Атул Гаванде

Все мы смертны. Что для нас дорого в самом конце и чем тут может помочь медицина

Саре Берштел

Теперь я вижу: быстро мир уходит.

Воин Карна в “Махабхарате”

Приткнутся у обочины любой,

Все улицы со временем обыщут.

Филип Ларкин,

“Кареты скорой” [1]

Пролог

В медицинском институте я узнал многое, однако тому, что все мы смертны, нас не учили. И хотя еще в первом семестре мне выдали иссохший жесткий труп и велели препарировать, это был лишь способ изучить анатомию. О старении, умирании, смерти в наших учебниках почти ничего не говорилось. Как проходят эти процессы, как люди воспринимают приближение конца, как это влияет на их близких – все это, похоже, к делу не относилось. С нашей точки зрения и с точки зрения наших преподавателей, целью медицинского образования было научить нас спасать жизни, а не провожать умирающих в последний путь.

Помню тот единственный случай, когда мы вообще заговорили о смерти и умирании: это было на семинаре, когда мы обсуждали классический рассказ Льва Толстого “Смерть Ивана Ильича”. Еженедельный семинар назывался “Доктор и пациент” – с его помощью администрация института пыталась вылепить из нас более гуманных и всесторонне развитых врачей. На этих занятиях мы обсуждали то этикет физического осмотра, то влияние расовой принадлежности и социально-экономических условий на здоровье человека. И вот однажды мы задумались о страданиях Ивана Ильича, заболевшего какой-то неназванной неизлечимой болезнью, из-за которой его состояние ухудшалось с каждым днем.

До сих пор жизнь Ивана Ильича, сорокапятилетнего чиновника средней руки из Санкт-Петербургской судебной палаты, вращалась вокруг мелочных забот, связанных с его положением в обществе. Но как-то раз он упал на лестнице, и у него начались боли в боку. Боль не только не проходила, но лишь усиливалась, и через некоторое время Иван Ильич уже не мог работать. И вот некогда “умный, живой, приятный и приличный человек” постепенно впадает в уныние и становится совершенно беспомощным. Друзья и сослуживцы теперь сторонятся его. Жена заставляет мужа показываться докторам – все более и более дорогим. Все они ставят разные диагнозы, прописанное лечение не помогает. Для Ивана Ильича все это настоящая пытка, такое положение злит и раздражает его. Толстой пишет:

Главное мучение Ивана Ильича была ложь, та, всеми почему-то признанная ложь, что он только болен, а не умирает, и что ему надо только быть спокойным и лечиться, и тогда что-то выйдет очень хорошее.

Иногда у Ивана Ильича вспыхивает надежда, что все, может быть, обойдется, но слабость и изнурение снова одолевают его, и он начинает понимать, что с ним происходит на самом деле. Он живет в постоянных мучениях и страхе смерти. Однако смерть – это тема, которую не готовы обсуждать ни его врачи, ни друзья и родные. Именно это терзает Ивана Ильича сильнее всего:

…Никто не жалел его так, как ему хотелось, чтобы его жалели. Ивану Ильичу в иные минуты, после долгих страданий, больше всего хотелось, как ему ни совестно бы было признаться в этом, – хотелось того, чтоб его, как дитя больное, пожалел бы кто-нибудь. Ему хотелось, чтоб его приласкали, поцеловали, поплакали бы над ним, как ласкают и утешают детей. Он знал, что он важный член, что у него седеющая борода и что потому это невозможно; но ему все-таки хотелось этого.

Мы, студенты-медики, были уверены, что близкие Ивана Ильича не сумели утешить его и принять то, что с ним происходит, исключительно по слабости характера или из-за особенностей местной культуры. Россия конца XIX века, в которой происходит действие рассказа Толстого, казалась нам местом крайне мрачным, где царили чуть ли не первобытные нравы. Мы считали, что современная медицина наверняка исцелила бы Ивана Ильича от его неведомой болезни, и к тому же полагали, что быть добрым и честным по отношению к пациенту – прямая обязанность современного врача. И не сомневались, что мы сами в подобной ситуации отнеслись бы к больному с состраданием.

Сомневались мы лишь в одном: в собственных познаниях. Мы, конечно, знали, как надо проявлять сочувствие, но совсем не были уверены, что сумели бы правильно поставить диагноз и назначить лечение. Мы платили за обучение в медицинской школе, чтобы узнать о внутренних процессах организма и сложных механизмах патологических расстройств. Мы стремились овладеть обширной сокровищницей открытий и методов, накопленных человечеством для того, чтобы исправлять эти расстройства. Нам и в голову не приходило, что при этом нужно думать еще о чем-то. И мы забыли об Иване Ильиче.

Но не прошло и нескольких лет, как для меня настало время специализации и хирургической практики, и теперь я сам видел больных, вынужденных столкнуться с реалиями изнурительной болезни и осознанием собственной смертности, – и очень быстро понял, что абсолютно не подготовлен для того, чтобы им помочь.

Писать я начал, еще когда был младшим ординатором-хирургом, и в одном из первых своих очерков рассказал о человеке, которому дал имя Джозеф Лазарофф[2]. Это был чиновник мэрии, его жена умерла за несколько лет до этого от рака легких. Теперь ему было за шестьдесят, и у него самого был инкурабельный рак простаты, давший отдаленные метастазы. Джозеф потерял больше двадцати килограммов веса. Его брюшная полость, мошонка, ноги раздулись от отеков. Однажды утром он проснулся и обнаружил, что у него парализована правая нога и что он не может контролировать кишечник. Его отправили в больницу, а принимал его я – интерн нейрохирургической бригады. Мы обнаружили, что метастазы распространились на грудной отдел позвоночника и пережали спинной мозг. Вылечить рак было невозможно, и мы надеялись лишь на то, что удастся как-то облегчить состояние больного. Однако экстренное облучение не помогло уменьшить опухоль, и тогда нейрохирург предложил Лазароффу два варианта: либо паллиативная помощь, либо операция по удалению растущей опухолевой массы из позвоночника. Джозеф предпочел операцию. Мне поручили взять у больного письменное подтверждение, что он осознает всю рискованность операции – и тем не менее согласен на хирургическое вмешательство.

Я стоял за дверью палаты, сжимая в потной ладони историю болезни Джозефа, и ломал голову: как рассказать пациенту о том, что происходит на самом деле. Мы надеялись, что операция сможет остановить процесс дальнейшего повреждения спинного мозга. Она не исцелит Джозефа, не вылечит паралич, не позволит вести прежний образ жизни. Что бы мы ни делали, жить ему оставалось в лучшем случае несколько месяцев, при этом операция была опасна сама по себе. Предстояло вскрыть грудную клетку, удалить ребро и коллабировать (сжать) легкое, чтобы добраться до позвоночника. Большая кровопотеря была неизбежна. Восстановительный период наверняка был бы тяжелым. Поскольку больной и так уже ослаблен, увеличивался риск опасных осложнений. Операция одновременно ухудшит качество его жизни и укоротит ее. Нейрохирург рассказал Лазароффу обо всех этих рисках, но больной заявил, что все равно предпочитает операцию. Мне оставалось лишь войти в палату и оформить документы.

Лицо пациента на подушке было серым и изможденным. Я сказал больному, что я интерн и пришел получить его согласие на операцию. Мне нужно подтверждение, что он осведомлен обо всех рисках. Я сказал, что в ходе операции мы удалим опухоль, но возможны тяжелые осложнения, в том числе полный паралич, инсульт и даже летальный исход. Я старался говорить как можно более понятно, но при этом не жестко, однако мои аргументы лишь рассердили Джозефа и пробудили в нем дух противоречия. Его сын, который тоже был в палате, выразил сомнение в том, что подобный героизм оправдан. Лазароффу это не понравилось. “Не вздумайте отказываться от меня, – сказал он. – Дайте мне использовать все мои шансы до последнего”.

За дверью палаты, когда бумаги были подписаны, сын Джозефа отвел меня в сторону. Его мать умерла в реанимации, на искусственной вентиляции легких, и тогда отец говорил, что не хочет, чтобы с ним случилось нечто подобное. Но теперь он был готов предпринять “все что угодно”.

Я считал, что мистер Лазарофф принял неверное решение, и я думаю так до сих пор. Оно было неверным не из-за рисков, связанных с операцией, а потому, что операция ни при каких обстоятельствах не могла вернуть ему то, что он на самом деле хотел вернуть: контроль над естественными отправлениями, силу, прежнюю жизнь. В сущности, Джозеф гнался за иллюзией, рискуя тем, что продлит свои мучения, которые неизбежно должны были завершиться страшной смертью, и именно этим все и кончилось.

С технической точки зрения операция прошла успешно. За восемь с половиной часов бригада удалила опухоль, перекрывшую спинномозговой канал, и восстановила тело позвонка с помощью костного цемента. На спинной мозг больше ничего не давило. Однако Джозеф так и не оправился после операции. В реанимации у него развились дыхательная недостаточность и системная инфекция, из-за отсутствия движения появились тромбы, а когда для борьбы с ними были назначены препараты, разжижающие кровь, у Джозефа началось кровотечение. С каждым днем ситуация становилась все хуже и хуже. Наконец нам пришлось признаться себе, что Лазарофф умирает. На четырнадцатый день после операции его сын сказал врачам, что лечение надо прекратить.

Именно на меня возложили обязанность отключить пациента от аппарата искусственной вентиляции легких, благодаря которому он еще жил. Я проверил, достаточно ли велика доза морфина, который вводили Джозефу через капельницу, чтобы он не испытал страданий от удушья. Потом нагнулся к больному и, не зная, слышит ли он меня, сказал, что сейчас выну у него изо рта дыхательную трубку. Когда я ее вытащил, Джозеф раз-другой кашлянул, приоткрыл глаза, а потом снова закрыл. Дыхание стало затрудненным, а потом прекратилось. Я приставил к его груди стетоскоп и услышал, как затухает сердцебиение.

Прошло больше десяти лет с тех пор, как я впервые рассказал историю мистера Лазароффа, и сейчас больше всего меня поражает не то, насколько неправильным было принятое им решение, а то, как все мы избегали честного разговора с пациентом о том, какой выбор ему на самом деле предстоит сделать. Мы без всяких затруднений объясняли Джозефу, чем именно опасны разные варианты лечения, но ни разу не коснулись реальности его болезни. Его онкологи, радиологи, хирурги и прочие специалисты осматривали пациента и беседовали с ним на протяжении долгих месяцев, в течение которых они лечили его от болезни, которую, как они сами прекрасно знали, невозможно было вылечить. Мы так и не смогли собраться с духом, чтобы сказать больному всю правду о его состоянии и о пределах наших возможностей – не говоря уже о вещах, которые, вероятно, были бы для него самыми важными в последние дни жизни. И если Джозеф пал жертвой иллюзии, то и мы тоже. Вот он – в больнице, частично парализованный из-за того, что весь его организм изъеден раком. Шансы на то, что больной вернется к чему-то хотя бы отдаленно похожему на ту жизнь, какой она была хотя бы неделю назад, равны нулю. Но признаться в этом самим себе – и помочь пациенту с этим справиться – оказалось выше наших сил. Мы не дали ему ни понимания того, что происходит, ни утешения, ни руководства. Мы просто применили еще один очередной метод лечения из тех, что были в нашем распоряжении, – а вдруг что-нибудь да получится.

Мы оказались ничуть не лучше “первобытных” врачей XIX века, лечивших Ивана Ильича, – а на самом деле хуже, потому что подвергли нашего больного новым, усовершенствованным видам медицинских пыток. Так что еще большой вопрос, кто тут более “первобытный”.

Возможности современной науки радикально изменили течение человеческой жизни. История еще не знала периодов, когда человек жил бы так долго и так качественно. Однако научные достижения превратили процесс старения и умирания в чисто медицинский феномен, полностью передали его в руки врачей и медсестер. И мир медицины оказался к этому катастрофически не готов.

Реальность умирания в наши дни все более скрыта от посторонних глаз, и сегодня мы все реже видим, как заканчивается жизнь наших близких. Еще в 1945 году человек, умиравший от естественных причин, по большей части уходил из жизни у себя дома[3]. К 1980 году это число сократилось до 17 %[4]. А если кто-то все же умирал дома, то это были, как правило, те, кто скончался скоропостижно, не успев добраться до больницы. Например, у человека случался обширный инсульт, инфаркт, или он получил смертельную травму, или жил один и не смог позвать на помощь. Не только в Соединенных Штатах, но и во всех развитых странах надвигающуюся старость и смерть принято теперь встречать в больнице или доме престарелых[5].

Когда я стал врачом, то оказался по ту сторону дверей больничной палаты, и хотя я сам из врачебной семьи – у меня и отец, и мать медики, – все, что я увидел, было совершенно новым для меня. Я совершенно точно ни разу не видел, как умирает человек, и когда я столкнулся с этим впервые, это было большим потрясением. И не потому, что это заставило меня задуматься о том, что и я тоже смертен, – это как раз почему-то не приходило мне в голову даже тогда, когда у меня на глазах умирали мои сверстники. В конце концов, на мне был белый халат, а на них – больничные рубашки. Я не мог себе представить, что все может быть и наоборот. Зато я хорошо мог представить себе на месте этих пациентов своих близких. Я не раз был свидетелем того, как тяжело болел кто-то из моих родных – жена, родители, дети; иногда болезнь угрожала их жизни. Но даже в самых трудных случаях медицина всегда спасала больного. Поэтому я был потрясен, когда увидел, что медицина спасает не всех. Теоретически я, конечно, понимал, что кто-то из моих пациентов может умереть, и все же каждый такой случай казался мне чем-то вопиющим – словно мы играли в игру с твердыми правилами, и вдруг эти правила нарушаются. Не знаю, что за игра мне представлялась, но мы в ней всегда должны были побеждать.

С умиранием и смертью сталкивается любой молодой врач, любая медсестра. В первый раз одни из нас плачут. Другие замыкаются в себе. Третьи стараются не принимать происходящее близко к сердцу. Когда я присутствовал при первых смертях среди моих пациентов, то очень старался держать себя в руках и поэтому не плакал. Зато потом мне снились покойники. Один и тот же страшный сон: я обнаруживаю тело моего пациента у себя дома, в моей собственной постели.

“Как он здесь очутился?!” – в ужасе думаю я.

Я понимаю, что попал в большую беду, что меня, вероятно, обвинят в преступлении и нужно тайно вернуть труп в больницу, пока меня не поймали. Пытаюсь взвалить тело на спину, оттащить его в гараж, но оно слишком тяжелое. Или мне все же удается затолкать тело в машину – и тут из него ручьем, будто черное машинное масло, хлещет кровь, она переливается через край багажника. А иногда я во сне все же добираюсь до больницы, водружаю тело на каталку и толкаю ее по бесконечным коридорам, но никак не могу найти палату, в которой ему полагается быть. “Эй!” – окликает меня кто-то и бросается за мной в погоню. И тут я просыпаюсь в темноте рядом с женой – весь в поту и с колотящимся сердцем. Каждый раз у меня было такое чувство, будто я сам убил всех этих людей, что это мой личный провал.

Но ведь смерть – это не провал. Конечно же, смерть – это нормально. Да, иногда она становится врагом, однако это часть естественного порядка вещей. Для меня все это были абстрактные истины, я их не воспринимал конкретно – что они справедливы не вообще для всех на свете, но и для этого человека прямо передо мной. Для человека, за которого я в ответе.

Покойный хирург Шервин Нуланд, автор классического труда How We Die (“Как мы умираем”), сокрушался:

Поколения наших предков понимали и принимали неизбежность того, что природа в конце концов возьмет свое. Врачи в то время гораздо охотнее признавали собственное поражение и не были настолько надменны, чтобы его отрицать[6].

Но сейчас, когда я мчусь по скоростной автостраде XXI века и мне доступен весь изумительный арсенал наших технологий, мне не вполне понятно, о какой надменности идет речь.

Врачом становишься, чтобы получать удовлетворение от работы, – и оказывается, что его приносит профессионализм. Удовлетворенность своей работой – очень глубокое чувство, сродни тому, что испытывает мастер-краснодеревщик, когда закончит реставрацию хрупкого старинного сундучка, или учитель физики, сумевший, наконец, объяснить пятикласснику, что такое атом, – и в один миг навсегда изменивший образ мыслей ученика. Это чувство отчасти приходит от сознания того, что помогаешь людям. Но еще и от понимания, что ты обладаешь техническими навыками и умеешь решать сложные, хитроумные задачи. Профессиональные знания дарят уютное чувство принадлежности к элите. Однако для самосознания практикующего врача-клинициста нет большей угрозы, чем больной, проблему которого ты не можешь решить.

Никому не уйти от трагичности жизни: все мы начинаем стареть с того самого момента, как появились на свет. Иные из нас даже способны понять и по-настоящему принять это. Мои умершие и умирающие пациенты больше не являются мне во сне. Но это совсем не значит, что я знаю, как помочь человеку примириться с тем, что ему нельзя помочь. Я – представитель профессии, которая добилась успехов благодаря тому, что она умеет помогать. Если вашу проблему в принципе можно решить, мы точно знаем, что следует делать. А если нет? На этот вопрос у нас нет приемлемого ответа, и в результате мы принимаем бессердечные, бесчеловечные решения, которые не дают ничего, кроме дополнительных страданий.

Эксперимент по превращению феномена смерти в чисто медицинскую процедуру продолжается всего несколько десятков лет, то есть он довольно молод. Но уже можно говорить о том, что этот эксперимент провалился.

Эта книга – о смерти и умирании в современном мире, о том, что такое быть существом, которое стареет и умирает; в чем медицина смогла тут помочь, а чего она отменить не может и почему наш подход к факту конечности нашего существования совершенно исказил реальность. За плечами у меня десять лет работы в хирургии, я и сам вступаю в средний возраст – и вижу, что ни меня самого, ни моих больных нынешнее положение вещей не устраивает. Однако я также осознаю, что я не знаю, где искать приемлемые ответы на все эти вопросы и есть ли вообще такие ответы. При этом я как писатель и как ученый уверен, что, если просто убрать покров иллюзий и смело взглянуть правде в лицо, можно разобраться в чем угодно – даже в том, что тревожит, пугает и смущает нас больше всего на свете.

Чтобы увидеть, насколько часто медицина терпит неудачу и не в силах помочь тем, кому должна, необязательно проводить много времени со стариками или больными в терминальной стадии. Последние дни нашей жизни поглощены лечением, которое истощает наш разум и изнуряет плоть в призрачной надежде на возможное улучшение. Эти дни мы проводим в лечебных учреждениях – в доме престарелых или в реанимационной палате, где обезличенные протоколы и предписания отрезают нас от всего, что было нам дорого в жизни. Наш отказ от честного изучения опыта старения и смерти приводит к тому, что мы причиняем нашим близким еще больше вреда и лишаем их элементарного комфорта и утешения, в котором они так нуждаются. Поскольку у нас нет устойчивых представлений о том, как достойно прожить жизнь до самого конца, мы отдаем себя во власть медицинских императивов, технологий и чужих людей.

Я писал эту книгу в надежде разобраться в том, что происходит. Смерть и умирание – коварная тема. Возможно, кого-то насторожит, что врач взялся писать о неизбежности заката и смерти. У многих людей разговор на эту тему, как бы деликатно его ни вести, сразу вызывает подозрения, что общество исподволь уже готовится принести в жертву своих стариков и больных. Но что, если мы уже приносим в жертву своих стариков и больных – потому что отказываемся принять неумолимую конечность жизни? И вдруг у нас есть более приемлемые подходы – здесь, прямо у нас перед глазами, стоит только присмотреться?

Глава 1

Независимая личность

В детстве и юности мне не приходилось быть свидетелем тягот преклонного возраста. Мои родители-врачи были здоровы и полны сил. Иммигранты из Индии, они растили нас с сестрой в небольшом университетском городке Атенс в штате Огайо, так что наши бабушки и дедушки жили очень далеко. Единственным пожилым человеком среди моих знакомых была одна наша соседка – я брал у нее уроки фортепиано, когда учился в школе. Потом она заболела, и ей пришлось куда-то уехать, но мне не пришло в голову поинтересоваться, куда она делась и что с ней сталось. Как выглядит старость в наше время, я себе просто не представлял.

В колледже я начал встречаться с девушкой из моего общежития; ее звали Кэтлин, и на Рождество 1985 года я поехал с ней в гости к ее родным в город Александрия, штат Виргиния, и там познакомился с ее бабушкой – Алисой Хобсон. Ей было тогда 77 лет, и меня поразило, какая она яркая и как независимо мыслит. Руки Алисы были в старческих веснушках, кожа в морщинах, но скрывать свой возраст ей и в голову не приходило. Седые волосы Алиса не красила, а аккуратно расчесывала на пробор в стиле Бет Дэвис, носила простые, тщательно выглаженные блузки и платья, слегка подкрашивала губы и любила высокие каблуки, хотя кое-кто сказал бы, что в ее годы это уже не очень уместно.

С течением лет – поскольку мы с Кэтлин стали мужем и женой – я узнал, что Алиса выросла в маленьком городке в Пенсильвании. Городок славился фермами, где выращивали цветы и шампиньоны, и отец Алисы тоже разводил в огромных теплицах цветы – гвоздики, бархатцы и георгины. Алиса и ее братья и сестры первыми в роду получили высшее образование. В Университете штата Делавэр Алиса познакомилась с Ричмондом Хобсоном, будущим инженером-строителем. Из-за Великой депрессии пожениться они смогли лишь через шесть лет после выпуска. Поначалу Алисе и Ричу часто приходилось переезжать из-за работы Рича. У них родилось двое детей – Чак и Джим, мой будущий тесть. Позднее Рич поступил на работу в Корпус военных инженеров США и стал специалистом по строительству плотин и мостов. Через десять лет он получил повышение и стал работать непосредственно под началом главного военного инженера в штаб-квартире корпуса под Вашингтоном, где ему и предстояло остаться до выхода на пенсию. Рич с Алисой поселились в Арлингтоне. Купили машину, много путешествовали по стране и откладывали кое-что на черный день. Смогли позволить себе более просторный дом и даже дали своим смышленым сыновьям высшее образование безо всяких студенческих займов.

Но однажды, когда Рич был в командировке в Сиэтле, у него случился сердечный приступ. У Рича давно была стенокардия и случались боли в груди, и тогда он принимал нитроглицерин в таблетках, но дело было в 1965 году, и врачи еще не умели лечить ишемическую болезнь сердца. Рич умер в больнице, и Алиса даже не успела застать его в живых. Ему было всего шестьдесят лет. Алисе – пятьдесят пять.

Инженерные войска платили вдове солидную пенсию, и продавать дом в Арлингтоне не пришлось. Когда мы познакомились, Алиса уже двадцать лет прожила одна в этом доме на Гринкасл-стрит. Мои тесть и теща Джим и Нэн поселились поблизости, однако Алиса вела совершенно независимый образ жизни. Она сама косила свою лужайку и умела чинить водопровод. Ходила на фитнес с подругой Полли. Любила рукодельничать, сама шила и вязала одежду, шарфы и роскошные красно-зеленые рождественские чулки для всей семьи – с Санта-Клаусом, у которого вместо носа была пуговка, и с нашими именами, вывязанными сверху. Организовала группу, покупавшую годовые абонементы на спектакли и концерты в Центр исполнительского искусства имени Кеннеди. Водила огромную “шевроле-импалу” с восьмицилиндровым двигателем, подкладывая на сиденье подушечку, чтобы лучше видеть дорогу. Любила исполнять мелкие семейные поручения, навещала родных, подвозила подруг, когда им было нужно, и доставляла готовые обеды тем, кто был не так бодр, как она.

Шли годы, и мы все чаще волей-неволей задумывались, как долго еще она продержится. Алиса была женщиной миниатюрной, даже меньше метра пятидесяти, и с каждым годом она все больше усыхала и слабела, хотя и ощетинивалась, стоило кому-нибудь на это намекнуть. Когда я женился на ее внучке, Алиса сияла, обнимала меня и рассказывала, как счастлива, что ей удалось побывать на свадьбе, но танцевать со мной отказалась: артрит. И все же по-прежнему жила одна и сама занималась хозяйством.

Когда мой отец познакомился с Алисой, то удивился, как ей удается со всем справляться самостоятельно. Отец был урологом, а следовательно, среди его больных было много пожилых людей, и он всегда начинал беспокоиться, если выяснялось, что пациент живет один. С точки зрения отца, таких людей рано или поздно неизбежно ждали серьезные трудности – даже если пока что все вроде бы было в порядке. Поскольку мы родом из Индии, отец был убежден, что это обязанность родственников – взять старика к себе, ухаживать за ним и развлекать его.

Отец приехал в Нью-Йорк в 1963 году, поступив в медицинскую резидентуру, и с тех пор впитал американскую культуру во всех ее аспектах. Он отказался от вегетарианской диеты и открыл для себя радости флирта и ни к чему не обязывающих романов. У него появилась подруга – резидент-педиатр, тоже родом из Индии, но из региона, где говорили на другом языке. Когда отец женился на своей избраннице – вместо того чтобы, как велит обычай, попросить своего отца найти ему невесту, – наши индийские родственники были в ужасе.

Отец стал большим поклонником тенниса, президентом местного Ротари-клуба и мастером рассказывать неприличные анекдоты. С особой гордостью он вспоминал 4 июля 1976 года – день двухсотлетнего юбилея США: в этот день отец получил американское гражданство на глазах у нескольких сотен человек, приветствовавших его с трибун арены на окружной ярмарке в перерыве между аукционом по продаже племенных свиней и авто-дерби на выживание. Однако отец так и не смог привыкнуть к тому, как мы обращаемся с нашими стариками и больными – обрекаем их на жизнь в одиночестве или запираем в разных безымянных учреждениях, так что последние осознанные моменты своей жизни они проводят в обществе врачей и медсестер, которые едва помнят, как зовут пациента. В том мире, где отец вырос, все было совсем иначе.

Отец моего отца старел традиционно – и с точки зрения западного человека это была поистине идиллическая старость. Ситарам Гаванде был крестьянином из деревни Ути, милях в трехстах от Мумбая, где наши предки возделывали землю уже в течение нескольких веков. Помню, как мы навещали деда с родителями и сестрой – это было примерно тогда же, когда я познакомился с Алисой. Деду уже перевалило за сто. Это был самый старый человек, какого я только знал, причем с большим отрывом. Ходил он с палкой, согнувшись, словно стебель пшеницы на ветру, слышал так плохо, что приходилось кричать ему прямо в ухо через резиновую трубку. Дед был слаб и, если сидел, иногда не мог встать без посторонней помощи. Однако держался он с достоинством, носил тугой белоснежный тюрбан, аккуратную вязаную кофту с узором из ромбов и старомодные очки с толстыми линзами, как у Малкольма Икса.

Его всегда окружали и поддерживали родные и близкие, к нему относились с большим уважением – именно благодаря возрасту. С дедом советовались по всем важным вопросам, будь то выбор невесты, земельные тяжбы или деловые решения, и он занимал в семье самое почетное место. Когда мы садились за стол, деду подносили угощение в первую очередь. Когда в дом приходила молодежь, они кланялись деду и в знак почтения прикасались к его ногам.

В Америке дед почти наверняка очутился бы в доме престарелых. У медиков есть формальная классификация дееспособности. Если вы без посторонней помощи не можете пользоваться туалетом, есть, одеваться, мыться, причесываться, вставать с постели или со стула и ходить – то есть утратили восемь “Навыков повседневной жизни”, – значит, у вас нет возможности сохранять базовую физическую независимость. Если вы не можете самостоятельно покупать себе продукты, готовить еду, убирать в доме, стирать белье, своевременно принимать лекарства, звонить по телефону, пользоваться транспортом и управлять своими финансами – то есть не обладаете “Навыками независимой повседневной жизни”, – значит, вы не можете жить один. Мой дед сохранил далеко не все навыки повседневной жизни и совсем немного навыков независимой жизни. Но в Индии это не привело ни к каким тяжелым последствиям. Состояние здоровья деда не требовало никаких экстренных семейных советов, никаких нервозных обсуждений, что же с ним делать. Было ясно, что семья обеспечит моему деду возможность и дальше жить так, как ему хочется. В доме деда жил один из братьев моего отца со своим семейством, и старику никогда не требовалось звать на помощь: вокруг него постоянно крутился табунчик детей, внуков, племянников и племянниц.

Такая организация жизни позволила деду вести образ жизни, доступный лишь немногим старикам в западном обществе. Например, родные дали ему возможность по-прежнему владеть и управлять крестьянским хозяйством, которое он когда-то построил с нуля – даже хуже, чем с нуля. Отец деда в свое время потерял все, кроме двух акров земли (да и те были заложены) и двух тощих быков, – остальное после неурожайного года пришлось отдать ростовщику. Затем мой прадед умер, оставив все свои долги в наследство старшему сыну Ситараму. Ситарам только-только женился, ему едва исполнилось восемнадцать, но ему пришлось трудиться на оставшихся двух акрах на правах подмастерья. В какой-то момент им с юной супругой пришлось сидеть на одном только хлебе с солью. Они едва не умерли с голоду. Но Ситарам продолжал пахать и молиться – и его молитвы были услышаны: урожай на этот раз был неслыханным. Дед сумел не только накормить досыта жену, но и расплатиться с долгами. В последующие годы его владения расширились с двух акров до почти двухсот. Дед стал одним из богатейших землевладельцев в округе и теперь уже сам давал соседям деньги в рост. У него было три жены – он всех их пережил – и тринадцать детей. Дед очень ценил тягу к знаниям, трудолюбие, бережливость, умение зарабатывать деньги, верность слову – и требовал этого и от себя, и от других. Всю жизнь он вставал до рассвета, а перед сном всегда объезжал верхом с дозором все свои поля до последнего акра. И продолжал делать это даже в сто лет. Мои дядья волновались, как бы он не упал с лошади, ведь он был слаб и нетвердо держался в седле, но понимали, как это для него важно. Поэтому они купили ему смирную лошадку пониже ростом и следили, чтобы он не ездил один. Объезжать свои поля дед перестал лишь за год до смерти.

Если бы он жил на Западе, все это сочли бы стариковской блажью. Это опасно, сказал бы его врач. Если бы дед все же настоял на своем, а потом упал и поступил в приемный покой со сломанной шейкой бедра, его бы уже не отпустили домой, а отправили бы прямо из больницы в дом престарелых. Но в досовременном мире, в котором жил мой дед, он сам решал, как ему жить, а дело семьи было это обеспечить.

Дед умер, немного не дожив до ста десяти: упал, выходя из автобуса, и ударился головой. Он ездил в ближайший город: у него были какие-то дела в суде, что кому-то может показаться безумием, но для деда это было очень важно. Он еще не успел сойти с подножки, как автобус вдруг тронулся, и хотя деда сопровождали родственники, он все же упал. Скорее всего, у него случилась субдуральная гематома – кровоизлияние внутри черепной коробки. Мой дядя отвез деда домой, и через два дня тот мирно скончался. Он имел возможность жить так, как ему хотелось, и до самого конца пробыл в окружении родных.

На протяжении почти всей истории человечества те немногие, кому удавалось дожить до глубокой старости, жили на закате дней именно так, как Ситарам Гаванде. О стариках заботились члены сложных семейных структур, состоявших из нескольких поколений, при этом три поколения зачастую жили под одной крышей. Даже когда на смену расширенной семье пришла так называемая нуклеарная (в Северной Европе это произошло несколько веков назад), стариков не бросали один на один с их немощами и недугами[7]. Обычно дети покидали дом, как только входили в возраст и создавали собственные семьи. Но один ребенок, как правило, оставался с родителями[8], если они доживали до преклонных лет, – чаще всего это была младшая дочь. Именно такой была судьба поэтессы Эмили Дикинсон[9], которая в середине XIX века жила в городе Амхерст, штат Массачусетс. Так случилось, что отец Эмили умер в семьдесят один год – ей к тому времени было уже за сорок, – а мать прожила еще дольше. Поэтому Эмили с сестрой остались в родительском доме на всю жизнь.

При всем отличии американской семьи Эмили Дикинсон от индийской семьи Ситарама Гаванде, в обоих случаях старики уповали на систему, которая легко решает проблему заботы о пожилых родственниках. Ни у родителей Эмили Дикинсон, ни у моего деда не было нужды откладывать деньги на дом престарелых или заказывать доставку горячих обедов на дом. Все понимали, что родители останутся жить у себя дома, а помогать им будет кто-то из детей, которых они вырастили. В современном же обществе старость и немощь перестали быть общей заботой нескольких поколений и превратились в нечто более или менее приватное, в нечто такое, что человек переживает в одиночестве или в обществе врачей в специальных учреждениях. Как так получилось? Почему старость Ситарама Гаванде превратилась в старость Алисы Хобсон?

Возможно, дело в том, что сама старость как таковая стала другой. В прошлом дотянуть до преклонных лет удавалось далеко не всем[10], и немногочисленные долгожители имели особую функцию в обществе – они были хранителями знаний, традиций и истории. Как правило, статус и авторитет главы рода сохранялись за ним до самой смерти. Во многих обществах старики не только требовали к себе уважения и подчинения, но также руководили священными обрядами и обладали реальной властью. Стариков настолько почитали, что многие старались казаться не моложе своих лет, а старше.

Люди всегда были склонны говорить неправду о своем возрасте. Демографы назвали это явление возрастной аккумуляцией и изобрели массу сложных методов исправления искажений, которые накапливаются при переписях в результате ложных ответов о возрасте. А еще они заметили, что в течение XVIII века в Европе и Соединенных Штатах вектор лжи изменился. Сегодня, называя свой возраст переписчику, люди обычно занижают цифру[11], но изучение переписей прошлого показывает, что раньше они старались прибавить себе лет. Каждый хотел стать старейшиной.

Но сегодня старость перестала быть редкостной драгоценностью. В 1790 году в Америке люди старше 65 лет составляли менее 2 % населения[12], сегодня их 14 %[13]. В Германии, Италии и Японии таких более 20 %[14]. Современный Китай – первая страна на Земле, где пожилых людей более 100 миллионов[15].

Понемногу уходит и представление о стариках как хранителях особых знаний и мудрости[16]: дело тут в развитии коммуникационных технологий – от письменности как таковой до интернета и так далее. Новые технологии породили новые профессии, которые требуют новых компетенций, а это еще сильнее обесценивает многолетний опыт и суждения, основанные на таком опыте. Когда-то, столкнувшись с трудным вопросом, мы шли за ответом к старикам, но сегодня обращаемся к Google, а если у нас какая-то проблема с компьютером, мы скорее попросим о помощи подростка, а не старейшину.

Однако главное даже не в этом: увеличение продолжительности жизни изменило отношения между стариками и молодежью[17]. Традиционно дожившие до преклонных лет родители служили жизненно необходимым источником стабильности, советов и экономической защиты для молодых семей, которые еще только прокладывали себе путь к благосостоянию. А поскольку землевладельцы тоже, как правило, сохраняли права собственности до самой смерти, то сын, оставшийся с родителями и пожертвовавший всем ради заботы о них, мог рассчитывать, что унаследует все домохозяйство – или, по крайней мере, большую его долю, чем его брат, покинувший отчий дом. Но когда ожидаемая продолжительность жизни родителей заметно возросла, возникла некоторая напряженность. Традиционная семейная система перестала быть источником стабильности для детей, и началась борьба за контроль над имуществом, финансами и за право принятия самых фундаментальных и жизненно важных решений.

И в самом деле, даже в семье моего деда Ситарама с ее традиционным укладом не обошлось без напряженности между поколениями. Можете себе представить, как чувствовали себя мои дядья, когда их отцу исполнилось сто лет и они сами уже были стариками, но так и не унаследовали землю и не добились экономической независимости. Я слышал, что в других семьях в нашей деревне между стариками и взрослыми детьми тоже вспыхивали ожесточенные ссоры из-за земли и денег. В последний год жизни мой дед крепко повздорил с сыном, моим дядей, в семье которого жил. Из-за чего возник спор, в точности неизвестно: то ли дядя принял какое-то важное деловое решение, не посоветовавшись с дедом, то ли дед любил спать с открытым окном, а все остальные – с закрытым. Так или иначе, на пике скандала – в зависимости от того, кто именно рассказывал историю, – Ситарам то ли в гневе сам хлопнул дверью и ушел из дома посреди ночи куда глаза глядят, то ли его просто выставили за дверь и заперли ее на замок. Дед каким-то образом доплелся до родственников, живших в нескольких милях от нас, и два месяца провел у них, наотрез отказываясь вернуться домой.

Глобализация экономики радикально изменила перспективы и возможности молодежи. Процветание целых стран зависит от того, готова ли их молодежь сбросить бремя ожиданий, возложенное на них родителями, и избрать собственный путь – жить и искать работу там, где они хотят, заниматься тем, чем они хотят, жениться на ком хотят. Именно так мой отец и проделал путь от деревни Ути до города Атенс, штате Огайо. Сначала он уехал из деревни в город – в университет в Нагпуре, потом отправился искать работу в Штаты. Когда он добился успеха, то стал посылать домой деньги – все больше и больше: на новые дома для отца, братьев и сестер, на то, чтобы провести в деревню водопровод и телефон, на строительство ирригационных систем, обеспечивавших урожай даже в те годы, когда выпадало мало дождей. Папа даже выстроил неподалеку сельскохозяйственный колледж, который назвал в честь своей матери. Однако он никогда не скрывал, что покинул родные места навсегда и уже не вернется.

Да, моего отца тревожило, как американцы обращаются со своими стариками, однако более традиционная старость, которую мог себе позволить мой дед, была возможна лишь потому, что братья и сестры отца, в отличие от него самого, не покинули отчий дом. Иногда мы ностальгически мечтаем о том, что хотели бы встретить старость так, как ее встретил мой дед. Но главная причина того, что у нас это не получается, состоит в том, что на самом деле мы этого не хотим. Историческая закономерность очевидна: как только у молодежи появились ресурсы и возможности отказаться от традиционного образа жизни, детей и след простыл.

Самое удивительное, что со временем, похоже, и сами старики перестали особенно сожалеть, что дети разъехались. Историки обнаружили, что уже в индустриальную эру пожилые люди, не испытывавшие экономических затруднений, совсем не возражали против того, чтобы их оставили в покое. Напротив, по мере роста экономики стал меняться паттерн распределения собственности. Если дети покидают дом и ищут новые возможности где-то далеко, их пожилые родители обнаруживают, что могут сдавать в аренду или даже продавать свою недвижимость, вместо того чтобы передавать ее детям. Растущие доходы, а позже и пенсионная система все чаще давали людям возможность делать сбережения и накапливать имущество, тем самым сохраняя экономический контроль над своей жизнью и в старости, без того, чтобы работать до самой смерти или полной потери трудоспособности. Начала формироваться радикальная концепция “жизни на пенсии”.

Ожидаемая продолжительность жизни, которая в 1900 году не достигала и 50 лет, к 1930-м годам благодаря устойчивому улучшению питания, здравоохранения и санитарно-гигиенических условий перевалила за 60[18]. При этом размер семьи сократился: если в середине XIX века в семье было в среднем семеро детей, то после 1900 года – около трех[19]. Средний возраст рождения последнего ребенка у женщины также снизился – от начала менопаузы до 30 лет и моложе[20]. В результате все больше матерей успевало дожить до зрелого возраста собственных детей. В начале XX века женщине в момент, когда ее младшему ребенку исполнялось 21, было в среднем 50 лет, а не 60 с лишним, как столетием раньше. У родителей впереди было еще много лет – никак не меньше десяти, – прежде чем их детям приходилось взять на себя заботу об их старости.

В результате родители жили и двигались дальше – как и их дети. При удачном стечении обстоятельств и дети, и родители рассматривали жизнь отдельно друг от друга как форму свободы. Если у родителей было достаточно средств, они избирали, по выражению социологов, “близость на расстоянии” (intimacy at a distance)[21]. В Америке начала XX века 60 % родителей старше 65-ти жили с одним из своих детей, к 1960-м годам эта доля сократилась до 25 %, а к 1975 году составляла уже меньше 15 %[22]. Эта закономерность наблюдается во всем мире[23]. Лишь 10 % европейцев старше 80 лет живут с детьми, при этом почти половина людей этого возраста – одинокие старики, уже потерявшие партнера[24]. Такой же радикальный сдвиг происходит и в Азии, где еще недавно сама мысль о том, что престарелых родителей можно бросить одних, считалась позором. Так думал и мой отец. Но и в Китае, и в Японии, и в Корее национальная статистика показывает, что процент стариков, которые живут одни, стремительно растет.

На самом деле это знак колоссального прогресса. В наши дни перед пожилыми людьми раскрывается масса новых возможностей. Делберт Уэбб, застройщик из Аризоны, в 1960-х годах ввел в обиход понятие “поселок для пенсионеров” (retirement community) – так Уэбб назвал поселок Сан-Сити (“Солнечный город”), который построил в пригороде Финикса: это было одно из первых поселений в мире, обязательным условием проживания в котором был преклонный возраст[25]. В свое время эта идея вызвала много споров. Большинство застройщиков были убеждены, что старики предпочтут возможность более тесно общаться со своими детьми. Однако Уэбб был не согласен. Он считал, что на закате дней никому не хочется жить так, как жил мой дед – чтобы под ногами все время путались младшие родственники. Сан-Сити воплощал альтернативное представление о том, как пожилые люди, по выражению Уэбба, будут проводить “годы досуга”. Там есть и поле для гольфа, и торговые улочки, и развлекательный центр – все нужное для того, чтобы человек на пенсии проводил свои дни в активном отдыхе, обедал в ресторанах и общался с такими же, как он сам. Подход Уэбба быстро завоевал популярность и в США, и в Южной Америке, и в Европе, и даже в Азии: поселки для пожилых людей повсеместно стали привычным явлением.

Но если человек не хотел перебираться в подобное место – как, например, не хотела Алиса Хобсон, – то он вполне мог остаться у себя дома и жить совершенно самостоятельно, так, как ему хочется. Этому можно только радоваться. Пожалуй, история еще не знала времен, когда старикам настолько хорошо жилось. Между поколениями произошел передел власти, причем совсем не такой, как иногда считают. Старики вовсе не утратили престижа и авторитета – скорее они ими просто поделились. Модернизация не подорвала статус старейшин. Она скорее подорвала статус семьи в целом. Она дала людям – и старым, и молодым – возможность вести образ жизни, в котором больше свободы и больше контроля над собственной жизнью, – а свобода предполагает и отказ от некоторых обязательств перед другими поколениями. Похоже, почитание старцев кануло в Лету, но не потому, что оно сменилось почитанием молодежи. Оно сменилось уважением к независимой личности.

Однако этот образ жизни оставляет нерешенной одну задачу. Наше уважение к независимости не учитывает реальность нашей жизни: рано или поздно независимость становится физически невозможной. Нас ждет либо немощь, либо тяжелая болезнь. Это так же неизбежно, как вечерний закат. И тогда возникает новый вопрос: если смыслом нашей жизни стала независимость, то что нам делать, когда мы уже не можем ее отстоять?

В 1992 году Алисе исполнилось восемьдесят два. Она была на диво крепкого здоровья. Ей пришлось смириться с необходимостью вставной челюсти и перенести операцию по удалению катаракты на обоих глазах. Вот и все. Она никогда ничем особенным не болела и даже не лежала в больнице. По-прежнему ходила на фитнес с подругой Полли, сама покупала продукты и сама вела хозяйство. Джим и Нэн предложили ей перестроить полуподвал в их доме и оборудовать там квартирку для нее. Возможно, там ей будет проще. Алиса и слышать об этом не хотела. Она не собиралась отказываться от независимости.

Но все понемногу менялось. Как-то Алиса отправилась с родными отдохнуть в горы – и однажды не пришла к обеду. Ее нашли в совершенно другом шале: она сидела там одна и удивлялась, куда же подевались все остальные. Мы еще никогда не видели ее в такой растерянности. В течение нескольких дней родственники не сводили с Алисы глаз, однако больше ничего неприятного не случилось. Мы решили забыть о происшествии.

Потом Нэн как-то зашла навестить Алису и заметила у нее на ноге большие черно-синие кровоподтеки. Неужели она упала? Поначалу Алиса упорно отнекивалась. Но потом призналась, что потеряла равновесие, когда спускалась по деревянной лестнице в подвал. Подумаешь, оступилась! С каждым может случиться, настаивала Алиса. Впредь она будет осторожнее.

Однако вскоре она упала снова, потом еще несколько раз. Она ничего не сломала, однако теперь родные забеспокоились всерьез. И тогда Джим поступил точно так же, как принято в большинстве современных семей. Он отправил Алису к врачу. Врач провел обследование. Оказалось, что у Алисы хрупкие кости, и врач прописал ей кальций. Немного изменил дозировку лекарств, которые Алиса и так уже принимала, и назначил кое-какие новые. Но на самом деле доктор понятия не имел, что делать. Задача, которую мы перед ним поставили, не имела однозначного решения. У Алисы явно уходила почва из-под ног. Ее подводила память. Дальше будет только хуже. Сохранить независимость надолго ей уже не удастся. Но врач не сказал нам, в какую сторону нам двигаться, и не дал никаких практических советов. Он даже не сказал, к чему нам стоит готовиться.

Глава 2

Когда все разваливается

Медицина и здравоохранение изменили траекторию нашей жизни[26]. На протяжении всей человеческой истории, вплоть до самого последнего времени, смерть ощущалась как нечто естественное, она всегда была рядом. Неважно, сколько тебе лет – пять или пятьдесят. Каждый день – как жребий, как бросок костей. Если бы надо было начертить схему здоровья, то у любого человека она выглядела бы так:

Жизнь и здоровье шли себе рука об руку – и все было прекрасно. Потом человека настигала болезнь, и наступал конец – будто крышка люка захлопнулась. Так было, например, с моей бабушкой Гопикабаи Гаванде: она была совершенно здорова вплоть до того самого дня, когда заболела малярией и умерла, не дожив и до тридцати. Так было и с Ричем Хобсоном: инфаркт в командировке – и конец.

С течением лет, поскольку медицина не стояла на месте, крышка, как правило, падала все позже и позже. Достижения санитарии и гигиены и другие шаги на пути к улучшению общественного здравоохранения резко сократили смертность от инфекционных болезней, особенно в раннем детстве, а прогресс клинической медицины значительно снизил смертность при родах и в результате различных травм. К середине XX века лишь четверо из ста человек в промышленно развитых странах не доживали до тридцати[27]. А в последующие десятилетия медицина нашла способы снизить смертность от сердечных приступов, респираторных заболеваний, инсультов и множества других недугов, подстерегающих человека в зрелом возрасте.

Все мы, конечно, рано или поздно от чего-нибудь умрем. Но даже при этом медицина все же отсрочит фатальный финал множества болезней. Больные с неизлечимыми формами рака, например, могут жить на удивление благополучно и довольно долго после постановки диагноза. Им назначают лечение. Симптомы удается контролировать. Они возвращаются к нормальной жизни. Хорошо себя чувствуют. Однако недуг все же прогрессирует – пусть его развитие и удается замедлить, – будто враг под покровом ночи постепенно захватывает укрепления по периметру ваших позиций. Рано или поздно рак даст о себе знать: объявится в легких, в мозге, в позвоночнике, как у Джозефа Лазароффа. И после этого состояние ухудшается относительно быстро, примерно так же, как это было и в прошлом. Смерть настигает нас позднее, но траектория остается прежней. Пройдет несколько месяцев или недель, и организм рухнет под натиском болезни.

Вот почему смерть так часто становится неожиданностью, даже если диагноз был известен уже много лет. Дорога казалось такой прямой и ровной – и вдруг она кончается, и человек словно падает с крутого обрыва.

Однако многие хронические болезни – скажем, эмфизема, заболевания печени, застойная сердечная недостаточность – прогрессируют теперь иначе. Наши методы лечения не просто оттягивают момент падения с обрыва, но смягчают и само падение, так что обрыв становится больше похож на ухабистый пологий склон:

На этом склоне человек то катится вниз с головокружительной быстротой, то снова оказывается на относительно ровном участке – мы не можем полностью остановить ухудшение состояния, зато можем на какое-то время отсрочить смерть. У нас есть лекарства, капельницы, хирургия, реанимация – и все это мы можем предложить больному. Когда пациент поступает в больницу, то выглядит он иногда просто кошмарно, а кое-какие наши процедуры заставляют его выглядеть еще хуже. Но в тот самый миг, когда кажется, что он уже готов испустить дух, больному вдруг резко становится лучше. Мы даже даем ему возможность вернуться домой – правда, еще более слабым и беспомощным. К прежнему качеству жизни ему уже не вернуться. Болезнь прогрессирует, состояние органов ухудшается, человеку становится все труднее справляться даже с минимальными осложнениями. Убить его теперь может даже обычная простуда. Траектория все равно движется под уклон, и вот наконец наступает момент, когда улучшение больше невозможно.

Однако большинству из нас прогресс медицины уже сегодня обеспечивает траекторию третьего типа. Нам все чаще удается прожить долгую жизнь и умереть от старости. А старость – не диагноз. Конечно, всегда есть какая-то причина, которая будет указана в свидетельстве о смерти: респираторная недостаточность, остановка сердца. Но на самом деле к смертельному исходу приводит не какое-то одно заболевание: просто одна из систем организма в конце концов отказала, несмотря на поддерживающие меры и всяческие заплатки и подпорки, поставленные медициной. Тут нам удалось снизить артериальное давление, там притормозить остеопороз, эту болезнь взять под контроль, ту вылечить, заменить сустав, клапан, сосуд – но механизм в целом постепенно приходит в негодность. Кривая жизни в этом случае идет под уклон медленно и плавно[28]:

Прогресс медицины и здравоохранения – неоценимое благо: мы стали жить дольше, здоровее, продуктивнее, чем прежде. Однако, ступив на финальную траекторию, каждый на свою, мы начинаем считать, что это движение под уклон – не жизнь, а нечто в некотором роде недостойное и даже постыдное. Нам требуется помощь, иногда в течение долгого времени, а для нас это признак слабости – а не просто новое, но вполне ожидаемое положение дел. Мы рассказываем друг другу истории о девяностосемилетних стариках, бегающих марафон, как будто это не чудо и не редчайшее биологическое везение, а вполне вероятное будущее, которое ждет многих из нас. А потом, когда наше тело не оправдывает наших ожиданий и не желает следовать нашим фантазиям, у нас возникает ощущение, словно мы должны за это извиняться.

Те из нас, кто имеет отношение к медицине, не очень-то могут помочь, поскольку пациент, чья жизнь постепенно клонится к финалу, нам неинтересен, разве что у него есть какая-то конкретная проблема, которую мы можем решить. В каком-то смысле достижения современной медицины обеспечили нам сразу две революции: на наших глазах происходит и биологическая трансформация самого течения нашей жизни, и культурная трансформация наших представлений о ней.

История старения – это история частей тела. Возьмем, к примеру, зубы[29]. Белая зубная эмаль – самое твердое вещество в организме человека. Тем не менее с возрастом она тоже изнашивается, сквозь нее проступают более мягкие и темные внутренние слои. А тем временем приток крови к пульпе и корням зубов слабеет, выделение слюны уменьшается, десны теперь больше подвержены воспалениям и отходят от зубов, оголяя их шейки, а зубы становятся словно бы длиннее и расшатываются, особенно нижние. Специалисты утверждают, что по состоянию одного-единственного зуба можно судить о возрасте человека с точностью до пяти лет – если у человека, конечно, остался хотя бы один зуб.

Тщательный уход за зубами может предотвратить их утрату, но старость все равно берет свое. Например, артрит, тремор, последствия микроинсульта осложняют чистку зубов и затрудняют пользование зубной нитью, а поскольку чувствительность нервов с возрастом слабеет, пожилой человек зачастую и не подозревает, что у него кариес или заболевание десен, пока не становится слишком поздно. В течение жизни челюстные мышцы в среднем теряют около 40 % массы, а кости нижней челюсти – около 20 %, становятся хрупкими и пористыми[30]. Нам становится трудно жевать, и мы переходим на мягкую пищу, в которой, как правило, больше углеводов, способных к брожению и вызывающих кариес. К 60 годам люди в развитых странах, например в США, в среднем теряют треть зубов[31]. После 85 лет почти у 40 % вообще не остается зубов.

Кости и зубы у нас становятся более мягкими, зато все остальное твердеет. Кровеносные сосуды, суставы, мышцы и сердечные клапаны, даже легкие накапливают значительное количество кальция и теряют эластичность. Под микроскопом в кровеносных сосудах и мягких тканях обнаруживается кальций в той же форме, что и в костях[32]. Когда во время операции хирург заходит в грудную клетку пожилого пациента, аорта и другие крупные сосуды прямо-таки хрустят под пальцами. Исследования показали, что потеря плотности костной ткани может быть более надежным предиктором смерти от проявлений атеросклероза, чем уровень холестерина в крови[33]. Когда мы стареем, кальций словно бы вымывается из скелета в мягкие ткани.

Чтобы сохранить прежний объем кровотока через суженные и уплотненные кровеносные сосуды, сердцу приходится нагнетать давление. В результате более чем у половины из нас к 65 годам развивается гипертензия[34]. Стенки сердца утолщаются, потому что им все же приходится сокращаться, несмотря на давление, и хуже реагируют на нагрузку. Поэтому после 30 лет максимальная производительность сердца непрерывно снижается. Человек постепенно утрачивает способность бегать так же быстро и на такие же расстояния, как раньше, или подниматься по лестнице без одышки.

Сердечная мышца утолщается, зато все прочие становятся тоньше[35]. Примерно в 40 лет начинается процесс постепенной потери мышечной массы и силы. К 80 годам человек теряет от четверти до половины мышечной массы.

Все эти процессы легко увидеть воочию, взглянув на кисть руки: 40 % мышечной массы кисти составляют мышцы тенара – бугра у основания большого пальца, но если внимательно посмотреть на ладонь пожилого человека, вы увидите, что ладонь в этом месте плоская и никакого бугра на ней нет[36]. На обычном рентгеновском снимке видны участки обызвествления в артериях, а кости становятся полупрозрачными – начиная с 50 лет их плотность снижается почти на один процент в год. В кисти руки 29 суставов, и каждому грозит разрушение от остеоартрита, из-за которого внутренние поверхности суставов изнашиваются и становятся неровными. Суставная щель сужается, кость буквально трется о кость. Вы видите, что суставы у вас опухают, запястье теряет подвижность, хватка уже не та и постоянно что-то болит. Кроме того, через кисть проходят 48 ветвей нервов, каждый из которых имеет свое название. Износ механорецепторов в коже подушечек пальцев ухудшает осязательную чувствительность. Утрата двигательных нейронов снижает ловкость. Портится почерк. Ухудшается скорость движения кисти и чувствительность к вибрации. Становится все труднее пользоваться обычным мобильным телефоном с его крошечными кнопочками и сенсорным экраном.

Все это нормально[37]. Замедлить эти процессы можно – тут очень помогают здоровое питание и физическая активность, – но остановить нельзя. Снижается функциональная емкость легких. Замедляется перистальтика кишечника. Отказывают железы внутренней секреции. Даже мозг, и тот уменьшается: в 30 лет он весит 1,2 кг и едва умещается в черепе, а к 70 годам потеря серого вещества оставляет между мозгом и черепной коробкой 2–2,5 см пустого пространства. Вот почему старики вроде моего деда гораздо больше подвержены мозговым кровоизлияниям после удара по голове: их мозг, в сущности, болтается внутри черепа, как погремушка. Первыми уменьшаются, как правило, лобные доли, управляющие принятием решений и планированием, и гиппокамп, где хранится память. В результате память и способность накапливать и сопоставлять разные идеи, то есть делать несколько дел одновременно, достигают пика в зрелом возрасте, а затем ухудшаются. Скорость обработки информации начинает падать задолго до 40 лет (возможно, именно поэтому математики и физики в основном совершают великие открытия в юности). К 85 годам рабочая память и логика существенно страдают, и у 40 % из нас развивается деменция.

Почему мы, собственно, стареем? Это предмет жарких споров[38]. Классическая теория гласит, что старение – результат случайных мелких поломок и износа деталей. Более современная точка зрения состоит в том, что старение – более упорядоченный и генетически запрограммированный процесс. Сторонники этой точки зрения указывают, что продолжительность жизни у животных близких видов, подвергающихся сходным внешним воздействиям, очень заметно различается. Канадская казарка может прожить в среднем 23,5 года, а гусь-белошей – всего 6,3 года. Может быть, животные в этом смысле похожи на растения, жизнь которых в большой степени регулируется не внешними, а внутренними процессами. Например, некоторые виды бамбука образуют очень густые рощи, которые прекрасно растут столетиями, причем растения зацветают все одновременно – а в конце концов все вместе умирают.

Идея, согласно которой живые существа словно бы “отключаются”, а не постепенно дряхлеют, находит все больше подтверждений в последние годы[39]. Исследователи, изучающие внезапно прославившегося червя C. еlegans (работы, посвященные этой крошке-нематоде, дважды в течение одного десятилетия удостоились Нобелевской премии), изменили один-единственный ген – и сумели создать червей, которые живут вдвое дольше обычных и гораздо медленнее стареют. Затем ученые нашли способ точно так же – изменив один ген – увеличить продолжительность жизни фруктовых мушек, мышей и дрожжевых грибков.

Несмотря на эти открытия, есть и другие факты, которые по большей части противоречат гипотезе о том, что продолжительность нашей жизни запрограммирована. Вспомним, что на протяжении почти всей нашей истории – то есть на протяжении примерно ста тысяч лет за вычетом последней пары столетий – средняя продолжительность жизни человека составляла менее 30 лет[40]. (Исследования показали, что ожидаемая продолжительность жизни гражданина Римской империи составляла 28 лет.) Естественный ход событий не предполагал, что человек доживет до старости. И в самом деле, на протяжении большей части истории смерть подстерегала человека в любом возрасте и не ассоциировалась со старостью. Как писал Монтень о жизни в конце XVI века,

умереть от старости – это смерть редкая, исключительная и необычная, это последний род смерти, возможный лишь как самый крайний случай[41].

Таким образом, сегодня, когда в большинстве стран средняя продолжительность жизни перевалила за 80 лет, мы представляем собой своего рода курьезы, живущие гораздо дольше предназначенного нам времени. Изучая старение, мы стремимся постичь вовсе не естественный процесс, а противоестественный.

Оказывается, наследственность влияет на продолжительность жизни очень мало[42]. Джеймс Вопел из Института демографических исследований имени Макса Планка (Росток, Германия) говорит, что долголетие родителей лишь на 3 % определяет, сколько вы проживете, – а, скажем, ваш рост определен ростом родителей на 90 %. Даже генетически идентичные близнецы проживают совсем разную по длительности жизнь: средний разброс – более 15 лет.

Если наши гены объясняют меньше, чем мы рассчитывали, то классическая модель мелких поломок, вероятно, объясняет больше, чем мы знаем[43]. Леонид Гаврилов, исследователь из Чикагского университета, утверждает, что человек “отказывает” точно так же, как любая комплексная система: случайно, по мере накопления износа. Инженеры давно знают, что простые устройства, как правило, не стареют. Они надежно функционируют, пока у них не откажет главная деталь, и тогда весь механизм умирает сразу. Например, заводная игрушка прекрасно работает, пока не проржавеет заводной механизм или не лопнет пружина, после чего она сразу перестает работать. Однако сложные системы, скажем электростанции, должны стабильно функционировать несмотря на то, что они состоят из тысяч очень важных и потенциально хрупких компонентов. Поэтому инженеры при проектировании таких комплексов предусматривают многослойные аварийные системы – всевозможные запасные агрегаты, и запасные устройства для этих агрегатов, и так далее. Запасные устройства необязательно должны быть так же хороши, как компоненты первой очереди, зато они позволят системе выжить даже в случае поломки ключевого агрегата. Гаврилов утверждает, что люди устроены точно так же (с учетом параметров, заданных генетически). У нас есть запасная почка, запасное легкое, запасное яичко или яичник, запасные зубы. ДНК в наших клетках постоянно повреждается от самых заурядных внешних воздействий, однако у клеток предусмотрено множество систем восстановления ДНК. Если какой-то важный ген необратимо поврежден, обычно в запасе есть несколько его копий. А если отмирает целая клетка, ее место занимают другие.

Тем не менее дефекты в сложной системе накапливаются, и наступает момент, когда достаточно еще одной поломки – и все: система становится неустойчивой. Так происходит и с электростанциями, и с автомобилями, и с крупными компаниями. Так происходит и с нами: рано или поздно очередной поврежденный сустав, очередная заизвесткованная артерия становятся последней каплей. Запасных вариантов больше нет. Мы изнашиваемся до тех пор, когда изнашиваться уже некуда.

Признаков этого износа чрезвычайно много. Например, волосы седеют просто потому, что у нас кончаются пигментные клетки, придававшие волосам цвет[44]. Естественный жизненный цикл пигментных клеток кожи головы завершается всего за несколько лет. Мы рассчитываем, что их заместят подоспевшие стволовые клетки, однако постепенно истощаются и их запасы. В итоге к пятидесяти годам у среднего человека седеет половина волос.

Внутри клеток кожи потихоньку ломаются механизмы, выводящие отходы, и остатки сгущаются в густой желто-коричневый пигмент под названием липофусцин[45]. Именно из-за него кожа покрывается старческими пятнами. Если липофусцин накапливается в потовых железах, они перестают функционировать, что отчасти объясняет, почему в старости так повышается риск теплового удара.

Слабеет и зрение – и на то есть несколько причин[46]. Хрусталик состоит из смеси белков, которая называется кристаллин: это поразительно прочный материал, однако и в нем происходят химические изменения, из-за которых хрусталик со временем теряет эластичность: отсюда дальнозоркость, первые признаки которой проявляются у большинства из нас еще на четвертом десятке. Кроме того, в ходе этих процессов хрусталик постепенно желтеет. Даже без катаракты (беловатого помутнения хрусталика, возникающего с возрастом, а также из-за избыточного ультрафиолетового облучения, повышенного холестерина, диабета или курения) количество света, попадающего на сетчатку здорового шестидесятилетнего человека, в три раза меньше, чем было в двадцать лет.

Феликс Силверстоун, 24 года проработавший старшим геронтологом в Еврейском институте Паркера в Нью-Йорке и опубликовавший более ста работ на тему старения, сказал мне, что за старением не стоит никакого определенного, одинакового для всех клеточного механизма. В нашем организме накапливается липофусцин, повреждения от свободных кислородных радикалов и случайные мутации ДНК, а также бессчетное множество других нарушений на микроклеточном уровне. Этот процесс идет постепенно и неотвратимо.

Я спросил Силверстоуна, удалось ли геронтологам выявить какой-то специфический, воспроизводимый паттерн старения. “Нет, – ответил он. – Мы просто разваливаемся”.

Неприятная перспектива, мягко говоря. Неудивительно, что люди стараются избегать разговоров о том, как они будут разваливаться. О старении написаны десятки бестселлеров, вот только называются они обычно “Моложе с каждым годом”, “Бурная старость”, “Нестареющие” или – мое любимое название – “Сексуальные годы”. Но нельзя же вечно закрывать глаза на реальность – за это придется платить. Мы бесконечно откладываем решения, которые помогли бы нам адаптировать наше общество в целом к феномену старости. И в этом ослеплении не видим возможностей, которые помогли бы нам изменить к лучшему индивидуальный опыт старения для каждого из нас.

Прогресс медицины увеличил продолжительность жизни, и в результате диаграмма выживания из треугольной превратилась в прямоугольную[47]. На протяжении почти всей истории человечества демографический состав общества напоминал пирамиду: самая большая площадь в основании – это маленькие дети, а все остальные возрастные категории располагаются по убыванию – чем старше, тем меньше. В 1950 году дети до пяти лет составляли 11 % населения США, взрослые в возрасте 45 до 49 лет – 6 %, люди старше 80 – 1 %. Сегодня пятидесятилетних у нас столько же, сколько пятилетних. Пройдет еще тридцать лет, и стариков, которым больше восьмидесяти, станет столько же, сколько детей до пяти. Эта картина наблюдается во всех развитых странах.

Адаптироваться к новой демографической реальности удается лишь немногим странам. Мы цепляемся за представление, что на пенсию нужно выходить в 65 лет[48]. Это было вполне разумно, когда люди старше 65-ти составляли лишь незначительную долю населения, но совершенно нереалистично сейчас, когда их стало почти 20 %: государство не может себе такого позволить. Со времен Великой депрессии еще никогда “на старость” не откладывали так мало. Больше половины глубоких стариков живут сейчас в полном одиночестве, без супругов, а детей у нас гораздо меньше прежнего – и все же мы практически не задумываемся о том, как будем в одиночку коротать последние годы жизни.

Есть и другое тревожное обстоятельство, о котором говорят значительно реже: медицина не способна справиться с проблемами, которые сама же и породила, и не готова применить имеющиеся у нее знания, чтобы повысить качество старения. Доля пожилых людей в популяции стремительно растет, а количество практикующих дипломированных геронтологов, напротив, сократилось с 1996 до 2010 года на 25 %[49]. Спрос на курсы повышения квалификации по первой помощи пожилым больным резко упал, зато в других областях – например, в пластической хирургии и рентгенологии – достиг рекордно высокого уровня. Отчасти дело в деньгах: доходы геронтологов и специалистов по первой помощи пожилым людям едва ли не самые низкие в медицине. А отчасти – пусть мы этого и не признаем – многие врачи просто не любят лечить стариков.

“Обычных врачей геронтология не привлекает, а все потому, что они не умеют работать со «старыми развалинами», – объясняет геронтолог Феликс Силверстоун. – Старая развалина глухая. Старая развалина плохо видит. У старой развалины проблемы с памятью. На старика уходит куча времени: он постоянно все переспрашивает. И к тому же у старой развалины нет какой-то определенной, одной, главной жалобы – этих жалоб у каждого старика штук пятнадцать, и все они главные. И что с этим прикажете делать?! Не знаешь, за что хвататься. К тому же старая развалина жалуется на все это уже лет пятьдесят. Не станешь же лечить человека от болезни, которая у него уже пятьдесят лет! У него давление. У него диабет. У него артрит. И лечить все это – совершенно негламурно!”

