тебя обнимали, это руки покойника. Страшно, что его холод проникает туда, где было тепло, где загорался женский костер. Наверное, у каждой вдовы это по-разному, но я почувствовала бешеное желание вырваться из могильного мрака. Меня сейчас устроит только мужчина, которого не нужно и нельзя любить. Мне нужна сексуальная машина, не знающая человеческих эмоций, любопытства, жалости и привязанности. Только с таким мужчиной я могу отпустить в себе то, о чем до сих пор сама не знала. И такой вариант есть. Так что спасибо, Степан, за мою новую свободу. Она же месть вам всем.

Часть пятая. Обломки кораблекрушения

Мария

Мне кажется, Кристина заболела. Мне кажется, Антон на пределе. Я не могу освободить собственное сердце: оно сжато такими стальными, беспощадными тисками, что вздохнуть полной грудью не получается очень давно.

О чем бы я ни подумала, за что бы мысленно ни уцепилась, как за надежду, я вижу тупик. Выхода нет. Холодная и мрачная очевидность проникла в мою кровь, в мои мысли, в мои сны. Все иллюзии в прошлом. Мы ни с чем не справились. И каждый день отодвигает нас от возможности единения, понимания, возврата в теплый уют семьи.

И при этом наши отношения с Антоном не просто не остыли. Наоборот, они превратились в адский сплав отчаяния и упоенного объятия, как перед смертью. Мы оба обреченно понимаем: что бы ни произошло в следующую минуту — горе, угроза, конкретная опасность, — ничто не разъединит нас. Мы и не подумаем спасаться бегством друг от друга. Антон мне сейчас не звонит с работы или дороги о времени приезда. Он просто едет, а я подхожу и открываю дверь за несколько секунд до его звонка. Немыслимая близость, неслыханное родство. Мое неожиданное, невообразимое, ни с чем не сравнимое женское счастье. Как оказалось, это всего лишь яркий лучик, разрывающий суровое полотно моей жизни, сотканное из преданности, долга, ответственности, вины. Лучик — не смысл существования.

С утра позвонила Кристине и сказала, что иду к ней. По телефону у нас вообще не получается контакта. Она просто молчит. Я собрала судки с обедом — холодный литовский свекольник, котлеты из индейки с кабачком, малосольные огурцы, малина и мороженое. По ночам, когда я остаюсь одна, когда даже вина не может остудить мою голову и тело, я готовлю еду для Кристины. Считаю калории, витамины, вспоминаю все, что она любит, что ей хоть раз понравилось. Допускаю, что покажусь ей жестокой лицемеркой. Но это не самое страшное. Это еще не приговор. Я успокаиваю себя тем, что найду возможность если не вернуть ее доверие, то хотя бы заставить поверить в мою искренность. В одном: я люблю ее не меньше, чем раньше. Я люблю ее и хочу поддержать, как в первый день ее беды, но сейчас это желание умножено на раскаяние и безысходность. Безысходное раскаяние. А вдруг мы с этим справимся? Она ведь уже не девочка-подросток. Она — взрослая женщина, знающая цену любви.

Кристина открыла мне дверь. Растрепанная, очень бледная, с отекшим лицом. Я знаю, что она опять взяла отпуск за свой счет по состоянию здоровья. Если так будет продолжаться, ее держать не станут. Лионелла мне сказала, что в принципе вопрос с увольнением Кристины решен. И как в таком виде, с таким настроением она будет искать другую работу? Скорее всего, никак. И мне нельзя позволить ей прервать нашу связь, потерять возможность поддержки, а точнее — ежедневного ухода, до каких-то лучших времен.

— Ты еще не завтракала? — спрашиваю я. — Самое время заодно и пообедать. Уже третий час дня. Умывайся, я накрою на стол. Первое холодное, второе еще горячее. Сварю кофе.

Кристина угрюмо кивает, уходит в ванную. На кухне прибрано, грязной посуды нет. Антон как-то сказал, что он дома почти не ест. Но по утрам моет посуду в раковине, убирает со стола. Кристина больше не выходит проводить его на работу. Спит он в гостиной на диване.

Кристина умылась, но вид лучше не стал. Проблема еще и в том, что к врачу мне ее сейчас не уговорить пойти. Тут окопалась травница Катерина. Что это за отвары, кому и при каких диагнозах они показаны, на что действуют хорошо, на что плохо? Антон считает, что это в принципе шарлатанство, зомбирование, но именно поэтому бороться невозможно. Зомбированный человек уходит в область туманных иллюзий как в самое надежное убежище. Там гаснут тревожные мысли, глохнут больные эмоции, а их место занимает тупое подобие покоя. Так я понимаю это травяное лечение. От обычного, аптечного отвара трав не может быть ни таких изменений, ни такого, практически наркотического привыкания. Вся квартира в горшках с травой, уродливыми цветами. Понятия не имею, что это.

Кристина ест торопливо и жадно. Еще один, кстати, симптом сильного внедрения в организм. Кристина то совсем не может есть, то набрасывается на еду. Вряд ли она замечает вкус. С одинаково отстраненным выражением поглощает и свекольник, и мороженое.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спрашиваю я осторожно.

— Спать, — отвечает она с обычным для последнего времени вызовом.

— Поспи, — соглашаюсь я. — А я постираю, у тебя, наверное, что-то накопилось.

И я почти убегаю в ванную — от ее тона, от ее вида, от ее нового оценивающего взгляда. Открываю в ванной корзину для грязного белья. Это не грязное белье. Это вещи моей дочки, моего мужчины, это их запах. Это моя забота. Я прячусь в этой простой работе, как будто нет между нами ни враждебности, ни предательства. Как будто мы все по-прежнему вместе.

И вдруг… Что это? Платье Кристины, которое мы не так давно вместе выбирали — черное в горошек. Оно скомкано, местами разорвано. И на нем… Это же сперма! Платье еще хранит и запах духов Кристины, и ее пота. И запах чужого тела. Я остро чувствую чужой запах. Рядом с платьем кружевные черные трусики, тоже разорванные. У нее появился мужчина? Человек, который предпочитает грубые игры? Или это вообще изнасилование? Как спросить? Как спросить, чтобы получить ответ?

Я тихонько захожу в ее спальню. Кристина лежит на кровати, прикрывшись простыней. Она в не очень свежей ночной рубашке. На столике стакан с остатками какого-то отвара. Глаза у нее затуманены, как будто мозг уже отключается, хотя сна еще нет.

Я села на стул рядом, почувствовала противный запах отвара. Взяла ее руку.

— Кристя, все в порядке? С тобой ничего плохого не случилось?

Она смотрит на меня недоуменно и вдруг хрипло смеется:

— Ты порылась в моем белье? Испугалась, что меня изнасиловали? Платье твоей дочечки порвали! Ты хочешь меня пожалеть или помечтать, что подвернулся случай вам меня кому-то сбагрить? Я скажу. Нет, не изнасиловали. Мне самой так нравится. Вот такой грубый мужик, который ничего не придумывает. В отличие от моего благородного мужа с моей распрекрасной мамочкой. Рассказать подробности?

— Ни в коем случае, — ответила я и встала. — Только не в таком состоянии. Только не с целью причинить мне еще большую боль. Не знаю, думала ли я о таком наказании, как твоя ненависть. И не знаю, что мне с нею делать.

— Не все коту масленица, — мстительно проговорила Кристина и закрыла глаза.

Я вернулась в ванную, постирала все, развесила, в том числе и разорванные вещи. Может, они ей дороги как память. Вышла не попрощавшись. Шла домой и несла ее ненависть, как горб, который с каждой минутой гнет меня все сильнее.

Сергей Кольцов

Захожу с утра в кабинет Славы. Он поднимает голову от компьютера, смотрит на меня, а переключиться не может.

— Какой у тебя задумчивый и поэтический взгляд, Слава. Ты смотришь на меня, как на отражение света в воде. А на это можно смотреть бесконечно. Это я, твоя частная и честная левая рука! Проснись и пой. Я кое-что принес в клювике.

— Привет. Ты правильно заметил. Голова кругом. Нет ничего страшнее, чем пытаться понять мотивы враждующих женщин, каждая из которых хочет обвинить другую. И у всех полно мотивов для всего на свете. Я, кажется, только Марию Соколовскую еще не подозревал в преступлениях, но близок к тому. Она тоже мне врет. Так мне кажется. Давай свой сюрприз.

— Ты будешь смеяться, но это еще одна женщина, — я сел удобнее и положил перед собой диктофон. — Помнишь, конечно, что в вечер убийства Степана Сереброва на их площадке соседей не оказалось. Оксана сказала, что все с весны на дачах. Там еще две квартиры. Так вот, мне вдруг захотелось навестить владельцев. И просто прогуляться по Подмосковью. Погода дивная сегодня, если ты не заметил. А вдруг, думаю…

— Сережа, неужели…

— Да! И еще раз да! Сначала я был у Скворцовых, это пожилая пара, которая на самом деле всегда проводит на теплой даче полгода — с апреля. А потом заехал в Ивантеевку к Елене Александровне Галицкой. Она пенсионерка, но подрабатывает портнихой. И такое наше везение, что она именно в тот вечер привезла в Москву к заказчице свадебное платье. Они рассчитались, и Елена Александровна решила заехать к себе на квартиру, посмотреть, все ли в порядке. У нее есть машина, что облегчает проверку показаний. Елена Александровна вошла к себе около восьми часов вечера. Часа два наводила порядок — протирала пыль, мыла пол, потом вышла и стала запирать свою дверь. В это время из квартиры Серебровых вышла женщина. Просто захлопнула дверь и ушла. Это была не Оксана и, что самое интересное, по описанию никак не похожа на Земфиру. Земфира в тот день была в красной блузке и цыганской цветастой юбке, да и не спутаешь ее ни с кем. Женщина, которую видела Елена Александровна, была одета в серое узкое платье, волосы, как ей показалось, темно-русые, прямые. Темнее, чем у Оксаны. И тут мне вспомнился тот волосок, который Масленников обнаружил на полу ванной и который не совпал с волосами Оксаны и Земфиры. Тогда мы не придали значения, не к чему приложить, не было третьего человека, но вот так… Есть голова, на которой растут возможные улики. Вот запись нашего разговора, можешь приобщить к делу. Когда речь зайдет об опознании и очной ставке, Елена Александровна приедет.

— Дела… — протянул Слава. — Как ты думаешь, это может быть травница?

— Скорее всего, нет. Послушай на записи. Я задавал такой вопрос. Катерина маленькая, всегда в платке, в длинной юбке. Эта женщина была довольно высокой и гораздо моложе. Я к травнице вхож, так что получить что-то для анализа ДНК нет проблем.

— Думаю. Дубликат ключа от квартиры Серебровых можно было получить или сделать с ключей Степана, Оксаны, тещи Степана. Мог кого-то впустить он сам, когда у него была Земфира. Или Земфира, когда Степан лежал в ванне. Да и Оксана… Сережа, вариантов море. Куды, как говорится, бечь? Я вызываю на допросы Оксану и Земфиру.

— Подожди. Не вижу смысла. Обе пойдут в отказ. Мы ничего не докажем. Попробую поискать. Подруги Оксаны, знакомые Земфиры, круг травницы. Интересный, знаешь ли, круг. Да и сама она. Всплывала, тонула. Пропадала, возрождалась в новом качестве.

— Есть что-то интересное для нас?

— Я человек любознательный, ты знаешь. Для меня нет ничего неинтересного. Вот, к примеру. У Екатерины Васильевны Семеновой, на тот момент главного бухгалтера второй на ее счету серьезной фирмы, была дочь. Шесть лет назад Инну Семенову задержали по обвинению в ограблении квартиры матери. Заявление написала сама Екатерина Васильевна. Назвала крупную сумму и небольшое количество драгоценностей. Дочь взяли на подростковой малине. Какое-то количество денег они уже потратили, но остаток составил в десятки раз более крупную сумму, чем указала мать. Такую оплошность допустила бухгалтер. Или полиция не пошла с ней на сговор. Короче, дочку арестовали. Было ей тогда шестнадцать лет. Дали восемь лет в колонии для несовершеннолетних с переходом на зону после восемнадцати. После процесса скрылась и мать. Полагаю, от работодателей, которых грабила умело и долго. Деньги обналичивала и прятала дома, чтобы не светились на ее счетах. Возникла уже матушка Катерина. Трава, Дух Святой и никакой родни в помине.

— А что дочь? Сидит?

— В том-то и дело, что нет. Инна Семенова бежала из колонии для несовершеннолетних три года назад. Найти не удалось. Не сильно, впрочем, искали. У матери не объявлялась. Да и не в курсе она, возможно, кто теперь ее мать.

— Ну, и что это все нам дает?

— Не знаю. Именно поэтому собрался сегодня поехать в архив колонии, благо она недалеко, попросить фотографию Инны Семеновой.

— Чаще всего таких гастролерш находят в морге. Если хотят найти. Но давай. Удачи. Не отключай телефон.

Моя удача. Я еду сквозь яркий и мирный летний день. Я вижу добродушных, радостных или усталых людей, которые торопятся к семейному очагу или на встречи с любимыми. И думаю о том, что моя удача способна перевернуть чей-то мир, смыть чью-то улыбку навсегда. Превратить тепло семейного очага в холод клетки в зале для приговора. Так справедливость же — мой бог. Тащит, как на аркане.

Антон

У Никиты умерла вторая жена, Оля. Хорошим она была человеком, самоотверженным и беспомощным. Сгорела в своей любви, перед этим сожгла мосты, по которым могла бы вернуться к семье, оставленной ради Никиты.

Он вошел вчера ко мне в кабинет.

— Антон, я подумал, может, ты захочешь проститься с Олей. Ты к ней хорошо относился. На кладбище почти никого не будет. Ее муж и дети отказались приехать. Только не подумай, что я нашел предлог, чтобы вызвать твое сочувствие или что-то восстановить. Знаю: ни то ни другое невозможно. Я именно в таком смысле: может, ты захочешь повидаться в последний раз с ней, а не со мной.

— Да, конечно, — сказал я. — Приеду.

Сегодня с утра позвонил на работу, сообщил, что меня не будет. Купил цветы, приехал на кладбище. Там, у разрытой могилы, стояли Никита и две незнакомые женщины, наверное, приятельницы Ольги. Оля лежала в открытом гробу, рядом один венок с надписью «Любимой жене. До встречи». У нее было изможденное лицо святой, которая не знала покоя на земле. Крепко сжатые губы хранили молчание и терпение — это все, что ей требовалось для жизни. Для жизни, которую она променяла на любовь.

Когда гроб опустили в яму и Никита бросил на крышку первый комок земли, я услышал его хриплый всхлип. Взглянул украдкой на его лицо: оно было непроницаемым, глаза сухие. Он ни за что теперь при мне не заплачет, не пожалуется.

Как бы там ни было, мы с моим бывшим единственным другом простились с Ольгой вдвоем.

На стоянке Никита постоял рядом молча, медлил, потом сказал:

— Спасибо, что приехал. До свидания.

А я, неожиданно для себя, произнес:

— Ты бы хотел, чтобы мы вместе помянули Надю и Олю?

Никита не ответил, только мелькнул отблеск признательности в его взгляде. Он пошел к своей машине, оглянулся и спросил:

— Так ты едешь за мной?