Однако все это мы умеем, у нас накоплена масса профессиональных знаний. Исцелить от всех болезней, на которые жалуются старики, конечно, нельзя, но взять их под контроль вполне можно. И пока я не побывал в геронтологической клинике при нашей больнице и не увидел, какие чудеса творят тамошние доктора, я и представить себе не мог, как много они знают и какую важную роль это знание может сыграть в жизни каждого из нас.

Геронтологическая клиника в моей больнице официально называется Центром здоровья для старшей возрастной группы (Center for Older Adult Health): пусть она предназначена исключительно для пациентов старше 80 лет, эти пациенты неодобрительно относятся к словам “геронтология” или даже эпитету “пожилой” (elderly). Клиника находится этажом ниже моего хирургического отделения, и я много лет подряд ежедневно проходил мимо ее двери, однако, похоже, ни разу даже не задумывался всерьез, что за этой дверью происходит. Но вот однажды утром я спустился вниз – и, попросив разрешения у пациентов, посидел на приеме у главного геронтолога, доктора Юргена Блюдау.

“Что привело вас ко мне?” – спрашивает доктор у Джин Гаврильес, первой сегодняшней пациентки. Джин 85 лет, у нее короткие седые кудряшки, овальные очки, сиреневая вязаная кофточка и милая открытая улыбка. Джин невысокого роста, но крепкая на вид; она вошла в кабинет твердой походкой, зажав под мышкой сумочку и пальто; за ней семенила ее дочь, но никакой помощи старушке не требовалось, вполне хватало темно-лиловых ортопедических ботинок. Джин сказала, что к геронтологу ее направил терапевт.

“У вас какие-то конкретные жалобы?” – спрашивает Блюдау. И да и нет. Первым делом Джин упомянула боли в пояснице, которые у нее уже несколько месяцев, иногда отдают в ногу и временами мешают встать с постели или со стула. Кроме того, у нее тяжелый артрит – она показала нам пальцы с распухшими межфаланговыми суставами и вогнутыми основными фалангами (это называется деформацией в виде лебединой шеи). Оба коленных сустава Джин были заменены протезами десять лет назад. У нее повышенное давление – “из-за стресса”, уточняет Джин, а затем вручает доктору список лекарств, которые она принимает. У нее глаукома, каждые четыре месяца нужно ходить на осмотр к окулисту. “Проблем с туалетом” у нее никогда не было, но недавно она начала носить памперсы, признается Джин. Кроме того, она перенесла операцию по удалению раковой опухоли кишечника – и, кстати, на рентгеновском обследовании обнаружили какой-то узелок в легких, говорят, это может быть метастаз. Джин рекомендовали сделать биопсию.

Юрген попросил больную рассказать, как она живет, и рассказ Джин напомнил мне жизнь Алисы в те годы, когда я только познакомился с будущими тещей и тестем. Джин Гаврильес сказала, что живет одна, в обществе одного лишь йоркширского терьера, в отдельном доме в бостонском районе Уэст-Роксбери. Ее муж умер от рака легких 23 года назад. Машину она не водит. Неподалеку живет ее сын, он раз в неделю привозит ей продукты и звонит или заходит каждый день: “Проверяет, жива ли я”, – смеется Джин. Другой сын и две дочери живут подальше, но тоже помогают. В остальном она вполне способна обслуживать себя сама. Сама готовит и убирает. Пунктуально принимает лекарства и оплачивает счета: “У меня есть своя система!”

Джин окончила только среднюю школу, а во время Второй мировой войны была клепальщицей на Чарльстонской военно-морской верфи в Бостоне, затем некоторое время работала в универмаге “Джордан Марш” в центре города. Но все это было давным-давно. Теперь она сидит дома, занимается садом, своим терьером и угощает родных, когда они заглядывают в гости.

Врач подробно расспрашивает Джин, как проходит ее день. Встает она, как правило, часов в пять-шесть: похоже, ей уже не нужно много спать. Выбирается из постели, как только позволяет боль в спине, принимает душ, одевается. Спускается вниз, принимает лекарства, кормит песика, завтракает. Юрген спрашивает, что она ела сегодня на завтрак. Кукурузные хлопья и банан, отвечает Джин. Бананы она, собственно, терпеть не может, но слышала, что они полезные, в них много калия, поэтому не хочет отказываться от них. После завтрака она немного гуляет с песиком в саду. Занимается хозяйством – стирка, уборка и все такое прочее. К полудню делает перерыв – садится посмотреть по телевизору игру “Цена удачи”. Потом у нее ланч: стакан апельсинового сока и бутерброд. В хорошую погоду Джин выходит посидеть в саду. Когда-то она любила работать в саду, но теперь уже не может. Днем она ничем особенным не занимается. Иногда еще немного повозится по хозяйству. Иногда поспит или поболтает по телефону. Потом принимается готовить обед: салат, иногда печеная картошка или яичница. Вечером смотрит матчи “Ред-Сокс”, “Патриотов” или каких-нибудь университетских баскетбольных команд: Джин любит спорт. Ложится обычно около полуночи.

Юрген пригласил ее сесть на смотровой стол. Забраться туда ей было трудновато, на подножке Джин оступилась, и врач поддержал ее под локоть. Померил давление – нормальное. Осмотрел глаза и уши, попросил открыть рот. Быстро и деловито выслушал с помощью стетоскопа сердце и легкие. Слегка замедлил темп, начав осматривать руки пациентки. Ногти были очень ухоженные.

– Кто стрижет вам ногти?

– Я сама.

Все это время я думал – какая может быть польза от этого визита? Джин для своего возраста в отменной форме, однако впереди ее ждали неизбежные трудности – от артрита и недержания мочи до метастазов, которые мог дать рак кишечника. Похоже, Юргену Блюдау за сорок минут нужно было решить, на чем сосредоточиться – на главной угрозе жизни пациентки (вероятные метастазы) или на главной ее жалобе (боли в пояснице). Однако у самого доктора, похоже, были другие соображения. Ни по тому, ни по другому поводу он почти ничего не сказал. Зато очень внимательно осмотрел ее ноги.

– Это обязательно? – спросила Джин, когда он попросил ее снять ботинки и носки.

– Да, – ответил врач.

Когда Джин ушла, Юрген объяснил мне, что всегда следует осматривать ноги, и рассказал про пожилого джентльмена с галстуком-бабочкой: с виду пациент был бодр и подтянут, однако ноги его выдавали – он не мог нагнуться, поэтому не мыл их неделями. А это означало, что пациент уже не может ухаживать за собой, и это по-настоящему опасно.

Снять ботинки Джин было нелегко, и Блюдау, некоторое время наблюдавший за ее мучениями, наконец нагнулся помочь. Сняв с нее носки, он взял ступни Джин в руки – сначала одну, потом другую. Изучил каждый дюйм: подошвы, пальцы, промежутки между ними. Потом помог надеть носки и ботинки и рассказал пациентке и ее дочери о своих выводах.

Джин на удивление здорова, сказал он. Она сохранила и ясность мысли, и физическую форму. Беда в том, что она постепенно теряет то, что у нее есть. Самая серьезная опасность для нее сейчас – не узелок в легких и не боли в спине. Это опасность падения. Каждый год около 350 000 американцев падают и ломают шейку бедра[50]. Из них 40 % оказываются в доме престарелых, а 20 % больше никогда не смогут ходить. Три главных фактора, увеличивающих риск падения, – это ухудшившееся чувство равновесия, постоянный прием более четырех лекарств одновременно и мышечная слабость. Пожилой человек, у которого есть один из этих факторов риска, с вероятностью 12 % упадет в течение ближайшего года. Для того, у кого имеются все три фактора, вероятность составляет почти 100 %.

У Джин Гаврильес налицо по крайней мере два. Чувство равновесия у нее неважное. Хотя ходит она без палочки, врач заметил, что она слегка косолапила, когда входила в кабинет. Стопы у нее отечные. Ногти не стрижены. Между пальцами – трещины и опрелости, а на подушечках толстые круглые мозоли. Кроме того, Джин принимает пять медицинских препаратов. Каждое из этих лекарств, несомненно, нужно и полезно, но когда их так много, в число побочных эффектов неизбежно входит головокружение. Кроме того, одно из лекарств от давления – мочегонное, а Джин, похоже, маловато пьет, и это чревато обезвоживанием и усилением головокружения. Когда Блюдау осматривал язык Джин, тот был совсем пересохший.

Особой мышечной слабости у Джин нет, и это хорошо. Когда она вставала со стула, сказал врач, он заметил, что она не помогает себе руками. Просто встала и выпрямилась, а это признак сохранившейся мышечной силы. Однако описание распорядка дня говорит о том, что Джин получает с пищей совсем мало калорий – этого, конечно, не хватает для поддержания силы. Юрген не стал уточнять, не менялся ли в последнее время ее вес: Джин сама признала, что за последние полгода похудела килограмма на три.

Задача врача, сказал мне потом Юрген Блюдау, – сохранить качество жизни пациента, а это означает две вещи: предельную независимость от проявлений болезни и сохранение достаточного количества функций для активного взаимодействия с миром. Большинство врачей лечат болезнь, считая, что остальное сложится само собой. А так не бывает: если больной слабеет и ему грозит дом престарелых – это же не медицинская проблема, верно?

Так вот, для геронтолога это проблема именно медицинская. Остановить старение ума и тела человека мы не можем, но есть способы взять этот процесс под контроль и предотвратить по крайней мере худшие симптомы. Поэтому Блюдау направил Джин Гаврильес к подологу – специалисту по заболеваниям стоп – и рекомендовал посещать этого врача раз в месяц, чтобы обеспечить ногам лучший уход. Ни одно из лекарств, которые принимала Джин, отменить было нельзя, но врач заменил мочегонный препарат на другой – тоже понижающий давление, но не вызывающий обезвоживания. Он порекомендовал Джин еще раз перекусывать в течение дня, выбросить всю низкокалорийную еду без холестерина и почаще приглашать на обед родных и друзей. “Когда ешь один, это не очень-то способствует аппетиту”, – заметил он. В заключение он попросил Джин заглянуть к нему еще раз через три месяца – проверить, хороший ли план он придумал.

Без малого через год я снова зашел к Юргену взглянуть на Джин Гаврильес и ее дочь. Джин исполнилось восемьдесят шесть. Она стала лучше питаться и даже поправилась – на полкило или на килограмм. И по-прежнему жила в собственном доме спокойно и независимо. И ни разу не упала.

Алиса начала падать задолго до того, как я познакомился с Юргеном Блюдау и Джин Гаврильес и узнал, что в принципе можно предпринять в подобных случаях. Ни я сам, ни остальные члены семьи не понимали, что падения Алисы – настоящая тревожная сирена. При этом для того, чтобы сохранить или по крайней мере продлить независимость Алисы и дать ей жить той жизнью, которая ей нравилась, достаточно было нескольких небольших изменений. Ее врачи тоже этого не понимали. И все становилось только хуже.

Несчастьем стало не падение, а автомобильная авария. Выезжая с дорожки перед домом на своей “импале”, Алиса на полной скорости пересекла мостовую, тротуар, пролетела соседский двор – и только тогда машину остановили какие-то кусты. Родственники решили, что Алиса перепутала педали газа и тормоза. Сама она утверждала, что педаль газа заклинило. Алиса считала себя первоклассным водителем, и ей была невыносима мысль, что кому-то придет в голову, что дело тут в ее возрасте.

Телесная немощь наползает украдкой, будто плесень. Дни текут, а ничего вроде бы не меняется. Приспособиться удается без труда. Но потом случается нечто – и всем становится очевидно, что все уже не так, как прежде. Правда, в нашем случае это были не падения. И даже не авария. Это были вымогатели.

Через некоторое время после аварии Алиса наняла двух рабочих, чтобы они спилили сухие ветки и сделали еще кое-какую работу в саду. Рабочие сначала запросили за свои услуги вполне разумную цену, но затем, очевидно, решили поживиться за счет старухи. Закончив работу, они заявили, что хозяйка должна им почти тысячу долларов. Алиса уперлась. С деньгами она всегда обращалась очень внимательно и педантично. Но рабочие стали грубить и угрожать, и Алиса растерялась и выписала чек. Она была потрясена, но ей было очень стыдно, и она решила никому ничего не рассказывать. Но назавтра рабочие снова явились – на этот раз поздно вечером – и потребовали еще денег. Алиса пыталась возражать, но в конце концов выписала еще один чек. В итоге сумма составила больше семи тысяч долларов. Алиса снова решила промолчать. Однако соседи услышали какую-то перепалку на крыльце у Алисы и вызвали полицию.

Когда полиция приехала, вымогателей и след простыл. Полицейские приняли у Алисы заявление и пообещали расследовать дело. Она по-прежнему хотела скрыть это от родных. Но понимала, что дело нешуточное, и в конце концов рассказала все моему тестю Джиму.

Он поговорил с соседями, которые тоже сделали заявление о преступлении. Они упомянули, что волновались за Алису. Похоже, ей уже небезопасно жить одной – ведь была же недавно эта история с “импалой” в кустах… Кроме того, они стали замечать, как трудно стало Алисе управляться с повседневными делами – даже выкатить мусорный бак к обочине.

Полиция нашла вымогателей. Их осудили и посадили в тюрьму, и, казалось бы, Алиса должна была быть удовлетворена. Но на самом деле судебный процесс не позволил ей просто забыть о случившемся. Он стал вечным напоминанием о том, что она сдает, – о факте, от которого она так хотела отмахнуться.

Вскоре после ареста вымогателей Джим предложил Алисе вместе поехать посмотреть дома престарелых – просто посмотреть, понять, как там и что, сказал он. Но оба прекрасно понимали, к чему он клонит.

Одряхление ждет нас всех, и это неизбежно, и смерть обязательно придет за нами, рано или поздно. Но пока этого не случилось, пока у нас не отказала последняя запасная система, траектория наших последних лет может быть отвесной, а может быть и более плавной – и на то, какой она будет, вполне способен повлиять врачебный уход, который позволит дольше сохранить те способности, которые мы ценим больше всего. Большинство из нас, врачей, об этом не задумывается. У нас хорошо получается работать с конкретными, частными проблемами: рак кишечника, высокое давление, артрит коленных суставов. Дайте нам болезнь, и мы с ней что-нибудь сделаем. Но дайте нам пожилую женщину, у которой высокое давление, артрит коленных суставов и множество сопутствующих недугов, – пожилую женщину, которая вот-вот утратит возможность жить привычной счастливой жизнью, – и мы растеряемся и сделаем ей только хуже.

Несколько лет назад исследователи из Университета штата Миннесота разыскали 568 мужчин и женщин старше семидесяти, которые жили независимо, но рисковали вскоре стать беспомощными из-за хронических заболеваний, недавно перенесенных тяжелых болезней или прогрессирующей утраты когнитивных навыков[51]. С разрешения испытуемых исследователи случайным образом отобрали половину из них и направили к врачам и медсестрам-геронтологам – группе специалистов, посвятивших себя искусству и науке управления старением. Остальных попросили по-прежнему посещать лечащего врача, которого исследователи предупредили о риске потери самостоятельности пациентов. Прошло полтора года; 10 % участников эксперимента из обеих групп уже ушли из жизни. Однако те, кто посещал геронтологическую бригаду, вчетверо меньше рисковали стать беспомощными и вдвое реже страдали депрессией. Им на 40 % реже требовались медицинские услуги на дому.

Это были потрясающие результаты. Если бы ученые придумали особое устройство – назовем его автоматический антиодряхлитель, – которое пусть и не могло бы продлить человеку жизнь, но исключало бы вероятность, что он окончит свои дни в доме престарелых или проживет остаток жизни в депрессии, мы бы раскупили эти антиодряхлители в мгновение ока. Мы не стали бы возражать, даже если бы этот гаджет надо было вживлять прямо в сердце и для этого потребовалась бы операция. Мы организовали бы кампанию с какими-нибудь розовыми ленточками и требованием, чтобы антиодряхлители выдавали бесплатно каждому гражданину старше 75 лет, а в Конгрессе проходили бы слушания по вопросу, почему, собственно, антиодряхлители нельзя имплантировать уже в 40 лет? Студенты-медики отчаянно списывали бы на экзаменах, лишь бы попасть на кафедру антиодряхления, а акции фирмы-производителя на Уолл-стрит взлетели бы до небес.

Но пока ничего подобного у нас нет – есть только геронтология. Специалисты-геронтологи не делают ни биопсию легких, ни операции на позвоночнике, ни имплантацию антиодряхлителей. Зато они упрощают схемы медикаментозного лечения. Следят, чтобы артрит не вышел из-под контроля, чтобы старики ухаживали за своими стопами и правильно питались. Высматривают тревожные признаки заброшенности и посылают социальных работников проверить, достаточно ли безопасно оборудование дома у пациента.

И как мы вознаграждаем этих специалистов за их труды? Об этом может рассказать геронтолог Чед Баулт – руководитель того самого миннесотского исследования. Через несколько месяцев после того, как он опубликовал свои результаты и показал, насколько лучше становится жизнь пожилого человека, если ему обеспечивают специфический геронтологический уход, университет закрыл отделение геронтологии. “Администрация сообщила, что не может покрыть финансовые убытки”, – объяснил мне Баулт по телефону из Балтимора, куда перебрался, чтобы приступить к работе в Школе здравоохранения имени Блумберга при Университете Джонса Хопкинса.

Согласно исследованию Баулта, геронтологические услуги в среднем обходятся больнице на 1350 долларов на человека больше, чем экономия, которая возникает в результате этих услуг. При этом Medicare – система медицинского страхования для пожилых людей – не покрывает эти расходы. Это какие-то странные двойные стандарты. Никто ведь не требует, чтобы кардиостимуляторы стоимостью 25 000 долларов или шунты для коронарных артерий экономили деньги страховых компаний – они нужны для того, чтобы хотя бы иногда помочь людям. А тем временем больше двадцати сотрудников опытной, подтвердившей свою квалификацию геронтологической бригады из Университета штата Миннесота вынуждены искать новую работу. Медицинские центры по всей стране сокращают или вовсе закрывают геронтологические отделения. Многие коллеги Баулта стараются не рекламировать свой опыт в геронтологии, опасаясь наплыва пожилых пациентов, который будет им не по силам. “С экономической точки зрения это стало слишком сложно”, – поясняет Баулт.

Однако печальное финансовое положение геронтологии – лишь симптом более серьезных глубинных проблем: люди не настаивают на смене приоритетов. Нам всем нравятся новые медицинские гаджеты, и мы требуем, чтобы политики сделали так, чтобы страховка их покрывала. Мы хотим, чтобы врачи пообещали нам, что все смогут починить. Но геронтологи?! Кому они нужны, эти геронтологи? То, что они делают – повышают нашу выносливость в старости, готовят нас к грядущим испытаниям, – это одновременно и очень трудно, и сулит до обидного скудные результаты. Это требует внимания к организму в целом, к его изменениям. Требует постоянного и внимательного отношения к питанию, лекарствам, условиям жизни. И требует, чтобы каждый из нас задумался обо всем том, что невозможно исправить в нашей жизни, о том, что все мы неизбежно столкнемся с дряхлостью. Ведь только задумавшись об этом заранее, мы сможем внести в нашу старость мелкие коррективы, которые сделают ее более сносной. Все мы тешим себя иллюзией, что мы не стареем, однако геронтологи смущенно, но настойчиво рекомендуют нам смириться с тем, что это не так.

Для Феликса Силверстоуна управление старением и сопротивление печальным реалиям старости стало делом всей жизни. Он полвека оставался самым авторитетным геронтологом страны. Но когда я познакомился с Феликсом, ему самому было уже восемьдесят семь. Он ощущал, как слабеют его собственные разум и тело, и все то, что он изучал на протяжении своей карьеры, перестало быть отдаленным будущим для него самого.

Феликсу очень повезло. Ему не пришлось бросать работу – даже после инфаркта, который он пережил в шестьдесят с небольшим (этот инфаркт вполовину уменьшил функциональную активность его сердца); не помешала ему и почти полная остановка сердца, которая случилась в 79 лет. “Как-то вечером, сидя дома, я вдруг почувствовал, что у меня сильное сердцебиение, – рассказывает Феликс. – Сижу себе, читаю – и тут в одну секунду дыхание перехватило. Вскоре после этого я ощутил тяжесть в груди. Пощупал пульс – за двести”. (Такой уж он человек: в разгар сердечного приступа не упустит возможности пощупать собственный пульс.) “Мы с женой немного поспорили, стоит ли вызывать скорую. И все же решили вызвать”.

Когда Феликса доставили в больницу, врачам пришлось запускать ему сердце дефибриллятором. У него была желудочковая тахикардия, и ему в сердце вживили автоматический кардиостимулятор. Не прошло и нескольких недель, как он снова почувствовал себя хорошо, и врач разрешил ему вернуться на работу безо всяких ограничений. Феликс продолжал практиковать и после инфаркта, и после нескольких операций по поводу грыжи, и после удаления желчного пузыря. Он работал, несмотря на артрит, который едва не лишил его, страстного пианиста-любителя, возможности музицировать (но все же не лишил); несмотря на компрессионные переломы износившегося позвоночника, которые убавили его и без того небольшой рост (примерно метр семьдесят) еще почти на восемь сантиметров; работал, несмотря на потерю слуха. “Просто перешел на электронный стетоскоп, – объясняет Феликс. – Не очень удобно, конечно, но вообще-то они очень хорошие”.

Но в восемьдесят два ему все же пришлось уйти на покой. Не из-за собственного здоровья, а из-за жены Беллы. Они были женаты более 60 лет. Феликс познакомился с Беллой, когда был интерном, а она – диетсестрой в больнице округа в Бруклине. Они поселились во Флэтбуше, вырастили двоих сыновей. Когда мальчики выросли и покинули дом, Белла получила диплом преподавателя и начала работать с детьми с трудностями в обучении. Однако после 70 лет у нее стало портиться зрение из-за проблем с сетчаткой, пришлось бросить работу. Десять лет спустя Белла почти полностью ослепла. Феликс боялся оставлять ее дома одну и в 2001 году был вынужден отказаться от практики. Супруги переехали в “Орчард-Коув” – апартаменты для пожилых в городе Кантон в штате Массачусетс, неподалеку от Бостона, чтобы быть поближе к сыновьям. “Я думал, такой перемены мне не пережить”, – признается Феликс. Он видел по своим пациентам, как трудно дается переезд пожилым людям. Когда он закончил осмотр своего последнего больного, а затем упаковал весь домашний скарб, то почувствовал себя так, будто вот-вот умрет: “Я словно разобрал вместе с домашними вещами всю свою жизнь, – вспоминает он. – Ужас!”

Мы сидим в библиотеке рядом с главным лобби “Орчард-Коув”. В большое окно льется свет, по стенам развешаны со вкусом подобранные картины, стоят белые кресла в федеральном стиле. Похоже на уютный отель – вот только среди постояльцев нет ни одного человека моложе семидесяти пяти. У Феликса и Беллы просторная квартира с двумя спальнями и видом на лес. В гостиной Феликс поставил рояль, а на столе громоздятся кипы медицинских журналов, которые он до сих пор выписывает – “для души”, как он говорит. Квартира супругов Силверстоун рассчитана на тех, кто может следить за собой самостоятельно. Служащие “Орчард-Коув” лишь убирают здесь, меняют постельное белье и каждый вечер приносят ужин. Если бы Феликс и Белла захотели, они могли бы доплатить за категорию постояльцев “с сопровождением”: тогда им обеспечили бы трехразовое питание и на час каждый день выделяли бы личную помощницу.

Это, конечно, не обычный дом престарелых, но даже в обычном год пребывания обходится в 32 000 долларов. Помимо этого, требуется однократный вступительный взнос – как правило, это от 60 000 до 120 000 долларов. Между тем средний доход тех, кому перевалило за восемьдесят, составляет в США лишь 15 000 долларов. Более половины пожилых людей, поселяющихся в доме престарелых надолго, вынуждены потратить на это все свои сбережения, и все равно им приходится обратиться за помощью к государству, то есть за пособием, иначе не смогут себе этого позволить. В результате средний американец преклонных лет проводит не меньше одного года в беспомощном состоянии в доме престарелых, пребывание в котором обходится к тому же в пять с лишним раз дороже, чем жизнь у себя дома. Феликс изо всех сил надеется, что этого удастся избежать.

Он пытался объективно фиксировать изменения в собственном организме – недаром же он геронтолог. Отметил, что кожа стала сухой. Ухудшилось обоняние. Он стал плохо видеть в темноте и быстро уставал. Начал терять зубы. Однако Феликс принимал все возможные меры. Пользовался лосьоном, чтобы кожа не трескалась, старался не перегреваться, трижды в неделю занимался на велотренажере, дважды в год посещал стоматолога.

Особенно его тревожили изменения в мозге. “Нет прежней ясности мысли, – жаловался он. – Раньше я прочитывал The New York Times за полчаса. Теперь мне нужно полтора”. И даже при этом он сомневался, понимает ли столько же, сколько раньше, и чувствовал, что память его подводит. “Если я что-то перечитываю, мне становится ясно, что я видел этот текст, но иногда я не могу как следует его вспомнить, – говорил Феликс. – Это вопрос кратковременной памяти. Трудно пропустить входящий сигнал внутрь и заставить его задержаться”.

Феликс освоил методы, которым когда-то учил пациентов: “Я стараюсь сознательно сосредоточиваться на всем, что делаю, и избегать автоматизма, – рассказывал он. – Я не утратил навыков автоматических действий, но не могу полагаться на них, как раньше. Например, я не могу думать о чем-то постороннем, когда одеваюсь, иначе, чего доброго, забуду что-нибудь надеть”. Он признает, что метод большей осознанности работает не всегда (и за время нашего разговора Феликс дважды рассказал мне одну и ту же историю). Его мысли все время норовят выбрать привычную колею: как ни старается он направить их в новом направлении, они не всегда слушаются.

Феликс как геронтолог прекрасно понимал, что дряхлеет, но от этого смириться с неизбежным было не легче. “Иногда накатывает грусть, – признался он. – Наверное, у меня случаются периоды депрессии. Они не такие сильные, чтобы мешать нормальной жизни, но все же… – Он умолк, подыскивая нужное выражение. – Но все же это доставляет неудобства”.

Несмотря на все эти огорчения, Феликса поддерживало на плаву то, что у него была цель – та же самая цель, что и в годы его медицинской практики: так или иначе помогать окружающим. Не успев провести в “Орчард-Коув” и нескольких месяцев, Феликс уже принял участие в управлении комитетом, призванным улучшить медицинское обслуживание здешних постояльцев. Организовал журнальный клуб для бывших врачей. И даже помог молодой коллеге-геронтологу провести первое самостоятельное исследование: она изучала отношение жителей “Орчард-Коув” к завещательному распоряжению “не реанимировать”.

Но гораздо важнее было для Феликса чувство ответственности за детей и внуков, а особенно – за Беллу. Из-за слепоты и плохой памяти она полностью зависела от мужа. Без него она очутилась бы в рядовом доме престарелых. Феликс помогал ей одеваться и следил, чтобы она вовремя принимала лекарства. Готовил ей завтрак и обед. Водил на прогулки и на прием к врачу. “Теперь она – мой смысл жизни”, – говорил он. Белла не во всем его одобряла. “Мы постоянно ругаемся, у нас очень часто не сходится мнение, – сказал Феликс. – Но оба быстро остываем”.

Эта ответственность не была обременительной для Феликса. Поскольку его собственная жизнь оскудела, возможность ухаживать за Беллой стала для него главным источником самоуважения. “Я ее единственный опекун, – говорил он. – И очень этому рад”. Эта роль обострила у него понимание, что ему нужно очень внимательно следить за изменениями в собственных способностях: он не сможет помогать жене, если не будет честно отдавать себе отчет, что ему по силам, а что нет.

Как-то вечером Феликс пригласил меня на обед. Зал для официальных обедов был совсем как зал дорогого ресторана – зарезервированные столики, официанты, строгий дресс-код для гостей. Я приехал с работы, прямо в белом халате, и метрдотель одолжил мне темно-синий пиджак, иначе меня не впустили бы. Феликс в коричневом костюме и песочной пикейной рубашке подвел к столику Беллу в синем платье в цветочек, которое он ей сам выбрал. Белла была очаровательна, разговорчива, глаза у нее молодо блестели. Однако за столиком она не могла нащупать тарелку – не говоря уже о том, чтобы прочитать меню. Феликс сделал заказ для нее: суп из дикого риса, омлет, картофельное пюре и пюре из цветной капусты. Без соли, предупредил он официанта: у Беллы было повышенное давление. Себе он заказал лосося с картофельным пюре. Я взял суп и лондонское жаркое.

Когда принесли еду, Феликс рассказал Белле, где у нее на тарелке что лежит, используя как аналогию циферблат часов. И вложил вилку ей в руку. Затем приступил к еде.

Оба старались жевать как можно медленнее. Первой поперхнулась Белла. Омлет. На глаза у нее навернулись слезы. Она закашлялась. Феликс помог ей поднести ко рту стакан с водой. Она отпила и сумела проглотить омлет. “В старости голова наклоняется вперед из-за лордоза позвоночника, – объяснил мне Феликс. – И когда надо смотреть прямо перед собой, это такое же усилие, как для нормального человека – глядеть в потолок. А попробуй проглоти что-нибудь, когда глядишь в потолок: нет-нет да и поперхнешься. У стариков так сплошь и рядом. Вот послушайте”. И тут я понял, что и в самом деле не проходит и минуты, чтобы кто-то в зале не закашлялся, поперхнувшись едой. Феликс ласково обратился к Белле: “Когда ешь, милая, смотри вниз”. Однако очень скоро он и сам поперхнулся. Лосось. Феликс закашлялся. Лицо его покраснело. Наконец ему удалось откашляться. У него ушла минута на то, чтобы перевести дух. “Собственных советов не слушаю”, – проворчал он.

Не было никаких сомнений, что Феликс Силверстоун прекрасно справлялся со всеми старческими немощами, свойственными его возрасту. Когда-то даже просто дожить до 87 лет было большим достижением. Теперь главное достижение – насколько Феликс контролирует собственную жизнь. Когда он начинал геронтологическую практику, невозможно было даже представить себе, чтобы восьмидесятисемилетний старик с таким шлейфом болезней, как у него, мог вести независимую жизнь, ухаживать за женой-инвалидом и к тому же продолжать научную работу.

Отчасти Феликсу просто повезло. Например, у него не так уж сильно ухудшилась память. Но, кроме того, он хорошо знал, как нужно строить свою жизнь в преклонном возрасте. Цель его была скромной: добиться, чтобы его жизнь была по возможности достойной, насколько позволяют медицинские знания и индивидуальные особенности его организма. Поэтому он откладывал деньги, не стал выходить на пенсию слишком рано – и в результате у него не было серьезных финансовых ограничений. Он поддерживал сеть социальных контактов и избегал одиночества. Следил за весом и состоянием костей и зубов. И заранее нашел наблюдающего врача, который разбирался в геронтологии и помог пациенту сохранить независимость.

Я спрашиваю профессора-геронтолога Чеда Баулта, что можно сделать, чтобы обеспечить достаточное число геронтологов – учитывая рост популяции пожилых людей. “Ничего, – отвечает Чед. – Уже поздно”. Чтобы стать специалистом-геронтологом, нужно время, а нам уже сейчас не хватает таких специалистов. За год диплом геронтолога получают в США менее 300 врачей[52] – и этого не хватает даже на то, чтобы заполнить вакансии докторов, уходящих на пенсию, не говоря уже об удовлетворении растущих потребностей в ближайшие десять лет. Нужны нам и психиатры-геронтологи, и медсестры с геронтологическими знаниями, и социальные работники – и их тоже очень мало. Такое же положение наблюдается и за пределами Соединенных Штатов. Во многих странах оно даже хуже.

Однако Баулт полагает, что у нас еще есть время для другого маневра: он бы направил геронтологов обучать всех врачей и медсестер общей практики уходу за престарелыми пациентами, чтобы геронтологи могли переложить на коллег часть нагрузки. Но и это непростая задача: у 97 % студентов-медиков в программе нет курсов по геронтологии, к тому же такая стратегия требует, чтобы общество платило геронтологам не столько за лечебную практику, сколько за преподавание. Но Баулт уверен, что в течение десяти лет организовать соответствующие курсы можно при всех медицинских институтах, сестринских училищах, школах социальных работников, предусмотреть их во всех учебных планах для интернов – было бы желание. “Надо что-то делать, – говорит он. – Жизнь стариков вполне может стать лучше”.

“Представляете, я до сих пор вожу машину, – говорит мне Феликс Силверстоун после нашего совместного обеда. – И очень даже неплохо”. Ему нужно съездить за несколько километров в Стаутон – купить Белле лекарства по рецептам, – и я напросился поехать с ним. У Феликса десятилетняя золотистая “тойота-камри” с автоматической коробкой передач; на спидометре – 39 000 миль пробега. Машина сияет чистотой снаружи и внутри. Феликс выезжает задним ходом со своего парковочного места, вплотную к которому стоят другие машины, и вот мы уже за воротами гаража. Руки у Феликса не дрожат. Сегодня новолуние, сгущаются сумерки, однако мы плавно катим по улицам Кантона, Феликс мягко останавливается на красный свет, в нужный момент включает поворотники, идеально маневрирует.

Признаться, в душе я был готов к катастрофе. Риск аварии со смертельным исходом у водителей старше 85 лет в три с лишним раза выше, чем у водителей-подростков[53]. Самые старые водители – самые опасные. Я вспоминал аварию, которую устроила Алиса, и о том, как ей повезло, что в соседском саду не было детей. За несколько месяцев до этого в Лос-Анджелесе судили Джорджа Веллера, который перепутал газ и тормоз и врезался на своем “бьюике” в толпу на фермерском рынке в Санта-Монике. Десять человек погибли, более шестидесяти были ранены. Джорджа Веллера признали виновным в убийстве по неосторожности[54]. Ему было 86 лет.

Однако Феликсу, похоже, вождение давалось без малейшего труда. В какой-то момент мы проезжали перекресток, где велись дорожные работы, и оказалось, что знаки объезда расставлены неправильно и направляют машины прямо на встречную полосу. Феликс мгновенно сориентировался и перестроился в нужный ряд. Однако никто не знает, долго ли он сможет рассчитывать на свое водительское мастерство. Когда-нибудь настанет час, когда ему придется отдать ключи от автомобиля.

Но в те минуты Феликса это не заботило – он просто радовался дороге. Когда он свернул на шоссе № 138, вечерний поток машин поредел и Феликс разогнал свою “камри” чуть-чуть быстрее разрешенных 45 миль в час. Опустил стекло, облокотился на раму. Воздух был свеж и чист, мы слушали шуршание шин по асфальту.

– Чудесный вечер, правда? – спросил Феликс.

Глава 3

Зависимость

Глубокие старики говорили мне, что боятся не смерти как таковой. Они боятся того, что будет перед смертью: потери слуха, памяти, близких друзей, образа жизни. Феликс сформулировал это так: “Старость – это непрерывная череда утрат”. Филип Рот в своем романе “Обычный человек” выразился куда горше: “Старость – ужасная штука. Это не борьба за выживание – это бои без правил”[55]. Везение и упорство – правильное питание, физкультура, контроль над давлением, постоянное медицинское наблюдение – зачастую позволяют нам очень долго вести вполне приемлемую жизнь. Но рано или поздно потери накапливаются, и вот мы переходим за грань, где повседневные дела становятся нам не по силам – либо физически, либо умственно. Смерть все реже настигает нас внезапно, и большинство из нас проводит существенную часть жизни в состоянии слишком беспомощном, чтобы жить независимо.

О том, что это неизбежно, мы вспоминать не любим. В результате почти никто не готов к дряхлости. Мы никак не соберемся сесть и как следует обдумать, как мы будем жить, когда не сможем обходиться без посторонней помощи, – а потом думать уже поздно.

Когда Феликс оказался на этом рубеже, первым за грань переступил не он. Это была Белла. Я несколько лет наблюдал, как ей становится все сложнее и сложнее. Феликс же и в девяносто с лишним сохранял поразительную форму. Никаких осложнений со здоровьем у него не было, он по-прежнему регулярно занимался на тренажерах. Продолжал учить заезжих студентов геронтологии и заседать в медицинском комитете Орчард-Коув. Даже машину водил по-прежнему. А Белла угасала. Она окончательно потеряла зрение. Очень плохо слышала. Ее память заметно ослабела. За обедом Феликс был вынужден постоянно напоминать ей, что я сижу напротив.

Они с Феликсом сокрушались об утратах – но не забывали и об удовольствиях, которые у них остались. Белла каждый раз не могла вспомнить меня и других не слишком близких знакомых, но радовалась компании и беседе и не упускала случая пообщаться. Более того, у них с Феликсом не прекращался их собственный, не предназначенный для посторонних диалог, который они вели десятилетиями. Забота о Белле стала для Феликса великой целью, а Белла жила ради того, чтобы быть рядом с ним. Они находили утешение в физическом присутствии друг друга. Он одевал ее, купал, кормил. Когда они гуляли, то держались за руки. Обнимались перед сном и так и засыпали. Феликс говорил, что для них это были самые драгоценные мгновения. Он чувствовал, что сейчас они понимают и любят друг друга сильнее, чем за все без малого 70 лет брака.

Но однажды произошел случай, который показал, как хрупка и ненадежна их жизнь. Белла простудилась, в среднем ухе у нее скопилась жидкость. От этого лопнули барабанные перепонки, и Белла окончательно потеряла слух. Этого оказалось достаточно, чтобы порвалась связывавшая супругов нить. Белла давно уже была совсем слепа, память ее подводила – и теперь, когда ее настигла глухота, Феликс больше не мог общаться с ней. Он пытался чертить ей буквы на ладони, но она его не понимала. Самые простые вещи – например, одеться – стали для нее сущим кошмаром. Без зрения и слуха она утратила все ориентиры, не знала даже, какое сейчас время суток. Она ничего не понимала, временами у нее начинался бред или перевозбуждение. Феликс больше не мог ухаживать за ней. Он совсем обессилел от эмоционального напряжения и недосыпа.

Феликс не знал, что делать, но, оказывается, для таких случаев была предусмотрена особая система. Служащие “Орчард-Коув” предложили перевести Беллу в отделение сестринского ухода, на другой этаж. Феликсу претила сама эта мысль. Нет, сказал он. Белла должна остаться дома, с ним.

Служащие настаивали, но тут Феликс и Белла получили отсрочку. Через две с половиной недели мучений правая барабанная перепонка у Беллы частично заросла, и хотя слух в левом ухе она потеряла окончательно, правое ухо снова стало слышать. Супруги опять смогли общаться, пусть и с трудом.

Я спросил Феликса, что он станет делать, если Белла снова потеряет слух или произойдет еще какая-нибудь катастрофа, и Феликс ответил, что не знает: “Я в ужасе думаю о том, что будет, если мне станет не под силу за ней ухаживать, – сказал он. – Стараюсь не загадывать слишком далеко вперед. Не задумываюсь, что будет через год. Это слишком печально. Планирую на следующую неделю, не дальше”.

Так ведут себя люди по всему миру – и это понятно и естественно. Однако и за это подчас приходится платить. В конце концов катастрофа, которой Феликс так боялся, все же произошла. Они гуляли, и вдруг Белла упала. Феликс сам не знал, как так получилось. Они вроде бы шли медленно, дорожка была ровная, он держал Беллу под руку… И все же она рухнула на землю – и сломала разом обе малоберцовые кости: это длинные тонкие внешние кости, которые идут от колена к щиколотке.

Врачи скорой вынуждены были наложить ей гипс на обе ноги выше колен. Случилось то, чего Феликс страшился больше всего. Теперь Белле требовался гораздо более трудоемкий уход, которого он сам обеспечить не мог. Беллу пришлось перевести в отделение сестринского ухода, где рядом с ней круглые сутки дежурили медсестры и сиделки.

Казалось бы, это должно было стать облегчением и для Беллы, и для Феликса, сняло с них бремя физических забот о себе. Однако на самом деле все было сложнее. С одной стороны, персонал “Орчард-Коув” состоял из профессионалов высочайшего класса. Они взяли на себя почти все функции, которые Феликс так давно исполнял с таким напряжением, – мытье, туалет, одевание и все прочие повседневные нужды глубокого инвалида. Теперь Феликс мог заниматься чем хотел – и с Беллой, и сам по себе. Однако, как ни старались сиделки и медсестры, их присутствие лишало Феликса и Беллу присутствия духа. Некоторые относились к Белле просто как к обычной больной. Скажем, Белла любила, чтобы ей определенным образом расчесывали и укладывали волосы, но никто и не подумал поинтересоваться этим. Феликс разработал наилучший метод нарезать для Беллы еду, чтобы она могла глотать без затруднений, знал, как ей удобнее всего лежать и сидеть, как она предпочитает одеваться. Но сколько он ни старался объяснить все это сиделкам, многие из них не понимали, к чему все это. Иногда у Феликса опускались руки, и он просто переделывал по-своему их работу, а это вызывало недоразумения и обиды. “Мы друг другу только мешаем”, – сокрушался Феликс. Кроме того, его тревожило, что Белла теряется в незнакомой обстановке. Через несколько дней он решил, что ей нужно вернуться домой. Надо просто разобраться, как за ней теперь ухаживать.

Их квартира располагалась всего-навсего этажом выше. Но это почему-то все меняло. Феликс и сам не мог объяснить, в чем дело. В результате ему все равно пришлось оплачивать услуги круглосуточных сиделок и медсестер. И шесть недель, которые оставались до снятия гипса, совершенно вымотали его. Но на душе у него стало легче. Они с Беллой чувствовали, что сами контролируют свою жизнь. Белла была дома, в своей постели, Феликс не отходил от нее. Все это имело для него колоссальное значение. Потому что через четыре дня после того, как сняли гипс, через четыре дня после того, как Белла снова начала ходить, она умерла.

Они как раз собирались поесть. Белла повернулась к Феликсу и проговорила: “Что-то мне нехорошо”. И обмякла в кресле. Скорая доставила ее в местную больницу. Феликс не хотел мешать врачам. Поэтому он поехал не с Беллой, а следом за каретой скорой помощи в своей машине. Белла умерла вскоре после прибытия в больницу, немного не дождавшись Феликса.

“У меня как будто оторвали руку или ногу. Такое чувство, что меня разодрали пополам”, – говорил мне Феликс. Голос у него дрожал, глаза покраснели. Однако одно его утешало: Белла не страдала, она провела последние недели жизни дома, мирно и спокойно, греясь в лучах их многолетней любви, а не в отделении сестринского ухода, где чувствовала бы себя просто одной из пациенток – одинокой и растерянной.

Примерно так же боялась покинуть свой дом и Алиса Хобсон. Она чувствовала, что здесь она на своем месте и может сама управлять своей жизнью. Но после случая с вымогателями, которые ее запугали и ограбили, стало очевидно, что жить одна Алиса уже не может, это просто опасно. Они с моим тестем посетили несколько домов престарелых. “Ей было как будто все равно”, – удивлялся Джим. Однако Алиса все же соглашалась на эти поездки. Он решил найти дом, где ей понравится, где она будет хорошо себя чувствовать. Не получилось. Потом, задним числом, я постепенно начал понимать почему – и именно это понимание и привело к тому, что я усомнился в работоспособности всей нашей системы ухода за слабыми и беспомощными.

Джим искал такое место, куда родственникам было бы недалеко ездить и пребывание в котором можно было бы оплатить, продав дом Алисы. Кроме того, он искал учреждение, где обеспечивали бы “поэтапный уход” – так же, как в Орчард-Коув, где я навещал Феликса и Беллу. Чтобы там были и квартиры для тех, кто способен жить независимо, и отделение с круглосуточным сестринским уходом, который Алисе рано или поздно понадобится. Джим нашел несколько таких заведений, чуть поближе и чуть подальше, дорогие и не очень.

В результате Алиса выбрала дом престарелых, который мы условимся называть “Лонгвуд-Хаус”, – многоэтажное здание, некоммерческое учреждение под эгидой англиканской церкви. Там жили некоторые подруги Алисы по церковному приходу. До дома Джима оттуда было всего минут десять на машине. Обитатели “Лонгвуд-Хауса” вели активную насыщенную жизнь. С точки зрения Алисы и ее родных, лучше варианта было не найти. “Остальные заведения какие-то слишком коммерческие”, – сказал Джим.

Алиса переехала в “Лонгвуд-Хаус” осенью 1992 года. Ее отдельная двухкомнатная квартира оказалась гораздо просторнее, чем я ожидал. Большая кухня, достаточно места для столового гарнитура, много света. Моя теща Нэн сделала там косметический ремонт и договорилась со знакомым дизайнером, чтобы он помог Алисе расставить мебель и развесить картины. “Очень важно, чтобы в новом доме все было на старых привычных местах – и чтобы в ящике в кухне лежали твои столовые приборы”, – говорила Нэн.

Но когда я приехал к Алисе месяца через полтора после ее переезда, мне стало понятно, что она ничуть не обжилась на новом месте и глубоко несчастна. Алиса ни на что не жаловалась, ничем не выдала ни раздражения, ни печали, ни горечи, но я еще не видел ее настолько погруженной в себя. На первый взгляд она совсем не изменилась, просто свет в глазах потух.

Поначалу я решил, что дело в том, что у нее больше нет машины и, соответственно, стало меньше свободы. Когда Алиса перебралась в “Лонгвуд-Хаус”, то перегнала туда свою “импалу” и твердо рассчитывала, что будет на ней ездить. В первый же день она собралась куда-то, но обнаружила, что машины нет на месте. Алиса вызвала полицию и подала заявление об угоне. Полицейские сняли показания и пообещали начать поиски. Потом приехал Джим – и что-то словно подтолкнуло его посмотреть на всякий случай на парковке соседнего супермаркета “Джайнт-Фуд”. Там и стояла машина: Алиса перепутала парковки. Узнав об этом, она пришла в ужас и навсегда отказалась от вождения. Так что в один день она потеряла не только дом, но и машину.

Однако, похоже, одинокой и несчастной она была не только поэтому. В квартире была кухня, но Алиса перестала готовить. Она ела в столовой пансионата вместе с другими постояльцами, но аппетита у нее не было, она похудела, и, похоже, ее совсем не радовала компания. Ее не привлекали и групповые занятия, даже те, которые должны были бы ей понравиться, например кружок рукоделия вроде того, который был у нее в церкви, книжный клуб, фитнес, поездки на концерты и спектакли в Центр имени Кеннеди. В “Лонгвуд-Хаусе” можно было организовывать занятия и самостоятельно, если предложенные варианты кому-то не нравились. Но Алису и это не заинтересовало. Мы опасались, что у нее депрессия. Джим и Нэн показали ее врачу, тот назначил лекарства. Не помогло. Где-то на десятикилометровом отрезке дороги между ее домом на Гринкасл-стрит и новой квартирой в “Лонгвуд-Хаусе” жизнь Алисы фундаментально переменилась. Ей это совсем не нравилось, но она не могла ничего поделать.

Когда-то сама мысль о том, что можно быть несчастным в таком уютном месте, как “Лонгвуд-Хаус”, показалась бы нелепой. Еще в 1913 году Мэйбл Нассо, выпускница Колумбийского университета, провела исследование, посвященное условиям жизни 100 пожилых обитателей Гринвич-Виллидж – 65 женщин и 35 мужчин[56]. В эпоху, когда еще не было ни пенсий, ни социального страхования, все они были бедны. Содержать себя могли лишь 27 из участников исследования: они постепенно проедали сбережения, пускали жильцов или находили себе какую-то работу – продавали газеты, убирали в чужих домах, чинили зонтики. Но по большей части эти люди были настолько больны и слабы, что уже не могли работать.

Среди участников исследования была вдова 62 лет – Нассо назвала ее миссис К. – домашняя прислуга, которая едва могла себе позволить крохотную комнатку с нефтяной печкой и окошком во двор в большом доходном доме. Но недавно миссис К. вынуждена была оставить работу из-за болезни: у нее сильно отекли ноги, появились варикозные вены, и она была прикована к постели. Другая испытуемая, мисс С., была “необычайно болезненной”, к тому же у нее был семидесятидвухлетний брат, страдавший диабетом. В то время этот недуг еще не умели лечить, и брат мисс С. был искалечен и изнурен болезнью, которая быстро убивала его. Шестидесятисемилетний ирландец мистер М. раньше работал грузчиком в порту, но оказался парализован после инсульта. Большинство испытуемых просто стали “дряхлыми” (feeble) – под этим словом Мэйбл Нассо имела в виду, что эти люди уже не могли ухаживать за собой.

Если у таких стариков не было родных, согласных взять их к себе, оставался лишь один выход – богадельня, она же дом призрения[57]. Такие заведения существовали в Европе и Соединенных Штатах уже несколько столетий. Если ты был стар или нуждался в помощи, но у тебя не было ни детей, ни денег, найти убежище можно было лишь в богадельне. Это были мрачные заведения, похожие на тюрьмы, и старики их боялись (кстати, обитателей богаделен в те времена даже называли заключенными (inmates), что уже говорит о многом). Заключенными приютов становились самые разные люди – и нищие старики, и иммигранты, которым не повезло, и вовсе не старые алкоголики, и душевнобольные, а администрация приюта видела свою миссию в том, чтобы заставить их всех работать, искупая свою “распущенность и порочность” – действительную или мнимую.

Стариков надзиратели, как правило, работать не заставляли, но они все равно считались заключенными. Мужей и жен разлучали. Заключенным не обеспечивали никакого физического ухода и заботы. Богадельни утопали в грязи и разрухе. Отчет Благотворительного комитета штата Иллинойс за 1912 год гласил, что одна из окружных богаделен “не подошла бы даже для нормального содержания домашних животных”[58]. Мужчин и женщин не пытались даже приблизительно распределить по возрасту и потребностям – все жили в комнатушках три на четыре метра, кишащих клопами. “Повсюду шныряют крысы и мыши… над пищей роятся мухи… ванных нет”. По результатам инспекции богаделен в 1909 году в Виргинии видно, что старики умирали всеми заброшенные, их плохо кормили, за ними не ухаживали, в приютах свирепствовал туберкулез, поскольку больных чахоткой не изолировали от остальных. Средств на уход за инвалидами никогда не хватало. В отчете рассказывается об одном случае, когда смотритель, которому надоело, что одна старушка постоянно пытается уйти из приюта, приковал ей к ноге цепью пятнадцатикилограммовую гирю.

Для старика не было перспективы страшнее, чем оказаться в подобном заведении[59]. Тем не менее к 1930-м годам, когда Алиса и Ричмонд Хобсон были еще молоды, две трети обитателей богаделен составляли пожилые люди. В эпоху прогресса и процветания все больше людей стали возмущаться тем, что старики содержатся в таких условиях. Затем наступила Великая депрессия, в результате чего возникли протестные движения в масштабах всей страны. Представители среднего класса всю жизнь работали и откладывали на старость, а когда они дожили до этой самой старости, оказалось, что их сбережения испарились. В 1935 году была учреждена Служба социального обеспечения и введена национальная система пенсионного обеспечения. Одинокие пожилые люди внезапно обнаружили, что их будущее обеспечено, и очень многие могли теперь в старости бросить работу, что раньше было роскошью, доступной лишь богатым.

Со временем развитые страны забыли о том, что такое богадельни, однако в развивающихся странах их становится все больше: экономический рост уже разрушил большие традиционные семьи, но еще не успел обеспечить благосостояние, позволяющее защитить стариков от бедности и заброшенности. Я заметил, что в Индии никто не готов признать, что в стране есть подобные заведения, однако я без труда обнаружил в Дели несколько приютов. Они словно сошли со страниц романов Диккенса – или отчетов начала XX века, которые я цитировал выше.

Вот, например, ашрам Гуру Вишрама Вридха – благотворительный дом престарелых в трущобах на южной окраине Дели, где вдоль улиц по открытым канавам текут нечистоты, а в грудах отбросов роются тощие бездомные псы. Здание богадельни – переоборудованный склад, огромный зал без перегородок, где на койках и матах, набросанных внахлест, словно почтовые марки на гигантском конверте, вповалку лежат старики. Владелец богадельни – Джи Пи Бхагат, мужчина лет сорока, очень опрятный и профессиональный, и мобильный телефон у него звонит каждые две минуты. Он говорит, что восемь лет назад открыл дом престарелых по велению свыше и содержит его на пожертвования. И добавил, что никому не отказывает – была бы свободная койка. Примерно половина обитателей пришла сюда из других домов престарелых и больниц, потому что там они не могли больше платить за свое пребывание. Другую половину волонтеры и полиция подобрали в парках и на улицах. Все постояльцы страдают от немощи и нищеты одновременно.

Когда я посетил этот ашрам, там жило больше ста человек. Самому молодому было шестьдесят, самому старому – за сто. Те, кто жил на первом этаже, нуждались лишь в “умеренном” уходе. Среди них я заметил старика-сикха – он неловко перебирался по полу, присев, словно медленная черепаха, и помогая себе руками: ноги-руки, ноги-руки, ноги-руки. Старик рассказал, что раньше у него был магазин электротоваров в престижном районе Дели. Его дочь выучилась на бухгалтера, сын – на программиста. Два года назад с ним что-то случилось – сначала сильные боли в груди, а потом, судя по его описаниям, произошло несколько инсультов. Старик два с половиной месяца пролежал в больнице парализованный. Счета росли. Родственники перестали его навещать. В конце концов его выставили из больницы, и он попал сюда. Джи Пи Бхагат рассказал мне, что через полицию известил родственников старика, что он хочет домой. Те ответили, что не желают его знать.

Я поднялся по узкой лестнице на второй этаж и оказался в палате для постояльцев с деменцией и другими серьезными недугами. У стены стоял старик и фальшиво горланил песню. Рядом с ним женщина с бельмами на глазах что-то бормотала. Между обитателями богадельни сновали несколько служащих – они должны были кормить подопечных и по мере сил содержать их в чистоте. Гвалт и запах мочи были непереносимы. Я попытался поговорить с кем-то из обитателей через переводчицу, но они не могли ответить даже на простые вопросы. Слепая и глухая старушка на соседнем матрасе все время повторяла одно и то же. Я спросил переводчицу, что говорит старуха, но переводчица лишь покачала головой – это был бессмысленный набор слов. А потом метнулась вниз по лестнице – это зрелище было ей не по силам. Да я и сам в жизни не видел ничего более похожего на ад. “Эти люди уже близки к финалу своего пути, – заметил Бхагат, окидывая рассеянным взглядом копошащуюся массу тел. – Но я не в состоянии обеспечить им необходимые условия”.

В развитых странах старики – ровесники Алисы давно перестали бояться такой участи. Экономическое процветание позволило даже бедным людям рассчитывать в старости на дом престарелых, в котором будет хорошее питание, профессиональное медицинское обслуживание, лечебная физкультура и даже возможность поиграть в лото. Такие дома скрасили старость и годы беспомощности для миллионов пожилых людей и сделали хороший уход и безопасность нормой – обитатели богаделен прошлого не могли себе такого даже вообразить. Но все же большинство наших современников по-прежнему страшится перспективы оказаться в доме престарелых – люди считают, что это унылые и даже отвратительные места, где их на закате дней ждет тоска и одиночество. А ведь нам нужно что-то совсем другое.

Мы думали, что в “Лонгвуд-Хаусе” есть все необходимое. Современное оборудование, самые высокие критерии безопасности и качества ухода. Квартира Алисы позволяла ей жить с теми же удобствами, что и в старом доме, но в более безопасной и контролируемой обстановке. Это решение было большим облегчением для ее детей и всей ее большой семьи – лишь самой Алисе оно было не по душе. Она так и не привыкла к жизни в “Лонгвуд-Хаусе”, так и не смирилась с ней. Как бы ни старались ради нее ее родные и сотрудники дома престарелых, это делало ее лишь несчастнее.

Я спросил у Алисы, что ее печалит. Но Алиса не могла сказать, что именно. Главную ее жалобу я не раз слышал и от других обитателей домов престарелых: “Здесь я не дома”. Для Алисы квартира в “Лонгвуд-Хаусе” была лишь бледной копией ее собственного дома. Оказывается, место, где чувствуешь себя дома, необходимо человеку как воздух.

Несколько лет назад мне случилось прочитать историю о Гарри Трумэне, восьмидесятитрехлетнем старике, жившем неподалеку от городка Олимпия в штате Вашингтон[60]. Его дом стоял у самого подножия вулкана Сент-Хеленс, и когда вулкан в марте 1980 года начал дымить и рокотать, Гарри наотрез отказался покидать свое жилище. В Первую мировую он был летчиком, в эпоху сухого закона – бутлегером и жил в домике на озере Спирит более полувека. За пять лет до этого он овдовел, так что теперь на 54 акрах земли у подножия вулкана не было никого, кроме Гарри и его шестнадцати кошек. За три года до этого он свалился с крыши, когда счищал снег, и сломал ногу. Врач сказал, что “только идиот” полезет на крышу в таком возрасте.

– А пошли вы!.. – рявкнул в ответ Трумэн. – Мне восемьдесят лет, а в восемьдесят лет я имею право сам решать и делать, что хочу!

Возникла угроза извержения, и власти объявили эвакуацию. Но Трумэн никуда ехать не собирался. Вулкан курился больше двух месяцев. Власти расширили радиус зоны эвакуации до десяти миль от горы. Трумэн упорно сидел дома. Он не верил вулканологам – никогда ничего определенного не скажут и вечно сами себе противоречат. Гарри боялся, что брошенный дом разграбят и разломают, как уже случилось с одним домом на озере Спирит. И вообще его дом был его жизнью.

– Если дом погибнет, я хочу погибнуть с ним, – сказал Гарри. – Все равно, если я его потеряю, то и недели не проживу.

Его стариковская брюзгливая прямота привлекала журналистов, они любили слушать, как он разглагольствует – на голове зеленая бейсболка, в руке высокий стакан с бурбон-колой. Местная полиция сначала хотела было арестовать Гарри ради его же блага, но потом решила, что не стоит, учитывая его возраст и возможный ущерб для репутации полицейских. Тем не менее власти не упускали ни единого случая уговорить Гарри уехать. Он был непреклонен. Одному своему другу он сказал:

– Если я завтра умру, значит, я прожил чертовски прекрасную жизнь. Я сделал все, что мог, и все, что хотел.

Извержение началось 18 мая 1980 года, в 8 часов 40 минут утра, и было мощным, как взрыв атомной бомбы. Безудержный поток лавы целиком залил озеро Спирит, похоронив под собой Гарри Трумэна, его кошек и его дом. Впоследствии Гарри стал предметом настоящего культа – старик, не покинувший свой дом, бросивший вызов судьбе и живший так, как ему хотелось в эпоху, когда это, похоже, было уже невозможно. Жители близлежащего городка Каслрок поставили Гарри памятник, который стоит и поныне; о Трумэне сняли телефильм с Артом Карни в главной роли.

Алисе не грозило извержение вулкана, но в остальном все было так же. Для нее уехать из дома на Гринкасл-стрит значило положить конец жизни, которую она сама выстраивала десятилетиями. И ей труднее всего было вытерпеть именно то, что делало “Лонгвуд-Хаус” таким удобным и безопасным. Ее новая квартира относилась к категории “для самостоятельной жизни”, но теперь Алиса стала частью жесткой структуры и вынуждена была жить под постоянным надзором, с чем раньше никогда не сталкивалась. Сиделки следили за ее рационом. Медсестры наблюдали за состоянием здоровья. Они заметили, что у нее ухудшается чувство равновесия, и выдали ей ходунки. Детей Алисы это только обрадовало, но ей самой претило, что с ней нянчатся и ею командуют. А с течением времени в ее жизнь вмешивались все сильнее. Когда сотрудники “Лонгвуд-Хауса” забеспокоились, что она забывает принимать лекарства, то сообщили ей, что если она не согласится оставлять лекарства на посту медсестер и ходить туда дважды в день, чтобы принимать таблетки у них на глазах, то должна будет переехать из квартиры в отделение сестринского ухода. Джим и Нэн наняли сиделку по имени Мэри, чтобы она помогала Алисе соблюдать врачебные предписания, составляла ей компанию и по возможности помогала отсрочить день, когда понадобится сестринский уход. Мэри понравилась Алисе. Но оттого что в квартире часами напролет сидит посторонний человек, которому зачастую совершенно нечем заняться, ей становилось только хуже.

Должно быть, Алисе казалось, что она вдруг оказалась в какой-то чужой стране, откуда ее теперь никогда не выпустят. Пограничники были с ней чрезвычайно приветливы и даже веселы. Они обещали ей, что у нее будет уютное жилье и что о ней будут хорошо заботиться. Но ведь Алиса не хотела, чтобы о ней заботились, она хотела жить своей жизнью! А веселые пограничники отняли у нее ключи и паспорт. Алиса лишилась дома – а теперь перестала быть и хозяйкой сама себе.

Гарри Трумэна все считали героем. Гарри Трумэн с озера Спирит не стал переезжать ни в какой “Лонгвуд-Хаус”, и Алиса Хобсон из Арлингтона, штат Виргиния, тоже этого не хотела.

Как же мы очутились в мире, где перед глубокими стариками стоит выбор – либо погибнуть при извержении вулкана, либо полностью отказаться от контроля над собственной жизнью? Чтобы понять, что случилось, нужно проследить историю того, как современные дома престарелых пришли на смену богадельням прошлого, – и это, оказывается, сугубо медицинская история. Наши дома престарелых появились не потому, что мы захотели, чтобы наши старики жили лучше, чем в жутких приютах в старину. Не то чтобы мы огляделись вокруг и сказали: “А знаете, у человека в жизни наступает такой этап, когда он уже не может сам себя обслуживать, и нам нужно придумать, как ему это облегчить”. Нет, мы сказали совсем другое: “Видимо, это медицинская проблема. Давайте положим этих людей в больницу. И, может быть, врачи разберутся, как с ними быть”. Так и появился современный дом престарелых – более или менее случайно.

В середине XX века в медицине произошел настоящий переворот[61]. До этого, если человеку случалось серьезно заболеть, врачи обычно лечили его в его же собственной постели. Функция больницы в основном сводилась к опеке. Великий врач и писатель Льюис Томас следующим образом вспоминал свою интернатуру в Бостонской городской больнице в 1937 году:

Если в больничной койке и был смысл, то лишь такой, что больница гарантировала тепло, крышу над головой, пищу, а также внимание и заботу – и в искусстве обеспечить все это медсестры не знали себе равных. Выживешь ты или нет, зависело от естественного течения болезни. Медицина почти ничего не меняла.

Но начиная с эпохи Второй мировой войны картина кардинально изменилась. Для лечения инфекций появились сульфаниламиды, пенициллин, а затем и другие антибиотики. Были созданы лекарства, позволяющие контролировать артериальное давление и лечить гормональный дисбаланс. То и дело совершались революционные прорывы: никого уже не удивляли операции на сердце, аппараты искусственной вентиляции легких, пересадка почек. Врачи стали героями, а больница из символа болезни и беспомощности превратилась в средоточие надежды на исцеление.

Новые больницы росли как грибы. Конгресс США в 1946 году принял закон Хилла – Бартона, согласно которому на строительство больниц выделялись огромные правительственные субсидии[62]. За последующие два десятилетия эта программа обеспечила финансирование для строительства более девяти тысяч новых медицинских учреждений по всей стране. Впервые почти у каждого жителя США в зоне досягаемости появилась больница, и точно так же обстояли дела во всех развитых странах.

Масштабы этого переворота невозможно переоценить. На протяжении всей истории нашего биологического вида человек в общем и целом оставался один на один со своими телесными страданиями. Он мог рассчитывать лишь на природу, удачу и помощь родных или церкви. Медицина была просто одним из методов, которые мог попробовать больной, и по эффективности ничем не отличалась от обрядов целителей или чудодейственных бальзамов по семейному рецепту: помогала она ничуть не лучше. Но время шло, медицина достигла существенных успехов, и представление о больнице в современном мире изменилось. Теперь это место, куда можно прийти и сказать: “Исцелите меня”. Поступаешь в приемный покой – и вверяешь всю свою жизнь врачам и медсестрам: теперь они определяют, что тебе есть, что тебе надеть, что и когда должно происходить с разными частями твоего тела. Это не всегда приятно, зато дает беспрецедентные результаты при самых разных заболеваниях, диапазон которых постоянно растет. В больницах научились бороться с инфекциями, удалять злокачественные опухоли, восстанавливать раздробленные кости. Там умеют вправлять грыжи, оперировать сердечные клапаны и прободные язвы желудка. Так что именно в больницу люди и идут первым делом со своими телесными немощами – в том числе и пожилые.

Однако, хотя власти и предполагали, что пенсионная система искоренит дома призрения, окончательно решить проблему удалось не сразу[63]. В первые годы после принятия Закона о социальном страховании количество богаделен почему-то не сокращалось. Администрации то одного, то другого штата пытались их закрыть, но оказалось, что это невозможно. Выяснилось, что старики оказываются в домах призрения не только потому, что уже не в состоянии оплачивать самостоятельную жизнь. Нет, просто они стали такими слабыми, больными, беспомощными, дряхлыми и разбитыми, что больше не могут за собой ухаживать, а помощи им ждать неоткуда. Введенная в 1935 году национальная пенсионная система теперь помогала пожилым людям после ухода с работы жить независимо гораздо дольше. Но пенсии не решили проблему последней стадии земной жизни, когда немощный человек полностью теряет самостоятельность.

С распространением больниц оказалось, что они гораздо больше подходят для размещения немощных стариков, чем дома призрения. Именно благодаря больницам приюты в конце концов опустели. В пятидесятые годы такие заведения закрывались одно за другим: ответственность за пожилых людей, признанных неимущими (paupers), передали отделам социального обеспечения, больных же и инвалидов распределили по больницам. Однако больницы не могли вылечить хронические недуги и старческую немощь, они не спасали от бремени лет, поэтому их теперь переполняли люди, которым просто некуда было идти. Больницы обратились за помощью к лоббистам в федеральной администрации, и в 1954 году законодатели создали условия для финансирования независимых отделений, обеспечивающих уход за пациентами, нуждающимися в продолжительной реабилитации. Так зародились современные дома престарелых (nursing homes)[64]. Они никогда не ставили перед собой задачи помочь человеку пережить беспомощность в преклонном возрасте. Эти дома строились, чтобы освободить койко-места в больницах, – именно поэтому их и называют “домами с сестринским уходом”.

Именно таков подход современного общества к проблеме старости. Системы, которые мы построили, практически всегда призваны решать какую-то другую задачу. По выражению одного ученого, описывать историю домов престарелых с позиции самих пожилых людей – это все равно что

описывать освоение Дикого Запада от лица мулов: да, они там были, и важнейшие события тогдашней истории, несомненно, повлияли и на мулов, но никто не обращал на интересы последних ни малейшего внимания[65].

Второй рывок в развитии домов престарелых в Америке тоже произошел случайно. Система медицинского страхования для пожилых людей и инвалидов Medicare, введенная в 1965 году, покрывала пребывание и лечение лишь в таких учреждениях, которые соответствовали определенным стандартам медицины и безопасности. Значительное количество больниц, особенно на юге, этим стандартам не отвечало. Законодатели опасались массового возмущения пожилых пациентов с картами Medicare, которым теперь откажут от лечения по страховке в местных больницах. Поэтому Бюро медицинского страхования предложило понятие “удовлетворительного соответствия” (substantial compliance): если условия в больнице “приближались” к стандартам Medicare и администрация больницы ставила перед собой задачу их улучшить, больница получала право на участие в страховой программе. Эта категория была чистой воды фикцией, не имевшей никаких оснований в законе, зато решала проблему без особых осложнений: в конце концов, практически все больницы и в самом деле старались улучшить условия. Однако решение бюро давало зеленый свет и домам престарелых, из которых лишь единицы удовлетворяли даже минимальным государственным стандартам, например располагали круглосуточным сестринским постом или принимали должные меры противопожарной безопасности. Тысячи таких учреждений получили лицензии по критерию “существенного соответствия”, и количество домов престарелых стремительно возросло: к 1970 году их было уже 13 000. Возросло и количество случаев дурного обращения и халатности. В том же году в городе Мариетта в штате Огайо – в соседнем с ними округе – произошел пожар, в котором погибли 32 обитателя местного дома престарелых. В Балтиморе в доме престарелых разразилась эпидемия сальмонеллеза, унесшая жизни 36 человек.

Со временем требования ужесточились. Сложности в обеспечении безопасности и должного врачебного ухода удалось преодолеть. Пациентам домов престарелых больше не грозила смертельная опасность. Однако одна проблема – главная – никуда не делась. Заведения, в которых половине из нас приходится провести в среднем год жизни, а то и больше, строились на самом деле не для нас.

Однажды утром, в конце 1993 года, Алиса упала у себя в квартире. Она была одна, и нашли ее лишь через несколько часов, когда Нэн забеспокоилась, что Алиса не подходит к телефону, и послала Джима проверить, все ли в порядке. Джим обнаружил Алису в гостиной, она лежала на полу у дивана в полубессознательном состоянии. В больнице ей поставили капельницу, взяли анализы, сделали рентгеновские снимки. Никаких переломов, никаких признаков черепно-мозговой травмы. Все было хорошо. Врачам так и не удалось найти никаких причин падения, помимо общей слабости.

Когда Алиса вернулась в “Лонгвуд-Хаус”, ее стали уговаривать перейти в отделение сестринского ухода. Она наотрез отказывалась. Ни за что. Сотрудники уступили. Стали чаще заходить ее проведать. Рабочий день сиделки Мэри удлинили. Но вскоре Джиму позвонили и сообщили, что Алиса снова упала. С ней нехорошо, сказали ему. Скорая увезла ее в больницу. Когда Джим туда приехал, Алиса была уже в операционной. Рентген показал перелом шейки бедра – кость сломалась, словно ножка бокала. Хирурги-ортопеды скрепили место перелома длинными металлическими штифтами.

На сей раз Алиса вернулась в “Лонгвуд-Хаус” в кресле-каталке, и теперь ей требовалась помощь во всех повседневных делах – она не могла ни мыться самостоятельно, ни одеваться, ни посещать туалет. У нее не осталось выбора, пришлось перебраться в отделение сестринского ухода. Ей сказали, что есть надежда, что благодаря лечебной физкультуре она снова сможет ходить и вернется в свою квартиру. Этому не суждено было случиться. Алиса до конца жизни была прикована к инвалидному креслу и подчинялась жесткому режиму отделения.

Никакого уединения, никакой возможности управлять событиями. Почти все время Алиса была одета в больничную рубашку. Она просыпалась, когда ей велели, мылась и одевалась, когда ей велели, ела, когда ей велели. Она жила в одной палате с теми, кого к ней подселяли. Соседки постоянно менялись безо всякого учета мнения Алисы, все они страдали когнитивными расстройствами. Некоторые были тихими. Но одна не давала ей спать по ночам. Алиса чувствовала себя словно в темнице – как будто ее посадили в тюрьму за то, что она состарилась.

Социолог Ирвинг Гофман еще полвека назад в своей книге Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates (“Приюты: эссе о социальном положении душевнобольных пациентов и других заключенных”) сравнивал дома престарелых с тюрьмами[66]. Дома престарелых, наряду с военными тренировочными лагерями, сиротскими приютами и психиатрическими больницами, Гофман отнес к “тоталитарным институтам” – учреждениям, по большей части исключенным из остального общества. Он писал:

Базовое социальное устройство современного общества таково, что человек обычно спит, развлекается и работает в разных местах, в обществе разных людей, по разным правилам и без какого-то общего рационального плана.

Напротив, тоталитарные институты разрушают барьеры, разделяющие разные сферы жизни. Гофман перечислил, как именно они это делают.

Во-первых, все аспекты жизни сосредоточены в одном и том же месте и вся жизнь проходит под надзором одной и той же обладающей властью администрации. Во-вторых, в каждой фазе повседневной жизни участник находится в непосредственном контакте с множеством других людей, с которыми обращаются совершенно одинаково и которые должны делать одно и то же одновременно. В-третьих, все фазы повседневной жизни подчиняются строгому расписанию – одно занятие следует за другим в заранее установленное время, а вся последовательность занятий навязывается сверху системой ясно сформулированных формальных предписаний, а их выполнение обеспечивает штат официальных лиц. Наконец, различные занятия, навязанные сверху, сводятся в единый план, цель которого – выполнить официальные задачи данной институции.

Официальная задача дома престарелых как институции – уход и забота, однако сам принцип этой заботы не имеет ни малейшего сходства с осмысленной жизнью в представлении Алисы. И едва ли только она одна так думала. У меня была знакомая дама 89 лет, которая по собственной воле отправилась в дом престарелых в Бостоне. Обычно на переезде настаивают дети, но тут она все решила сама. У нее была застойная сердечная недостаточность, тяжелейший артрит – а потом она несколько раз подряд упала и поняла, что у нее нет выбора: кондоминиум в Дельрей-Бич во Флориде придется покинуть.

– Я упала два раза за одну неделю и сказала дочери, что больше не могу жить дома, – рассказывала моя знакомая.

Куда именно переехать, она тоже выбрала самостоятельно. У заведения были прекрасные рейтинги, приветливый персонал, к тому же дочь жила неподалеку. Дама переехала туда за месяц до нашего знакомства. И говорила мне, что очень рада очутиться в безопасном месте: ведь если для чего и строятся приличные дома престарелых, так это для безопасности.

Но при этом она была глубоко несчастна. Дело в том, что одной безопасности оказалось мало. “Я понимаю, что уже не могу заниматься тем, к чему привыкла, – говорила моя знакомая. – Но здесь ведь не дом – здесь больница”.

И так почти всегда. Конкретные задачи, которые решают в домах престарелых, – например, избежать пролежней и не дать подопечным потерять вес, – с точки зрения медицины, конечно, очень важны, но это ведь средства, а не цели. Моя знакомая переехала из просторной квартиры, которую сама обставила, в крошечную больничную палату с бежевыми стенами, которую ей приходилось делить с совершенно незнакомой соседкой. Из всего ее имущества ей оставили только то, что могло уместиться в шкафчик и тумбочку. Основные потребности – когда ложиться спать, когда вставать, одеваться и есть – определялись теперь строгим расписанием “тоталитарного института”. Поставить в палату собственную мебель или выпить аперитив было нельзя: небезопасно.

А ведь моя знакомая могла сделать в жизни еще очень много: “Я хочу приносить пользу, играть важную роль”, – говорила она. Раньше она была волонтером в библиотеке, своими руками делала украшения. Теперь главными ее развлечениями стала игра в лото, кино на DVD и другие пассивные групповые занятия. Она говорила, что больше всего ей не хватает старых подруг, уединения и осмысленных целей. Конечно, дома престарелых перестали быть похожи на мышеловки, где на стариков никто не обращал внимания. Но мы, похоже, почему-то убеждены, что, если человек теряет физическую независимость, он больше не может жить достойно и свободно.

Однако сами старики не сдаются. Многие сопротивляются. В каждом доме престарелых идут битвы за приоритеты и ценности, ради которых стоит жить. Одни пациенты, как Алиса, выражают сопротивление в том, что отказываются сотрудничать – не принимают лекарства, не участвуют в запланированных занятиях. Таких мы называем “взбалмошными”. Стариков часто так называют. За стенами дома престарелых у этого слова есть еле заметный оттенок восхищения. Нам нравится, как стоят на своем упрямые, несговорчивые Гарри Трумэны этого мира. Однако в самих домах слово “вздорный” – совсем не комплимент. Сотрудники домов престарелых любят и одобряют “боевых” старичков и старушек, проявляющих “достоинство и самоуважение”, но лишь до тех пор, пока эти черты не противоречат приоритетам, которые установило начальство. Тогда “боевые” становятся “взбалмошными”.

Поговорите с работниками таких учреждений – и вы много услышите о мелких ежедневных конфликтах. Старушка зовет сиделку, чтобы та помогла ей в туалете, “каждые пять минут”. Тогда ей назначают расписание и водят в туалет раз в два часа, во время обходов. Но старушка не желает слушаться расписания и мочит постель через десять минут после очередного визита в туалет. Тогда ей надевают памперс. Другой подопечный не желает пользоваться ходунками и гуляет везде сам, без присмотра. Третья контрабандой протаскивает сигареты и алкоголь.

А еда? Это просто битва титанов какая-то. Дама, страдающая болезнью Паркинсона в тяжелой форме, норовит нарушить свою диету – только протертая пища – и ворует еду у соседей, рискуя подавиться. Старик с болезнью Альцгеймера делает в палате запасы, нарушая правила внутреннего распорядка. Диабетика поймали, когда он тайком ел сдобное печенье и пудинг, отчего уровень сахара в крови у него прямо взлетел. Кому придет в голову, что можно устроить настоящий бунт, просто съев печеньице?

В местах более строгих битва за власть разгорается все жарче и кончается тем, что тебя связывают, пристегивают к особому креслу или глушат успокоительными лекарствами. В местах более дружелюбных медсестра мило шутит, грозит пальчиком и отбирает твои запасы шоколадных конфет. И почти нигде никто не пытается сесть рядом с тобой и разобраться, что это значит для тебя – жить при таких обстоятельствах, и тем более никто не помогает обрести дом, в котором возможна та жизнь, которая тебе нужна.

Вот какую цену вынуждено платить общество, которое пытается решить проблемы финала человеческой жизни, стараясь о нем не думать. В результате мы получаем учреждения, которые решают самые разные общественные задачи: разгружают больничные койки, развязывают руки родственникам, борются с бедностью среди пожилых людей, – но не решают задачи, которая важнее всего для их собственных обитателей: как сделать так, чтобы жизнь обрела смысл, даже если ты слаб и немощен и уже не можешь постоять за себя.

Как-то раз, когда Джим навещал Алису, она прошептала кое-что ему на ухо. Это было зимой 1994 года, через несколько недель после того, как она сломала шейку бедра и оказалась на отделении сестринского ухода, и через два года после переезда в “Лонгвуд-Хаус”. Джим выкатил ее на кресле из палаты, чтобы немного прогуляться. Они нашли уютный уголок в лобби и остановились там посидеть. И Джим, и Алиса были люди тихие и неразговорчивые, и их вполне устраивало, что можно просто молча посидеть и посмотреть на проходящих мимо людей. Именно тогда она и наклонилась к сыну через подлокотник кресла. И прошептала всего два слова:

– Я готова.

Джим посмотрел на нее. А она – на него. И он все понял.

Алиса была готова к смерти.

– Хорошо, мама, – ответил Джим.

Ему было очень грустно. Он не знал, как быть. Но вскоре они с Алисой составили заявление об отказе от реанимации и приложили к ее личному делу в доме престарелых. Если она перестанет дышать, если у нее остановится сердце, ее не будут пытаться спасти от смерти. Не станут делать массаж сердца, не попытаются запустить его дефибриллятором, не будут пропихивать в горло дыхательную трубку. Алису просто отпустят.

Шли месяцы. Алиса терпела и ждала. Однажды апрельским вечером у нее заболел живот. Она сказала об этом медсестре, но между делом и развивать эту тему не стала. Потом ее вырвало кровью. Алиса никого не побеспокоила. Не нажала тревожную кнопку, ничего не сказала соседке по палате. Просто тихо лежала в постели. Наутро, когда сиделки пришли будить обитателей ее этажа, они обнаружили, что Алисы больше нет.

Глава 4

Помощь

Казалось бы, массы должны были восстать. Казалось бы, мы должны были сжечь дома престарелых дотла. Но мы не стали бунтовать, поскольку, по-видимому, не могли даже представить себе, что на те месяцы и годы, когда мы станем так слабы и беспомощны, что больше не сможем жить самостоятельно, можно придумать что-то лучшее. У нас на это не хватило воображения.

В целом главной альтернативой дому престарелых оставалась семья. Шансы избежать дома престарелых прямо зависят от того, сколько у тебя детей[67], а согласно исследованиям – правда, таких исследований было очень мало – объем помощи, на который ты можешь рассчитывать в старости, резко возрастает, если у тебя есть хотя бы одна дочь. Однако увеличение продолжительности жизни совпало с тем фактом, что экономика семьи теперь зависит от доходов обоих супругов, а это привело к новым тяготам и мучениям для всех заинтересованных сторон.

Лу Сандерсу было 88 лет, когда им с его дочерью Шелли пришла пора принимать трудные решения по поводу будущего Лу. До этого он прекрасно справлялся сам. Он никогда ничего особенного не ждал от жизни – ему достаточно было скромных удовольствий и общества друзей и родных. Он родился в семье русскоговорящих евреев, иммигрантов из Украины, и вырос в Дорчестере, рабочем районе Бостона. Во время Второй мировой он был летчиком, служил на юге Тихого океана, а когда вернулся, женился и осел в Лоуренсе, промышленном городке неподалеку от Бостона. У них с женой Рут были сын и дочь, и Лу вместе со свояком открыли хозяйственный магазин. Лу смог купить семье дом с тремя спальнями в хорошем квартале и дать детям высшее образование. Их семейная жизнь не обошлась без неурядиц и горя. Их сын пристрастился к алкоголю и наркотикам, у него были финансовые неприятности, а потом оказалось, что он страдает маниакально-депрессивным психозом. Он покончил с собой, когда ему было едва за сорок. А хозяйственный магазин, процветавший долгие годы, прогорел в результате распространения торговых сетей. В 50 лет Лу неожиданно пришлось все начинать с нуля. Но, несмотря на возраст, недостаток опыта и отсутствие высшего образования, Лу получил новый шанс: стал специалистом по наладке электронного оборудования в компании “Рейтион” и проработал там до выхода на пенсию. Ушел с работы только в шестьдесят семь, поскольку за два дополнительных года на работе “Рейтион” пообещала ему прибавку к пенсии на 3 %.

Между тем у Рут начались нелады со здоровьем. Она всю жизнь курила, и у нее нашли рак легких; она вылечилась, но курить не бросила (Лу решительно не мог ее понять). Через три года после того, как Лу вышел на пенсию, у Рут случился инсульт, от которого она так полностью и не оправилась. Она все сильнее зависела от мужа: без Лу она не могла перемещаться по городу, ходить в магазины, вести хозяйство – практически ничего. Потом у нее под мышкой появился какой-то узел, и биопсия показала, что это метастаз. В октябре 1994 года Рут умерла в возрасте 73 лет. Лу стал вдовцом в семьдесят шесть.

Шелли за него тревожилась. Она не понимала, как он будет жить без Рут. Однако заботы о Рут, когда она угасала, научили Лу душевной стойкости, и хотя он глубоко скорбел, но постепенно обнаружил, что одиночество его вовсе не тяготит. Десять лет он жил полной, счастливой жизнью. Вставал спозаранку, готовил себе завтрак, читал газету. Гулял, покупал продукты в супермаркете, возвращался домой, готовил ланч. Потом наведывался в городскую библиотеку. Там было красиво, тихо и светло, и он часа два проводил за чтением любимых газет и журналов, а иногда с головой погружался в какой-нибудь детектив. Брал книги домой и читал их по вечерам, а под настроение смотрел кино или слушал музыку. Раз-два в неделю ходил поиграть в криббедж с соседями. “У моего отца очень интересные друзья, – говорила Шелли. – Он с кем угодно найдет общий язык”.

Среди новых приятелей Лу был один иранец, продавец в видеомагазине, куда Лу часто заглядывал. Звали его Боб, и было ему лет двадцать. Лу садился на барный табурет, который Боб ставил ему у прилавка, и они болтали часами – юный иранец и пожилой еврей. Они так подружились, что даже однажды вместе съездили в Лас-Вегас. Лу очень любил казино и путешествия с друзьями.

В 2003 году, когда Лу было 85 лет, у него случился инфаркт. Лу повезло: скорая быстро доставила его в больницу, и врачи успели вовремя стентировать его закупоренную коронарную артерию. Две недели в кардиологическом реабилитационном центре – и Лу снова был как новенький. Однако через три года он впервые упал, а это предвестие неотвратимой беды. Шелли заметила, что у отца дрожат руки, и невролог поставил диагноз – болезнь Паркинсона. Симптомы удавалось снимать лекарствами, но тут у Лу стала пошаливать память. Шелли обратила внимание, что если Лу начинал рассказывать длинную историю, то иногда терял нить. А иногда явно не помнил, о чем они только что говорили. В остальном казалось, что все хорошо и даже прекрасно: как-никак ему было уже восемьдесят восемь. Лу по-прежнему водил машину. По-прежнему выигрывал в криббедж. По-прежнему поддерживал порядок в доме и сам управлял своими финансами. Но потом он снова упал и чудом не покалечился – и это его напугало. Он вдруг ощутил бремя накапливавшихся годами мелких перемен. Он сказал Шелли, что боится, что когда-нибудь упадет, ударится головой и умрет. Страшила его не смерть, а то, что придется умереть в одиночестве.

Шелли спросила, что он думает о доме престарелых. Лу и слышать об этом не хотел. Уж он-то видел, как живут в таких заведениях его приятели: “Да там одно старичье!” – говорил он. А его такая жизнь не устраивала. И Лу взял с Шелли слово, что она никогда не отправит его в дом престарелых. Но жить один он тоже больше не мог. Оставался только один выход: перебраться жить к Шелли и ее семье. Именно это она и организовала.

Я спросил у Шелли и ее мужа Тома, как они к этому отнеслись. Очень хорошо, хором ответили они. “Мне было бы неспокойно, если бы он и дальше жил один”, – сказала Шелли, и Том с ней согласился. Лу перенес инфаркт. Ему скоро будет девяносто. Как в такой ситуации не взять старика к себе? К тому же Шелли и Том признались, что у них мелькала мысль: это ведь ненадолго.

Том и Шелли вели тихую уютную жизнь в скромном доме в колониальном стиле в Норт-Ридинге, неподалеку от Бостона, однако не все у них было гладко. Шелли работала секретаршей. Том целый год оставался без работы после сокращения. Теперь он работал в туристической компании, но зарабатывал меньше прежнего. У них было двое детей-подростков, и супруги не совсем понимали, куда поселить Лу. Однако Шелли и Том превратили гостиную в спальню, поставили в ней кровать, большое кресло, любимый гардероб Лу и роскошный телевизор. Остальную мебель распродали или отправили на склад.

Совместное проживание потребовало притирки. Вскоре всем стало понятно, почему представители разных поколений предпочитают жить раздельно. Отец и дочь поменялись ролями, а Лу не нравилось, что теперь не он в доме хозяин. Кроме того, он не ожидал, что ему будет так одиноко. В тихом пригороде ему было не с кем провести день, да и пойти особо некуда – ни библиотеки, ни видеомагазина, ни супермаркета.

Шелли попыталась записать его в центр дневного пребывания для престарелых. Свозила его туда на завтрак. Лу там совсем не понравилось. Шелли узнала, что старичков иногда возят в “Фоксвудс” – казино в двух часах от Бостона. Это было не самое любимое казино Лу, но он согласился съездить. Она была в восторге. Может быть, у него появятся друзья? “Как будто сажала ребенка в школьный автобус”, – рассказывала мне Шелли. Возможно, именно это ему и не понравилось. “Помню, как я сказала: «Всем привет, это Лу. Он сегодня едет в первый раз, и я надеюсь, вы примете его в компанию»”. Когда Лу вернулся, Шелли спросила, с кем он подружился. Ни с кем не подружился, ответил Лу. Играл один.

Впрочем, со временем Лу сумел приспособиться. У Шелли и Тома был пес – китайский шарпей Пекин, и они с Лу души не чаяли друг в друге. Пекин ночью спал у него в ногах и сидел рядышком, когда Лу читал газету или смотрел телевизор. Они подолгу гуляли. Если Пекин занимал любимое кресло Лу, тот приносил себе табурет из кухни, лишь бы не побеспокоить пса.

Приятели-люди у Лу тоже появились. Он взял за правило каждое утро выходить поздороваться с почтальоном, и они подружились. Почтальон тоже играл в криббедж и стал приходить к Лу поиграть каждый понедельник в обеденный перерыв. К тому же Шелли наняла для Лу компаньона – молодого человека по имени Дейв. Обычно такого рода принудительная дружба терпит крах, однако, представьте себе, Лу и Дейв нашли общий язык. Дейв заходил к Лу два-три раза в неделю днем, они болтали или опять же играли в карты.

Лу успокоился, привык к новой жизни и решил, что так и проведет остаток дней. Ему удалось приспособиться – зато Шелли было с каждым днем все труднее. Она работала, вела хозяйство, занималась детьми, которым приходилось преодолевать обычные для старшеклассников трудности. А теперь ей еще приходилось заботиться о любимом, но таком немощном и несамостоятельном отце. Это было непосильное бремя. Например, Лу по-прежнему то и дело падал. У себя в комнате, в ванной, на кухне, когда вставал из-за стола, – у него вдруг подкашивались ноги, и он валился, будто срубленное дерево. За год его четыре раза увозила скорая. Врачи предположили, что все дело в лекарствах от болезни Паркинсона, и отменили их. Но от этого у Лу только сильнее дрожали руки и при этом все равно подкашивались ноги. В конце концов ему поставили диагноз “ортостатическая гипотензия” – это типичный для глубоких стариков симптом: при перемене позы – когда человек встает или садится – организм теряет способность поддерживать нормальное артериальное давление и функции мозга нарушаются. Врачи оказались бессильны – они только и могли, что посоветовать Шелли еще внимательнее присматривать за отцом.

Кроме того, Шелли обнаружила, что у Лу по ночам случаются панические атаки. Ему снилась война. Он никогда не участвовал в боевых действиях, но во сне враг набрасывался на него с мечом и пронзал ему грудь или отрубал руку. Сны были очень яркие и страшные. Лу метался, кричал, стучал в стену. Его крики были слышны во всем доме: “Не надо! Что ты делаешь! Сукин сын!” Раньше он никогда не ругался.

Так что Лу не давал им нормально спать по ночам, а нагрузка на Шелли росла и росла. В 90 лет Лу уже не хватало ни ловкости, ни чувства равновесия, чтобы самостоятельно мыться. По совету консультантов из центра дневного пребывания для пожилых людей Шелли установила в ванной поручни, стул для душа и удобный высокий унитаз, но этого оказалось недостаточно. Тогда Шелли наняла сиделку, чтобы та помогала Лу мыться и оказывала другие мелкие услуги. Но Лу не хотел принимать душ днем, когда приходила сиделка. Он хотел мыться вечером, перед сном, а значит, помогать ему должна была Шелли. Это тоже стало ее ежедневной обязанностью.

То же самое относилось к переодеванию, когда Лу случалось намочить белье. У него было не все в порядке с простатой, и хотя уролог прописал ему лекарства, все равно случались и протечки, и аварии, когда Лу не успевал дойти до туалета. Шелли уговаривала его носить специальное одноразовое белье, но Лу не соглашался: “Памперсы – они и есть памперсы!” – говорил он.

Сложности поджидали в самых неожиданных местах, большие и малые. Лу не нравилась еда, которую Шелли готовила на всю семью. Он не жаловался. Просто не ел, и все. Поэтому ей приходилось готовить для него отдельно. Он плохо слышал – и включал телевизор в своей комнате так громко, что у остальных голова раскалывалась. Родственники закрывали дверь, но Лу это не нравилось: так Пекин не мог входить и выходить. Шелли была готова уже придушить отца. В конце концов она купила ему беспроводные наушники. Лу их терпеть не мог, но Шелли все же настояла, чтобы он их надевал. Это было просто спасение! Мне оставалось только гадать, кого именно спасли наушники: семью Шелли или самого Лу.

В нашу эпоху всемогущей медицины уход за немощным стариком превращается в непосильное сочетание эмоциональной заботы и технических приемов. Лу получал очень много лекарств, и за ними надо было следить, пополнять запасы, сортировать таблетки, отсчитывать дозы. Его нужно было показывать целой толпе специалистов, иногда чуть ли не еженедельно, а они постоянно назначали анализы, обследования, визиты к другим специалистам. У Лу была электронная тревожная кнопка на случай, если он упадет, и ее нужно было ежемесячно проверять. И все это Шелли должна была делать практически одна. На самом деле в наши дни человеку, который ухаживает за престарелым родственником, приходится делать гораздо больше, чем сто лет назад. Шелли превратилась в круглосуточную консьержку-шофера-медсестру-техника-ремонтного рабочего и к тому же должна была держать в голове сложное расписание срочных дел. А еще она была кухаркой-горничной-компаньонкой – и при этом никто не отменял того факта, что именно она оставалась главным добытчиком в семье. То и дело сиделки в последнюю минуту объявляли, что не могут прийти, а врачи переносили время приема, от этого у Шелли все шло наперекосяк на работе, а в результате и дома: у Шелли начались эмоциональные срывы. Если Шелли просто хотела съездить куда-нибудь с мужем и детьми на выходные, нужно было нанимать кого-то, чтобы посидеть с Лу, и даже тогда обязательно случалась какая-нибудь накладка, и все приходилось отменять. Один раз они улетели на каникулы на Карибское море – и пришлось вернуться всего через три дня. Лу не мог без нее обойтись.

Шелли боялась, что вот-вот сойдет с ума. Она искренне хотела быть хорошей дочерью. Хотела, чтобы отец был в безопасности, хотела, чтобы он был счастлив. Но еще она хотела, чтобы сама она могла хоть как-то управляться с собственной жизнью. Как-то вечером Шелли спросила у Тома: может, надо бы поискать для Лу дом престарелых? Ей было стыдно даже заикнуться об этом. Ведь она дала отцу слово – а теперь собиралась его нарушить. Том ее не поддержал: “Ты справишься, – сказал он. – Ведь осталось совсем недолго”.

Оказалось, что нет. Три года спустя, вспоминая тот вечер, Том признал, что это было бестактно с его стороны. А Шелли чувствовала, что еще немного, и она сломается. У нее был родственник – главный врач дома престарелых. Он посоветовал пригласить медсестру, которая оценит состояние Лу и поговорит с ним, и тогда Шелли не придется брать на себя неприглядную роль дочери-злодейки. Медсестра сказала Лу, что с учетом его возросших потребностей ему нужна дополнительная помощь, которую невозможно обеспечить дома. Ему нельзя оставаться одному на весь день, сказала она.

Лу с мольбой смотрел на Шелли, и она поняла, что у отца на уме. Неужели она не может бросить работу и сидеть с ним? От этого немого вопроса у нее сжалось сердце. Шелли расплакалась и сказала отцу, что не готова обеспечить ему необходимую заботу и уход – ни эмоционально, ни финансово. Лу неохотно согласился съездить посмотреть, куда ему предлагают переехать. Выходит, когда человек дряхлеет, быть счастливым уже невозможно.

Учреждение, которое подобрали для Лу, было не домом престарелых (nursing home), а пансионатом для проживания с дополнительным уходом (assisted living facility). Сегодня такие учреждения считаются как бы промежуточной стадией между самостоятельной жизнью дома и жизнью в доме престарелых. Когда Керен Браун Уилсон, стоявшая у истоков этой концепции, в 1980-х годах построила свой первый пансионат в Орегоне, целью ее было добиться, чтобы дома престарелых были больше не нужны. Керен Уилсон считала, что можно создать место, где люди вроде Лу Сандерса – с любыми физическими особенностями и ограничениями – смогут вести свободную и независимую жизнь. Она считала, что нельзя обрекать старика на жизнь в сумасшедшем доме только потому, что он одряхлел и ослабел. И хорошо представляла себе, как добиться счастливой жизни для пожилых людей. Это представление было основано на жизненном опыте таких, как Лу и Шелли, – на историях людей, которым приходилось мириться с зависимостью, и тех, кому пришлось взвалить на себя непосильное бремя ответственности.

Керен Уилсон была дочерью прачки и шахтера из Западной Виргинии. Родители окончили всего по восемь классов, но Керен с детства тянулась к знаниям и была настоящей бунтаркой. Отец умер, когда Керен еще училась в школе. А когда ей было девятнадцать, у ее матери Джесси случился тяжелейший инсульт. Джесси было всего пятьдесят пять, но у нее необратимо парализовало половину тела. Она больше не могла ни ходить, ни стоять. Не могла поднять руку. Лицо у нее перекосилось. Речь стала невнятной. Сознание и интеллект сохранились полностью, но ни мыться, ни готовить, ни ходить в туалет, ни стирать Джесси больше не могла, не говоря уже о том, чтобы работать. Ей нужна была помощь. Но Керен еще училась в колледже. У нее не было собственных доходов, она снимала в складчину с подругой крошечную квартирку и ухаживать за матерью была не в состоянии. У Керен были братья и сестры, но их положение было не лучше. Оставался только один выход – дом престарелых. Керен Уилсон нашла подходящее учреждение поблизости от своего колледжа. С ее точки зрения, там было уютно и персонал приветливый. Но Джесси все время просила дочь, чтобы та забрала ее домой. Забери меня отсюда, повторяла она.

Керен Уилсон стала интересоваться, какие в принципе бывают варианты для пожилых людей. После колледжа она поступила на работу в службу социального обеспечения штата Вашингтон. Шли годы, и Джесси переводили из одного дома престарелых в другой – поближе к кому-нибудь из детей. Ни одно из этих мест ей не нравилось. Между тем Керен вышла замуж, и ее муж, социолог, уговорил жену продолжить обучение. Она поступила на кафедру геронтологии в Портлендский государственный университет в Орегоне. Когда она сказала матери, что будет изучать науку старения, Джесси задала вопрос, который, как вспоминала позднее Керен, перевернул ее жизнь: “Почему ты ничего не делаешь для таких, как я?”

Она прекрасно представляла себе, чего хочет, писала впоследствии Уилсон:

Она хотела, чтобы у нее была комнатка с кухонькой и ванной. Чтобы там было все, что она любит, – и ее кот, и ее незаконченные картины, баночка ее ментолового крема, кофеварка и сигареты. Чтобы были люди, которые помогли бы ей сделать то, что ей самой не по силам. В этой воображаемой квартирке Джесси могла бы запирать свою дверь, регулировать отопление и расставить свою собственную мебель. Никто не будет ее будить, запрещать пользоваться любимым шампунем, прожигать утюгом ее платья. Никто не покусится на коллекцию ее “сокровищ”, добытых на барахолках, и не выбросит ее старые журналы, потому что от них якобы одна зараза. Она сможет оставаться одна, когда захочет, и никто не заставит ее одеваться, принимать лекарства или заниматься чем-то, что ей не по душе. Она снова станет Джесси – человеком, живущим в своем доме, – а не пациенткой на койке[68].

Когда Джесси рассказала все это дочери, Керен не знала, как ей быть. Желания матери были вполне понятными, разумными и скромными, но абсолютно несбыточными: исполнить их не позволяли правила внутреннего распорядка заведений, где жила Джесси. Керен очень расстроилась из-за сотрудников дома престарелых – ведь они так старались и просто прекрасно исполняли свои обязанности – и почувствовала себя виноватой, что мало делает для матери. Прямой и неприятный вопрос, который задала ей Джесси, не давал Керен покоя всю аспирантуру. Чем больше Керен узнавала, чем больше собирала фактов, тем сильнее убеждалась, что дома престарелых никогда не обеспечат ничего похожего на то, о чем мечтала Джесси. Эти заведения были с начала и до конца продуманы с единственной целью: полностью контролировать обитателей. А поскольку цель эта служила исключительно безопасности и здоровью обитателей, поскольку все это делалось ради их же блага, руководство домов престарелых не желало менять подход и сопротивлялось любым переменам. Керен Уилсон решила попробовать изложить на бумаге собственный проект дома престарелых – концепцию, которая позволяла бы старым и немощным сохранять максимум контроля над своей жизнью, а не отдавать его полностью в руки тех, кто за ними ухаживает.

Ключевым словом концепции Керен Уилсон было слово “дом”. Дом – это место, где ты сам решаешь, как проводить время, как организовать жизненное пространство, как обращаться со своим имуществом. Вне дома ты этого не можешь. Вне дома ты утрачиваешь свободу – и именно этого боятся люди вроде Лу Сандерса и Джесси Уилсон.

Итак, Керен с мужем уселись за кухонный стол и записали, каким должен быть настоящий дом для пожилых людей – дом, о котором мечтала ее мать. Потом они попытались найти тех, кто мог бы построить такой дом, чтобы попробовать наладить там работу так, как они задумали. Они обращались в поселки для пожилых людей и в строительные компании. Никто не заинтересовался. Все считали, что это нелепый и непрактичный проект. Тогда супруги решили построить дом сами.

Они были учеными и не имели ни малейшего опыта в подобных делах. Однако супруги учились всему поэтапно. Вместе с архитектором начертили подробные планы. Обошли несколько банков, чтобы получить кредит. Ничего не вышло, и тогда они нашли частного инвестора, который согласился им помочь, но потребовал, чтобы они отдали ему контрольный пакет акций и при этом взяли на себя личную ответственность в случае неудачи. Они подписали контракт. Потом штат Орегон пригрозил отобрать у них лицензию на учреждение для проживания пожилых людей, поскольку в планах было указано, что там смогут жить также инвалиды. Керен несколько дней провела, обивая пороги кабинетов в администрации штата, и все-таки получила разрешение – в виде исключения. Как ни поразительно, им с мужем в конце концов удалось преодолеть все препятствия, и в 1983 году они открыли в Портленде свой новый “пансионат для проживания с дополнительным уходом” (living center with assistance) под названием “Парк-Плейс”.

К моменту открытия “Парк-Плейс” давно перерос рамки пилотного исследовательского проекта: это был крупный жилой комплекс на 112 мест, которые почти тут же заполнились. Сама идея оказалась не просто революционной, но еще и очень соблазнительной. Хотя многие обитатели пансионата были глубокими инвалидами, никто не называл их пациентами. Они считались просто постояльцами пансионата, и обращались с ними соответственно. Каждому полагалась отдельная квартира с полноценной ванной, кухней и входной дверью, запиравшейся на замок (эту деталь многим было особенно сложно себе представить). Разрешалось держать домашних животных и самостоятельно выбирать мебель и ковровое покрытие. Постояльцы сами решали, что им есть, когда включать отопление, кого и когда впускать к себе в дом. Это просто люди, живущие в своих квартирах, снова и снова подчеркивала Керен Уилсон. Но поскольку они пожилые и у них ухудшается здоровье, им обеспечена дополнительная помощь – та самая, которую так легко и охотно оказывали моему деду многочисленные родственники. Это помощь с самым необходимым – едой, лекарствами, личной гигиеной. При этом имеется и сестринский пост, и у каждого постояльца есть тревожная кнопка, с помощью которой можно вызвать помощь в любое время дня и ночи. Помогут здесь и наладить достойный образ жизни – найти компанию, сохранить связи с внешним миром, продолжить заниматься всем тем, что вам было важно раньше.

По большей части обслуживание было таким же, что и в любом доме престарелых. Однако здесь сотрудники осознавали, что, входя к постояльцу, переступают порог чужого дома, а это радикально меняло распределение власти и ответственности. Постояльцы сами контролировали расписание, правила внутреннего распорядка, решали, чем они готовы рисковать, а чем нет. Если вы не хотите спать ночью, а хотите спать днем; если вы хотите, чтобы к вам приехали погостить друзья противоположного пола; если вы не желаете принимать лекарства, от которых путаются мысли, а хотите пиццы и шоколадных конфет (пусть вам трудно глотать, не хватает зубов, а врач не разрешает вам ничего, кроме какого-то протертого размоченного картона) – пожалуйста! А если разум у вас помутился настолько, что вы больше не можете принимать рациональные решения, тогда родные – или те, кого вы заранее назначили, – обсуждают степень риска и возможные варианты. “Помощь” в рамках концепции Уилсон позволяла добиться, чтобы никто никогда не чувствовал себя пациентом специального лечебного учреждения.

Критика последовала немедленно. Многие давние поборники защиты прав пожилых людей сочли, что сама организация фундаментально опасна. Как сотрудники могут обеспечить безопасность постояльцев, если те запирают двери? Разве можно подпускать физически немощных людей с расстройствами памяти к плитам, ножам, алкоголю и так далее? Кто будет следить, чтобы их домашним животным ничего не грозило? Как чистить и обеззараживать ковролин и устранять запах мочи? Как сотрудники узнают, если у постояльца изменилось состояние здоровья?

Все это законные вопросы. Если человек не наводит чистоту и порядок в доме, курит и ест сладости, от которых у него подскочит сахар в крови и придется лечь в больницу, кем его считать – заброшенным больным или воплощением личной свободы? Четкой грани здесь нет, да и сама Уилсон не давала простых ответов. Она считала, что ей самой и ее сотрудникам предстоит разработать способы обеспечить безопасность постояльцев. При этом ее идея состояла в том, чтобы сама обстановка в пансионате позволяла постояльцам сохранять частное пространство и автономию – такие же, как у себя дома, – а это предполагало право отказываться от систем, навязанных извне по соображениям безопасности или ради удобства администрации.

Власти пристально наблюдали за ходом эксперимента. Когда пансионат расширили и создали второе отделение в Портленде – на 142 места и с возможностью размещения бедных пожилых людей за счет штата, – штат потребовал, чтобы Керен Уилсон с мужем начали мониторинг здоровья, когнитивных способностей, физического функционирования и уровня удовлетворенности жизнью у постояльцев. В 1988 году результаты этого мониторинга были опубликованы[69]. Оказалось, что постояльцы вовсе не покупали себе свободу ценой здоровья. Уровень удовлетворенности жизнью возрос, а здоровье оставалось прежним. Более того, физическое и когнитивное функционирование даже улучшилось. Случаев глубокой депрессии стало гораздо меньше. А расходы на тех, кого содержал штат, были на 20 % ниже, чем в обычных домах престарелых. Это был бесспорный успех программы.

Свою задачу Керен Уилсон видела в том, чтобы попытаться ответить на обманчиво простой вопрос: в чем смысл нашей жизни тогда, когда мы становимся старыми и немощными и не можем сами за собой ухаживать? В 1943 году психолог Абрахам Маслоу выпустил в свет свою этапную статью A Theory of Human Motivation (“Теория человеческой мотивации”), где описал иерархию потребностей человека[70]. Ее часто изображают в виде знаменитой пирамиды. В основании пирамиды – базовые потребности, обеспечивающие физиологическое выживание (пища, вода, воздух) и безопасность (закон, порядок, стабильность). Ступенью выше – стремление к росту: возможность достигать личных целей, овладевать знаниями и навыками, получать признание и награды за достижения. Наконец, на самом верху – желание “самоактуализации”, по выражению самого Маслоу: это самореализация через служение моральным идеалам и творчество ради творчества.

Маслоу утверждал, что безопасность и выживание – это первейшие фундаментальные цели в жизни, которые сохраняются и тогда, когда наши возможности ограничены. Если это в самом деле так, то, значит, принятый в нашем обществе подход, согласно которому дома престарелых обеспечивают главным образом здоровье и безопасность, – лишь признание и воплощение этих базовых устремлений. Считается, что именно таковы главные приоритеты у каждого из нас. Но в реальности все несколько сложнее. Люди то и дело демонстрируют готовность пожертвовать своей безопасностью и даже жизнью ради чего-то или кого-то другого: ради семьи, страны, справедливости. И с возрастом это не связано.

Более того, основная наша мотивация в жизни – пусть мы и стремимся к стабильности – сильно меняется со временем, причем не всегда в соответствии с классической иерархией Маслоу. В юности и в молодости люди стремятся двигаться вверх и вперед, пытаются реализоваться, как и предсказывал Маслоу. Когда ты взрослеешь, твоя жизнь постоянно расширяется. Мы ищем новых впечатлений, расширяем социальные связи, стремимся оставить свой след в этом мире. Однако ближе к среднему возрасту приоритеты у нас существенно меняются. Большинство уделяют достижениям и социальным связям меньше времени и сил. Жизнь словно бы сужается. Если есть выбор, молодой человек предпочтет познакомиться с новыми людьми, а не проводить время, скажем, с братом или сестрой; старики – наоборот. Исследования показывают, что чем старше человек, тем уже у него круг общения и тем чаще он предпочтет проводить время с родными и давними друзьями[71]. Старики стремятся не делать, а быть, сосредоточены не на будущем, а на настоящем.

Если этого не понимать, невозможно понять психологию старости. Чтобы объяснить, почему происходит такой сдвиг, ученые выдвинули несколько теорий. Одни считают, что это свидетельствует о мудрости, которая приходит с жизненным опытом. Другие – что так влияют на когнитивные способности возрастные изменения в тканях мозга. Третьи – что такой тип поведения навязан пожилым людям обществом и что это поведение на самом деле не отражает подлинных желаний пожилого человека. Жизнь стариков сужается, поскольку они слабеют физически и умственно, а это не дает им стремиться к прежним целям. Или окружающий мир не позволяет им двигаться дальше – просто потому, что они постарели. И старики не сопротивляются, а приспосабливаются – или, если подобрать более грустное слово, сдаются.

Пожалуй, самое значительное и изобретательное исследование по этим вопросам за последние десятилетия проделала Лора Карстенсен, психолог из Стэнфорда. В одной из самых своих важных работ она с коллегами изучила эмоциональные переживания почти двухсот человек в течение нескольких лет их жизни[72]. Происхождение и возраст участников исследования были самые разные (на момент начала исследования им было от 18 до 94 лет). В начале исследования, а затем каждые пять лет испытуемым давали пейджер, которые они должны были носить при себе круглые сутки в течение недели. За эту неделю им 35 раз в случайное время отправляли сообщения с просьбой выбрать из списка эмоций ту, которую они ощущают в данный момент.

Если бы иерархия Маслоу была во всех случаях верной, значит, процесс “сужения жизни” перекрывает источники величайшей удовлетворенности в жизни человека, и можно было бы ожидать, что с возрастом испытуемые будут становиться все более несчастными. Однако исследование Карстенсен выявило прямо противоположную тенденцию. Результаты были однозначные: с возрастом люди не просто не становились несчастнее – в среднем эмоции у них становились все более положительными. У них реже возникали тревожность, подавленность и гнев. Конечно, у них случались испытания и все чаще возникали смешанные чувства, и приятные, и неприятные одновременно. Но в целом пожилые участники исследования говорили, что с течением лет жизнь приносит им все больше эмоционального удовлетворения и что она стала стабильнее, хотя старость, казалось бы, и сделала ее более узкой и ограниченной.

Эти наблюдения ставят следующий вопрос: если с годами мы приходим к тому, чтобы больше ценить мелкие повседневные радости и устоявшиеся отношения, а не стремиться к достижениям, к тому, чтобы что-то получить и иметь, и если это приносит нам больше удовлетворения, почему мы идем к этому столько лет? Почему мы должны дожидаться старости? Обычный ответ заключается в том, что всему этому нелегко научиться. Жизнь – это ведь тоже своего рода навык. Мудрость и безмятежность старости удается обрести лишь со временем.

Саму Лору Карстенсен привлекало другое объяснение. А вдруг это изменение желаний и потребностей не связано с возрастом как таковым? Может быть, дело в том, что меняется перспектива – приходит осознание того, насколько ограничено время, отведенное тебе в этом мире? В научных кругах такое объяснение сочли несколько странным, однако у Карстенсен были свои основания считать, что субъективное видение вполне может иметь определяющее значение: она на собственном опыте знала, что такое очутиться на грани смерти, и этот опыт полностью перевернул ее отношение к собственной жизни.

Это произошло в 1974 году. Лоре едва исполнился двадцать один, у нее был грудной ребенок, она как раз разводилась с мужем. После окончания школы она нигде не училась, и никто, а особенно она сама, не мог предположить, что ей предстоит стать выдающимся ученым. Но вот однажды вечером она оставила малыша у своих родителей и отправилась с подружками в клуб послушать группу “Хот Туна”. Домой возвращались всей компанией на микроавтобусе, и на трассе недалеко от Рочестера пьяный водитель опрокинул микроавтобус в кювет. Лора чудом осталась в живых. У нее была тяжелая черепно-мозговая травма, внутренние кровотечения, множественные переломы. Она пролежала в больнице несколько месяцев.

“Прямо карикатура: лежу на спине, нога в гипсе задрана вверх, – рассказывает Лора. – Первые недели три я была на волосок от смерти, все время теряла сознание, зато потом у меня появилось вдоволь времени, чтобы хорошенько обо всем подумать. Мне стало лучше, и я поняла, как легко могла погибнуть, и стала совсем иначе относиться к тому, что для меня главное. Главное для меня – другие люди. Мне был 21 год. До аварии я только и думала, что мне теперь делать да как быть, удастся ли мне достичь успеха в жизни, найду ли я свою вторую половинку… Куча вопросов – наверное, типичных для каждого, кому 21 год. И вдруг словно кто-то дернул стоп-кран. Когда я огляделась и попыталась понять, что для меня по-настоящему важно, оказалось, что теперь я ценю совсем другое”.

Лора далеко не сразу поняла, что ее новая точка зрения очень напоминает отношение к жизни у стариков. Но ее соседками по палате оказались четыре пожилые дамы – ноги у них были тоже задраны вверх после перелома шейки бедра, – и Лора вдруг обнаружила, что прекрасно их понимает. “И вот лежу я, а кругом одни старушки, – продолжает она. – Мы с ними познакомились, и я видела, что с ними происходит”. Лора обратила внимание, что к пожилым людям в больнице относятся совсем иначе, чем к молодым: “Со мной врачи и всякие специалисты возились с утра до вечера – а потом, уже на пороге палаты, делали этак ручкой моей пожилой соседке Сэди и говорили что-то вроде: «Ну, милочка, вы уж держитесь!» Было ясно, что они имеют в виду: у этой девушки впереди вся жизнь, надо дать ей возможность нормально ее прожить. А у старухи – нет. Именно тогда я решила, что буду изучать старость и старение”, – вспоминает Лора. Но тогда она еще не знала, как все повернется: “В тот период моей жизни ничто не предвещало, что моя извилистая биография приведет меня на место профессора в Стэнфорде!”

Тем временем отец Лоры, прекрасно понимавший, как скучно дочери в больнице, воспользовался случаем и записал ее в местный колледж. Он ходил вместо нее на лекции, записывал их на магнитофон и приносил кассеты Лоре. В результате первый курс она закончила в больнице, в женской палате ортопедического отделения.

А кстати, что за предмет она изучала первым? Введение в психологию. Лежа на больничной койке, Лора поняла, что лично проживает явления, которые изучает по книгам и аудиозаписям. С самого начала она сама видела, где авторы правы, а где заблуждаются.

Через 15 лет, когда Лора была уже состоявшимся ученым, собственный опыт подтолкнул ее к гипотезе: то, как нам нравится проводить время, вероятно, зависит от того, сколько времени нам, по собственным ощущениям, осталось. Пока ты молод и здоров, ты думаешь, что будешь жить вечно. Перспектива утратить какие-то способности тебя не гнетет. Все твердят тебе: “Весь мир у твоих ног”, “Для тебя нет ничего невозможного” и так далее. И ты готов подождать награды – например, потратить много лет на обучение и накопление ресурсов для лучшего будущего. Ищешь потоки знаний и сведений, расширяешь дружеские и деловые связи, вместо того чтобы больше общаться с мамой. Если до горизонта десятки лет, с точки зрения человека это все равно что вечность, и тогда тебе, конечно, сильнее всего хочется того, что находится на верхушке пирамиды Маслоу: творчества, достижений и прочих атрибутов самореализации. Но когда горизонт приближается, когда будущее твое ограниченно и неопределенно, внимание смещается на здесь и сейчас, на мелкие повседневные радости и на общение с самыми близкими людьми.

Своей гипотезе Лора Карстенсен дала туманное название – “теория социоэмоциональной избирательности”. Но суть ее можно сформулировать очень просто: видение имеет значение. Для проверки гипотезы Лора провела серию экспериментов[73]. В ходе одного из них она с коллегами изучала группу взрослых мужчин от 23 до 66 лет. Одни испытуемые были здоровы, у других был СПИД в терминальной стадии. Участникам исследования раздали по набору карточек с краткими описаниями людей, которых они могли знать, причем людей в разной степени эмоционально близких – от членов семьи испытуемого до автора книги, которую он в настоящий момент читал. Затем участников попросили разложить карты в соответствии с тем, насколько им хотелось бы провести полчаса с тем или иным человеком. В группе здоровых картина была такая: чем моложе был испытуемый, тем меньше он ценил возможность провести время с людьми эмоционально близкими и тем больше хотел бы пообщаться с теми, от кого мог бы узнать что-то новое или с кем мог бы подружиться. Однако среди смертельно больных возрастные различия сгладились. Предпочтения молодого человека, умирающего от СПИДа, были те же самые, что и у стариков.

Лора Карстенсен продолжала тестировать свою теорию в поисках изъянов. Провела еще один эксперимент: теперь они с сотрудниками изучали группу здоровых людей в возрасте от 8 до 93 лет. Когда участников эксперимента спрашивали, как бы им хотелось провести полчаса, в ответах снова отчетливо проявились возрастные различия. Но когда их просто попросили представить себе, что бы они почувствовали, если бы им предстояло переехать куда-то далеко, возрастные различия снова сгладились. Молодые выбирали то же самое, что и старые. Тогда исследователи просили испытуемых представить себе, что в медицине произошел прорыв, благодаря которому они проживут на 20 лет дольше, – чем бы они хотели заняться? И снова возрастные различия нивелировались, но на сей раз старики выбирали то же самое, что молодые.

Культурные различия также не играли никакой роли. Результаты среди жителей Гонконга распределились так же, как и среди американцев. Все определялось отношением к жизни. Как раз через год после того, как ученые завершили работу с гонконгской выборкой, политический контроль над Гонконгом был передан Китаю. Жители бывшей британской колонии очень тревожились о том, что будет с ними и их близкими под властью коммунистов. Исследователи воспользовались случаем и повторили опрос. Как и ожидалось, возрастные различия проявились снова. Затем исследование было проведено после теракта 11 сентября в США и во время эпидемии атипичной пневмонии, разразившейся в Гонконге весной 2003 года, когда всего за несколько недель погибло 300 человек. Результаты во всех случаях были одними и теми же: когда, по выражению исследователей, “на первый план выходит хрупкость человеческой жизни”, цели и мотивы повседневной жизни радикально меняются. Так что главное – отношение к жизни, а не физический возраст.

Лев Толстой это понимал. Когда Ивану Ильичу становится все хуже и он понимает, что дни его сочтены, от его тщеславия и честолюбия не остается ни следа. Ему нужно лишь утешение и человеческое тепло. Но этого почти никто не понимает – ни родные, ни друзья, ни бесконечная череда именитых докторов, которым его жена платит за консультации. Толстой видел, как разительно отличается точка зрения у тех, кто вынужден смириться с хрупкостью жизни, и тех, кто ни с чем подобным лично не сталкивался. Толстой понял, какая это пытка – нести бремя такого знания в одиночку. Но он увидел и еще кое-что: даже если ощущение собственной смертности выводит на первый план другие желания, эти новые желания вполне можно удовлетворить. Ни родные, ни друзья, ни врачи не понимают, что нужно Ивану Ильичу, зато это знает его слуга Герасим. Герасим видит, что Иван Ильич страдает, ему страшно и одиноко, и жалеет его, понимая, что когда-нибудь и он разделит участь хозяина. Все сторонятся Ивана Ильича, а Герасим с ним разговаривает. Когда Иван Ильич обнаруживает, что боль стихает, только если положить ноги Герасиму на плечи, Герасим сидит рядом с ним ночь напролет, лишь бы больному стало легче. Он не тяготится своей ролью, хотя ему приходится выносить за Иваном Ильичом судно. Герасим заботится о хозяине безо всякого расчета, совершенно искренне, ему не нужно ничего, кроме того, чего хочет Иван Ильич. Это коренным образом меняет угасающую жизнь Ивана Ильича:

Герасим делал это легко, охотно, просто и с добротой, которая умиляла Ивана Ильича. Здоровье, сила, бодрость жизни во всех других людях оскорбляла Ивана Ильича; только сила и бодрость жизни Герасима не огорчала, а успокаивала Ивана Ильича.

Это простое, но такое важное служение, умение понять, что угасающему человеку каждый день необходимо утешение, компания, помощь в достижении его скромных целей, – вот чего так отчаянно не хватает нам до сих пор, сто с лишним лет спустя. Вот в чем нуждалась Алиса Хобсон – но так и не смогла этого обрести. Вот чего больше не могла дать Лу Сандерсу его дочь Шелли – после четырех лет, в течение которых она обходилась без посторонней помощи и ее бремя становилось все тяжелее. Однако Керен Браун Уилсон, разработав собственную концепцию пансионата для проживания с дополнительным уходом, добилась того, чтобы старики получали ту поддержку, которая им так необходима, причем в домашней обстановке.

Пансионаты для проживания с дополнительным уходом стремительно завоевывали популярность. В 1990 году власти штата Орегон, вдохновленные успехами Керен Уилсон, запустили программу строительства подобных пансионатов. Супруги Уилсон тем временем работали над расширением проекта и призывали других последовать своему примеру. Оказалось, что рынок только этого и ждал. Многие пожилые люди готовы были платить солидные суммы, лишь бы не очутиться в “обычном” доме престарелых, а некоторые штаты согласились оплачивать пребывание в пансионатах неимущих стариков.

Вскоре Керен Уилсон решила сделать свою компанию Assisted Living Concept публичной и выйти на биржу, чтобы привлечь средства на строительство филиалов. Assisted Living Concept стала открытым акционерным обществом, появились и другие компании – Sunrise, Atria, Sterling, Karrington, которые также занимались строительством пансионатов для проживания с дополнительным уходом. Такие учреждения стали наиболее динамично развивающейся формой ухода за стариками. К 2000 году в компании Керен Уилсон работали уже более трех тысяч сотрудников. Она открыла еще 184 заведения в 18 штатах. К 2010 году в пансионатах в США было уже почти столько же постояльцев, сколько и в традиционных домах престарелых[74].

Не обошлось и без огорчений. Пансионаты для проживания с дополнительным уходом стали настолько популярными, что термином assisted living facility теперь могли назвать все что угодно. В результате вместо учреждений, задуманных как революционная альтернатива традиционным домам престарелых, появился целый ряд заведений, мало чем отличавшихся от этих самых домов, да еще с урезанным ассортиментом услуг. Уилсон выступала в Конгрессе и объехала с лекциями всю страну, объясняя, почему ее тревожит, что дела принимают подобный оборот:

Все очень хотят так называться, и в результате пансионатом для проживания с дополнительным уходом могут назвать и свежеотремонтированное крыло при отделении сестринского ухода, и обычные меблированные комнаты на 16 мест с завтраком – лишь бы привлечь платежеспособных клиентов!

Керен всеми силами пыталась отстоять свою первоначальную идею, однако далеко не все из тех, кто пошел по ее стопам, были столь же последовательны. Чаще всего пансионат для проживания с дополнительным уходом становился промежуточным этапом между независимой жизнью у себя дома и домом престарелых. Это вписывается в общепринятую в наши дни концепцию “непрерывного ухода” (continuum of care) – на первый взгляд такую правильную и логичную, однако навечно обрекающую пожилых людей на условия, уместные разве что в обращении с несмышлеными маленькими детьми. Поскольку администрация пансионатов очень сосредоточена на вопросах безопасности (потенциально грозящих судебными исками), она постоянно ограничивает права постояльцев, вводит все новые обязательные занятия и устанавливает все более строгие правила, за нарушение которых постояльцу грозит “выписка” в дом престарелых. Получается, что верх снова берет медицина, основные приоритеты которой – безопасность и продление жизни. Керен Уилсон не раз говорила, что даже маленьким детям позволено больше, чем старикам: им хотя бы позволяют качаться на качелях и лазить по горкам на площадках!

Исследование, проведенное в 1500 пансионатах для проживания с дополнительным уходом и опубликованное в 2003 году, показало, что лишь 11 % учреждений обеспечивали своим постояльцам и право на уединение, и достаточный набор услуг, чтобы там могли жить даже немощные старики[75]. Идея, согласно которой пансионат – это альтернатива дому престарелых, практически заглохла. Даже совет директоров собственной компании Керен Уилсон, отметив, как много конкурентов избирают более легкие и дешевые пути, усомнился в стандартах и принципах основательницы. Керен хотела строить небольшие пансионаты в небольших городках, где у пожилых людей нет иного выбора, кроме дома престарелых, причем в этих пансионатах должны были быть также места для неимущих стариков по страховой программе Medicaid. Однако оказалось, что с точки зрения бизнеса выгоднее идти в другом направлении: строить большие дома в больших городах – и без всяких малоимущих постояльцев и дополнительных услуг. Керен придумала свои пансионаты, чтобы обеспечить лучшую жизнь пожилым людям вроде своей матери Джесси; она продемонстрировала, что это может быть прибыльно. Но ее совет директоров и ее акционеры хотели получить еще больше прибыли. Уилсон боролась как могла, но в 2000 году оставила пост генерального директора и продала все акции своего детища.

Прошло больше десяти лет. Керен Уилсон и сама вступила в средний возраст. Я встречался с ней недавно, и ее улыбка, обнажавшая не совсем ровные зубы, слегка поникшие плечи, очки для чтения и седина делали ее больше похожей на какую-то оторванную от жизни бабулю, чем на предпринимателя-революционера, создавшего с нуля новую глобальную отрасль бизнеса. Но поскольку Керен никогда не переставала быть ученым-геронтологом, она радуется любой возможности обсудить научные вопросы и очень точно формулирует свои мысли. При этом ее по-прежнему захватывают масштабные проблемы, на сторонний взгляд вообще не имеющие решения. Компания Assisted Living Concept сделала Керен с мужем богатыми людьми, и они основали благотворительный Фонд Джесси Ф. Ричардсон, названный в честь матери Керен. Цель фонда – способствовать дальнейшему улучшению заботы о пожилых людях.

Почти все свое время Керен Уилсон проводит на родине, в шахтерских округах Западной Виргинии, в городках вроде Буна, Минго и Макдауэлла. Население Западной Виргинии – едва ли не самое бедное и старое в стране. Как и во всем мире, молодежь покидает родные края в поисках лучшей жизни, а старики остаются. Там, в родных долинах, Уилсон и сегодня пытается разобраться в том, как избавить обычного человека от выбора, который придется делать в старости, – выбора между одиночеством и больницей. Это и по сей день один из самых неприятных вопросов в нашей жизни. “Хочу, чтобы вы знали, – говорит мне Керен, – я люблю дома для проживания с дополнительным уходом”. И повторяет еще раз, с нажимом: “Люблю их”.

Эти пансионаты заставили многих людей поверить в то, что можно придумать что-то получше, чем обычный дом престарелых, продолжает Керен, и эта вера до сих пор жива. Ну да, воплощение идеи никогда не получается в точности таким, как мечтал ее создатель. Идея развивается, как ребенок, – не всегда в том направлении, в котором ожидалось. Однако Уилсон по-прежнему находит места, которые воплощают ее первоначальные представления. “Мне нравится, когда система проживания с уходом работает!” – говорит она.

Вот только работает она не всегда.

Например, в случае Лу Сандерса все обернулось нелучшим образом. Шелли считала, что ей повезло: она нашла пансионат поблизости от дома, и там согласились принять Лу с его скудными средствами. От его сбережений практически ничего не осталось, а почти во всех остальных учреждениях требовали вступительный взнос в несколько сотен тысяч долларов. Пансионат, который нашла Шелли, получал субсидии штата, поэтому мог себе позволить принять Лу. Там было симпатичное крылечко, свежая краска, светлое лобби, отличная библиотека и вполне просторные квартиры. На взгляд Шелли, все это выглядело приветливо и свидетельствовало о профессионализме администрации. Ей все тут понравилось. Но Лу вдруг уперся. Он огляделся – и обнаружил, что вокруг нет ни одного человека без ходунков. “Я что, тут буду один ходячий? – возмутился он. – Нет, это не для меня!”

И они вернулись домой.

Однако вскоре Лу в очередной раз упал. Это произошло на парковке, и на этот раз он со всего маху ударился головой, потерял сознание и долго не приходил в себя. Его положили в больницу, чтобы понаблюдать. После этого Лу признал, что теперь все обстоит иначе, и разрешил Шелли вписать его в лист ожидания пансионата. Свободное место появилось как раз накануне его дня рождения: Лу исполнялось девяносто два. Если откажетесь, сказали ему в пансионате, – снова окажетесь в самом конце списка! В сущности, его просто вынудили дать согласие.

Лу переехал в пансионат и вроде бы совсем не сердился на Шелли. Но если бы он сердился, Шелли было бы легче. Дело в том, что у Лу началась депрессия – а с депрессией она, его дочь, ничего не могла поделать.

Отчасти, по мнению Шелли, дело было в перемене обстановки. Все-таки перемены в таком возрасте – тяжкое испытание. Однако она чувствовала, что все гораздо сложнее. У Лу был потерянный взгляд. Он здесь никого не знал, и к тому же оказалось, что он чуть ли не единственный мужчина на весь пансионат. Лу смотрел вокруг и думал: что делает здесь такой, как я? Что я забыл на всех этих мастер-классах по плетению браслетиков, фестивалях пирожных и в тесной библиотеке, битком набитой романами Даниэлы Стил? Где моя семья, где мой приятель-почтальон, где любимый пес Пекин? Лу чувствовал себя здесь совершенно чужим. Шелли спросила заведующего анимацией, нельзя ли организовать какие-то занятия, которые подходили бы и для мужчин? Может быть, организовать клуб любителей чтения? А, да бросьте вы! Как будто это что-то изменит!

Больше всего Шелли тревожило, что сотрудники пансионата совсем не интересовались, что для Лу важно в жизни и от чего ему пришлось отказаться. И они даже не понимали, зачем им в это вникать. Да, они называли сервис, который обеспечил пансионат, “проживанием с уходом”, но никто из них, похоже, не считал, что они должны и вправду ухаживать за Лу, помогать ему – помогать сохранить дружеские связи и простые радости, которые так много для него значили. Разумеется, это было просто недопонимание, а не умышленная жестокость, но, как сказал бы тут Лев Толстой, “разницы было мало”.

Тогда Лу и Шелли разработали компромиссный вариант. Шелли будет забирать отца домой с воскресенья по вторник. Тогда его будет согревать ожидание уикенда, да и Шелли будет лучше себя чувствовать. К тому же Лу сможет три дня в неделю наслаждаться привычной жизнью.

Я спросил у Керен Уилсон, почему пансионаты для проживания с дополнительным уходом так часто оказываются неудачным решением. Она считает, что на то есть несколько причин. Во-первых, сделать так, чтобы пожилые люди в самом деле смогли вести почти независимую жизнь, – это не так-то легко. Даже объяснить сотрудникам подобных учреждений, что это на самом деле значит, бывает непросто. Вот, к примеру, как помочь человеку одеться? В идеале надо позволить ему сделать самостоятельно все, что он сможет, и таким образом потренировать сохранившиеся навыки и подкрепить ощущению независимости. Однако, говорит Керен, “гораздо проще одеть кого-то, чем дать ему одеться самому. Это быстрее. И не так раздражает”. Так что если не внушить сотрудникам, что их главная задача – тренировать навыки своих подопечных, они в результате одевают их, будто тряпичных кукол. И постепенно все скатывается к тому, что выполнение определенной задачи становится важнее самих людей.

Хуже того: у нас нет внятных критериев, позволяющих оценить, насколько хорошо данное заведение действительно помогает человеку жить. Зато у нас есть точнейшие системы оценки безопасности и здоровья. Легко догадаться, что интересует тех, кто управляет домами престарелых и пансионатами, – не похудел ли папочка? Вовремя ли он принимает лекарства? Не падает ли он? Но никому не интересно, не одиноко ли ему.