И мы с ним провели в его квартире несколько тяжелых часов, полных скрытых вздохов и непроизнесенных слов. Вспоминали по очереди светлые, смешные или трогательные эпизоды, связанные с Надей и Олей. Нам было тяжело от сознания неотвратимости и несправедливости наших потерь. Но не от того, что мы вместе. Здесь, после всего. С тем, что между нами встало. Это было нашей третьей потерей — взаимная преданность. Мы оба горько о ней сожалели. И не произнесли об этом ни слова. Просто пили водку, поминая покойное доверие.

Очень быстро погас этот день. Когда я вышел, было уже темно. Ехал домой очень медленно и осторожно. Хотя опьянения не было и в помине. У меня сильные эмоции всегда сжигают спиртное, как горючее. Проехал дом Марии, привычно подавил в себе желание остановиться и увидеться с ней. Мне нужно было что-то додумать одному. Сейчас быть с Кристиной — это утяжеленное одиночество.

Вошел в нашу кухню, которая раньше была самым уютным местом в квартире. Сейчас это поле столкновения людей, которые безмолвно приносят сюда свои тоску, обиду, раздражение и обоюдные претензии. Обойти кухню в двухкомнатной квартире невозможно. Реже всего я здесь питаюсь. Пью воду из холодильника, курю. Мою посуду, иногда пол, этим больше не занимается Кристина. И думаю, когда ее рядом нет.

Сегодня я должен был додумать одну очень важную для себя мысль. Мы с Никитой проводили вторую женщину его жизни. Ради них обеих он и совершал свои преступления. И я, его единственный враг и разоблачитель, понимая всю ответственность в деле спасения, отказывал ему в объяснении и смягчении его вины. Да, по-человечески я и сейчас на той же максималистской позиции. Да, я не мог прикрыть, пройти, забыть. Даже не мог договориться. Просто… Тогда для меня это была близкая, но не своя жизнь. А сегодня я представил себе другое. Там, между открытой ямой и застывшим навсегда лицом Оли, я подумал, что мог бы оказаться поставленным перед необходимостью спасения жизни Марии. Только Марии. Никакое другое сравнение для меня не сработало бы. Не изменило бы позицию. Но Мария — мое сложное, желанное, ускользающее божество. Я успел испытать страх за ее жизнь, и он теперь никогда не пройдет. И, допустим, мне даны только такие варианты, как Никите. Только не соври себе, Антон. Да, ты ради Марии мог бы и украсть, и убить. Если бы сумел. Не сумел бы украсть и убить с пользой для нее, убил бы себя. Вот это и есть моя правда на сегодняшний день. Папа был бы в ужасе.

А я… Я по-прежнему благодарю судьбу за то, что жизнь стала такой невыносимо сложной. За то, что рухнули все принципы и идеалы. У меня столько аргументов за.

Я был верен Кристине, не переоценивая ее женских и человеческих качеств. Она в большей степени норма, чем большинство. Я и сейчас так думаю. До брака были, разумеется, другие женщины. Достаточно для того, чтобы сделать окончательный вывод, основанный на самом подробном анализе. Самая большая иллюзия — то, что одну женщину можно заменить другой. То, что они в главном похожи.

И вдруг ты неожиданно встречаешь женщину после множества других, и с потрясенным изумлением понимаешь, что есть она и все остальные. Что она в самых мелких, физиологических деталях ни на кого не похожа. Что ее создавала природа именно для тебя. Да, полагаю, что начало рокового родства именно в этом: в физическом притяжении. А потом тебе открывается пленительная душа. Она вступает в борьбу с твоей, но это такой полезный, такой нужный, такой полноценный контакт. И сложный характер, и привычки другого одиночества привлекают и завораживают, кажутся необходимыми и важными, как шипы вокруг дивной красоты и аромата роз.

Я так глубоко задумался, что очнулся, когда было далеко за полночь. Прислушался: в квартире тихо. Обычно по ночам из спальни доносятся звуки то телевизора, то радио. Кристина жалуется на бессонницу, иногда засыпает, оставив все включенным. Я, преодолевая себя, подошел к закрытой двери. Я здесь для того, чтобы что-то знать, пытаться держать видимость, что все под контролем. Но как же тяжело нарушать границы другого человека, когда между вами уже пролегла нейтральная территория войны.

Я приоткрыл дверь. Горел только ночник у кровати. Кристина лежала на спине с открытым ртом. Обычно она храпит в таком положении. Я напряженно прислушался. Мне показалось, прошло много времени. Но она не шевелилась, дыхания я не улавливал. Подошел к кровати. Господи! Она не дышит!

Я потряс ее за плечо, потрогал лоб. Она теплая, но я по-прежнему не могу уловить дыхание. Вытащил телефон из кармана, начал набирать номер Кольцова. И тут Кристина невнятно проговорила:

— Куда ты звонишь? Я сплю. Уйди.

Я зажег верхний свет, всмотрелся в нее. Выглядела Кристина ужасно. Лицо опухло, глаза совершенно бессмысленные.

— Кристина, ты не в порядке. Что случилось? Что ты пила? Я не уйду, пока ты мне не скажешь, что ты пила и где ты это взяла.

— Лекарства. От депрессии. Взяла у Лионеллы. Мать ее водит к психиатру, он выписывает. Запила травой. Все? Допрос окончен? Оставь меня в покое. Впрочем, можешь вызывать любимую полицию. Только я закроюсь на ключ. И тогда точно допью остальное.

Я вышел, закрыл дверь за собой с облегчением. На сегодня эта пытка закончена. Анонсирован новый этап, похоже. Шантаж самоубийством.

Под сенью волшебных трав

Сергей побывал в тихих, скорбных местах. В муниципальной нищей больнице и в таком же нищем детском доме. Все, с кем он общался, говорили благостными, смиренными голосами. Умело уходили от неудобных и конкретных вопросов. И одинаково просветленные улыбки, когда речь заходила о садовнике Германе, который снабжал их овощами, фруктами и ягодами.

— Совершенно бесплатно? — спросил Сергей у главврача Смирновой.

— Конечно! Откуда у нас деньги на все это?

— Может, он обращался к вам за помощью по здоровью? Такая трагедия в прошлом.

— Да, я в курсе. В детали не вдавалась, знаю только от Германа. Его несправедливо обвинили в поджоге, когда сгорела вся его семья. Был в психбольнице. Там, конечно, нормальным лечением не занимались.

— Он чем-то болен?

— У Германа тяжелая, прогрессирующая трофическая язва на ноге. Она усугублена стрессами, нарушено кровообращение. Опасности для жизни нет. Но это постоянная, изнурительная боль. Наши врачи, конечно, помогают по мере сил.

— Какие-то процедуры, операция, обследования?

— У него нет на все это времени, он работает круглосуточно без выходных. И не потому, что кто-то заставляет. Просто ему так легче. Мы помогаем ему препаратами. Если честно, то для обследований и процедур у нас нет оборудования.

— Выписываете рецепты на лекарства?

— Странные вопросы. Нет, не выписываем. От поместья Катерины до ближайшей аптеки два часа езды. Герман, конечно, не поедет, у него агорафобия — страх людных мест, как следствие перенесенных страданий и вынужденной изоляции. Он просто получает у нас необходимые препараты в зависимости от состояния.

— Что за лекарства?

— По названиям не смогу вас сориентировать. Разные специалисты выделяют из наших запасов. Но это для нормализации кровообращения, противовоспалительные, болеутоляющие и успокоительные средства.

— Насколько сильные болеутоляющие?

— Разные. В том числе и самые сильные. Боли трофической язвы бывают невыносимыми. Вижу, вы человек понимающий и доброжелательный. Поэтому объясню кое-что, между нами. Сильные препараты из списка лимитированных средств уже выписаны нашим постоянным больным. Кому-то не пошли, у кого-то вызвали опасный побочный эффект, кто-то отказался или не успел принять, потому что умер. Мы, конечно, не списываем и не уничтожаем такой важный для многих запас. У нас поступления нерегулярные, сбои постоянные. А речь о том, без чего кто-то погибнет в муках. Вот из таких запасов мы и помогаем нашему помощнику.

— Я понял. Спасибо вам за беседу и вашу доброту.

В детском доме беседа была в целом такая же. Директор Дмитриева говорила банальности четким и громким голосом, в отличие от своих подчиненных. Охарактеризовала Германа как «сочувствующего и небезразличного человека». Если овощи какие-то детский дом получает по казенным каналам, то фрукты и ягоды полностью от Германа.

— Герман — опытный фермер, если вы не в курсе. В реестре фермеров. Его продукция сертифицирована, излишки он продает на рынке. Нам все бесплатно, — объяснила Дмитриева.

К списку продуктов, которые он привозит, она добавила сладости и игрушки. Покупает это он на свою зарплату. По поводу бартера «овощи — лекарства» Дмитриева возмутилась:

— Какой бартер? Это что, бизнес? Речь о милосердии, если вы в курсе, что это такое. Иногда Герман соглашается у нас пообедать или поужинать, но только потому, что хочет подольше побыть с детьми.

— Он привязан к кому-то конкретно?

— У нас это сложно и противоречит педагогическим принципам. Но есть девочка, которую матушка Катерина иногда берет на пару дней. Герман говорит, что обратился к ней по поводу того, чтобы она оформила опекунство над девочкой. Матушка Катерина пока думает.

— Как зовут девочку?

— Обычно мы не разглашаем такие вещи, но раз вы работаете с полицией… Варя Пескова, двенадцать лет. Извините, больше не могу уделить вам времени. Да и сказала я все что могла.

После детского дома Сергей проехался до особняка Катерины. Обошел вокруг. Рядом с оградой у заднего двора обнаружил огромный старый дуб. Оглянулся, не видит ли кто, и взобрался в переплетения его могучих ветвей. Отличный наблюдательный пункт. А там, в тенистом царстве Катерины, дорожки, как в замке Кафки. Они все ведут друг к другу и только две — к воротам.

Сергей посидел с полным комфортом, овеваемый летним ветерком под шепот листвы. Видел, как из дома вышла Катерина, прошла по дорожке, Герман открыл перед ней ворота, ее машина уже стояла на улице. Катерина уехала.

Герман походил по саду, остановился в зарослях малины, какое-то время собирал ягоды в корзину, затем отнес ее к сараю. В это время ему, видимо, позвонили. Он достал из кармана мобильный телефон, коротко ответил. Затем долго умывался под большим допотопным рукомойником за сараем. Выпрямился, пошел по широкой, ведущей к воротам дорожке, впустил во двор женщину в летнем сарафане и с косынкой на голове. Сначала они вместе шли как будто к дому, а затем свернули на тропинку, которую Сергей и не заметил: она была утоплена в густые кусты. Они пропали из поля обзора. Сергею пришлось залезть на дерево еще метра на полтора вверх. И только оттуда он увидел крошечную сторожку с двумя окнами. Герман и гостья вошли туда. Вот, значит, где живет садовник. И есть у него свои посетители. Не такой уж он нелюдимый.

Сергей посидел еще, оглядывая угодья Катерины, как с вертолета. Ему показалось, что в другом конце сада мелькнуло белое пятно. То ли собака, то ли чья-то голова в платке, но пятно внезапно исчезло и больше не появлялось. Но ведь точно не игра света.

Сергей спустился с дерева и поехал домой. Поездка была полезной. География территории Катерины поможет разобраться в материалах, которые он получил из архива ее видеозаписей. Конечно, это копии. У Катерины ничего не пропало.

Работа была тяжелейшей, кропотливой, на пределе технических возможностей. Сергей просматривал материалы по датам не позднее чем полгода назад. Много людей, эти платки делают картину однообразной. Приходилось укрупнять всех подряд. Наконец, он выделил несколько фрагментов записей и позвонил Васе, умоляя о помощи. Нужно было рассмотреть лица.

Они поработали еще с полчаса. Сергей крепко пожал Васе руку, закрыл за ним дверь и позвонил Земцову.

— Слава, есть кое-что. Пока понятия не имею, что нам это даст, но интересно до ужаса. По записям с камер матушки-травницы к ней в интересующий нас период приезжали Оксана и Кристина Серебровы. В разное время и по одной.

— И в чем тут ужас и восторг? — скептически буркнул Слава. — Нам вроде давно известно, что они обе на травяном содержании.

— Восторг не в этом. А в том, что они обе приезжали не к матушке, а к ее садовнику. Понимаешь, там такая усложненная территория, заросли, укромные уголки, я рассмотрел сегодня все с высоты птичьего полета. Если свернуть с основной дорожки, то тропинка приведет не к дому, а к другим помещениям. Они спрятаны по саду. Садовник Герман живет в сторожке, которая расположена в задней части двора. Вот туда он и вел своих посетительниц. К дому Катерины — в другую сторону.

— Твои предположения?

— Пока одно, самое примитивное. Он, в отличие от хозяйки, оказывает страждущим традиционную, хотя и нелегальную медицинскую помощь. Возможно, не бескорыстно. Снабжает их сильными препаратами, которые получает в местной больнице в обмен на плоды своего урожая. По медицинским показаниям: у него трофическая язва, сильные боли. Но все без рецептов, из запасов больницы. И еще подробность из детского дома. Девочку он там присмотрел для того, чтобы матушка взяла ее к себе под опеку. Так многие деревенские берут себе малолетних работников. Но в свете его уголовного дела…

— Понял. Первое интересно, конечно, для нас. Второе вряд ли хорошо, но к нам отношения не имеет.

— Тут я смотрю на вещи шире. Нет ничего такого на этом свете, что не имело бы к нам отношения. Причастность, извини за выражение. Преступные наклонности иногда прорываются там, где надо, и там, где это совершенно не требуется следствию. Но это всегда сигнал к изучению.

— У тебя время голосовой разминки, Сережа? Мне некогда. Подумай и обратись ко мне с конкретным предложением. Считаешь ли ты своевременным обыск у этого Германа? И достаточно ли у нас оснований.

— Есть, мой генерал. Действительно нужно подумать, посоветоваться с Масленниковым. А у меня еще тема для общения с матушкой Катериной. Нашел последнюю фотографию ее дочери Инны. Пытался поискать такую девушку в базах моргов и по регистрациям живых. Она ведь была объявлена в розыск, по факту розыск никто не отменял. И тишина.

— Сережа, в моем доме есть человек десять, от которых уехали взрослые дети и годами не дают о себе знать. Они просят меня поискать, а я их посылаю. Нет у меня такого счастья: заниматься ерундой. Может, мне их к тебе направить?

— Не стоит, мой заземленный, протокольный друг. Дело в том, что я всех найду в течение пятнадцати минут, и тогда меня одолеют миллионы. И так, знаешь ли, жестокая востребованность. Все, что мною было сказано выше, это из области интуиции. Щелчок, звоночек, смутная, но значимая тень.

— Продолжай грезить. Как только появится что-то заземленное и протокольное — звони.

Мария

Странная у меня была сегодня встреча. Возвращалась утром из магазина, издалека заметила у ограды нашего дома необычную девушку. Очень высокая, худая в степени истощения, в ярко-зеленом обтягивающем платье и в босоножках на несуразно высоких каблуках. Черные волосы, как рамка вокруг изможденного лица, мрачные черные глаза. Она внимательно смотрела на всех женщин, которые выходили из дома или шли к нему. Взгляд ее уткнулся в меня, и когда мы поравнялись, девушка нервно схватила меня за локоть.

— Вы Мария?

— Да, — я уже догадывалась, кто это.