А самое обидное и самое главное, по словам Уилсон, – то, что пансионаты организуются не столько для удобства самих пожилых людей, сколько для удобства их детей. Именно дети обычно принимают решения, где будут жить их старики-родители, – и это видно уже по тому, как устроена реклама подобных учреждений. Она прежде всего сфокусирована на, как это называют маркетологи, “визуальных решениях”: скажем, оформляют очень красивое лобби, словно в дорогом отеле, – именно это, как мы помним, и бросилось в глаза Шелли при первом визите в пансионат. Нахваливают свой компьютерный класс, гимнастический зал, обещают поездки на концерты и в музеи – словом, все то, чего желали бы для своих престарелых родителей образцовые сын или дочь средних лет, но вовсе не обязательно то, чего хотят сами старики. А главное – прежде всего рекламируются меры безопасности. Почти никогда упор не делается на то, что администрация прежде всего постарается, чтобы человек жил так, как хочет он сам. Тем более что дети везут родителей посмотреть дома престарелых, как правило, именно тогда, когда старики становятся “взбалмошными и упрямыми”. И в этом отношении традиционные заведения мало чем отличаются от продвинутых пансионатов.

Керен Уилсон вспоминает слова одной из своих коллег: “Для себя мы хотим независимости, а для своих близких – безопасности”. Это и есть главная проблема и главный парадокс в жизни немощных стариков: для тех, кто нам дорог, мы желаем именно того, от чего мы сами наотрез отказались бы, сочтя это посягательством на нашу личную свободу.

Правда, продолжает Керен, отчасти в этом виноваты и сами старики, поскольку перекладывают бремя принятия решения на детей. Во многом это следствие распространенного предрассудка, согласно которому старики просто недостаточно хорошо соображают, чтобы принимать такие решения самостоятельно. Кроме того, здесь есть что-то от традиционной преемственности поколений, что-то вроде “вы теперь главные, вы и решайте”.

А с другой стороны, не так уж часто сын или дочь задаются вопросом, захотела бы мама жить именно в этом месте, понравится ли ей здесь, то ли это, что ей нужно. Гораздо чаще они смотрят на дело через собственную оптику, задают себе совсем другой вопрос: “Будет ли мне спокойно, если я отправлю маму сюда?”

Лу не пробыл в пансионате и года, но уже было ясно, что он не прижился. Поначалу он сам очень старался, чтобы ему здесь было хорошо. Нашел еще одного старика-еврея по имени Джордж, и они подружились: играли в карты и посещали синагогу по субботам (от последнего Лу всю жизнь старательно уклонялся). К нему проявили романтический интерес сразу несколько дам, однако он по большей части не обращал внимания на их авансы. Однако не всегда. Как-то вечером он устроил у себя в квартирке небольшой прием: пригласил двух своих обожательниц, и они распили бутылочку бренди, которую принесли дамы.

“Но после этого отец потерял сознание, упал, ударился головой и в результате оказался в больнице”, – рассказывала Шелли. Причем когда его наконец выписали, он первый же потешался над собой: “Надо же, пригласил девчонок, а сам едва одну рюмку хлопнул – и вырубился!”

Итак, Лу проводил три дня в неделю у Шелли, а остальное время изо всех сил пытался наладить жизнь в пансионате, несмотря на все изъяны тамошнего уклада. И все вроде бы складывалось прилично. В девяносто два года Лу постепенно сумел организовать себе приемлемую повседневную рутину.

Но тут стало подводить тело. Усугубились симптомы ортостатической гипотензии. Он стал все чаще терять сознание и без всякого бренди. И днем, и ночью, и на прогулке, и когда вставал с постели. Постоянно приезжала скорая, то и дело приходилось ходить по врачам, делать рентген. Ситуация окончательно стала безнадежной, когда выяснилось, что Лу больше не может самостоятельно осилить долгий путь в столовую – по коридору, а потом на лифте. От ходунков он по-прежнему отказывался, и это был для него повод для гордости. Шелли была вынуждена загружать холодильник отца готовой едой, которую Лу мог потом разогреть в микроволновке.

Шелли поняла, что снова тревожится за отца. Он плохо ел. У него слабела память. И если не считать регулярных визитов медсестры и вечерних проверок, когда к нему заходила нянечка, Лу почти все время просиживал один-одинешенек у себя в комнате. Шелли видела, что отец совсем сдал и что ему нужен более тщательный уход и присмотр. И придется перевезти его куда-то, где есть круглосуточная сиделка.

Она посмотрела один дом престарелых неподалеку. “Он был из приличных, – вспоминает Шелли. – Чистенький такой”. Но дом престарелых – это дом престарелых. “Там вдоль стен в коридоре стояли инвалидные кресла, а в них обмякшие люди. Ужас!” – по словам Шелли, ее отец боялся попасть в такое место больше всего на свете. Он не хотел, чтобы его мир был ограничен койкой, шкафчиком, крошечным телевизором и занавеской, за которой лежит еще один совершенно чужой человек!

Но ничего не поделаешь – как ни ужасна была обстановка в доме престарелых, Шелли казалось, что ей все равно придется отправить отца туда. Я спросил: а почему?

– Я думала, что главное – это безопасность. А потом уже все остальное. Мне надо было обеспечить его безопасность.

Керен Уилсон совершенно правильно описала, как все это происходит. Шелли была любящей и преданной дочерью – но считала, что у нее нет другого выхода, кроме как отправить отца туда, куда он больше всего боялся попасть.

Я не отставал. Но почему?! Он же прекрасно приспособился к жизни в пансионате. Собрал по кусочкам пристойную жизнь – у него был друг, была какая-то рутина, все то, что ему по-прежнему нравилось. Конечно, в доме престарелых ему было бы безопаснее. Он очень боялся, что упадет – грохнется по-настоящему, и когда его найдут, будет уже слишком поздно. Но он был относительно счастлив. И, учитывая его характер, всегда выбрал бы место, где мог бы быть счастлив. Почему Шелли приняла другое решение?

Она не знала, что ответить. Ей было трудно даже представить себе другие варианты. Отцу нужен был присмотр, так? Иначе ему грозила опасность. Разве можно было оставить его в пансионате?

Так обычно и бывает. Если рядом с вами нет таких людей, как те, на чью помощь мог положиться мой дед; если нет большой семьи, всегда готовой обеспечить вам в старости жизнь, которую вы хотите вести, то вы, как и наши родители, бабушки и дедушки, обречены прозябать по строгим правилам внутреннего распорядка медицинских учреждений. Поскольку именно медицина пытается решить задачу, не имеющую решения, и организует это прозябание – несомненно, безопасное, но лишенное всего того, что дорого человеку на закате дней.

Глава 5

Может быть и лучше

Это случилось в 1991 году в маленьком городке Нью-Берлин на севере штата Нью-Йорк. Молодой врач по имени Билл Томас провел эксперимент. Он сам не до конца понимал, что делает. Ему исполнился 31 год, он меньше двух лет назад закончил резидентуру и стал семейным врачом, а совсем недавно он занял должность главного врача дома престарелых “Чейз-Мемориал”, где проживало 80 глубоких стариков с тяжелой инвалидностью. Примерно у половины постояльцев были различные физические недуги, а у четырех из пяти – болезнь Альцгеймера или другие формы когнитивных расстройств.

До этого Томас работал врачом скорой помощи в больнице напротив дома престарелых. К нему на прием попадали люди с конкретными проблемами, которые было легко решить, – например, сломанная нога или ребенок, засунувший ягоду в нос. Если у больного было что-то более серьезное – например, подлинной причиной перелома ноги была старческая деменция, – то рабочий регламент Томаса предполагал, что он должен проигнорировать эту фоновую проблему либо направить больного к другим специалистам – скажем, в тот же дом престарелых. Поэтому Билл Томас и согласился занять должность главврача: для него это была возможность поставить дело иначе.

Персонал “Чейз-Мемориал” не ощущал никаких особых сложностей в своей работе, но глаза Билла Томаса еще не замылились, и он ясно видел отчаяние в каждой палате. Дом престарелых мог вызвать депрессию даже у собственного главврача. Билл решил все изменить. Первым делом он собирался наладить все то, в чем профессионально разбирался как врач. Он видел, что обитатели его учреждения совершенно обессилены и что дух их сломлен. Сначала доктор заподозрил влияние какого-то неучтенного заболевания или неправильного сочетания медикаментов. Поэтому он провел медицинский осмотр всех пациентов, распорядился сделать анализы и провести другие исследования, назначил другие лекарства. Прошло несколько недель, исследования были проведены и нужные изменения сделаны, однако результат был практически нулевым – разве что счета за медицинские услуги заметно выросли, а медсестры сбились с ног. Старшая медсестра поговорила с Биллом и убедила его остановиться. “Я перепутал уход с лечением”, – признался мне Билл.

Однако доктор Томас не сдался. Он пришел к выводу, что в его доме престарелых не хватает одного очень существенного ингредиента – жизни как таковой. И доктор решил в качестве эксперимента назначить пациентам жизнь – для начала в малых дозах. Его идея была столь же безумной и наивной, сколь и гениальной. А то, что он заставил персонал и обитателей дома престарелых воплотить эту идею в жизнь, – настоящее маленькое чудо.

Но чтобы понять, в чем состоял его план, как Билл до него додумался и как его осуществил, нужно сначала уяснить себе, что за человек этот доктор Томас. Во-первых, в школе Билл регулярно выигрывал все конкурсы по благотворительным продажам. Когда школьники отправлялись стучаться в двери соседских домов с декоративными свечками, журналами или шоколадками, чтобы собрать денег на нужды бойскаутов или школьной спортивной команды, Билл неизбежно уносил домой приз “Лучший продавец”. Кроме того, в старших классах его выбрали президентом школьного сообщества, а потом назначили капитаном школьной сборной по легкой атлетике. При желании Билл мог продать что угодно – в том числе и себя.

При этом учился Билл Томас просто ужасно. Оценки у него были хуже некуда, и он постоянно препирался с учителями из-за того, что не выполнял домашние задания. И дело не в том, что он был неспособен их выполнить: Билл читал запоем и был настоящим самоучкой – из тех парней, что готовы самостоятельно выучить тригонометрию ради того, чтобы построить лодку (Билл, кстати, ее построил). Просто уроки, которые задавали в школе, было совершенно неинтересно делать – что Билл не раз заявлял учителям прямо в лицо. Сегодня ему влепили бы диагноз “оппозиционно-вызывающее расстройство”, но в семидесятые годы просто сочли трудным ребенком.

По-видимому, обе стороны натуры Билла Томаса – отличного продавца и возмутителя спокойствия – растут из одного и того же корня. Я спросил Билла, какими особыми приемами продаж он пользовался в детстве. Да вроде никакими: “Просто я был готов к тому, что меня прогонят. Это главное качество хорошего продавца. Нужно быть готовым к тому, что тебя прогонят”. Именно эта черта характера до сих пор помогает Биллу Томасу настаивать на своем до последнего и никогда не делать того, чего он не хочет.

Правда, он довольно долго не мог понять, чего же он хочет. Билл Томас рос недалеко от Нью-Берлина, в соседнем округе, в долине рядом с городком Николс. Отец работал на заводе, мать была телефонисткой. Высшего образования у родителей не было, и никто из них не ждал, что Билл пойдет в колледж. К концу школы он был готов поступить учеником на завод по профсоюзной программе обучения. Но случайный разговор со старшим братом школьного приятеля – он приехал на каникулы из колледжа и рассказал Биллу про пиво, девушек и веселые вечеринки – заставил его передумать.

Он поступил в ближайший государственный колледж Кортленд при Университете штата Нью-Йорк. И там в нем словно искра вспыхнула. Может быть, дело было в словах школьной учительницы, которая, когда он уезжал учиться, насмешливо заявила, что он вернется домой еще до Рождества и будет работать на местной автозаправке. Так или иначе, его успехи были совершенно неожиданными: он буквально вгрызался в учебу, получил средний балл 4,0 и снова стал президентом студенческого сообщества. Поступая в колледж, Билл подумывал о том, чтобы стать после окончания тренером по фитнесу, но на занятиях по биологии пришел к мысли, что, возможно, его будущее – медицина. И в результате стал первым студентом Кортленда, поступившим в Гарвардскую медицинскую школу.

Билл просто влюбился в Гарвард. Вероятно, ехал он туда уже ощетинившись, готовый показать всем, что он, парень из простой рабочей семьи, не желает иметь ничего общего с этими снобами с их Лигой плюща и счетами в трастовых фондах. Но делать этого не пришлось. Гарвард оказался настоящим откровением. Билл был счастлив, что общается с людьми, которые с таким жаром и с такой страстью относятся к науке, медицине, к жизни вообще. “Один из любимейших моих моментов в годы учения в Гарварде, – вспоминает Билл, – это когда мы, компания однокурсников, каждый вечер усаживались поужинать в кафетерии медицинского центра «Бет Израэль». И два с половиной часа разбирали различные клинические случаи – интенсивная работа, настоящее счастье!”

Кроме того, Биллу Томасу нравилось, что здесь все верили в него, верили, что и он способен на великие свершения. В Гарварде преподавали нобелевские лауреаты – и они не ленились вести занятия даже в субботу утром, поскольку были уверены в том, что и Билла, и его соучеников ждет великое будущее.

Но Билл не нуждался в стороннем одобрении. Многие профессора пытались завлечь его на свои программы специализации в престижных больницах или в исследовательских лабораториях. Но он выбрал резидентуру по семейной медицине в городе Рочестер в штате Нью-Йорк. Это не соответствовало гарвардским представлениям о “великом будущем”. Но Билл всегда хотел вернуться домой, на север штата Нью-Йорк: “Я же местный парень”, – говорил он мне.

И в самом деле – всю свою жизнь, кроме четырех лет в Гарварде, Билл Томас провел в родных местах. Во время каникул ездил на велосипеде из Бостона в Николс и обратно – почти 550 километров в одну сторону. Биллу нравилось, что во время этих велопутешествий он сам себе хозяин: поставит палатку в полях и фруктовых садах у дороги, найдет еду где получится. Примерно этим привлекала его и семейная медицина: можно ни от кого не зависеть, делать все самостоятельно.

В годы резидентуры, подкопив денег, Билл купил участок земли возле Нью-Берлина, чтобы построить там ферму: он часто проезжал здесь во время велосипедных путешествий и мечтал, что когда-нибудь станет хозяином этих земель. К окончанию резидентуры он понял, что обожает возиться в земле. Открыл частную практику, но вскоре сменил ее на работу врача скорой помощи: здесь расписание дежурств составлялось заранее, так что была возможность уделить свободное время ферме. Билл решил воскресить идею натурального хозяйства, то есть самостоятельно производить все необходимое для жизни. Сам, с помощью друзей, построил дом. Сам выращивал для себя овощи и фрукты и разводил скот на молоко и мясо. Получал электричество из ветра и солнца. Не стал подключаться к коммуникациям. Полностью зависел от погоды и времени года.

Билл женился на медсестре по имени Джуди, и вскоре они расширили свои владения до четырехсот с лишним акров. У них были коровы, ломовые лошади, куры, погреб для корнеплодов, лесопилка, собственное производство кленового сахара – и пятеро детей в придачу. “Я чувствовал, что это и есть самая настоящая, подлинная жизнь, именно так и надо жить”, – объяснял Билл Томас.

В то время он был в первую очередь фермером и лишь во вторую – врачом. Отрастил окладистую бороду и под белым халатом носил рабочий комбинезон, а не костюм с галстуком. Но дежурства на скорой его совершенно выматывали. И ему смертельно надоело работать по ночам. Поэтому он и перешел в дом престарелых. Там надо было работать только днем, только в определенные часы. Что тут сложного?

С первого дня на новом месте Билл ощутил разительный контраст между кружащим голову буйством жизни на ферме и замкнутой, регламентированной безжизненностью, с которой он сталкивался каждое утро, приходя на службу. То, что он видел, терзало ему сердце. Медсестры говорили, что он привыкнет, но он не мог – более того, не желал мириться с тем, что видит. Пройдет несколько лет, прежде чем он сможет сформулировать, что его так мучило, но подсознательно он с самого чувствовал, что условия в доме престарелых “Чейз-Мемориал” полностью противоречат его идеалу самодостаточности. Билл Томас был убежден, что правильная жизнь – это жизнь максимально независимая. И именно в этом обитателям “Чейз-Мемориал” было отказано. Билл близко познакомился со всеми своими подопечными. Бывшие учителя, домохозяйки, рабочие, владельцы магазинчиков – в общем, те же люди, что окружали его в детстве и юности. Билл считал, что жизнь этих людей может стать лучше. И он решил немножко оживить дом престарелых – примерно так же, как делал у себя на ферме: буквально добавить сюда живых существ. Если в жизни его подопечных появятся растения, животные и дети, если он наполнит ими дом престарелых – что тогда будет?

Билл отправился к руководству “Чейз-Мемориал”. Предложил подать заявку на небольшой грант, которыми штат Нью-Йорк поддерживал инновационные проекты. Роджер Хэлберт – администратор, который и принял Томаса на работу, – в принципе одобрил идею. Он был рад попробовать что-нибудь новое. За 20 лет в “Чейз-Мемориал” Хэлберт обеспечил своему заведению безупречную репутацию и постоянно придумывал для обитателей новые занятия. Так что проект Билла Томаса казался вполне логичным продолжением этих инноваций. Команда администраторов засела писать заявку на грант, однако Билл Томас затеял куда более масштабные перемены, чем думал Хэлберт.

Тем временем Томас объяснил, каков ход его мыслей. Цель его предложения – устранить “три бича” жизни в доме престарелых: скуку, одиночество и беспомощность. Чтобы искоренить эти беды, нужно привнести жизнь. Надо поставить во все комнаты растения в горшках. Расчистить лужайку и разбить там цветник и огород. И завести животных.

На первый взгляд ничего сложного. Однако животные – это особый вопрос, их могут не разрешить из соображений гигиены и безопасности. Впрочем, по законам штата Нью-Йорк в доме престарелых может жить одна собака или одна кошка. Хэлберт сказал Биллу, что они уже два или три раза пытались завести собаку, но ничем хорошим это не кончилось. Собаки попадались с неважным характером, да и ухаживать за ними оказалось трудно. Впрочем, он готов попробовать еще раз.

– Давайте заведем сразу двух псов? – сказал Томас.

– Это незаконно, – возразил Хэлберт.

– Ну давайте хотя бы впишем это в нашу заявку, – настаивал Томас.

Повисла пауза. Даже такой крошечный шаг противоречил не просто основным принципам законодательства, регулирующего деятельность домов престарелых, но самому смыслу существования таких учреждений – ведь он потенциально угрожал здоровью и безопасности стариков. Хэлберту было трудно принять подобную идею. Мы с ним недавно беседовали, и он в красках рассказал мне, как все это было:

В совещании также принимали участие старшая медсестра Лоис Грейсинг, старший аниматор, социальный работник… и вот я смотрю на них и вижу, как они переглядываются, закатывают глаза и говорят: “Как это интересно!” Я говорю: “Хорошо, я впишу двух собак”. А сам думаю: “Ну, я не то чтобы в таком же восторге, как вы все, но двух собак я впишу”.

Но тут Билл спрашивает:

– А кошек?

Я говорю:

– Каких еще кошек? Мы и так уже вписали двух собак!

– Не все же любят собак, – говорит Билл. – Многие любят кошек.

– То есть мы хотим и кошек, и собак?! – говорю я.

– Давайте впишем, – настаивает Билл. – Нам же понадобится предмет для торга.

– Хорошо, я впишу одного кота, – решаюсь я.

– Нет-нет-нет! У нас же два этажа. Нужно по две кошки на этаж!

– Мы что, хотим заявить отделу здравоохранения, что заводим двух собак и четырех кошек?!

– Ага, именно, давайте так и запишем.

Я говорю:

– Да записать-то я запишу. Но, по-моему, мы зарываемся. С ними этот номер не пройдет.

И тут Билл говорит:

– Да, и еще же птицы!

Я ему говорю, что в законе черным по белому прописано: держать птиц в домах престарелых запрещено.

А он на это:

– Да вы только представьте себе – вот посмотрите в окно, – представьте себе, что сейчас январь или февраль. Вокруг метровый слой снега. Что вы здесь слышите зимой, в нашем доме престарелых?

– Кто-то стонет, – отвечаю я. – Кто-то, может, и смеется. Там и сям включены телевизоры, может, немного слишком громко. Ну, еще объявления по громкоговорителю…

– А еще что?

– Наверное, разговоры медсестер друг с другом и с подопечными.

– Да, – говорит Билл, – но разве это звуки жизни? Разве в них есть радость?

– А что же, тут птичье пение должно раздаваться?

– Вот именно!

– Ну и сколько птиц должны обеспечить это пение?

– Скажем, около сотни, – говорит Билл.

– СТО ПТИЦ? В доме престарелых?! Да вы в своем уме? Вам приходилось жить в доме, где держат двух собак, четырех кошек и сотню птиц?

– Нет, – говорит он, – но, может быть, стоит попробовать?

В общем, похоже, у нас с доктором Томасом разные подходы. А у остальных троих тем временем уже глаза на лоб полезли, сидят и только шепчут: “Боже милостивый! Зачем нам все это?”

Я говорю:

– Доктор Томас, я на вашей стороне. Я готов мыслить нестандартно. Но я не уверен, что хочу, чтобы мое учреждение стало похоже на зоопарк. И чтобы здесь пахло, как в зоопарке. Так что я не представляю себе, как мы это организуем.

Он говорит:

– Положитесь на меня.

– Если вы докажете мне, что дело стоит того, – говорю я.

Этих слов Томас и дожидался. Ведь Хэлберт не сказал “нет”. Они провели еще несколько совещаний, и Томас взял начальство измором. Он твердил про “три бича”, упирал на то, что обитатели домов престарелых умирают не от старости, а от скуки, одиночества и беспомощности, и что он хочет найти средство против этих напастей. Ради такой цели надо испробовать все методы!

Они подали заявление на грант. Хэлберт считал, что шансов нет. Но Томас настоял, чтобы они все вместе поехали в столицу штата и лично поговорили с чиновниками, чтобы склонить их на свою сторону. И они получили грант и добились всех необходимых исключений и послаблений в законе. И когда грант был одобрен, вспоминает Хэлберт, он сказал себе: “Господи, и теперь придется все это делать”.

Задача наладить процесс была возложена на старшую медсестру Лоис Грейсинг. Ей было уже за шестьдесят, и она почти всю жизнь проработала в домах престарелых. Поэтому ей пришлась по душе мысль привнести новизну в жизнь стариков и сделать ее лучше. Она говорила мне, что для нее это был “великий эксперимент”, и решила, что ее задача – найти компромисс между несколько избыточным оптимизмом Билла Томаса и осторожностью и косностью остальных сотрудников.

Задача была не из легких. В каждой организации есть своя устоявшаяся культура, свои представления о работе. “Корпоративная культура – это сумма общих привычек и ожиданий”, – говорит Томас. С его точки зрения, именно привычки и ожидания вывели на первый план внутренний распорядок и безопасность, а не качество жизни, именно привычки и ожидания не позволяли дому престарелых завести даже одну-единственную собаку. Билл хотел, чтобы в доме было как можно больше животных, зелени и детей, чтобы они прочно вошли в жизнь каждого обитателя. Естественно, это в какой-то степени помешает работе сотрудников катиться по привычной колее, но ведь это тоже часть плана! “Корпоративная культура чудовищно инерционна, – говорит Томас. – На то она и культура. Она актуальна, пока держится. Культура душит новаторство в зародыше”.

Чтобы остановить эту инерцию, Билл решил, что нужно атаковать непосредственно осторожность и косность – “ударить их побольнее”, как он выразился. Билл назвал это “большим взрывом”: не надо заводить одну собаку, кошку или птицу, а потом смотреть, какая у кого будет реакция. Надо завести всех животных сразу – и по возможности одновременно.

Той же осенью в доме престарелых появилась борзая по кличке Таргет, мопс Джинджер, четыре кошки, а также птицы. Были выброшены все искусственные растения, во все комнаты поставили горшки с живыми. Дети сотрудников стали после школы заходить на работу к родителям, друзья и родные постояльцев разбили за домом садик и оборудовали детскую площадку. Это была шоковая терапия.

Приведу один пример, который хорошо говорит о размахе перемен: администрация приобрела сотню волнистых попугайчиков, и их доставили всех сразу. Кто-нибудь знает, как разместить сто попугаев в доме престарелых? Нет, никто. Кроме того, когда грузовик с птицами прибыл, выяснилось, что клетки для них еще не привезли. Поэтому водитель просто выпустил птичек в салон красоты на первом этаже, закрыл дверь и уехал. Клетки приехали под вечер, и то не собранные, а в плоских коробках. По словам Билла Томаса, это было “сущее столпотворение”. Вспоминая об этом, Билл до сих пор улыбается. Такой уж он человек.

Они с Джуди, старшая медсестра Лоис Грейсинг и еще кто-то из сотрудников несколько часов собирали клетки, вылавливали попугайчиков из тучи перьев в салоне и разносили птиц по комнатам. А старички собрались под окнами салона и смотрели. Чуть животики не надорвали со смеху, говорит Билл. Вспоминая, какими неопытными были сотрудники “Чейз-Мемориал”, он только руками разводит: “Мы совершенно не понимали, что творим. Ни-че-го не соображали”.

Но это и было самое прекрасное. Их невежество было столь полным и всеохватным, что никто не знал, откуда ждать опасностей, и просто делал свое дело – в том числе и сами старички. Все, кто был физически в состоянии, выстилали клетки газетами, искали матрасики и миски для кошек и собак, звали детей помогать. Кругом царил восторженный хаос – или, как дипломатически выразилась Лоис Грейсинг, “приподнятое настроение”.

Многочисленные проблемы приходилось решать по мере поступления: например, как, собственно, кормить животных? Решили устраивать ежедневные “обходы”. Джуди раздобыла в расформированной психиатрической клинике старую тележку для лекарств и сделала из нее “птицемобиль”. Птицемобиль нагрузили птичьим, собачьим и кошачьим кормом, и кто-нибудь из сотрудников объезжал с ним комнату за комнатой, менял газеты в клетках и кормил зверей. Томас заметил, что был какой-то восхитительный парадокс в том, чтобы раздавать сахарные косточки с тележки, на которой когда-то развозили тонны нейролептиков.

Случались и всевозможные накладки – и каждая из них грозила положить конец эксперименту. Однажды Биллу Томасу в три часа ночи позвонила дежурная медсестра. В этом не было ничего необычного: он же как-никак главный врач. Но медсестра хотел поговорить вовсе не с Биллом. Она потребовала к телефону Джуди. Билл передал трубку жене.

– Ваша собака нагадила на пол, – сообщила Джуди медсестра. – Приезжайте и уберите за ней.

Медсестра считала, что подобное не входит в ее обязанности. Не для того она училась в школе медсестер, чтобы убирать за собаками! Джуди отказалась приезжать. Да, были некоторые сложности, признается Билл. Наутро, прибыв на работу, он обнаружил, что медсестра поставила над кучкой стул, чтобы в нее никто не наступил, и ушла домой.

Одни сотрудники полагали, что нужно нанять в штат кого-то для профессионального ухода за животными – это и в самом деле не входило в обязанности медсестер, к тому же никому за это не доплачивали. Более того, зарплату сотрудникам не повышали уже года два, а то и три, поскольку бюджет штата сократил расходы на содержание домов престарелых. Разве можно рассчитывать, что тот же штат выделит деньги на зверей, птиц и растения? Другие считали, что нужно организовать все как дома: уход за животными следует распределить между всеми по справедливости. Когда держишь домашних животных, всякое бывает, и кто оказался поблизости, тот и решает проблему, будь он хоть директор, хоть санитарка. На самом деле это была битва противоположных мировоззрений: что же такое “Чейз-Мемориал” – больница или дом?

Вторую точку зрения всеми силами поддерживала Лоис Грейсинг. Она помогала сотрудникам распределить обязанности. Постепенно все сотрудники согласились, что наполнить “Чейз-Мемориал” жизнью – задача для всех и для каждого. И все они занимались этим не потому, что согласились с какими-то рациональными доводами или пошли на компромисс, а потому, что скоро было уже невозможно не заметить, как полезны перемены для обитателей дома престарелых: они стали просыпаться и оживать. “Даже те, кто, как мы считали, уже навсегда утратил дар речи, вдруг начали говорить, – вспоминает Билл Томас. – Те, кто уже давно замкнулся в себе и вообще не выходил из комнаты, теперь просили у дежурной сестры разрешения погулять с собачкой”.

Попугайчиков разобрали по комнатам и каждому дали имя. В глазах обитателей дома престарелых понемногу загорался свет. Билл Томас написал об этой истории целую книгу, в которой приводит цитаты из дневников сотрудников, которые дают понять, какое прочное место заняли звери и птицы в повседневной жизни обитателей дома престарелых – даже тех, у кого была тяжелая деменция:

Гэс прямо обожает птиц. Слушает их пение и предлагает им свой кофе.

Наши подопечные облегчают мне работу – многие подробно рассказывают, как прошел день у их птичек (например, “весь день пела”, “плохо ест”, “повеселела”).

М. С. сегодня пошла со мной в “птичий обход”. Обычно она сидит под дверью кладовки и смотрит, как я хожу туда-сюда, поэтому сегодня я пригласил ее пройтись со мной. Она согласилась с большим жаром, и мы отправились в путь. Я подсыпал корм и менял воду, а М. С. держала миску с зерном. Я подробно рассказывал ей, что делаю, а когда устраивал попугайчикам душ, она заливалась смехом[76].

Итак, в число обитателей дома престарелых “Чейз-Мемориал” теперь входили сто попугайчиков, четыре собаки и две кошки, а также колония кроликов и несколько кур-несушек. А еще несколько сотен комнатных растений и замечательный цветник и огород. Кроме того, при доме престарелых открыли детский сад для детей сотрудников и кружки для школьников.

Ученые анализировали результаты этой программы в течение двух лет, по целому ряду параметров сравнивая обитателей “Чейз-Мемориал” с обитателями другого дома престарелых неподалеку. Исследование показало, что в среднем количество врачебных предписаний на каждого обитателя в “Чейз-Мемориал” сократилось вдвое по сравнению с контрольной группой. Особенно резко снизилась потребность в антипсихотических средствах вроде галоперидола. Общие расходы на лекарства составили всего 30 % от расходов контрольного дома престарелых. Смертность снизилась на 15 %. В чем тут дело, ученые понять не могли. Но у Билла Томаса была своя версия: “Я считаю, что снижение смертности вполне можно объяснить фундаментальной человеческой потребностью в смысле жизни”.

И некоторые исследования подтверждают этот вывод. В начале семидесятых психологи Джудит Роден и Эллен Лангер провели в одном из домов престарелых в Коннектикуте эксперимент: всем обитателям раздали по растению в горшке. Половине поручили поливать растение и прочитали лекцию о пользе выполнения повседневных обязанностей. Другая половина не должна была поливать растение – это делал за них кто-то другой – и выслушала лекцию о том, что за их благополучие отвечают сотрудники дома престарелых. Через полтора года оказалось, что старики, у которых появились обязанности – даже такие несложные, как поливка комнатных растений, – лучше сохранили активность и остроту ума. И, похоже, они дольше жили[77].

Билл Томас в своей книге приводит историю своего подопечного мистера Л. За три месяца до того, как Л. поступил в дом престарелых, у него умерла жена, с которой они прожили вместе более 60 лет. Он потерял аппетит, его детям приходилось все больше и больше помогать ему с повседневными делами. Потом он загнал машину в кювет, и полиция предположила, что это могла быть попытка самоубийства. Когда мистер Л. выписался из больницы, родные отправили его в “Чейз-Мемориал”.

Билл вспоминает, как они познакомились: “Я не понимал, почему он жив до сих пор. События последних трех месяцев до основания разрушили его привычный мир. Он потерял жену, дом, свободу, а хуже всего – окончательно перестал понимать, в чем смысл дальнейшего существования. Жизнь утратила всякую радость”.

Очутившись в доме престарелых, мистер Л. стремительно угасал, несмотря на антидепрессанты и попытки его приободрить. Он перестал ходить. Целыми днями лежал в постели. Отказывался от еды. Но тут как раз запустили программу с животными, и мистеру Л. предложили взять к себе в комнату пару попугайчиков. “Он согласился с безразличием человека, уверенного, что скоро умрет”, – вспоминает Томас.

Но вскоре все изменилось. “Поначалу перемены были еле заметны. Мистер Л. стал садиться в постели так, чтобы лучше видеть, чем заняты его новые питомцы”. Он стал давать советы сотрудникам, приходившим ухаживать за птицами, рассказывал, что они любят и как у них дела. Попугайчики его вытаскивали. По мнению Билла Томаса, это наглядное подтверждение его гипотезы о том, что могут дать человеку другие живые существа. Вместо скуки – непредсказуемость. Вместо одиночества – компания. Вместо беспомощности – возможность о ком-то заботиться.

“Мистер Л. снова начал есть, одеваться и выходить из комнаты, – рассказывает Томас. – С собаками нужно было гулять каждый день после обеда, и он дал нам понять, что теперь это его работа”. Через три месяца мистер Л. вернулся к себе домой. Билл Томас до сих пор убежден, что программа спасла ему жизнь.

Так это или нет на самом деле – не столь уж и важно. Главный результат эксперимента Билла Томаса – даже не подтверждение его гипотезы, что ощущение осмысленности жизни снижает смертность среди немощных стариков. Главный результат – что это ощущение им можно обеспечить, и точка. Осмысленной, приятной и стоящей можно сделать даже жизнь стариков с очень тяжелой деменцией, плохо осознающих, что происходит вокруг. Измерить, насколько именно повысилась вера человека в то, что ему стоит жить дальше, конечно, гораздо труднее, чем просто сосчитать, насколько меньше ему теперь нужно лекарств или насколько дольше он проживет. Но это и есть самое важное!

В 1908 году гарвардский философ Джосайя Ройс написал книгу под названием The Philosophy of Loyalty (“Философия лояльности”)[78]. Ройса интересовали не тяготы старости. Его занимал вопрос, ответ на который принципиально важен для всякого, кто задумывается о собственной смертности. Ройс хотел понять, почему существование само по себе – когда мы просто живы и у нас есть крыша над головой, пища и безопасность – кажется нам пустым и бессмысленным. Что еще нужно нам для того, чтобы чувствовать, что наша жизнь чего-то стоит?

Ройс полагал, что всем нам необходим некий внешний мотив (cause), нечто большее, чем мы сами. Он считал, что это неотъемлемая человеческая потребность. Мотив может быть масштабным (семья, страна, какой-то принцип) или скромным (строительство дома, забота о домашнем животном). Важно, что, когда мы наделяем этот мотив ценностью и считаем, что ради него стоит идти на жертвы, мы придаем смысл своей жизни.

Преданность внешнему мотиву или идее Ройс называл лояльностью. Он считал лояльность противоположностью индивидуализма. Индивидуалист ставит на первое место собственные интересы, его больше всего заботят собственные страдания, удовольствия и собственное существование в целом. Лояльность по отношению к чему-то не имеющему отношения к его личным интересам индивидуалисту чужда. А если эта лояльность взывает к самопожертвованию, то она может даже пугать, поскольку превращается в ложное, иррациональное мировоззрение, которое делает людей беззащитными перед тиранами, которые ими манипулируют. Нет ничего важнее личных интересов, говорит индивидуалист, а поскольку все мы в конце концов умрем и исчезнем, самопожертвование не имеет никакого смысла.

Ройс не симпатизировал индивидуалистическим представлениям. “Эгоизм был с нами всегда, – писал он. – Но еще никогда божественное право быть эгоистом не защищали так искусно”. На самом деле, утверждал он, человеку необходима лояльность. Она не всегда делает человека счастливым, а иногда даже становится весьма болезненной, но всем нам необходима преданность чему-то большему, чем мы сами, иначе жизнь станет невыносимой. Без этого мы руководствуемся лишь нашими желаниями, а они мимолетны, капризны и неутолимы и, в конце концов, не приносят ничего, кроме мучений. Ройс писал:

По природе своей наше “Я” представляет собой нечто вроде точки пересечения бесчисленных потоков унаследованных склонностей. В каждую данную секунду “Я” есть лишь собрание импульсов… Мы не видим внутреннего света. Постараемся же увидеть свет внешний.

И мы стараемся. Возьмем хотя бы то обстоятельство, что нас очень волнует, что будет с миром после нашей смерти. Если бы главным источником смысла жизни были наши личные интересы, нам было бы все равно – даже если бы через час после нашей смерти все, кого мы знаем, исчезли с лица земли. Однако большинство из нас уверено в том, что случись подобное – и наша жизнь лишится всякого смысла.

Смерть осмысленна, только если считаешь себя частью чего-то большего – семьи, общины, общества. Иначе мысль о смерти не может внушать ничего, кроме ужаса. Но если у тебя есть лояльность, все иначе.

Лояльность, писал Ройс,

разрешает парадокс повседневного существования, являя нам вовне какую-то идею, которой следует служить, а внутри – волю, которая лишь рада нести это служение. Волю, которой это служение не противоречит, а лишь обогащает ее и способствует ее проявлению.

В более позднее время психологи стали называть cause Ройса термином “трансцендентальность” или “трансцендентальная ценность”. Они предполагают, что над уровнем самореализации – вершиной пирамиды Маслоу – есть еще один уровень: трансцендентальное стремление увидеть потенциал других людей и помочь им его раскрыть.

Когда дни наши сочтены, мы все ищем утешения в простых удовольствиях: общении, повседневных делах, вкусной пище, теплом солнце на лице. Нам уже не так интересны радости достижений и накоплений, мы стремимся к радостям жизни как таковой. Но хотя честолюбия у нас поубавилось, нас начинает волновать вопрос наследия, которое мы оставим. И мы ощущаем глубинную потребность найти в жизни какие-то иные цели, помимо личных интересов, – цели, которые вновь сделают жизнь осмысленной и достойной.

Когда Билл Томас наполнил “Чейз-Мемориал” зверями, детьми и растениями – он назвал эту программу “Райская альтернатива”, – то открыл обитателям дома престарелых путь к лояльности: возможность обрести что-то еще, помимо простого прозябания. А они по такому изголодались. “Когда ты молодой врач и притаскиваешь в стерильную обстановку дома престарелых всех этих детей, зверей и растения, причем дело происходит примерно в девяносто втором году, у тебя на глазах начинается настоящее волшебство! – рассказывал мне Билл. – Видишь, как люди оживают. Видишь, как они взаимодействуют с миром, видишь, как они начинают вновь любить, заботиться, смеяться. Просто взрыв мозга!”

Проблема с медициной и созданными ею институтами ухода за стариками и больными состоит не в том, что в этих учреждениях придерживаются каких-то неправильных представлений о смысле жизни. Беда в том, что там об этом вообще не думают. Медицина узколоба. Медицинские работники ставят целью восстановить здоровье, а не поддержать душу. И все же – грустный парадокс – мы решили, что именно медики будут во многом определять, как нам прожить последние дни.

Мы уже более ста лет исходим из того, что болезнь, старость и смерть – это сугубо медицинские проблемы. Можно сказать, что все эти годы мы проводили эксперимент по социальной инженерии, в ходе которого вверили свою судьбу людям, которых мы отобрали по критерию их технических навыков, а не по способности понимать глубинные человеческие потребности.

Этот эксперимент провалился. Если бы в жизни нам не было нужно ничего, кроме ухода и безопасности, мы бы, наверное, так не считали. Но поскольку мы стремимся к жизни, обладающей смыслом и целью, а условия, в которых мы обречены провести финальную часть нашей жизни, это совершенно исключают, нельзя иначе назвать то, что сотворило современное общество.

Билл Томас хотел полностью реформировать свой дом престарелых. Керен Уилсон хотела вовсе упразднить дома престарелых и заменить их пансионатами, где можно будет жить относительно независимо. Однако идея в обоих случаях была одна и та же: обеспечить людям, которые уже не могут обходиться без посторонней помощи, ощущение, что им есть ради чего жить дальше. Первым шагом Билла Томаса было дать старикам домашних животных, о которых надо заботиться; Керен Уилсон считала, что главное – это собственная кухня и дверь, которую ты можешь запереть. Эти проекты дополняли друг друга и перевернули представления всех тех, кто занимался уходом за пожилыми людьми. Мы перестали задаваться вопросом, возможна ли лучшая жизнь для человека, который стал зависеть от окружающих, поскольку ослабел физически: уже очевидно, что возможна. Сегодня вопрос в другом: что именно для этого необходимо. Ответ на этот вопрос ищут профессиональные сотрудники подобных учреждений по всему миру. В 2010 году, когда дочь Лу Сандерса Шелли начала подбирать дом престарелых для своего отца, она нигде не нашла ни намека на присутствие этого волшебного ингредиента. В подавляющем большинстве места, специально построенные для таких, как Лу Сандерс, были мрачными, как тюрьмы.

И все же по всей стране стали возникать новые учреждения и новые программы, призванные преобразовать концепцию зависимой жизни. В пригороде Бостона, всего в двадцати минутах езды от моего дома, на берегу реки Чарльз вырос новый жилой комплекс для пенсионеров – “Ньюбридж”. В основу его концепции вроде бы легла старая идея “непрерывного ухода” (continuum of care): квартира для независимой жизни – пансионат и отделение сестринского ухода – традиционный дом престарелых. Однако, когда я побывал в “Ньюбридже”, мне бросилось в глаза, что он совсем не похож на те дома престарелых, которые мне доводилось видеть. Обычно старики в таких учреждениях живут человек по шестьдесят на этаже и двери их палат, как минимум двухместных, выходят в бесконечный больничный коридор. Однако пространство “Ньюбриджа” было разделено на мелкие отсеки, каждый не больше чем на 16 человек. Отсеки назывались “домохозяйствами” (households) и должны были функционировать как настоящие семейные дома. Все палаты были одноместными, но выходили в общее жилое пространство со столовой, кухней и гостиной – как в настоящем семейном доме. Главное, что эти “домохозяйства” были небольшими, и это было сделано совершенно умышленно: исследования показали, что, если в больничном отделении проживает меньше 20 человек, это снижает тревожность и подавленность у пациентов, способствует дружбе и общению и обеспечивает ощущение уюта и безопасности. И, наконец, облегчает взаимодействие с персоналом – и все это даже в тех случаях, когда у пациента тяжелая деменция[79]. Однако дело не только в размере, но также в планировке и дизайне интерьера помещений.

“Домохозяйства” были устроены так, чтобы как можно меньше напоминать о больнице. Двери персональных палат открывались в просторные общие помещения, что позволяло обитателям видеть, чем заняты другие, и словно приглашало присоединиться к ним. Кухня в центре общего холла предполагала, что если кому-то захочется перекусить, то ему ничего не помешает. Я просто стоял и смотрел на обитателей этого “семейного дома” – и видел, что в нем кипит бурная деятельность, как в настоящем доме, в котором живет большая семья. В столовой два старичка играли в карты. За кухонным столом сидела медсестра и заполняла какие-то бумаги – ей там было удобнее, чем за стойкой сестринского поста.

Домашняя обстановка обеспечивалась не только устройством интерьера. Сотрудники, с которыми я успел поговорить, похоже, относились к своей работе совсем не так, как в других домах престарелых. Например, никто не считал, что ходить самостоятельно – это какая-то невероятная аномалия. Мне это стало очевидно, когда я познакомился с девяностодевятилетней прапрабабушкой по имени Рода Маковер. У нее, как и у Лу Сандерса в свое время, были проблемы с давлением и к тому же ишиас, так что она постоянно падала. Хуже того, от старческой дистрофии сетчатки она почти ослепла.

– Если я снова вас увижу, то не узнаю, – сказала мне Рода. – Вы седой. Но вы улыбаетесь. Это я вижу.

Разум ее остался быстрым и острым. Однако слепота в сочетании с повышенным риском падения – это скверно. Рода уже не могла обходиться без круглосуточного присмотра. В обычном доме престарелых ее – ради ее же безопасности – усадили бы в инвалидное кресло. Но здесь она ходила сама. Да, конечно, это рискованно. Однако здешние сотрудники понимали, как важно для пациентов сохранять подвижность – и не только ради сохранения здоровья (в инвалидном кресле Рода очень быстро потеряла бы физическую форму), но и ради хорошего самоощущения в целом.

– Слава богу, хоть в туалет сама хожу, – похвасталась Рода. – Вам-то кажется, это пустяки. Вы еще молодой. Вот состаритесь – и поймете, что главное в жизни – это возможность самостоятельно ходить в туалет.

Она сказала, что в феврале ей исполнится сто.

– Это потрясающе! – воскликнул я.

– Это старость, – возразила Рода.

Я рассказал ей, что мой дед дожил почти до ста десяти.

– Боже упаси, – фыркнула Рода.

Еще несколько лет назад она жила в своей квартире. “Я была так счастлива. Это была настоящая жизнь. Я жила как полагается нормальному человеку: у меня были друзья, мы играли в игры. Кто-нибудь садился за руль, и мы ехали кататься. Я жила”.

А потом – воспаление седалищного нерва, падение, снова падение, постепенно подступающая слепота. Роду отправили в дом престарелых – не в “Ньюбридж”, в другой, – и это был просто кошмар. Ей пришлось отказаться от почти всего своего имущества – и от мебели, и от безделушек, – и она оказалась в двухместной палате со строгим распорядком и распятием над кроватью: “Но я, знаете ли, еврейка и, увы, не смогла оценить этого по достоинству”. Рода провела там год и теперь все повторяла: “Никакого сравнения с тем, что здесь. Никакого сравнения. Полная противоположность”. Новаторы в “Ньюбридже” понимали, что человеку нужно и общение, и частное пространство, и знакомая рутина, и гибкий график повседневной жизни, а еще – возможность построить теплые отношения с окружающими. “Здесь я живу как дома”, – сказала Рода.

Затем я познакомился с Энн Брейвман (семьдесят девять лет) и Ритой Кан (восемьдесят шесть), и они рассказали, что на прошлой неделе ходили в кино. Это не было заранее запланированное “культурное мероприятие” для большой группы. Просто подружки в четверг вечером решили посмотреть “Король говорит!”. Энн надела красивые бирюзовые бусы, а Рита слегка нарумянилась, подкрасила глаза голубыми тенями и нарядилась в новый костюм. Они попросили нянечку сходить с ними – иначе ничего не получилось бы: Энн была парализована ниже пояса из-за рассеянного склероза и передвигалась в инвалидном кресле с моторчиком, а Рита в прошлом несколько раз падала и не могла обойтись без ходунков. Подруги заплатили за инвалидное такси 15 долларов. Но они знали, что всегда могут сходить в кино, стоит только захотеть. Теперь они собирались смотреть “Секс в большом городе” на DVD.

– А вы уже читали “Пятьдесят оттенков серого”? – кокетливо спросила Рита.

Я целомудренно признался, что нет.

– В жизни не слышала про все эти цепи и все такое прочее! – восхищенно воскликнула она. – А вы?

Я не нашелся, что ответить.

В “Ньюбридже” можно было держать домашних животных, но, в отличие от “Райской альтернативы” Билла Томаса, сама администрация их не заводила, поэтому животные не играли здесь такой уж важной роли. Зато здесь были дети. На той же территории, что и “Ньюбридж”, располагалась частная школа (от дошкольного обучения до восьмого класса), и два учреждения установили тесные дружеские отношения. Те из обитателей “Ньюбриджа”, кто сохранил достаточную самостоятельность, работали в школе библиотекарями и репетиторами. Когда в школе проходили Вторую мировую войну, то на уроки приходили ветераны, своими глазами видевшие все то, о чем было написано в учебниках. Школьники тоже каждый день забегали в “Ньюбридж”. Малыши ежемесячно устраивали там какие-нибудь праздники, выставки рисунков или поделок, музыкальные концерты. У пятого и шестого класса здесь проходили уроки физкультуры – совместно с обитателями “Ньюбриджа”. Учеников средних классов учили работать с теми, кто страдает деменцией, и они принимали участие в программе шефства над здешними старичками. Не раз и не два детям и старикам удавалось крепко подружиться. Один мальчик, друживший со стариком, у которого была болезнь Альцгеймера в тяжелой степени, даже выступил с речью на его похоронах.

– Эти детишки – само очарование! – сказала Рита Кан. Она призналась, что общение с детьми – одна из двух ее самых больших радостей. Вторая – различные кружки, на которые она ходит.

– Кружки! Кружки! Обожаю кружки!

Она ходила на семинары по современной политике, которые вел один из обитателей “домохозяйства”. Когда Рита узнала, что президент Обама все еще не побывал в Израиле с официальным визитом в качестве главы государства, она отправила президенту гневное электронное письмо: “Не могла же я промолчать – надо было сказать этому человеку, что пора оторвать зад от кресла и полететь с визитом в Израиль!”

Поневоле начинаешь подозревать, что стоимость пребывания в таком месте должна быть заоблачной. Однако ни один из моих собеседников не был богачом. Рита Кан когда-то работала в больничной регистратуре, а ее муж был инспектором школ. Энн Брейвман – бывшая медсестра в Массачусетской больнице общего профиля, а ее муж торговал канцелярскими товарами. Рода Маковер была бухгалтером, а ее муж – бакалейщиком. Словом, их финансовое положение было примерно такое же, как и у Лу Сандерса. Более того, 70 % обитателей “Ньюбриджа” уже истратили все свои сбережения и за их пребывание платил штат.

“Ньюбридж” сумел заручиться солидной поддержкой благотворителей благодаря тесным связям с еврейской общиной, иначе заведению не удалось бы остаться на плаву. Однако в часе езды отсюда, неподалеку от дома Шелли и ее мужа, я обнаружил учреждение, вовсе не располагавшее такими ресурсами, как “Ньюбридж”, но не менее новаторское. “Питер-Санборн-Плейс” выстроен в 1983 году и представляет собой субсидируемый жилищный проект на 73 квартиры, предназначенный для сохранивших самостоятельность малоимущих пожилых людей из числа местных жителей. Джеки Карсон, директор “Питер-Санборн-Плейс” с 1996 года, не собиралась организовывать там сестринский уход. Однако обитатели дома старели, и Джеки поняла, что нужно каким-то образом обеспечить им возможность при желании остаться здесь до конца – а такое желание у них было.

Поначалу постояльцам нужна была просто помощь по хозяйству. Джеки наняла помощниц из местного агентства, чтобы они стирали, убирали, покупали продукты и так далее. Но потом кое-кто из жителей дома стал очень уж сдавать, и тогда Джеки пригласила специалистов по лечебной физкультуре и реабилитологов, чтобы те раздали трости и ходунки и занимались со стариками оздоровительной гимнастикой. Кому-то требовались катетеры, лечение пролежней и трофических язв и другие медицинские процедуры. Тогда Джеки организовала обходы медсестер. Когда домработницы из агентств начали намекать, что неплохо бы сдать некоторых жильцов в дом престарелых, Джеки наотрез отказалась. Она открыла собственное агентство по найму и брала на работу в “Питер-Санборн-Плейс” только тех, кто готов был помогать старикам во всем – от приготовления обеда до визитов к врачам.

Потом у одного жильца обнаружили болезнь Альцгеймера. “Пару лет у меня еще получалось за ним ухаживать, – вспоминает Джеки, – но болезнь прогрессировала, и мы оказались к такому не готовы”.

Старик нуждался в круглосуточной сиделке и не мог сам пользоваться ванной и туалетом. Джеки начала понимать, что, видимо, достигла предела своих возможностей и все-таки придется отправить больного в дом престарелых. Однако его сыновья занимались благотворительностью и работали как раз в Фонде лечения болезни Альцгеймера (который в свое время и выделил деньги на то, чтобы нанять первую ночную сиделку в “Санборн-Плейс”). Прошло лет десять, и из семидесяти с лишним жильцов полностью обслуживать себя могли лишь тринадцать. Двадцати пяти нужна была помощь с приготовлением пищи, покупками и так далее. Еще тридцати пяти – с гигиеной и лечением, иногда круглые сутки. Однако “Санборн-Плейс” не спешил получать лицензию дома престарелых и даже пансионата. Официально он оставался жилым комплексом для малоимущих пенсионеров. Просто у него была руководительница, которая твердо решила, что людям надо дать возможность жить у себя дома – так, как они хотят, до самого конца и невзирая ни на что.

Я познакомился с одной из обитательниц комплекса – Рут Баррет, – и мне стало понятно, что даже очень глубокий инвалид все же может жить у себя дома. Рут было восемьдесят пять, и, как сказала Джеки Карсон, она находилась в “Санборн-Плейс” уже одиннадцать лет. Ей была необходима кислородная подушка, поскольку Рут страдала застойной сердечной недостаточностью и хронической легочной недостаточностью. Кроме того, она уже четыре года не могла ходить из-за осложнений артрита и лабильного диабета.

– Я могу ходить! – перебила Рут, разъезжавшая вокруг нас в своем кресле с моторчиком.

Джеки улыбнулась:

– Нет, Рути, все-таки не можете!

– Ну, хорошо, могу, но не очень! – согласилась Рут.

К старости кто-то усыхает, как тростинка. А кого-то, наоборот, разносит в три обхвата. Рут была из тех, кого разнесло. Джеки пояснила, что ей нужна круглосуточная сиделка, которая приходила бы на вызов, и гидравлический лифт, чтобы благополучно перемещаться из кресла в кровать или в туалет. И память у нее уже не та.

– Я прекрасно все помню! – снова перебила Рут.

Я задал ей провокационный вопрос: сколько ей лет?

– Пятьдесят пять, – ответила Рут, промахнувшись на каких-то три десятилетия. Правда, собственное прошлое, по крайней мере далекое, она помнила вполне прилично. Школу она так и не закончила. Вышла замуж, родила дочку, потом развелась. Много лет, едва сводя концы с концами, проработала официанткой в местном кафе. Еще два раза была замужем. Одного из мужей она явно выделяла, и я попросил рассказать что-нибудь о нем.

– Ну, на работе он не то чтобы слишком напрягался, – снисходительно заметила Рут.

Желания у нее были скромные. Она находила утешение в повседневной рутине – спокойно, не спеша позавтракать, послушать музыку по радио, поболтать с подружками в лобби или с дочкой по телефону, прилечь после обеда. Три-четыре раза в неделю, по вечерам, в библиотеке собиралась компания, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм на диске, и Рут почти всегда к ним присоединялась. Обожала ездить на пятничные обеды в кафе, даже если сиделке приходилось надевать на нее три пары впитывающего белья, а по возвращении купать. Рут всегда заказывала себе “маргариту” со льдом и без соли – хотя, строго говоря, ей это было нельзя: диабет.

“Они живут так же, как раньше, у себя дома, – сказала Джеки о своих жильцах. – И по-прежнему иногда поступают себе во вред. Что ж, имеют право”. Чтобы добиться таких условий для постояльцев, нужно огромное упорство – я и не представлял себе, до какой степени огромное. Джеки Карсон то и дело невольно вступала в противоборство со всей системой здравоохранения. Иногда было достаточно, чтобы кого-нибудь из ее жильцов один раз отвезли в больницу на скорой, – и это сводило на нет все ее труды, все старания ее сотрудников. Мало того, что в больнице ее подопечные рисковали стать жертвами ошибок в назначении лекарств, что их зачастую оставляли часами лежать на каталках (а от этого кожа могла истончиться и лопнуть, а от лежания на жестких матрасах появлялись пролежни). Мало того, что ни один лечащий врач и не подумал бы позвонить в “Санборн-Плейс”, чтобы получить дополнительную информацию или согласовать лечебные планы. Беда в том, что из больниц стариков часто переправляли в реабилитационные центры, где им и их родным заявляли, что пациент больше не может жить самостоятельно. Постепенно Джеки наладила отношения с некоторыми службами скорой помощи и больницами, где понимали, что всегда следует советоваться с администрацией “Санборн-Плейс” по вопросам ухода за его обитателями и что эти люди всегда могут вернуться “домой” – ничего плохого с ними там не случится.

Обучать приходилось даже врачей общей практики, которые лечили постояльцев. Джеки привела в пример свой разговор с лечащим врачом девяностотрехлетней постоялицы, страдавшей болезнью Альцгеймера. “Здесь для нее небезопасно, – сказал врач. – Ее нужно отправить в дом престарелых”. – “Зачем это? – спросила Карсон. – У нас тут есть противопролежневые матрасы. И тревожные кнопки. И GPS-трекеры”.

Вообще за этой старушкой в “Санборн-Плейс” отлично ухаживали. У нее здесь были друзья, кругом знакомая обстановка. От врача Джеки было нужно только одно: чтобы он порекомендовал хорошего специалиста по лечебной физкультуре. “Зачем ей лечебная физкультура? – упрямился врач. – Она же даже не запомнит упражнения!” – “Еще как запомнит!” – возражала Джеки. “Ей пора в дом престарелых!” – “Я чуть не ляпнула: «А вам пора на пенсию»”, – призналась мне Джеки. Но она все же сдержалась и просто предложила своей постоялице: “Давайте найдем вам другого врача, потому что этот сам уже старый и к тому же не желает учиться”. А ее родным заявила: “Если уж я и буду зря тратить силы, то уж точно не на него”.

Я попросил Джеки рассказать, какими принципами она руководствуется, чтобы обеспечить своим подопечным возможность жить собственной жизнью при любом состоянии здоровья. Она ответила, что ее главный принцип – “мы что-нибудь придумаем”. “Мы обходим все препятствия, которые можно обойти, – добавила она, словно планировала осаду крепости. – По-моему, я постоянно нарушаю все мыслимые правила”.

Препятствия были разные, и большие, и маленькие, и Джеки каждый раз придумывала, как их преодолеть. Например, не всем ее подопечным нравится, что она старается помочь другим жильцам остаться “дома”, и этого она не предвидела – а такое тоже бывало. Да, к ней приходили и говорили: мол, такая-то и такая-то больше не может здесь жить. В прошлом году она еще играла в лото. А сейчас даже не понимает, куда идет.

Спорить тут бесполезно. Поэтому Джеки попробовала новую тактику. “Я говорила им: хорошо. Давайте подберем для нее подходящий дом престарелых. Только вы поедете вместе со мной: вдруг через год вам тоже придется туда отправиться?” До сих пор прием срабатывал: подобные разговоры сразу прекращались.

Или другой пример. У многих жильцов есть домашние животные, и хотя ухаживать за ними становится все труднее, расставаться с ними они не хотят. Так что Джеки поручила сотрудникам чистить кошачьи туалеты. Но ухаживать за собаками сотрудники категорически отказываются: те требуют гораздо больше забот, чем кошки. Лишь недавно Джеки придумала, каким образом ее сотрудники могли бы помочь жильцам с уходом за маленькими собачками, и теперь их разрешено держать. Как быть с большими собаками, пока неясно. “Чтобы держать собаку, нужно, чтобы ты мог за ней следить, – говорит Джеки. – Ничего хорошего, если пес вырвется и убежит”.

Наполнять жизни стариков смыслом – это новый подход. И он требует больше фантазии и изобретательности, чем просто обеспечение ухода и безопасности. Пока еще не очерчен круг наиболее частых проблем и не наработаны методы их решения. Поэтому Джеки и ее единомышленники открывают все заново – и с каждым человеком получается по-другому. У двери библиотеки на втором этаже болтала с подругами еще одна Рут – Рут Беккет. Это крошечная девяностолетняя старушка – из породы тростинок, а не тех, что в три обхвата. Она уже много лет назад овдовела и жила одна в собственном доме, но потом упала, очутилась в больнице, а затем в доме престарелых. “Моя беда в том, что я неустойчивая, – объяснила мне Рут. – А врачи от неустойчивости не лечат”.

Я спросил ее, как она оказалась в “Санборн-Плейс”. И Рут рассказала мне про своего сына Уэйна. Уэйн – один из двух ее близнецов, и при родах ему не хватило кислорода. В результате у него развился ДЦП: мышечные спазмы при ходьбе и к тому же задержка умственного развития. Когда Уэйн вырос, то вполне мог вести нормальную жизнь, просто ему требовался четкий распорядок и некоторый присмотр. Когда ему было тридцать с небольшим, открылся комплекс “Санборн-Плейс”, где именно такие условия и предлагали, и Уэйн стал его первым жильцом. С тех пор более 30 лет подряд Рут навещала его почти ежедневно и проводила с сыном большую часть дня. Но после того как она сама упала и оказалась в доме престарелых, ей запретили ездить так далеко, а у самого Уэйна не хватало разумения, чтобы сообразить, как добраться до нее. Они были практически разлучены. Казалось, ситуация сложилась безвыходная. Рут была в отчаянии, она думала, что больше никогда не увидит сына. И тогда Джеки Карсон придумала гениальный вариант: взяла их обоих к себе. Теперь они живут почти что в соседних квартирах.

Уэйн сидел неподалеку от нас в просторном мягком кресле, пил лимонад и смотрел на сновавших мимо людей; рядом стояли ходунки. Мать с сыном снова были вместе, жили одной семьей, потому что наконец-то нашелся человек, который понял, как это важно для Рут – важнее самой жизни.

Я ничуть не удивился, когда узнал, что на листе ожидания “Питер-Санборн-Плейс” двести фамилий. Джеки Карсон рассчитывала открыть новые помещения, чтобы поместились все желающие. Она снова пыталась обходить препятствия по мере их возникновения – будь то нехватка денег или бюрократические препоны. Все получится, но не сразу, заверила она меня. А пока что Джеки организовала мобильные команды, которые помогали старикам по месту жительства. Джеки очень хочется, чтобы каждый мог доживать отпущенный ему срок там, где он чувствует себя дома.

На свете есть люди, благодаря которым даже мечтать начинаешь по-новому. И встречаются такие люди в самых неожиданных местах. Вот и сейчас их полным-полно даже в такой сонной и скучной на первый взгляд области деятельности, как организация проживания для стариков. В одном только Северном Массачусетсе таких людей оказалось столько, что я даже не смог объехать всех и со всеми познакомиться. Два-три раза по утрам я беседовал с основателями и обитателями “Бикон-Хилл-Виллидж” – своеобразного жилищного кооператива, объединяющего жителей нескольких районов Бостона и призванного обеспечить старикам недорогие услуги – от ремонта водопровода до стирки белья, чтобы они могли продолжать жить у себя дома. Я разговаривал с сотрудниками и администрацией пансионатов для проживания с уходом, которые, преодолевая любые препятствия, воплощали в жизнь фундаментальные принципы Керен Уилсон. Мне еще не доводилось встречать таких творческих, таких упорных людей и таких ярких примеров для подражания. И мне грустно думать, насколько иначе могли бы сложиться последние годы Алисы Хобсон, если бы ей повезло познакомиться с кем-то из таких людей, если бы к ее услугам были “Ньюбридж”, “Райская альтернатива”, “Питер Санборн” или что-то в этом духе. Там Алиса могла бы оставаться собой, несмотря на подступающую дряхлость, могла бы “жить по-настоящему”, как она сама говорила.

Учреждения, в которых я побывал, все разные, словно обитатели зоопарка: у этого перья, у того чешуя. Однако у их руководителей была одна и та же цель. Все они были убеждены, что, если тебе понадобилась помощь, тебе необязательно жертвовать своей независимостью. А я, познакомившись с ними, понял, что они разделяли общее, не вполне стандартное философское представление о том, какая именно независимость для нас главная в жизни.

Что такое независимость, каждый понимает по-своему. Иногда независимость понимается как свобода поступать как хочешь – то есть жить полностью самостоятельно, безо всяких ограничений и принуждения. Именно о такой независимости говорят громче всего. Однако, как понял Билл Томас на своей ферме на севере штата Нью-Йорк, подобная независимость – лишь иллюзия: двое из пятерых детей Билла и Джуди страдают тяжелыми врожденными заболеваниями и всю жизнь будут нуждаться в пожизненном уходе, да и самому Биллу рано или поздно наверняка потребуется помощь – из-за болезни, старости и других житейских передряг. Мы по природе своей зависим друг от друга и подвержены влиянию сил и обстоятельств, над которыми не властны. Похоже, больше свободы – это лучше, чем меньше свободы. Но до какой степени? Количество свободы в жизни – не мерило качества жизни. Нет никакого смысла жить ради одной только безопасности – это ложная и даже разрушительная цель, – но точно так же нет смысла в жизни ради независимости как таковой.

Покойный великий философ Роналд Дворкин обнаружил, что у слова “независимость” есть и другое, более общее и веское значение. С какими бы препятствиями и коллизиями мы ни сталкивались, мы хотим оставаться хозяевами своей судьбы. Это самая суть того, чтобы быть человеком. Как писал Дворкин в своем выдающемся эссе на эту тему еще в 1986 году,

Ценность независимости… состоит в схеме ответственности, которую она строит: независимость возлагает на каждого из нас ответственность за формирование собственной жизни в соответствии с неким гармоничным и неповторимым ощущением характера, убежденности и интересов. Она позволяет нам вести ту жизнь, какую мы считаем нужным, а не идти на поводу у нее, чтобы каждый из нас мог быть тем, кем он сам себя сделал, в той степени, в какой это возможно при такой организации прав[80].

Все мы просим одного: пусть нам позволят самим быть авторами сюжета собственной жизни. Этот сюжет постоянно меняется. Иногда мы сталкиваемся с невообразимыми жизненными трудностями. Желания, заботы и тревоги у нас все время разные. Но что бы ни случилось, мы хотим сохранить свободу формировать свою жизнь в полном соответствии со своим характером и своими ценностями.

Вот почему чуть ли не самая страшная пытка для нас – когда предательство тела и разума грозит стереть нашу память и нашу личность. Все мы смертны, и нам приходится неустанно сражаться за неприкосновенность собственной жизни – за то, чтобы нас не унижали, не пытались подчинить, не размывали наши границы, не лишали нас связи с тем, кто мы есть и кем мы хотим быть. Болезнь и старость и без того сильно осложняют для нас эту битву. И когда мы обращаемся к специалистам в особые учреждения, эти специалисты не должны еще больше осложнять ее. Но мы наконец-то вступили в эру, когда они все чаще считают, что их задача – не ограничить подопечным свободу во имя безопасности, а наоборот – стараться расширить диапазон их возможностей во имя достойной жизни.

Было очевидно, что Лу Сандерс вот-вот пополнит ряды оцепенелых обитателей дома престарелых “Норт-Андовер” – беспомощных и бессловесных, словно младенцы. Но тут кто-то из родственников рассказал Шелли, что в городе Челси открылся новый пансионат под названием “Центр жизни Леонарда Флоренса”. И настоятельно посоветовал съездить посмотреть, что там и как, тем более что на машине тут совсем недалеко. Шелли договорилась, что для них с Лу проведут экскурсию.

Лу на новом месте понравилось с той самой минуты, как сотрудница “Центра жизни” упомянула об одной здешней особенности, на которую Шелли сначала и внимания-то не обратила: комнаты были только одноместные. А во всех домах престарелых, которые видел Лу, обитатели жили по двое, а то и больше. Утрата частного пространства пугала его едва ли не сильнее всего. Уединение было для него одним из главнейших требований. Он считал, что иначе сойдет с ума. “Моя жена вечно твердила, что я нелюдим, но на самом деле нет. Просто я люблю иногда побыть один”, – объяснял мне Лу.

И когда сотрудница сказала, что в “Центре Флоренса” все комнаты одноместные, Лу воскликнул: “Не может такого быть!” Экскурсия только началась – а Лу уже полюбил это место всей душой. Однако экскурсия длилась еще долго. Сотрудники и обитатели называли пансионат “Теплицей”. Лу не знал почему и думал только об одном: “Мне показалось, это совсем не похоже на дом престарелых”, – рассказывал он мне. “А на что похоже?” – “Просто на дом”.

Организовал “Центр” все тот же Билл Томас. Создав “Райскую альтернативу”, он все никак не мог угомониться. По складу характера Билл – типичный серийный предприниматель, пусть и без особых капиталов. Билл и его жена Джуди основали некоммерческую организацию, которая разъясняла принципы “Райской альтернативы” работникам и обитателям сотен домов престарелых. Затем они приняли участие в основании “Клуба первопроходцев” (Pioneer Network) – стремительно растущей общественной организации, объединяющей тех, кто твердо решил добиться переворота в концепции ухода за пожилыми людьми. У членов клуба нет какой-то единой общей модели. Они просто выступают за перемены, которые заставили бы нашу культуру отказаться от сугубо медицинского подхода к заботе о старшем поколении.

Примерно в 2000 году Билл Томас загорелся новой идеей. Он решил выстроить пансионат для проживания с уходом с нуля – а не реформировать существующее заведение изнутри, как в Нью-Берлине. Свое детище Билл назвал “Теплицей” (Green House), и, по его словам, это был своего рода “волк в овечьей шкуре”. С точки зрения властей это будет обычный дом престарелых: он будет соответствовать стандартам, которые позволяют претендовать на субсидию штата для подобных учреждений, да и стоить будет не дороже других домов престарелых. Нужно будет оборудовать заведение по последнему слову медицинской техники, чтобы там могли помочь даже самым тяжелым инвалидам и глубоким старикам. Но обитатели, их родственники и сотрудники должны чувствовать себя в “Теплице” как у себя дома, а не как в больнице.

Первую свою “Теплицу” Билл построил в городе Тюпело в штате Миссисипи на средства некоммерческого Фонда Роберта Вуда Джонсона и совместно с одним из пансионатов, входивших в систему “Райская альтернатива” (этот пансионат как раз решил возвести новые корпуса). Вскоре после этого фонд запустил Национальную программу воспроизведения “Теплиц” (National Green House Replication Initiative), благодаря которой было открыто более 150 таких пансионатов в 25 штатах – в том числе и “Центр Леонарда Флоренса”, в котором мы уже побывали с Лу Сандерсом.

Во всех “Теплицах” – что в первой, в Тюпело, рассчитанной на 12 человек, что в десяти отдельных ячейках, “встроенных” в шестиэтажное здание “Центра Флоренса”, – соблюдаются одни и те же правила, единые для всех пансионатов системы. Все “Теплицы” маленькие и рассчитаны на тесные социальные связи обитателей. В каждой проживает не больше 12 постояльцев. В “Центре Флоренса” у каждого этажа есть два крыла, и каждое из них – отдельная “Теплица” на 10 человек. Жилые помещения продуманы и отделаны уютно, по-домашнему, – обычная мебель, гостиная с камином, семейные трапезы за большим общим столом, парадная дверь со звонком. То есть все подчинено идее, что вполне можно устроить для пожилых людей достойную жизнь – в данном случае с упором на домашний уют, вкусную еду и дружескую компанию.

Именно эта атмосфера и очаровала Лу: никакого намека на больничное уныние. Однако, когда Лу здесь поселился, самым дорогим для него стал образ жизни. Он мог ложиться спать, когда захочет, и вставать, когда пожелает. Одно это было для него настоящим откровением. Никакого парада медсестер в коридоре в семь утра, когда всех постояльцев деловито и наскоро купают, одевают и катят в инвалидных креслах – сначала в очередь за таблетками, а потом в столовую. В большинстве домов престарелых считают, что иначе никак. Налаженная работа учреждения требует, чтобы медсестры и сиделки готовили обитателей к тому, чтобы они вовремя перешли в распоряжение сотрудников кухни, а сотрудники кухни готовили их к тому, чтобы они вовремя перешли в распоряжение аниматоров, задачей которых было занять подопечных, пока уборщицы наводят порядок в палатах, и так далее. Именно таким образом администрация распределяла обязанности и составляла расписание.

Билл Томас построил совершенно иную модель. Он передал контроль в руки тех, кто непосредственно ухаживал за постояльцами, отобрав его у администрации. Каждый сотрудник отвечает всего за нескольких подопечных – зато становится мастером на все руки. Сотрудники готовят, убирают и помогают обитателям “Теплиц” по мере необходимости (речь, разумеется, не идет о лечении: чтобы дать лекарство, все равно нужно позвать медсестру). В результате они теснее и дольше общаются с каждым подопечным – у них есть время и поговорить, и поесть за одним столом, и поиграть в карты. Каждый сотрудник “Теплицы” был для Лу словно Герасим для Ивана Ильича – скорее другом, чем сиделкой.

От своих новых друзей Лу многого не требовал. Например, одна сотрудница от души обнимала его при каждой встрече, и он потом признался Шелли, что ему чрезвычайно нравится подобная человечность и теплота – в других местах ему этого так недоставало! По вторникам и четвергам вечером он ходил в кофейню поиграть в карты со своим другом Дейвом, который его по-прежнему не забывал. Кроме того, Лу научил играть в криббедж еще одного постояльца с другого этажа, парализованного после инсульта. Иногда его привозили на кресле к Лу, чтобы они могли поиграть. Карты партнера при этом держала сиделка – или даже сам Лу, очень старавшийся не подглядывать. Иногда приезжала Шелли. Она привозила собак, чему Лу был очень рад.

А еще он был очень рад, что может почти весь день проводить наедине с самим собой. После завтрака он уходил к себе посмотреть телевизор – “понаблюдать за этим бардаком”, как он выражался. “Люблю следить за политикой. Прямо как телесериал. Каждый день новая серия”. Я спросил, какой канал он смотрит – FOX? Нет, MSNBC.

– MSNBC? Так вы, выходит, либерал? – спросил я.

Лу ухмыльнулся:

– Ну да, я либерал. Да я хоть за Дракулу проголосую, если он заявит, что он демократ!

Потом Лу разминался – ходил с сиделкой по этажу, в хорошую погоду гулял в саду. Это тоже для него было очень важно. В предыдущем пансионате его в последние месяцы не выпускали из инвалидного кресла: сотрудники считали, что ходить ему небезопасно, ведь он то и дело теряет сознание. “Достало меня это кресло”, – жаловался Лу. А здесь, в “Центре Флоренса”, ему, наоборот, помогли избавиться от кресла и посоветовали попытать удачи с ходунками. “Я даже горжусь, что добился своего”, – сказал Лу.

В полдень у всех обитателей дома – ланч за большим обеденным столом. Днем, если Лу не собирался играть в карты и у него не было других планов, он обычно читал. Выписывал National Geographic и Newsweek. И, конечно, читал книги. Только что закончил триллер Роберта Ладлэма. Взялся за исторический труд о гибели Великой армады. Иногда Лу доставал свой компьютер Dell и смотрел видеоролики на YouTube. Я спросил, что он именно он предпочитает смотреть. Лу привел пример: “Я уже давным-давно не был в Китае, с самой войны. Так что подумал: наведаюсь-ка снова в город Ченду, тем более что это один из древнейших городов в мире, ему много тысяч лет. Наша часть была расквартирована поблизости. И вот я включаю компьютер, ввожу слово «Ченду» – и вот уже гуляю по всему городу! Вы знаете, что там есть синагоги? Представьте себе! А мне показывают – вот тут синагога, а вон там еще одна! Я весь город насквозь прошел, – рассказывал Лу. – День пролетает очень быстро. Просто на удивление быстро”.

Вечером, после обеда, Лу любил поваляться в постели и послушать в наушниках музыку через компьютер: “Очень люблю эти мирные вечера. Вы не поверите, как тут становится тихо и спокойно. Я слушаю легкую музыку”. Лу находил радио “Пандора”, слушал мягкий коммерческий джаз, или Бенни Гудмена, или испанскую музыку – под настроение. “Лежу себе и думаю”, – говорил он.

Как-то раз, когда я навещал Лу, то спросил его:

– Как вы думаете, ради чего стоит жить?

Он ответил не сразу:

– Иногда на меня находит, и я подумываю, что пора закругляться, – наверное, просто падаю духом. Говорят же: хорошенького понемножку. Я же совсем замучил свою Шелли. Все твердил ей, мол, в Африке, когда стареешь и уже не можешь работать, тебя уводят в джунгли и бросают на съедение диким зверям. Она думала, у меня крыша поехала. Нет, говорю. Я уже не приношу пользы. Штат вынужден тратить на меня деньги. И такое на меня находит время от времени. А потом я говорю – ладно уж, пусть идет как идет. Буду плыть по течению. Раз все хотят, чтобы я пожил еще немного, поживу.

Мы говорили в гостиной, примыкавшей к кухне. Огромные, до потолка, окна выходили на две стороны. Приближалась осень. В окна лился белый теплый свет. Внизу был виден город Челси, вдали – Бостонская гавань и залив Броуд-Саунд, а надо всем этим – небо, синее, как океан. Мы говорили о жизненном пути Лу почти два часа, и вдруг меня осенило, что я впервые перестал бояться, что когда-нибудь и сам доживу до таких лет. Лу было девяносто четыре, и в этом, конечно, не было ничего гламурного. Зубы у него торчали в разные стороны, будто какие-то древние скалы. Болели все суставы. Он пережил жену и сына и больше не мог передвигаться без ходунков, на передние ножки которых были насажены желтые теннисные мячики. Иногда он путался и терял нить разговора. И при всем при том было ясно, что Лу ведет образ жизни, позволяющий ему ощущать, что в этом мире у него по-прежнему есть законное место. Все вокруг хотели, чтобы он пожил еще немного. И было видно, что и любому из нас, вероятно, можно обеспечить подобное будущее.

Болезнь и старость пугают нас не только тем, что чреваты неизбежными потерями, но и перспективой оказаться в изоляции. Когда человек осознает, что жизнь его конечна, ему нужно совсем немного. Ему уже ни к чему богатство. Он не стремится к власти. Он просит лишь об одном: дайте мне, пока возможно, самостоятельно писать историю своей жизни в нашем мире, принимать решения и поддерживать связи с окружающими в соответствии со своими собственными приоритетами. В современном обществе принято считать, что физическая немощь и невозможность обойтись без посторонней помощи исключают подобную независимость. Но Лу Сандерс – а также Рут Баррет, Энн Брейвман, Рита Кан и многие другие – научили меня, что это вполне возможно.

– Будущее меня не тревожит, – сказал Лу. – У японцев есть такое слово “карма”. Оно значит “чему быть, тому не миновать”, и я тут ничего не решаю. Я знаю, что скоро умру. Ну и что? Я славно пожил.

Глава 6

Когда приходит пора отпустить

Пока я не начал задумываться о том, что ждет моих пожилых пациентов вроде Лу Сандерса и прочих, мне не приходило в голову просто выйти за порог моего хирургического отделения и разузнать, как они живут. Но когда я увидел, как меняется вся сфера заботы о пожилых, меня поразило, насколько прост ее основной принцип и какое глубокое влияние он оказывает на медицину – даже на то, что происходит в стенах моего кабинета. Этот принцип гласит: если способности человека ограниченны – будь то по старости или из-за болезни, – а мы хотим сделать его жизнь лучше, то, как правило, стоит обуздать свои чисто врачебные порывы и отказаться от попыток во всех случаях вмешиваться, все контролировать и пытаться исправить. Нетрудно было понять, насколько важен этот подход для многих из тех пациентов, которых я видел в своей повседневной практике, – для людей, которые на любом этапе жизни могут внезапно столкнуться с фактом своей смертности. Но тут возникает трудный вопрос: когда надо пытаться что-то исправить, а когда нет?

Саре Томас Монополи было всего тридцать четыре, и она впервые готовилась стать матерью, когда врачи моей больницы поняли, что она скоро умрет. Все началось с кашля и болей в спине. Рентгенография грудной клетки показала, что ее левое легкое спалось, а грудная клетка наполнена жидкостью. С помощью длинной иглы врачи взяли пробу этой жидкости и отправили на анализ. Подозревали какую-то инфекцию, но оказалось, что это рак легких, уже успевший распространиться на плевру – внутреннюю оболочку грудной полости. Срок беременности составлял 39 недель, и тот самый акушер-гинеколог, что направил Сару на обследование, сообщил страшную новость ей, ее мужу и ее родителям, пришедшим на прием вместе с ней. Гинеколог воздержался от прогнозов – для этого нужна была консультация онколога, – но у Сары просто земля ушла из-под ног. Ее мать разрыдалась: ее лучшая подруга в свое время умерла от рака легких.

Врачи хотели начать лечение немедленно, но прежде необходимо было стимулировать роды, поскольку терапия могла навредить ребенку. Сара и ее муж Рич попросили несколько минут на размышление и посидели вдвоем в тишине на веранде, примыкавшей к родильному отделению. Стоял теплый июнь, был понедельник. Сара и Рич взялись за руки и постарались осмыслить услышанное. Сара никогда в жизни не курила и никогда не жила в обществе курильщиков. Занималась спортом. Правильно питалась. Откуда же взялся этот диагноз?

“Все обойдется, – сказал ей Рич. – Мы все сделаем как надо. Конечно, будет трудно. Но мы разберемся. Подберем подходящее лечение”.

Но пока нужно было думать о ребенке. “И тогда мы с Сарой переглянулись и сказали друг другу: «Во вторник – никакого рака. Это день без рака. У нас будет ребенок. Это здорово. И мы будем очень рады, что он родился»”, – вспоминал Рич. Во вторник в 20:55 родилась Вивиан Монополи – 3 килограмма 450 граммов. У нее были волнистые каштановые волосы, как у мамы, и она была совершенно здорова.

На следующий день у Сары взяли анализы крови и сделали полное сканирование организма. Затем онколог Пол Марку провел с ней и ее родными беседу, чтобы обсудить результаты исследования. Он объяснил, что у Сары немелкоклеточный рак легких, начавшийся в левом легком. Сара не виновата, что заболела: более чем в 15 % случаев – больше, чем принято думать, – раком легких заболевают некурящие[81]. Рак успел дать метастазы во множество лимфоузлов в грудной клетке и в плевре. Случай неоперабельный. Однако есть варианты химиотерапии, особенно таргетный препарат эрлотиниб, нацеленный на мутацию в гене, которая часто бывает у некурящих женщин, страдающих раком легких: на препарат реагируют 85 % больных[82], причем, как сказал Марку, ответ на терапию “иногда может быть даже долгосрочным”.

Слова “ответ на терапию” и “долгосрочный” набрасывают на мрачную реальность утешительный флер. На этой стадии рак легких не лечится. Даже при химиотерапии средняя продолжительность жизни у таких больных около года. Но доктор считал, что говорить об этом Саре и Ричу сейчас не время – это было бы слишком жестко и к тому же нецелесообразно. У постели Сары стояла люлька с Вивиан. Супруги изо всех сил старались сохранять оптимизм. Как сказали потом Сара и Рич социальному работнику, которого к ним прислали, они не желали думать о статистике выживаемости. Они предпочли сосредоточиться на “агрессивной борьбе” с диагнозом.

Так что Сара начала принимать эрлотиниб, который вызывал слабость и утомляемость, а на лице у нее высыпали зудящие прыщи, похожие на акне. Жидкость, сдавливавшую легкое, удалили с помощью грудной пункции, но она накапливалась снова, и мучительную процедуру приходилось повторять. В итоге пригласили торакального хирурга, который установил на груди у Сары постоянный катетер; теперь, если жидкость мешала дышать, Сара могла сама удалить ее, повернув краник. Через три недели после родов Сара снова попала в больницу из-за тяжелой одышки, причиной которой стала легочная эмболия – тромб в легочной артерии; это крайне опасное состояние, которое очень часто возникает у онкологических больных. Саре прописали препарат, разжижающий кровь. Потом пришли результаты анализов, и оказалось, что у опухолевых клеток Сары нет той мутации, на которую был нацелен эрлотиниб. Когда онколог сообщил Саре, что лекарство не подействует, у нее возникла бурная физическая реакция – прихватило живот – и пришлось в разгар беседы бежать в туалет.

Теперь Пол Марку рекомендовал другую, стандартную, химиотерапию с помощью двух препаратов – карбоплатина и паклитаксела. Однако у Сары оказалась тяжелейшая аллергия на паклитаксел, с которой еле-еле удалось справиться, поэтому врач поменял схему лечения: карбоплатин плюс гемцитабин. Он заметил, что и у такого метода лечения вполне неплохие результаты.

До конца лета Сара оставалась дома, с Вивиан, мужем и своими родителями, которые переехали к ней помогать. Саре очень нравилось быть мамой. Между циклами химиотерапии она пыталась вести нормальную жизнь.

Но в октябре компьютерная томография показала, что опухоли в левой части груди и в лимфатических узлах заметно выросли. Химиотерапия не помогла. Саре назначили новый препарат – пеметрексед. Исследования показывали, что у многих больных он заметно увеличивает продолжительность жизни[83]. (На самом же деле прожить существенно дольше удавалось лишь ничтожной доле больных: в среднем пеметрексед продлевает жизнь всего на два месяца – с 11 до 13 месяцев, да и то лишь у тех больных, которые, в отличие от Сары, хорошо отреагировали на первую фазу терапии.)

Сара отважно боролась с побочными эффектами и не сдавалась, несмотря на безрезультативность лечения. По натуре она была боец и умудрилась сохранять оптимизм. Однако мало-помалу ей становилось хуже, одолевали слабость и одышка. За несколько месяцев она постарела на десятки лет. К ноябрю у нее уже не осталось сил, чтобы пройти по коридору от парковки до кабинета Марку, и Рич возил ее в инвалидном кресле. За несколько дней до Дня благодарения ей снова сделали КТ, и оказалось, что и пеметрексед тоже не помогает. Рак легких распространился с левого легкого на правое, в печень, на брюшину, на позвоночник. Время истекало.

В этот момент в истории болезни Сары пора задать трудный вопрос, касающийся каждого, кто живет в наш век современной медицины: как, по нашему мнению, следует поступить при таких обстоятельствах самой Саре и ее лечащим врачам? Иначе говоря, если бы рак с метастазами (или любое другое прогрессирующее неизлечимое заболевание) был у вас, каких действий вы бы ожидали от своего врача?

В последние годы этот вопрос привлек особое внимание по сугубо экономическим причинам. Стремительный рост стоимости здравоохранения стал самой большой угрозой для продолжительного лечения в большинстве развитых стран; значительную часть этого роста составляют расходы на неизлечимых больных. В США 25 % всех расходов по страховке Medicare приходится на 5 % пациентов, доживающих последний год жизни, причем основная часть денег уходит на лечение в последние месяц-два жизни пациента – лечение, которое почти не приносит пользы[84]. Иногда говорят, что США уникальны в этом отношении, но, по-видимому, это не так. Данных по всему остальному миру не так уж много, но там, где они все же есть – например, в Швейцарии или Нидерландах, картина примерно такая же[85].

Расходы на лечение такой болезни, как рак, обычно следуют специфической закономерности[86]. Сначала, когда рак только начинают лечить, затраты очень велики, но потом, если все идет хорошо, они понемногу снижаются. В одном исследовании, опубликованном в 2011 году, говорится, например, что медицинские расходы по лечению одной пациентки с раком груди в первый год после постановки диагноза составляют в среднем 28 000 долларов – причем почти вся эта сумма уходит на первоначальные диагностические обследования, операцию и, при необходимости, облучение и химиотерапию. После этого расходы снижаются примерно до 2000 долларов в год. Но если рак не поддается лечению, то расходы описываются кривой, похожей на букву “U”, и к концу очень быстро возрастают – в последний год жизни больной с метастатическим раком груди они составляют в среднем 94 000 долларов. Наша медицинская система прекрасно умеет оттягивать момент смерти за счет химиотерапии, которая стоит 12 000 долларов в месяц, реанимационных процедур (4000 долларов в день), хирургических операций (7000 долларов в час). Но потом смерть все равно наступает – и лишь немногие способны понять, в какой момент пора остановиться.

Как-то раз я осматривал больного в отделении интенсивной терапии моей больницы и остановился поговорить с дежурным реаниматологом – моей приятельницей еще со студенческой скамьи. “У меня тут какой-то склад умирающих”, – мрачно сказала она.

Из десятерых больных, которые сейчас находились в отделении, только у двоих, по ее словам, были шансы когда-нибудь выйти из больницы. Гораздо типичнее был случай старушки под восемьдесят, доживавшей последние дни и попавшей в реанимацию во второй раз за последние три недели из-за необратимой застойной сердечной недостаточности. Ее пичкали лекарствами до беспамятства, изо всех естественных и нескольких искусственных отверстий тела торчали трубочки. Или семидесятилетняя женщина с метастазами в легких и костях и грибковой пневмонией (такое случается только в терминальной стадии болезни). Эта пациентка решила отказаться от лечения, однако онколог ее переубедил, и теперь она держалась только на антибиотиках и искусственной вентиляции легких. Или вот больная за восемьдесят с терминальной стадией легочной и почечной недостаточности – она здесь уже две недели. Муж у нее умер после долгой болезни, его приходилось кормить через зонд и сделать ему трахеостомию, и вдова ясно дала понять, что такого же финала она не хочет. Но дети не желали сдаваться, не хотели отпускать мать и просили врачей оттянуть кончину при помощи разных устройств и процедур – постоянной трахеостомии, зонда для кормления, катетера для диализа. Теперь больная лежала прикованная к разным приборам, то в сознании, то нет. Почти все эти больные уже давно знали, что их недуг смертелен. Однако и сами они, и их родные и врачи оказались не готовы признать, что это конец.

“Мы сейчас много говорим с пациентами о том, какими они хотели бы видеть свои последние дни. Гораздо больше, чем они думали об этом за всю свою прежнюю жизнь, – продолжала моя приятельница. – Беда в том, что сейчас уже слишком поздно”.

Длительное общенациональное исследование Coping with Cancer (“Пытаясь справиться с раком”), результаты которого были опубликованы в 2008 году, показало, что качество жизни в последнюю неделю у тех онкологических больных в терминальной стадии, которых подключали к аппарату искусственной вентиляции легких, которым проводили электрическую дефибрилляцию или непрямой массаж сердца, которых перед смертью помещали в реанимацию, было гораздо хуже, чем у тех, кто избежал подобных процедур[87]. А через полгода после смерти такого больного у тех, кто о них заботился, в три раза чаще наблюдалась тяжелая депрессия. Провести последние дни в реанимации, умирая от неизлечимой болезни, для большинства из нас своего рода символ неудачи. Лежишь подсоединенный к аппарату искусственной вентиляции легких, все твои органы по очереди отказывают, а разум так затуманен, что даже не понимаешь, что уже не выйдешь живым из этой чужой белой комнаты с яркими лампами. И когда приходит конец, у тебя нет ни малейшей возможности сказать: “Прощай”, “Ничего страшного”, “Прости меня” или “Я тебя люблю”.

Тяжелобольные не только хотят продлить себе жизнь – у них есть и другие желания, гораздо более важные. Исследования показывают, что в основном их заботит, как избежать страданий, наладить отношения с родными и близкими, сохранить ясность мысли, не стать никому в тягость, ощутить, что жизнь их исполнена и завершена[88]. Наша система здравоохранения с ее техническим подходом в принципе неспособна удовлетворить эти потребности, и за эту ее неспособность мы платим вовсе не только долларами – она обходится нам гораздо дороже.

Так что вопрос не в том, можем ли мы себе позволить и дальше расходовать деньги на эту систему. Вопрос в том, как построить такую систему здравоохранения, которая помогала бы людям обрести то главное, что наиболее ценно для них на закате дней.

В прошлом, когда умирание, как правило, было гораздо более стремительным, нам не приходилось особенно задумываться над подобными вопросами. Некоторые острые и хронические заболевания и раньше протекали длительно по естественным причинам (классический пример – туберкулез), но все же до того, как в процесс умирания вмешалась современная медицина с ее методами ранней диагностики и способами продления жизни, с момента, когда больной понимал, что его недуг может оказаться смертельным, до собственно смерти проходило всего несколько дней или недель. Вспомним хотя бы, как умирали наши президенты до наступления эры современной медицины. У Джорджа Вашингтона 13 декабря 1799 года заболело горло – а на следующий вечер он уже умер. У Джона Квинси Адамса, Милларда Филлмора и Эндрю Джонсона случились инсульты, после которых каждый из них протянул не больше двух дней. Ратерфорд Хейс скончался через три дня после сердечного приступа.

У кого-то процесс занял больше времени: Джеймс Монро и Эндрю Джексон умерли от длительно прогрессирующего туберкулеза. Рак пищевода убил Улисса Гранта за год. Однако, как отмечает исследовательница Джоанна Линн, изучающая завершающую стадию жизни, в целом к опасным для жизни болезням люди относились как к плохой погоде – как к чему-то такому, что вдруг может наступить ни с того ни с сего, без предупреждения[89]. А там уж либо пройдет, либо нет.

Умиранию сопутствовали установившиеся еще со времен Средневековья обычаи и традиции. Были весьма популярны руководства по ars moriendi – искусству умирания: латинский трактат, вышедший в свет в 1415 году, выдержал затем более ста изданий по всей Европе[90]. Все считали, что к смерти нужно относиться стоически, без страха, жалости к себе и несбыточных надежд на что-то, кроме прощения Господа. Главное – укрепиться в вере, покаяться в грехах и отрешиться от всего земного и суетного. В руководствах по искусству умирания приводились молитвы и вопросы, которые родные и близкие должны были задавать умирающему, чтобы привести его в надлежащее умонастроение в последние часы. С особенным уважением следовало относиться к последним словам умирающего[91].

В наши дни скоропостижная кончина – скорее исключение[92]. Смерть приходит к большинству из нас лишь после долгой медицинской битвы с болезнью, остановить которую в любом случае невозможно, – с метастатическим раком, деменцией, болезнью Паркинсона, прогрессирующей полиорганной недостаточностью (чаще всего отказывает сердце, за ним по частотности следуют легкие, почки, печень) либо с накопившимися симптомами глубокой старости. Во всех этих случаях смерть неизбежна, но когда точно она наступит – неясно. Вот мы и сражаемся с этой неопределенностью – как и когда признать, что битва проиграна. Что же касается последних слов, то и понятия такого, похоже, больше не существует. Технологии научились поддерживать работу наших органов, когда мы сами давно уже ничего не осознаем и не в состоянии сказать ничего связного. И вообще, как прислушаться к мыслям и заботам умирающего, когда медицина практически не дает уверенного ответа на вопрос: в какой момент можно сказать, что человек умирает? Умирает ли человек, если у него терминальная стадия рака, деменция, неизлечимая сердечная недостаточность?

Как-то мне пришлось оперировать женщину за шестьдесят, у которой были сильнейшие боли в груди и животе из-за непроходимости кишечника. В результате непроходимости у нее случилось прободение, вызвавшее сердечный приступ, септический шок и отказ почек. Я провел экстренную операцию, удалил пораженный участок кишки и сделал женщине колостомию. Кардиолог поставил стенты в коронарные артерии. Мы подсоединили больную к аппарату искусственной вентиляции легких, наладили диализ и внутривенное питание, и ее состояние стабилизировалось.

Однако недели через две стало очевидно, что к предыдущему качеству жизни больная уже не вернется. В результате септического шока у нее возникли сердечная и легочная недостаточность, а также сухая гангрена ступни, и ступню было необходимо ампутировать. У больной была большая открытая рана брюшной полости с подтекающим содержимым кишечника, и предстояли месяцы перевязок и очистки дважды в день, прежде чем рана заживет. Эта женщина никогда не сможет нормально есть. Ей понадобится трахеостомия. Почек у нее, можно сказать, больше не было, и теперь до конца жизни она будет проводить три дня в неделю на диализе.

Больная была одинокой и бездетной. Так что я пригласил в семейную комнату при реанимационном отделении сестер больной, чтобы обсудить, будем ли мы делать ампутацию и трахеостомию. “Она умирает?” – спросила у меня одна из сестер. Я не знал, что ответить. И вообще я начал сомневаться, знаю ли я, что значит в наши дни слово “умирать”. В результате прогресса медицинской науки в последние десятилетия безвозвратно канули в Лету вековой опыт, традиции и язык, которым мы описывали собственную смертность, и теперь перед человечеством встала новая трудная проблема: мы забыли, как полагается умирать.

Как-то раз весенним пятничным утром я отправился осмотреть амбулаторных больных у них на дому вместе с Сарой Крид, медсестрой из службы хосписа при моей больнице. Я знал, что хоспис специализируется на “обеспечении комфорта” для безнадежных больных, иногда в специально оборудованных палатах, хотя сегодня этот комфорт обычно можно обеспечить и дома. Поэтому “обратиться в хоспис” необязательно значит оказаться в соответствующем учреждении, многие пациенты хосписа по-прежнему живут дома. Я знал, что для того, чтобы мой больной попал под опеку хосписа, нужно, чтобы ожидаемая продолжительность его жизни была не больше полугода. Еще я знал, что больные обращаются в хоспис не так уж часто, разве что в самые последние дни, поскольку для того, чтобы стать пациентом хосписа, нужно подписать документ, в котором говорится, что больной осведомлен, что болезнь его смертельна, что он находится в терминальной стадии и отказывается от всякой терапии, цель которой – попытаться остановить развитие недуга. Так что хоспис в моем представлении был чем-то вроде капельницы с морфином – и все. И уж точно это слово не ассоциировалось у меня с синеглазой рыжеволосой медсестрой, в прошлом работавшей в реабилитационном отделении.

Тихим утром мы с Сарой Крид постучали в дверь дома Ли Кокс в бостонском районе Маттапан.

– Привет, Ли, – сказала Сара, входя в дом.

– Привет, Сара, – ответила хозяйка. Ли Кокс было семьдесят два года. Уже много лет здоровье Ли постепенно ухудшалось: у нее была застойная сердечная недостаточность после инфаркта и пневмофиброз – прогрессирующая необратимая болезнь легких. Врачи пытались замедлить развитие болезни стероидами – не помогло. Ли то и дело приходилось ложиться в больницу, и каждый раз ее состояние было все хуже и хуже. В конце концов она согласилась на паллиативную помощь на дому и переехала к племяннице, чтобы было кому за ней ухаживать. Ли все время нужно было дышать кислородом, и она больше не могла заниматься повседневными делами. Чтобы просто открыть дверь, ей пришлось тащить за собой девять метров кислородного шланга, и все равно ее одолела одышка. Ли постояла, чтобы отдышаться, губы у нее были поджаты, грудь тяжело вздымалась.

Сара мягко взяла Ли под руку, проводила в кухню, усадила и спросила, как она себя чувствует. Потом задала еще несколько вопросов о симптомах, которые часто встречаются у больных в терминальной стадии. Что и как болит? Как у Ли с аппетитом, как со сном, не беспокоит ли ее излишняя жажда? Не бывает ли спутанности сознания, приступов тревоги, страха? Не усилилась ли одышка? Не было ли боли в сердце и учащенного сердцебиения? Нет ли дискомфорта в животе? Нет ли жалоб на запоры, трудности с мочеиспусканием или при ходьбе?

Да, у Ли появилось несколько новых жалоб. Она сказала, что теперь, после того как она доберется из спальни до туалета, ей нужно не меньше пяти минут, чтобы отдышаться, и это ее пугает. Кроме того, иногда болит в груди. Сара достала из чемоданчика прибор для измерения давления. Давление у Ли оказалось вполне приемлемым, но вот частота сердечных сокращений была высоковата. Сара послушала ей сердце (ритм был нормальный) и легкие, где, помимо тихого потрескивания, обычного при пневмофиброзе, слышался какой-то новый свист. Щиколотки у Ли отекли, а когда Сара попросила показать аптечку, оказалось, что у больной кончились сердечные лекарства. Потом Сара попросила разрешения осмотреть кислородное оборудование. Баллон с жидким кислородом в изножье аккуратно застеленной кровати был полон и работал исправно. А вот небулайзер для ингаляций сломался.

Поскольку у Ли не было лекарств от сердечной недостаточности и она не могла делать ингаляции, неудивительно, что ей стало хуже. Сара Крид позвонила в аптеку, снабжавшую Ли лекарствами. Там сказали, что все препараты уже готовы и ждут, когда их заберут. Тогда Сара позвонила племяннице Ли и договорилась, что та по дороге с работы заедет в аптеку. Потом она позвонила в службу технического обслуживания и вызвала на сегодня мастера по ремонту ингаляторов. А потом еще несколько минут посидела в кухне и поболтала с хозяйкой дома.

Настроение у Ли Кокс было скверное. Сара взяла ее за руку. Все будет хорошо, сказала она. И напомнила, что у Ли в последнее время выдавались и удачные дни, вот, например, в прошлые выходные, когда Ли, захватив с собой портативный кислородный баллон, выбралась с племянницей походить по магазинам и даже в парикмахерскую, где ей покрасили волосы.

Я стал расспрашивать Ли Кокс о ее прошлом. Когда-то она собирала радиоприемники на одной из фабрик в Бостоне. У них с мужем двое детей и несколько внуков. Когда я спросил, почему она решила обратиться за паллиативной помощью, Ли понурилась.

– Пульмонолог и кардиолог сказали, что больше ничем не могут мне помочь, – сказала она. Сара свирепо покосилась на меня. Из-за этих моих дурацких расспросов у Ли снова испортилось настроение.

А Ли рассказала, как трудно справляться со старческими немощами, когда на них накладывается еще и болезнь, от которой она когда-нибудь умрет и знает это: “Конечно, хорошо, что моя племянница с мужем помогают мне изо дня в день. Но я все же не у себя дома. Все время чувствую, что я для них обуза”. В очередной раз стало ясно, что совместное проживание нескольких поколений утратило ностальгический ореол.

На прощание Сара обняла Ли, а на пороге задала последний вопрос-напоминание:

– Что нужно делать, когда у вас болит в груди и не проходит?

– Нитроглицерин под язык, – ответила Ли.

– И?..

– И позвонить вам.

– А где у нас записан номер?

Ли показала бумажку с номером круглосуточной службы хосписа, приклеенную скотчем к ее телефонному аппарату.

Когда мы вышли на улицу, я признался, что не вполне понимаю, что именно делает Сара. Похоже, ее рекомендации во многом нацелены как раз на то, чтобы Ли Кокс прожила подольше. Но ведь задача хосписа – позволить природе взять свое. Или нет?

“Нет, задача хосписа не в этом”, – возразила Сара. Разница между обычной медициной и хосписом не в том, что в больнице лечат, а в хосписе ничего не делают, объяснила она. Разница в приоритетах. Цель обычной медицины – продлить жизнь. Сегодня мы пожертвуем качеством твоего существования – сделаем операцию, назначим химиотерапию, положим в реанимацию – ради шанса выиграть дополнительное время потом. А сотрудники хосписов – медсестры, врачи, священники, социальные работники – стремятся помогать безнадежным больным вести максимально полную жизнь прямо сейчас. Примерно так же, как реформаторы домов престарелых стремятся, чтобы их сотрудники помогали достойно жить глубоким старикам и инвалидам. Когда становится ясно, что речь о смертельной болезни в терминальной стадии, это значит, что нужно сосредоточиться на иных целях: избавиться от боли и дискомфорта и как можно дольше сохранять ясность мысли, время от времени выбираться куда-нибудь с родными. Не надо думать о том, сколько еще проживет Ли Кокс, чуть больше или чуть меньше. Кстати, когда она только была включена в программу хосписа, лечащие врачи сомневались, что она протянет хотя бы несколько недель. Но на поддерживающей терапии, которую предложил хоспис, Ли прожила уже год.

Обратиться в хоспис – непростое решение. Патронажная медсестра из хосписа появляется в жизни человека в тот странный момент, когда он уже понимает, что смертельно болен, но еще не обязательно признал, что умирает. “Я бы сказала, что в момент поступления в хоспис лишь четверть пациентов уже смирились с судьбой”, – говорит Сара Крид. Когда она знакомится со своими подопечными, многие из них считают, что врачи их просто бросили: “Девяносто девять процентов понимают, что умирают, но все сто процентов надеются, что все-таки нет. Они по-прежнему хотят победить болезнь”.

Первый визит – это всегда непросто, но Сара умеет сгладить все шероховатости: “У медсестры есть пять секунд, чтобы понравиться пациенту и завоевать его доверие. Тут все дело в том, как себя подать. Я не заявляю с порога: «Ах, я вам так сочувствую». Нет, я говорю примерно так: «Я – медсестра из хосписа, и вот что я могу вам предложить, чтобы сделать вашу жизнь лучше. Я знаю, что времени у нас с вами не очень много, так что давайте поспешим»”.

Именно так началось ее знакомство с Дэйвом Галлоуэем, к которому мы направились после визита к Ли Кокс. Дэйву было сорок два. Они с женой Шэрон вместе работали в Бостонском пожарном управлении. Их дочке было три года. Дэйв заболел раком поджелудочной железы, появились метастазы, и вся верхняя часть его живота превратилась в сплошную твердую опухоль. В последние несколько месяцев его мучили невыносимые боли, несколько раз он попадал в больницу с болевым кризом. В последний раз, примерно за неделю до нашего посещения, оказалось, что опухоль прорвала кишечник. Исправить это было невозможно даже на время. Медики перевели Дэйва на внутривенное питание и предложили на выбор – либо лечь в реанимацию, либо вернуться домой и обратиться в хоспис. Дэйв решил вернуться домой.

“Жаль, что нас не привлекли раньше”, – сетовала Сара. Когда они с Джо-Энн Новак, наблюдающим врачом из хосписа, осмотрели Дэйва (он только что вернулся домой), у них сложилось впечатление, что ему осталось всего несколько дней. Глаза у него запали. Дышать было трудно. Вся нижняя половина тела отекла настолько, что кожа лопалась и из нее сочилась сукровица. От боли в животе у него путались мысли.

Джо-Энн и Сара принялись за работу. Они поставили помпу с обезболивающим, снабженную кнопкой, позволяющей впрыскивать повышенные дозы лекарства – больше, чем давали Дэйву до этого. Поставили электрическую больничную кровать, чтобы он мог спать в полусидячем положении. Научили Шэрон, как помогать Дэйву с гигиеной, беречь его кожу от пролежней и трещин и что делать, когда наступит очередной криз. Сара сказала мне, что в ее обязанности также входит психологическая оценка близких пациента и ей сразу бросилось в глаза, что Шэрон чрезвычайно способная и деловитая. Она твердо решила ухаживать за мужем до самого конца и, вероятно, благодаря опыту работы пожарного обладала всеми необходимыми качествами – и стойкостью, и компетентностью. Она не пожелала нанимать сиделку. И сама делала все – ставила капельницы, меняла белье, командовала другими родственниками, если ей нужна была помощь.

Сара Крид заказала доставку курьерской службой специального “комфорт-пакета” и велела держать его в мини-холодильнике у постели Дейва. В “комфорт-пакете” была доза морфина на случай невыносимых болей или расстройства дыхания, ативан – против приступов тревоги, компазин – против тошноты, галоперидол – от спутанности сознания, тайленол – от жара и атропин – чтобы бороться с влажными хрипами, которые часто появляются в последние часы жизни. При возникновении любого из этих симптомов Шэрон должна была в любое время дня и ночи позвонить дежурной медсестре хосписа, которая скажет, что делать и как применять эти экстренные средства, а если потребуется, сама приедет помочь.

Дэйв и Шэрон наконец-то смогли спать по ночам дома. Сара или другая медсестра приходили проведать Дэйва каждый день, иногда два раза в день. Трижды за неделю Шэрон пришлось звонить дежурной медсестре, чтобы та помогла ей справиться с болевыми кризами или галлюцинациями у Дэйва. Через несколько дней они даже смогли сходить в свой любимый ресторан; есть Дэйву не хотелось, но супруги были рады хотя бы побыть там вместе и оживить воспоминания.

Пока что самым трудным, по словам Шэрон, было решение отказаться от двухлитровых капельниц с питательным раствором, которые ставили Дэйву каждый день. Это был для него единственный источник калорий, но сотрудники хосписа убедили Дэйва и Шэрон прекратить эту процедуру, поскольку организм Дэйва, похоже, перестал усваивать питательные вещества. От вливания белков, жиров и углеводов у него усиливалась одышка и возникали болезненные отеки – а ради чего? Теперь его девизом стало “Живи моментом”. Сначала Шэрон уперлась: она боялась уморить мужа голодом. Но вечером накануне нашего визита они с Дэйвом решили попробовать обойтись без капельницы. К утру отеки заметно спали. Дэйву стало легче двигаться, неприятные ощущения уменьшились. Кроме того, он начал есть – по крошечке, только чтобы ощутить вкус, – и Шэрон перестала бояться, что они приняли неверное решение.

Когда мы пришли, Дэйв возвращался из ванной в постель после душа, обняв жену за плечи и осторожно, с трудом шаркая шлепанцами – шаг, еще шаг. “Дэйв больше всего на свете любит понежиться под горячим душем, – сказала Шэрон. – Если бы мог, поселился бы в душе”.

Дэйв сел на край постели, отдуваясь. На нем была чистая выглаженная пижама, и его дочка Эшли то и дело вбегала в комнату, сгружая папе на колени мягкие игрушки. Сара присела рядом поговорить.

– Как вы оцениваете боль по шкале от одного до десяти? – спросила она.

– Шесть, – ответил Дэйв.

– Вы нажимали кнопку на помпе?

Дэйв ответил не сразу, потом признался:

– Как-то не хочется.

– А почему? – спросила Сара.

– Ну, это словно капитуляция, – сказал Дэйв.

– Капитуляция?..

– Не хочу стать наркоманом, – смущенно объяснил он. – Не хочу, чтобы я совсем не мог без этого обойтись.

Сара опустилась рядом с ним на пол.

– Дэйв, человек не может вытерпеть такую боль без лекарств, – проговорила она. – Это вовсе не капитуляция. У вас прекрасная жена и дочка, а если вам будет настолько больно, вы не сможете им радоваться.

– А ведь вы правы! – Дэйв бросил взгляд на Эшли – та как раз сунула ему в руки лошадку. И нажал кнопку.

Дэйв Галлоуэй умер через неделю – дома, мирно, в окружении родных. Еще через неделю скончалась и Ли Кокс. Но вот наглядное подтверждение того, что все люди разные и их жизнь нельзя построить по одному и тому же шаблону: Ли так и не смирилась с тем, что ее болезнь неизлечима. Так что, когда однажды утром у нее остановилось сердце, племянница с мужем исполнили ее волю и позвонили не в хоспис, а в службу спасения 911. В дом тут же ворвались медики, пожарные и полиция. Они сорвали с Ли одежду и стали делать массаж сердца, затолкали в горло кислородную трубку, принялись накачивать воздух в легкие, попытались запустить сердце электрическими разрядами. Однако на больных в терминальной стадии такие меры обычно не действуют, и Ли они тоже не помогли.

Хоспис – это попытка предложить новый способ умирания. Хотя ритуалы хосписа нравятся не всем, но те, кто соглашается в них участвовать, помогают нам составить ars moriendi нашего времени. Но это потребует большой борьбы – не только со страданиями неизлечимо больного, но и с непреодолимой инерцией колоссальной медицинской машины.

Накануне Дня благодарения Сара Монополи, ее муж Рич и ее мама Дон Томас встретились с доктором Марку, чтобы обсудить, какие еще варианты у них остались. К этому моменту Сара прошла три курса химиотерапии, которые не принесли ощутимых результатов. Возможно, доктор Марку мог бы поговорить и о том, чего хочет сама Сара – сейчас, на пороге смерти, – и как лучше всего удовлетворить ее желания. Но Сара и ее родные ясно дали понять, что хотят обсуждать исключительно дальнейший план лечения. Говорить о смерти они не желали.

Потом, уже после смерти Сары, я беседовал с ее мужем и родителями. Они подчеркивали, что Сара знала, что ее болезнь неизлечима. Через неделю после диагноза и родов она дала родным подробные инструкции о том, как нужно растить и воспитывать Вивиан, после того как ее самой не станет. Несколько раз признавалась близким, что не хочет умереть в больнице. Она хотела провести последние минуты мирно и спокойно, у себя дома. Однако ни родным Сары, ни ей самой, по словам ее матери, “не хотелось” обсуждать то обстоятельство, что эти минуты настанут совсем скоро и что замедлить развитие болезни, возможно, так и не удастся. Гэри, отец Сары, и Эмили, ее сестра-близнец, по-прежнему надеялись, что Сару удастся вылечить. Им казалось, что врачи просто плохо стараются. “Я не мог поверить, что нет никакого средства”, – вспоминал Гэри. А Рич признался, что болезнь Сары совершенно выбила у него почву из-под ног: “У нас только что родился ребенок. Мы были молоды. А это была какая-то дикость, полнейший шок. Мы никогда не говорили о том, чтобы отказаться от лечения”.

Доктор Марку обвел присутствующих взглядом. Он уже почти двадцать лет лечил рак легких, и у него был немалый опыт подобных бесед. Доктор всегда держится спокойно и уверенно, но при этом он, истинный уроженец Миннесоты, старается избегать как споров, так и излишней доверительности. И хочет, чтобы любые решения были научно обоснованными.

“Я знаю, что подавляющее большинство моих пациентов умрут от своей болезни”, – говорит он. Статистика показывает, что, если вторая линия химиотерапии не приносит результатов, дальнейшее лечение редко продлевает жизнь больных раком легких, зато чревато серьезными побочными эффектами. Тем не менее доктор Марку считал, что в случае Сары Монополи надежда еще не окончательно потеряна.

Доктор Марку сказал ей и ее близким, что в какой-то момент, наверное, придется задуматься о “поддерживающем лечении”. Но есть и кое-какие экспериментальные методы, продолжал он: несколько новых препаратов сейчас проходят испытания. Самым перспективным считается таргетный препарат компании Pfizer, нацеленный как раз на одну из мутаций, обнаруженных в раковых клетках Сары. Сара и ее родные тут же решили попробовать. Препарат был совсем новый, ему даже названия еще не дали, только номер – PF0231006, отчего он выглядел еще более соблазнительным.

Были и некоторые сложности: в частности, ученые еще не подобрали безопасную дозу. Препарат проходил лишь первую фазу испытаний, то есть проверку на токсичность различных доз, а не на их эффективность. Более того, когда решили проверить, как действует лекарство на раковые клетки, взятые у Сары и помещенные в чашку Петри, ничего не вышло. Однако доктор Марку считал, что все это не однозначные противопоказания, а просто некоторые преодолимые сложности. Главной проблемой было то, что из-за легочной эмболии, случившейся у Сары летом, ее нельзя было включить в программу испытаний: по правилам, после такого инцидента должно было пройти два месяца. А тем временем Марку предложил попробовать еще один вариант обычной химиотерапии – винорельбин. Сара начала лечение в понедельник после Дня благодарения.

Тут следует остановиться и попытаться понять, что именно случилось. Цепочка последовательных решений привела к тому, что Саре пришлось начать четвертый курс химиотерапии, у которого был лишь мизерный шанс изменить течение болезни, зато огромная вероятность возникновения инвалидизирующих побочных эффектов. А возможностью подготовиться к неизбежному Сара и ее родные пренебрегли. И все это по причине, которую приходится считать нормальной, понятной и вполне заурядной: ни сама больная, ни ее родственники не были готовы принять реальность болезни.

Я спросил Марку, чего он на самом деле хочет добиться, работая с больными раком легких в терминальной стадии? О чем он думает, когда такой больной впервые приходит к нему на прием? “Я думаю: смогу ли я выкроить ему еще годик-другой приличной жизни, – ответил доктор. – Таковы мои ожидания. С моей точки зрения, три-четыре года для больных вроде Сары – это очень много”. Но никто не желает об этом слышать: “Они-то думают – лет десять-двадцать. Я постоянно это слышу. И на их месте я бы думал точно так же”.

Казалось бы, врач должен прекрасно уметь выходить из подобных ситуаций, но ему мешают по крайней мере два обстоятельства. Во-первых, у самих врачей могут быть нереалистичные ожидания[93]. Социолог Николас Христакис провел исследование, в ходе которого лечащие врачи почти пяти тысяч больных в терминальной стадии должны были оценить, какова ожидаемая продолжительность жизни их пациентов. Затем их оценки сравнивались с реальной картиной того, что на самом деле происходило с больными. Недооценили продолжительность жизни больных лишь 17 %. Средняя оценка превышала реальное положение дел на 530 %. И чем лучше врач знал своего больного, тем сильнее он ошибался.

Во-вторых, мы часто не желаем произносить определенные вещи вслух[94]. Исследования показывают, что, хотя врачи по большей части сообщают больным, что их случай неизлечим, большинство врачей старается не делать конкретных прогнозов, даже если больной настаивает. Более 40 % онкологов признают, что назначают лечение, даже если знают, что оно, скорее всего, не подействует. В эпоху, когда отношения больного и врача все чаще строятся по принципу, принятому в розничной торговле, – “клиент всегда прав”, – врачи стараются не обманывать ожиданий больного. Излишний пессимизм – грех более тяжкий, чем излишний оптимизм. А говорить о смерти невероятно трудно. Когда перед тобой больная вроде Сары Монополи, совсем не хочется обрушивать на нее горькую правду. Я это знаю, поскольку от откровенного разговора с ней пытался уклониться не только доктор Марку. Я и сам грешен.

Еще летом позитронно-эмиссионная томография обнаружила у Сары, помимо рака легких, еще и рак щитовидной железы, распространившийся на шейные лимфоузлы, и меня пригласили на консилиум, чтобы решить, стоит ли делать операцию. В принципе, второй, независимо возникший рак был операбельным. Однако рак щитовидной железы развивается очень медленно и может привести к смерти лишь через много лет. Так что Сара умрет от рака легких задолго до того, как рак щитовидной железы причинит ей хоть какие-то неудобства. Учитывая масштабность предполагаемого хирургического вмешательства и возможные осложнения, лучше всего было ничего не делать. Однако, чтобы объяснить Саре мою логику, пришлось бы открыто сказать ей, что ее рак легких смертелен, а к этому я оказался не готов.

Когда Сара пришла ко мне на прием, было похоже, что второй рак ее вовсе не обескуражил. Она была настроена решительно. Рак щитовидной железы хорошо поддается лечению – она об этом читала. Так что она была преисполнена энтузиазма и жаждала обсудить со мной сроки операции. И я невольно поддался ее оптимизму. А вдруг я ошибаюсь, вдруг именно она окажется тем самым медицинским чудом – и излечится от метастатического рака легких? Как же можно в таком случае не лечить рак щитовидной железы!

Так что я решил вообще не затрагивать эту тему. Я сказал Саре, что по поводу ее рака щитовидной железы прогноз относительно благоприятный – рак развивается медленно и поддается лечению. Но сейчас главное – рак легких, сказал я. Так что пока отложим лечение. За раком щитовидной железы мы будем наблюдать и запланируем операцию через несколько месяцев.

Она приходила ко мне каждые шесть недель, и я не мог не заметить, как она сдает от визита к визиту. Но даже в инвалидном кресле она неизменно улыбалась, всегда была накрашена и кокетливо подкалывала челку заколками-невидимками. Всегда находила над чем посмеяться – да хотя бы над тем, как забавно выпирают под платьем трубочки катетеров. И была готова попробовать все что угодно – и я ловил себя на том, что рассказываю ей про новые экспериментальные методы лечения рака легких. После одного курса химиотерапии рак щитовидной железы немного уменьшился, и я даже что-то сказал о том, что наверняка найдется какой-нибудь экспериментальный метод, который излечит оба ее рака. Это была чистой воды фантазия, но обсуждать фантазии было проще – меньше эмоций, меньше скользких мест, меньше возможностей для недоразумений, – чем говорить о том, что происходило у меня на глазах.

Рак легких вместе с “химией” неуклонно подрывали здоровье Сары. Она почти все время спала и почти не могла выходить из дома. В декабрьских записях в истории болезни говорится об одышке, рвотных позывах, кровохаркании, тяжелом упадке сил. Помимо дренажных трубок в груди, Саре требовалось раз в одну-две недели удалять из брюшной полости по нескольку литров жидкости, которая скапливалась там из-за рака.

Декабрьская КТ показала, что рак легких дал метастазы в позвоночник и печень. Когда мы встретились в январе, Сара еле двигалась – медленно, неловко. Нижняя половина тела так отекла, что кожа туго натянулась. Сара не могла произнести подряд больше одной фразы – нужно было переводить дыхание.

К началу февраля ей уже требовался дома кислород для дыхания. С другой стороны, прошло достаточно времени после эмболии, чтобы подключиться к испытаниям экспериментального препарата. Для допуска требовалось только повторить сканирование. Оно выявило метастазы в мозге – как минимум девять новообразований размером до полутора сантиметров в обоих полушариях. Экспериментальный препарат не был способен преодолеть гематоэнцефалический барьер. Стало ясно, что PF0231006 не поможет.

И тем не менее и сама Сара, и ее родные, и лечащие врачи сохраняли боевой настрой. Не прошло и двадцати четырех часов, как Сара обратилась к онкологу-радиологу, чтобы пройти курс облучения мозга, которое могло бы уменьшить метастазы. Двенадцатого февраля она завершила пятидневную радиотерапию, после которой ее охватила невыносимая слабость – она едва могла встать с постели. Почти ничего не ела. С осени похудела на десять кило. И призналась Ричу, что уже два месяца не чувствует рук и у нее двоится в глазах. “Почему ты не говорила мне?” – испугался Рич. “Не хотела прекращать лечение, – ответила она. – А так меня бы заставили”.

Саре дали две недели, чтобы прийти в себя после облучения. А потом мы предложили ей попробовать еще одно экспериментальное лекарство – разработку одной маленькой биотехнологической компании. Сара должна была начать лечение 25 февраля. Ее шансы таяли на глазах. Но у кого хватило бы духу сказать ей, что они равны нулю?

В 1985 году палеонтолог и историк науки Стивен Джей Гулд опубликовал выдающееся эссе под названием The Median Isn’t the Message (“Не верьте медиане”)[95]. Он написал эту работу, поскольку за три года до этого у него самого обнаружили мезотелиому брюшины – редкую смертельную разновидность рака, как правило вызванную длительным контактом с асбестом. Выслушав диагноз, Гулд отправился в библиотеку и перерыл всю научную литературу по этому вопросу, вышедшую за последние годы. “Во всех статьях с жестокой прямотой говорилось, что мезотелиома не лечится и средняя продолжительность жизни больного составляет всего восемь месяцев с момента ее обнаружения”, – писал Гулд. Эта новость подкосила его. Но потом он внимательно присмотрелся к графикам ожидаемой продолжительности жизни больных.

Гулд был натуралистом и обращал больше внимания на колебания вокруг средней точки кривой, чем на саму среднюю точку (медиану). И наметанный глаз ученого заметил удивительные отклонения. Показатели отдельных больных не скапливались в районе медианы, а словно бы расходились веером в обе стороны. Более того, кривая была сдвинута вправо – с длинным, хотя и тонким, хвостом больных, проживших на много лет больше медианы (восемь месяцев). И Гулд нашел в этом утешение. Он легко представил себе, что окажется в самом конце этого хвоста и даже дальше. И он и правда выжил. После операции и экспериментальной химиотерапии он прожил еще 20 лет и умер в 2002 году в возрасте 60 лет от рака легких, никак не связанного с первоначальным заболеванием. В своем эссе 1985 года он писал:

По-моему, это стало чем-то вроде моды – считать, что умение примириться со смертью есть синоним чувства собственного достоинства. Разумеется, я согласен с Экклезиастом – есть время любить и время умирать, и когда придет мой срок, я надеюсь встретить смерть спокойно и так, как буду считать нужным. Однако в большинстве случаев я предпочитаю более воинственный подход: смерть – наш главный враг, и я не вижу ничего постыдного в поведении тех, кто в ярости идет войной против гибели света.

Каждый раз, когда ко мне приходит смертельно больной, я вспоминаю эссе Гулда. Всегда есть длинный хвост надежд – пусть и тонкий. Что плохого в том, чтобы надеяться? По мне, так ничего – разве только в результате не получится так, что мы не сумели подготовиться к куда более вероятному исходу. Беда в том, что вся наша медицинская система, вся культура выстроена вокруг длинного хвоста. Мы создали хитроумный механизм стоимостью в триллионы долларов, единственная цель которого – раздача лотерейных билетов в эквиваленте медицинских услуг, а при этом система, которая готовила бы больных к тому, что эти билеты почти никогда ничего не выигрывают, у нас пока в зародыше. Надежда и план – это разные вещи, но наш план сводится к надежде.

Никакого чудесного исцеления Сара так и не дождалась, и когда настал конец, оказалось, что к этому никто не готов – ни сама Сара, ни ее родные. “Я с самого начала хотел исполнить ее желание и дать ей мирно умереть дома, – говорил мне впоследствии Рич. – Но я не верил, что нам это удастся. Не знал, как это сделать”.

Утром в пятницу 22 февраля, за три дня до начала нового курса химиотерапии, Рич проснулся и увидел, что его жена сидит рядом, подавшись вперед и опершись на руки, глаза у нее широко раскрыты, а губы хватают воздух. Она страшно побледнела, часто дышала, с каждым жадным глотком воздуха все тело содрогалось. Сара словно тонула. Рич прибавил кислород, поступавший через трубку в нос, но лучше не стало. “Не могу! – пробормотала она, останавливаясь после каждого слова. – Мне страшно!”

Никакого “комфорт-пакета” в холодильнике у Рича не было. И номера дежурной медсестры из хосписа у него тоже не было. Да и откуда ему было знать, что все это вообще бывает? Хоспис на дому был для всех еще в новинку.

“Мы поедем в больницу”, – сказал он Саре. Когда он спросил, хочет ли Сара, чтобы они поехали на машине, она помотала головой, поэтому он набрал 911 и разбудил Дон, мать Сары, которая спала в соседней комнате. Через несколько минут за окном завыли сирены, Сару погрузили на носилках в скорую, Дон выбежала на крыльцо в слезах. “Ничего, мы разберемся”, – заверил ее Рич. Просто очередная поездка в больницу, твердил он себе. Врачи придумают, как вытащить Сару.

В больнице Саре поставили диагноз – пневмония. Это очень огорчило родных, поскольку они считали, что сделали все, чтобы уберечь Сару от инфекций. Они тщательно мыли руки, не пускали в дом гостей с маленькими детьми, даже ограничивали общение Сары с маленькой Вивиан, если у той появлялись малейшие признаки насморка. Однако иммунная система Сары и ее способность очищать легкие от мокроты были подорваны не только раком, но и постоянным облучением и химиотерапией.

С другой стороны, пневмония была не самым страшным диагнозом: ведь это всего-навсего инфекция. Ее можно вылечить. Медики поставили Саре капельницу с антибиотиком и надели кислородную маску. Родные собрались вокруг ее постели, надеясь, что антибиотики вот-вот подействуют. Ей можно помочь и все станет как было, твердили они друг другу. Однако прошла ночь, настало следующее утро, а дышать Саре становилось все труднее.

“Что-то мне больше ничего смешного в голову не приходит”, – сказала Саре ее сестра-близнец Эмили. Родители только молча смотрели на больную. “Мне тоже”, – прошептала Сара. Лишь позже родственники поняли, что это были ее последние слова. После этого Сара начала то и дело терять сознание. Медикам остался только один выход: подключить ее к аппарату искусственной вентиляции легких. Ведь Сара – настоящий боец, верно? А следующее поле битвы настоящего бойца – реанимация.

Это трагедия нашей эпохи, трагедия, которая уже была разыграна миллионы раз. Когда никто не знает, сколько нам еще осталось, и когда мы воображаем, будто нам осталось гораздо больше, чем на самом деле, все наше существо стремится в бой и готово умереть с химией в крови, с трубкой в горле, со свежими швами на теле. И нам даже в голову не приходит, что мы сами сокращаем срок оставшейся нам жизни и ухудшаем ее качество. Мы воображаем, что надежда есть до того момента, пока врачи сами не скажут, что больше ничего не в силах сделать. Но на самом деле так бывает редко – врачам всегда есть что сделать. Пропишут токсичные лекарства недоказанной эффективности, сделают операцию, чтобы удалить часть опухоли, поставят зонд, если человек уже не может есть, – словом, что-нибудь да придумают. А нам нужен выбор. Но это не значит, что мы рвемся делать его сами. Наоборот, обычно мы стараемся ничего не выбирать. Мы действуем по умолчанию – а это значит, что мы просим: “Сделайте что-нибудь. Исправьте что-нибудь. Может быть, есть хоть какой-нибудь способ выбраться из этого всего?”

Существует точка зрения, согласно которой все дело тут в отсутствии рыночных рычагов. Если бы сами неизлечимо больные – а не государство и страховые компании – платили за продолжение лечения, которое они выбрали вместо хосписа, то, вероятно, эти больные с большей готовностью рассматривали бы компромиссные варианты. Тот, у кого рак в терминальной стадии, не стал бы выкладывать 80 000 долларов за лекарства, а больной с тяжелой сердечной недостаточностью не заплатил бы 50 000 долларов за дефибриллятор, способный обеспечить в самом лучшем случае несколько лишних месяцев жизни. Однако эта точка зрения не учитывает один важный фактор: когда человек соглашается на подобные меры, он не думает о нескольких лишних месяцах. Он думает, будто на кону стоят годы. Он думает, что его шансы на то, что его болезнь вообще перестанет быть проблемой, уж точно не меньше, чем при покупке лотерейного билета. Более того, если есть что-то по-настоящему важное, что мы хотели бы купить на свободном рынке или получить от государства за наши налоги, так это уверенность в том, что, когда нам в самом деле понадобятся такие возможности, мы сможем не думать о том, сколько они стоят.

Вот почему слово “рационирование” (rationing) по-прежнему звучит как весомое обвинение. Никому из нас не нравится ситуация, в которой мы все оказались, но при этом мы боимся обсуждать детали. Ведь похоже на то, что единственная альтернатива рыночному решению – это система открытого рационирования, те самые “смертельные комиссии” (death panels), как их уже успели окрестить[96]. В девяностые годы страховые компании несколько раз пытались оспорить планы лечения, которые были предложены врачами и с которыми согласились больные в терминальной стадии. Однако подобные попытки больно ударили по самим страховщикам; в ряде случаев они привели к судебным разбирательствам, и одно такое дело, в сущности, положило конец этой стратегии. Речь идет о деле Нелены Фокс[97].

Нелена Фокс жила в городе Темекула в штате Калифорния, и в 1991 году, когда ей было 39 лет, у нее обнаружили рак груди с метастазами. Операция и обычная химиотерапия не помогли, и рак распространился на костный мозг. Болезнь перешла в терминальную стадию. Врачи из Университета Южной Калифорнии предложили Нелене радикальный, но на первый взгляд перспективный новый метод: химиотерапию высокими дозами препаратов в сочетании с пересадкой костного мозга. Для Нелены Фокс это был последний шанс.

Однако ее страховая компания Health Net отказалась покрывать расходы, заявив, что речь идет об экспериментальном методе с недоказанной эффективностью, а это не соответствует условиям договора. Страхователи заставили Нелену обратиться в другой медицинский центр, чтобы получить мнение независимого врача. Больная отказалась: кто они такие, чтобы указывать ей, к кому обращаться? Речь идет о ее жизни! Нелена собрала 212 000 долларов с помощью благотворительных организаций и сама заплатила за лечение, однако его пришлось начать позже, чем было запланировано. Нелена Фокс умерла через восемь месяцев после окончания курса химиотерапии. Ее муж подал на Health Net в суд за халатность, нарушение условий договора, преднамеренное причинение морального ущерба, потребовал компенсаций – и выиграл дело: присяжные присудили ему 89 миллионов долларов. Менеджеры компаний медицинского страхования были заклеймены как убийцы. Десять штатов приняли законы, которые обязывали страховые компании возмещать стоимость пересадки костного мозга при раке груди[98].

Как выяснилось позже, страховая компания Health Net поступила совершенно правильно[99]. В конце концов исследования показали, что данный метод не помогает больным раком груди и даже ухудшает качество их жизни. Однако судебный прецедент перевернул всю индустрию медицинского страхования в США. Теперь ставить под сомнения планы лечения, выбранные врачами и больными в терминальной стадии, стало равносильно политическому самоубийству.

В 2004 году сотрудники другой страховой компании, Aetna, попробовали другой подход. Вместо того чтобы вводить рационирование – то есть ограничить список страховых вариантов агрессивного лечения для терминальных больных, Aetna расширила перечень страховых услуг хосписа[100]. Страховщики знали, что лишь крошечная доля больных отказывается продолжать лечение и обращается в хоспис. Да и это происходит лишь в самом конце. Поэтому компания решилась на эксперимент: владельцы страховых полисов, чья ожидаемая продолжительность жизни составляла меньше года, получили возможность пользоваться услугами хосписа, не отказываясь при этом от любого другого лечения. То есть больные вроде Сары Монополи могли продолжать химиотерапию и облучение, ложиться в больницу, когда это потребуется, – но в то же время обращаться за помощью к сотрудникам хосписа, цель которых – обеспечить больному по возможности качественную жизнь. И прямо сейчас, и в то утро, когда человек проснется от того, что не может дышать.