— А я Земфира. Вы поняли, конечно, кто я. Девушка Степана. Вас узнала по одной семейной фотографии из альбома Степана. Можем где-то поговорить?

— Конечно. Пошли ко мне домой, вместе позавтракаем. Я даже чаю с утра не выпила.

— Боялась сама это предложить. Я теперь почти убийца для вас всех.

— Это преувеличение. Для следствия все в равной мере подозреваемые, пока они не огласят свой окончательный вердикт. Так что мы в равном положении.

Мы пришли в квартиру, Земфира сбросила свои кандалы-босоножки, села в кухне у стола на краешек стула. Чувствовала себя очень скованно, смотрела затравленно.

— Земфира, давай сразу перейдем на «ты». И такой вопрос: не хочешь ли ты глоток вина? Такое впечатление, что ты ночью не спала.

— Да, спасибо. Я давно ночью не сплю, с этим вообще проблема. Снотворное не берет. А сейчас все думаю. Про Степана, про мать, которая почти не ходит из-за болезни Паркинсона, про младшую сестру, которую муж бросил беременной. И про мою тюрьму, из которой я живой не выйду. Так мне кажется. На адвокатов денег нет, а я сама никому и ничего не докажу. Против меня такая прожженная сволочь, как ваша Оксана.

Земфира залпом выпила бокал красного вина, посмотрела на меня извиняющимся взглядом и налила еще один. Я отвернулась к плите, чтобы не смущать ее. Приготовила омлет с сыром и помидорами. Порезала докторской колбасы, сделала тосты из ржаного хлеба. Земфира ела с аппетитом, молча. Подняла на меня глаза и улыбнулась:

— Забыла, когда ела в последний раз. Дома у меня были пачка сухарей и две банки тушенки. Когда закончилось это, не могла заставить себя выйти в магазин. Все думаю, что за мной следят и что все на меня пальцами показывают. Да и тошно одной. Казалось, ничего в горло не полезет.

Она попросила кофе со сливками и сахаром, пересела на кухонный диван, широко зевнула и потянулась всем своим бесконечным телом. Посмотрела на меня доверчиво и сказала:

— А ты красивая. Я еще по фото заметила и удивилась, что ты типа теща. Степан мне объяснил про родителей Кристины. И про вас с Антоном рассказал. И вот я этой ночью вспомнила… Потому и пришла. Мария, тебя же хотели отравить, как Степана, просто не добили. Вот скажи мне честно, это же для меня вопрос жизни и смерти: к тебе Степан никогда не приставал? Это никому из ментов в голову не приходило, но если допустить, что Оксана тебя приревновала к мужу, как меня к Степану, то что получается, а? Раз могла мужа, то могла и тебя?

— Земфира, я тебя очень огорчу, если скажу, что об этом не могло быть и речи? Я с этой парой встречалась за все время брака Кристины считаные разы. Они мне оба не нравились, если тебя это интересует. Нас ничего не могло связывать со Степаном.

— А Кристину очень даже связывает, так? Мне Степан успел сказать, что Оксана и жену брата подсадила на какие-то травы, и его самого пыталась излечить от меня. А вдруг эта психопатка за подругу решила вступиться? Ты не допускаешь?

— Так, Земфира, прежде всего, я не допускаю, что у нас с тобой что-то получится с расследованием. Придумать преступления для всех, кто нам не нравится или беспокоит, — это довольно бессмысленное и травмирующее нас же занятие. Вот потому ты и не спишь по ночам. Следствие могли бы заинтересовать только доказательства, а их нет у тебя.

— Хорошо. А ты что думаешь — кто тебя травил? И кто убил Степана? Есть смысл или нет, но не думать ты не можешь.

— Я могу, если честно. Когда меня затягивают темные чувства и подозрения, я возвращаю себя в состояние равновесия. Могу поделиться рецептом. Все события идут к развязке без наших усилий. Нужно просто уметь дождаться. И не стоит ничего торопить. Развязка — это всегда шок. Я предпочитаю ему неопределенность.

— Отлично придумала. Для тебя неопределенность, может, и есть самый кайф, а меня от нее могут посадить.

— Ты все рассказала следствию?

— Как им можно все рассказать? У меня там зубы не разжимаются, и язык немеет. И вспоминаю что-то уже дома, одна. Может, это и есть главное.

— Например?

— Например. Они все добиваются от меня, чтобы я сказала, не объявил ли Степан в тот день о нашем разрыве. Не придумала ли я, что он хотел на мне жениться. Нет, не придумала. А насчет разрыва я тоже ответила: нет. Но это не так. Только тебе расскажу, чтобы им не давать лишнюю зацепку. У нас было очень плохое время. Степан стал вдруг прятаться, избегать меня, телефон отключать. Потом, когда я его поймала на работе, сказал, что плохо себя чувствует. Потом признался, что жена к нему кого-то приводила: снимать наваждение. Питье заставляли принимать, что-то вроде отворота. Он мне сказал: «Я не возражал. Если между мной и тобой не очень серьезно, если, правда, — случайность, то лучше все узнать вовремя». Степа вообще подкаблучник был и не самый умный человек. Он боялся перемен. Но я верила в его любовь. Такое не перепутаешь, ты согласна?

— В какой-то степени, — ответила я. — Нужно очень верить своей интуиции. Так чем кончилась история с отворотом?

— Я верю интуиции, иначе давно бы плюнула на все. А с отворотом дело не кончилось. Степан опять пропал. Когда мне удавалось его поймать, он говорил со мной все холоднее. И однажды сказал, что нам нужно расстаться, что это было ошибкой, и все такое. Говорил как-то странно, я даже подумала про наркотики. И я сделала разведку боем. Затащила его на прощание к себе, споила, устроила скандал. Он, когда начинал орать, остановиться никогда не мог. Ну, и брякнул, что изменил мне. Не с женой, с нею он не может. Но проверил себя с другой женщиной, все было хорошо. И он понял, что дело не в любви ко мне, а в том, что Оксана опротивела. А это, может, и повод для развода, но не повод жениться на мне.

— Что за женщина?

— Не знаю. Он сказал, что она просто принесла какой-то заказ для Оксаны. По интернету, что ли, сделала. Ее дома не было, он принял. Ну, и баба осталась поговорить, чаю попить. Она ему понравилась. И оказалась вот такой шлюхой, сразу легла с ним.

— И как долго это продолжалось?

— Да в том и дело, что очень недолго. Еще пару раз она к нему приходила, а потом он сам меня нашел. Плакал, просил прощения. Сказал, что его использовала нимфоманка, что она сумасшедшая, что на него так подействовали эти отвары ненормально. Перестал соображать, не сопротивлялся просто. Мы отметили его возвращение в кафе, куда он пригласил и Антона. И ему сказал, что хочет жениться на мне. Антон обещал помощь. Вот так. Что скажешь?

— Что об этом нужно рассказать если не следователю, перед которым ты немеешь, то хотя бы Сергею Кольцову. Если хочешь, я сама позвоню ему, подготовлю.

— Хочу! Ты мне веришь?

— Разумеется. У меня нет ни одной причины, чтобы не верить тебе. Как у тебя их нет, чтобы именно мне врать. Земфира, тебя ведь Таней зовут на самом деле?

— Да. Таня.

— Разреши я тебе кое-что скажу как Тане. Со своей позиции пусть приемной, но все же матери. Спасай сейчас только себя. От мыслей о тюрьме и преступлениях, даже от мыслей о больных и беременных родственницах. Ты никому не поможешь, если свалишься окончательно. Для того чтобы начать спать, нужно прежде всего выбросить все таблетки. Именно они действуют противоположным образом при злоупотреблении и уничтожают саму возможность сна. Это первое. Второе: голод тоже разрушает сон и способность думать, не говоря о прочем. Нужно есть хорошо и правильно. Можешь заходить иногда ко мне. Буду давать с собой обед, я так с Кристиной поступаю. И если твоя модельная карьера требует такой худобы, расставайся с нею. По-моему, самое время.

— Я больше ничего не умею. Если речь о нормальных деньгах. Мне что, посуду мыть в столовой за копейки?

— У меня есть идея. Знакомый художник ищет натурщицу. Он пишет портреты экзотических женщин в образах разных эпох. Ты подойдешь, я сама рисую. Только приведи себя в норму. Мешок обтянутых кожей костей художнику точно не нужен. И лицо слишком изможденное. Чуть-чуть поправишься, разгладятся морщины — и ты готовая Мессалина, Кармен и настоящая Земфира.

— Ты серьезно?

— Конечно. Платит он нормально.

— Можно я тебя поцелую?

— Только коротко, пожалуйста, не люблю лишних прикосновений.

— Ладно, вообще не буду. Я тебе кажусь страшной?

— Ты мне кажешься очень интересной. Не такой, как все. Бери мою сумку с продуктами, я не стала ее распаковывать. Приедешь домой — вытащи все свои таблетки из упаковок. Таблетки — в унитаз, упаковки — в мусор. После этой процедуры ты уснешь. Особенно если еще поешь. Это я обещаю. Организму нужен сон, чтобы восстановиться.

Я проводила Земфиру, позвонила Сергею, рассказала все как есть, без своей оценки. Сходила еще раз в магазин.

К вечеру поняла, что со мной что-то происходит. То ли Земфира разбудила смятение, догадки, опасения, то ли что-то опять приближается. Легко советовать другому человеку — гнать от себя все, что не является доказанным фактом, не думать о других, безмятежно есть и спать в минуты, когда ты в покое. И совсем другое — все это применить к себе. Я оставляю за собой право сходить с ума от того, что сейчас не знаю.

Антон не приехал в то время, когда я его ждала. Его телефон целый час не отвечал. И уже совсем поздно позвонил Сергей. Антон попал в аварию. У его машины отказали тормоза, он врезался в бетонный забор, чтобы избежать столкновения со встречным автомобилем.

— Что с ним?

— Ничего страшного. Максимум перелом. И сотрясение мозга.

— Но этого не может быть — с тормозами. Он вчера забрал машину с осмотра. Он очень тщательно следит за ней и осторожно водит.

— Да, мы все это знаем. С машиной работают эксперты. Сейчас пришлю телефон больницы, но думаю, его завтра-послезавтра отпустят. Его телефон с ним.

— Да, я подожду его звонка. Сережа, это еще одно покушение?

— Не исключено. Мы рядом. Все будет хорошо. Спокойной ночи.

Будут ли у меня спокойные ночи? Я вспоминала свои рецепты для Земфиры и выплывала в наводнении. Слезы затопили квартиру, мозги. Нет просвета. Так долго нет просвета. А нужен лишь миг совсем без страха. И больше ничего не нужно людям, которым подарили любовь. В противном случае это западня.

Андрей Петрович

Я всю ночь думал о том, что такое счастье. Это не состояние экзальтированной души. Это не список идеальных компонентов. Не мгновенный экстаз и не долгая, до предела упорядоченная жизнь. Это фрагмент жизни, который навсегда покоряет главные чувства, становится идеальным образом для воображения. Символом гармонии и любви.

Для меня счастье — это полное существование рядом с маленьким, еще не ставшим самостоятельным, не покинувшим мой дом Антоном. Я могу вызвать его каждую минуту, увидеть темно-золотую шелковую волну над умным лобиком, заглянуть в распахнутые, понимающие, прекрасные глаза. Все, что я до этого видел и знал, приобрело особый смысл. Я передавал свои впечатления и мысли удивительному ребенку, который понимал меня с полуслова, до слова, на непостижимом уровне открытости и родства. Он стал единственным человеком, которому не нужно было растолковывать смысл слов, кто слышал не озвученные чувства. У моего счастья и гордости было несомненное, обязательное продолжение. Яркое будущее моего редкого человека.

Антон переступил порог, шагнул в это будущее, и мое счастье осталось только в памяти. В самые светлые, праздничные минуты мне так и не удалось вернуть то ощущение ни в малейшей степени. Были ожидаемые победы, восторженные отзывы других людей, коллег, женщин. Но все это не могло погасить, подсластить мою горечь разлуки. И мои страшные предчувствия. Я был спокоен за сына, пока держал его за руку в физическом смысле. Наверное, слишком крепко, слишком отчаянно держал, потому что без этой поддержки мой сын стал уязвимым. Так постоянно кажется мне. Так думает он, и ему не нужно мне в том признаваться. Я по-прежнему читаю его мысли и чувства.

О том, что машина Антона врезалась в бетонную стену, сообщил мне Сергей. Абсолютно невозможная для Антона ситуация. Он педантичный и осторожный водитель. Проверяет свою машину сам перед каждой поездкой, отдает ее на техосмотры чаще, чем все остальные водители. У него просто не могли оказаться неисправными тормоза. Примерно полтора года назад он решил поменять свой старый «мерс». Мы обсуждали разные варианты и остановились на том, который подходит к нашим ужасным дорогам, к любым дорожным ситуациям. Выбрали опять Mercedes С124 с его неубиваемой подвеской. Антон на днях забрал машину с осмотра. Это не несчастный случай. Кольцов считает так же. Сказал, что будут разбираться. И согласился со мной, что с другим автомобилем все могло быть гораздо трагичнее.

Я сообщил все это следователю Вячеславу Михайловичу Земцову. Он ответил, что примет к сведению, а вечером перезвонил. Сказал, что после осмотра машины обнаружилась причина: кто-то перерезал тормозные шланги.

Получается, что Антон второй раз выжил вопреки чьему-то замыслу. И меня опять одолевают подозрения, которые появились после убийства Степана. Вероятно, я ошибся, считая, что опасность нависла именно над Антоном. Мне сейчас кажется, что главный объект — как раз я. То ли месть, то ли банальная корысть. После гибели Степана это стало почти очевидным. Настойчивые попытки избавиться от моих наследников. Заставить меня пройти сквозь ад страха и боли за сыновей. Перед окончательной расправой. И, значит, дело в личной ненависти или преступных, воровских планах, связанных с домом и участком.

Есть ли люди или человек, которые могли бы выносить идею моей медленной казни за что-то? Наверное. Я не самый удобный на свете человек.

Я вспомнил об Аркадии, впервые за последние годы. Мы с ним жили в одном поселке. Не дружили, просто знакомство. Аркадий из семьи колхозников, которые стали фермерами. Смолоду получил репутацию мастера золотые руки. Всем был нужен. О том, что он безумно влюблен в мою Настю, я узнал от нее самой, когда она приняла мое предложение руки и сердца. Я не принял это всерьез. У каждой девушки есть определенное количество отвергнутых воздыхателей. Со временем я отметил, что Аркадий избегает встречи со мной. А наткнувшись лоб в лоб, непримиримо отворачивается и не здоровается. Помню, я задал ему какой-то вопрос и вместо ответа получил ненавидящий взгляд. Тогда я просто плюнул на это знакомство и закрыл тему. Сейчас вспомнил сплетни соседей, будто Аркадий распускал слухи о том, что я не люблю жену, плохо с ней обращаюсь. Мне даже не пришло в голову узнавать, с чего он это взял. А вдруг Настя ему на что-то пожаловалась? Как теперь узнать?

Аркадий так и не женился. Превратился в нелюдимого, мрачного, одинокого старика. А вдруг… Вдруг у него все это настолько маниакально, что он всю жизнь копил деньги на расправу со мной? Вдруг он винит меня в смерти Насти? Нанять исполнителей в наше время не проблема, как говорит Сережа. Аркадий всегда хорошо зарабатывал, а живет как нищий.