Двухлетнее наблюдение над этой программой “параллельного ухода” (concurrent care) показало, что участвовавшие в ней больные гораздо охотнее обращались в хоспис: их доля выросла с 26 до 70 %[101]. И неудивительно, ведь теперь их не вынуждали отказываться от всего остального. Удивительно другое: больные стали сами отказываться от агрессивного лечения. Они приезжали в больницу по скорой вдвое реже, чем больные из контрольной группы. Оставались в больнице и в реанимации на две трети реже. Общие расходы таких больных упали почти на четверть.

Результат поражал и обескураживал: было не очень понятно, почему, собственно, новый подход оказался столь действенным. Компания Aetna предлагала и более скромную программу совместного лечения для более широкой группы смертельно больных[102]. К ним применялись стандартные правила хосписа: чтобы получать услуги хосписа на дому, нужно было отказаться от обычного лечения. Однако и в том, и в другом случае к больному прикреплялись патронажные сестры, которые регулярно звонили ему, заходили проведать и помогали во всем – от подбора болеутоляющих до оформления завещания. И среди этих больных доля обратившихся в хоспис подскочила до 70 %, а потребность в больничном обслуживании резко упала. Престарелые больные теперь на 85 % реже соглашались лечь в реанимацию, при этом показатели удовлетворенности взлетели до небес. В чем же дело? Руководители программы решили, что дело в патронажной сестре: они предоставили тяжело больному человеку собеседника, обладающего нужным опытом и знаниями, с которым можно было обсудить свои повседневные нужды. Ведь иногда достаточно просто поговорить.

Однако, похоже, все объясняется иначе – и хотя это объяснение поначалу не укладывается в голове, однако в последние годы появляется все больше данных в его поддержку. Две трети онкологических больных в терминальной стадии в рамках исследования “Пытаясь справиться с раком” рассказали, что они так и не обсудили со своими лечащими врачами, какова все же цель этой финальной терапии, – несмотря на то, что им в среднем оставалось жить всего четыре месяца[103]. Зато оставшейся трети больных, которые все же смогли обсудить это со своим врачом, гораздо реже приходилось подвергаться сердечно-легочной реанимации или искусственной вентиляции легких, и они гораздо реже умирали в реанимационном отделении. Большинство таких больных обратились в хоспис. Они меньше страдали, сохранили больше физических способностей и могли лучше и дольше общаться с окружающими. Кроме того, через шесть месяцев после их смерти у членов их семей заметно реже наблюдалась устойчивая тяжелая депрессия. Иными словами, те больные, у которых был разговор по душам с врачом и которые смогли рассказать ему, чего они хотят на закате дней, гораздо чаще умирали мирно, контролируя ситуацию и избавляя родных от душевных мук.

Еще более поразительные результаты были получены в ходе фундаментального исследования, проведенного в 2010 году[104]. Исследователи случайным образом разделили выборку, в которую входил 151 больной с четвертой стадией рака легких – как у Сары, – на две группы. Половину лечили от рака обычными методами. Другая половина получала такое же обычное лечение, но параллельно больных посещали специалисты по паллиативной медицине. Эти специалисты предотвращают или облегчают страдания больных, и чтобы обратиться к ним, не нужно решать, умирает больной или нет. Если у человека тяжелое сложное заболевание, специалисты по паллиативной медицине рады помочь. Такие специалисты, участвовавшие в исследовании, обсуждали с больными их цели и приоритеты – на тот случай, если (и когда) состояние больного ухудшится. Результат: те, кто консультировался у специалиста по паллиативной медицине, быстрее прекращали химиотерапию, гораздо раньше обращались в хоспис и меньше страдали в конце жизни – и при этом жили на 25 % дольше. То есть наша система принятия решений в медицине оказалась абсолютно несостоятельной: мы дошли до того, что активно вредим пациентам, вместо того чтобы сосредоточиться на теме смерти и умирания. Если бы разговоры о конце жизни были экспериментальным препаратом, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) должно было бы одобрить его.

Не менее удивительные результаты получали и больные, обратившиеся в хоспис. Я, как и многие другие, считал, что обращение в хоспис приближает смерть, поскольку больные отказываются от больничного лечения и лишь получают большие дозы наркотиков, чтобы облегчить боль. Однако множество исследований показывают, что все наоборот. В ходе одного из них ученые проследили судьбу 4493 больных, застрахованных в системе Medicare, у которых был либо рак в терминальной стадии, либо терминальная стадия застойной сердечной недостаточности. У больных раком груди, простаты или кишечника исследователи не обнаружили никакой разницы в продолжительности жизни между теми, кто обратился в хоспис, и теми, кто не обращался[105]. А при некоторых заболеваниях, как ни парадоксально, хоспис даже продлевал жизнь. Больные раком поджелудочной железы выигрывали в среднем три недели, раком легких – шесть недель, а при застойной сердечной недостаточности – три месяца. Прямо дзенская притча: вы живете дольше лишь тогда, когда перестаете стараться прожить дольше.

Неужели таких результатов можно достичь с помощью одних лишь бесед? Давайте присмотримся к городу Ла-Кросс в штате Висконсин. Его престарелые жители тратят на врачей и лекарства необычайно мало по сравнению с обычными медицинскими расходами в последние годы жизни. По данным Medicare, в последние полгода они проводят в больнице вдвое меньше времени, чем в целом по стране, при этом нет никаких признаков, что это из-за того, что врачи или сами пациенты решают досрочно прекратить лечение. Показатели по курению и ожирению у горожан близки к средним, но продолжительность жизни превышает среднестатистическую в США на год.

Я поговорил с Грегори Томпсоном, реаниматологом из Лютеранской больницы Гундерсена, во время его дежурства в реанимационном отделении. Дело было вечером; доктор показал мне список больных. По большей части обычные пациенты из палаты интенсивной терапии – тяжелобольные, проживавшие самые трудные дни своей жизни. Вот девушка с полиорганной недостаточностью из-за тяжелейшей пневмонии, вот мужчина за шестьдесят с прободением кишечника, которое вызвало неукротимую инфекцию и спровоцировало инфаркт. Однако в моей больнице в реанимации преобладают другие случаи, а здесь ни у кого не было смертельной болезни, никто не сражался с метастатическим раком в терминальной стадии, неизлечимой сердечной недостаточностью или старческой деменцией.

Томпсон заметил, что, если хочешь понять, что происходит в Ла-Кроссе, нужно вспомнить события 1991 года, когда местные органы здравоохранения запустили систематическую кампанию, в рамках которой медработники должны были обсуждать с больными их пожелания, касающиеся последнего периода жизни. Не прошло и нескольких лет, как у всех пациентов больниц и обитателей домов престарелых и пансионатов для пожилых появилась обязательная процедура: сесть и обсудить вопросы умирания и смерти со знающим человеком. А потом заполнить бланк, где нужно было выбрать варианты ответов на четыре главных вопроса. Вот что спрашивали у людей, находящихся на этом этапе жизни:

Хотите ли вы, чтобы вас реанимировали в случае остановки сердца?

Хотите ли вы, чтобы к вам применяли агрессивные реанимационные процедуры – интубацию и искусственную вентиляцию легких?

Хотите ли вы, чтобы вас лечили антибиотиками?

Хотите ли вы, чтобы вас кормили через зонд или капельницу, если вы не сможете есть самостоятельно?

К 1996 году у 85 % из тех, кто умирал в Ла-Кроссе, было готово подобное письменное распоряжение – раньше таких было всего 15 %, – и врачи практически всегда знали, чего хотел больной, и следовали его воле[106]. Томпсон сказал, что введение этой системы заметно облегчило его работу. Но не потому, что каждый раз, когда к нему попадал больной, у врача были наготове подробные инструкции. “Это же не в камне высечено”, – заметил доктор. Несмотря на все “да” и “нет”, которые люди пишут на бумаге, всегда есть масса сложностей и нюансов. “Дело скорее в том, что нам не приходилось обсуждать это с больным уже в реанимации: очень часто оказывалось, что беседа уже проведена заранее и все готово”.

Естественно, на одни и те же вопросы разные больные давали разные ответы в зависимости от причин госпитализации: одно дело – роды, другое – осложнения болезни Альцгеймера. Однако система, принятая в Ла-Кроссе, означает, что люди обычно уже обсудили все, что они хотят и чего не хотят, до того, как с ними или с их родными случилась беда. Если же пожелания выражены недостаточно определенно, по словам Томпсона, то и тогда “родственники тоже гораздо охотнее идут на диалог”. Главное – именно беседа, а не список вопросов и ответов. Именно беседа снизила медицинские расходы в Ла-Кроссе вдвое по сравнению со средними показателями по стране.

Как мы видим, все просто – и все сложно.

Как-то раз зимним субботним утром я разговаривал со своей пациенткой, которую прооперировал накануне вечером. Ей планово удаляли кисту яичника – и в ходе операции гинеколог обнаружил, что у больной рак кишечника с метастазами. Меня как заведующего хирургическим отделением вызвали, чтобы решить, что делать. Я удалил участок кишки с крупными опухолевыми разрастаниями, но рак распространился уже по всему организму. Убрать все я не мог.

После операции я пришел знакомиться с больной. Пациентка уже знала от ординатора, что у нее опухоль и что ей вырезали часть кишечника. Да, сказал я. Мне удалось устранить “основную область поражения”. Я объяснил, какую часть кишки пришлось удалить, как будет проходить период реабилитации… Словом, рассказал ей обо всем – кроме одного: насколько далеко зашел у нее рак.

Но тут я вспомнил, как я смалодушничал, когда говорил с Сарой Монополи, вспомнил, как часто мы, врачи, согласно данным исследований, ходим вокруг да около. Так что когда пациентка попросила меня подробнее рассказать, что это была за опухоль, я объяснил, что рак затронул не только яичники, но и лимфоузлы. Сказал, что удалить все метастазы невозможно. Но тут же поймал себя на том, что стараюсь всячески смягчить собственные слова. “Мы пригласим онколога, – суетился я. – Химиотерапия в таких случаях обычно очень эффективна”.

Больная молча слушала, уставившись в одеяло, которым было прикрыто предавшее ее тело. Потом подняла глаза на меня:

– Я умру?

Меня так и передернуло.

– Нет-нет! – вскричал я. – Нет, конечно!

Через несколько дней я предпринял еще одну попытку. “Однозначного метода лечения не существует, – говорил я. – Но есть методы, позволяющие надолго взять болезнь под контроль”. И пояснил, что наша цель – “по возможности продлить вашу жизнь”.

Потом я долго наблюдал ее – прошли месяцы, а потом и годы. Больная начала химиотерапию. Лечение помогло. Развитие болезни удалось остановить, и по состоянию на сегодня болезнь под контролем. Как-то раз я спросил пациентку и ее мужа, что они думают о наших первых беседах. Они вспоминали о них без особой теплоты.

– Вы тогда сказали: “продлить вашу жизнь” – и это прозвучало… как… – Пациентка явно хотела отозваться обо мне как можно более деликатно.

– Как обухом по голове, – подсказал муж.

– Да, очень резко, – кивнула она. У нее было такое чувство, сказала она, будто я столкнул ее в пропасть.

Я поговорил об этом со Сьюзен Блок – специалистом по паллиативной медицине из моей больницы. У нее за плечами – сотни подобных трудных разговоров. Сьюзен известна по всей стране, она одной из первых начала обучать врачей и других медицинских работников тому, как обсуждать вопросы, связанные с приближением смерти, с самими больными и их родными. “Постарайтесь осознать, что беседа с больным и его родными – это тоже медицинская процедура, – сказала мне Сьюзен. – Чтобы провести ее как следует, требуется не меньше мастерства, чем для хирургической операции”.

Очень важно учесть одну фундаментальную ошибку. С точки зрения большинства докторов, главная цель беседы о смертельной болезни – определить, чего человек хочет: проходить химиотерапию или нет, подвергаться реанимации или нет, обратиться в хоспис или нет. Мы сосредоточены на том, чтобы изложить факты и перечислить варианты. Но тут-то, говорит Сьюзен, и кроется ошибка: “Важнейшая часть задачи – помочь человеку совладать с непреодолимой тревогой: он боится умирать, боится, что ему будет больно, волнуется о том, что станется с теми, кого он любит, беспокоится, как там все обернется с деньгами”, – пояснила она. У неизлечимо больных очень много тревог, и страшно им не на шутку.

В рамках одной беседы на все эти вопросы не ответишь. Принять, что человек смертен, и хорошо понять, на что способна медицина и где она бессильна, – это постепенный процесс, а не внезапное озарение. Не существует однозначного алгоритма, позволяющего провести любого больного смертельным недугом через этот процесс, однако, по словам Сьюзен Блок, некоторые правила все же есть. Надо спокойно сесть. Нельзя никуда спешить. Нельзя начинать с того, что предпочитает больной – терапию Х или терапию Y. Нужно постараться понять, что для него и его родных самое главное в сложившихся обстоятельствах, надо обеспечить их всей информацией и посоветовать подход, который позволит им достичь своих целей с наибольшей вероятностью. Для этого нужно столько же слушать, сколько и говорить. Блок даже утверждает, что если доктор в ходе такой беседы говорит больше половины времени, значит, он слишком много болтает.

Очень важно правильно выбрать слова. Нельзя, например, говорить: “Мне очень жаль, что все так повернулось”. Надо говорить: “Мне бы хотелось, чтобы все было иначе”. Нельзя спрашивать: “Чего вы хотите сейчас, когда вы умираете?” Надо спрашивать: “Что для вас самое главное сейчас, когда время подходит к концу?”

У Сьюзен Блок есть список вопросов, которые она старается обсуждать с больными до того, как настает пора принимать решения. Насколько хорошо они представляют себе, каков их прогноз? Что тревожит их в будущем? Каких компромиссов они хотели бы достичь? Как хотят проводить время, если им станет хуже? Кому они поручат принимать решения, если сами не смогут?

Десять лет назад отец Сьюзен – Джек Блок, почетный профессор психологии в Калифорнийском университете в Беркли, – попал в больницу в Сан-Франциско с симптомами, которые, как выяснилось, свидетельствовали о новообразовании в спинном мозге в шейном отделе позвоночника. Джеку было семьдесят четыре. Сьюзен примчалась к нему. Нейрохирург сказал, что новообразование можно удалить, но при этом существует 20-процентный риск полного паралича от шеи и ниже. Однако, если операцию не сделать, риск полного паралича составляет все сто процентов.

Вечером накануне операции отец с дочерью болтали о друзьях и родных, стараясь не думать о том, что их ждет, а потом Сьюзен поехала ночевать домой. Прямо посередине моста Бэй-Бридж ее осенило: “Боже мой, я же так и не знаю, чего он хочет на самом деле!” Джек уже давно назначил дочь своим доверенным лицом по всем медицинским вопросам, однако они практически никогда не обсуждали подобные ситуации. И Сьюзен вернулась в больницу.

Войти снова в палату “было очень некомфортно”, рассказывает Сьюзен. И опыт специалиста по беседам о смерти ей ничуть не помог: “Я жутко боялась подобного разговора с папой”. И тем не менее она методично прошла по всему списку вопросов. “Мне нужно знать, насколько ты готов рисковать ради того, чтобы выжить, и какое качество жизни тебя устроит”, – сказала она Джеку. Разговор был мучительным, и отец вдруг сказал Сьюзен – и ее это совершенно сразило: “Ну, если я смогу смотреть футбол по телику и есть шоколадное мороженое, то да, я хочу жить. Готов рискнуть и согласен пройти через всю боль ради этого”. Этого Сьюзен от отца совершенно не ожидала: “Ну, то есть он все же почетный профессор… И на моей памяти он ни разу не смотрел футбол. Вообще вся эта картина… Как будто передо мной был какой-то совершенно незнакомый человек”.

Тем не менее этот разговор оказался очень важным, поскольку после операции у Джека произошло кровоизлияние в спинной мозг. Хирурги сказали Сьюзен, что ради спасения жизни отца его придется оперировать еще раз. Однако из-за кровоизлияния он оказался почти парализован, и ему предстояло несколько месяцев, а возможно, и всю оставшуюся жизнь провести глубоким инвалидом. Итак, как быть с операцией? Что скажет Сьюзен? “У меня было три минуты на решение, но я поняла, что отец уже все решил”.

Сьюзен спросила хирургов, сможет ли ее отец, если останется жив, есть шоколадное мороженое и смотреть футбол по телевизору. Да, сказали они. И Сьюзен разрешила снова увезти отца в операционную. “Если бы у нас не было того разговора, – сказала она, – интуиция велела бы мне сдаться и отпустить его, поскольку перспективы казались просто чудовищными. А потом я бы корила себя: не поспешила ли я сдаться?”

А может быть, она, не зная, чего хочет отец, согласилась бы на повторную операцию – и оказалось бы, что у него впереди год “кошмарно тяжелой реабилитации” и инвалидность (так, кстати, и вышло). “Тогда я бы чувствовала себя виноватой, что обрекла папу на это. Но вышло так, что мне не пришлось принимать решений за него”.

Джек решил все сам.

Прошло два года, и Джек снова научился ходить, пусть совсем недалеко. Он не мог одеваться и мыться без посторонней помощи. Ему было трудно жевать и глотать. Однако он полностью сохранил умственные способности и отчасти владел руками – этого хватило, чтобы написать две книги и более десятка научных статей. После операции Джек прожил десять лет. Однако в конце концов нарушения глотательного рефлекса привели к тому, что частицы пищи то и дело попадали ему в легкие, и в результате он постоянно болел пневмонией и оказывался то в больнице, то в реабилитационном центре. Питаться через зонд он не хотел. И тогда стало очевидно, что эта постоянная битва ради призрачного шанса на чудесное исцеление не позволит ему даже вернуться домой. За несколько месяцев до нашего разговора со Сьюзен ее отец решил отказаться от дальнейшей борьбы. “Мы организовали хоспис на дому, – рассказала Сьюзен. – Следили, чтобы он не подавился, и старались, чтобы ему было удобно. А потом он перестал есть и пить. И дней через пять умер”.

У Сьюзен Блок с ее отцом состоялся тот самый разговор, который должен произойти у всех нас, когда станет ясно, что химиотерапия больше не действует, что нам нужна кислородная подушка, предстоит рискованная операция, когда отказывает печень, когда мы уже не можем сами одеваться. Я слышал, что шведские врачи называют этот разговор “беседой о переломном моменте”. Они проводят несколько встреч с больным, чтобы тот разобрался, что ему нужно, хочет ли он отказаться от гонок со временем и переключиться на борьбу за другие человеческие ценности – побыть с близкими, отправиться путешествовать, полакомиться шоколадным мороженым. Однако проводят такие беседы лишь немногие из нас, врачей; мы их очень боимся – и есть почему. Они пробуждают неприятные чувства – злость или беспомощность. Если эту беседу провести неправильно, можно утратить доверие больного. Зато если она удастся, больные смогут провести оставшееся им время достойно.

Одна моя знакомая, врач-онколог, рассказывала мне, что недавно лечила больного 29 лет, у которого была неоперабельная опухоль мозга, продолжавшая расти, несмотря на вторую линию химиотерапии. Больной решил отказаться от дальнейших попыток химиотерапии, однако, чтобы прийти к этому решению, понадобилось несколько часов разговоров, поскольку для больного оно было неожиданным. Сначала моя знакомая беседовала с ним один на один. Они вместе вспомнили всю историю его болезни и обсудили оставшиеся варианты. Врач была откровенна. Она сказала больному, что за всю свою карьеру ни разу не видела, чтобы третья линия химиотерапии давала существенные результаты при лечении опухолей этого типа. Она искала экспериментальные методы лечения, но и они не вселяли особых надежд. И хотя она была готова назначить третью линию химиотерапии, но все же рассказала больному, сколько сил и времени отнимет дальнейшее лечение у него самого и его близких.

Больной не ушел в себя и не возмутился. Он стал задавать вопросы – и их хватило на целый час. Он спрашивал о сути тех или иных методов лечения. Постепенно расспросы приняли иное направление: что будет, если опухоль станет еще больше? Какие появятся новые симптомы, что можно предпринять, чтобы с ними бороться? Каким будет конец?

Потом врач назначила совместную встречу с молодым человеком и его семьей. Эта беседа прошла не очень гладко. У больного была жена и маленькие дети, и поначалу жена не хотела даже слышать о том, чтобы прекратить химиотерапию. Но когда онколог попросила пациента своими словами передать жене, о чем они уже поговорили вдвоем, жена все поняла. Так же получилось с его матерью, медсестрой по профессии. Однако отец молодого человека за все это время не произнес ни слова.

Через несколько дней больной снова пришел к врачу побеседовать. “Что-то должно быть! Что-то точно должно быть!” – возбужденно говорил он. Оказывается, отец нашел в интернете описания разных методов лечения и показал сыну. Больной понимал, что отец не может смириться с неизбежностью. И никто из больных не хочет причинять боль родным. По словам Сьюзен Блок, две трети больных соглашаются на лечение вопреки своему желанию – потому что этого хотят их близкие.

Тогда врач поехала домой к отцу больного. У того на столе лежала огромная кипа распечаток из интернета – отчеты о разных испытаниях и методах лечения. Врач изучила их все. Она сказала отцу больного, что была вполне готова передумать. Но все эти методы лечения либо относились совсем к другим типам опухолей мозга, не таким, как у его сына, либо не подходили для него по другим параметрам. Никаких чудес не будет. Врач объяснила отцу больного, что ему нужно понять: дни его сына сочтены, и сыну понадобится отцовская помощь, чтобы прожить их.

Врач, печально улыбаясь, вспоминала, что ей было бы гораздо проще настоять на химиотерапии. “Но эта встреча с отцом все же стала переломным моментом”, – закончила она.

Больной и его родные решили обратиться в хоспис. И смогли провести вместе больше месяца, прежде чем он умер. Отец потом благодарил врача. Он рассказал ей о том, как в этот последний месяц все члены семьи просто старались быть вместе – и оказалось, что это был самый осмысленный и насыщенный период в их жизни.

Учитывая, как много времени отнимают подчас такие беседы, многие усматривают здесь финансовую проблему: мы все же платим врачу за то, что он проводит химиотерапию или хирургическую операцию, а не за то, чтобы он тратил свое время, пытаясь разобраться, когда ни то ни другое уже не имеет смысла. Это, несомненно, важный момент. Однако дело не столько в финансировании как таковом, а в главном, ключевом вопросе до сих пор не разрешенного спора: какова же на самом деле функция медицины. Иными словами, за какие действия врача мы должны им платить, а за какие – нет?

Согласно самой простой точке зрения, медицина существует, чтобы бороться со смертью и болезнью, и это, естественно, ее первейшая задача. Смерть – враг. Однако у этого врага превосходящие силы. Рано или поздно он обязательно победит. А если вы ведете войну, в которой точно не сможете победить, то вам не нужен генерал, который будет сражаться, пока не погибнет последний солдат его собственного войска. Вам не нужен Джордж Кастер, бившийся с индейцами до последнего и погибший вместе со всеми своими людьми. Вам нужен Роберт Ли – полководец, который знал, как сражаться за территорию, которую можно отвоевать, и когда нужно сдаться, если отвоевать ее невозможно. Человек, который понимает, что вам же будет хуже, если вы поставите себе в бою только одну цель – сражаться, пока не погибнешь.

Однако в наши дни медицина, как правило, не предлагает пациентам ни Кастеров, ни Ли. Мы, врачи, все больше похожи на генералов, которые отправляют своих солдат в бой, приговаривая: “Ну, вы там уж как-нибудь сами, голубчик, а мне скажите, когда решите остановиться”. Полный протокол лечения, говорим мы безнадежно больным, – это поезд, из которого в любой момент можно выйти, просто скажите когда. Однако для большинства больных и их родных это слишком трудное решение, мы просим от них слишком многого. Сомнения, страх и отчаяние рвут их на части, а иных обуревают иллюзии о чудесах, на которые якобы способна медицинская наука. Мы, врачи, обязаны лечить людей такими, какие они есть. Человек умирает лишь один раз. У него нет опыта, не на что опереться. И ему нужны врачи и медсестры, готовые к трудным разговорам, готовые рассказать о том, что они видели своими глазами, и помочь человеку подготовиться к тому, что неизбежно грядет, избавив его от перспективы встретить свой конец на “складе умирающих” – почти никто этого на самом деле не хочет.

В жизни Сары Монополи было достаточно разговоров, во время которых она могла донести до родных и лечащего врача-онколога, что она не хочет лежать в больнице, не хочет, чтобы в конце концов ее подключали к аппарату искусственной вентиляции легких. Но оказалось, что этих разговоров все равно было слишком мало, чтобы она поняла, как достичь этой цели. С того момента, когда февральским пятничным утром Сара очутилась в приемном покое, события стремительно развивались в направлении, исключавшем для нее возможность мирного конца. Однако нашелся один человек, которого это тревожило, и в конце концов он решил вмешаться. Это был Чак Моррис, ее лечащий врач-терапевт. В течение всего этого года, пока болезнь прогрессировала, он по большей части оставлял все решения самой Саре, ее близким и бригаде онкологов. Тем не менее он по-прежнему регулярно виделся с больной и ее мужем и выслушивал их жалобы. В то ужасное утро Рич, прежде чем ехать в больницу, позвонил именно Моррису. Чак поспешил в приемный покой и оказался там в тот момент, когда туда прибыли Сара и Рич.

Моррис сказал, что пневмонию, вероятно, можно вылечить. Но при этом шепнул Ричу: “К сожалению, это конец. Я боюсь за нее”. И попросил передать остальным родственникам его слова. Наверху, в палате, Моррис рассказал Саре и Ричу, как и почему рак ослабил ее организм и теперь мешает бороться с инфекцией. Сообщил, что, даже если антибиотики остановят инфекцию, супругам не следует забывать, что рак остановить невозможно.

Впоследствии Моррис рассказывал мне, что вид у Сары в это время был просто ужасный: “Она задыхалась. На это было больно смотреть. До сих пор помню врача, который делал обход (это был больничный онколог, который госпитализировал Сару для лечения пневмонии). Этот случай совершенно выбил доктора из колеи – а уж он-то не из слабонервных”.

Когда приехали родители Сары, Моррис поговорил и с ними, и по итогам беседы Сара и ее родные выработали план. Врачи будут лечить ее антибиотиками. Но если Саре станет хуже, подключать ее к аппарату искусственной вентиляции легких не станут. Кроме того, они разрешили Моррису вызвать бригаду паллиативной помощи. Бригада ввела больной небольшую дозу морфина, и Саре сразу стало легче дышать. Родные увидели, насколько меньше она страдает, и сразу решили, что теперь она страдать не будет. Наутро именно они сказали врачам, что больше ничего не нужно делать.

“Они хотели ввести ей катетер и сделать еще что-то, – рассказывала мне впоследствии Дон, мать Сары. – А я сказала: «Нет. Не надо ничего с ней делать». Пусть намочит постель, мне все равно. Они хотели сделать какие-то анализы, измерить давление, взять кровь из пальца. Вся эта возня была мне глубоко безразлична. Я пошла к старшей медсестре и сказала, чтобы больше ничего не делали”.

За последние три месяца практически все, что врачи делали с Сарой, все сканы, анализы, облучение, дополнительные курсы химиотерапии, совсем не помогали ей – наоборот, только делали хуже. “Без всего этого она, скорее всего, прожила бы дольше, – говорит Дон. – Хорошо, что мы отстали от нее хотя бы в самом конце”.

Днем Сара впала в бессознательное состояние, организм постепенно отказывал. Рич вспоминает следующую ночь: “Она все время страшно стонала. Не помню, на вдохе или на выдохе, но слушать это было ужасно, ужасно, ужасно!” Отец и сестра по-прежнему считали, что Сара еще выкарабкается. Но когда все вышли из палаты, Рич в слезах встал на колени возле Сары и прошептал ей на ухо: “Ты можешь все бросить и сдаться, – сказал он. – Ничего страшного. Можешь больше не бороться. Мы с тобой скоро увидимся”.

Потом, уже утром, ее дыхание изменилось, стало замедляться. Рич вспоминает: “Сара словно встрепенулась. И сделала долгий-долгий выдох. А потом просто перестала дышать”.

Глава 7

Трудный разговор

Через некоторое время я был за границей и познакомился с двумя врачами из Уганды и писателем из ЮАР. Я рассказал им о случае Сары и спросил, что, по их мнению, нам следовало сделать для нее. С точки зрения моих собеседников, выбор способов лечения, который мы предложили больной, был расточительным и совершенно излишним. В их странах большинство терминальных больных никогда не попадают в больницу. А те, кто все-таки окажется там, никак не рассчитывают на то, что к ним применят такие крайности, как множественные курсы химиотерапии, отчаянные хирургические операции без какой-либо надежды на успех или экспериментальные методы лечения. Не говоря о том, что у системы здравоохранения в этих странах просто нет на это денег.

Однако у моих африканских собеседников был и личный опыт: они не удержались от рассказов о нем – и эти рассказы звучали очень знакомо. Дедушку одного из угандийских врачей вопреки воле больного подключили к аппарату искусственной вентиляции легких; родственница другого врача, страдавшая неизлечимым раком печени, умерла в больнице после экспериментального лечения. Зять южноафриканского писателя, находившийся в терминальной стадии рака мозга, все же подвергался бесконечным курсам химиотерапии, которые ему не только не помогали, но все сильнее подрывали остатки здоровья.

“Каждый курс он переносил все хуже и хуже, – рассказывал писатель. – Я видел, как лекарства буквально разъедают его плоть. Его дети до сих пор не оправились от пережитого. А он не хотел отказываться от лечения, не хотел сдаваться”.

Положение на родине моих собеседников меняется. Из десятки самых быстроразвивающихся экономик пять – африканские страны[107]. К 2030 году половину, а может быть, и две трети населения земного шара составит средний класс[108]. Все больше людей могут позволить себе не только товары вроде телевизора или автомобиля, но и платную медицину. Опросы, проведенные в крупных африканских городах, показали, например, что половина стариков старше восьмидесяти лет в наши дни умирает в больницах, а среди пожилых людей моложе восьмидесяти этот процент еще выше[109]. Эти цифры превосходят аналогичные показатели в развитых странах.

Варианты истории болезни Сары распространяются по всей планете. Доходы растут, частный сектор здравоохранения – где больной обычно сам платит за услуги наличными – стремительно расширяется. Повсюду врачи с готовностью вселяют в больных и их близких ложные надежды, в результате чего семьи опустошают свои банковские счета, вынуждены продавать семена, предназначавшиеся для посева, тратят деньги, которые откладывали на образование детей, – и все это ради лечения, которое не принесет результата[110]. Однако параллельно с этим повсюду – от Кампалы до Киншасы, от Лагоса до Лесото, не говоря уже о Мумбаи и Маниле, – запускаются программы хосписов[111].

Ученые выделяют три стадии развития системы здравоохранения, которое идет параллельно экономическому развитию страны[112]. На первой стадии, когда страна еще пребывает в глубокой бедности, люди обычно умирают дома, поскольку не имеют доступа к профессиональной диагностике и лечению. На второй стадии, когда экономика страны начинает развиваться и доход граждан постепенно увеличивается, рост ресурсов делает медицинскую помощь доступнее. Теперь больной может обратиться за помощью к системе здравоохранения. И конец своей жизни он достаточно часто встречает уже не дома, а в больнице. На третьей стадии, когда валовой доход страны достигает исторического максимума, у людей появляются возможности озаботиться качеством своей жизни даже во время болезни – и тогда количество смертей в домашних условиях снова возрастает.

Эта закономерность прослеживается и в истории США. В 1945 году подавляющее большинство американцев умирали дома, но к концу восьмидесятых это число сократилось до 17 %. Однако начиная с девяностых маятник качнулся в обратную сторону. Число обратившихся в хоспис неуклонно растет – и в 2010 году 45 % умерших американцев ушли из жизни под опекой хосписа[113]. Более половины из них получали услуги хосписа на дому, остальные – в тех или иных учреждениях, как правило – в домах престарелых или собственно в хосписах. Это один из самых высоких показателей в мире.

Происходят колоссальные перемены. И в США, и во всем остальном мире люди все чаще понимают, что у смерти в больнице или тихого угасания в доме престарелых теперь есть альтернатива – и миллионы больных ею пользуются. Однако сейчас неспокойное, бурное время. Мы потихоньку отказываемся от устоявшегося подхода к старости и смерти, но еще не выработали новые нормы. Мы живем в переходную эпоху: пусть старая система производит жалкое впечатление, но мы все в ней специалисты. Мы знаем все условия, соблюдаем все правила игры: ты будешь пациентом, а я врачом, и я обязуюсь всеми силами тебя лечить – независимо от реальной возможности исцеления, каковы бы ни были дополнительные страдания, возможный побочный ущерб и затраченные средства. Согласно же новому подходу мы вместе с пациентом должны разобраться, как ему встретить приближающуюся смерть, как не утратить ощущение осмысленности жизни, как сохранить свои привязанности и свою индивидуальность. И вот тут мы абсолютные новички. Мы лишь нарабатываем нужный опыт, притом что этот опыт строго индивидуален. И мне тоже предстоит принять в этом участие – и как врачу, и просто как человеку.

Я осознал, что мой отец тоже не вечен, лишь когда ему перевалило за семьдесят. Процветающий врач-уролог с обширной практикой, он был здоров, как бык-брахман, играл в теннис трижды в неделю и возглавлял местный Ротари-клуб. Энергия отца била через край. Он вел массу благотворительных проектов, в том числе опекал сельский колледж, который основал в Индии и который за это время вырос с одного корпуса до студенческого кампуса на две тысячи человек. Когда я приезжал в гости к отцу, то всегда захватывал с собой теннисную ракетку, и мы отправлялись на местный корт. Отец играл в полную силу, с прицелом на победу, и я тоже. Он мне укороченный удар – я ему укороченный удар; он мне высокий мяч – я ему высокий мяч. У него, правда, появились кое-какие стариковские привычки – например, он сморкался прямо на корт, когда хотел, а если мячик улетал в кусты, то уже не бежал сам его искать, а отправлял меня. Но я вовсе не считал это настоящими признаками старости: ведь оказывать отцу мелкие услуги – сыновний долг. За плечами у отца было более 30 лет медицинской практики, и он ни разу не отменил прием и не отложил операцию из-за собственной болезни. Поэтому, когда он вскользь упомянул, что у него побаливает шея, и боль отдает в левую руку, и от этого покалывает в кончиках пальцев, ни я, ни он сам не придали этому особого значения. Рентген шеи показал артрит и не более того. Отец стал принимать противовоспалительные препараты, прошел курс физиотерапии и временно воздержался от подач из-за головы, поскольку от этого боль усиливалась. В остальном его жизнь не менялась.

Однако прошло года два, и боль усилилась. Отцу стало неудобно спать. Покалывание в кончиках пальцев превратилось в онемение, охватившее всю левую кисть. Отец обнаружил, что уже не чувствует пальцами нить, когда накладывает швы при вазэктомии. Весной 2006 года его лечащий врач порекомендовал сделать МРТ шеи. Результат стал настоящим потрясением: обследование показало, что у отца опухоль спинного мозга.

В этот момент мы словно ступили в Зазеркалье. Было ясно, что отец больше не сможет вести прежнюю жизнь и не может рассчитывать, что она останется прежней. Теперь и нашей семье пришлось взглянуть в лицо реальности нашей неизбежной смертности. Нам как детям и родителям предстоял экзамен: сможем ли мы помочь отцу пройти не такой путь, как тот, по которому я, врач, годами вел своих пациентов. Студентам раздали бланки и карандаши, запустили таймер – но мы еще даже не осознали, что экзамен уже начался.

Отец послал мне сканы МРТ по электронной почте, мы одновременно смотрели их на наших компьютерах и обсуждали увиденное по телефону. Выглядела опухоль просто тошнотворно. Она забила весь спинномозговой канал от основания мозга до уровня лопаток. Похоже, она съела весь спинной мозг на этом участке. Я про себя недоумевал, почему отец до сих пор не парализован, как такое возможно, что у него при такой огромной опухоли всего-то болит шея и немеет рука? Однако вслух мы об этом не говорили. Нам вообще было трудно начать разговор. Я спросил отца, что именно написано в заключении рентгенолога – какая это опухоль? Отец ответил, что там перечислены самые разные опухоли, и злокачественные, и доброкачественные. А другие варианты есть? Может быть, это все-таки не опухоль? Да вроде нет других вариантов, ответил отец. И мы, два хирурга, стали обсуждать, как можно убрать такую опухоль. Похоже, что никак. Тогда мы замолчали. Давай не будем принимать поспешных решений, пока не проконсультируемся с нейрохирургом, сказал я.

Опухоли спинного мозга встречаются редко, и мало у кого из нейрохирургов есть опыт работы с ними. Десяток случаев – уже, считай, много. Из самых опытных нейрохирургов мы выбрали двоих: один работал в клинике в Кливленде, за двести миль от родительского дома, второй – в моей больнице в Бостоне. Записались на прием к обоим.

Оба хирурга рекомендовали операцию. Они вскроют спинной мозг – я даже не знал, что это возможно! – и удалят как можно больше опухоли. Правда, убрать ее полностью все равно не получится. Опухоль у отца причиняла вред в основном потому, что росла внутри ограниченного пространства спинномозгового канала – будто зверь, переросший свою клетку. Опухолевая масса придавливала спинной мозг изнутри к позвонкам, и это вызывало боль, а также разрушало нервные волокна, из которых и состоит спинной мозг. Поэтому оба хирурга предложили процедуру, которая дала бы пространство для роста опухоли. Они снимут давление на опухоль, вскрыв заднюю стенку позвоночного столба, и стабилизируют позвонки штифтами. Это примерно то же самое, что разобрать заднюю стену многоэтажного здания и заменить ее колоннами, чтобы поддержать этажи.

Нейрохирург из моей больницы предложил оперироваться немедленно. Ситуация опасная, сказал он отцу. Его может в течение ближайших недель парализовать ниже шеи. Других вариантов нет: химиотерапия и облучение не смогут остановить рост опухоли так же быстро, как операция. Хирург сказал, что операция рискованная, но риск, на его взгляд, не слишком велик: опухоль вызывает куда больше тревоги. Моему отцу нужно действовать немедленно, пока не поздно.

Нейрохирург из Кливлендской клиники нарисовал более сложную картину. Он предложил ту же самую операцию, но не настаивал, что ее нужно делать срочно. Он сказал, что хотя некоторые опухоли спинного мозга прогрессируют быстро, однако он видел немало и таких, которые развиваются очень медленно и постепенно. Это может длиться годами. Он не считал, что, если у отца сейчас онемела кисть руки, это может в одночасье превратиться в полный паралич. Поэтому вопрос состоял в том, когда следует вмешаться, и хирург полагал, что операцию следует делать не раньше, чем самочувствие отца станет для него невыносимым и он сам захочет лечиться. С другой стороны, по поводу риска этот хирург был настроен не так оптимистично, как его коллега из Бостона: он считал, что операция сама по себе может привести к полному параличу или смерти и вероятность этого составляет 25 %.

Мой отец, сказал врач, должен определиться – образно говоря, прочертить на песке линию, до которой он готов дойти. Может быть, симптомы уже сейчас так тяжелы, что он хочет немедленно оперироваться? Или он предпочтет подождать, пока болезнь не помешает ему работать? Или до тех пор, пока у него не откажут ноги?

Все это плохо укладывалось у нас в голове. Моему отцу множество раз приходилось сообщать своим пациентам подобные плохие новости: что у них, например, рак предстательной железы и им предстоит сделать столь же ужасный выбор. А сколько раз я делал это сам? И тем не менее новости совершенно нас подкосили. Ни тот ни другой из хирургов не сказал, что опухоль смертельна, однако ни тот ни другой не пообещал и удалить ее полностью. Речь шла лишь о “декомпрессии”.

Теоретически человек должен принимать решения в вопросах жизни и смерти рационально, на основании анализа фактов. Однако в этом случае факты предстали перед нами не полностью: в них было множество пробелов, слишком много неопределенности. Опухоль редкая. Точных прогнозов сделать нельзя. Чтобы сделать выбор, нужно было как-то заполнить пробелы – и отец заполнил их страхом. Он боялся опухоли, боялся того, что она с ним может сделать, но боялся и предложенных решений. Он и представить себе не мог, что ему вскроют спинномозговой канал. И ему было трудно доверять хирургам, собиравшимся провести операцию, механизма которой он не понимал и которую не смог бы сделать сам. Он задал врачам множество вопросов о технике этой операции. Какой инструмент вы применяете, чтобы войти в спинномозговой канал? Пользуетесь ли микроскопом? Как разрезаете опухоль? Как прижигаете кровеносные сосуды? Не повреждает ли прижигание нервные волокна спинного мозга? Мы в урологии применяем для контроля кровотечения предстательной железы такие-то и такие-то инструменты, может быть, лучше взять их? Нет? А почему?

Нейрохирургу из моей больницы отцовские вопросы пришлись не по душе. На первые два он ответил без труда. Но потом стал терять терпение. Он держался, как и положено светилу, – властно, самоуверенно, деловито, всем своим видом показывая, что он человек занятой. Послушайте, сказал он отцу, опухоль опасна. Он, нейрохирург, обладает обширным опытом лечения таких опухолей. Больше ни у кого такого опыта нет. Моему отцу придется решить, хочет ли он делать что-то с этой опухолью. Если да, нейрохирург готов ему помочь. Если нет – это его выбор.

Когда врач договорил, отец не стал больше ничего спрашивать. Но уже решил для себя, что этот человек не будет его оперировать.

Нейрохирург из Кливлендской клиники по имени Эдвард Бензел источал не меньшую уверенность в себе. Однако он понял, что вопросы отца вызваны страхом. Поэтому он не пожалел времени, чтобы ответить на них – даже на те из них, которые его наверняка раздражали. При этом он присматривался к отцу. И в какой-то момент сказал, что, судя по всему, отец больше боится операции, чем того, что может сотворить с ним опухоль.

Отец ответил: да, так оно и есть. Он не хочет рисковать собственной способностью оперировать пациентов, согласившись на лечение с сомнительной эффективностью. Хирург заметил, что на месте моего отца он чувствовал бы себя так же.

Доктор Бензел умел смотреть на пациентов так, что они понимали, что он на них действительно смотрит. Он был выше моих родителей на несколько дюймов, однако сел так, чтобы смотреть им в глаза. Повернул кресло от компьютерного монитора, чтобы сидеть прямо напротив пациента. Когда мой отец говорил, доктор не ерзал, не выказывал признаков нетерпения, вообще никак не реагировал. У него была привычка типичного жителя Среднего Запада: когда собеседник договорит, надо не отвечать сразу, а выждать полсекунды: вдруг тому еще есть что добавить. У доктора Бензела были маленькие темные глаза за очками в тонкой металлической оправе, густая короткая седая эспаньолка, усы щеточкой, скрывавшие верхнюю губу, и блестящая лысина. Догадаться, о чем он думает, можно было разве что по морщинкам на высоком лбу.

Наконец, доктор вернул разговор к главной теме. Да, опухоль вызывала у него беспокойство, однако теперь доктор лучше понимал, что на самом деле тревожит моего отца. И он полагал, что у отца еще есть время подождать и посмотреть, как будут прогрессировать симптомы. Отец может отложить операцию до тех пор, пока не поймет, что она в самом деле нужна. Отец решил довериться мнению доктора Бензела и продолжать консультации. Родители запланировали, что вновь приедут к нему на прием через несколько месяцев, а если состояние отца резко изменится за это время, они позвонят.

Почему отец выбрал доктора Бензела? Просто потому, что тот нарисовал более оптимистичную, не такую тревожную картину того, что будет происходить по мере развития опухоли? Может быть. Такое случается. Пациенты стараются выбирать более оптимистичные прогнозы – даже если для этого приходится выбирать врачей, которые с большей вероятностью ошибаются[114]. Только время покажет, кто из хирургов был прав. Однако Бензел попытался выяснить, что больше всего тревожит отца, а для отца это было очень важно. Уже к середине разговора он решил, что Бензелу можно доверять.

В конце концов именно Бензел и оказался прав. Шло время, отец не замечал никаких перемен в симптомах. И даже решил отложить повторный прием. Так что в кабинет Бензела он вернулся лишь через год. Отцу снова сделали МРТ, и выяснилось, что опухоль продолжает расти. Однако физический осмотр не выявил никаких изменений ни в силе, ни в чувствительности, ни в подвижности. Поэтому врачи решили ориентироваться в первую очередь на самочувствие отца, а не на картинки. В заключении по МРТ говорилось о страшных вещах – например, о том, что “на изображении видно существенное увеличение размера новообразования в спинномозговом канале на уровне спинного мозга и среднего мозга”. Но при этом месяц шел за месяцем, а образ жизни отца практически не менялся.

Отца по-прежнему донимала боль в шее, но он нашел удобные позы для сна. Когда похолодало, он обнаружил, что онемевшая левая кисть стала совсем ледяная. Тогда он начал носить перчатку даже дома – на манер Майкла Джексона. А в остальном все шло по-прежнему: отец водил машину, играл в теннис, оперировал, жил прежней полноценной жизнью. Сам он и его нейрохирург знали, что его ждет. Но еще они знали, что для отца самое важное, и старались до поры до времени не вмешиваться. Помню, я частенько думал, что мне нужно брать с них пример, когда я принимаю решения о лечении своих больных, – что всем нам, медикам, нужно брать с них пример.

Когда я учился в медицинской школе, нам задали прочитать короткую статью двух специалистов по медицинской этике – Эзекиела и Линды Эмануэль[115]. В статье говорилось о разных типах отношений, которые нам, начинающим клиницистам, предстоит выстраивать со своими больными. Древнейший, самый традиционный тип отношений врача и пациента – это отношения опекающего и опекаемого. Мы, врачи, олицетворяем мощь медицины, обеспечивающей нашим пациентам все самое лучшее. На нашей стороне знания и опыт. Мы принимаем важнейшие решения. Если в нашем распоряжении есть две таблетки, синяя и красная, то это нам предстоит сказать: “Примите красную. Она вам поможет”. Может быть, мы скажем вам то же самое и про синюю – а может быть, и нет. Скажем, если сочтем, что вам нужно это знать. Это модель доктора-жреца, доктора-всезнайки, и сколько бы ее ни критиковали, она остается самой популярной, особенно при работе с самыми слабыми и беззащитными пациентами – бедными, дряхлыми, изнуренными. Словом, со всеми теми, кто будет беспрекословно слушаться врача.

Отношения второго типа авторы называют “информативными”. Это противоположность отношениям опекуна и опекаемого. Мы предоставляем вам факты и цифры. Решение зависит от вас. “Вот что делает красная таблетка, а вот что делает синяя, – говорит врач. – Какую выбираете?” Это отношения купли-продажи. Врач – технический специалист. Пациент – покупатель. Дело врача – обеспечить пациента всеми доступными на сегодня знаниями и предложить свои навыки. Дело пациента – принимать решения. В наши дни таких врачей становится все больше, и именно поэтому наша специализация сужается с каждым годом. Мы все меньше знаем о пациентах – зато все больше о своей отрасли науки. В целом подобная разновидность отношений вполне может привести к прекрасным результатам, особенно если выбор ясен, плюсы и минусы очевидны, а больной смог четко сформулировать для себя собственные предпочтения. Тебе делают только те анализы и операции и прописывают только те таблетки, которые ты хочешь; ты соглашаешься только на тот риск, на который готов пойти. Ты абсолютно независим.

Нейрохирург из моей бостонской больницы сочетал оба типа взаимоотношений. Он был доктором-опекуном: для моего отца самое правильное решение – операция, и ему, несомненно, будет лучше, если он ляжет на стол прямо сейчас. Однако отец подтолкнул врача к тому, чтобы стать доктором-информатором и подробно рассказать обо всех вариантах. Хирургу пришлось переключиться на этот стиль, однако его объяснения лишь сильнее напугали отца, вызвали новые вопросы и заставили отца еще сильнее засомневаться в том, что ему, собственно, нужно. Хирург явно не знал, что с ним делать.

На самом деле оба типа взаимоотношений – не совсем то, чего хотят больные и их родные. Мы хотим как информации, так и контроля, но еще нам нужны советы и руководство. В статье Эзекиеля и Линды Эмануэль описан и третий тип отношений врача и пациента – авторы называют его “интерпретирующим”. В этом случае задача врача – помочь пациенту определить, чего он хочет. Врач-интерпретатор спрашивает: “Что для вас самое главное? Чего вы опасаетесь?” А потом с учетом ваших ответов рассказывает о красной таблетке и синей таблетке и объясняет, которая из них больше соответствует вашим приоритетам.

Специалисты называют этот процесс совместным принятием решений. Нам, студентам-медикам, показалось, что это очень симпатичный метод работы с пациентами – но какой-то совершенно умозрительный. В то время врачебное сообщество считало совершенно неестественной саму мысль, что большинство врачей будет обращаться с больными подобным образом (хирург-“интерпретатор”? Ха!). С тех пор я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из клиницистов упоминал этот подход, и постепенно эта идея выветрилась у меня из головы. Мне казалось, что нужно выбирать между “в большей степени опекунским” и “в большей степени информативным” подходами. Однако прошло меньше 20 лет – и вот мы с отцом сидим в кабинете нейрохирурга и обсуждаем МРТ, показавшую гигантскую, смертельно опасную опухоль в спинномозговом канале. И выясняется, что мы попали к врачу, который как раз и придерживается интерпретирующего подхода – то есть готов искренне участвовать в совместном принятии решений. Бензел не считал себя ни командиром, ни простым техническим специалистом в этой битве с болезнью – он скорее рассматривал себя как советника моего отца и агента, действующего в его интересах. Именно это отцу и требовалось.

Перечитывая статью Эмануэлей после этого визита к доктору Бензелу, я обнаружил, что авторы предупреждают: иногда врачу, чтобы адекватно удовлетворить потребности пациента, недостаточно просто интерпретировать его пожелания – приходится идти дальше. Желания мимолетны и непостоянны. К тому же у каждого из нас, говорят философы, есть так называемые “желания второго порядка” – желания, касающиеся самих желаний. Например, мы желали бы стать более сдержанными, терпеливыми, здоровыми, меньше зависеть от примитивных желаний вроде страха или голода, упорнее стремиться к высшим целям. В результате врач, руководящийся лишь сиюминутными желаниями первого порядка, которые высказал пациент, вероятно, не удовлетворит его подлинных желаний. Мы зачастую ценим врачей, которые журят нас, когда мы принимаем недальновидные решения – скажем, пропускаем прием лекарств или мало двигаемся. И зачастую приспосабливаемся к переменам, которых поначалу страшились. Однако в какой-то момент врач не просто имеет право, а обязан напомнить пациенту о высших целях и даже заставить его пересмотреть ошибочные приоритеты и представления.

Лично я в ходе моей профессиональной карьеры уютнее всего ощущал себя в роли “информирующего доктора” (врачи моего поколения по большей части уже отошли от стиля “я-лучше-знаю-что-вам-нужно”). Однако очевидно, что никакая информативность не помогла мне спасти ни Сару Монополи, ни других тяжелобольных пациентов, которых я лечил.

Примерно в те же месяцы, когда мой отец приехал на прием к Бензелу, меня пригласили осмотреть женщину 72 лет, у которой был рак яичника с метастазами. Ко мне в приемный покой она попала, потому что у нее началась рвота. Звали больную Джуэл Дуглас, а когда я просмотрел ее медицинскую карту, то обнаружил, что лечится она уже два года. Первым симптомом рака стало у Джуэл ощущение вздутия в животе. Она обратилась к гинекологу, а тот сделал ей УЗИ и обнаружил новообразование размером с детский кулачок в области малого таза. В операционной выяснилось, что это рак яичника, распространившийся на всю брюшную полость. Мягкие губчатые опухоли испещрили матку, мочевой пузырь, кишечник, брюшину. Хирург удалил оба яичника, всю матку, половину кишечника и треть мочевого пузыря. На протяжении трех месяцев Джуэл проходила курс химиотерапии. При таком лечении большинство больных раком яичника на той же стадии проживают еще два года, а треть – больше пяти[116]. Около 20 % больных удается полностью вылечить. Джуэл надеялась попасть в число этих счастливиц.

В карте говорилось, что химиотерапию она переносила хорошо. У нее выпали волосы, но в остальном она ощущала разве что повышенную утомляемость. Прошло девять месяцев, и КТ не показала ни следа опухолей. Однако через год сканирование выявило еще несколько мелких опухолей – болезнь вернулась. Джуэл не чувствовала никаких симптомов, опухоли были крошечные, считаные миллиметры, но все же они появились. Онколог начал новый курс химиотерапии другим препаратом. На этот раз у Джуэл возникли более неприятные побочные эффекты – стоматит и жгучая сыпь по всему телу, однако с ними удалось отчасти справиться различными средствами. Новое сканирование показало, что препарат не помог. Опухоли росли. У Джуэл появились стреляющие боли в области таза.

Она перешла на третий химиотерапевтический препарат. Этот подействовал лучше: опухоли уменьшились, боли в области таза прошли, – однако побочные эффекты также оказались гораздо тяжелее. В карте говорилось, что у Джуэл была ужасная тошнота, которую не удавалось снять никакими лекарствами. Слабость была такая, что она часами не могла встать с постели. У нее началась аллергия – сенная лихорадка и страшный зуд, – и пришлось принимать стероидные препараты. Один раз у Джуэл возникла такая одышка, что она была вынуждена вызвать скорую и поехать в больницу. Обследование показало, что у нее легочная эмболия, как у Сары Монополи. Ей стали ежедневно делать уколы препаратов, разжижающих кровь, и только тогда она постепенно снова смогла нормально дышать.

Потом начались колики – боли в животе, словно там скопились газы. И рвота: никакая пища в организме Джуэл не задерживалась – ни твердая, ни жидкая. Джуэл позвонила лечащему онкологу, тот снова назначил КТ. Оказалось, что из-за метастазов у Джуэл возникла непроходимость кишечника. Из радиологического отделения ее отправили в отделение скорой помощи. А я был дежурным хирургом, и меня вызвали посмотреть, что тут можно сделать.

Мы с рентгенологом посмотрели снимки, но не смогли понять, как именно рак вызвал непроходимость кишечника. Иногда бывает, что петля кишечника зацепляется за опухоль и перекручивается, но такое осложнение в принципе может и само пройти, надо просто подождать. А может быть, кишечник физически пережат новообразованием, и тогда помочь может только операция – либо удалить новообразование, либо обойти участок обструкции. Но в любом случае это тревожный сигнал: значит, рак прогрессирует, несмотря на уже третий курс химиотерапии.

Я пошел поговорить с Джуэл Дуглас, раздумывая, как обрушить на нее все это и о чем умолчать. Медсестра поставила ей капельницу, а интерн ввел через нос в желудок метровую трубку, через которую откачали уже пол-литра желчно-зеленой жидкости. Назогастральный зонд не просто причиняет неудобства, это настоящее орудие пытки. Люди, в которых со всех сторон навтыкали всякой всячины, обычно не слишком расположены к беседе. Но когда я представился, Джуэл улыбнулась и попросила меня повторить, как меня зовут, чтобы хорошенько запомнить и правильно произносить мои имя и фамилию. Рядом в кресле сидел ее муж – он был задумчив и старался молчать, предоставив говорить жене.

– Насколько я понимаю, я крепко влипла, – сказала Джуэл.

Она принадлежала к породе людей, которым удается даже с трубкой в носу сохранить аккуратную прическу, – у нее была изящная стрижка. Джуэл надела очки, разгладила одеяло, чтобы оно лежало красиво и опрятно. В сложившихся обстоятельствах ей было очень важно сохранить достоинство.

Я спросил, как она себя чувствует. Зонд очень помог, ответила Джуэл. Тошнота заметно уменьшилась. Я попросил ее пересказать, что ей сообщили.

– Ну, доктор, похоже, опухоль закупорила мне кишечник, – ответила она. – Потому-то, что ни проглотишь, все выскакивает обратно.

Мрачную реальность она описала предельно точно. Никаких трудных решений нам пока не нужно было принимать. Есть шанс, сказал я, что кишка просто загнулась вокруг опухоли и за день-другой расправится сама. Но если нет, придется обсудить другие варианты – например, хирургическую операцию. Однако пока что можно подождать.

Мне не хотелось до поры до времени затрагивать более сложный вопрос. Я мог бы поторопить события и прямо сообщить больной, что при любом развитии событий непроходимость кишечника – тревожный симптом. Рак убивает людей по-разному, и один из способов – он постепенно лишает их возможности есть. Но Джуэл не знала меня, а я не знал ее. Поэтому я решил, что подобный разговор лучше отложить.

Назавтра оказалось, что все складывается наилучшим образом. Во-первых, поток жидкости из зонда стал меньше. Кроме того, у Джуэл начали отходить газы и появился стул. Мы смогли извлечь зонд и покормить Джуэл мягкой протертой пищей. Похоже, на этот раз все обошлось.

У меня возникло искушение выписать больную, отправить ее домой с наилучшими пожеланиями – и вовсе уклониться от трудного разговора. Однако болезнь Джуэл Дуглас никуда не денется. Поэтому перед выпиской я снова зашел к ней в палату, сел и поговорил с Джуэл, ее мужем и одним из ее сыновей.

Для начала я сказал Джуэл, как я рад видеть, что она снова может есть. Она в ответ сказала, что ей еще никогда в жизни не было так приятно пукать. Спросила, что ей можно есть, а чего нельзя, чтобы снова не возникло непроходимости; я объяснил. Мы немного поболтали о том о сем, и родственники немножко рассказали о Джуэл. Раньше она была певицей. В 1956 году стала “мисс Массачусетс”. Потом Нат Кинг Коул пригласил ее с собой в тур, чтобы она ему подпевала на сцене. Однако Джуэл обнаружила, что мир шоу-бизнеса ей не по душе. Вернулась домой, в Бостон. Познакомилась с Артуром Дугласом, который получил в наследство семейный бизнес – похоронное бюро. Они вырастили четверых детей, однако понесли тяжелую утрату: старший сын умер совсем молодым. Она мечтала вернуться домой, к родным и близким, и съездить во Флориду – они давно запланировали поездку, чтобы отвлечься от всей этой истории с раком. Джуэл очень хотела поскорее выйти из больницы.

Тем не менее я решил настоять на своем. Появился повод поговорить о ее будущем, и я понял, что это самый подходящий момент. Но как начать? Что, просто выпалить: “Кстати, рак прогрессирует, и у вас, скорее всего, снова будет непроходимость”? Специалист по паллиативной медицине Боб Арнольд, с которым я познакомился в Питтсбургском университете, говорил мне, что врачи совершают огромную ошибку, если считают, что их задача в подобных случаях – просто выдать рассудочную информацию, проверенные и холодные факты и описания[117]. Все хотят быть докторами-информаторами. Но чтобы донести до человека смысл того, что вы говорите, лучше всего показать ему, что эта информация важна для вас самого, сказал Боб. И подарил мне четыре волшебных слова, с которых надо начинать подобные беседы.

– Вот что меня беспокоит, – сказал я Джуэл Дуглас. А потом объяснил, что опухоль никуда не делась и меня беспокоит, что непроходимость может повториться.

Такие простые слова – но было нетрудно ощутить, как много всего они передали. Я изложил все факты. Но среди них был и тот факт, что меня беспокоит состояние Джуэл. Тем самым я не только сообщил больной, что положение ее серьезно, но и заверил, что я на ее стороне, что буду биться за нее. Еще эти слова показали Джуэл, что хотя я и боюсь серьезных осложнений, все же тут остается некоторая неопределенность, а значит, и надежда – в рамках, заданных природой.

Я дал Джуэл и ее родным время, чтобы обдумать мои слова. Не помню, что именно сказала мне в ответ Джуэл, но атмосфера в палате ощутимо изменилась. Набежали тучи. Джуэл попросила меня объяснить еще раз, более подробно. Я переспросил – что именно она хочет узнать? Этот вопрос я тоже задал неслучайно, поскольку знал, что его положено задавать. Мне было неловко, что я, врач с таким опытом, по-прежнему не знаю, как говорить с больными. Однако Боб Арнольд рекомендовал специалистам по паллиативной медицине, когда приходится сообщать больным плохие новости, придерживаться определенной стратегии – “спрашивай, рассказывай, спрашивай”. Спрашивай, что именно хочет узнать больной. Рассказывай об этом. Потом спрашивай, хорошо ли больной тебя понял. Вот я и спросил.

Джуэл ответила, что хочет узнать, что с ней может произойти. Я ответил, что, вероятно, ничего похожего на этот эпизод больше не случится. Однако меня тревожит, что опухоль может снова вызвать непроходимость кишечника. Тогда Джуэл придется опять лечь в больницу. Нам нужно будет снова ввести зонд. А может быть, я буду вынужден прибегнуть к операции, чтобы избавить ее от непроходимости. Возможно, потребуется сделать илеостомию – то есть вывести тонкую кишку на поверхность кожи и сделать отверстие, к которому можно будет прикрепить калоприемник. А может быть, мне вообще не удастся снять непроходимость.

Новых вопросов Джуэл не стала задавать. Я спросил у нее, все ли ей понятно. Она ответила, что поняла одно: неприятности не кончились. И при этих словах у нее на глазах показались слезы. Сын попытался утешить ее, сказал, что все наладится. Все в руках Божиих, проговорила Джуэл.

Через несколько месяцев я спросил ее, помнит ли она этот разговор. Она ответила, что, конечно, помнит. Той ночью, уже дома, она не могла уснуть. У нее не шло из головы, что ей, возможно, придется носить калоприемник – просто для того, чтобы она могла есть. “Я была в ужасе”, – призналась она.

Она понимала, что я старался быть деликатным. “Но это не меняло сути: вы знали, что у меня снова может случиться непроходимость”. Джуэл давно поняла, что рак яичника сулит ей беды, но только теперь ясно видела, какими они могут быть. Тем не менее она была рада, что мы поговорили, и я тоже. Потому что назавтра после выписки у нее снова началась рвота. Опять непроходимость. Джуэл вернулась в больницу. Мы поставили ей зонд.

Капельницы, постельный режим – и наутро симптомы снова ушли, и операция не потребовалась. Однако второй эпизод стал для Джуэл потрясением, потому что теперь она знала, что означает непроходимость: опухоль сдавливает кишечник. Джуэл видела связь между событиями предыдущих двух месяцев, и мы обсудили череду обрушившихся на нее бедствий: третий курс химиотерапии, оказавшийся бесполезным, тяжелые побочные эффекты, легочная эмболия с ужасной одышкой, потом непроходимость кишечника и ее мгновенный рецидив. Джуэл начала понимать, что именно так и выглядит завершающий этап жизни современного человека – череда усугубляющихся кризисов, от каждого из которых медицина избавляет лишь ненадолго. У Джуэл начался ODTAA-синдром[118], как я называл его мысленно. Предсказать развитие событий в таких случаях невозможно. Между кризисами могут быть любые промежутки, однако в какой-то момент становится очевидно, к чему все идет.

Джуэл Дуглас все-таки съездила во Флориду. Побродила босиком по песку, погуляла с мужем, повидалась с друзьями, вкусно поела, старательно избегая сырых овощей и фруктов – я посоветовал ей такую диету, чтобы снизить вероятность, что в кишечнике застрянет ком клетчатки из салата. Правда, под конец поездки она сильно испугалась: после еды ощутила вздутие живота и примчалась домой в Массачусетс на два дня раньше запланированного, побоявшись, что снова случится непроходимость. Однако симптомы на время прекратились, и тогда Джуэл приняла решение. Она сделает перерыв в химиотерапии – по крайней мере пока. Она не желает строить свою жизнь вокруг капельниц, тошноты, болезненной сыпи и постельного режима из-за слабости. Она снова хочет быть женой, матерью, соседкой и подругой. Как и мой отец, Джуэл решила взять от оставшейся жизни все, пусть даже ей осталось совсем недолго.

Лишь недавно я начал понимать, что осознание ограниченности отпущенного тебе срока может быть подарком судьбы. Когда отец узнал о своем диагнозе, он поначалу вел прежнюю жизнь – лечил больных, занимался благотворительностью, трижды в неделю играл в теннис, – однако внезапное осознание быстротечности жизни сделало его внимательнее и изменило предпочтения в точном соответствии с находками Лоры Карстенсен. Теперь отец старался чаще видеться с внуками, лишний раз съездил к родне в Индию, предпочитал не браться за новые дела. Обсудил со мной и сестрой завещание и свои планы по финансированию колледжа, который он построил рядом с родной деревней. Однако ощущение времени тоже может меняться. Шли месяцы, симптомы не прогрессировали, и отец стал меньше бояться будущего. Горизонт начал отодвигаться, мы все надеялись, что, вероятно, пройдут годы, прежде чем случится что-нибудь нехорошее, и к отцу мало-помалу вернулось прежнее честолюбие. Он запустил строительство нового корпуса колледжа в Индии. Выдвинул свою кандидатуру на должность окружного попечителя Ротари-клуба в Южном Огайо – хотя вступить в эту должность можно было только через год – и победил на выборах.

А потом, в начале 2009 года, спустя два с половиной года после того, как ему поставили диагноз, симптомы начали меняться. Болезнь затронула и правую руку. Сначала стали неметь и затекать кончики пальцев. Ослабела хватка. На корте он то и дело ронял ракетку. Разбивал стаканы. На работе стало трудно завязывать узелки и вводить катетеры. Признаки паралича появились в обеих руках – похоже, отец подошел к той самой линии, которую сам прочертил на песке.

Мы поговорили. Может быть, пора перестать оперировать? Может быть, пора съездить к доктору Бензелу и обсудить, не надо ли оперироваться самому? Нет, ответил отец, он к этому не готов. Однако прошло несколько недель, и он сам объявил, что больше оперировать не будет. Однако соглашаться на операцию на спинном мозге не хотел, так как по-прежнему боялся, что потеряет больше, чем получит.

В июне отец устроил большую вечеринку по случаю своего ухода на пенсию, и я приготовился к худшему. Хирургия была его призванием. Она определяла цель и смысл в жизни, она была страстью и привязанностью. Он с десяти лет хотел стать врачом – с тех пор как его мать, еще молодая женщина, умерла от малярии. Куда ему теперь себя деть?

И тут мы стали свидетелями совершенно неожиданного преображения. Отец с головой погрузился в работу окружного попечителя Ротари-клуба – он как раз вступил в должность. И так увлекся, что даже сменил свою подпись в электронной почте: теперь он был не доктор Атмарам Гаванде, а окружной попечитель Атмарам Гаванде. Он не стал цепляться за ускользавший от него смысл жизни, а сумел придумать себе новый. И прочертил новую линию на песке – дальше прежней. Это и есть независимая жизнь: нельзя предотвратить жизненные невзгоды, но можно контролировать собственное отношение к ним, а это и означает – стать автором сюжета собственной жизни.

Задача окружного попечителя Ротари-клуба – наладить общественную работу во всех местных клубах. И отец поставил перед собой задачу: выступить на собраниях всех 59 клубов округа, причем по два раза. Он взял с собой маму и отправился в путь. Несколько месяцев они колесили по округу площадью в десять тысяч квадратных миль. За рулем был отец: машину он по-прежнему водил безо всяких затруднений. Они любили заезжать в закусочные Wendy’s за сэндвичами с курятиной. А еще отец постарался лично познакомиться со всеми 37 000 членами отделений Ротари-клуба в округе. Ну, если не со всеми, то пусть их будет как можно больше.

К весне он завершал второй объезд округа. Однако левая рука слабела все сильнее. Он не мог поднять ее выше 60 градусов. Правая рука тоже теряла силу. К тому же отцу стало трудно ходить. До этого времени ему удавалось играть в теннис, но теперь, к великому его огорчению, от этого пришлось отказаться.

– Атул, у меня какая-то тяжесть в ногах, – признался он. – Мне страшно.

Они с мамой приехали ко мне в Бостон. Однажды субботним вечером мы втроем сидели в гостиной – мама с отцом на диване, я напротив. Отчетливо помню, как нас охватило ощущение надвигающейся беды. Отца явно со дня на день парализует.

– Может быть, пора оперироваться? – спросил я.

– Не знаю, – ответил отец. И я понял, что у нас настало время трудного разговора.

– Вот что меня беспокоит, – начал я, еще раз прокрутив в голове список главных вопросов врача паллиативной помощи Сьюзен Блок. И задал их отцу – один за другим. И спросил, как он понимает собственное состояние. Отец уже понял то же, что понял и я: ему грозит паралич. Я спросил: если это произойдет, чего отец боится больше всего? Он ответил, что боится стать обузой для мамы, боится, что не сможет сам себя обслуживать. Он не мог представить себе, какой тогда станет его жизнь. Мама расплакалась и сказала, что всегда будет рядом. Она будет только рада за ним ухаживать. В сущности, ситуация уже меняется. Он все чаще пускает ее за руль, и теперь она записывает его к врачам.

Я спросил, какими станут его цели, если ему станет хуже. Он ответил не сразу. Он хотел бы закончить свои дела в Ротари-клубе: его каденция закончится в середине июня. И он хотел бы так все устроить, чтобы в колледже и у родных в Индии все было в порядке. Если удастся, хотелось бы еще раз их навестить.

Я спросил, на какие компромиссы он готов ради того, чтобы остановить происходящее, а на какие не готов. Он не сразу понял, что я имею в виду, и я рассказал ему об отце Сьюзен Блок, у которого тоже была опухоль спинного мозга. И как он сказал, что, если он сможет по-прежнему смотреть футбол по телевизору и лакомиться шоколадным мороженым, это его вполне устроит.

Папа ответил, что его такое совершенно не устроит. Он больше всего любит бывать в обществе, общаться с людьми, для него это главное. Я уточнил: значит, он готов смириться даже с параличом, если при этом сможет наслаждаться обществом друзей? Нет, ответил папа. Он не согласится жить, если будет полностью парализован и физически не сможет обходиться без посторонней помощи во всем. Он хочет иметь возможность не просто общаться с людьми, но и контролировать свою жизнь и свой мир. Однако теперь ему грозил паралич, а это могло лишить его такой возможности. Паралич – это круглосуточный сестринский уход, искусственная вентиляция легких, кормление через зонд. Похоже, заметил я, его все это не слишком устраивает.

– Еще бы! – воскликнул отец. – Лучше дайте мне умереть спокойно!

Пожалуй, мне в жизни не доводилось задавать таких трудных вопросов. Я был полон трепета, причем сам не знаю, чего боялся больше – что отец с матерью рассердятся на меня, что они впадут в депрессию, что решат, что я предаю их, когда задаю такие вопросы. Но потом нас охватило облегчение. Наступила ясность. Может быть, сказал я, эти ответы означают, что пора вернуться к разговору с Бензелом об операции?

Отец спокойно согласился. Он сказал Бензелу, что готов оперироваться. На этот раз он больше боялся того, что сделает с ним опухоль, а не последствий операции. Он будет готов к операции через два месяца, когда кончится срок его пребывания в должности окружного попечителя.

К этому времени ему стало совсем трудно ходить. Он несколько раз падал, ему не сразу удавалось встать из сидячего положения. Наконец 30 июня 2010 года мы приехали в Кливлендскую клинику. Отца подготовили к операции, мы с мамой и сестрой пришли к нему в палату, поправили на нем шапочку, сказали, как мы его любим, и препоручили Бензелу и его бригаде. Операция должна была продлиться целый день.

Однако прошло всего два часа, и к нам в комнату ожидания вышел Бензел. Он сказал, что у отца аномальное сердцебиение. Частота сердечных сокращений дошла до 150 ударов в минуту. На кардиомониторе видны признаки предынфарктного состояния, поэтому операцию прервали. Отцу ввели лекарства, и сердечный ритм пришел в норму. Кардиолог сказал, что при такой частоте сердечных сокращений угрозы инфаркта уже нет, но пока непонятно, чем было вызвано это состояние. Врачи считают, что лекарства предотвратят рецидив, но наверняка сказать нельзя. Пока что операция не дошла до точки, когда остановиться уже нельзя. Поэтому Бензел и пришел к нам – спросить, продолжать операцию или лучше остановиться.

И тут я понял, что отец уже ответил на этот вопрос – в точности как отец Сьюзен Блок: он больше боится паралича, чем смерти под ножом хирурга. Поэтому я спросил Бензела, в каком случае больше риск полного паралича в течение ближайших двух месяцев – если продолжать или если остановиться? Если остановиться, ответил Бензел.

Мы велели продолжать.

Бензел вернулся только через семь часов, которые показались нам вечностью. Он сказал, что сердцебиение у отца стабильно. Не считая эпизода в самом начале операции, все прошло как по маслу. Бензел смог успешно провести процедуру декомпрессии опухоли и отчасти удалить ее – но лишь отчасти. Теперь спинномозговой канал у отца вскрыт с задней стороны, и опухоли есть куда расширяться. Однако надо подождать, когда он проснется после наркоза: тогда станет ясно, нет ли серьезных осложнений.

Отца перевели в реанимацию, нас пустили к нему. Он еще не пришел в себя и был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. УЗИ сердца не выявило никаких повреждений – большое облегчение. Поэтому врачи снизили дозу седативных средств и постепенно привели отца в сознание.

Поначалу отец соображал не очень хорошо, но мог исполнять команды. Интерн попросил отца сжать ему руки как можно сильнее, толкнуть его ногами, приподнять ноги над кроватью. И сказал, что основные моторные функции не утрачены. Услышав это, отец принялся неуклюже жестикулировать, чтобы привлечь наше внимание. Он что-то говорил, но из-за дыхательной трубки нам было не разобрать. Тогда он попытался написать что-то в воздухе пальцем. Х… Ф…? К… В…? Ему что, больно? Плохо? Сестра сообразила, что можно вслух читать алфавит и попросить отца поднимать палец на нужной букве. И ей удалось расшифровать, что он говорит. Он говорил: “УРА”.

Назавтра его отключили от искусственной вентиляции легких. Еще через два дня перевели из больницы в Кливлендский реабилитационный центр. Отец вернулся домой жарким летним днем, сильный, как прежде. Он мог ходить. Шея почти не болела. Он решил, что негнущаяся шея и месяц довольно сложной реабилитации – вполне приемлемая плата за то, чтобы избавиться от прежних страданий. Все говорило о том, что на каждом этапе он принимал исключительно верные решения: отказался оперироваться немедленно, дождался момента, когда пришлось отказаться от хирургической практики, пошел на риск лишь через четыре года без малого, когда болезнь уже грозила лишить его способностей, ради которых стоило жить. Отец чувствовал, что вот-вот сможет снова сесть за руль.

Да, он каждый раз делал правильный выбор.

Однако на этом решения не закончились. Ведь, в сущности, вся жизнь есть выбор, а жизнь не дает заскучать. Стоит принять одно решение, как нужно принимать следующее. Результаты биопсии показали, что у отца астроцитома, относительно медленно растущая раковая опухоль. Когда отец полностью оправился после операции, Бензел направил его к онкологу-радиологу и нейроонкологу, чтобы проконсультироваться по поводу результатов биопсии. Оба специалиста рекомендовали облучение и химиотерапию. Этот вид рака не излечивается, но его можно контролировать, сказали они. Терапия поможет сохранить двигательные способности, возможно на много лет; не исключено, что они даже улучшатся. Отец сомневался. Он только-только пришел в себя после операции и снова занялся благотворительностью. Планировал новые путешествия. Он хорошо осознавал собственные приоритеты и не хотел жертвовать ими ради лечения. Однако специалисты настаивали. Терапия принесет много пользы, говорили они, а новые методы облучения позволят свести побочные эффекты к минимуму. Я тоже уговаривал отца. Здесь сплошные плюсы, говорил я. Единственный минус – нигде в наших краях не делают такое облучение. Им с мамой придется снова ехать в Кливленд и сделать в жизни паузу – шесть недель ежедневных процедур облучения. Но это, собственно, и все, сказал я. Отцу это вполне по силам.

Отец уступил. Но эти прогнозы оказались совершенной чепухой. Радиологи, в отличие от доктора Бензела, не были готовы признать, что польза от их терапии сомнительна. И не были готовы уделить время на то, чтобы выяснить, каковы индивидуальные особенности моего отца и чем может обернуться для него облучение.

Поначалу все вроде бы шло нормально. В клинике сделали слепок с отцовского тела, а потом изготовили по этому телу корсет, чтобы отец мог лежать неподвижно, получая необходимую дозу облучения. Он должен был лежать в этом корсете в течение часа, с сетчатой маской на лице, не двигаясь ни на миллиметр, а радиационная машина щелкала, жужжала и бомбардировала ствол его мозга и спинной мозг ежедневной дозой гамма-излучения. Со временем у отца появились стреляющие боли в спине и шее. С каждым днем лежать неподвижно становилось все труднее и труднее. Кроме того, постепенно из-за облучения у него появилась легкая тошнота и жгучая боль при глотании. Благодаря лекарствам эти симптомы не слишком сильно его беспокоили, но сами лекарства начали вызывать запоры и общую слабость. После процедур отец мог проспать весь день – раньше с ним такого не бывало. Потом, через несколько недель после начала терапии, он перестал чувствовать вкус пищи. Врачи об этом не предупреждали, и для отца это была большая потеря: он всегда любил поесть. А теперь приходилось себя заставлять.

К моменту возвращения домой отец похудел на десять кило. Его донимал неумолчный звон в ушах. В левой руке и кисти появилось электрическое жжение – еще один новый симптом. Что касается вкусовых ощущений, то врачи уверяли, что они вот-вот вернутся, но этого так и не произошло.

И в целом лучше не стало. За зиму отец еще сильнее похудел, теперь он весил меньше 60 кило. Онемение и боль в левой кисти не уменьшились, как рассчитывали врачи, а добрались до локтя. Ноги тоже онемели выше колена. К звону в ушах прибавилось головокружение. Левая сторона лица обвисла. Спазмы в шее и спине не прошли. Один раз отец упал. Врач-реабилитолог посоветовал ходунки, но отец отказался – для него это значило сдаться. Врачи назначили метилфенидат (риталин) для возбуждения аппетита и обезболивающее кетамин, но от лекарств у отца начались галлюцинации.

Мы не понимали, что происходит. Специалисты ожидали, что опухоль уменьшится, а с ней и симптомы. Однако после контрольной МРТ через полгода папа с мамой позвонили мне. Опухоль растет, сказал папа тихо и обреченно. Облучение не помогло. На снимках было видно, что опухоль ничуть не уменьшилась, а все это время росла и уже достигла головного мозга: вот почему у отца не прошел звон в ушах и начались головокружения.

Меня захлестнула волна печали. Мама была в гневе.

– Какой тогда был толк в облучении? – воскликнула она. – Опухоль должна была уменьшиться! Они же говорили, что она, скорее всего, уменьшится!

Отец предпочел сменить тему. Вдруг, впервые за несколько месяцев, он не захотел обсуждать свои симптомы и свои нынешние трудности. Спросил, как дела у внуков, как сегодня прошел концерт оркестра, в котором играет Хетти, как дела у Уолтера в лыжной секции, дома ли Хантер – ему хотелось бы сказать ей: “Привет”. У него опять сузились горизонты.

Радиолог посоветовал снова показаться онкологу и запланировать химиотерапию, и через несколько дней мы с родителями снова прибыли в Кливленд. Теперь главную роль играла врач-онколог, но и ей не хватало таланта, которым обладал доктор Бензел, – видеть картину в целом. Нам этого очень не хватало. Онколог придерживалась информативного подхода: минут за десять она перечислила нам восемь или девять вариантов химиотерапии. Среднее количество слогов в названии препарата – 4,1. У нас голова шла кругом. Отец может выбрать либо бевацизумаб, либо карбоплатин, темозоломид, талидомид, винкристин, винбластин и еще какие-то препараты – какие именно, я забыл, а записи не могу найти. Кроме того, врач предложила обдумать еще и различные сочетания всех этих препаратов. Единственное, чего она не стала обсуждать, – что будет, если вообще ничего не делать. Посоветовала сочетание темозоломида и бевацизумаба. Она считала, что вероятность того, что опухоль отреагирует на лечение, то есть перестанет расти, составляет примерно 30 % процентов. Видимо, доктор не хотела нас слишком расстраивать, поэтому добавила, что у многих больных опухоль превращается в “нетяжелое хроническое заболевание”, требующее только наблюдения. “Есть надежда, что летом вы вернетесь на корт”, – добавила она.

Я ушам своим не поверил. Мысль, что отец снова сможет играть в теннис, казалась совершенно абсурдной, она не имела к реальности даже отдаленного отношения, и я буквально вскипел: как только у врача хватает наглости заманивать отца подобными обещаниями?! Я видел, как он засиял при одной мысли о том, что сможет снова выйти на корт. Однако это был как раз тот случай, когда отцу очень пригодился собственный врачебный опыт. Он сразу понял, что это фантазии, и с горечью отказался от пустых надежд. И просто спросил, какой станет его жизнь, если он согласится на лечение.

– Сейчас у меня туман в голове. Звенит в ушах. Стреляет в руки. Мне трудно ходить. Все это меня очень подавляет. Но не станет ли от лекарств еще хуже?

Доктор допустила, что такое может быть, но все зависит от препарата. После этого нам с родителями стало еще сложнее следить за ходом ее мысли несмотря на то, что все мы сами врачи. Слишком много вариантов, слишком много побочных эффектов, слишком много различных вероятностей возможной пользы – обдумать каждый предложенный метод лечения было просто невозможно, и при этом разговор не затрагивал того, что для моего отца по-настоящему важно. И как выбрать метод лечения, который даст больше всего шансов жить именно той жизнью, какую он считал достойной. Врач вела беседу в точности так же, как сам я разговаривал с больными, и я понял, что больше не буду так делать. Она обрушила на отца массу фактов и предложила, чтобы он выбирал сам. Какую таблетку он хочет – красную или синюю?

Что на самом деле означали все эти варианты, было совершенно непонятно. И я обратился к маме с папой:

– Можно я спрошу доктора, что будет, если опухоль станет прогрессировать?

Они кивнули.

И я спросил.

Онколог была с нами откровенна. Слабость в верхних конечностях будет постепенно нарастать, объяснила она. Слабость в нижних конечностях тоже будет прогрессировать, однако гораздо более серьезной проблемой станет дыхательная недостаточность и кислородное голодание: отцу станет трудно дышать из-за слабости мышц грудной клетки.

– Это вызовет дискомфорт? – спросил отец.

Нет, ответила врач. Просто он будет быстро уставать и много спать. Однако боли в шее и стреляющие боли в руках, скорее всего, усилятся. Кроме того, когда опухоль затронет критически важные нервы, станет трудно глотать.

Я спросил, сколько времени до самого конца остается обычно у больных, находящихся в таком состоянии, – с терапией и без нее.

Она попыталась увильнуть. Трудно сказать, ответила она. Но я не отступал: “По вашему опыту – какой был самый короткий и самый долгий срок у тех, кто не стал лечиться?” Самый короткий – три месяца, ответила она. Самый долгий – три года.

А если лечиться? Доктор еще больше замялась… и в конце концов призналась, что максимальный срок – тоже, пожалуй, года три, не больше. Однако средние величины, если лечиться, сдвигаются в большую сторону.

Этот ответ был для нас неожиданным ударом.

– Я и не знал… – проговорил отец и осекся.

Я вспомнил, что рассказывал мне о своих больных Пол Марку, онколог Сары Монополи: “Я пытаюсь выкроить для них еще годик-другой приемлемой жизни. А они-то думают – лет десять-двадцать”. Вот и мы думали – лет десять-двадцать.

Отец решил, что возьмет тайм-аут и обдумает варианты. Врач прописала ему стероидный препарат, который временно замедлит рост опухоли, а побочных эффектов почти не даст. Тем вечером мы с родителями пошли поужинать в ресторан.

– Судя по развитию событий, я через несколько месяцев буду прикован к постели, – сказал отец.

От облучения стало только хуже. Вдруг и от химиотерапии тоже? Отец разрывался между желанием жить как можно лучше при сложившихся обстоятельствах или пожертвовать той жизнью, которая у него была, ради призрачного шанса хоть как-то протянуть подольше.

Одна из прелестей старой системы взаимоотношений врача и пациента как раз и состояла в том, что принимать подобные решения было очень просто. Из доступных вариантов лечения следовало выбирать самый агрессивный – вот и все. На самом деле это был даже не выбор, а установка по умолчанию. Если вы начинали обдумывать разные варианты – не говоря уже о том, чтобы разобраться, каковы ваши приоритеты, а потом вместе с доктором выработать стратегию, которая будет их учитывать, – то задача очень усложнялась и выматывала все силы, особенно если у вас не было знакомого специалиста, готового восполнить пробелы и развеять сомнения. Вектор давления был всегда направлен в одну сторону – делать всего как можно больше, – поскольку врачи боялись лишь одной ошибки: чего-то не сделать. Большинство докторов даже не думали о том, что можно не менее фатально ошибиться в другую сторону: слишком интенсивное лечение тоже способно погубить человека.

Отец вернулся домой, так и не зная, как поступить. В течение следующих дней он несколько раз упал – раз пять или шесть. Ноги немели все сильнее. Он перестал чувствовать стопы. Один раз он при падении сильно ударился головой и попросил маму вызвать 911. Приехала скорая с сиреной. Папу положили на жесткие носилки, надели шину на шею и доставили его в приемный покой той самой больницы, где он раньше работал. Но даже там ему пришлось три часа дожидаться, пока ему сделают рентген, убедятся, что ничего не сломано, и разрешат сесть и снять с шеи шину. К этому времени от лежания на твердокаменных носилках и от жесткого ошейника отца терзала страшная боль. Ему потребовалось несколько инъекций морфина, домой его отпустили только к полуночи. Он сказал маме, что больше никогда такого не хочет.

Через два дня мама позвонила мне рано утром. Около двух часов ночи отец встал с постели, чтобы пойти в туалет, но ноги у него подкосились, и он упал. На полу лежал ковер, так что отец не ударился головой и, похоже, вообще не ушибся. Но встать он не мог. Руки и ноги совсем ослабели. Мама попыталась втащить его на кровать, но он был слишком тяжелый. Снова вызывать скорую он не хотел. Поэтому родители решили дождаться утра и тогда позвать кого-нибудь на помощь. Мама положила на пол подушки и одеяла и улеглась рядом с отцом, чтобы он не оставался один. Но у нее был тяжелый артрит коленей – ей и самой было уже семьдесят пять, – и оказалось, что она тоже не может встать с пола. Около восьми пришла женщина, помогавшая маме по хозяйству, и обнаружила их на полу. Она помогла маме встать, и они вместе положили отца в постель. После этого мама позвонила мне. По голосу было слышно, что она перепугана. Я попросил ее дать трубку папе. Он плакал, кричал, заикался:

– Мне так страшно! – разобрал я наконец. – Это паралич! Я так не могу! Я не хочу! Я не хочу так жить! Лучше умереть, чем так жить!

У меня слезы навернулись на глаза. Я хирург. Я люблю решать проблемы. Но какое тут может быть решение? Минуты две я пытался просто слушать, как он снова и снова повторяет, что так не может. Потом он спросил, могу ли я приехать.

– Да, – ответил я.

– Можешь привезти ко мне детей?

Отец думал, что умирает. Но самое ужасное было именно в том, что он не умирал. Я понимал, что он может прожить в этом состоянии еще очень и очень долго.

– Давай я сначала сам приеду, – ответил я.

Я забронировал себе билет на самолет в Огайо и некоторое время потратил на то, чтобы отменить прием и прочие дела в Бостоне. Через два часа отец перезвонил. Он немного успокоился. Ему удалось снова встать на ноги и даже дойти до кухни.

– Ладно уж, не надо приезжать, – проворчал он. – На выходных приедешь.

Но я уже решил лететь: тучи явно сгущались.

Когда я под вечер оказался в Атенсе, мама с папой сидели за обеденным столом и ужинали. Они уже успели превратить шесть часов, которые отец провел парализованный на полу спальни, в анекдот.

– Сто лет не приходилось валяться на полу в спальне, – сказала мама.

– Прямо-таки романтика, – подхватил папа (и, представьте себе, ухмыльнулся).

Я решил: что ж, так – значит, так. Но человек, сидевший передо мной, был совсем не тот, что всего несколько недель назад. Отец еще сильнее исхудал. От слабости у него заплетался язык. Ему было трудно донести еду до рта, рубашка спереди была заляпана соусом. Он не мог встать без посторонней помощи. Отец на глазах превращался в дряхлого старика.

Надвигалась беда. В тот день я впервые по-настоящему понял, что означает для отца паралич. Это непреодолимые трудности с самыми основами жизни – встать, дойти до туалета, помыться, одеться, – и мама не сможет ему помочь. Нам надо поговорить.

Вечером я спросил:

– Папа, что нам сделать, чтобы ухаживать за тобой?

– Не знаю, – ответил он.

– Тебе не бывает трудно дышать?

– Дышит он нормально, – вмешалась мама.

– Нам нужно обеспечить папе хороший уход, – сказал я ей.

– Может быть, химия поможет? – спросила она.

– Нет! – отрезал отец. Он уже все решил. Даже стероиды давали побочные эффекты, с которыми он не мог мириться: потливость, приступы тревоги, рассеянность, перепады настроения, – а никакой пользы от них он не заметил. Он не считал, что полномасштабная химиотерапия приведет к радикальным улучшениям, и не хотел терпеть побочные эффекты.

Дело шло к ночи, и я помог маме уложить отца спать. И поговорил с ней о том, что отцу понадобится помощь. Ему потребуется сестринский уход, больничная кровать, надувной матрас против пролежней, массаж и лечебная физкультура, чтобы разминать мышцы. Может быть, поискать дом престарелых?

Мама пришла в ужас. Нет, ни за что, ответила она. У нее было несколько подруг в нескольких домах престарелых в городе, и обстановка там везде была отвратительная. Она не могла даже представить себе, что отдаст отца в подобное заведение.

Мы очутились на том самом распутье, где на моих глазах оказывались сотни больных, на том самом месте, где я видел Алису Хобсон. Мы столкнулись с проблемой, не имеющей решения. Однако при этом отчаянно надеялись, что сумеем что-то наладить. Но что нам делать – кроме того, что, когда разразится очередная катастрофа, снова вызвать скорую и покориться медицине с ее логикой и инерцией?

На троих у нас было 120 лет врачебного опыта, но все равно ответа на этот вопрос мы не знали. Оказалось, нам все еще есть чему учиться.

Нам нужны были варианты, а город Атенс – не то место, где можно рассчитывать на то же разнообразие вариантов для старых и немощных, которое я видел в Бостоне. Это небольшой городок в предгорьях Аппалачей. Вся жизнь в нем сосредоточена вокруг местного колледжа – Университета штата Огайо. Треть жителей находится за чертой бедности: наш округ – беднейший в штате[119]. Так что, когда я начал изучать ситуацию, меня ждал большой сюрприз: оказывается, даже здесь нашлись люди, восставшие против того, чтобы в их жизни на склоне лет безраздельно господствовали медицина и больничный регламент.

В частности, я познакомился с Маргарет Кон. Маргарет и ее муж Норман – биологи, оба уже на пенсии. Норман страдал тяжелым артритом – такая его форма называется анкилозирующий спондилоартрит, – к тому же в юности он перенес полиомиелит, и его последствия в сочетании с тремором, возникшим из-за артрита, мешали ему нормально ходить. Супруги стали беспокоиться о том, смогут ли они и дальше самостоятельно управлять своей жизнью. Они не хотели доводить дело до того, что придется переезжать к кому-нибудь из троих своих детей, которые жили в разных концах страны. Старикам хотелось остаться в привычном месте, в знакомом городе. Но когда они стали смотреть, какие возможности тут есть для проживания с уходом, то не нашли ничего даже приблизительно приемлемого. “Лучше уж в какой-нибудь палатке поселиться, чем жить вот так”, – сказала Маргарет. И они с Норманом решили самостоятельно найти выход из положения, будь проклят этот возраст: “Мы поняли, что, если мы сами не сделаем этого, никто за нас этого не сделает”.

Маргарет прочитала в одной газете статью о проекте “Бикон-Хилл-Виллидж” – бостонской программе по организации соседской помощи для пожилых людей, желающих по-прежнему жить у себя дома, – и очень воодушевилась. Супруги Кон собрали группу друзей и в 2009 году основали по той же модели “Атенс-Виллидж”[120]. Маргарет и Норман подсчитали, что если удастся найти 75 человек, готовых платить по 400 долларов в год, то этого хватит, чтобы обеспечить все необходимые услуги. Записалось целых сто человек – и проект “Атенс-Виллидж” заработал.

Среди первых работников, которых они взяли на работу, был домашний мастер – очень рукастый и чрезвычайно доброжелательный. Он был готов помогать с рутинными хозяйственными делами, которых и не замечаешь, пока ты молод и здоров, но когда стареешь, оказывается, что, не занимаясь ими, невозможно жить в собственном доме: то надо смазать заевший замок, то поменять лампочку или разобраться с бойлером, который вдруг забарахлил. “Это был настоящий мастер на все руки, – рассказывала Маргарет. – Участники проекта считали, что одни только его услуги вполне окупают 400 долларов в год”.

Затем они наняли управляющую с частичной занятостью. В ее задачи входило навещать участников проекта и координировать работу волонтеров, чтобы кто-то из них всегда мог оперативно забежать, если вдруг вырубится электричество или кому-то понадобится противень для запеканки. Местное агентство, предоставлявшее сиделок и медсестер по вызову, выделило супругам бесплатный угол в своем офисе и предложило клубную скидку на сестринские услуги. Церковь и другие общественные организации организовали микроавтобус для различных разъездов и готовые обеды с доставкой для тех участников проекта, кому они требовались. Мало-помалу “Атенс-Виллидж” смог наладить систему сервиса и взаимопомощи, которая следила, чтобы ни один из членов общества не оставался один на один с трудностями – а они постоянно усугублялись. Для четы Конов все это оказалось очень своевременно. Через год после основания общества Маргарет упала – и после этого уже навсегда была прикована к инвалидному креслу. Но даже теперь, когда оба супруга стали инвалидами и им было сильно за восемьдесят, они сумели устроить свою жизнь так, чтобы по-прежнему оставаться дома.

Мы с родителями обсудили, не вступить ли им тоже в общество “Атенс-Виллидж”. Единственной альтернативой были паллиативные услуги на дому, а поднимать тему хосписа я пока не решался. При одном упоминании слова “хоспис” над нашим журнальным столиком начал бы витать мрачный призрак смерти, о которой никто не хотел говорить. Обсуждение преимуществ “Атенс-Виллидж” было чем-то вроде игры: давайте притворимся, что то, что происходит с отцом, – просто нормальный процесс старения. Но я все-таки пересилил себя и спросил: не стоит ли на всякий случай подумать и о хосписе на дому?

Оказалось, что отец готов обсудить хоспис, а мама еще нет.

– Думаю, в этом нет необходимости, – отрезала она.

Но отец возразил, что, может быть, стоит все же пригласить агента и послушать, что тот скажет. И назавтра утром к нам пришла медсестра из Общественного аппалачского хосписа. Мама подала чай, и мы уселись за наш обеденный стол. Признаться, я скептически отнесся к этому визиту. Тут ведь не Бостон. Какой-то там аппалачский хоспис – подумать только!

Однако медсестра меня просто потрясла.

– Как вы? – сразу спросила она папу. – У вас сейчас сильные боли?

– Сейчас – нет, – ответил отец.

– А где у вас обычно болит?

– Шея и спина.

В ту же секунду я понял, что уже одним этим вступлением медсестра достигла сразу нескольких целей. Она сразу убедилась, что отец в здравом уме и может разумно разговаривать. Одновременно показала ему, что ее интересуют не его болезнь и диагноз, а он сам и его самочувствие. А нам продемонстрировала, что прекрасно знает, что делает, и присутствие целой семейки врачей ее нисколько не пугает.

Сестре было лет пятьдесят; короткая седая стрижка, белый хлопковый свитер с вышитой на груди розой, торчащий из сумки стетоскоп. Выговор у нее был местный, деревенский. И при этом она била точно в цель, в самую суть дела.

– У меня с собой документы для записи в хоспис, – сказала сестра. – Хотите посмотреть?

Отец ответил не сразу. Сестра спокойно ждала. Молчать она умела прекрасно.

– Наверное, так будет лучше всего, – выговорил он наконец. – Понимаете, я не хочу проходить химиотерапию.

– Какие у вас жалобы?

– Тошнота, – ответил папа. – Дурнота и головокружение. Надо постоянно снимать боль, но от болеутоляющих я слишком сонный. Я пробовал тайленол с кодеином. Пробовал торадол в таблетках. Сейчас сижу на кетамине. Сегодня утром я проснулся и понял, что произошла большая перемена, – продолжал он. – Я не мог встать. Не мог поправить подушку. Не мог управиться с зубной щеткой. Не мог натянуть штаны, надеть носки. У меня слабеет торс. Становится трудно сидеть.

– Хоспис – это паллиативная медицина, – сказала медсестра. – Мы как раз и стараемся помочь при таких трудностях.

Она перечислила те услуги хосписа, которые отцу покроет страховка Medicare. Его направят к врачу-специалисту по паллиативной медицине, а тот поможет подобрать лекарства и другие способы, чтобы по возможности справиться с тошнотой, болью и прочими симптомами. Отца будет регулярно навещать патронажная медсестра, кроме того, у него будет возможность в любое время суток получить консультацию сестры по телефону. Ему полагается сиделка на четырнадцать часов в неделю: она поможет умыться, одеться, убрать в доме – словом, во всех немедицинских вопросах. Доступны будут также социальный работник и консультант по духовным вопросам. Отца снабдят всем необходимым медицинским оборудованием. И при этом он в любой момент может “отписаться” – отказаться от услуг хосписа.

Медсестра спросила отца, хочет ли он еще подумать над этим списком услуг или готов начать прямо сейчас.

– Начнем, – ответил отец.

Он был готов. Я посмотрел на маму. Ее лицо вообще ничего не выражало.

Медсестра тут же принялась за дело. Подписал ли отец распоряжение об отказе от реанимации? Есть ли в доме радионяня или колокольчик, чтобы позвать, когда понадобится помощь? Есть ли кто-то, кто будет круглосуточно находиться в доме?

Потом она спросила:

– К услугам какого похоронного бюро вы хотели бы обратиться?

Меня это одновременно и потрясло (“Ушам своим не верю!”), и успокоило – настолько рутинным и нормальным был этот вопрос для сестры.

– “Джегерс”, – тут же ответил отец. И я понял, что он уже давно об этом подумал. Отец был спокоен. А мама, наоборот, словно окаменела. Она оказалась совершенно не готова к такому повороту беседы.

Медсестра обратилась к ней и сказала – без всякой резкости, но все же совершенно прямо и откровенно:

– Когда вашего мужа не станет, не звоните в 911. Не надо вызывать ни полицию, ни скорую. Просто позвоните нам. Приедет медсестра и поможет все устроить. Она заберет оставшиеся наркотические средства, организует свидетельство о смерти, обмоет тело, договорится с похоронным бюро.

– Мы пока о смерти не думаем, – отрезала мама. – Только о параличе.

– Вот и хорошо! – сказала медсестра.

И спросила у отца, что его заботит больше всего. Он ответил, что хочет как можно дольше сохранять силы. Хочет иметь возможность набирать текст на клавиатуре, поскольку общается по скайпу и электронной почте с родными и друзьями во всем мире. Не хочет, чтобы было больно.

– Я хочу быть счастливым, – сказал отец.

Медсестра пробыла у нас почти два часа. Осмотрела отца, осмотрела дом – все ли в нем безопасно для папы, – придумала, куда поставить больничную кровать, составила график работы патронажной сестры и сиделки. А еще она сказала отцу о двух самых важных вещах. Во-первых, она поняла, что отец принимает болеутоляющие спонтанно – то один препарат, то другой и к тому же в разных дозах. Сестра объяснила, что нужно принимать лекарства строго по плану и записывать свою реакцию на них, чтобы сотрудники хосписа могли точно оценить их воздействие и подобрать оптимальное сочетание, которое позволило бы и минимизировать боль, и уменьшить тошноту. Во-вторых, она попросила его больше не делать попыток самостоятельно встать и ходить без посторонней помощи.

– Ну я же привык просто вставать и ходить! – возмутился отец.

– Доктор Гаванде, если вы сломаете шейку бедра, это будет катастрофа, – сказала медсестра. И отец согласился выполнять все ее указания.

Уже в течение ближайших нескольких дней я с изумлением обнаружил, как сильно изменили отцовскую жизнь эти два простых распоряжения сотрудницы хосписа. Отец не смог до конца совладать с искушением самостоятельно назначать себе препараты и дозировки, но теперь все же делал это гораздо реже и при этом вел дневник, в котором записывал свои симптомы, названия лекарств и время приема. Патронажная медсестра, приходившая ежедневно, просматривала дневник вместе с отцом и делала необходимые поправки. Мы обнаружили, что раньше отца то и дело бросало в крайности: то он зачем-то терпел почти невыносимую боль, то так накачивался лекарствами, что был одурманен словно пьяный: у него даже язык заплетался и руки не слушались. Теперь эти метания постепенно выровнялись. Случаи “опьянения” почти прекратились. И боль удавалось держать под контролем, хотя она и не уходила полностью – что очень раздражало отца, а иногда приводило в ярость.

Кроме того, он послушался медсестру и больше не пытался встать без помощи. Хоспис подыскал родителям ночную сиделку, которая при необходимости помогала отцу добрести до туалета. Теперь он больше не падал, а мы постепенно поняли, как сильно он сдавал после каждого падения. С каждым днем, прожитым без очередного падения, у него слабели спазмы в шее и спине, боль лучше поддавалась контролю, он заметно окреп.

Кроме того, мы своими глазами видели, насколько лучше живется, когда стараешься провести как можно лучше сегодняшний день, а не жертвуешь им ради того, чтобы протянуть подольше. Отец уже практически не мог обойтись без инвалидного кресла, однако его сползание к полному параличу прекратилось. Ему стало легче преодолевать небольшие расстояния с ходунками. Он лучше владел пальцами, руки стали сильнее. Ему стало проще звонить по мобильному телефону и пользоваться компьютером. Он мог относительно точно предсказать, как пройдет день, а следовательно, чаще принимать гостей. Вскоре они с мамой снова стали устраивать домашние приемы. Отец обнаружил, что у него появился определенный жизненный простор – даже в том узком диапазоне возможностей, которые оставила ему страшная опухоль.

Через два месяца, в июне, я прилетел к родителям из Бостона – не просто повидаться с ними, но и выступить перед выпускниками Университета штата Огайо. Отец мечтал присутствовать на этом собрании с того самого момента, как меня пригласили, – то есть уже целый год. Он гордился мной, и я не раз воображал себе, что они с мамой там будут. Мало что сравнится с той радостью, которая охватывает тебя, когда понимаешь, что тебя любят и ждут в родном городе. Было время, когда я боялся, что отец до этого не доживет. Но в последние недели стало ясно, что опасения беспочвенны, и мы начали продумывать логистику.

Церемония должна была пройти в университетском баскетбольном зале: выпускники расселись на складных стульях на площадке, а их родные разместились на трибунах. Мы придумали план: мы подвезем отца ко входу в зал на электрическом гольфмобиле, там пересадим в инвалидное кресло и поставим у края площадки, откуда все будет хорошо видно.

Однако когда настал день моего выступления и гольфмобиль подвез отца к воротам поля, отец наотрез отказался сидеть в инвалидном кресле. Нет, он пойдет сам.

Я помог ему встать. Он оперся на мою руку. И пошел. За последние полгода я ни разу не видел, чтобы он смог пройти из конца в конец хотя бы собственную гостиную. Но теперь он медленно-медленно, волоча ноги, но все же прошел всю баскетбольную площадку, поднялся по бетонной лестнице из двадцати ступенек и уселся на трибуне вместе с родственниками выпускников. Я смотрел на папу, и сердце мое переворачивалось. Вот на что способен уход иного рода – медицина иного рода, думал я. Вот чего можно достичь, если однажды решишься на трудный разговор.

Глава 8

Мужество

В 380 году до нашей эры Платон написал диалог “Лахет”, в котором философ Сократ и два афинских военачальника ищут ответ на вроде бы простой вопрос: что такое мужество? Военачальники Никий и Лахет обратились к Сократу, чтобы тот помог разрешить возникший между ними спор: нужно ли обучать юношей, несущих военную службу, сражаться в тяжелых доспехах. Никий считал, что нужно. Лахет – что нет. Тогда Сократ спросил, в чем, собственно, состоит цель такого обучения.

Оно должно воспитать в них мужество, отвечают военачальники.

А что же такое мужество?

Лахет отвечает, что мужество – “это некая стойкость души”[121].

Сократ оценивает это определение скептически. Он напоминает, что бывают времена, когда мужество состоит не в том, чтобы упорно сражаться, а в том, чтобы отступить или даже бежать. А что, если эта стойкость души “сопряжена с неразумностью”?

Такое бывает, соглашается Лахет и делает следующую попытку: “Мужество – это разумная стойкость”.

Такое определение представляется более точным. Однако Сократ все же сомневается, так ли уж прямо мужество связано с мудростью. Ведь иногда мы восхищаемся и безрассудной отвагой!

И такое бывает, соглашается Лахет.

Тут вмешивается Никий. Он называет мужество “некой мудростью”, а под мудростью понимает “науку о том, чего следует и чего не следует опасаться как на войне, так и во всех прочих делах”.

Однако Сократ находит логическую ошибку и здесь. Ведь можно быть мужественным и не обладая точными знаниями о будущем. Более того, зачастую именно так и приходится себя вести.

Военачальники в замешательстве, диалог заканчивается, а окончательное определение мужества так и не сформулировано. Но у читателя теперь все же есть один более или менее подходящий вариант: мужество – это стойкость перед лицом знания о том, чего следует бояться и на что можно надеяться. Мужество есть разумная стойкость.

В старости и болезни нужно обладать мужеством по меньшей мере двух родов. Прежде всего, предстоит выработать в себе стойкость перед лицом реальности неизбежной смерти и бесстрашно искать правды о том, что вам грозит и на что вы можете надеяться. Обрести этот род мужества – само по себе трудная задача, и у нас всегда есть множество предлогов, чтобы от нее уклоняться. Однако еще труднее мужество второго рода – способность действовать в соответствии с обретенной истиной. Беда в том, что чаще всего мы не понимаем, что именно считать разумными действиями в подобных ситуациях. Довольно долго я думал, что дело тут лишь в очень высоком уровне неопределенности. Когда очень трудно разобраться, что вас ждет, трудно и понять, что следует делать. Но со временем я пришел к мысли, что проблема тут гораздо более глубокая. Вам предстоит решить, что для вас важнее – страх или надежда.

Я вернулся из Огайо в Бостон, в свою больницу, и однажды поздно вечером ко мне на пейджер пришло сообщение: в приемный покой снова привезли Джуэл Дуглас, у нее опять рвота. Рак прогрессирует.

Она продержалась три с половиной месяца – дольше, чем я рассчитывал, но меньше, чем надеялась она сама. Симптомы нарастали уже неделю: сначала вздутие и приступы болей в животе, потом тошнота, а теперь и рвота. Онколог отправил Джуэл в больницу. Сканирование показало, что рак яичника дал множественные метастазы, опухоли разрослись и снова пережали кишечник. Кроме того, в брюшной полости скопилась жидкость – это было новое осложнение. Метастазы поразили лимфатическую систему, которая служит своего рода дренажом для смазочных жидкостей, вырабатываемых слизистыми оболочками внутри организма. Если система засоряется, жидкость не может уйти из организма. Когда такой засор случается выше диафрагмы, как это было у Сары Монополи с ее раком легких, грудная клетка заполняется жидкостью, словно большая ребристая бутылка, и человек не может дышать. Если система засоряется ниже диафрагмы, как у Джуэл Дуглас, живот наполняется, как резиновый мяч, пока не возникнет ощущение, что вот-вот лопнешь.

Если бы я только своими глазами не видел снимки, то, войдя в палату Джуэл Дуглас, и не сказал бы, что ее положение так серьезно.

– Смотрите-ка, кто пришел! – воскликнула она, словно я заглянул к ней на коктейль. – Как дела, доктор?

– Это я у вас должен спрашивать, – ответил я.

Она лучезарно улыбнулась и махнула рукой в сторону сидевших у ее постели близких:

– Это мой муж Артур, вы с ним уже знакомы, а это мой сын Бретт.

Я невольно улыбнулся. Дело идет к полуночи, организм Джуэл отказывается принять даже столовую ложку воды, однако губы у нее накрашены, серебристо-седые волосы идеально уложены – и она светским тоном знакомит гостей друг с другом. Джуэл прекрасно понимала, что ее ждет. Просто она не желала примириться с ролью пациента и всей мрачной реальностью больницы.

Я рассказал ей, что именно показало сканирование. Джуэл была готова взглянуть фактам в лицо. Но вот что делать дальше – это другой вопрос. Мы с онкологом – как и врачи, лечившие в свое время моего отца, – предложили ей на выбор целое меню: весь диапазон современных протоколов химиотерапии, которые теоретически могли бы уменьшить опухоли и снизить нагрузку на организм; несколько вариантов хирургического вмешательства, которое также могло бы облегчить ее состояние. Я сказал, что не могу хирургическим путем устранить непроходимость кишечника, зато могу обойти пораженный участок. Либо я присоединю петлю кишки с обструкцией к свободной петле, либо разъединю кишку выше закупоренного участка и поставлю илеостому – но с этим ей уже придется жить до конца. Можно также ввести один-два перманентных дренажных катетера – нечто вроде сливов, которые можно открывать при необходимости, чтобы выпустить из кишечника или брюшной полости жидкость, накопившуюся в результате засорения дренажной системы. При операции есть риск серьезных осложнений: плохое заживление раны, попадание жидкости из кишечника в брюшную полость, инфекции, – однако это единственный способ вернуть Джуэл способность принимать пищу. А еще я сказал ей, что можно не делать ни химию, ни операцию. Можно подобрать лекарства, которые будут снимать боль и уменьшат тошноту, и договориться о паллиативном уходе на дому.

От этого множества вариантов у Джуэл голова пошла кругом. Все они ее пугали. Она не знала, как ей поступить, и я со стыдом обнаружил, что снова превратился в “информативного” доктора: вот вам факты и цифры, а вы уж сами скажите, что вы с ними хотите делать. И тогда я сделал паузу, а потом стал задавать Джуэл те самые вопросы, которые в свое время задавал отцу: чего она больше всего боится, что ее сильнее всего тревожит? Какие у нее сейчас главные приоритеты? На какие компромиссы она готова пойти, а на какие нет?

Ответить на такие вопросы не каждому по силам, но Джуэл ответила. Она сказала, что хочет жить без боли, тошноты и рвоты. Она хочет нормально есть. А больше всего хочет снова встать на ноги. Больше всего она боится, что больше не сможет жить прежней жизнью и наслаждаться ей, что не сможет вернуться домой и быть с теми, кого любит.

Что касается компромиссов, на которые она готова… Пойдет ли она на какие-то жертвы сейчас ради надежды пожить подольше? Нет, этого она, пожалуй, не хочет. Джуэл уже давно стала по-другому относиться ко времени, сосредоточилась на настоящем моменте, на своих близких. Она призналась, что сейчас думает только об одном: в выходные она приглашена на свадьбу и очень не хочет ее пропустить.

– Брат Артура женится на моей лучшей подруге, – сказала Джуэл. Она сама их когда-то познакомила! А теперь до свадьбы осталось всего два дня: церемония в субботу в час.

– Это же так здорово! – воскликнула она. Ее муж будет держать кольца молодоженов. А Джуэл должна быть подружкой невесты. Да она готова на все, лишь бы туда попасть!

И тут все внезапно встало на свои места. Химиотерапия давала лишь ничтожную надежду на улучшение самочувствия в будущем, но ради этого нужно пожертвовать нормальной жизнью прямо сейчас. Если сделать Джуэл операцию, на свадьбу она точно не попадет. И мы придумали, как устроить так, чтобы Джуэл побывала на празднике. А потом она вернется в больницу, и мы решим, какими будут следующие шаги.

Полой иглой мы вывели из ее брюшной полости литр жидкости цвета чайной заварки, и Джуэл стало легче, по крайней мере временно. Дали лекарства от тошноты. Теперь она могла пить достаточно воды, чтобы избежать обезвоживания. В пятницу в три часа дня мы выписали ее, строго-настрого наказав не пить ничего крепче яблочного сока, а сразу после свадьбы вернуться к нам.

Но ничего из этого не вышло: Джуэл вернулась в больницу той же ночью. Достаточно было проехаться на машине, и от качки и тряски у Джуэл опять началась рвота. Снова появились схваткообразные боли в животе. А дома стало только еще хуже.

Мы сошлись на том, что теперь уж точно лучше оперироваться, и назначили операцию на следующий день. Моей задачей будет вернуть Джуэл способность принимать пищу и поставить дренажные трубки. Потом она решит, хочет ли она проходить химиотерапию или предпочитает хоспис. Я в жизни не видел, чтобы человек так четко формулировал свои цели и так хорошо понимал, на что он готов ради них, а на что – нет.

Но все же она сомневалась. И наутро попросила меня отменить операцию. “Мне страшно”, – призналась она. У нее не хватало мужества согласиться на процедуру. Она всю ночь не спала и думала о ней. Представляла себе всю боль, все эти трубки, как неудобно и унизительно будет жить после илеостомии – а еще ее одолевал неописуемый ужас при мысли о возможных осложнениях. “Нет, настолько рисковать я не хочу”, – заключила она.

Мы еще поговорили, и стало ясно: дело совсем не в том, что Джуэл недостает мужества, чтобы действовать в рискованной ситуации. Дело в том, что она не понимает, как правильно оценить этот риск. Больше всего она боится страданий, сказала она. Да, мы собирались оперировать ее именно для того, чтобы она меньше страдала, но не окажется ли так, что ей в результате станет не лучше, а хуже?

Да, такое возможно, признал я. Операция, вероятно, позволит ей снова нормально есть и, скорее всего, уймет тошноту, однако есть и существенный риск того, что никакого улучшения не будет. Она и дальше будет страдать, причем к ее нынешним страданиям добавятся новые. Я прикинул шансы и сказал Джуэл, что с вероятностью 75 % мне удастся улучшить ее будущее – по крайней мере на время. Однако все же остаются 25 % – вероятность того, что я сделаю только хуже.

Как же должна поступить Джуэл? Как сделать правильный выбор? И почему этот выбор настолько мучителен? Я понял, что на самом деле проблема не в точном расчете риска, все гораздо сложнее. Как сравнить на одной чаше весов избавление от тошноты и способность нормально есть, а на другой – вероятность того, что будет больно, что возникнет инфекция, что придется до самой смерти ходить с калоприемником на боку?

У нашего мозга есть два способа оценки такого опыта, как страдание: во-первых, мы воспринимаем подобные переживания непосредственно, в тот момент, когда они происходят, во-вторых – оцениваем их ретроспективно, когда они уже закончились[122]. И эти два способа принципиально противоречат друг другу. Нобелевский лауреат Даниэль Канеман в своей великолепной книге Thinking, Fast and Slow[123] приводит в качестве иллюстрации несколько своих экспериментов. В одном из них, который Канеман проводил вместе с Дональдом Редельмейером, профессором медицины из Университета Торонто, участвовали 287 человек, которым как раз в это время предстояло пройти колоноскопию и процедуру извлечения камней из почек. Ни в том, ни в другом случае не использовался общий наркоз. Исследователи выдали пациентам устройство, позволявшее им каждые 60 секунд оценивать уровень боли, которую они испытывали, по шкале от 1 (боли нет) до 10 (нестерпимая боль). Эта система позволяла количественно оценить их непосредственное ощущение страдания в каждый данный момент. Затем, когда болезненная процедура была уже позади, пациентов просили оценить общее количество боли, которую они испытали за это время. Процедуры длились от четырех минут до часа с лишним. Как правило, пациенты говорили, что они на протяжении больших отрезков времени не чувствовали никакой боли или лишь умеренную боль, но время от времени случались моменты сильной боли. Треть пациентов, проходивших колоноскопию, и четверть пациентов, избавлявшихся от камней в почках, по крайней мере один раз в течение процедуры оценили боль в десять баллов.

Интуитивно мы сразу готовы предположить, что оценка по итогам процедуры должна более или менее соответствовать среднему значению оценок в каждый данный момент этой процедуры. Все мы думаем, что краткое болевое ощущение лучше, чем продолжительная боль, и что в среднем более слабая боль лучше, чем в среднем более сильная. Однако в данном случае наблюдалась совершенно другая картина: в ретроспективных оценках продолжительность боли по большей части вообще игнорировалась. Эти оценки лучше всего подчинялись закону, который Канеман назвал “правилом пик – конец” (Peak-End rule): оценку определял уровень боли всего в два момента – в самый болезненный момент процедуры и в самом ее конце. Гастроэнтерологи, проводившие процедуры, оценивали уровень страданий, которые они, по их мнению, причиняли больным, точно так же, как сами пациенты: по уровню боли в пиковый момент процедуры и по уровню боли в конце, а не по общему количеству боли.

Похоже, у каждого из нас есть два независимых “я” – “ощущающее я”, которое с одинаковой остротой переживает каждый конкретный момент, и “вспоминающее я”, которое в конце концов выносит суждение, опираясь всего на два момента – самый тяжелый и самый последний. Причем “вспоминающее я”, похоже, следует правилу “пик – конец”, даже если финал процедуры был аномальным с точки зрения ее логики. Всего несколько минут без боли в конце медицинской процедуры – и общая оценка уровня боли у пациентов резко снижалась, даже если совсем недавно им пришлось на протяжении получаса с лишним испытывать боль очень высокого уровня. “Не так уж это было и ужасно”, – вспоминали они потом. С другой стороны, болезненный финал процедуры не менее резко поднимал общую оценку уровня боли.

Дальнейшие эксперименты, проведенные в различной обстановке, подтвердили верность правила “пик – конец” и нашу склонность ретроспективно игнорировать продолжительность страданий. Кроме того, исследования показали, что оценка приятных переживаний подчинена тому же правилу. Каждому знакома ситуация, когда спортивная команда, прекрасно игравшая в течение почти всего матча, в финале вдруг бездарно упускает победу. Зрителям кажется, что этот финал погубил все удовольствие от зрелища. В основе такого суждения – глубинное противоречие: если “ощущающее я” в течение нескольких часов получало удовольствие и лишь в конце испытало краткий миг неудовольствия, то “вспоминающему я” удовольствия не досталось вовсе.

Если “вспоминающее я” и “ощущающее я” могут настолько по-разному оценивать один и тот же опыт, то возникает сложный вопрос – к которому из этих “я” мы должны прислушаться? Именно это на самом деле и терзало Джуэл Дуглас – а в какой-то степени и меня, раз уж мне предстояло помочь ей сделать выбор. Кого должна слушать Джуэл – свое “я” вспоминающее (или, в данном случае, прогнозирующее), которое сосредоточено на самом худшем варианте развития событий? Или ей лучше довериться своему “я” ощущающему, которое, вероятно, впоследствии будет испытывать в среднем меньший уровень страданий, если Джуэл согласится на операцию, а не просто уедет сейчас домой? Возможно, к ней даже на какое-то время вернется способность нормально есть.

На закате дней человек не вспоминает свою жизнь как некое среднее арифметическое из всех ее моментов – в которых по большей части не было ничего особенного, не говоря уже о времени, проведенном во сне. Для большинства человеческих существ жизнь обретает смысл, поскольку это связная история. История имеет смысл только как целое, но повороты ее сюжета определяются самыми важными моментами – такими, когда что-то происходит. Измерения уровней удовольствия и страдания человека в тот или иной конкретный момент упускают из виду этот фундаментальный аспект человеческого бытия. Жизнь, которая со стороны кажется счастливой, на самом деле оказывается пустой. Нам кажется, что чья-то жизнь полна невзгод, но на самом деле она посвящена великому делу. Наши цели более значительны, чем мы сами. В отличие от “ощущающего я”, которое живет настоящим моментом, “вспоминающее я” пытается распознать не только пики радости и ущелья несчастья, но и то, как в целом развивается история жизни. А это во многом определяется тем, как обернется дело в самом конце. Почему футбольный болельщик позволяет нескольким неприятным минутам в конце матча стереть из его памяти полтора часа блаженства? Потому что футбольный матч – это связная история. А в любой истории очень важен финал.

При этом мы понимаем, что “ощущающее я” тоже не стоит игнорировать. Ведь пик и конец – не единственное, что следует брать в расчет. И “вспоминающее я”, которое всегда предпочло бы миг величайшей радости годам тихого счастья, едва ли ведет себя мудро. Канеман замечает:

Непостоянство – неотъемлемое свойство нашего разума. У нас есть четкие предпочтения по поводу длительности испытываемых страданий и удовольствия. Мы хотим, чтобы боль была короткой, а удовольствие – продолжительным. Однако наша память… развилась так, чтобы хранить только самый сильный момент страданий или удовольствия, а также ощущения ближе к концу эпизода. Память, которая игнорирует длительность, не поможет нам продлевать удовольствие и сокращать боль[124].

Если наше время ограничено и мы не уверены в том, как наилучшим образом обеспечить собственные приоритеты, мы вынуждены учитывать тот факт, что и “ощущающее”, и “вспоминающее я” имеют значение. Мы не хотим долго терпеть боль и ограничиваться лишь кратким удовольствием. Однако есть такие удовольствия, ради которых вполне стоит пострадать. В истории важны и кульминации, и финал.

Джуэл Дуглас не знала, готова ли она терпеть страдания, которые может принести хирургическая операция, и боялась, что в результате ей станет только хуже. “Я не хочу такого риска”, – призналась Джуэл, и я понял, что она имеет в виду: она не хочет делать ставкой в этой рискованной игре финал собственной истории. С другой стороны, у нее по-прежнему было много надежд на будущее, какими бы суетными они ни казались со стороны. На минувшей неделе она ходила в церковь, ездила за покупками, приготовила семейный обед, посмотрела телевизор с Артуром, поговорила с внуком, который пришел к ней за советом, и помогала любимым друзьям планировать свадьбу. И если ей будет позволено получить еще хоть немного таких же радостей – если ее смогут освободить от того, что с ней делает опухоль, если она сможет вкусить еще хотя бы немного счастья с близкими, – о да, ради этого она готова многое вытерпеть. С другой стороны, Джуэл не хотела рисковать тем, что ситуация станет еще хуже, чем сейчас, когда у нее непроходимость кишечника и жидкость заполняет ей брюшную полость, словно какой-то кран капает у нее внутри. Казалось, выхода нет. Но когда мы с Джуэл беседовали тем субботним утром в ее палате и рядом была ее семья, а этажом ниже ждала операционная, я вдруг понял, что Джуэл говорит мне именно то самое, что мне необходимо знать.

И я сказал ей, что мы будем ее оперировать, но с учетом всего того, что она сейчас сформулировала: я сделаю все, что смогу, чтобы она могла вернуться домой, к родным, и не буду слишком рисковать. Я введу маленький лапароскоп. Осмотрюсь. И попытаюсь устранить непроходимость кишечника только в том случае, если будет ясно, что это легко и просто сделать. Если же я решу, что это трудно и рискованно, то просто введу трубки, чтобы прочистить ее засорившуюся дренажную систему. То, что я предлагаю, на первый взгляд противоречит само себе: это будет паллиативная операция, операция, главный приоритет которой, несмотря на хирургическое вмешательство и все связанные с ним риски, – сделать только то, от чего Джуэл сразу почувствует себя лучше.

Джуэл долго молчала, размышляя. Дочь взяла ее за руку:

– Мама, нам надо это сделать.

– Хорошо, – проговорила Джуэл. – Но никакого излишнего риска.

– Никакого излишнего риска, – согласился я.

Когда Джуэл уснула под наркозом, я сделал надрез чуть длиннее сантиметра у нее над пупком. Оттуда сразу хлынула прозрачная жидкость, подкрашенная кровью. Я ввел в брюшную полость палец, обтянутый перчаткой, чтобы нащупать место для введения оптоволоконного зонда. Однако вход преграждала твердая петля кишки, окостеневшей от опухолевой ткани. Я не мог даже камеру ввести. Я велел интерну взять скальпель и продолжить разрез вверх – чтобы можно было заглянуть внутрь и просунуть руку. На дне раны я увидел свободную петлю вздутой кишки – как будто розовая велосипедная камера, накачанная до такой степени, что вот-вот лопнет, – и решил, что, пожалуй, мы сможем подтянуть ее к коже и сделать илеостому, чтобы Джуэл снова смогла есть. Однако кишка была припаяна к опухоли, а когда мы попытались разрезать спайки, стало очевидно, что мы, чего доброго, проделаем в кишке дыры, которые потом не сможем залатать. А течь из кишечника в брюшную полость стала бы катастрофой. И мы остановились, ведь инструкции Джуэл были абсолютно ясны – никакого излишнего риска. Так что мы изменили стратегию и ввели две длинные пластиковые дренажные трубки. Одну мы вставили прямо в желудок, чтобы откачать его содержимое, не находившее выхода, другую уложили во вскрытую брюшную полость, чтобы вывести накопившуюся там жидкость. А потом зашили рану – и все.

Я сказал родным, что мы не можем помочь Джуэл снова начать нормально есть, а когда Джуэл проснулась, сказал то же самое и ей. Ее дочь расплакалась. Муж поблагодарил нас за старания. Сама Джуэл бодрилась изо всех сил.

– Ладно, в конце концов, не такой уж обжорой я и была, – проворчала она.

Благодаря дренажным трубкам боль в животе и тошнота почти прошли – на 90 процентов, как оценила сама Джуэл. Медсестры научили ее, как опорожнять в пакет желудочный дренаж, если ее начнет тошнить, и дренаж из брюшной полости – при вздутии живота. Мы сказали, что пить она может что угодно, а иногда пробовать мягкую пищу – для вкуса. Через три дня после операции Джуэл вернулась домой и прибегла к услугам хосписа на дому. Перед выпиской она побеседовала со своим онкологом и медсестрой из онкологического отделения и спросила, сколько, по их мнению, она еще протянет. “Они оба едва не расплакались, – рассказала она мне потом. – Вот вам и ответ”.

Через несколько дней после выписки Джуэл Дуглас с семейством пригласили меня заехать к ним домой после работы. Она сама открыла мне дверь – из-за трубок на ней был халат, и она извинилась передо мной за это. Мы уселись в гостиной, и я спросил, как у нее дела. Ничего, ответила Джуэл: “Чувствую, что скольжу, скольжу, плавно скатываюсь вниз под горку”. Зато ее с утра до ночи навещали старые друзья и родственники, и ей это очень нравилось: “Это же суть моей жизни!” Впрочем, муж и дети старались ограничивать визиты, чтобы она не переутомлялась.

Джуэл сказала, что ей не нравятся все эти трубки, что торчат у нее из живота. Да и не очень-то это удобно. “Не знала, что все это будет постоянно давить”, – пожаловалась она. Но как только она обнаружила, что стоит открыть трубку – и тошнота сразу проходит, то, по ее словам, “смотрю на эту трубочку и говорю: «Спасибо, что ты есть»”.

Чтобы снять боли, она принимала только тайленол. Ей не нравились наркотики – от них начиналась слабость и дурнота, а это мешало общаться с друзьями. “Наверное, я немного сбила с толку сотрудников хосписа, потому что в какой-то момент заявила: «Не хочу никакого дискомфорта. Тащите их сюда!» – Джуэл имела в виду наркотики. – Но я до этого еще не дошла”.

В основном она рассказывала мне о своей жизни – и ее воспоминания были очень хороши. Она примирилась с Богом, сказала Джуэл, и в этот момент у меня возникло чувство, что мы хотя бы на этот раз сумели все сделать правильно. Финал истории Джуэл Дуглас вышел не совсем таким, как она мечтала, но все же она имеет возможность принимать решения по самым главным для нее вопросам.

Через две недели я получил записку от Сьюзен – дочери Джуэл.

“Мама умерла в пятницу утром. Тихонько задремала – и испустила последний вздох. Кончина была очень мирной. С ней рядом был только отец, а мы все сидели в гостиной. Идеальный финал: у них всю жизнь были такие отношения”.

Нет, я вовсе не считаю, будто конец жизни можно контролировать. На самом деле этого не может никто. Рано или поздно в нашу жизнь что-нибудь да вторгнется: физика, биология, несчастный случай. Но надо понимать, что мы и не совсем беспомощны. Мужество – это сила, позволяющая осознать и принять обе реальности. У нас есть пространство для того, чтобы действовать, чтобы формировать собственную историю, хотя со временем это пространство сужается на глазах. Если мы это понимаем, то становятся очевидны сразу несколько следствий. Во-первых, самая жестокая наша ошибка при обращении со стариками и неизлечимо больными – это неготовность признать, что у этих людей могут быть и иные приоритеты, кроме собственной безопасности и желания прожить подольше. Во-вторых, для того чтобы жизнь человека оставалась осмысленной, исключительно важно дать ему возможность самому писать свою историю. В-третьих, мы имеем возможность перестроить свои учреждения, свою медицинскую культуру, свой способ разговаривать таким образом, чтобы обеспечить иные возможности для написания последних глав человеческой жизни.

Неизбежно возникает вопрос, насколько далеко простираются эти возможности в самом конце: если мы хотим, чтобы люди сохраняли самостоятельность и контроль над своей жизнью, не следует ли из этого, что мы должны помочь им и ускорить собственную кончину, если они этого хотят. Юридический термин для этой процедуры – ассистированный суицид (assisted suicide), хотя сторонники и пропагандисты этой меры предпочитают эвфемизм “смерть с достоинством”. Совершенно очевидно, что мы уже сегодня в той или иной форме реализуем это право, хотя бы отчасти, – когда разрешаем терминальным больным отказываться от пищи и воды, от лекарств и процедур, даже когда самая суть медицины восстает против этого. Мы ускоряем кончину всякий раз, когда отключаем пациента от аппаратов искусственной вентиляции легких или искусственного питания. Кардиологи после некоторого сопротивления все же признали, что больной имеет право просить лечащего врача отключить кардиостимулятор – прибор, регулирующий сердечный ритм[125]. Кроме того, мы понимаем, что нужно давать больному такие дозы наркотических и седативных средств, чтобы они снижали боль и дискомфорт, даже если мы знаем, что такие дозы приближают смерть. Все, чего сейчас требуют сторонники ускоренного ухода из жизни, – чтобы страдающий человек имел возможность получить те же самые препараты, но на сей раз именно для того, чтобы они приблизить срок своей смерти. Однако нам пока трудно провести отчетливое философское различие между правом человека остановить внешние, медицинские, искусственные процессы, продлевающие его жизнь, – и правом прервать природные, внутренние процессы, которые делают то же самое.

В сущности, спор идет о том, чего мы боимся больше: продлить бессмысленные страдания или прервать бесценную человеческую жизнь. Мы не даем здоровым людям совершать самоубийства, поскольку знаем, что их психические страдания часто лишь временны. Мы уверены, что если человеку помочь, то “вспоминающее я” впоследствии оценит опыт иначе, чем “ощущающее я”, – и действительно, лишь единицы из неудавшихся самоубийц впоследствии предпринимают новые попытки, а подавляющее большинство признает, что рады, что остались в живых[126]. Однако если человек находится в терминальной стадии болезни и мы уверены, что его страдания со временем будут лишь усиливаться, не пожалеть его способны только бессердечные.