Есть еще одно предположение. Я вспомнил это и похолодел от ужаса. Каким же нужно быть беспечным, чтобы отмахнуться от подобной угрозы, никому не сообщив! Речь о моих контактах с одной шишкой на ровном месте. Есть у нас такой большой начальник — депутат областной думы Петр Игнатьевич Козлов. У него шикарный дворец в другом конце поселка. Он тянет от него широкую новую дорогу к каким-то своим целям и таким образом наткнулся на мой дом. Пришел в восторг и притащился с идиотскими предложениями. Продать, поменять на что-то. Я вежливо послал его. Он ушел, но вскоре вернулся. Сначала росла сумма, которую он мне предлагал. Потом начались плохие намеки, затем прямые угрозы. Он сказал, что есть закон, по которому мой участок вместе с домом можно объявить мешающим государственным нуждам, после чего просто отнять.

Мне тогда показалось это полным бредом, о чем я ему и сказал. Перестал отвечать на его звонки. Но недавно я прочитал, что подобные «законы» для случаев государственного грабежа действительно существуют. Понял, что от такого Козлова зависит, с каким «законом» мы встретимся завтра. Мы для того и содержим этих бездельников, чтобы они ломали наши жизни. Как-то я прочитал о преступной группе депутатов одного города, которые убили пенсионерку из-за квартиры. Они — миллионеры, «бугры», она — одинокая женщина, у которой, кроме хорошей квартиры, ничего не было. Этих посадили в порядке исключения. Мне так все было противно, что как только Козлов отстал, я выбросил его из головы.

Несчастные мы люди: не хотим примерять на себя чужие катастрофы, чтобы не чувствовать себя еще более несчастными. Но именно это и требуется для безопасности.

Я бросился к телефону и почти простонал:

— Сережа, я кое-что вспомнил. Извини, но мне очень трудно с этим дотерпеть до утра.

— Буду счастлив поболтать с вами на ночь. Еду.

Странно, этот мой неожиданный новый знакомый за время последних испытаний стал для меня вторым по значимости человеком после Антона. И не потому, что берется что-то решать и кого-то разоблачать. Тут, надо отметить, больших успехов пока нет. Но есть в Сергее то, чего я, возможно, еще не встречал в людях. Позитивная отвага, уверенность, часто против всякой логики, умение слышать не только слова. Его жуткий опыт, который он несет с полной жизнерадостностью, меня поражает. В моем отношении к этому парню есть умиление взрослого к сообразительному ребенку и уважение ученика к хорошему учителю.

Сережа внимательно меня выслушал, допил свой чай, доел варенье из вазочки. И заключил:

— Только вы, Андрей Петрович, могли посчитать эти обстоятельства недостойными вашего просвещенного внимания. Но я вас и за это ценю. За такое прекрасное, благородное высокомерие. Ну, да. Где вы — со своим интеллектом, происхождением, настоящими интересами, и где вороватый депутат с пузом? Кстати, у него большой живот?

— Да, — со смехом подтвердил я.

— А его дворец — это шпили за крепостной бетонной стеной? И на них кресты и пятиконечные звезды?

Сережа умудрился жестами и выражением лица изобразить и хозяина, и его богатства. Это было так смешно, что я совсем забыл, что речь, возможно, идет об истреблении моего рода.

— Представляю себе, в каком шоке будет полковник Земцов, — сказал Сережа, — когда узнает, что вы прямые угрозы из-за дома посчитали ничего не значащей ерундой. Я вас знаю, понимаю, насколько это естественно — пойти по следу тревожных ощущений, связанных с давними сложными отношениями с близкими людьми. Как переживать то, что вы знаете об этих людях. В какую панику может привести вторжение в ваши документы, открытия, связанные с неприязнью людей своего самого близкого круга. А тут просто постороннее, хамоватое говно, для которого угрозы — единственный способ заявлять о своем существовании.

— Все так, но я добавлю еще для полковника Земцова. Сколько лет я являюсь владельцем нашего особняка, столько же времени мы подвергались наездам. Кто только не предлагал мне самые дурацкие сделки. А угрозы… Это же менталитет. Когда-то у нас жил кот, Настя его подобрала. И он задушил курицу у соседа, как тот решил. Мы ни с какими соседями близко не общались. Но к нам прибежал мужик с ружьем и кричал моей кроткой Насте, что он нас всех перестреляет, а детям ноги переломает. Невозможно все это принимать к сведению, держать в голове и при этом продолжать человеческое существование. А тут вообще чиновник при кресле, власти, на виду и под законом. Все эти угрозы я мог расценить лишь как пустую попытку принуждения. Вспомнил, когда прочитал про депутатов, убивших пенсионерку из-за квартиры. Они ведь тоже на виду и под законом были. Казалось бы, самые уязвимые люди. Но у нас все бывает наоборот.

Сережа улыбнулся, кивнул, затем, посмотрев что-то в интернете, сделал звонок:

— Слава, дело Автандила Горадзе точно ушло в суд? Посмотри с утра. Если да, его можно будет вернуть для дополнительного расследования? Отлично. Вот прямо сейчас наткнулся на связи его самого и его авторитетного папаши с областной думой. Точнее — с неким Петром Козловым. При чем тут это — завтра при встрече. До нее поищу что-то более конкретное. Главные версии событий вокруг семьи Серебровых мой клиент вспомнил только сейчас. Главные они — на мой взгляд, но не на его. У меня появилось предчувствие, что аффект Горадзе накрывается медным тазом. Между нами пока.

Сережа закончил разговор и повернулся ко мне:

— Вы поняли, Андрей Петрович, какая из ваших версий кажется мне по-настоящему значительной. Первая, конечно, тоже серьезная и важная. Я бы выбрал ее, если бы писал роман. Но в этом деле, на мой вкус, она слишком романтичная. Любовь на фоне промысла акул. Но я проверю все, не беспокойтесь.

Сергей Кольцов

Я забрал Антона из больницы и привез его в московскую квартиру. В свете новых обстоятельств удобный и уединенный дом его отца стал наименее безопасным местом. У Антона была в гипсе правая рука, он всю дорогу морщился и вздыхал, объяснил это тошнотой и головокружением.

У ограды дома нас встретила Мария. Она была такой же бледной, как и он. Они даже не улыбнулись, ничего не сказали, не прикоснулись друг к другу. Просто смотрели так, что связь этих взглядов не смог бы разорвать никто. Я отвернулся и посвистел воробьям на ближайшей ветке. Мы уже знали, что Кристина дома, на работе ее попросили написать заявление по собственному желанию.

— Иди, — услышал я слова Марии. — Если что, я сразу прибегу.

Она отошла от Антона и сунула мне в руку сумку-холодильник.

— Там еда на сутки для двоих. Я написала для Кристины, в каком порядке, как разогревать, что с чем. Ей тоже полезно питаться правильно и по графику. А я пойду собирать и готовить на следующий день. Может, и завтра она ко мне выйдет, чтобы забрать. Им нужен покой.

Антон посмотрел на нее с тоской. Я бодро сказал:

— Всегда готов поработать при вас поставщиком обедов. Честь имею, ребята. Не грустите.

Довел Антона до подъезда, вручил ему сумку:

— Звони, дверь чужим не открывайте, по телефону о планах не стоит говорить. И до связи.

Когда я вернулся к машине, Марии уже не было. А ее лицо не оставляло меня в покое всю дорогу. Страшная сила — не красота, а красота, освещенная умом, чувством и способностью к страданию. Никогда не видел такого выразительного и сложного человека, как Мария. Вот где главная несправедливость жестоких судеб. Самые свободные и независимые люди попадают в самые крепкие капканы. Они способны подняться над всеми предрассудками, условностями, правилами, неписаными законами — и опутают цепями друг друга. Закуют и наложат печать даже на раздельное дыхание. Такое счастье — любовь сильных духом и умом. Никто не обязан преподнести им на блюдечке свободу выбора и покой. Они всегда виноваты перед всеми.

Из машины я связался с Васей, который плотно внедрился в финансовые ходы депутата Петра Козлова в интересующий нас период.

— В отношении обоих Горадзе явная активность, — сказал Вася. — Перечисления часто очень смешные. Например, отправитель отдел связей с общественностью облдумы, получатель Автандил Горадзе, цель — благотворительная помощь сиротам с онкологией. Очень крупная сумма. Дальше Горадзе сумма не продвинулась. Никакие сироты с онкологией и без в поле Горадзе не просматриваются. Или: сумма на организацию приема членов правительства в Подмосковье. Конкретные фамилии, перечень радостей — от золотых вилок до костюмов для верховой езды. Суммы астрономические. И есть один перевод на абстрактное благоустройство за два дня до нападения на Сереброва. Сумма впечатляет. Снимки, подтверждающие постоянный контакт фигурантов, сейчас сброшу для примера. Свадьбы, похороны, крестины.

— Спасибо, Вася. С удовольствием полюбуюсь, я как раз заскучал в дороге.

И полюбовался. Меня всегда душат слезы, когда я вижу, как отмороженные ворюги сливаются в родственном экстазе с жестокими убийцами. И все это под сенью правоохранительного начальства, неизменно исполняющего роль добрых фей на страже благополучия. Вот Автандил Горадзе держит в своих крупных ладонях с мозолями от пистолета и ножа младенца в кружевах. Рядом поп с массивным золотым крестом и Козлов, чье умиление растеклось с жирной физиономии на огромный живот. Это крестины внука Козлова. Они все чокаются шампанским на свадьбе за столом с городскую площадь размером. Картинно прикрывают сухие циничные глаза дорогими платками над гробом очередного авторитета. Увеличиваю лицо Автандила, вспоминаю заготовленную для суда речь непревзойденного адвоката Сизова. Конечно, нервный и впечатлительный мальчик. Конечно, не вынес глупой фразы своей девицы о другом мужчине. Ранимость в степени неизлечимой паранойи. А оружие в руке ни разу не дрогнуло, все планы продуманы до мелочей. И глаза стальные и опасные, как пули.

И все это к делу не пришьешь, к сожалению. Улики, которые мы находим, пока косвенные. Что даст очередная засада? Требуется чистосердечное признание и только. Плюс показания друг на друга. Но разве это не дело нашей техники? Не показатель нашей изобретательности и пытливой мысли? Посмотрим.

А пока звонок Земцову:

— Слава, мой Вася сбрасывает тебе на почту интересные дополнения к делу Горадзе. С иллюстрациями. Обоснование связи всего этого с нападением на Сереброва беру на себя. Для продвижения нужны нестандартные ходы. Они будут. Я на подъезде к травнице. Если понадобится — звонок с кодовым словом «пора». Сразу высылай подкрепление.

Я подъехал к особняку травницы Катерины, позвонил в видеозвонок у ворот. Мне открыли, она засеменила радостно навстречу — такая благостная, омытая росой, волшебным туманом и неподдельной искренностью.

Автандил

Я потребовал срочно прислать ко мне адвоката. Сизов вошел с улыбочкой, но лживые и алчные глаза он отводил.

— Что за дела? — спросил я. — Как в материалах появился Козлов? К чему они его приплели? Что ты делал в это время? Пел нам с папой песни о том, какой ты крутой адвокат?! Ты же уверял, что дело уже в суде и решение готово, нами оплачено.

— Успокойся, — говорит он мне своим жиденьким, елейным голосом. Удивляюсь, как можно быть адвокатом с таким голосом! — Возникла всего лишь очередная версия. Подозреваю, что ее сочинил их частный детектив на посылках. То есть версия пока даже не совсем официальная.

— Ты сам себя слышишь? Что значит: пока не официальная? А когда она станет официальной? Когда будет готово новое обвинение? Заказ и корыстный мотив?

— Автандил, ты не профессионал, ты не понимаешь таких тонкостей. Эта дополнительная версия Кольцова вообще пока не материал, потому что не основана ни на чем. Понимаешь? Никаких официальных оснований.

Я смотрел на его паскудную рожу, в которую отец лет за десять вложил сумасшедшие деньги, и думал о том, что официальное основание — это всего лишь изложение нового обвинения на другой бумажке с другой подписью и печатью. Вот и весь его профессионализм. Не стал спорить. Не та ситуация. Если бы не вертухаи и не решетки, я бы просто сорвал его улыбочку с лживого рта. Но это потом. Наш разговор с ним не задержится, если все пойдет не так, как он обещал.

Но я, конечно, немного успокоился. Не так все просто: переть против всех договоренностей ни у одного следователя не получится. У них было немало таких обломов. Интересно, до каких пор эта частная ищейка будет путаться у нас под ногами? Не первый раз слышу это имя. Папа не думал о нем?

К вечеру меня повели на допрос к Земцову. И он мне показал то самое официальное основание для доследования, которого, по мнению адвоката, быть не может. Это заявление отца Сереброва о претензиях на его недвижимость, шантаже, об угрозах. Выписки моих банковских поступлений из бухгалтерии облдумы, наши контакты с Козловым. И самое неприятное: Серебров записал несколько телефонных разговоров с угрозами. Какая же тупая сволочь этот Козлов! Он открытым текстом угрожает: «Андрей Петрович, советую вам очень подумать, прежде чем вы в очередной раз откажете мне в нормальном решении важного вопроса. С такими несговорчивыми людьми иногда случаются неприятности. С членами их семей тоже». Это последняя запись. Я был в шоке. Пьяный ублюдок, он когда-нибудь трезвеет?

Я так и сказал Земцову:

— Да, я знаю этого чиновника, были совместные бизнес-проекты. У меня масса партнеров. Мы с отцом бизнесмены широкого профиля. Но ничего противозаконного. Вы же сами видите: этот человек не совсем адекватный. Он не просыхает, между нами.

— Учту вашу характеристику, — ответил Земцов. — Но через три дня после этого разговора с одного из счетов отдела Козлова на один из ваших счетов упала вот эта сумма «на благоустройство». Дальше вас она не продвинулась. Через неделю вы совершили покушение на убийство Антона Сереброва. Через два дня из той же кормушки такая же сумма — на благотворительность, без уточнений. Не похоже на аванс и расчет по факту?

— Я отказываюсь дальше обсуждать этот вопрос. Очередная инсинуация и подтасовка фактов. Я получал деньги за работу и на разные цели от большого количества людей. Вы любого можете сейчас записать в заказчики. Это бред. Вы ничего не сможете доказать. Больше без адвоката не скажу ни слова.

Меня отвели в камеру, и я велел контролеру принести телефон. Позвонил папе.

— Не беспокойся, сынок, — сказал он. — Я разберусь. — И вдруг добавил: — Никогда не надо вести дела с человеком по фамилии Козлов или Ослов. Запомни на будущее.

Мне очень не понравились последние слова. Похоже, папа не считает, что это ерунда.

Любовь, вино и смерть по заказу

Сергей Кольцов и матушка Катерина сидели на террасе, пили холодный чай из ее особых трав, ели черешни из сада. Вели неторопливую беседу на широкие темы, связанные со здоровьем и духом человека. Сергей искренне интересовался познаниями и философией травницы. Катерина никогда не встречала такого внимательного и понимающего собеседника. Она даже не предполагала, насколько он внимателен. Какие-то фразы Катерины Сергей сразу отправлял в архив своей памяти, не сомневаясь в том, что могут пригодиться. Например:

— Любой фармаколог вам скажет, что чем действеннее препарат, тем больше у него противопоказаний и побочных эффектов. Та же «химия» при онкологии, убивая раковые клетки, угнетает весь организм. Применение трав требует таких же строгих знаний, как любая медицина. Это требует большого опыта и особой интуиции. Я люблю природу и то, что она нам дает. В моем понимании она дает все, что нужно для полного исцеления человека. Но она может стать и карающим мечом, если кто-то проявит неосторожность или злую волю.

— И часто такое случается — карающий меч?

— У профессионала такого вообще не случается. Но если в принципе случается, значит, так было суждено. В нашей практике ответственность несет только совесть целителя. Это я говорю к тому, что работа у меня не простая, не легкая погоня за доверчивыми клиентами и их деньгами. Это тяжелый, ответственный труд.

— Вы это с какой-то целью сказали?

— Да. Я пытаюсь понять, в какой связи моей скромной персоной заинтересовалось следствие. Вас ведь заинтересовали мои доходы, недвижимость?

— Вообще-то нет. Странно, что такой знаток человеческих душ не понимает. Речь всего лишь о том, что вы оказались в круге общения семьи, которая подвергается преследованиям с тяжкими последствиями.

— Ну, это не ко мне. Я — помощник. Мои выводы о таких семьях вас вряд ли заинтересуют.

— Точнее?

— Я всего лишь помогаю в случаях необходимости. Поддерживаю страдающих женщин, которые потеряли доверие и любовь. Что касается череды несчастий в конкретных семьях, то существует родовой грех и кара в поколениях. Но для вас, конечно, это не объяснение.

— Не совсем точное объяснение. Предпочитаю к нему приложить перечень мотивов и действий. Он, как правило, выводит и на другие семьи. Кстати, о семье. Как давно вы получали информацию о вашей дочери, несколько лет назад объявленной в розыск?

— Перед побегом Инны у меня было с ней свидание в колонии. Тогда и виделись в последний раз. После ее побега я уже поменяла место жительства, меня даже ни о чем не известили. Сама узнала. Розыск безуспешен, ее не нашли.

Сергей положил перед собой на стол айфон, увеличив фотографии угрюмого подростка:

— Вы такой видели Инну последний раз? Она так выглядела?

— Да. К чему вы это мне показываете?

— Да так. Удивило, что в доме матери нет ни одной фотографии дочери. Хотя, учитывая тот факт, что именно вы стали жертвой ограбления, это, наверное, объяснимо.

— Да, более чем. Я тоже всего лишь человек.

— Конечно. А дочь для человека всегда дочь. Вот еще один снимок. Это ведь Инна, не так ли? И она заходит в ворота этого особняка. Последняя запись вашей видеокамеры датирована позавчерашним числом.

— Откуда у вас это? Я…

— Вы уволите своего программиста? Поверьте, мы бы обошлись и без него. Нельзя годами прятать живого человека так, чтобы об этом никто не узнал.

Катерина перевела дыхание, встала, прошлась по террасе, а потом вдруг улыбнулась:

— А в чем, собственно, проблема? Моя дочь нашла приют у меня. А у кого еще? Я пока не выбрала способ легализовать ее присутствие. Еще не истек срок ее заключения. Не отправлять же мне свою дочь в тюрьму?

— Прекрасно понимаю вашу мысль. И поскольку я даже не являюсь следователем на зарплате, то не стал бы вмешиваться. Не взял бы такой грех на душу. Проблема немного в другом. Сестра Лидия, как теперь зовется ваша дочь Инна, ездит по вашим поручениям к вашим клиентам.

— А почему нет? Она взрослый, дееспособный человек, на полном моем содержании, естественно, сама хочет помогать мне в делах.

— И это ясно как божий день. И к Оксане Серебровой она приезжала пару раз именно для того, чтобы помочь вам: привезти очередную порцию трав. Но однажды она приехала, когда Оксаны дома не было. Был только ее муж Степан.

— Ну, и что?

— Да ничего. Просто Степан рассказал своей любовнице, что изменил ей с женщиной, которая что-то привезла для Оксаны. И это было не один раз.

Катерина побледнела, бросила быстрый взгляд на телефон. Наверняка у нее есть возможность вызвать подмогу. Но она храбро продолжила:

— А тут в чем преступление, не пойму?

— Последний раз Инна Семенова была в квартире Серебровых в день гибели Степана. Она там побывала после ухода любовницы Земфиры. Есть свидетельница, которая ее опознала. Более того, в ванной эксперт обнаружил ее волос, ДНК-экспертиза это подтвердит, почти уверен. А теперь…

— А теперь вас выбросят отсюда! — Катерина подняла трубку телефона.

— Не торопитесь, сюда едет оперативная группа со следователем. У них ордер на обыск. Давайте спокойно пройдем в гостевой домик, в котором живет Инна. Где находится этот домик, мы в курсе. Есть точка обзора.

В это время раздался звонок в ворота.

— Откройте следствию, Екатерина Васильевна, — мягко сказал Сергей.

К домику в тени высоких елей и зарослей кустарника они подошли одновременно со Славой Земцовым. Оперативники остановились в метрах десяти по окружности.

Перед домом в густой траве стоял деревянный стол и две лавки. Между двумя деревьями качался гамак, в котором лежала крупная девушка с большим стаканом в руке. Сергей мог бы поклясться в том, что в стакане не отвар трав. Там золотился и подмигивал цветам и птичкам волшебный напиток под названием «виски».

— Инна Кирилловна, вы задержаны по подозрению в убийстве Степана Сереброва, — сказал Земцов. — С материалами дела ознакомитесь в отделении. Там же получите возможность ответить на наши вопросы и опровергнуть наши подозрения. Надеюсь на понимание и сотрудничество.

Сергей почти с удовольствием наблюдал, как девица медленно поднялась, глубоко затянулась сигаретой, посмотрела на Земцова наглыми и бесстрашными глазами, выпустила красивое облако дыма и сплюнула себе под ноги.

«Наш человек в самом прямом смысле, — подумал Сергей. — Высокая криминальная школа этикета».

Инна сунула пачку сигарет в карман джинсов и прошла мимо Земцова к ближайшему оперативнику.

— Будешь цеплять браслеты? Давай. А то памперсов у вас запасных не хватит. Такого страшного убийцу схватили.

— Надень, Коля, наручники. Раз девушка просит.

Инну увели. Начался обыск: сначала в ее домике, затем в хижине Германа. Вскоре на деревянном столе лежала внушительная коллекция. Мешочки с разными травами, упаковки с сильными препаратами и пакетики с чистым героином. Примерно такой же набор, только в другом, практически оптовом количестве нашли у садовника.

— Вы как-то объясните это все, Григорий Иванович? — спросил Земцов.

— Да, — ответил Герман, справляясь с сильной одышкой. — Я очень больной человек, без таких средств не было бы возможности справляться с муками. Лекарства мне дают врачи по показаниям.

— А героин — другие специалисты, по другим показаниям? — усмехнулся Земцов. — Не спрашиваю вас об источниках. Это даже не наша проблема. У меня пока один вопрос: вы снабжали Инну Семенову такими сильными препаратами, понимая, что это не для нее?

— Почему я должен был что-то понимать? Девушка из заключения, у нее тяжелая зависимость, так я понимаю. А в ее ограниченном существовании это тоже невыносимые муки. Каждый помогает ближнему в меру возможностей.

— Вы помогали ей за деньги?

— Отвечу так: я не отказывался, когда у сестры Лидии была возможность меня отблагодарить. Она работала с клиентами, был заработок.

— Мы возьмем у вас кое-что для экспертов. Думаю, вы понимаете, что не можете покидать это место до особого разрешения следствия. В ближайшие дни вызову вас для допроса. Мы расследуем убийство.

Следователи и группа покинули особняк. Матушка Катерина простояла все время посреди широкой дорожки сада, смотрела на происходящее ничего не выражающим взглядом и не шевельнулась, не произнесла ни звука, когда ее предупредили об обязанностях свидетеля.

В отделе Слава сказал Инне:

— Если у вашей матери есть адвокаты, вы можете им позвонить.

— У моей матери есть все. А я плевать хотела на ее адвокатов, я сама все могу объяснить. Чистосердечное признание. И прошу это учесть, я знаю, на сколько это скостит срок.

— Отлично. Слушаем вашу версию убийства Степана Сереброва. Наш разговор ведется под запись.

— Мы со Степой влюбились друг в друга. Безумная страсть.

— Минутку. Как вы познакомились?

— Его жена просила мою мать давать ему травы-отвороты. Его какая-то шлюха отбивала. Я привезла травы, он был дома один. И влюбился в меня. Он бы на мне женился, если бы не эти бабы, которые рвали его на части.

— Ближе к делу. Зачем и как вы появились в квартире в день убийства?

— Я ждала его в тот день у дома, а он приехал с Земфирой. Во мне все запылало. Я поняла, что не смогу с таким предательством жить и не могу ему позволить жить после такого издевательства над моей любовью. Дождалась, пока она вышла, вошла в квартиру с ключом, который сделала с его ключа. Степа лежал в ванне, на столе в кухне стояла бутылка с недопитым вином. Я сначала вошла к нему и спросила, отрекается ли он от других женщин. Он засмеялся. У меня в груди все пылало. Вышла в кухню, высыпала лекарства в бутылку, вернулась, влила ему это из горла в рот. Его сразу повело. Я разрезала вены. Все.

— То есть непредумышленное убийство?

— Конечно!

— А зачем привезли сильный препарат?

— Я всегда его с собой ношу. От нервов. Все? Я устала. Спать хочу. Пусть меня отведут в камеру.

— Почти все, Инна Кирилловна. Взгляните. Это запись с видеокамеры дома. Вы выходите из подъезда, где жил Серебров. В это время уже ушла Земфира и еще не пришла жена. Жертва в это время умирала в ванне от кровопотери. И вы подходите к машине, черный «Форд», здесь четко видны номера. Водитель открыл вам дверь, и вы уехали.

— И что такого? Да, я тормознула частника.

— Не совсем частника. Это один из водителей депутата Петра Козлова. Вы не были в курсе?

— Откуда?

— А он оказался более осведомленным. И показал, что ждал вас по адресу, который ему указал хозяин, и передал вам конверт. Более того, он потребовал, как ему велели, чтобы вы открыли конверт и пересчитали находившуюся там сумму. Он в таких случаях всегда снимает на телефон человека, с которым расплачивается. И крупно деньги, которые вы держите в руках на этом снимке. Для отчета. Что-то поясните?

— Не дождетесь. Больше не скажу ни слова. Пошли вы все! Мало ли кто мне был должен.

Допрос садовника

Слава выглядел очень усталым.

— Проблемы с этими задержанными, Серега. Слишком крутые все. Тертые калачи. К тому же статус Козлова, его неприкосновенность. Для того чтобы прокуратура ее сняла и мы получили ордер на обыск у него, нужно хоть одно признание. Хоть чье-то в чем-то. И Автандил, и чертова сестра Лидия — в глубоком отказе. И с их позиции это самая верная оборона. Если у Горадзе мы нашли перевод от Козлова, то суммы, которую получила Инна, в ее доме не было. Карт и счетов у нее нет. Мне пришлось задержать водителя, который с нею расплачивался, чтобы он не исчез. Но долго держать не могу.

— Ты согласен с тем, что нужен какой-то нестандартный ход? Как-то столкнуть интересы подозреваемых, чтобы стимулировать их искренность?

— Не знаю, о чем ты. Но что-то такое, конечно, требуется. Сейчас привезут на допрос садовника Германа. Сам приехать отказался по причине страха перед открытым пространством. Он вообще-то здорово смахивает на сейф с чужими секретами. Но не вижу никакой возможности эти секреты из него достать. Хочешь присутствовать при разговоре?

— Моя совесть ищейки говорит: да. Все остальное протестует против этого контакта. Этот страдалец и праведник — дерьмо человек. И у меня есть то, что нам поможет.

Герман вошел, посмотрел на них с порога сумрачным, глубоким, колючим взглядом. Осмотрелся по сторонам, как будто в поисках иконы на стене, не нашел. Стянул с лысой головы бейсболку размером с мешок и поклонился.

— Садитесь, Григорий Иванович, — сказал Слава. — Сразу начнем разговор для протокола, под запись. Не возражаете?

— Ни в коем случае. Мое дело — служить истине.

Дальше было повторение пройденного. Рассказы о нестерпимом недуге, о нравственных страданиях, о добрых людях, которые снабжают его спасительными лекарствами, о великой благодетельнице матушке Катерине. Герман фактически не давал возможности задавать себе вопросы, демонстрируя нестерпимую потребность поделиться всем, что знает и чувствует. Сергей заметил, как он несколько раз мельком посмотрел на свои массивные золотые часы на руке. Подошел к Славе и произнес одними губами:

— Чувак тянет время. Можно вступить?

Земцов кивнул.

— Тяжелая жизнь у вас, — проникновенно произнес Сергей, повернувшись к садовнику. — Физическая боль, нравственные муки, страх перед открытым пространством, прочие фобии. И при этом, Герман, буду называть вас выбранным вами псевдонимом, вы сильный мужчина в продуктивном возрасте. Трудно без женской нежности, не так ли?

— Аскеза — есть лекарство сама по себе, — назидательно произнес Герман. — Излечение от того, от чего отрекаешься.

— Это вы о ком рассказываете? — доброжелательно уточнил Сергей. — Кто у нас отказывается от женской нежности? Я что-то вас не понял.

— А я вас. В чем дело? — С лица Германа крупными каплями пота стекала благость, открывая грозный оскал.

— Понимаете, Герман, у каждого из нас свои слабости и свои фобии. Вы так много говорили о своих. Воспользуюсь добротой хозяина этого кабинета и поделюсь своими тараканами. Моя фобия — это время, потерянное на чужое вранье. Моя слабость — это нестерпимое любопытство. И я даже не связан служебными рамками в плане его удовлетворения. Мне вообще кажется, Слава, что этот допрос давно стал монологом. Предлагаю его разнообразить видео и прочими материалами. Для протокола: источник — скрытый альбом Германа, который он держит на аккаунте в «ВК» под ником «странник Г». Можно я воспользуюсь твоим компом? Выведу туда интересное кино. Действующих лиц вы можете узнать, в случае чего я прокомментирую.

Сергей вставил диск в компьютер Славы, придвинул к себе стул и, когда появилось изображение, заговорил, как закадровый диктор:

— Мы находимся в интерьере спального помещения домика Германа, садовника матушки Катерины. На постели два обнаженных персонажа. Один из них, несомненно, Герман. Вторая… Вячеслав Михайлович, вы уже узнали нашу безутешную вдову Оксану Сереброву? Пропущу самые пикантные места. Переходим к следующему сеансу аскезы Германа. Это сестра Лидия, как она сама нам сможет подтвердить. Снимается все хозяином на хорошую аппаратуру, явно в расчете на зрителя. Страничка «странника Г» — площадка не только для распространения порнографии, но и для знакомств разного толка. Тоже пропускаю наиболее пикантные места. Они останутся для следствия. Сейчас у нас просто обзор уже известных лиц. Да, это Кристина Сереброва. Тоже опущу. Только один момент. Эта женщина откровенно напичкана наркотиками. Она выглядит нездоровой и, в отличие от сестры Лидии, скованна и неопытна. А вот теперь самое неприятное. Ребенок в руках нашего доброго садовника — сирота Варя Пескова. Именно ее по рекомендации Германа матушка Катерина собирается взять под опеку. Спокойно, Герман. Сидеть! Слава, вызови охрану, человек не в состоянии держать себя в руках, а ему придется все это досмотреть, дослушать и объяснить.

Земцов встал.

— Григорий Иванович, если вы не можете сидеть и не хватать стулья, допрос продолжится в наручниках. Мы, кажется, подошли к обвинению в очень серьезном преступлении. Насилие над несовершеннолетней. Срок вам известен. Ибо вы с помощью симуляции уже ушли от такого обвинения. Да еще по отношению к своим детям. Ничего не поздно вернуть. Такой рецидив. А там было убийство. Не мой вопрос, но таких, как вы, надо изолировать пожизненно, мое личное мнение.

Герман встал с вытянутыми по швам руками:

— Я прошу: не надо наручников. Не надо больше это показывать. Не надо сейчас ничего поднимать. Женщины приходят ко мне добровольно. С ребенком — это случайность. Больше не повторится. Дайте мне немного времени. Я лечусь… Я стараюсь… То была не симуляция. Вам врачи скажут.

Он зарыдал, закрыв лицо руками. Выглядело это вполне правдоподобно. Сергей и Слава смотрели на него терпеливо, без сочувствия и возмущения. Никто не обязан испытывать человеческие чувства по отношению к существу, которое не справилось с миссией человека. Герман убрал руки, его лицо было красное и мокрое.

— Что вы хотите узнать? Я знаю почти все.

— Вот теперь нормальный разговор, — откликнулся Сергей. — Петра Козлова с Инной-Лидией свели вы? Каким образом?

— Его человек выследил Инну, когда она ездила к Степану Сереброву. Потом Козлов сам приехал к нам. Я открыл. Он сказал, что у него серьезное предложение. Я согласился устроить им встречу у меня.

— Полагаю, вы все записываете? — спросил Сергей. — Именно это я искал. Но не нашел. Нашел другое, как вы заметили. Показал не все.

— Да. Деловые записи я храню в ячейке одного частного банка. Президент — клиент Катерины, ячейка на ее имя с доверенностью на меня. Мои сбережения, храню только в наличных. Деньги Инны в конвертах с датами и от кого. Она прятала от матери.

— Разумно, — кивнул Сергей. — Документы и компромат — в ячейке, свои порнографические экзерсисы — на самом доступном ресурсе для привлечения клиентов и жертв. Слишком здорово для больного. Так поехали туда, старик! Слава, прихвати еще кого-нибудь. Что же мы тут сидим, — Сергей решительным шагом направился к двери.

Кристина

После того как меня заставили написать заявление об увольнении, жизнь окончательно стала другой. Я привыкла к режиму, требованиям, расписанию от звонка до звонка. Теперь я понимаю, что для людей работа — это не только заработок. Это спасение от себя. Даже не догадывалась раньше о том, сколько у меня мыслей. А как они мучают, разрывают на части, я просто не могла знать. Когда погибли родители, а страшные тетки пытались меня отправить в детдом, рядом была Мария. Добрая, храбрая, всегда знающая, что делать. Она и думала за меня.

После свадьбы я от защиты и опеки Марии перешла под защиту мужа. От меня требовалось быть простой, благодарной, приятной. Нет, Антон, как и Мария, ничего от меня не требовал. Я сама понимала, за что он меня выбрал, что ему нравится. И работа разнообразила мое постоянное ожидание Антона. Я скучала по нему даже тогда, когда он спал рядом.

Сейчас я постоянно дома. Через дорогу в своей квартире чахнет и худеет Мария. Антон все время рядом со мной: он после аварии с сотрясением и в гипсе. Он по-другому рядом — через стенку. И я ни по нему, ни по Марии больше не скучаю. Они перестали быть мне нужны. Я ничего не делаю по дому и не мучаюсь от безделья. У меня другая, постоянная, страшно изнурительная работа. Я днем и ночью выбираюсь из-под того, что свалилось на мою голову и судьбу. Я постоянно сжимаю голову руками и чувствую, что она может взорваться от мыслей, поисков решений, новых потребностей, к которым никто, кроме меня, больше не имеет отношения. Я постоянно отвечаю себе на вопрос: чего я больше хочу — жить или не жить. И отвечаю: жить. Я боюсь смерти. Из-за того, что вокруг происходит, не думать о смерти невозможно. И я поняла одно: есть моя смерть, и есть чужая. Я хочу выжить сама. И это все, до чего я в состоянии додуматься.

А чтобы перетерпеть позор, унижения, мучения брошенности, я пью травы Катерины и таблетки Германа. Мне перестали мешать шум в голове и постоянная тошнота. Наоборот, это как подушки и перина при падении с высоты. В какой-то момент от сердца поднимается что-то теплое и сладкое, доходит до горла, щекочет рот. И мне не хочется провалиться в сон, как обычно. Нормальный сон давно ушел, с этим ничего не поделаешь.

Ужасные, бестолковые и наглые сыщики продолжают меня дергать. Они там что-то жуткое нарыли на Автандила. Вроде его нанял человек, которому нужно истребить всех Серебровых. Следователь Земцов меня спрашивал, у кого из знакомых была возможность сделать ключи от квартиры Марии с моих. Кто мог подрезать тормозные шланги в машине Антона. Я просто пожала плечами. Нашли у кого спрашивать! Я вообще об этом не хочу думать.

А теперь меня начали спрашивать про Германа. С ума сойти! Он там у себя принимал Оксану и дочку Катерины. А с другой стороны: почему нет? Что это дает им и чем мешает мне? Впрочем, мне мешает все. Герман у них теперь тоже подозреваемый. Он и мог сделать любые ключи. И, главное, эта скотина все писала на видео. Не знаю, рассказали ли они Антону и Марии, но тем могло понравиться: меня можно презирать еще больше. А мне плевать, как они ко мне относятся. Хуже, чем есть, не будет. Самое страшное, что я по-прежнему не могу стереть из сознания, внутреннего взгляда предполагаемую любовную сцену Антона и Марии. Я вижу ее голой. Мне разрывает душу обожающий, желающий, восторженный взгляд Антона. Я не могу не думать о том, что он никогда не смотрел так на меня. Да что — на меня! Он вообще не мог так смотреть ни на кого. Это совсем другой человек. А я наивная дура.

Мы в осаде. За нами все следят, на нас все охотятся. Я попала в этот кошмар из-за Антона. Меня добила в этом аду Мария. Сволочами оказались Герман, Катерина, Оксана. Вывод? Он один: я живу назло всем.

Слышу шум в прихожей. Выхожу. Там Антон принимает у сыщика Кольцова сумку с едой от Марии. Так хорошо она меня не кормила даже в детстве. Тогда у меня не было такой компании, как ее любовник. Я отказалась к ней выходить за продуктами, она не решается приходить к нам. Вот Кольцов и таскает эти сумки с обедами. Антон благодарит, а я смеюсь в душе. Антон, конечно, последним узнает, что этот сыщик тоже неровно дышит к Марии. Сюрприз будет для Антона, как он сам стал сюрпризом для Бориса.

— У меня для вас новости, — сказал Кольцов. — Водитель Козлова признался в том, что по заказу хозяина подрезал тормозные шланги. Ему предъявлено обвинение. Инна Семенова, она же сестра Лидия, призналась в убийстве Степана по сговору с тем же заказчиком.

— Ты же говорил, что она умело отбивалась? — удивился Антон.

— Да, умело. Но ее коллега Герман хранил все записи их контактов. Встречи происходили у него в доме. Он такие вещи держит для шантажа и своих гарантий безопасности.

Я пришла с ними в кухню, молча поела прямо из судков. Налила в стакан пиво из холодильника. Выпила демонстративно таблетки, которые достала из кармана халата. Полюбовалась их рожами: смотрят, как двоюродные дедушки, которые боятся, что любимая внучка проглотит гвоздь или воткнет себе в язык вилку.

— Я пошла спать, — сказала я, зевнув. — Надоел мне ваш детектив.

Заказчик

Петра Козлова арестовали в тот день, когда на него дал прямые показания Автандил Горадзе. Четко и по пунктам: предложение о заказном убийстве, аванс, информация об объекте, окончательный расчет по факту. Даты, места, суммы. В качестве особого пожелания Козлов велел: войти в круг Сереброва, на всякий случай вступить с ним в выяснение отношений.

— Вот потому он и сел в мою машину. Я сказал, что нужно поговорить о Лионелле. Он ответил: «С удовольствием попробую прояснить это недоразумение». И тут же отключился.

Этому признанию предшествовали две проникновенные беседы с Сергеем Кольцовым. Тот, пообщавшись неофициально с Козловым, записал его мнение о Горадзе и всей этой ситуации. Автандил слушал запись четыре раза. Его глаза стекленели, Сергей слышал скрежет его зубов. Козлов сказал следующее: «Горадзе — бандит, отмороженный подонок, чтоб вы знали. Да, у меня были с ним расчеты по бизнесу. На всякий случай я собрал на него досье. Мы, бизнесмены, добыча для криминала. Так уж построена вся система: нам без них не обойтись. Да, этот бандит убивал по заказу, вы сможете у меня об этом почитать. Но это не мой случай. Я просто хотел купить дом отца Андрея Петровича Сереброва. Нет так нет. Для меня это не единственный и не последний дом. Почему Автандил решил убить сына Сереброва — понятия не имею. Но точно не из ревности. Это алчная и жестокая сволочь. Возможно, он требовал от Сереброва денег, а тот отказал. Ничего другого Горадзе не нужно. Мои адвокаты уже работают. Получит он срок за попытку убийства или нет, но за попытку оговора меня ответит».

Сергей дал Автандилу переспать с этим знанием и пришел на следующий день.

— Вот что я тебе скажу, — выдохнул Автандил. — Я тюрьмы не боюсь. Пыток, пули не боюсь. И я никогда еще никого не сдавал. Это мне западло. Но эта гнида жить не будет после того, что я услышал. Объясню спокойно. Больше всего я хотел бы разобраться с ним сам. Но вы меня заперли. Пока выйду, то да се, он свалит за бугор. Это я точно знаю. У него для таких случаев, когда штаны задымятся, все готово. Улетит в течение получаса, прилетит с другим именем и гражданством. Поэтому пошли к нашему следаку. Я все скажу по пунктам. И держите его в клетке, пока я до него доберусь. Иначе никак.

Когда Земцов получил подпись Автандила Горадзе под протоколом и поблагодарил за сотрудничество, у него и у Сергея вырвался двойной вздох облегчения.

— Как здорово мы сегодня поработали! — сказал Сергей. — Предлагаю поехать ко мне и отметить. Водка, селедка, пельмени — все к нашему столу готово. Не откажете, сэр?

Они вошли в квартиру Сергея. Пока хозяин варил пельмени, Слава придирчиво и даже ревниво осматривал его жилище. Заключил, как всегда, искренне и объективно:

— Здорово у тебя. Чисто, техника на загляденье, бар, в холодильнике самая лучшая еда. Моя мечта: чтобы в холодильнике всегда была запотевшая бутылка, копченая скумбрия и черный хлеб. Пельмени — как идеал. Я бы летел в такой дом. А в свое запустение даже возвращаться не хочется. Иногда легче подремать в кабинете до утра. А там ты придешь, пиво принесешь.

Сергей посмотрел на друга с веселым сочувствием и щедро выложил три сорта мороженого из морозилки. Они говорили обо всем и ни о чем, смеялись, шутили. До тех пор, пока тяжесть, усталость и неопределенность, наконец, не отступили. Это давно уже постоянный рабочий фон, от него трудно избавиться даже в моменты долгожданного успеха.

— А вот скажи мне, Слава, такую вещь, — начал Сергей. — Допустим, у тебя, как у Козлова, миллионы или миллиарды в валюте на счетах, три дома в России, семнадцать квартир, недвижимость в Европе. И ты при таких делах таскался бы за взятками наличными, чтобы потом прятать их на антресолях в коробках из-под обуви?

— Да что я, — развел руками Слава. — Кто я рядом с такой акулой? Точно скажу лишь одно. Если бы у меня была такая коробка от такой обуви, даже без содержимого, я бы ее ни за что не выбросил. А заказать убийство хорошего человека, хотеть истребить целую семью ради четвертого дома, — тут мне чувство юмора отказывает. Если не расслабимся сегодня как следует, завтра эту рожу не вынесу. Размажу.

— Да, проблема для казенного сыска: самые защищенные законом рожи у самых последних гадов. Слава, что у нас получается? Покушения и убийства в семье Серебровых раскрыты. Масса пикантных подробностей внутри и около семьи известны. И все это никак не выводит на отравление Марии. Тут и корыстный мотив Козлова — мимо. И с ревностью Бориса Тихомирова не сложилось.

— Так, — помрачнел Слава. — И я тебе скажу одну причину, кроме прочих. Мария Соколовская — тяжелый, скрытный человек. Ее просчитать, проследить не так просто, как Оксану или Земфиру. Она сама никогда не поделится своими предположениями даже в интересах собственной безопасности. Я допускаю, что мы главного не знаем или не видим.

— Хорошо ты сейчас сказал. Главного мы не видим. У меня такое же ощущение. Я постоянно натыкаюсь на непреодолимую стену. И, ты знаешь, это не ее стена, а моя. Оборотная сторона наглости. Есть такая скрытая проблема еще с детства. В школе я ходил среди девчонок королем, был уверен в том, что они друг друга поубивают за один мой взгляд. А потом пришла одна новенькая — слишком красивая и умная, и я оробел. Говорить с нею нормально не мог, не то чтобы на свидание позвать. С Марией какой-то рецидив.

— И как та новенькая? — с любопытством спросил Слава.

— Стала встречаться с толстяком, сынком одного богатея. Слышал, уже в пятый раз развелась, мужья все богаче и жирнее. Красоту накачала ботоксом, теперь похожа на резиновую куклу. С умом что-то подобное. Слава, ты действительно никогда не был женат, как говорят?

— Был. Давно. Решительно бежал по велению интуиции, не дожидаясь, пока все начнется. Свалил с концами, оставив ей свою квартиру, до того как она озвучила ряд вопросов. Почему Зинкин муж живет не только на зарплату, купил ей дом и третью машину. Он ведь тоже служит в полиции. Почему я не арестовал соседа, который занял ее место на стоянке и назвал ее хамкой. И почему я не хочу детей.

— И почему третье? Потому что жену не любил?

— Не любил, наверное. Но дело не в этом. Ужасный у нас профессиональный опыт. Я так и не понял, как другие люди такое могут пережить. Растишь любимого сына, а в него воткнул нож пьяный урод. Вызвал ноль-два на драку, а родная полиция, вытаскивая сына какого-то бугра, подкинула наркотики твоему ребенку и повесила на него дело лет на десять. А на зоне пытки и пир «королей». Или у тебя дочка, нежная, милая, чистая. А ей навстречу выйдет какой-то Герман с больными мозгами и отсутствием тормозов. Страшно это, Сережа. Только это и страшно. Никогда не боялся за свою жизнь. Масленников подтвердит: жизнь просто или есть, или нет. Я не хочу бояться оставить сирот. И мне комфортно жить бобылем, знать, что никогда не стану осиротевшим отцом.

— Да… — задумчиво протянул Сергей. — А начинали мы наш свободный вечер после маленького успеха так хорошо и весело. Предлагаю допить водку и заесть мороженым нашу грусть. И оставайся у меня ночевать. Я регулярно убираю комнату бывшей жены, там красиво и уютно. Тебе понравится. Как ты заметил, я долго изучал науку получения удовольствия от свободы. Семейная жизнь — чисто теоретическое счастье. Завершенный брак — главная победа того, кто не создан для блаженства.

Горький пепел

Антон вернулся к работе. Он вернул в свою жизнь встречи с Марией. Ее лицо потеплело, порозовело, глаза стали томными, в губах был ответ на все его вопросы. Он приезжал к ней каждый вечер, и в тот момент, когда переступал ее порог, унималась, засыпала до утра их общая отчаянная тревога.

Они никогда не тратили время на сон, но на рассвете, отрываясь друг от друга, мечтали об одном и том же. И никогда друг другу в том не признавались. Они представляли себе позднее утро выходного дня. Как они вместе проснутся, как поймут, что ему не нужно уходить. Как не умрут от счастья только потому, что счастье вдохнет в них совсем другую, спокойную и полную жизнь.

Да, Антон по-прежнему уходил на рассвете к своей жене. Это время устроило их обоих. Вечер вдвоем на пепелище их бывшего семейного гнездышка стал невыносимым не только для Антона, но и для Кристины. Звук его голоса, его запах, его жесты и привычки — все, что ей так нравилось когда-то, теперь вызывало острую смесь эмоций: тоску, желание, раздражение, ненависть. А когда она знала, что Антон просто уже спит до утра за стенкой, буря утихала, душа переставала рваться. И да, Кристина тоже представляла себе позднее утро, когда он никуда не уйдет. А все, что связано с его страшной любовью, предательством, Марией, останется только в болезненном участке памяти, который можно будет обойти, залечить.

К концу недели этот новый порядок, насыщенный, напряженный, жестокий и неотвратимый, доводил Антона до степени крайнего изнеможения. И в очередную ночь с пятницы на субботу он вдруг понял: еще один рассвет с разрывом их окровавленных душ они просто не вынесут. Он увидел, как между шторами разгорается родившийся день, повернулся к Марии, которая уже напряглась, приготовившись к новому приступу привычной и нестерпимой боли, и сказал:

— Самое время поспать, правда? Если проснешься раньше меня, приготовь, пожалуйста, омлет с сыром.

Так Антон вырвал у собственной совести еще полночи и полдня. Вернулся домой часа в три. Встретил ненавидящий взгляд Кристины. Сунул в микроволновку разогревать обед для нее и ушел в свою комнату. До понедельника оставалась вечность. И на протяжении этой вечности он будет заниматься самоистязанием, убийством всякого смысла и ложью. И что он спасает такой невероятной, такой безумной ценой? А решение всего — рядом. И Антон протянул руку к шкафу, где валялась его спортивная сумка. Он всего лишь бросит туда несколько рубашек, белье и зубную щетку. И запустит в их судьбы новый порядок, толчок, с которого нельзя вернуться назад.

В это время позвонила Мария. Она звонила ему домой в крайнем случае.

— Антон, скажу быстро. Помнишь, я говорила, что приняла участие в конкурсе на оформление детского художественного фестиваля? Мне только что позвонили! Я победила! И даже не буду искать себе помощников. Сделаю все сама. Сейчас за мной заедут. Это очень красивое место за Звенигородом. Номер для меня забронирован. Обязательно вернусь в понедельник к вечеру. Эскизы буду делать дома. И ждать тебя.

— Какая отличная новость, — постарался сказать легко и обрадованно Антон. — Я только очень прошу тебя: будь осторожна. Ты не против, если я позвоню Сереже? Он взялся за тобой присматривать, пока не нашли того, кто покушался на тебя, должны знать, где ты.

— Как хочешь. Не беспокойся. Я люблю тебя. Целую.

Антон отложил телефон и швырнул сумку обратно в шкаф с досадой и горечью. Глаза стали горячими и мокрыми. Как же дожить до вечера понедельника.

* * *

Сергей Кольцов позвонил Марии в одиннадцать часов вечера.

— Мы послали за тобой машину, Мария. Беда…

Дальше она слов не слышала, билась в висках и ушах обезумевшая кровь, и с треском рвалось сердце. Ее привезли к дому Кристины в начале первого ночи. Сергей помог выйти из машины, крепко сжал ее ледяную ладонь.

— Его пока не увезли. Ждали тебя. Мария, мгновенная смерть от сердечной недостаточности возможна. Это все, что может сейчас сказать эксперт. Никаких следов насилия, Антон в домашней одежде. Он просто выносил мусор из квартиры. Кристина рано ушла в свою комнату, не сразу сообразила, что его долго нет. Когда она позвонила, когда все приехали — было поздно. Сейчас эксперт работает в квартире, проверяет, что он ел, что пил. Не было ли там посторонних.

— Да нет же! — Мария резко вырвала руку. — Это невозможно! Какая сердечная недостаточность? Вы с ума сошли! Никто так хорошо, как я, не слушал сердце Антона. Оно совершенно здорово.

Они подошли к подъезду, оцепленному полицией. Вышел Земцов. Мария бросилась к нему:

— Вячеслав Михайлович, я должна посмотреть, пустите!

Антон лежал под лестницей на черном пластиковом мешке. Мария встала рядом на колени. Пристально рассматривала его лицо, затем поднялась и спросила:

— Где эксперт?

— Идет, — Сергей кивнул в сторону Масленникова, который спускался к ним.

— Посмотрите, — сказала ему Мария. — Вот здесь и здесь. Это похоже на спазм, но не сердечный. Это рвотный спазм. Разве нет?

— Такая гримаса бывает при спазме любого происхождения, — ответил Александр Васильевич. — Точнее я скажу после вскрытия и всех анализов. Мы собрали все в квартире, что Антон ел, пил, к чему прикасался. Я не уйду из лаборатории, пока не отвечу на ваши вопросы. Сейчас мы Антона увезем. Мои глубокие соболезнования, Мария. Мы можем кого-то к вам прислать, чтобы вы не оставались одна?

— Ни в коем случае. Я не одна. Я с Антоном. Сейчас тем более.

Он исчез в чужих руках. Мария обнаружила себя в темной квартире. Зажгла свет, и он пламенем выжег ее сухие глаза. Марию качнуло, она сползла по стенке, держась руками за низ живота. Там зарождалась, разрасталась, растекалась за пределы тела томительная, ноющая, плачущая боль. Она и становилась Марией.

Мария доползла до ванной, налила в стакан холодной воды из-под крана, но первый же глоток застрял в горле. А во рту по-прежнему было жарко, сухо. Там был вкус горького пепла.

«Так кончается жизнь», — подумала Мария.

Кристина

Лежу, ни о чем не думаю. Сыщики полночи шарили по квартире, везде рылись, забрали грязную посуду из раковины, кастрюлю и сковородку с остатками еды. Перед тем как Антона должны были увезти, следователь спросил меня, выйду ли посмотреть. На что смотреть, не поняла. Но вслух не сказала, спросила, приехала ли Мария. Он сказал, что приехала.

— Пусть она и прощается. За нас двоих, — сказала я.

Только когда от подъезда уехала последняя машина, я встала и смогла глубоко вздохнуть. Что я чувствую? Сама не знаю. И что бы я ни чувствовала, этого никто не поймет.

Я долго стояла под душем, потом пришла на кухню, достала пакет с пирожками Марии и стала их поедать. Она всегда мне говорила, что пироги полезно запивать молоком, чаем или соком. А я люблю так, без всего. Разложила их перед собой и ела по очереди: один с вишнями, другой с яблоками, третий с капустой, потом опять с вишнями…

Вспомнила, как мы с ней жили. Как она пекла, читала книжки, пела, рисовала. И все только для меня. Так было до Антона. Тут-то у меня кусок и застрял в горле. Я встала, выплюнула его в ведро и ушла на свою кровать. Теперь она точно только моя. Я разлеглась на двух подушках, раскинула руки и ноги. Я одна. Это называется вдова. И я не почувствовала, я увидела, как что-то огромное и тяжелое летит с неба на меня. Меня придавило, прижало, а потом вдруг сползло, откатилось от сердца на пол.

И вдруг в груди потеплело, защекотало, захотелось встать и что-то сделать. Например, позвонить свекру. Как он там? Что думает? Понимает, что я теперь вместо его любимого Антона? Я — его наследница.

Набрала. Он даже не ответил на мое «здравствуйте». Быстро проговорил:

— Кристина, не могу сейчас ни с кем разговаривать. Извини. Мои тебе соболезнования.

И положил трубку.

Мне стало почти смешно. Теперь осталось Марии позвонить и обменяться соболезнованиями. Какая нелепая ситуация! Когда-нибудь все уляжется, все успокоятся. Марии надоест быть бедной и одинокой, и она придет ко мне. Сразу не скажет, что ей нужна помощь, я сама это пойму. Открою сейф, в котором будут деньги от продажи особняка Серебровых, и просто насыплю, не считая, ей полную сумку. Отмахнусь от благодарности, и мы пойдем пить чай не с ее пирогами, а с самыми лучшими пирожными из дорогого ресторана. Я достану вино и два бокала. Разолью и скажу:

— А теперь, Мария, послушай, что я тебе когда-то подарила. Не хотела, но подарила. И теперь не жалею. Это не ты подарила мне жизнь, я бы и без тебя выжила. Это мой тебе был подарок…

И расскажу все. В ту ночь я лезла на стенку без Антона, который спокойно отсыпался у своего папаши. Мне было темно на душе, муторно, одиноко. Оксана с Катериной ушли, когда травяные отвары у меня уже из горла лезли. Я нарочно при них закрывала глаза и даже немного похрапела, так они мне надоели. Но все средства перестали работать. Я смотрела на провод от телевизора и думала о том, трудно ли на нем повеситься. Как его цеплять, долго ли будет больно, душно, страшно…

Когда стало совсем невыносимо, выскочила из квартиры. Сама не заметила, как пришла к дому Марии. Посмотрела на ее темные окна, подумала, что она уже спит. На секунду сердце зашлось: так захотелось, чтобы она меня пожалела. Только она и никто другой. А потом сразу вспомнила, что она и есть — мой главный враг. Ох, какая ненависть меня охватила! Лучше бы у него было сто чужих баб, но не одна Мария.

Я там стояла долго. И вдруг у подъезда остановилась машина. Из нее вышел любовник Марии — Борис. Жесткий, неприятный мужик. Он не просто помог Марии выйти, он ее грубо вытащил. Они остановились под фонарем, и я увидела, что у нее лицо разбито, платье скомкано. Они зашли в подъезд, свет в квартире загорелся. Я все ждала, сама не знаю чего. Потом он вышел, сел в машину, уехал. Я подождала еще какое-то время, потом тихонько поднялась без лифта по лестнице, открыла дверь своим ключом, заглянула из коридора в спальню. Мария лежала на кровати с закрытыми глазами. Наверное, спала. Может, обморок. Я стояла, смотрела… И вдруг поняла, что надо сделать. Быстро вышла, вернулась домой. Собрала весь галоперидол, который мне дал Герман, открыла капсулы — много — и высыпала порошок на бумажку. Вернулась с этим в квартиру Марии. Там было все по-прежнему. Мария точно спала. На столике рядом с кроватью стояла бутылка вина. Не полная, меньше стакана. Я высыпала в вино порошок. Затем выключила свет. В темноте подняла голову Марии, сжала ее щеки, сунула горлышко бутылки в рот и заставляла пить, пока вино не полилось обратно. Отпустила, она обмякла, кажется, потеряла сознание. Так легко было придушить подушкой. Но я не смогла. Надо просто подождать. Я вернулась к себе. Сидела там и смотрела на часы. К утру все должно было кончиться. Я вернулась в квартиру, посмотрела на нее, вроде мертвая. И позвонила в полицию.

У Марии оказался удивительно сильный и здоровый организм, как мне потом сказали в больнице.

Так и получилось, что я подарила ей жизнь, своему мужу — любовницу, себе — еще большие мучения, чем до того.

И вот теперь нет Антона. Нам нечего больше делить. Мне бы одно понять: прошла ли моя ненависть к ним обоим? Сыта ли я тем, что с ними случилось? Наверное, нет. Это главное, что у меня есть. Эта война, которая не кончается, потому что победы быть не может. Предательство — или случилось, или нет. Оно больше, чем жизнь. Его можно убивать бесконечно.

Точка в протоколе

Было позднее утро, Кристина крепко спала. Наконец-то она отдыхала. Раньше ее сон был мучительным испытанием: как будто она шла по пустыне и острым скалам. Падала, разбивалась, цеплялась за песок и камни. А горсти белых и разноцветных шариков, которые она глотала, ничуть не помогали, только обостряли ее неприкаянность, страх, жажду и тоску. И вот он, долгожданный сон, и никому она не даст его потревожить. Она хочет отоспаться от всего, что с ней было. И встать другой.

Настойчивые звонки в дверь сначала просто немного мешали, как зуд комара над головой. Потом они стали навязчивыми, кромсали сон. Кристина открыла глаза и бездумно уставилась в потолок. Кто может к ней так настойчиво ломиться? Кто бы там ни был, она имеет полное право не открывать. И Кристина сладко потянулась.

Звонить продолжали, даже постучали кулаком в дверь. Догадка была одна: Мария испугалась, что Кристине плохо, позвала своих дружков-следаков. Кристина решила посмотреть в глазок. За дверью наступила тишина. Кристина увидела каких-то людей, попыталась на цыпочках отойти, но раздался громкий, как будто металлический голос:

— Кристина Сереброва, немедленно откройте дверь! Мы знаем, что вы дома. Считаю до трех, после этого дверь будет взломана. Раз, два…

Кристина дрожащими пальцами открыла замок. Она не понимала, что происходит. На площадке, на лестнице, стояли люди. В форме и в обычной одежде. У нее все расплывалось перед глазами, показалось, что прибыла целая армия. И белое, сухое лицо матушки Катерины мелькнуло в этой стене враждебных людей.

Два человека шагнули с площадки в прихожую, и один сказал, протянув удостоверение и какую-то бумажку:

— Полковник Земцов, если вы меня не узнали. Кристина Сереброва, вы задерживаетесь по подозрению в умышленном убийстве своего мужа, Антона Андреевича Сереброва. Сразу скажу, что ваше сотрудничество облегчит и нашу задачу, и вашу участь. Вы можете выдать нам яд растительного происхождения, которым был отравлен Антон Серебров.

Кристина заговорила и сама не слышала своего голоса:

— Да вы что! Что вы придумали? Это Мария вам сказала? Катя, что ты тут делаешь? Зачем ты пришла?

Подошел высокий худой человек, которого Кристина видела уже несколько раз.

— Кристина, я эксперт Масленников. Я могу доказать, что ваш муж был отравлен дома, что никого, кроме вас двоих, при этом не было. Уверен, что редкое и ядовитое растение у вас в квартире есть или было, что и подтверждает травница Катерина. Я бы посоветовал вам выдать его добровольно. В противном случае будет проведен обыск. Сразу скажу: мы найдем это, даже если придется перевернуть все мусорные баки и свалки.

— Переворачивайте, — сухими губами произнесла Кристина.

Посмотрела на Катерину, которая отводила глаза, и прошипела: «Ах ты, стукачка!»

Кристину посадили в кресло в гостиной, рядом встал оперативник. Эксперт, травница и следователь с детективом Кольцовым вытаскивали горшки с травами отовсюду. С подоконников, полок, из шкафов, из-под столов, даже из-под кровати. Через час Катерина произнесла: «Вот он». И показала коричневый горшочек, который вытащила из тумбы под раковиной. Он был завернут в газету и в тряпку. Кристина явно собиралась его выбросить, но то ли не успела, то ли пожалела.

Сергей Кольцов подошел ближе, долго смотрел потемневшими от гнева глазами на этот непонятный чертополох, из-за которого погиб такой редкий и прекрасный человек. Затем повернулся к тихой и скорбной Катерине и сжал ее костлявые плечи.

— Как же ты могла, тварь! Как ты могла дать яд этой сумасшедшей?! Вот теперь конец твоим волшебным травам. Я бы и тебе положил конец. Да не дадут.

— Это не яд, — прошелестела Катерина. — Я докажу. Я такой травой вылечила одной женщине рак. Она подтвердит. Просто нужно принимать крошечными дозами. Я не могла знать, что Кристина — бешеная убийца. Я ей все объяснила, она говорила, что умирает от тяжелой депрессии. Я вам помогла, прошу меня оградить от подобных обвинений.

— Сережа, отпусти ее, — сказал Земцов. — Пакуем и уходим. Да, наденьте на Кристину Сереброву наручники. Она — особо опасный преступник.

— Полагаю, Кристина, — повернулся в их сторону Масленников, — мы вернемся и к ночи отравления Марии. Я еще раз проанализировал улики. Кроме вас, ни у кого не было возможности и мотива. Понятно, что там везде ваши отпечатки пальцев, но на бутылке вина, где был препарат, они объяснимы лишь в одном случае. Ваши объяснения тогда, что вы просто взяли бутылку посмотреть, не соответствуют обстоятельствам. И теперь это очевидно. Вот найденный у вас галоперидол, каким была отравлена Мария.

Вечером Александр Васильевич вошел в кабинет Земцова, где его ждал и Кольцов.

— Все подтвердилось. Это аконит джунгарский. Одно из самых ядовитых растений на земле. Но травница Катерина права. Самые сильные яды бывают самыми целебными средствами, если использовать по уму. В России легко приобрести и это растение, и его производные. Всякого рода целители продают это именно для лечения рака, тяжелых состояний разного происхождения. Риск у них небольшой: потом никто не поймет, от чего умер больной — от болезни или от «лечения». При вскрытии сделан анализ содержимого желудка Антона Сереброва. В его ужин — тефтели под острым томатным соусом, был добавлен измельченный аконит. Много. Как минимум три летальные дозы. Пусть суд решает, с каким умыслом Катерина дала сумасшедшему человеку это растение. Какими инструкциями сопроводила. Кстати, «сумасшедший человек» — не диагноз, это просто мое отношение. Допускаю как раз, что Кристина Сереброва — совершенно вменяема. Черная злоба иногда долго таится на дне самого флегматичного, ровного характера. Кристина никогда не встречалась ни с обидами, ни с трудностями. Все за нее решали приемная мать и муж. Они и стали главными врагами во время первого серьезного испытания. Она приняла единственно возможное для такого примитивного существа решение — уничтожить. Для того чтобы предвидеть последствия, у нее не хватило воображения. Мы можем ставить точку в деле. Печальную, окончательную точку.

Возвращение

Нежные, желтые, почти прозрачные абрикосы сияли в глубокой тарелке под ярким солнцем. У Андрея Петровича закружилась голова от их сладкого, пряного аромата. Глаза слезились от солнца или от глотка водки, которую поставил перед ним в стакане Сергей. Или от того, что он впервые вышел из дома после долгих дней кромешного одиночества, отчаяния и тоски.

— Помянем Антона, — сказал Сергей. — Сегодня сорок дней. И мне, наконец, удалось вытащить вас на улицу. Как видите, лето продолжается. Жизнь продолжается. Надо возвращаться, окрепнуть. Надо быть достойным любви такого сына, какой был у вас. Это главное: вы отец исключительного человека. Понимаю глубину вашего горя, но не давайте себе утонуть в пучине депрессии. Это болото, где нет ни жизни, ни смерти, ни интереса, ни смысла. А вы такой разумный человек. Не хочу отпускать вас в ту пропасть. Посидим, как люди, вы не против?

— Нет, конечно, Сережа. Я очень даже за. Мне стыдно перед тобой, перед солнцем, перед этими абрикосами за то, что я бессильный, бессмысленный и никому больше не нужный старик. Старость — это состояние души после окончательного грабежа судьбы, которая забралась даже в твое сердце.

— Мы можем поговорить и об этом. Не беспокойтесь, во мне нет пошлости, я не стану вас убеждать, что все пройдет и наладится. Я просто сижу рядом с вами там, где больше нет иллюзий и надежд. Не помощь, не поддержка, а просто моя дружба, мое уважение, сочувствие и нежелание расставаться с вами. Так пойдет?

— Конечно, — кивнул Андрей Петрович. — Удивительно. Ты мне не мешаешь. Я боюсь признаться самому себе в том, что рад тебе. Такое открытие. Не думал, что во мне сохранились подобные чувства.

— Так выпьем за это? Вы ни с кем не общались столько времени. Если спросите у меня о ком-то или о чем-то, я расскажу.

— Выпил. Сережа, я ничего не хочу знать об этих людях. Ни о ком. Меня беспокоит только Мария. Как она?

— Примерно как вы. Собираюсь после вас заехать и к ней, если она разрешит.

— Передай ей… — Андрей Петрович вытер ладонью глаза, — пусть приедет, когда сможет.

— Прекрасно, — бодро сказал Сергей. — Я сам ее привезу. А вы потихоньку готовьтесь. Наводите порядок, начинайте есть и дышать. И отвечайте на звонки. Так я поехал?

— Да. Жду.

По дороге в Москву Сергей тянул со звонком. Не мог самому себе признаться, что боится отказа. Мария — это такой тяжелый случай. Так говорит даже Земцов. А для Сергея это еще очень болезненный случай. Он предпочитает не развивать эту мысль. Но он хотел и не мог ее навестить все это время после гибели Антона. И не потому, что она возражала. Она ничего об этом не знала. Он сам построил для себя массу препятствий и преград. Почему? Да черт знает почему! Тот случай, когда подводит все: уверенность, самонадеянность, хваленая интуиция.

На его вопрос, можно ли сейчас приехать, Мария ответила ровно и безразлично:

— Да, пожалуйста.

Дверь она открыла сразу после звонка. Сергей еле устоял на ногах под взглядом ее темных, глубоких и ласковых глаз. Он успел забыть, как значительна, необычна, как поразительна ее красота. Даже сейчас, когда она такая бледная, изможденная, в старом черном платье, с распущенными и неухоженными волосами. Или именно сейчас. Или так ее видит только он?

— Надеюсь, я не нарушил планы. У меня к вам поручение: Андрей Петрович просит приехать, как сможете, — Сергей с порога выпалил для себя оправдание.

— Конечно. Спасибо, я приеду. Сережа, не нужно со мной говорить как со вдовствующей королевой. Мы ведь давно на «ты». И мне сейчас меньше всего нужны слова утешения и прочие церемонии. Я рада, что не одна сегодня. Что мне не нужно выходить в магазин. Раз ты пришел, значит, нам будет чем помянуть. А я после твоего звонка приготовила жареную картошку с салом, малосольные огурчики, как любил Антон. Больше ничего дома не оказалось.

— Картошка с огурцами? На сале? — восхитился Сергей. — Да это восторг! Я даже забыл, что такая прелесть бывает. Да, горючее у меня с собой.

Они устроились за кухонным столом. Говорить было очень тяжело. Они пробирались по редким камням над бурлящей, опасной водой. Но Мария казалась спокойной. Она пила маленькими глотками красное вино, Сергей — водку.

Если бы он мог кому-нибудь рассказать, что чувствует… Он просто тает от никогда не испытанного умиления и тепла. Их скромное меню теперь для него всегда будет ассоциироваться с раем. Эта женщина… Она — награда и наказание всем мужчинам. Если им повезет. Сергея она пустила сейчас в свое уединение, как удобный предмет мебели, как монитор с приятной и безразличной картинкой. В лучшем случае, как успокоительную пилюлю. А он сидит в обнимку со своей радостью, столь неуместной в обстоятельствах, с радостью, какую не испытывал даже после ночей любви.

— Сережа, кончай дурить! — вдруг рассмеялась Мария. — Ты сидишь с таким кротким и постным выражением лица, что на ум приходит только лампадное масло. Мне кажется, ты отбываешь тяжкую повинность, которая убивает твой юмор, жизнерадостность, инициативу. А я так замучилась одна. Была уверена, что не могу никого видеть. И вдруг обрадовалась тебе.

— Это правда? — серьезно уточнил Сергей. — Тогда и я скажу. Мария, дело не в дате, не в ритуале, не в этикете. Я воспользовался всем этим только потому, что очень хотел тебя видеть. Постоянно хотел. Я не жалею тебя. Я не влюблен. Я пленен и потрясен. И думаю сейчас только о своем спасении. Я завидую этим тапкам, которые ты сбросила под столом. Они касались твоих ног. Вот я все и сказал. Очень боюсь твоей реакции. Я ухожу.

Они встали. Мария смотрела на него прямо, без смущения и удивления.

— Какой ты… — произнесла она. — Необычный. И до ужаса синеглазый. И пришел в такой день. Ты даже не представляешь, что сегодня у меня за день. Вчера точно узнала. У меня будет ребенок. Антон не бросил меня совсем.

— Значит, нас сегодня трое, — задумчиво произнес Сергей. — Вы отдыхайте. Я вернусь завтра. Принесу все, что придумаю, тебе и этому типу. Ему нужно много сил, чтобы достойно заявить о себе.

— Ты уверен, что это он?

— Конечно. На сто процентов. Можешь даже не тратить время на проверки. У меня универсальная чуйка.

Встреча

ПОЛТОРА ГОДА СПУСТЯ

Андрей Петрович Серебров в сером нарядном костюме и белой рубашке распахнул ворота, пропустил машину, вернулся к своей террасе и встал, строго вытянув руки по швам. Он встречал главных гостей.

Впереди шла Мария — в летнем синем платье, облегающем ее уже опять стройную фигуру. За ней — Сергей Кольцов в джинсах и белой майке. На его плечах сидел, болтая ножками, веселый малыш восьми месяцев от роду с золотыми кудрями и карими глазищами.

Андрей Петрович обнял Марию, пожал руку Сергею, а потом посмотрел, долго и внимательно, на лицо малыша, который уже спустился Сергею в руки.

— Невероятно, — наконец произнес он. — Такие же кудри, такой же лобик, такие же глаза. Это он. Мой Антон.

И он благоговейно пожал ребенку ручку, а поцеловать решился только маленький башмачок.

Стол был накрыт в большой столовой, которой не пользовались много лет. Андрей Петрович категорически велел Марии не тащить с собой еду. Он заказал обед в хорошем ресторане. Пригласил даже двух официантов, чтобы разложили и подавали блюда. Часть стола была выделена для детского меню. Мария посмотрела на этот пир и рассмеялась: «Хватило бы на две ясельные группы».

Когда Сергей разлил им шампанское, Андрей Петрович встал с бокалом.

— Не хотел сегодня ни тостов, ни слов о том, чего все равно не расскажешь. Я просто поблагодарю тебя, Мария, за то, что ты не побоялась дать сыну имя Антон. Есть много предрассудков. А я верю в возвращение. «Нет крика боли, без эха радости в конце». Это не я сказал. Это Рамон де Кампоамор. Время сделало круг. Ко мне вернулся мой сын, мой внук и наследник моей жизни. А теперь я вас попрошу съесть все, что для вас приготовили. Иначе я вас не пойму.

Обед длился долго, с перерывами на прогулки, игры с малышом. Когда Мария унесла сына в ванную, Андрей Петрович спросил у Сергея, как будто между прочим:

— Ничего, если уточню, не поменялся ли твой статус?

— Докладываю, — с готовностью ответил Сергей. — Мой статус — телохранитель. То есть я вознесен на вершину карьеры. Храню безопасность двух драгоценных тел.

— Будем считать, что это ответ, — улыбнулся Андрей Петрович.

Вечером он привел Марию с внуком в детскую, которую ремонтировал и отделывал не меньше полугода. Стоял и смотрел, как она укладывает ребенка в нарядную кроватку, как тот прижимает к себе выбранного медведя. Подошел и робко попросил:

— Можно мне с ним побыть, пока он не уснул?

— Конечно, — обрадовалась Мария. — А я пойду в сад, подышу. Тони мне все руки оборвал. Активный, мягко говоря, мальчик. Мне кажется, до слова хулиган нам осталось пару месяцев.

Она поцеловала ребенка так страстно и порывисто, как будто прощалась на год. Поднялась, в глазах блестели слезы.

Когда она вышла, Андрей Петрович придвинул кресло к кроватке. Наверное, то был самый полноценный и насыщенный в его жизни час. Такой дается только тем, кто все терял, вылетал из жизни и вновь вернулся. И он точно мог сказать, что ему давно ни с кем не было так легко говорить, как с этим ребенком, который отвечал ему ясным взглядом, улыбкой и ямочками на щеках.

Только когда длинные ресницы опустились на румяные щечки, Андрей Петрович включил мягкий ночник, погасил лампу и подошел к окну, которое выходило в сад. Там, в серебристом свете бледной луны, стояли двое. Красивые и нереальные, как в поэтическом клипе о любви. Мужчина обнимал женщину — самую желанную награду, добычу, ожившую мечту. А она отдавала ему себя. Она нашла в его руках все, чего ей сейчас не хватало.

«Телохранитель, как же», — горько подумал Андрей Петрович.

В сердце на мгновение впилась ревность за сына. Нелепая, нелогичная, неуместная ревность. И объяснимая, как все, что связано с любовью, не желающей умирать. Он вернулся к колыбели, коснулся теплой пяточки внука, и все вновь встало на свои места. Носителем настоящей верности Антону остается он, его отец. Мария подарила ему чудо. Сергея он просто любит. И если говорить с собою совершенно честно, то на свете миллионы мужчин, которые в подметки не годятся этому настоящему и забавному частному сыщику. И да, должно быть эхо радости в крике боли. Это оно.

Content

Евгения Михайлова
Мужчина несбывшейся мечты

Часть первая. Узкий круг

Муж

Жена

Теща

Любовник

Друг

Подруга

Брат

Невестка

Часть вторая. Тучи сгущаются

Покушение

Кристина

Андрей Серебров

Лионелла

Никита

Борис

Мария

Антон

Сергей Кольцов

Часть третья. Странная жара

Другая жизнь

Оксана

Ниточки Кольцова

Степан

Кристина

Арест

Антон

Кристина

Несчастный случай или…

Мария

Борис

Сергей Кольцов

Лионелла

Андрей Петрович

Оксана

Главный подозреваемый

Часть четвертая. Гроза

Круг осажденных

Антон

Гром и молния

Мед для убийц

Травы и святой дух

У Земфиры

Кристина

Борис

Сергей Кольцов

Оксана

Часть пятая. Обломки кораблекрушения

Мария

Сергей Кольцов

Антон

Под сенью волшебных трав

Мария

Андрей Петрович

Сергей Кольцов

Автандил

Любовь, вино и смерть по заказу

Допрос садовника

Кристина

Заказчик

Горький пепел

Кристина

Точка в протоколе

Возвращение

Встреча