В то же время я со страхом думаю о том, что будет, когда мы включим в законный арсенал медицинской практики методы, активно помогающие приблизить смерть. Меня заботит не столько злоупотребление подобными методами, сколько зависимость от них. Сторонники ассистированного суицида уже разработали юридические рамки, строго ограничивающие полномочия врачей с целью исключить ошибки и злоупотребления. Даже там, где врачам в принципе разрешается выписывать больным смертельные препараты – например, в Нидерландах, Бельгии, Швейцарии или в штатах Орегон, Вашингтон и Вермонт, – врач может это сделать лишь в том случае, когда об этом просит смертельно больной взрослый в терминальной стадии, страдания которого невыносимы, причем только при условии, что он уже просил об этом неоднократно, через определенные промежутки времени, и при этом имеется официальное заключение, что у пациента нет депрессии или другого душевного расстройства[127]. Независимый врач должен подтвердить, что больной соответствует всем критериям.

Тем не менее распространенность подобных процедур определяется культурными особенностями конкретного общества. Например, в Нидерландах эта система существует уже десятки лет, никогда не сталкивалась с каким-либо серьезным противодействием и число людей, обратившихся к ней, растет. Однако по ситуации на 2012 год совершить ассистированный суицид просил лишь один из 35 умирающих голландцев, и это вряд ли можно считать мерилом успешности системы в целом[128]. Это скорее свидетельство ее провала. Ведь наша цель, в конце концов, не качественная смерть, а качественная жизнь до самого конца. И именно в Нидерландах медленнее, чем в других странах, разрабатывались программы паллиативной помощи, которые могли бы это обеспечить[129]. Отчасти, вероятно, дело в том, что именно легальная возможность совершить ассистированный суицид убедила общество в том, что, если человек одряхлел или серьезно болен, уменьшать страдания и улучшать жизнь иными средствами нецелесообразно.

Конечно, иногда страдания в конце жизни неизбежны и невыносимы, и тогда, вероятно, необходимо помочь человеку положить им конец. Будь у меня такая возможность, я бы поддержал закон, разрешающий выписывать пациентам смертельные препараты. Примерно в половине случаев подобные рецепты так и не будут использованы – человеку спокойнее знать, что, если понадобится, у него будет возможность проконтролировать ситуацию[130]. Но если мы допустим, чтобы узаконенный ассистированный суицид отвлекал нас от цели улучшить качество жизни больных, то это повредит обществу в целом во многих странах. Помогать достойно жить гораздо труднее, чем помочь достойно умереть, зато и перспективы здесь гораздо более обширные.

Трудно осознать все это, когда ты в тисках страданий. Как-то раз мне позвонил муж Пег Бейчелдер, которая давала уроки игры на фортепиано моей дочери Хантер: “Пег в больнице”, – сказал Мартин. Я знал, что у Пег серьезные нелады со здоровьем. Два с половиной года назад у нее появились сильные боли в правом тазобедренном суставе. Почти на протяжении года врачи ошибочно диагностировали артрит. Когда Пег стало хуже, один врач даже посоветовал ей обратиться к психиатру и подарил книгу о том, “как отпустить свою боль”. Однако сканирование показало, что у Пег саркома размером в пять дюймов – редкая разновидность рака мягких тканей. Опухоль сожрала костную ткань ее таза и спровоцировала огромный тромб в ноге. Пег лечили химиотерапией и облучением и провели радикальную операцию – удалили треть тазовых костей и поставили металлический протез. Это был целый год адских мучений. У Пег были всевозможные осложнения, она месяцами лежала в больнице. До этого она любила кататься на велосипеде, занималась йогой, вместе с мужем выгуливала свою шелти, играла на фортепиано и занималась с обожаемыми учениками. От всего этого теперь пришлось отказаться.

Однако со временем Пег все-таки стало лучше, и она смогла снова вернуться к преподаванию. Ей требовались так называемые канадские костыли – с манжетой, охватывающей руку ниже локтя, – но в остальном она осталась прежней очаровательной Пег, и ученики снова сбежались к ней в мгновение ока, так что свободных мест в расписании не осталось. Пег было шестьдесят два – высокая, в больших круглых очках, с пышной каштановой шевелюрой, она держалась мило и приветливо, что делало ее необычайно популярной среди учеников. Когда моей дочери было трудно освоить какой-то прием или разучить трудное место, Пег никогда не торопила ее. “Попробуй так, – говорила она, – а теперь попробуй вот так”, – и когда Хантер наконец понимала, что от нее требуется, Пег восторженно ворковала и прижимала ее к груди.

Через полтора года после возвращения Пег врачи обнаружили, что из-за облучения у нее возникло злокачественное заболевание крови, похожее на лейкемию. Пег снова начала химиотерапию, однако умудрялась при этом продолжать преподавать. Каждые несколько недель она переносила занятия с Хантер, и нам пришлось объяснить дочке, в чем дело (Хантер было тринадцать лет). Но Пег всегда находила выход из положения и продолжала вести активную жизнь.

А потом она отменила уроки на целых две недели.

Тут-то и раздался звонок Мартина. Он звонил из больницы. Пег лежала там уже несколько дней. Он включил громкую связь, чтобы она тоже могла поговорить со мной. Голос у Пег был слабый, она надолго умолкала, но свое положение описала предельно ясно. Несколько недель назад лейкемия перестала поддаваться лечению. У Пег поднялась температура из-за инфекции, с которой пораженная иммунная система не могла справиться. Сканирование показало, что первоначальный рак тоже вернулся и затронул бедро и печень. От этого у Пег так разболелось бедро, что она не могла двигаться. А потом началось недержание, и это окончательно сломило Пег. Она обратилась в больницу и теперь не понимала, что делать. “А что говорят врачи?” – спросил я. “Да почти ничего”, – ответила Пег. Голос у нее был бесцветный от полного отчаяния. Ей делают переливание крови, дают обезболивающие и стероиды, чтобы сбить температуру, вызванную опухолью. Химиотерапию прекратили.

Я спросил, как она понимает свое состояние. “Я знаю, что умираю”, – ответила Пег. И добавила, что врачи ничего не могут сделать, – и тут в ее голосе прозвучали ноты гнева.

Я стал спрашивать, каковы сейчас ее цели, и она ответила, что все они недостижимы. А когда я спросил, чего она боится в будущем, она выдала длинный список: она боится сильной боли, боится, что не сможет контролировать естественные отправления организма, а это унизительно, боится, что уже не выйдет из больницы. Голос ее прерывался. Она здесь уже несколько дней, становится только хуже, а осталось ей, похоже, недолго. Я спросил, не обсуждали ли с ней хоспис. Да, ответила Пег, но и там ей едва ли помогут.

Оказавшись в положении Пег, многие, пожалуй, согласились бы “умереть с достоинством”, поскольку это был бы единственный шанс удержать ситуацию под контролем – других вариантов просто не было. Но мы с Мартином уговорили Пег обратиться к услугам хосписа на дому. По крайней мере, это позволит ей вернуться домой, сказал я, и она, вероятно, даже не представляет себе, насколько ей там могут помочь. Я объяснил, что цель паллиативного ухода – по крайней мере теоретически – обеспечить человеку как можно более качественную жизнь прямо сегодня – насколько это позволяют обстоятельства. А качественной жизни у Пег, похоже, давно не было. “Да уж”, – согласилась Пег. Тогда стоит попытаться, сказал я. Проживите хотя бы один приятный день.

Не прошло и двух суток, как Пег вернулась домой и обратилась в хоспис. А мы сообщили Хантер, что Пег больше не сможет с ней заниматься – Пег умирает. Хантер очень горевала. Она обожала свою учительницу и спросила, можно ли повидаться с ней в последний раз. Мы были вынуждены ответить, что это едва ли возможно.

Через несколько дней нам неожиданно позвонили. Это была Пег. Она сказала, что, если Хантер хочет продолжить занятия, она готова с ней заниматься. Если Хантер не захочет приходить, Пег все поймет. Она не знает, сколько еще уроков сумеет дать, но попытка не пытка.

Значит, хоспис дал ей возможность вернуться к преподаванию! О таком я и не мечтал – и уж тем более не мечтала сама Пег. Но когда к ней пришла из хосписа медсестра Дебора, она тоже спросила о том, что для Пег самое главное в жизни – что для нее означают слова “приятная жизнь прямо сегодня”. А потом Дебора и Пег вместе придумали, как этого добиться.

Прежде всего Пег поставила себе цель просто справляться с повседневными трудностями. Работники хосписа поставили ей больничную кровать на первом этаже, чтобы не приходилось подниматься по лестнице. Рядом установили переносной туалет. Предоставили сиделку, которая помогала Пег мыться и одеваться. Выписали морфин, габапентин и оксикодон для обезболивания и метилфенидат для борьбы с апатией, которую вызывают эти препараты.

Когда удалось справиться с бытовыми трудностями, у Пег появилось множество новых забот. Она повысила планку. “Пег сосредоточилась на главном, – рассказывал потом Мартин. – Ясно представляла себе, как хочет прожить остаток дней: она останется дома и до конца продолжит преподавать”.

Каждый урок требовал тщательного планирования и профессионального подхода. Дебора научила Пег подбирать дозы лекарств. “Перед каждым занятием нужно было принять дополнительную дозу морфина, – вспоминал Мартин. – И главное тут было угадать дозу, чтобы боль не мешала ей преподавать, но при этом сохранялась бы полная ясность сознания”. Тем не менее, по словам Мартина, Пег была на седьмом небе и во время подготовки к уроку, и несколько дней потом. Детей у нее не было, их место заняли ученики. И она хотела успеть о многом им рассказать. Ей было важно попрощаться со своими дорогими друзьями и дать ученикам прощальные напутствия.

Хоспис позволил Пег прожить целых полтора месяца – шесть недель. На протяжении четырех из них Хантер ходила к ней заниматься, а потом Пег устроила два последних концерта. На одном выступали ее бывшие ученики, ныне выдающиеся музыканты со всех концов страны, а на другом – ее сегодняшние ученики, школьники средних и старших классов. Все они собрались в гостиной Пег и играли для своей любимой учительницы Брамса, Дворжака, Шопена и Бетховена.

В наш технологичный век общество забыло, что такое “роль умирающего” (dying role), как называют ее ученые, и как важна она для человека, жизнь которого подходит к концу[131]. Человек хочет поделиться самыми важными своими воспоминаниями, дать последние мудрые советы и раздать памятные подарки, уладить ссоры и закончить споры, распорядиться наследством, примириться с Богом и убедиться, что у тех, кого он покидает, все будет хорошо. Он хочет завершить свою историю на собственных условиях. По мнению многих, это одна из главнейших ролей в жизни человека – и того, кто умирает, и тех, кто остается. И вечный позор нам, если мы из-за своей тупости и бесчувственности лишаем людей возможности сыграть эту роль. Мы, медики, снова и снова превращаем последние дни человека в зияющую черную дыру, даже не отдавая себе отчета в том, какое зло причиняем.

Пег удалось блестяще сыграть роль умирающего. Она играла ее почти до самого конца и впала в полубессознательное состояние лишь за три дня до смерти. В последний раз я видел ее на ее последнем концерте. Она отозвала Хантер в сторонку и подарила ей сборник нот на память. А потом обняла за плечи и прошептала: “Ты – настоящее чудо”. Она хотела, чтобы Хантер об этом не забывала.

История моего отца тоже подошла к концу. Да, мы готовились к этому, да, я считал, что очень много знаю, – но все равно это был для нас удар. С тех самых пор, как мы обратились в хоспис – это было ранней весной, – состояние отца было управляемым и стабильным, пусть и новым для него и объективно не слишком хорошим. Отец вел приятную повседневную жизнь неделю за неделей благодаря заботам мамы, стараниям разнообразных помощников, которых она пригласила, – и собственной железной воле.

Правда, случались в этой жизни и страдания, и унижения. Отцу требовались ежедневные клизмы. Он пачкал постель. Он жаловался, что от обезболивающих у него в голове “туман”, “тяжесть” и “карусель”, и это его крайне удручало. Он не хотел жить в тумане, он хотел видеться и общаться с людьми. Но мучения от боли были куда хуже. Если отец снижал дозу обезболивающих, у него начинала сильно болеть голова, а в шее и спине “прямо стреляло”. От боли он просто на стену лез. И постоянно мудрил с дозами – пытался подобрать сочетание, которое избавит от боли, но не даст тумана в голове, позволит чувствовать себя нормально, как раньше, когда организм его еще не подводил. Но чувствовать себя нормально он больше не мог – и тут ничего не могли сделать никакие дозы никаких лекарств.

Тем не менее удавалось нащупать компромисс. Всю весну и начало лета отец устраивал дома званые обеды и сидел во главе стола. Обдумывал строительство нового корпуса в своем индийском колледже. Рассылал по десятку электронных писем в день, хотя слабые руки слушались его совсем плохо. Они с мамой почти каждый вечер смотрели кино и радовались, когда Новак Джокович одержал триумфальную победу, увенчав ею две недели блистательной игры в Уимблдоне. Сестра познакомила родителей со своим новым бойфрендом – она была уверена, что он, вероятно, и есть “тот единственный” (они и в самом деле потом поженились), и отец был на седьмом небе от счастья за нее. Каждый день он находил мгновения, ради которых стоило жить. Шли дни, недели, месяцы, и казалось, что так можно жить еще очень и очень долго.

Однако то и дело раздавались тревожные сигналы, говорившие, что этой жизни вот-вот настанет конец, – в то время я их не замечал, но сейчас, когда я вспоминаю те дни, они кажутся мне совершенно очевидными. Отец продолжал худеть. Дозы обезболивающих приходилось постоянно повышать. В самом начале августа я получил от него несколько электронных писем с вопиющими опечатками. “Дорогой Атули какты рлэтапнщб”, – начиналось одно из них. А последнее гласило: “Дорогой Атул! Прости за опе четв опечатки. Сомной нихорошо. Целую, папа”.

И по телефону он стал говорить медленнее, с долгими паузами между фразами, жаловался, что иногда у него путается в голове и ему стало трудно удерживать нить разговора. Когда он пишет электронное письмо, ему кажется, что все в порядке, а потом он его перечитывает и видит, что написал какую-то белиберду. Границы его мира сужались.

А потом, в субботу 6 августа, в восемь утра мне позвонила перепуганная мама:

– Он не просыпается! – воскликнула она.

Отец дышал, но ей не удавалось его разбудить. Мы решили, что это из-за лекарств. Мама сказала, что накануне вечером он потребовал, чтобы ему дали целую таблетку бупренорфина (это наркотическое средство), а не полтаблетки, как обычно. Мама пыталась возражать, но отец рассердился. Он сказал, что не желает терпеть боль. А теперь не просыпается. Мама – в прошлом тоже врач – заметила, что у него сужены зрачки: признак передозировки наркотиков. Мы решили подождать, пока лекарство само перестанет действовать.

Через три часа мама позвонила снова. Она вызвала скорую, а не сотрудников хосписа.

– Атул, он весь посинел! – Она звонила из приемного покоя больницы. – Артериальное давление – 50. Он так и не просыпается. У него в крови мало кислорода.

Медики дали отцу налоксон – противонаркотический антидот, и если бы дело было только в передозировке, отец бы проснулся. Но он по-прежнему не реагировал на внешние воздействия. Сделали рентген легких и обнаружили, что у отца правосторонняя пневмония. Отцу дали маску с чистым кислородом, ввели антибиотики и поставили капельницу. Но уровень кислорода в крови не поднимался выше 70 % от нормы, а это несовместимый с жизнью показатель. И теперь, сказала мама, врачи спрашивают, надо ли его интубировать, ставить капельницу для поддержания артериального давления и класть в реанимацию. Мама не знала, как поступить.

Когда приближается смерть, наступает момент, когда ответственность за умирающего должен взять на себя другой человек. И мы более или менее подготовились к этому. Мы провели трудные разговоры. Отец сообщил, как именно должен быть написан финал его жизни. Он не хотел искусственной вентиляции легких, не хотел страдать. Хотел оставаться дома, с родными и близкими. Однако события никогда не идут точно так, как планировалось, и это лишает близких способности ясно мыслить. Еще вчера казалось, что впереди у отца недели и месяцы. А теперь маме нужно было осознать, что ему остались считаные часы. Сердце ее разрывалось, но во время разговора она поняла, в какую пропасть мы рискуем скатиться. Да, в реанимации отцу могли сохранить жизнь – но он такой жизни не хотел.

Финал истории имеет огромное значение не только для самого умирающего, но и для тех, кого он покидает, – причем для них, возможно, это еще важнее. Мама решилась сказать медикам, чтобы отца не интубировали. Я позвонил сестре и поймал ее как раз в тот момент, когда она садилась в электричку, чтобы ехать на работу. Она тоже оказалась не готова к подобным вестям. “Как же так? – спросила она. – А он точно не сможет восстановиться до того же состояния, что вчера?” Вряд ли, ответил я.

Редко встречаются семьи, где в подобных ситуациях все единодушны. Я первым осознал, что отец скоро умрет, и больше всего боялся совершить ошибку и продлить его страдания. Мне казалось, что мирная кончина будет для него счастьем. Однако сестра и даже мама совсем не были уверены, что это конец, и больше всего боялись совершить другую ошибку – упустить возможность продлить ему жизнь. Мы договорились, что не разрешим врачам проводить дальнейшие реанимационные мероприятия и будем надеяться, что отец все-таки продержится до нашего с сестрой приезда. Отца перевели в одноместную палату, а мы поспешили – каждый в свой аэропорт.

Днем, когда я уже сидел в аэропорту в ожидании посадки, мама позвонила снова. “Отец очнулся!” – ликовала она. Он ее узнал. Он в ясном уме – даже спросил, какое у него давление. Мне стало стыдно: я-то думал, что папа больше не придет в себя. Но природа непредсказуема – и личный опыт тут ни при чем. Более того, твердил я себе, я успею повидаться с отцом. А может быть, его состояние улучшится и он проживет еще долго.

Отец прожил еще четыре дня. Войдя в тот раз к нему в палату, я обнаружил, что он в полном сознании и крайне недоволен, что очнулся в больнице. Здесь никто его не слушает, возмущался он. Он проснулся с сильными болями, а медики отказываются дать ему нужную дозу обезболивающих – боятся, как бы он снова не потерял сознание. Я попросил медсестру дать ему полную дозу, как дома. Она обратилась за разрешением к дежурному врачу, но тот санкционировал лишь половину дозы.

В три часа ночи отец заявил, что с него хватит. Закатил скандал. Требовал, чтобы убрали капельницы и отпустили его домой. “А вы что сидите? – бушевал он. – Я тут мучаюсь, а вы ничего не делаете!”

От боли он плохо соображал. Позвонил по мобильному телефону в Кливлендскую клинику – за двести миль! – и потребовал от растерянного дежурного врача, чтобы тот “сделал что-нибудь”. Дежурной медсестре удалось получить разрешение врача на внутривенную инъекцию наркотика, но отец отказался: “Все равно не поможет!” Наконец в пять утра мы уговорили его сделать укол, и боль начала отступать. Отец успокоился. Но по-прежнему хотел домой. Он понимал, что в больнице, где все нацелено на то, чтобы сохранить жизнь любой ценой, свободы выбора у него не будет.

Мы договорились с врачами, что он утром получит свою дозу лекарств, а кислорода и антибиотиков от пневмонии ему больше не требуется. Мы заберем его домой. И к полудню он уже был в своей постели.

Когда мы остались один на один, отец еще раз сказал мне:

– Я не хочу мучиться. Не дай мне мучиться, что бы ни случилось. Обещаешь?

– Да, – пообещал я.

Легко сказать, но, как выяснилось, трудно сделать. Например, отцу было сложно даже помочиться. Паралич прогрессировал даже по сравнению с тем, что было неделю назад, и одним из признаков стала невозможность нормально пописать. Отец чувствовал, когда мочевой пузырь у него наполнялся, но не мог выжать из себя ни капли. Я отвел его в туалет и бережно опустил на унитаз. Потом стал ждать, а он сидел. Прошло полчаса. “Вот-вот получится”, – твердил отец. Он старался об этом не думать. Обратил мое внимание на туалетное сиденье фирмы “Лоуз”, которое поставил месяца два назад. Электрическое, похвастался он. Просто прелесть. Омывает тебе попу водой и сушит. Не надо никого просить вытирать ее. Можно все делать самостоятельно.

– Ты сам-то его опробовал уже? – спросил папа.

– Честно говоря, нет, – ответил я.

– А зря! – улыбнулся он.

Но пописать так и не получалось. Потом у отца начались спазмы мочевого пузыря. Он даже стонал, когда прихватывало. “Придется тебе поставить мне катетер”, – сказал он наконец.

Медсестра из хосписа заранее принесла все необходимое и научила маму, как это делать. Но у меня и так был немалый опыт – я много раз ставил катетеры пациентам. Я поднял отца с сиденья, отвел обратно в кровать, уложил и принялся за дело. Отец все время лежал зажмурившись. Человек обычно не рассчитывает, что дойдет до такого. Но я ввел катетер, и моча хлынула наружу. Отца охватило просто неимоверное чувство облегчения.

Но больше всего он мучился от боли, которую причиняла опухоль, и не потому, что боль было трудно контролировать, а потому, что каждый раз было трудно понять, насколько она поддается контролю. На третий день отец снова стал надолго проваливаться в забытье, из которого его было трудно вывести. Встал вопрос, давать ли ему и дальше обычные дозы жидкого морфина под язык (в этом случае препарат всасывается в кровь через слизистую оболочку). Мы с сестрой считали, что да, иначе, когда он придет в себя, у него могут быть сильные боли. А мама считала, что не надо – из прямо противоположных соображений: “Может быть, если ему будет немного больно, он очнется, – сказала она со слезами на глазах. – Он еще столько может сделать”.

И она оказалась права – хотя это были последние дни отца. Когда ему удавалось подняться над требованиями организма, он пользовался любой возможностью доставить себе какое-нибудь маленькое удовольствие. Ему еще удавалось ощущать вкус некоторых блюд, и он ел с удивительным аппетитом – просил, чтобы ему дали лепешку чапати, рис, бобы с карри, картошку, дхал из желтой чечевицы, чатни из белой фасоли, ширу – десерт, который любил в детстве. Поговорил по телефону с внуками. Разобрал фотографии. Отдал распоряжения по поводу неоконченных проектов. Из всей мозаики жизни он теперь мог ухватить лишь отдельные кусочки, и мы изо всех сил подсовывали их ему. Где бы взять еще?

Однако я не забывал о своем обещании и давал ему морфин каждые два часа, как мы и планировали. Мама на это в конце концов согласилась, но очень нервничала. Отец часами лежал тихо и неподвижно – было слышно лишь сипловатое дыхание. Он резко вдыхал – как будто всхрапывал, но храп обрывался, словно опустили крышку, – а потом следовал долгий выдох. Воздух пробивался через слизь в гортани – как будто в полой грудной клетке перекатывались камешки. Потом все стихало – и проходила целая вечность, прежде чем цикл начинался снова.

Мы к этому привыкли. Отец лежал, сложив руки на животе, мирный, безмятежный. Мы часами сидели у его постели, мама читала Athens Messenger, пила чай и все время волновалась, не проголодались ли мы с сестрой. А мы были рады уже тому, что мы здесь. Нас это утешало.

Под вечер предпоследнего дня отец вдруг сильно пропотел. Мы с сестрой предложили вымыть его и переодеть. Приподняли его за плечи и усадили. Он был без сознания – мертвый груз. Мы попытались стянуть его рубашку через голову. Получалось плохо. Я никак не мог вспомнить, как это делают медсестры. И вдруг обнаружил, что у отца открыты глаза.

– Привет, папа, – сказал я. Некоторое время он просто пристально смотрел на меня, тяжело дыша. А потом произнес:

– Привет.

Он смотрел, как мы протираем ему торс влажным полотенцем, как надеваем чистую рубашку.

– Тебе больно?

– Нет.

Он знаками показал, что хочет встать. Мы усадили его в кресло на колесах и подкатили к окну, выходившему на задний двор – цветы, деревья, прекрасный солнечный летний день. Я видел, что в голове у него постепенно проясняется.

Потом мы подкатили его к обеденному столу. Отец поел – манго, папайя, йогурт – и принял лекарства. Он молчал и размышлял; дыхание пришло в норму.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– Думаю, как бы не затянуть процесс умирания. А это… эта пища его как раз затягивает.

Маме это не понравилось.

– Рам, мы же только рады за тобой ухаживать, – сказала она. – Мы тебя любим.

Он покачал головой.

– Тяжело, да? – спросила сестра.

– Да. Тяжело.

– А если бы ты мог заснуть и не проснуться, тебе так было бы лучше? – спросил я.

– Да.

– Ты не хочешь быть в сознании, видеть нас, раз мы здесь? – спросила мама. Он помолчал. Мы ждали.

– Не хочу через все это проходить, – сказал он.

Страдания отца в последний день были не столько физическими, сколько душевными. Лекарства хорошо справлялись с болью. Когда он периодически приходил в сознание – словно снова всплывал к нам, – то улыбался, слыша наши голоса. Но потом, полностью придя в себя, он понимал, что еще ничего не кончилось. Понимал, что ему по-прежнему грозит все то, что, как он надеялся, осталось позади, – конечно, это были всякого рода телесные трудности, но ему было гораздо труднее смириться с трудностями душевными, со спутанностью сознания, с тревогами о неоконченных делах, о маме, о том, каким его запомнят. Когда он спал, он был спокоен и безмятежен, а когда бодрствовал, нервничал и волновался. А он же так хотел, чтобы последние строчки его сюжета – раз уж природа заявила свои права на него – были мирными.

Когда он очнулся в последний раз, то спросил о внуках. Их здесь не было, поэтому я показал ему фотографии на своем айпаде. Глаза у него заблестели, он просиял. И подолгу, подробно рассматривал каждый снимок.

Потом он снова впал в забытье. Дыхание прерывалось то на двадцать секунд, то на полминуты. Несколько раз я был уверен, что все кончено, но папа снова начинал дышать. Так прошло несколько часов.

И вот наконец вечером, примерно в десять минут седьмого, когда мама с сестрой о чем-то разговаривали, а я читал, я вдруг заметил, что отец не дышит дольше, чем было до сих пор.

– По-моему, все, – сказал я.

Мы подошли к нему. Мама взяла его за руку. Мы замерли и прислушались.

Больше он не дышал.

Эпилог

Знать, что все мы смертны, – значит мириться с пределами, которые положила нам биология, с границами, которые ставят гены, клетки, плоть и кости. Медицинская наука позволила нам заметно раздвинуть эти границы, и могущество этой науки и было главной причиной, по которой я стал врачом. Но я снова и снова убеждался в том, какой вред мы, медики, наносим больным, когда не можем признаться самим себе, что наше могущество не беспредельно – и что так будет всегда.

Мы неправильно понимали свою профессиональную задачу. Мы считали, что наша задача – вернуть здоровье и продлить жизнь. Но на самом деле она гораздо масштабнее. Наша задача – обеспечить благополучие. А благополучие – это еще и причины, по которым человек хочет жить дальше. Эти причины играют важную роль не только на закате дней, не только когда человек теряет силы – они актуальны все время. Когда человека настигает тяжелая болезнь или несчастный случай, сокрушающие тело и дух, нужно задать главные вопросы: как вы понимаете свое положение и его вероятный исход? Чего вы боитесь, на что надеетесь? На какие компромиссы вы готовы пойти, а на какие нет? И каков порядок действий, который лучше всего соответствует этой картине?

В последние десятилетия появилась отрасль паллиативной медицины, которая применяет подобный подход к заботе об умирающих. Эта отрасль развивается и позволяет применить такой же подход ко всем серьезно больным – и тем, кто умирает, и тем, кто нет. Это повод для оптимизма. Но праздновать победу еще рано, время для этого настанет лишь тогда, когда все практикующие врачи научатся обращаться точно так же со всеми, с кем соприкасаются. Для этого не нужно быть специалистом.

Если жизнь человека по природе своей ограничена, значит, роль медиков и учреждений здравоохранения – от хирургов до домов престарелых – заключается в том, чтобы помогать людям в постоянном раздвигании этих границ. Иногда мы можем предложить лечение, иногда – лишь временное облегчение, иногда у нас и этого нет. Однако в любом случае наше вмешательство и связанные с ним риски и жертвы оправданны лишь при условии, что они служат главным целям в жизни человека. Когда мы забываем об этом, то способны обречь человека на жуткие страдания. Зато когда помним, то можем принести столько добра, что дух захватывает.

Я никогда не думал, что моим самым ценным опытом как врача – а на самом деле и как человека – станет возможность помогать другим не только в тех случаях, когда медицина могущественна, но и в тех, когда она бессильна. Оказалось, что это именно так – и это доказали мне моя пациентка Джуэл Дуглас, мой друг Пег Бейчелдер и мой отец, которого я так любил.

Когда мой отец умирал, ему не пришлось приносить в жертву свои привязанности, отказываться от себя как личности, и я рад, что так получилось. Он донес до нас все свои желания, оговорил даже то, что будет после его смерти. Оставил распоряжения для мамы, для сестры, для меня. Он хотел, чтобы его тело кремировали, а прах развеяли в трех местах – в Атенсе, в его родной деревне и над рекой Ганг, священной для всех индусов. Согласно индуистской мифологии, когда останки человека касаются вод великой реки, он обретает вечное спасение. Поэтому в течение тысячелетий родственники привозили сюда пепел дорогих покойников и развеивали его над водой.

И вот через несколько месяцев после смерти отца мы последовали древней традиции. Поехали в Варанаси – древний город храмов на берегах Ганга, построенный в XII веке до нашей эры. Встали до рассвета и отправились на берег, на гхаты – каменные ступени, спускающиеся к воде. Мы заранее договорились о проведении необходимого обряда с одним из святых отшельников-пандитов, а потом он усадил нас в деревянную лодочку с гребцом, и мы поплыли на середину предрассветной реки.

Воздух был свеж и прохладен. Над водой и над кровлями храмов вился белый туман. Храмовый гуру пел мантры, и громкоговоритель, транслировавший их, потрескивал от статического электричества. Пение разносилось над рекой – над ранними паломниками, с брусками мыла в руках пришедшими омыться в священных водах, над рядами мужчин-прачек, отбивавших белье на плоских камнях, над зимородком, усевшимся на причале. Мы миновали пришвартованные у берега платформы с огромными поленницами, запасенными для десятков погребальных костров, которые будут пылать здесь сегодня днем.

Когда мы заплыли далеко от берега и сквозь туман проступило восходящее солнце, пандит завел свой речитатив.

Мне как старшему мужчине в семье полагалось участвовать в ритуалах, благодаря которым мой отец обретет мокшу – освободится от бесконечного цикла смертей и перерождений и достигнет нирваны. Пандит надел мне на безымянный палец правой руки петельку из бечевки. Вручил латунную урну размером с ладонь, где лежал прах отца, и подсыпал туда целебных трав, цветов и лакомств – бетель, рис, смородину, куркуму, мелкие леденцы. Потом велел сделать то же самое остальным членам семьи. Мы возжигали ладан и пускали дым над прахом. Пандит перегнулся за корму, зачерпнул в чашечку воды из Ганга и велел мне выпить три крошечные ложечки. А потом приказал, чтобы я выбросил за правое плечо в реку сначала содержимое урны, а потом саму урну и его чашечку.

– Не смотреть! – предостерег он меня по-английски, и я не смотрел.

Трудно вырасти добрым индуистом в маленьком городке Огайо, как ни старались мои родители. Я не очень-то верил, что судьбами людей управляют боги, и не считал, что все, что мы сейчас проделываем, обеспечит отцу особое место в загробной жизни. Да, одна из величайших мировых религий считает Ганг священным, но я как врач знал ее скорее как одну из самых грязных рек на свете – во многом именно из-за того, что в нее выбрасывали не до конца сожженные трупы. Я знал, что придется выпить три ложки воды из реки, заранее почитал в интернете, какие бактерии тут обитают, и принял соответствующие антибиотики (и все равно заразился лямблиями: о паразитах я забыл).

Но церемония тронула меня до глубины души, и я очень рад, что участвовал в ней. Во-первых, так хотел отец – и мама с сестрой тоже. Более того, хотя я не чувствовал присутствия отца – его точно не было в полутора стаканах сыпучего серого пепла, – я ощутил, что мы связали его с чем-то огромным, куда масштабнее нас самих: ведь подобные ритуалы проводятся в этом месте так давно.

Когда я был маленьким, отец в числе прочего учил меня упорству – никогда не отступать перед препятствиями, встающими на пути. Взрослым, когда я наблюдал за отцом в последние годы, я увидел, что все же иногда приходится смириться с препятствиями, которые невозможно преодолеть одной лишь силой воли. Далеко не всегда понятно, в какой момент нужно перестать преодолевать препятствия и начать строить жизнь с их учетом – жизнь, которую они позволяют, стараясь, чтобы она была как можно лучше. Но очевидно, что бывают времена, когда преодоление препятствий перестает оправдывать себя. И когда я помогал отцу нащупать этот момент, это было для меня одним из самых мучительных переживаний – и одновременно огромная честь.

Мой отец нашел свой способ обращаться с этими препятствиями – во многом потому, что трезво смотрел на них. Иногда обстоятельства выбивали у него почву из-под ног, однако он никогда не притворялся, будто жизнь складывается лучше, чем это было на самом деле. Он понимал, что жизнь коротка, а наше место в мире ничтожно. Но при этом считал себя звеном в исторической цепи. И когда я плыл по полноводной реке, то невольно ощущал, как тянется эта цепь сквозь года – словно много поколений взялись за руки.

Отец позвал нас сюда и тем самым показал, что и он – часть истории, уходящей в прошлое на тысячи лет. А мы также часть этой истории. Нам выпала редкая удача – он сам сказал нам, чего хочет, попрощался с нами. У отца была такая возможность, и он дал нам понять, что уходит с миром. А значит, и мы будем жить с миром.

Развеяв прах отца, мы некоторое время молча плыли, отдавшись течению. Солнце разогнало туман и начало припекать. Тогда я сделал знак лодочнику, он взялся за весла, и мы двинулись к берегу.

Благодарности

За эту книгу я должен поблагодарить очень многих. В первую очередь это, конечно, моя мама Сашила Гаванде и моя сестра Мита. Я отдаю себе отчет, что, решив включить в книгу историю болезни и смерти отца, пробудил воспоминания, о которых им говорить не хотелось, и рассказал об этих событиях иначе, чем рассказали бы они. И тем не менее они помогали мне на каждом повороте, отвечали на неловкие вопросы, копались в памяти и находили там все что угодно – от забавных случаев до медицинских заключений.

Много помогали мне и другие родственники – и живущие здесь, в Америке, и за границей. Особенно я признателен моему индийскому дяде Ядаорао Рауту – он присылал мне старые письма и фотографии, расспрашивал членов семьи о папе и дедушке, помогал уточнять всевозможные детали. Не менее щедро делились воспоминаниями и сведениями о жизни Алисы Хобсон ее родные – Нэн, Джим, Чак и Энн Хобсон.

Кроме того, я в долгу перед многими своими знакомыми, с которыми мне довелось беседовать о старении или тяжелой болезни у них самих или у их родных и близких. Мне уделили время двести с лишним человек – они рассказывали свои истории и позволяли заглянуть в их жизнь. На этих страницах прямо упомянуты лишь единицы из них. Но на самом деле все они здесь.

А еще мне помогали самые разные люди – руководители домов престарелых, специалисты по паллиативной медицине, сотрудники хосписов, всевозможные реформаторы, бунтари и первопроходцы, показавшие мне такие места и рассказавшие о таких идеях, с какими я без них никогда бы не познакомился. Особенно я благодарен двоим из них – это Роберт Дженкенс, который раскрыл мне двери в сообщество людей, которые решили полностью пересмотреть концепцию заботы о стариках, и Сьюзен Блок из Института рака имени Дана и Фарбера, которая точно так же впустила меня в мир паллиативной медицины и хосписов, но и согласилась сделать меня своим партнером в исследованиях, которые позволят применить идеи этой книги и в нашей работе, и за ее пределами во всем, что касается заботы о людях.

Бригамская женская больница и Гарвардская школа здравоохранения более пятнадцати лет предоставляли мне прекрасную площадку для работы. А мои сотрудники в “Лабораториях Ариадны” – многопрофильном инновационном проекте, который я запустил, – помогают мне заниматься одновременно и хирургией, и исследованиями систем здравоохранения, и работой над книгами, и я понял, что это не просто осуществимо, но еще и приносит радость. Эта книга не была бы написана, если бы не Халиль Сичаран, Кэти Харли, Кристина Витек, Таня Палит, Дженнифер Нэйделсон, Билл Берри, Арни Эпстайн, Чип Мур и Майкл Зиннер, которые не жалели сил, чтобы помочь мне. С проверкой фактов и цифр мне помогала Делия Литтман. Но главной моей помощницей стала незаменимая, неустрашимая и блистательная Эми Керлидж: последние три года она посвятила работе над этой книгой в качестве моего научного ассистента, помогала в композиции книги и работе над рукописью, была провозвестником моих идей и при необходимости снабжала меня коктейлями с бурбоном.

А творческий приют мне предоставил журнал New Yorker – мой второй дом. Мне незаслуженно повезло не просто писать для этого чудесного журнала (спасибо, Дэвид Ремник), но и пользоваться услугами великого Генри Файндера – моего друга и редактора. Он опекал меня во время работы над двумя очерками для журнала, которые легли в основу этой книги, и снабдил меня множеством интереснейших дополнительных соображений (например, именно он посоветовал мне почитать Джосайю Ройса).

Спасибо и Тине Беннетт – она была моим неутомимым литературным агентом, моей беззаветной защитницей и моим дорогим другом еще со студенческой скамьи. В издательском мире все постоянно меняется, но Тина всегда находит для меня способы расширить читательскую аудиторию и при этом продолжать писать о том, о чем я хочу. Ей нет равных.

Спасибо Фонду семьи Рокфеллер, который дал мне возможность поработать в тиши и покое в их пансионате “Белладжио-Сентер”, где я начинал писать эту книгу и куда вернулся, чтобы внести окончательную правку. Последовавшие беседы о рукописи с Генри, Тиной, Дэвидом Сигалом и Джейкобом Вайсбергом совершенно преобразили мое представление о книге и заставили переработать ее с начала до конца. Лео Кэри тщательно редактировал последний вариант, и его чуткое ухо и точные формулировки сделали книгу неизмеримо лучше. Рива Хокерман оказывала мне бесценную помощь на всех этапах – в частности, именно она вычитывала уже готовую книгу. Большое спасибо и Грегори Товбису и Рослин Шлосс за их неоценимый вклад.

Моя жена Кэтлин Хобсон сыграла в создании этой книги куда более важную роль, чем думает она сама. Все мысли, все истории, изложенные на этих страницах, мы с ней подробно обсуждали, а во многих случаях и сами их пережили. Кэтлин постоянно вселяла в меня новые силы. Я не из тех, кому легко пишется. Не понимаю тех писателей, которые хвалятся, что слова приходят к ним сами собой и льются рекой. Ко мне они приходят медленно и неохотно – и ради этого нужно много постараться. Но Кэтлин всегда помогает найти нужное слово и твердит, что у меня все получится, что дело того стоит, даже если на работу уходит очень много времени. Кэтлин и наши чудесные дети Хантер, Хэтти и Уокер помогали мне при каждом шаге на этом тернистом пути.

А еще рядом была Сара Берштел – мой замечательный редактор. Во время работы над книгой Сара столкнулась с самыми горькими ее реалиями в собственной семье. Она могла отказаться от редактуры, и я понял бы ее. Однако она осталась непоколебимо верна моей книге и досконально просмотрела вместе со мной все подготовительные варианты, каждый абзац, чтобы они звучали точно и правильно и получились именно такими, как я хотел. Благодаря преданности Сары в этой книге сказано то, что я хотел сказать. И поэтому я посвятил ее Саре.

Об авторе

Атул Гаванде – известнейший американский хирург-эндокринолог, профессор Гарвардской медицинской школы, общественный деятель и просветитель. “Все мы смертны" – книга о старости, болезни и смерти, обо всем том, чего мы панически боимся, о чем стараемся не думать и о чем совсем не умеем разговаривать. Современная медицина видит свою задачу в том, чтобы любыми средствами продлить жизнь пациента – но всегда ли именно этого хочет человек, умирающий от старости или смертельной болезни?

Это напоминание, что наша медицина готова продлевать жизнь, но не готова к смерти… Самая сильная и самая проникновенная книга Гаванде.

Малкольм Гладуэлл

Хирург по профессии, Гаванде красноречиво рассказывает о неадекватности медицинского образования, неспособного научить врачей обсуждать тему смерти со своими пациентами.

NATURE

Похоже, эта книга способна в корне изменить медицинскую профессию… Необходимое чтение, наводящее на самые глубокие размышления.

FINANCIAL TIMES

Примечания

1

Пер. Г. Яропольского.

2

A. Gawande Complications. Metropolitan Books, 2002.

3

National Office of Vital Statistics Vital Statistics of the United States, 1945. Government Printing Office, 1947. Р. 104.; https://www.cdc.gov/nchs/data/vsus/vsus_1945_1.pdf.

4

J. Flory et al. Place of Death: U. S. Trends since 1980 // Health Affairs 23 (2004): 194–200; http://content.healthaffairs.org/content/23/3/194.full.html.

5

A. Kellehear A Social History of Dying. Cambridge University Press, 2007.

6

S. Nuland How We Die: Reflections on Life’s Final Chapter. Knopf, 1993.

7

P. Thane ed. A History of Old Age. John Paul Getty Museum Press, 2005.

8

D. H. Fischer Growing Old in America: The Bland-Lee Lectures Delivered at Clark University. Oxford University Press, 1978. См. также C. Haber and B. Gratton Old Age and the Search for Security: An American Social History. Indiana University Press, 1994.

9

C. A. Kirk Emily Dickinson: A Biography. Greenwood Press, 2004.

10

R. Posner Aging and Old Age. University of Chicago Press, 1995, см., в частности, главу 9.

11

Fischer Growing Old in America.

12

A. Achenbaum Old Age in the New Land. Johns Hopkins University Press, 1979.

13

United States Census Bureau; https://www.nrc.gov/docs/ML1208/ML120810045.pdf.

14

World Bank; http://data.worldbank.org/indicator/SP.POP.65UP.TO.ZS.

15

China’s Demographic Time Bomb // Time, Aug. 31, 2011; http://www.time.com/time/world/article/0,8599,2091308,00.html.

16

Posner, гл. 9.

17

Haber and Gratton // PP. 24–25, 39.

18

E. Arias United States Life Tables // National Vital Statistics Reports 62 (2014): 51.

19

L. E. Jones and M. Tertilt An Economic History of Fertility in the U. S., 1826–1960. NBER Working Paper Series, Working Paper 12796, 2006; http://www.nber.org/papers/w12796.

20

Fischer appendix, table 6.

21

L. Rosenmayr and E. Kockeis Propositions for a Sociological Theory of Aging and the Family // International Social Science Journal 15 (1963): 410–424.

22

Haber and Gratton. P. 44.

23

E. Klinenberg Going Solo: The Extraordinary Rise and Surprising Appeal of Living Alone. Penguin, 2012.

24

European Commission, i2010 Independent Living for the Ageing Society; http://www.lu.lv/materiali/biblioteka/es/pilnieteksti/nodarbinatiba/i2010.%20Independent%20Living%20for%20the%20Ageing%20Society.pdf.

25

J. A. Trolander From Sun Cities to the Villages. University Press of Florida, 2011.

26

J. R. Lunney et al. Patterns of Functional Decline at the End of Life // Journal of the American Medical Association 289 (2003): 2387–2392. Приведенные графики взяты из этой статьи с небольшими изменениями.

27

National Center for Health Statistics Health United States 2012: With Special Feature on Emergency Care. Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 2013.

28

J. R. Lunney, J. Lynn, and C. Hogan Profiles of Older Medicare Decedents // Journal of the American Geriatrics Society 50 (2002): 1109. См. также Lunney et al., Patterns of Functional Decline.

29

G. Gibson and L. C. Niessen Aging and the Oral Cavity в: Geriatric Medicine: An Evidence-Based Approach, ed. C. K. Cassel. Springer, 2003. PP. 901–919. См. также I. Barnes and A. Walls Aging of the Mouth and Teeth // Gerodontology. John Wright, 1994.

30

J. R. Drummond, J. P. Newton, and R. Yemm Color Atlas and Text of Dental Care of the Elderly. Mosby-Wolfe, 1995. PP. 49–50.

31

J. J. Warren et al. Tooth Loss in the Very Old: 13–15 Year Incidence among Elderly Iowans // Community Dentistry and Oral Epidemiology 30 (2002): 29–37.

32

A. Hak et al. Progression of Aortic Calcification Is Associated with Metacarpal Bone Loss during Menopause: A Population-Based Longitudinal Study // Arteriosclerosis, Thrombosis, and Vascular Biology 20 (2000): 1926–1931.

33

H. Yoon et al. Calcium Begets Calcium: Progression of Coronary Artery Calcification in Asymptomatic Subjects // Radiology 224 (2002): 236–241; Hak et al. Progression of Aortic Calcification.

34

N. K. Wenger Cardiovascular Disease в кн.: Geriatric Medicine, ed. Cassel. Springer, 2003; B. Lernfeit et al. Aging and Left Ventricular Function in Elderly Healthy People // American Journal of Cardiology 68 (1991): 547–549.

35

J. D. Walston Sarcopenia in Older Adults // Current Opinion in Rheumatology 24 (2012): 623–627; E. J. Metter et al. Age-Associated Loss of Power and Strength in the Upper Extremities in Women and Men // Journal of Gerontology: Biological Sciences 52A (1997): B270.

36

E. Carmeli The Aging Hand // Journal of Gerontology: Medical Sciences 58A (2003): 146–152.

37

R. Arking The Biology of Aging: Observations and Principles. 3rd ed. Oxford University Press, 2006; A. S. Dekaban Changes in Brain Weights During the Span of Human Life: Relation of Brain Weights to Body Heights and Body Weights // Annals of Neurology 4 (1978): 355; R. Peters Ageing and the Brain // Postgraduate Medical Journal 82 (2006): 84–85; G. I. M. Craik and E. Bialystok Cognition Through the Lifespan: Mechanisms of Change // Trends in Cognitive Sciences 10 (2006): 132; R. S. N. Liu et al. A Longitudinal Study of Brain Morphometrics Using Quantitative Magentic Resonance Imaging and Difference Image Analysis // NeuroImage 20 (2003): 26; T. A. Salthouse Aging and Measures of Processing Speed // Biological Psychology 54 (2000): 37; D. A. Evans et al. Prevalence of Alzheimer’s Disease in a Community Population of Older Persons // JAMA 262 (1989): 2251.

38

R. E. Ricklefs Evolutionary Theories of Aging: Confirmation of a Fundamental Prediction, with Implications for the Genetic Basis and Evolution of Life Span // American Naturalist 152 (1998): 24–44; R. M. Zammuto Life Histories of Birds: Clutch Size, Longevity, and Body Mass among North American Game Birds // Canadian Journal of Zoology 64 (1986): 2739–2749.

39

C. Mobbs Molecular and Biologic Factors in Aging в: Geriatric Medicine, ed. Cassel; L. A. Gavrilov and N. S. Gavrilova, Evolutionary Theories of Aging and Longevity // Scientific World Journal 2 (2002): 346.

40

S. J. Olshansky The Demography of Aging в: Geriatric Medicine, ed. Cassel; Kellehear, A Social History.

41

Пер. А. Бобовича и др.

42

G. Kolata Live Long? Die Young? Answer Isn’t Just in Genes // New York Times, Aug. 31, 2006; K. Christensen and A. M. Herskind, Genetic Factors Associated with Individual Life Duration: Heritability в кн.: J. M. Robine et al., eds., Human Longevity, Individual Life Duration, and the Growth of the Oldest-Old Population. Springer, 2007.

43

Gavrilov and Gavrilova Evolutionary Theories of Aging and Longevity.

44

A. K. Freeman and M. Gordon Dermatologic Diseases and Problems в: Geriatric Medicine, ed. Cassel, 869.

45

A. Terman and U. T. Brunk Lipofuscin. International Journal of Biochemistry and Cell Biology 36 (2004): 1400–1404; Freeman and Gordon Dermatologic Diseases and Problems.

46

R. A. Weale Age and the Transmittance of the Human Crystalline Lens // Journal of Physiology 395 (1988): 577–587.

47

Olshansky The Demography of Aging; дополнительные данные по пирамиде популяции можно посмотреть на сайте http://populationpyramid.net.

48

M. E. Pollack Intelligent Technology for an Aging Population: The Use of AI to Assist Elders with Cognitive Impairment // AI Magazine (Summer 2005): 9–25. См. также Federal Deposit Insurance Corporation Economic Conditions and Emerging Risks in Banking: A Report to the FDIC Board of Directors, May 9, 2006, http://www.fdic.gov/deposit/insurance/risk/2006_02/Economic_2006_02.html.

49

Данные по числу дипломированных геронтологов Американского совета по медицинским специализациям и Американского совета по терапии.

50

M. Gillick/ The Denial of Aging: Perpetual Youth, Eternal Life, and Other Dangerous Fantasies. Harvard University Press, 2006.

51

C. Boult et al. A Randomized Clinical Trial of Outpatient Geriatric Evaluation and Management // Journal of the American Geriatrics Society 49 (2001): 351–359.

52

Данные Американского совета по медицинским специализациям и Американского совета по психиатрии и неврологии; L. E. Garcez-Leme et al. Geriatrics in Brazil: A Big Country with Big Opportunities // Journal of the American Geriatrics Society 53 (2005): 2018–2022; C. L. Dotchin et al. Geriatric Medicine: Services and Training in Africa // Age and Ageing 41 (2013): 124–128.

53

D. C. Grabowski, C. M. Campbell, and M. A. Morrissey Elderly Licensure Laws and Motor Vehicle Fatalities // AMA 291 (2004): 2840–2846.

54

J. Spano Jury Told Weller Must Pay for Killing 10 // Los Angeles Times, Oct. 6, 2006; http://articles.latimes.com/2006/oct/06/local/me-weller6

55

Перевод Ю. Шор.

56

M. L. Nassau Old Age Poverty in Greenwich Village: A Neighborhood Study. Fleming H. Revell Co., 1915.

57

M. Katz In the Shadow of the Poor house. Basic Books, 1986; M. Holstein and T. R. Cole The Evolution of Long-Term Care in America в кн.: The Future of Long-Term Care, ed. R. H. Binstock, L. E. Cluff, and O. Von Mering. Johns Hopkins University Press, 1996.

58

State Charities Commission Second Annual Report of the State Charities Commission, 1912. Рр. 457–508; Virginia State Board of Charities and Corrections First Annual Report of State Board of Charities and Corrections, 1909.

59

Haber and Gratton Old Age and the Search for Security.

60

M. Barber Crotchety Harry Truman Remains an Icon of the Eruption // Seattle Post – Intelligencer, March 11, 2000; S. Rosen. Truman of Mt. St. Helens: The Man and His Mountain. Madrona Publishers, 1981. Трумэну посвящены две песни: кантри-хит Harry Truman, Your Spirit Lives On Р. У. Стоуна (1980) и сингл Harry Truman инди-рок-группы Headgear (2007).

61

L. Thomas The Youngest Science. Viking, 1983.

62

A. P. Chung, M. Gaynor, and S. Richards-Shubik Subsidies and Structure: The Last Impact of the Hill – Burton Program on the Hospital Industry // National Bureau of Economics Research Program on Health Economics meeting paper, April 2013; http://www.nber.org/papers/w22037.

63

Главный источник по истории домов престарелых – B. Vladeck Unloving Care: The Nursing Home Tragedy. Basic Books, 1980. См. также Holstein and Cole Evolution of Long-Term Care, а также архивные данные о бостонских домах призрения: https://www.cityofboston.gov/images_documents/Guide%20to%20the%20Almshouse%20records_tcm3–30021.pdf.

64

Американский термин nursing home (дословно – “дом с сестринским уходом”) имеет более широкий смысл, чем “дом престарелых”. Его пациенты – необязательно хронические больные и необязательно старики. Это может быть любой человек, нуждающийся в длительном уходе или лечении. Содержание в nursing home, как правило, существенно дешевле, чем в больнице.

65

Vladeck Unloving Care.

66

E. Goffman Asylums. Anchor, 1961. Его точку зрения подтверждает работа C. W. Lidz, L. Fischer, and R. M. Arnold, The Erosion of Autonomy in Long-Term Care. Oxford University Press, 1992.

67

G. Spitze and J. Logan Sons, Daughters, and Intergenerational Social Support // Journal of Marriage and Family 52 (1990): 420–430.

68

K. B. Wilson “Historical Evolution of Assisted Living in the United States, 1979 to the Present// Gerontologist 47, special issue 3 (2007): 8–22.

69

K. B. Wilson, R. C. Ladd, and M. Saslow Community Based Care in an Institution: NewApproaches and Defi nitions of Long Term Care, доклад на 41 й ежегодной научной конференции Американского геронтологического общества, Сан-Франциско, ноябрь 1988 г. Цит. по Wilson Historical Evolution.

70

A. H. Maslow A Theory of Human Motivation // Psychological Review 50 (1943): 370–396. [Рус. изд.: Маслоу А. Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. С. 77–105 (с сокращ.).]

71

D. Field and M. Minkler Continuity and Change in Social Support between Young-Old, Old-Old, and Very-Old adults // Journal of Gerontology 43 (1988): 100–106; K. Fingerman and M. Perlmutter Future Time Perspective and Life Events across Adulthood // Journal of General Psychology 122 (1995): 95–111.

72

L. L. Carstensen et al. Emotional Experience Improves with Age: Evidence Based on over 10 Years of Experience Sampling // Psychology and Aging 26 (2011): 21–33.

73

L. L. Carstensen and B. L. Fredrickson Influence of HIV Status on Cognitive Representation of Others // Health Psychology 17 (1998): 494–503; H. H. Fung, L. L. Carstensen, and A. Lutz Influence of Time on Social Preferences: Implications for Life-Span Development // Psychology and Aging 14 (1999): 595; B. L. Fredrickson and L. L. Carstensen Choosing Social Partners: How Old Age and Anticipated Endings Make People More Selective // Psychology and Aging 5 (1990): 335; H. H. Fung and L. L. Carstensen Goals Change When Life’s Fragility Is Primed: Lessons Learned from Older Adults, the September 11 Attacks, and SARS // Social Cognition 24 (2006): 248–278.

74

Center for Medicare and Medicaid Services Nursing Home Data Compendium. 2012 Edition. Government Printing Office, 2012.

75

C. Hawes et al. A National Survey of Assisted Living Facilities // Gerontologist 43 (2003): 875–882.

76

W. Thomas A Life Worth Living. Vanderwyk and Burnham, 1996.

77

J. Rodin and E. Langer Long-Term Effects of a Control-Relevant Intervention with the Institutionalized Aged // Journal of Personality and Social Psychology 35 (1977): 897–902.

78

J. Royce The Philosophy of Loyalty. Macmillan, 1908.

79

M. P. Calkins Powell Lawton’s Contributions to Long-Term Care Settings // Journal of Housing for the Elderly 17 (2008): 1–2, 67–84.

80

R. Dworkin Autonomy and the Demented Self // Milbank Quarterly 64, supp. 2 (1986): 4–16.

81

C. M. Rudin et al. Lung Cancer in Never Smokers: A Call to Action // Clinical Cancer Research 15 (2009): 5622–5625.

82

C. Zhou et al. Erlotinib versus Chemotherapy for Patients with Advanced EGFR Mutation-Positive Non-Small-Cell Lung Cancer // Lancet Oncology 12 (2011): 735–742.

83

C. P. Belani et al. Maintenance Pemetrexed plus Best Supportive Care (BSC) versus Placebo plus BSC: A Randomized Phase III Study in Advanced Non-Small Cell Lung Cancer // Journal of Clinical Oncology 27 (2009): 18s.

84

G. F. Riley and J. D. Lubitz Long-Term Trends in Medicare Payments in the Last Year of Life // Health Services Research 45 (2010): 565–576.

85

L. R. Shugarman, S. L. Decker, and A. Bercovitz “Demographic and Social Characteristics and Spending at the End of Life // Journal of Pain and Symptom Management 38 (2009): 15–26.

86

A. B. Mariotto, K. R. Yabroff, Y. Shao et al. Projections of the Cost of Cancer Care in the United States: 2010–2020 // Journal of the National Cancer Institute 103 (2011): 117–128. См. также M. J. Hassett and E. B. Elkin What Does Breast Cancer Treatment Cost and What Is It Worth // Hematology/Oncology Clinics of North America 27 (2013): 829–841.

87

A. A. Wright et al. Associations Between End-of-Life Discussions, Patient Mental Health, Medical Care Near Death, and Caregiver Bereavement Adjustment // Journal of the American Medical Association 300 (2008): 1665–1673.

88

P. A. Singer, D. K. Martin, and M. Kelner Quality End-of-Life Care: Patients’ Perspectives // Journal of the American Medical Association 281 (1999): 163–168; K. E. Steinhauser et al. Factors Considered Important at the End of Life by Patients, Family, Physicians, and Other Care Providers // Journal of the American Medical Association 284 (2000): 2476.

89

J. Lynn Sick to Death and Not Going to Take It Anymore // University of California Press, 2004.

90

J. Shinners, ed. Medieval Popular Religion, 1000–1500: A Reader, 2nd ed. Broadview Press, 2007.

91

D. G. Faust This Republic of Suffering. Knopf, 2008, PP. 10–11.

92

M. Heron Deaths: Leading Causes for 2009 // National Vital Statistics Reports 61 (2009); https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/24964584. См. также Organisation for Economic Cooperation and Development. Health at a Glance 2013; http://www.oecd-ilibrary.org/social-issues-migration-health/health-at-a-glance-2013_health_glance-2013 en;jsessionid=i7v80n3bs7jd.x-oecd-live-02.

93

N. A. Christakis and E. B. Lamont Extent and Determinants of Error in Doctors’ Prognoses in Terminally Ill Patients: Prospective Cohort Study // BMJ 320 (2000): 469–473.

94

E. J. Gordon and C. K. Daugherty ‘Hitting You Over the Head’: Oncologists’ Disclosure of Prognosis to Advanced Cancer Patients // Bioethics 17 (2003): 142–168; W. F. Baile et al. Oncologists’ Attitudes Toward and Practices in Giving Bad News: An Exploratory Study // Journal of Clinical Oncology 20 (2002): 2189–2196.

95

S. J. Gould The Median Isn’t the Message // Discover, June 1985.

96

Термин death panels появился в 2009 году в ходе политической полемики вокруг законопроекта о реформе здравоохранения (ныне известной как Obamacare). Республиканский губернатор штата Аляска Сара Пэйлин заявила, что законопроект демократов якобы предусматривает учреждение специальных “смертельных комиссий”, которые будут наделены правом решать, кого из терминальных пациентов следует лечить дальше, а кого надлежит отключить от системы страхования и доступа к медицинской помощи.

97

R. A. Rettig, P. D. Jacobson, C. Farquhar, and W. M. Aubry, False Hope: Bone Marrow Transplantation for Breast Cancer. Oxford University Press, 2007.

98

Centers for Diseases Control State Laws Relating to Breast Cancer. 2000.

99

E. A. Stadtmauer, A. O’Neill, L. J. Goldstein et al. Conventional-Dose Chemotherapy Compared with High-Dose Chemotherapy plus Autologous Hematopoietic Stem-Cell Transplantation for Metastatic Breast Cancer // New England Journal of Medicine 342 (2000): 1069–1076. См. также Rettig et al. False Hope.

100

R. Krakauer et al. Opportunities to Improve the Quality of Care for Advanced Illness // Health Affairs 28 (2009): 1357–1359.

101

C. M. Spettell et al. A Comprehensive Case Management Program to Improve Palliative Care // Journal of Palliative Medicine 12 (2009): 827–832. См. также Krakauer et al. Opportunities to Improve.

102

Spettel et al. A Comprehensive Case Management Program.

103

Wright et al. Associations Between End-of-Life Discussions.

104

J. S. Temel et al. Early Palliative Care for Patients with Metastatic Non-Small Cell Lung Cancer // New England Journal of Medicine 363 (2010): 733–742; J. A. Greer et al. Effect of Early Palliative Care on Chemotherapy Use and End-of-Life Care in Patients with Metastatic Non-Small Cell Lung Cancer // Journal of Clinical Oncology 30 (2012): 394–400.

105

S. R. Connor et al. Comparing Hospice and Nonhospice Survival among Patients Who Die Within a Three-Year Window // Journal of Pain and Symptom Management 33 (2007): 238–246.

106

B. J. Hammes Having Your Own Say: Getting the Right Care When It Matters Most. CHT Press, 2012.

107

Анализ данных Всемирного банка, 2013; http://www.worldbank.org/en/publication/global-economic-prospects.

108

Ernst & Young Hitting the Sweet Spot: The Growth of the Middle Class in Emerging Markets. 2013.

109

J. M. Lazenby and J. Olshevski Place of Death among Botswana’s Oldest Old // Omega 65 (2012): 173–187.

110

K. Hanson and P. Berman Private Health Care Provision in Developing Countries: A Preliminary Analysis of Levels and Composition // Data for Decision Making Project. Harvard School of Public Health, 2013; https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/10187592.

111

H. Ddungu Palliative Care: What Approaches Are Suitable in the Developing World? // British Journal of Haemotology 154 (2011): 728–735. См. также D. Clark et al. Hospice and Palliative Care Development in Africa // Journal of Pain and Symptom Management 33 (2007): 698–710; R. H. Blank End of Life Decision-Making Across Cultures // Journal of Law, Medicine & Ethics (Summer 2011): 201–214.

112

D. Gu, G. Liu, D. A. Vlosky, and Z. Yi Factors Associated with Place of Death Among the Oldest Old // Journal of Applied Gerontology 26 (2007): 34–57.

113

National Center for Health Statistics Health, United States, 2010: With Special Feature on Death and Dying. 2011. См. также National Hospice and Palliative Care Organization NHPCO Facts and Figures: Hospice Care in America 2012 Edition,” 2012.

114

J. C. Weeks et al. Patients’ Expectations about Effects of Chemotherapy for Advanced Cancer // New England Journal of Medicine 367 (2012): 1616–1625.

115

E. J. Emanuel and L. L. Emanuel Four Models of the Physician-Patient Relationship // Journal of the American Medical Association 267 (1992): 2221–2226.

116

Ovarian Cancer // online American Cancer Society guide, 2014; http://www.cancer.org/cancer/ovariancancer/detailedguide.

117

A. Back, R. Arnold, and J. Tulsky Mastering Communication with Seriously Ill Patients. Cambridge University Press, 2009.

118

ODTAA (Оу-Ди-Ти-Эй-Эй) – название приключенческого романа английского писателя Джона Мейсфилда (1926), представляет собой аббревиатуру слов One Damned Thing After Another (“одна чертова проблема за другой”).

119

Office of Research, Ohio Development Services Agency // The Ohio Poverty Report, February 2014 (ODSA, 2014); http://cdn.gatehousemedia.com/custom-systems/ghns/files/upload/files/home/ghm_pubs/Ohio_Poverty_Report_2014.pdf.

120

Подробнее см. на сайте http://theathensvillage.org/. Кстати, им не помешают и ваши пожертвования.

121

Здесь и далее цитаты из “Лахета” даны в пер. С. Я. Шейнман-Топштейн.

122

D. Kahneman Thinking, Fast and Slow. Farrar, Straus, and Giroux, 2011. [Рус. изд.: Даниэль Канеман. Думай медленно, решай быстро. М.: АСТ, 2016.] См. также D. A. Redelmeier and D. Kahneman Patients’ Memories of Painful Treatments: Real-Time and Retrospective Evaluations of Two Minimally Invasive Procedures // Pain 66 (1996): 3–8.

123

Даниэль Канеман. Думай медленно, решай быстро. М.: АСТ, 2016.

124

Пер. А. Андреева, Ю. Деглиной, Н. Парфеновой.

125

A. E. Epstein et al. ACC/AHA/HRS 2008 Guidelines for Device-Based Therapy of Cardiac Rhythm Abnormalities // Circulation 117 (2008): e350 – e408. См. также R. A. Zellner, M. P. Aulisio, and W. R. Lewis Should Implantable Cardioverter-Defibrillators and Permanent Pacemakers in Patients with Terminal Illness Be Deactivated? Patient Autonomy Is Paramount // Circulation: Arrhythmia and Electrophysiology 2 (2009): 340–344.

126

S. Gibb et al. Mortality and Further Suicidal Behaviour After an Index Suicide Attempt: A 10 Year Study // Australia and New Zealand Journal of Psychiatry 39 (2005): 95–100.

127

См., в частности, закон об ассистированном самоубийстве штата Вашингтон, http://apps.leg.wa.gov/rcw/default.aspx?cite=70.245.

128

Euthanasia Carried Out in Nearly 3 Percent of Cases // Statistics Netherlands, July 21, 2012; https://www.cbs.nl/en-gb/news/2012/28/euthanasia-carried-out-in-nearly-3percent-of-cases.

129

British Medical Association Euthanasia: Report of the Working Party to Review the British Medical Association’s Guidance on Euthanasia. May 5, 1988, p. 49, n. 195. См. также A. M. The Verlossers Naast God: Dokters en Euthanasie in Nederland. Thoeris, 2009.

130

См., например, данные Oregon Health Authority Oregon’s Death with Dignity Act, 2013 Report; https://public.health.oregon.gov/ProviderPartnerResources/EvaluationResearch/DeathwithDignityAct/Documents/year16.pdf.

131

L. Emanuel and K. G. Scandrett Decisions at the End of Life: Have We Come of Age? // BMC Medicine 8 (2010): 57.

Content

Атул Гаванде
Все мы смертны. Что для нас дорого в самом конце и чем тут может помочь медицина

Пролог

Глава 1 Независимая личность

Глава 2 Когда все разваливается

Глава 3 Зависимость

Глава 4 Помощь

Глава 5 Может быть и лучше

Глава 6 Когда приходит пора отпустить

Глава 7 Трудный разговор

Глава 8 Мужество

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания