Филипп Клодель

Собачий архипелаг

Скажите, в котором часу меня должны поднять на борт.

Последние слова, написанные Артюром Рембо[1]

За каждый миг без боли и страданий

Будь благодарен жизни, человек.

Но трижды – смерти, исцеляющей навек.

Джакомо Леопарди[2]

Philippe Claudel

L'Archipel du chien

Copyright © Stock, 2018

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Жукова Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

I

Вы жаждете злата и сеете пепел.

Оскверняете красоту и бесчестите невинность.

После вас повсюду остаются потоки грязи. Ненависть – пища ваша, безразличие – компас ваш. Порождение дремоты, вы всегда полусонны, даже когда думаете, что бодрствуете. Вы – продукт дремлющей эпохи. Чувства ваши эфемерны, словно вылупившаяся бабочка, мгновенно сгорающая от дневного света. Вы лепите свою жизнь из сухой и никчемной глины. Одиночество сжирает вас с потрохами. На своем эгоизме вы жиреете. Поворачиваетесь спиной к ближнему и теряете душу. Короткая память – закваска вашего естества.

Как грядущие века оценят прожитое вами время?

Предлагаемая вашему вниманию история настолько реальна, что способна стать историей любого. Описываемые события могли произойти где угодно. Слишком удобно было бы думать, что они могли произойти в каком-нибудь другом месте. Имена персонажей не имеют значения. Можно было дать им другие. Например, ваши. Вы похожи на моих героев, словно отлиты с ними из одной формы.

Предвижу, что рано или поздно вы зададите мне резонный вопрос: а был ли ты сам свидетелем случившегося? Отвечу: да, был. Как, впрочем, и вы, но вы предпочли этого не заметить. Вы ничего не хотите видеть. Но я вам напомню. Да, уж таков я, возмутитель спокойствия. От моего взгляда не укрыться. Я вижу все, знаю все. Но имя мне – ничто, и я хочу остаться бестелесным. Не мужчиной и не женщиной. Я – голос. Просто голос. Поведав эту историю, я предпочту не выходить из тени.

События, о которых я собираюсь рассказать, произошли вчера. Или несколько дней назад. Может, год или два назад. Не раньше. Я говорю «вчера», а стоило бы сказать «сегодня». Вчерашний день людям не интересен. Они живут настоящим и строят планы на будущее.

История эта произошла на одном острове. Остров как остров, ничем не примечательный: ни размерами, ни природными красотами. Находится он не так уж далеко от родной страны, совершенно о нем забывшей, и довольно близко к другому материку, чьи жители и не подозревают о его существовании.

Остров этот – часть Собачьего архипелага.

Если посмотреть на карту, никакой Собаки сразу не увидишь. Она умело прячется. Ребятишки в школе пытались разглядеть, но у них ничего не получалось. Учительница, в незапамятные времена прозванная Старухой, сначала забавлялась их стараниями, а затем изумлением, когда концом указки провела по карте, обрисовав морду. И Собака возникла из небытия. Дети испугались. Она напоминала существа, истинная природа которых до поры остается неизвестной, однако стоит приблизить их к себе, как в один прекрасный момент они вцепятся тебе в глотку.

Вот она, Собака, нарисованная на тонкой бумаге. Раскрытая пасть, ощеренные клыки. Еще секунда, и она вопьется ими в длинную бледно-голубую полосу, испещренную цифрами, обозначающими глубины, и стрелками, показывающими течения. Челюсти – два продолговатой формы острова, язык – еще один остров. Зубы – тоже острова: одни заостренные, другие массивные, квадратные, и есть узкие и вытянутые, как кинжалы. Место, где произошла эта история, – единственный обитаемый остров архипелага, находящийся в самом конце нижней челюсти. На границе безбрежной сини – добычи, которая еще не знает, что на нее нацелились.

Жизнью остров обязан возвышающемуся над ним вулкану, который тысячелетиями извергал лаву и плодородные шлаки. Имя ему Бро. Звучит по-варварски. В былые времена детям он внушал страх, когда остров еще оглашали их крики и смех. Уже много лет после последнего «дня гнева» вулкан дремлет. Кратер его покоится в подушке тумана. Послеобеденный сон Бро длится очень долго. Иногда вулкан отрыгивает камень-другой, временами из его недр вырывается глухой шум. По его телу пробегают судороги: он словно путник, вздрагивает и ворочается во сне с боку на бок.

Тело Собаки едва намечено скоплениями островков, подобных крошкам, оставленным на обеденном столе после семейной трапезы. Все они необитаемы. Остров, о котором идет речь, напротив, отмечен пульсацией живой крови. Он словно край Земли перед лицом лазурной бесконечности. Когда-то в глубокой древности, вероятно, еще во времена финикийцев, здесь возникло поселение рыбаков – потомков пиратов и морских грабителей[3], попавших на остров либо в результате кораблекрушения, либо нашедших там укромный уголок для подсчета добычи.

На острове веками выращивали виноград, оливы, каперсы. Каждый обработанный арпан[4] земли свидетельствовал об упорстве предков, с которым они терпеливо отбирали его у вулкана. Здесь, если ты не занимался земледелием, то был рыбаком. Другой судьбы быть не могло. Молодежь часто не хотела ни того, ни другого. И уезжала. За отъездом никогда не следовало возвращения. Так было всегда.

На Собачьем архипелаге и погода была собачьей. Лето иссушало и людей, и землю. Зима все сковывала стужей. Била пронизывающими ветрами и ледяным дождем. Месяцами тянулось вынужденное безделье дрожавших от холода островитян. Дома их обошли весь свет в виде фотографий в глянцевых журналах. Архитекторы, этнологи, историки пришли к выводу, не спросив мнения их хозяев, что эти жилища – «всемирное наследие». Сначала это вызвало смех у местных, а потом стало их раздражать: они не могли ни разрушить, ни перестроить своих домов.

Завидовали этим постройкам те, кто никогда в них не жил. Глупцы. Из плохо пригнанного лавового камня, они казались грубыми, бесформенными жилищами хоббитов. Недружественные дома. Неудобные. Темные и шишковатые. В них либо задыхаешься, либо мерзнешь. Дома, которые берут в оборот и подавляют, со временем превращая людей в свое подобие.

Вино на острове было красным, тяжелым[5] и сладким. Изготавливалось оно из уникального сорта «мюрула», росшего только здесь. Виноградины походили на сорочьи глаза – маленькие, черные, блестящие, лишенные матового налета. Собранный к середине сентября урожай раскладывали на невысоких оградках, защищавших от ветра виноградники и плантации каперсов, прикрывая его тонкой сеткой от птиц. Ягоды сушились две недели, затем из них выжимали сок, и дальше процесс превращения сока в вино, или ферментация, происходил в прохладе узких и длинных пещер-погребов, вырытых на склонах Бро.

Разлитое по бутылкам, оно обретало цвет бычьей крови и не пропускало света. Дитя сумерек и чрева земли, оно было вином богов. Когда ты его пил, в рот и горло проникали солнце и мед, но вместе с тем и соки бездонных глубин ада. Старики говаривали, что пить его все равно что сосать грудь Афродиты и Гадеса[6] одновременно.

II

Все началось на пляже в один сентябрьский понедельник. Неизвестно, почему эту часть берега назвали пляжем: там никто никогда не купался из-за острых обломков скал и сильного течения, да и позагорать толком было нельзя, так как его покрывали вулканическая шершавая галька и камни.

По пляжу ежедневно в любую непогоду прогуливалась Старуха, бывшая учительница. Все жители острова перебывали у нее в учениках. И ей была хорошо знакома каждая семья. Она здесь родилась и умрет здесь. Никто ни разу не видел ее улыбающейся. Никто не знал, сколько ей лет. Должно быть, около восьмидесяти. Пять лет назад, к огромному ее сожалению, Старухе пришлось оставить школу. В это время, в первые светлые часы дня, она как раз совершала прогулку вместе со своей собакой – беспородной псиной с грустными глазами, любимым занятием которой было гоняться за чайками.

По пляжу Старуха всегда прохаживалась одна. Ни за что на свете она не отказалась бы от этой прогулки по краю моря в месте, словно вырванном из пейзажа северной страны, Скандинавии или Исландии, и брошенном на этот остров, чтобы наполнить души людей вечной тоской.

В тот день собака, по своему обыкновению, вертелась возле хозяйки, подскакивая за большими презиравшими ее птицами. Дело шло к дождю. Он пока лишь накрапывал, мелкий и холодный, а на море уже появлялись не предвещавшие ничего хорошего волны: небольшие, но упорные, обрушивающиеся на берег грязной пеной.

Вдруг собака замерла, потом залаяла и бросилась в сторону, пробежав метров пятьдесят краем пляжа в направлении трех больших продолговатых предметов, которых море выбросило на берег, но, словно не решаясь с ними расстаться окончательно, продолжало покачивать, набегая волнами. Собака обнюхала их и повернулась к Старухе, издав протяжный жалобный вой.

В ту же минуту еще два человека заметили эти предметы. Местный холостяк по имени Америка – отчасти виноградарь, отчасти разнорабочий, время от времени приходивший на пляж посмотреть, что принесло течением: бидоны, упавшие за борт, оторванные доски, сети, обрывки снастей, плавучие бревна. Увидев их издалека, он слез с повозки, похлопал по боку ишака, велев ему не двигаться и оставаться на тропе. Вторым был Спадон[7], прозванный так за то, что, не отличаясь большой ловкостью в обычной жизни, он был на острове одним из лучших охотников на рыбу-меч, знавший досконально ее повадки, места обитания, характер и жизненные циклы, перемещения и уловки.

В тот день рыбаки в море не вышли: уж больно отвратительная выдалась погода. Спадон работал на Мэра – не только главу местной управы, но и самого крупного из здешних капитанов-промысловиков. Он владел тремя моторными лодками да еще холодильными складами, где мог хранить улов – как свой, так и тех рыболовов-предпринимателей, кому такие камеры были не по карману. Двумя днями раньше, когда все были в море, порывом ветра у Спадона сорвало три поплавка, крепившихся на садках для лангустов, которые он установил в прибрежной зоне для личных нужд, взяв для этого лодку на целые сутки с согласия Мэра. В тот понедельник Спадон и явился на пляж, чтобы посмотреть, не прибило ли поплавки течением. Насторожил его тоскливый вой собаки.

Пес стоял в стороне от Старухи, и та его не слышала. Вдруг Спадон увидел, как она заспешила, споткнулась о камень, едва не упав, и снова побежала. И тогда рыбак почувствовал: что-то произошло. Тут он и заметил Америку, бросившего повозку и тоже направлявшегося к собаке.

Все трое одновременно подошли к месту, где лежали три продолговатых предмета, казавшихся живыми из-за то набегавших, то откатывавших волн. Собака посмотрела на хозяйку, подвывая, и принялась обнюхивать то, что недавно извергло море: тела троих чернокожих мужчин, одетых в футболки и джинсы, босых. Казалось, они спали, уткнувшись лицом в черный песок.

Старуха заговорила первой:

– Что стоите? Вытащите их из воды!

Мужчины переглянулись и выполнили приказ. Мгновение они колебались, не зная, как перетаскивают трупы. Потом взяли их под мышки, и, пятясь, отволокли на темную гальку, и положили в ряд.

– Не так же их оставлять. Переверните!

Они снова замешкались, потом перекатили каждого на бок, а затем на спину, открыв лица мертвецов.

Каждому из утопленников не исполнилось и двадцати. Глаза у всех были закрыты. Они словно уснули глубоким сном, который вывернул им наружу губы, а кожу расцветил большими фиолетовыми пятнами; на лицах покойных будто застыл упрек.

Старуха, Америка и Спадон одновременно перекрестились. Собака пролаяла трижды. Снова раздался голос Старухи:

– Америка, у тебя в повозке брезент найдется?

Тот, кивнув, удалился.

– А ты, Спадон, ступай, предупреди Мэра. Ни с кем об этом не говори. Приведи его сюда. Да не тяни резину.

Не возразив ни словом, Спадон побежал. Смерть всегда вызывала в нем ужас. Всю прошлую ночь бушевал ветер, и ревущее море выплевывало на остров соленую пену, прямо под двери жилищ, просачиваясь сквозь плохо пригнанные каменные блоки и дымоходы. Никто не мог из-за этого уснуть, ворочаясь в постели и постоянно вставая – то по нужде, то выпить стакан воды.

Старуха с собакой остались возле тел. Зрелище впечатляло: будто ты стоял в музее перед картиной, которая определенно собиралась что-то сказать, но ты все задавал и задавал себе вопрос: что же именно? Безбрежное море, тела троих молодых чернокожих мужчин, старая женщина и собака рядом с ними. Послание? Несомненно. Только что оно должно было донести?

Америка вернулся с голубым полиэтиленовым тентом.

– Накрой! – потребовала Старуха.

Тела исчезли под синтетическим саваном. Америка положил камни по краям, чтобы его не снесло ветром, который все норовил вырваться из-под низа с резким пронзительным шумом, словно рядом устанавливали купол шапито.

– Как вы думаете, учительница, откуда они?

Несмотря на его сорок лет, грубые мужицкие руки и морщинистое, подобно высохшему куску мыла, лицо, к Америке будто вернулись неуверенность и тонкий голос подростка. Он зажег сигарету.

– А сам-то что думаешь? – резким тоном спросила Старуха.

Америка пожал плечами, глубоко затянулся в ожидании, что за него сформулируют истину, которую он не осмеливался озвучить. Но поскольку Старуха молчала, он пробормотал, точно ученик, сомневающийся в своем ответе, указав подбородком на бледную даль юга.

– Может, оттуда?..

– Разумеется, оттуда. Не с неба же они свалились! Правда, ты большим умом никогда не отличался, но ведь смотришь же телевизор, как все, или нет?

III

Спадон не стал тянуть резину. Не прошло и получаса, как он показался из-за уступа скалы, перегородившей пляж и заслонявшей вид на город и порт. Вместе с ним шел Мэр, а рядом следовал третий, в чьей грузной и сутуловатой фигуре все без труда узнали Доктора.

Увидев его, Старуха выругалась сквозь зубы. Собака радостно встретила вновь прибывших, рассчитывая на ласку, которой не дождалась.

– Что за тайны мадридского двора! Этот кретин мне так ничего и не сказал!

Виновный опустил голову. Мэр нервничал. Шестидесятилетний, как и Доктор, которого он знал с детства, Мэр был тощим, словно жердь, с сухим желтым лицом и седыми волосами, в то время как его приятель ростом и статью напоминал бочонок. Врач, лысый и краснолицый, с густыми нафабренными усами, закрывавшими верхнюю губу, никак не мог отдышаться. Его льняной костюм, некогда элегантный, теперь пестрел пятнами и прорвался в нескольких местах. На Мэре был простой рыбацкий комбинезон.

– Я просила позвать только Мэра.

– Да мы с Доктором вместе работали над проектом талассоцентра, будь он неладен. Скажете вы нам, в конце концов, что происходит?

– Покажи им.

Америка понял. Он нагнулся и подобрал с тента три удерживавших его голыша. Ветер сразу устремился под покров, надув его, словно беременный живот. В то же мгновение с неба камнем упали две огромные встревоженные чайки. Едва не полоснув крыльями по головам людей, которые инстинктивно втянули их в плечи, птицы тут же взмыли вверх, растаяв в облаках.

Стоило Америке открыть тела, как с лица Доктора немедленно сошла доброжелательная улыбка. У Мэра вырвалось ругательство, произнесенное им на диалекте тысячелетней, а то и больше, давности, где арабские слова соседствовали с испанскими и греческими. Избороздившие его лоб морщины свидетельствовали о том, что он понимал, сколько забот у него возникнет в связи с этим событием, истинный масштаб которого ему вдруг открылся.

Но самым удивительным, а вернее сказать, самым невероятным, был голос, внезапно донесшийся до них. Голос, не принадлежавший никому из присутствующих и заставивший всех вздрогнуть, будто среди них появился сам дьявол.

Путаница в мыслях и постепенно овладевавшее всеми чувство, что находящееся перед их глазами – не кошмар, не эпизод сериала, не страница детектива, а самая настоящая реальность этого промозглого сентябрьского дня, – помешали им услышать шаги приблизившегося человека, чей тихий, но полный ужаса голос прорвал тишину, как гной – нарыв, произнеся трижды: «Бог ты мой!» Вот отчего все вздрогнули и мгновенно ощутили враждебность к пришедшему: кому приятно, когда тебя застают в момент слабости и страха.

Взывавший к Богу был Учителем. Он работал в школе, приняв эстафету у Старухи. Учитель не родился на острове, а значит, считался чужаком. Старуха его не любила, да и вряд ли она вообще могла кого-то любить. Конечно, рано или поздно ей пришлось бы передать класс, но именно Учителя она воспринимала как вора. Он украл у нее работу, украл учеников, украл школу. Она его ненавидела.

У него была жена, по слухам, прежде работавшая медсестрой. Сначала она пыталась устроиться по специальности, но никто не предложил ей места. Тогда она попробовала открыть медпункт в школьной пристройке, но люди на острове привыкли лечиться сами, а в серьезных случаях обращались к Доктору. В конце концов ей пришлось запереться в четырех стенах, ничего не делая и изнывая от скуки. Остров стал ее образом жизни и тоской.

Поговаривали, что она чахнет, как брошенный на подоконнике домашний цветок, который почти не поливают. У супругов были десятилетние дочери-близняшки. Две веселые, беззаботные птички. Девочки никогда не разлучались и играли только друг с дружкой.

В то утро на Учителе были зеленые шорты, белая облегающая футболка с логотипом сотового оператора и кроссовки. Икры и ляжки он чисто выбривал, как профессиональный спортсмен. Кожа у него была по-женски ухоженной. Каждое утро Учитель совершал длительную пробежку, принимал душ, а уж потом отправлялся на занятия. Сейчас он не сводил глаз с трех мертвецов, в то время как внимание остальных полностью переключилось на него.

– Какого черта вы здесь забыли? – бросил ему Мэр.

– Бегал, как обычно. Увидел повозку и осла Америки. А вдалеке – всех вас. Потом полиэтилен. Тогда я догадался…

– Ну и о чем вы догадались?

Тон Старухи был не менее резким, чем у Мэра.

– О том, что произошло что-то необычное. Что-то серьезное. Я узнал Доктора, затем господина Мэра… Бог ты мой!

Он и не думал скрывать свое потрясение, в отличие от остальных, которые, хотя и были выбиты из колеи не меньше, но скорее дали бы себя убить, чем признались в этом. Несмотря на мощную рельефную фигуру, несмотря на силу, которая сочилась из всех пор его молодого натренированного тела – ему было слегка за тридцать, – Учитель казался беззащитным и уязвимым. Ему никак не удавалось перекрыть хлещущий ужас и остановить восклицания, куда имя Бога вливалось тоненькой струйкой чистой воды.

Старуха сделала это за него:

– Да оставьте же Бога в покое!

Учитель смолк. Больше никто не произнес ни слова.

Было еще рано. Едва ли восемь часов. Купол облаков опустился ниже, и рассвет окончательно растворился в ровной белесой мгле наступившего дня. Ветер, дувший с моря, усилился, и волны подобрались к ногам горстки людей, стоявших на берегу. Им пришлось отступить, чтобы не промокнуть. Всем вдруг стало холодно. Учителя, так того просто било мелкой дрожью. Кожа на его руках и ногах покрылась пупырышками, как у ощипанного цыпленка. И только три утопленника оставались спокойными и невозмутимыми.

Первым заговорил Мэр:

– Нас здесь шестеро. Шестеро, кому все известно. И все шестеро будут держать рот на замке. Вечером в девять мы встретимся в мэрии, а за это время я обдумаю наши последующие шаги.

– Последующие шаги?.. – удивился Учитель, стуча зубами.

– Молчите! – отрезал Мэр. – Вечером все обсудим. Но если кто-нибудь из вас заговорит или не явится на встречу, клянусь, что сниму со стены ружье и разделаюсь с болтуном.

– А с ними что будем делать? – спросила Старуха.

– Мы займемся этим со Спадоном. Америка, оставишь нам повозку и осла. Остальные могут уходить. И ты, Америка, тоже. Нас двоих вполне хватит. До вечера. И помните: я не из тех, кто бросает слова на ветер.

Все разбрелись. Старуха продолжила прогулку, словно ничего не произошло. Собака вертелась возле нее, довольная, как могут быть довольны только животные, живущие настоящим: не знающие ни прошлого, ни мук и вопросов будущего.

Силуэт Старухи вскоре растаял вдали. Учитель хотел было возобновить пробежку, но не вышло: он споткнулся несколько раз, затем перешел на шаг и двинулся дальше без цели, как автомат, часто оглядываясь на утопленников. Доктор направился к городу вместе с Америкой, а Спадон тем временем вернулся на пляж с ишаком и повозкой. Мэр принялся обшаривать свои карманы.

– Ищете что-то, патрон?

– Сигарету.

– Вы вроде бросили?

– Бросил или нет, тебе какое дело?

– Да я так, к слову.

– Дай-ка мне твои.

Спадон протянул пачку, и Мэр вытащил сигарету. Рыбак дал ему прикурить. Мэр сделал две глубокие затяжки, одну за другой, и закрыл глаза. Спадон погладил осла, не сводя взгляда с трех трупов.

– И что теперь будет?

– А что будет?

– Ну, что произойдет дальше?

Мэр пожал плечами и сплюнул.

– Ничего. Ничего не произойдет. Этого не было.

– Как это не было?

– А так. Через пару недель тебе покажется, что все это тебе приснилось. А если заговоришь со мной об этом, я скажу, что не понимаю, о чем речь. Ясно тебе?

– Даже не знаю.

– Я говорю о воспоминаниях. Можно их хранить, а можно натереть, как кусок сыра в суп. И тогда они исчезают. Это хоть понятно?

– Это понятно. Сыр растворяется в супе. Привкус, правда, остается. Но если пропустить стаканчик, и он пропадет. И ничего не останется.

– Точно, стаканчик вина, и готово. Ну-ка пошли, Старуха на нас смотрит.

Бывшая учительница остановилась в сотне метров, словно надумала вернуться и подойти к ним, чертова карга: прямая, как кинжал, с вертящейся возле нее псиной. Спадон подхватил первый труп под мышки, Мэр взялся за ноги. Они запихнули его в повозку и так же поступили с остальными двумя. Рыбак накинул сверху тент и закрепил его. Теперь в повозке ничего нельзя было разглядеть, кроме синего полиэтилена. Мэр устроился на доске, служившей сиденьем. Спадон присоединился к нему и, взяв поводья, развернул ишака в сторону города.

Пляж вновь обрел бесстрастную уединенность.

IV

Для каждого из действующих лиц день тянулся дольше века, и все с облегчением встретили сумерки. В девять вечера, пока снаружи ночь взбивала в темную массу море и небеса, Мэр накрепко закрыл двери в зале заседаний и задернул бархатные шторы, к которым с давних пор никто не прикасался. От них к двум люстрам с подвесками – единственной роскоши в этом помещении – взметнулись облака рыжей пыли, осевшие на головах и плечах людей, собравшихся за большим овальным столом.

Мэр занял стул председательствующего. Он сделал это с церемонной торжественностью, переместив на него свое тельце пожилого ребенка, по-прежнему храня молчание. Затем обвел взглядом присутствующих: все шестеро, утром волей судьбы оказавшиеся на пляже, были на месте.

– Мы со Спадоном перенесли останки в надежное место, где ни одна живая душа не сможет их обнаружить. Ключ есть только у меня.

Он достал из кармана что-то плоское и матово поблескивающее с несколькими отверстиями: алюминиевую пластинку, которая ничем не напоминала обычный ключ, и положил ее перед собой, дав всем возможность хорошенько ее рассмотреть.

– Я весь день размышлял над тем, что нам надлежит сделать, и предполагаю, что вы тоже.

Сменивший спортивную форму на пристойный костюм Учитель, чье лицо до сих пор хранило следы величайшего потрясения, тотчас же его перебил:

– Как это что «надлежит сделать»?! Поставить в известность власти! Что же еще? Утром я был настолько шокирован, что едва не лишился рассудка. Я с уважением отнесся к вашим словам и ничего никому не сказал, и все же я не понимаю, что мы здесь обсуждаем, вместо того чтобы поскорее связаться с полицией и судебными властями. Потерять целый день после такого происшествия – это, по меньшей мере, непростительно!

Учитель смолк. Он оглядел собравшихся в поисках поддержки, но все сидели, опустив головы, за исключением Доктора, который смотрел на него, участливо улыбаясь, да Старухи, буравившей его светлыми глазами с такой настойчивостью, что он поневоле отвел взгляд. Он очень часто дышал, с трудом сглатывая слюну. Мэр внимательно посмотрел на Учителя, прежде чем ответить:

– Напоминаю, что в обязанности мэра входит и обеспечение правопорядка, поскольку у нас нет комиссариата полиции. Я – единственный из обитателей острова, кто наделен этой властью. И которой я ни разу не воспользовался, как всем известно, поскольку жили мы всегда спокойно. Даже если я и не обладаю полномочиями судебной власти, именно мне положено решать, стоит или не стоит привлекать к делу следователя и судью с континента.

– По-вашему, три трупа – это недостаточно серьезный повод для привлечения судебных властей? – вставил слово Учитель. – Сколько вам их нужно, чтобы взять в руки телефон – пять, десять, двадцать, сотню?

От смелости щеки Учителя порозовели. Он снова уставился на Мэра, глаза которого чуть не вылезли из орбит. Было слышно, как тот заскрежетал зубами. Мэр продолжил речь, но таким тихим голосом, что всем пришлось напрячь слух, чтобы хоть что-нибудь разобрать.

– Тела осмотрел врач. На них не обнаружено следов насильственных действий. Поправь, если что не так: ты ведь не увидел на них ран, не правда ли?

Доктор, массировавший себе живот, улыбаясь, подтвердил.

– Нет никаких признаков того, что эти несчастные стали жертвами агрессии или убийства. Они утонули, пробыв в воде незначительное время, о чем свидетельствует отсутствие на телах ран и царапин от ударов о скалы и повреждений, которые могли причинить им крабы, рыбы или гребные винты судов.

– А как насчет вскрытия, Доктор? – заметил Учитель, с усилием сглатывая, будто это слово, тысячи раз звучавшее в полицейских сериалах, оказалось для него неподъемным.

– Зачем? – парировал Доктор, не терявший благодушного настроения. – Причина смерти, к сожалению, очевидна. От чего, по-вашему, они могли умереть? От теплового удара?

Спадон загоготал, Америка тоже. Даже Старуха высокомерно улыбнулась бесцветными губами, обнажив серые зубы. Мэр также засмеялся, но его смех напоминал змеиное шипение. Учитель, ерзавший на стуле, вновь подал голос, который абсолютно не вязался с его мощной и высокой фигурой, – голос смущенного мальчишки:

– Вы не хуже моего знаете, что для установления факта смерти от утопления внешнего осмотра недостаточно. Необходим сравнительный анализ процентного содержания стронция и железа в крови с процентным содержанием этих металлов в воде. Прошу прощения за чисто технические детали, меньше всего мне хотелось бы изображать всезнайку, однако истина, как говорится, дороже.

– Что ж, это делает вам честь, – продолжил Доктор, который теперь чувственно поглаживал сигару, достав ее из внутреннего кармана пиджака, – и вы абсолютно правы. Но задумаемся на минутку: нам всем хорошо известно, откуда эти несчастные и что они собирались делать. Даже если мы повернемся к ней спиной, Африка никуда не денется: она здесь, совсем рядом, в нескольких десятках миль. Как мы можем игнорировать то, что известно всем, о чем трубят все СМИ, рассказывая о чудовищных усилиях, предпринимаемых тысячами подобных бедолаг, чтобы перебраться в Европу? Судно, на котором они пытались это сделать, пошло ко дну, как множество других до него, и столько же утонет после. Они умерли, потому что утонули. Море часто позволяет людям ползать по своему хребту, но порой оно начинает бунтовать и сжирает кого-нибудь из них. Такова истина, горькая истина, доложу я вам.

Доктора бросило в жар, и он, достав из кармана носовой платок, вытер со лба выступившие бисеринки пота. Учитель молчал, словно прозвучавшая речь подействовала на него как наркотик. Мэр спокойно наблюдал за его погружением в вязкое безмолвие. Старуха по-прежнему не сводила с Учителя пристального взгляда. Спадон уставился в потолок, пока Америка с серьезным видом изучал свои ногти, словно чернота под ними вдруг обрела для него важный смысл и вызвала приступ меланхолии.

И тут вдруг все услышали странный звук, будто кто-то скребся в дверь. Нет, это было не робкое постукивание, а раздражающий и неприятный звук, словно сухая ветка задевала о форточку под порывом ветра или ворона с помощью клюва и лапок безуспешно пыталась проникнуть в дом. И прежде чем присутствующие смогли определить причину шума, дверь медленно приоткрылась, как бы от сквозняка, и в проеме возник Кюре в толстенных очках, с его шеей тощего петуха, стиснутой подворотничком сутаны, который, вероятно, когда-то и был белым, но время и грязь сделали его серым, как веревку висельника. Вокруг священника, как всегда, кружились несколько пчел.

Мэр жестом не позволил ему войти.

– Простите, святой отец, сейчас мы проводим важное заседание, и я не могу…

– Не утруждайтесь, – прервал его Кюре. – Мне известно, почему вы здесь. Это касается трех мертвых тел, найденных утром на пляже. Мне все рассказали.

– Что за мерзавец это сделал?! – взревел Мэр. Вскочив со стула, он ударил ладонями по столу. Взгляд его перебегал с одного лица на другое, словно он собирался вцепиться в глотку виновному.

– Мне сообщили об этом на исповеди, – вновь заговорил Кюре. – Человек этот находится среди вас. Он может ни о чем не волноваться, я никогда его не выдам. Правда, я предупредил его, что непременно буду здесь вечером. Так что для него мое присутствие не стало сюрпризом. Единственное, чего я хочу, это чтобы вы знали: мне все известно, а значит, мое место среди вас.

Кюре производил впечатление человека, который везде чувствует себя как дома, даже если он ни разу в этом доме не был. Он снял с носа очки с толстыми мутными стеклами, придававшими ему вид барабульки, смотрящей через стенку обвитого водорослями аквариума, и принялся протирать их полой сутаны, от которой пахнуло камфарой и холостяцкой запущенностью.

– Продолжайте, прошу вас. На чем вы остановились? – произнес священник после того, как снова надвинул очки и согнал пчелу, не желавшую покидать его ухо.

Мэр стиснул челюсти. Он ожесточенно тер между ладонями механический карандаш. Казалось, что кожа на его костлявом лице натянулась еще сильнее. Скорее всего, он пытался успокоиться, говоря себе, что Кюре – даже и не мужчина вовсе, что от привычки к долгим беседам с пустотой в полном одиночестве своего нищенского существования он давно утратил чувство реальности и ощущение своего присутствия в мире людей. Безусловно, он оказался здесь из-за грядущей судьбы душ утопленников; что ж, если так, то он – мэр и атеист до мозга костей – сделает все от него зависящее, чтобы Кюре выполнил свою миссию. Лично он плевать хотел на спасение души, чистилище и прочую дребедень. Когда-то давно он заочно получил бухгалтерское образование и вынес из него главное: жизнь человеческая складывается из счастливых и горьких мгновений, которые, в конечном счете, что бы ты ни делал, всегда дают нулевой итог.

Между тем слова Кюре произвели эффект. Все сидящие за столом бросали друг на друга подозрительные взгляды. Каждый пытался угадать, кто из них сразу же ринулся в церковь, иными словами, для кого вопрос покаяния и отпущения грехов не был пустым звуком, что и толкнуло его к исповедальне, где в пыльной кабинке он мог облегчить душу.

Без сомнений, тот, кто обо всем рассказал священнику, отлично скрывал свою игру, потому что каждый из собравшихся, казалось, пришел в ужас, когда Кюре сообщил, что ему все известно. Но, по правде говоря, странным был сам этот ужас, во многом деланый: никто из них ни в чем себя не обвинял, ни в каком преступлении. Никто из них не утопил этих троих. Никто не столкнул их в воду. Никто их не знал и не встречался с ними прежде.

Собрание пришлось продолжить. Появление Кюре, похоже, успокоило Учителя. Вероятно, он подумал, что священник примет его сторону и тоже станет требовать, чтобы как можно скорее предупредили власти. Потому на этот раз он слушал Мэра, не перебивая.

– Как справедливо заметил Доктор, все мы знаем, откуда эти люди. Они бежали от нищеты. Бежали от хаоса. От войны. Они рисковали жизнью, пустившись в плавание на плотах, каноэ, утлых суденышках, которые в любой момент могли пойти ко дну. Доктор сказал, что, мол, не они первые, кто умер такой смертью, и, увы, не они последние. Но вот что абсолютно ново и необъяснимо: как течение могло принести их к нашим берегам?

Мэр сделал паузу, метнув взгляд в сторону Учителя, уверенный, что тот кинется в эту лакуну, как в пропасть. Однако тот не издал ни звука, ожидая продолжения.

– Они не собирались приплывать на наш остров, – вновь заговорил Мэр. – Вряд ли они даже знали о его существовании. Но он стал их кладбищем. А теперь представьте, что случится, если я поставлю в известность полицию и судебные власти. Сюда заявятся не только эти достопочтенные господа, которые всегда взирали на нас свысока, как на собачье дерьмо, но с ними притащатся и журналисты со своими микрофонами и камерами. Наш остров того и гляди превратится в остров утопленников – известно, что эти борзописцы сильны в хлестких формулировках.

Если в прессе развернется разнузданная кампания и остров выставят в неприглядном виде, как тогда мы сможем договориться с консорциумом о проекте талассоцентра? Захотят ли эти господа вкладывать свои миллионы и заниматься строительством комплекса? И в мгновение ока наша земля, известная горячими источниками, изумительными пейзажами, вином, маслом и каперсами, превратится в землю, на которую как снег на голову свалились трупы, приплывшие из Африки. Наши чистейшие воды станут водами, в которых мокли и гнили мертвецы. Кто, скажите, захочет в них купаться, поправлять здоровье или есть выловленную там рыбу?

Сделав очередную паузу, Мэр постарался, чтобы последние слова внедрились в сознание каждого, нарисовав безотрадную картину грядущего.

– Будучи мэром, – заговорил он, – я обязан думать не только о настоящем, но и о будущем острова, будущем наших детей, большинству которых предстоит уехать, поскольку здесь невозможно найти работу. Проект по строительству центра позволит создать новые рабочие места. И это наш единственный шанс. Последняя надежда обеспечить острову жизнеспособность, сделать так, чтобы люди оставались, женились, рожали детей, а те, в свою очередь, тоже оставили здесь потомство. Увы, ничто уже не вернет жизнь этим троим несчастным. Придание огласке случившегося приведет к непоправимым последствиям для острова, но утопленники все равно не воскреснут. Не усматривайте никакого вызова в моих словах, господин Кюре. Конечно же, я не вправе диктовать, как вам следует себя вести, однако, обращаюсь ко всем в равной степени, к вашему здравомыслию, чувству ответственности и рассчитываю на вашу поддержку.

Воцарилась тишина, тяжелая, вязкая, неловкая. Кое-кто ожидал, что Учитель, продолжавший ерзать, сейчас заговорит, опровергая все то, к чему призывал Мэр, но этого не произошло, он лишь нервно теребил свою белокурую шевелюру, курчавую, как шерсть ягненка. Кюре тоже безмолвствовал, раскачиваясь на стуле и скрестив руки на объемистом овальном животе, напоминавшем яйцо дрозда.

– Куда ты их дел?

Голос Старухи прозвучал резко, словно о плиточный пол разбился стакан.

– Сказал же – в надежное место.

– Меня не интересует, надежно ли место. Я спросила – куда?

– Что толку, если вы будете знать?

– Ты хочешь нашего молчания? А я хочу знать правду. Только и всего.

Мэр попробовал было выдержать взгляд Старухи, но потерялся в молочной пелене ее глаз и отвернулся, ненавидя себя за слабость. Отвернувшись, он убедился, что остальные, затаив дыхание, смотрели на него в ожидании ответа.

– В моей холодильной камере, – наконец произнес он тихим голосом.

– У вас в камере? Где хранится рыба? – проговорил Учитель, казавшийся испуганным и возмущенным одновременно.

– А куда я должен был их положить? К себе в постель? – И Мэр, выйдя из себя, с треском сломал механический карандаш, который все еще держал в руках.

V

В тот вечер около десяти часов мэрию в полной тишине покинула необычная процессия. Вытянувшись цепочкой – Мэр возглавлял шествие, а Кюре его замыкал, – люди, вливаясь в ночной мрак, проследовали по лабиринту улочек к порту, где находились рыбный рынок, судоремонтные мастерские, сухие доки и холодильный склад.

Выкрашенный в красный и желтый цвета склад располагался в стороне от других зданий и имел два входа: один был обращен к морю, что позволяло переправлять улов с трех лодок мэра в большое помещение, отделанное кафелем, где рыбу сортировали и подвергали первичной обработке; другой выходил на пристань, откуда можно было попасть в контору предприятия и ангар, где рыбаки хранили свое оборудование, переодевались и чинили сети, а также в холодильную камеру, о которой и шла речь.

Снять тяжелую цепь, на которую были закрыты ворота, Мэр поручил Спадону. Намотанная в пять-шесть оборотов на стойки, она так лязгала и скрежетала, когда он ее раскручивал, что у всех создалось впечатление, будто он освобождает каторжника от кандалов. Наконец Спадон толкнул ворота, пропустив вперед Мэра, и небольшая группа проникла во внутренний двор.

Мэр достал из кармана связку ключей, сразу выбрав нужный, вставил его в замок высокой двери, усиленной многослойными панелями, и ударил плечом в набухшую от сырости створку, чтобы дверь открылась. Повернув выключатель, он обернулся к своим спутникам и нетерпеливым жестом дал понять, чтобы они прошли поскорее, потом, когда замыкающий в лице Кюре оказался внутри, тем же движением плеча вернул дверь на место.

Три потолочных светильника залили ярким светом тросы, сети, деревянные и пластиковые ящики, буи, банки с краской и смолой, клеенчатые плащи, резиновые сапоги и пробковые поплавки – иными словами, весь тот нехитрый рыбацкий скарб, что годами копится в таких кладовых.

В помещении держался стойкий запах морской соли, сушеных водорослей, мазута, собачьей шерсти, табака и рыбы.

В углу, вокруг ящика, на котором громоздились грязные разрозненные чашки, стояли четыре стула, казалось, поджидавшие если не игроков в карты, то хотя бы собеседников. К стене в противоположном углу были прикноплены пожелтевшие от времени календари с обнаженными пышногрудыми красотками, рекламирующими лодочные моторы.

В глубине просторной комнаты можно было разглядеть алюминиевую дверь, высокую и выпуклую, совсем новую и блестящую, отчего на ум сразу приходила система аварийного спасения на космическом корабле, какой ее показывают в научно-фантастических фильмах. Дверь вела в холодильную камеру. Мэр подошел к ней.

– Давайте! Мы же не будем торчать тут всю ночь.

А люди чувствовали себя посетителями музея и глазели по сторонам, открывая для себя неведомый мир. Доктор ходил туда-сюда, заложив руки за спину, подобно прогуливающемуся философу. Кюре осторожно подправлял косо висевшее распятие, умудрившееся застрять между двумя порнографическими открытками, которые он словно бы и не замечал. Америка, ослепленный чудесным плетением нейлоновой сети, тоже новенькой, с иголочки, с нежностью ее поглаживал, пока не переключил свое внимание на бидоны с жидким битумом, из части которых вязкое содержимое вытекло длинными тонкими струйками, нарисовав на полу «ведьмины волосы». Спадон рылся в карманах прорезиненного плаща, должно быть, его собственного, где искал неизвестно что. Старуха, встав посреди склада, поворачивалась вокруг своей оси, медленно-медленно, прочесывая взглядом каждую находившуюся в нем вещь, словно судебный пристав, оценивающий имущество, прежде чем пустить его на распродажу. Учитель внимательно изучал морскую карту, помещенную под стекло, на которой можно было в подробностях рассмотреть сам остров и другие части Собачьего архипелага. Тонкими стрелками отмечались главные течения, мелководья обозначались серым цветом, а рифы – фиолетовым.

Голос Мэра вывел людей из задумчивости, и все направились к нему. Он вставил в дверь затейливый ключ, который накануне всем демонстрировал. Когда замок был разблокирован, дверь поддалась не сразу, и ему пришлось толкнуть ее дважды, после чего она открылась с чавкающим звуком, вроде того, что раздается при чистке кухонной раковины вантузом.

В лицо резко пахнуло холодом, и людей окутал морозный туман, так что создалось впечатление, будто они внезапно очутились на другом конце Земли, далеком от их привычного, спокойного и теплого существования, далеком от самой жизни.

Все одновременно вздрогнули, во-первых, из-за низкой температуры, которая в первой части камеры поддерживалась на уровне минус двух градусов, а во-вторых, потому, что перфорированные ящики для хранения вчерашнего улова открыли глазам скопление мертвых тел – серебристых, заиндевевших, переливчатых, со ртами, разверзнутыми в пустоту, и застывшими глазами в серо-зеленых отблесках.

В большинстве ящиков хранились полосатые зубатки, пеламиды, мелочь, обитающая на рифах близ побережья, кефали, радужники, каракатицы, рыбы-сабли – в общем, все то разношерстное морское сообщество, извлеченное на божий свет сетями, а затем доставленное сюда рыбаками и разложенное на ледяном смертном одре.

Подвешенные к потолочным крюкам за веревки, обмотанные вокруг хвостовых плавников, два больших меченоса и тунец, казалось, замерли в ожидании пытки. «Мечи» двух первых рыбин валялись на полу грозным, но бесполезным оружием, а большие глаза молили об освобождении. Тунец же, огромный, закованный в блестящую броню, напоминал разжиревшего ландскнехта, который пал в бою, не получив сколько-нибудь заметной раны. Смирившийся, он сверлил глазами пол, будто надеялся отыскать там разгадку своего поражения.

Пройдя мимо этих громадных висельников, люди проследовали за Мэром во второе, морозильное, отделение холодильной камеры, находившееся за очередной алюминиевой дверью. И снова, стоило двери открыться, как они ощутили на себе полярное дыхание, еще сильнее прежнего, заморозившее их окончательно. Улыбка Доктора теперь напоминала оскал, а его усы, как и курчавые брови Учителя, покрылись инеем, казавшимся искусной подделкой. Всех сотрясала дрожь, за исключением Старухи, на которой, кстати, был лишь тонкий шерстяной жакет.

В морозильной камере царила кромешная тьма. Вырвавшиеся оттуда клубы ледяного пара лишь на краткое время залили помещение трепещущим серым светом поздних сумерек, не позволяя верно оценить его размеры. Мэр на несколько секунд оставил людей в таком состоянии, что, по его расчетам, должно было произвести драматический эффект. Затем он опустил рычаг, и после сухого щелчка пространство озарилось нестерпимо ярким светом, заставившим членов группы на миг зажмуриться, будто чья-то безжалостная рука толкнула их под слепящие огни прожекторов телевизионной студии.

Площадь комнаты равнялась примерно восьми квадратным метрам. Три стены в ней были оборудованы стеллажами для хранения рыбы, из которых тот, что был привинчен к задней стене, оставался свободным. И только корка льда, толстая, неровная, шишковатая, похожая на плавучую льдину в миниатюре, лежала на цоколе и выступала за его пределы; она частично оплыла и образовала в двух местах большие сосульки, напоминавшие тигриные клыки.

Куски тунца покоились на правом стеллаже серебристыми дисками. Голова рыбины, целая и надменная, сохранила при себе сантиметров двадцать нетронутой пилой туши – плотной, красной на срезе, усеянной бледными кристаллами.

На противоположном стеллаже сразу лежал знакомый голубой тент Америки. На морозе малейшие трещинки и неровности на нем стали еще заметнее из-за пробивавшихся оттуда испарений.

Тела, заключенные в этот полиэтиленовый саван, занимали полку целиком. Прибитый холодом к нижней части тел утопленников материал обрисовывал формы, напоминавшие древнеегипетские саркофаги, но в верхней части он деформировался под воздействием низкой температуры, открыв лицо одного из трупов, которое теперь было обращено к вошедшим. Веки мертвеца приоткрылись, очевидно, тоже под воздействием холода, а глаза, лишенные зрачков и радужной оболочки, превратились в два стеклянных шара матовой белизны.

Кюре, снявший свои моментально запотевшие окуляры, захотел избавить людей от этого пустого, нечеловеческого взгляда и, прежде чем Мэр успел его остановить, попытался закрыть веки утопленника, не понимая, насколько это бесполезно: плоть несчастного давно обрела твердость мрамора.

Не подумал Кюре и о том, что его пальцы в тысячную долю секунды прилипнут к этим белым очам, потому что холод выступит в роли наипрочнейшего клея, и правая его рука окажется намертво спаяна с бледными шарами.

Из уст Кюре вырвался тонкий жалобный стон ужаса и удивления. Он попробовал оторвать руку, но большой и средний пальцы словно срослись с глазами мертвеца. Запаниковав, он не услышал того, что говорил ему Мэр, а тот приказал, рыча, ничего не предпринимать и, главное, не двигаться, и попросил Спадона поскорее сбегать за горячей водой. Но было уже поздно: резким движением, испустив крик боли, Кюре оторвал-таки свои пальцы от трупа.

И тут все стали свидетелями, казалось, фантастического и невероятного события: из глаз мертвого черно-серого лица, уже заросшего белыми от инея волосками, вдруг полились кровавые слезы, которые холод мгновенно превращал в крохотные красные жемчужины.

VI

Покойников на острове хоронили в стоячем положении: экономили самое ценное благо – землю. Издревле люди осознавали, что земля должна принадлежать живым, чтобы их кормить, а мертвым следовало оставлять как можно меньше места. Мертвым земля уже ничего дать не могла.

Вот почему городское кладбище походило на частокол надгробий из черных камней разной формы – самое большее в метр высотой, – тесно прижатых друг к другу, словно окаменевшие солдаты уничтоженной армии, на которых были начертаны имена и даты рождения и смерти.

На острове люди жили общиной, но в последний путь отправлялись поодиночке: не было на кладбище ни братских захоронений, ни семейных склепов, лишь одинокие могилы, где усопший оставался стоять так же прямо, как и жил.

Эти трое чернокожих парней не умерли на острове. Море выбросило их на берег, как плавучие бревна. Никто утопленников не знал, их жизни раньше никогда не соприкасались с жизнями обитателей острова. Только смерть свела их с островитянами, но разве этого достаточно, чтобы нарушить привычный ход существования Собачьего архипелага?

– Если отбросить некоторые условности, – продолжил свою речь Мэр, после того как все вышли из холодильного склада, а Спадон принялся бинтовать окровавленные пальцы Кюре, который попискивал, как птенец, – то можно сказать, что эти трое никогда не существовали, что течение никогда не прибивало их останки к нашим берегам. Представим – а так оно и должно было произойти, – что море поглотило их и растворило в своих глубинах, как в ванной с кислотой, и что никому так и не суждено было узнать, что с ними случилось. Будь при них документы, удостоверения личности, дело приняло бы другой оборот, тогда принятие решения стало бы очень затруднительным. Документы связали бы их с миром, с конкретной страной, человеческим сообществом, с историей, семьей. Но здесь этого нет. Ничего, что позволило бы узнать их имена, возраст, страну, из которой они сбежали, чьими сыновьями, братьями, мужьями или отцами они были.

– Черт бы тебя побрал, мне же больно! – взревел Кюре, так что Мэр поневоле прервал монолог, а три пчелы, до сих пор приходившие в себя на плечах своего пастыря после холодильной камеры, взмыли вверх.

– Простите, святой отец, делаю, что могу, но ведь я не фельдшер.

– Ну да, ясное дело, не ты же страдаешь!

Доктор, улыбаясь, отказался заняться пальцами священника, сказав, что его собственные настолько неловки, что не смогут правильно наложить повязку. Он ограничился требованием, чтобы Спадон продезинфицировал ранки, и рыбак полил на них из бутылки с виноградной водкой, отчего Кюре и взвыл от боли.

– Думаю, вы прекрасно поняли мою мысль, – заключил Мэр, – при том что вы отлично знаете – я не мерзавец какой-нибудь или бессердечный человек. Но не я выдумал нищету и зло на земле, и в мои обязанности не входит за всеми подчищать дерьмо. Хоронить этих людей на нашем кладбище не имеет смысла. Уже хотя бы потому, что они не принадлежат к нашей коммуне. Но есть и еще соображение: мы даже не знаем, какой они веры.

Вполне вероятно, что они другого вероисповедания, и мы нанесли бы им оскорбление, похоронив в месте, не имеющем ничего общего с их религией. Кстати, я вам уже говорил, что эта история должна остаться строго между нами, и пусть каждый унесет ее с собой в могилу, ни с кем не поделившись. Это, разумеется, предполагает, что тела несчастных бесследно исчезнут, и не останется никаких свидетельств об их пребывании на острове.

На секунду Мэр замолчал и обвел взглядом лица присутствующих. Почти все низко склонили головы, кроме Старухи и Учителя, который взирал на него с выражением ужаса и задыхался, будто слова Мэра вызвали у него приступ астмы.

– Самое простое, что первым пришло на ум, – доверить их морю. Но кто может поручиться, что через несколько дней оно не вернет их, снова прибив к нашим берегам? И тогда я пришел к выводу, что стоит похоронить их на нашем острове, ведь он – последнее пристанище, которое они обрели, сами того не ведая, место, которое им определила смерть, навсегда избавив от страданий, бывших, по сути, формой их земного существования.

Спадон закончил перевязывать пальцы Кюре, однако тот, почти не прислушиваясь к Мэру, продолжал гримасничать, поднося руки к очкам с толстенными стеклами, словно раны могли быстрее зарубцеваться от того, что он их разглядывал.

– Не мне вам рассказывать, что на острове есть своего рода врата в бездну. Наши предки называли эти отверстия «глотками богов». Вот я и подумал, что мы не совершим ни святотатства, ни кощунства, если сбросим в одно из них тела этих троих мужчин. В каком-то смысле они лишь продолжат свое путешествие, достигнув сердца Земли и обретя вечный покой.

Довольно долго все переваривали сказанное Мэром, прокручивая это у себя в голове. И, как все и предполагали, первым нарушил молчание Учитель:

– Немыслимо! Это же просто немыслимо! Я словно вижу дурной сон. Ну и мастер же вы пудрить людям мозги, господин Мэр! Вы собираетесь отделаться от тел троих несчастных, словно хотите спрятать пыль, заметая ее под ковер! Надо ли мне напоминать, что многие здешние свиньи в человеческом обличье продолжают сбрасывать мусор в вулканические отверстия, о которых вы говорите? Значит, вы считаете человеческие останки чем-то вроде мусора? Было бы очень интересно выслушать мнение Кюре на этот счет!

Услышав, что говорят о нем, священник поднял голову и отвел взгляд от перебинтованных пальцев, которые он продолжал созерцать с потерянным видом. Он понял, что все на него смотрят в ожидании ответа. Он, разумеется, слышал доводы Мэра и их краткую перепалку с Учителем, но слышал как тихую музыку, едва доносившуюся из отдаленной комнаты. Тяжко вздохнув, будто перед мучительным откровением, Кюре произнес:

– Да чего вы от меня ждете? Думаете, раз я священник, то знаю ответы на все вопросы? У меня так же, как и у всех вас, есть свои заботы, и я ничуть не умнее остальных. Если бы вы спросили меня о пчелах, я бы сумел вам ответить, – сказал он, поддразнивая здоровыми пальцами двух из них, пробиравшихся по рукаву. – Я много чего о них знаю, а чудо меда не перестает меня восхищать. Если Бог существует, то он – в меде! Вот к какому выводу я пришел за шестьдесят девять лет своего земного бытия и за полвека пастырского служения. Мысль, что трудами тысяч насекомых, каждое из которых легко раздавить двумя пальцами, цветочная пыльца преобразуется в прозрачный нектар, где заключены вся сладость жизни и все ароматы земли – как растений, так и стихий, – вот что укрепляет меня в вере. И Бог, несомненно, есть, даже если в наши дни немало таких, кто уверяет нас в обратном или пытается насадить нам собственных богов путем насилия, выжженной земли, убийств, бомб и крови. Рассказать о пчелах – да! Но в остальном… В частности, если уж говорить об этих несчастных неграх, что вы хотите от меня услышать?

– Почему вы называете их неграми? – возмущенно отозвался Учитель.

Кюре вытянул шею и поискал взглядом через свои толстые стекла того, кто это сказал. Найдя его наконец, он пожал плечами.

– А как вы хотите, чтобы я их называл?

– Чернокожими, африканцами, просто людьми, наконец!

– И что, этого хватит, чтобы их оживить?

– По крайней мере, так будет приличнее. Слово «негр» – оскорбление, и вы это отлично знаете.

– Только не из моих уст, господин Учитель, только не из моих уст. Я гораздо старше вас. По существу, я принадлежу другому времени. Это слово из моего детства. Из той поры, когда со школьной скамьи мы слышали о краснокожих, желтых, белых и… неграх. Таковы были полученные мной знания о мире. И это ничуть не мешало уважению к ним. Каждый человек, независимо от цвета кожи, – Божие творение. В слове самом по себе не содержится ни ненависти, ни презрения. Все зависит от того, как им пользоваться. Но если вы хотите, чтобы я говорил «чернокожие», будь по-вашему. Если это успокоит вас и доставит удовольствие, пожалуйста. От этого они не станут менее мертвыми.

Учитель сделал раздраженный жест – одна из пчел уселась на его большой палец, изогнулась и выдвинула жало, готовясь укусить. Он прогнал ее другой рукой, она полетела прочь и села на воротник сутаны Кюре. Учитель несколько вяло, тоном капризного ребенка, с которым вступили в спор, произнес:

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Отвечу, будьте спокойны. Все сказанное господином Мэром не лишено смысла, а ведь, Бог свидетель, я далеко не всегда соглашаюсь с его мнением, в частности, как это всем известно, по вопросу дорогостоящего проекта термального комплекса, который вызовет у островитян стремление к роскоши, подстегнет коррупцию, приведет к утверждению ложных ценностей и бесчинствам, еще похлеще тех, что уже имеются. Но еще большим злом будет привлечение к нашему острову нездорового интереса, когда мы станем объектом всеобщего внимания, губительного для всех нас, господин Учитель.

Моя позиция такова, что именно мы были избраны Богом, чтобы хранить память об этих обездоленных, память об их смерти и даже жизни, хотя мы застали только ее конец. Избраны Богом, чтобы знать все это и хранить в себе как тайну, которая станет нашим крестом. И мы обязаны нести его ради них, но также и ради других членов нашего сообщества.

Мы обязаны взвалить на себя тяжесть и страдание, которыми отныне будет отмечена наша жизнь, но благодаря которым наши собратья будут спасены от возможного несчастья. Таким образом, я считаю предложение Мэра вполне разумным. Лично я не вижу большой разницы, похороним ли мы человека на кладбище или в жерле вулкана. В этом нет никакого глумления.

Учитель не мог устоять на месте, поворачиваясь то к одному, то к другому и надеясь хоть в ком-нибудь найти поддержку, но тщетно – он остался в одиночестве.

– Если сочтете необходимым, чтобы я проводил их в последний путь по нашему религиозному обряду, я это сделаю, – продолжил Кюре, – хотя и неизвестно, какова была их вера и была ли она вообще. Я сделаю это, как сделал бы по отношению к любому человеку, ибо таков мой пастырский долг. Но скажите, дабы развеять ваши подозрения или ужас, что происходит, когда рыбак гибнет в море? Он ведь не попадает на кладбище, однако это не мешает нам молиться за упокой его души. А безбрежный водный простор, где он остается на веки вечные, – море, в котором мы все купаемся, которое нас кормит и мучает, – разве в нем меньше всякой мерзости и грязи, чем в жерле Бро, так вас пугающем?

Кюре замолчал, но последние его слова сопровождались протяжным стоном: как всегда в конце проповеди, священник резко соединил руки, совершенно забыв о своих плохо перевязанных свежих ранах на пальцах.

VII

Всю следующую ночь Учитель не сомкнул глаз, и немудрено: когда на рыбном складе Мэр поставил свое предложение на голосование, оно было принято единогласно, за исключением голоса самого Учителя.

После чего Мэр распорядился, что он сам, Спадон, Кюре и Доктор займутся тем, что он назвал похоронами, хотя чувствовалось, что это слово даже он произносил с напряжением. К числу избранных Мэр добавил и Учителя, поскольку понял еще до того, как тот вмешался, что он непременно захочет при этом присутствовать. Старуха, которая до этого не раскрыла рта, безмолвия не нарушила, что до Америки, так он был только рад, что о нем забыли. Вся эта история и без того отняла у него слишком много времени, а у него имелись дела и поважнее, чем погребение дикарей.

После последних инструкций Мэра все разбрелись во тьме кто куда.

Иными словами, в ту ночь никто из них так толком и не уснул. Возможно, одной из причин стало назойливое дыхание ветра, стремившегося пробраться во все щели домов – под порог, сквозь неплотно прилегающие створки окон, раздражая и без того расшатанные нервы, которым хватило и этой малости, чтобы скрутиться в клубок, как гадюкам. Но, конечно, не один ветер мучил их души: образ троих утопленников так и стоял у них перед глазами, и избавиться от него было невозможно.

Доктор внезапно проснулся, в два часа тринадцать минут, судя по светящимся цифрам радиобудильника, после того как почувствовал на спине прикосновение того, что показалось ему большой холодной рукой, и увидел прямо перед собой огромное лицо, чьи синие, почти черные, губы пытались запечатлеть на его лбу поцелуй.

Он включил телевизор. Последнее время он делал это нечасто. Выступал какой-то политик. Лет шестидесяти, с бронзовым загаром и ослепительной улыбкой. Доктор убрал звук. Политик походил на всех своих собратьев-краснобаев: ухоженная кожа под толстым слоем макияжа, крашеные или пересаженные волосы, гладкие шеи откормленных индюшек, торчащие из воротников непременных светло-голубых рубашек.

На мгновение Доктор растворился в этом лице, которое, по сути, ничьим лицом и не было, но позволяло ему забыть лица негров, как их назвал Кюре без тени лукавства или недоброжелательности. Он удивился тому, что политики могут вот так выступать прямо посреди ночи, – для кого и, в конце концов, для чего? У него не возникло желания включить звук, чтобы узнать больше, поскольку было ясно, что ни этот, ни другой ничего существенного не скажут – им попросту нечего сказать. Не скажут ничего, отличающегося глубиной, важного и необходимого людям, например, о перспективах развития современного мира, не скажут того, о чем пока еще можно прочесть в книгах. Профессия политиканов – говорить, болтать без устали, без остановки, не слушая собеседника, жить в вечной говорильне, даже самой пустой и ставшей шумовым фоном, бессмысленным и гипнотизирующим, современным пением сирен.

Доктор подогрел остатки кофе в кастрюльке, стоящей на плите, и выпил их, очень крепкие и без сахара, прислушиваясь к завыванию ветра. Потом зажег сигару и взял старинное издание Дантова «Ада», которое всегда находилось у него под рукой и сопровождало его много лет. Открыв наугад книгу, он тихим голосом прочел несколько десятков строк, с наслаждением чеканя слова, почти тысячелетие назад обретшие свой незыблемый, не изменившийся с тех пор ни на йоту порядок, в то время как с лица земли канули в небытие тысячи рукотворных вещей, памятников, империй, дворцов, государств, монархий и вероучений.

Он курил и читал стихи, теперь уже во весь голос, читал для себя одного и еще для ночи, которая обволакивала его теплой шалью. Пил он не только кофе, но и виноградную водку. Маленькими рюмочками и с большим удовольствием. По кухне плыли, смешиваясь, магические слова и дым, и душа его парила вместе с ними. На краткий и упоительный миг эта троица чудесным образом увлекла Доктора в свою волшебную бесплотность, заставив его забыть и о его тучном теле, и о возрасте, и о месте, где он находился, и даже о том, кто он такой.

Почему-то ему вдруг вспомнилось, как в детстве он носился по улочкам острова – ведь тогда он еще умел бегать, – не чувствуя порой своего тела. Тогда у него возникало ощущение, что он – сам по себе и свободен от плоти, движимый исключительно азартом игры. Дух его становился дерзким, вольным бесенком, энергию которого питали лишь восторг и возбуждение. Но никогда Доктор не сожалел о минувших временах: он не любил вспоминать прошлое, потому что не узнавал себя в нем.

Но, увы, все приятное рано или поздно переходит в свою противоположность: кофе на дне холодной чашки стал тошнотворно приторным, смоченный слюной конец почти выкуренной сигары отдавал навозом и мочой, а от виноградной водки из желудка поднималась неприятная кислота. И только Данте, по-прежнему и все еще, оставался на высоте, переворачивая душу словами из своего далекого века. Нечеловеческие, стихи говорили о человеческом. Подобно духу Доктора-ребенка, они парили, неизменные и независимые, над телами, бегущими сломя голову, очертя круг собственной жизни, по плохо вымощенным улицам земного существования.

И он снова лег, с чувством грусти, но вместе с тем и облегчения, сам не зная почему.

VIII

Двумя днями позже у троих утопленников наконец появился шанс согреться, достигнув горячего сердца Земли. Мэр, Доктор, Кюре, Учитель и Спадон перенесли обледеневшие трупы, по-прежнему завернутые в голубой тент, из морозильной камеры в самоходную тележку на гусеничном ходу, принадлежавшую Мэру, которую тот использовал для работ на отдаленных и высоко расположенных виноградниках.

Произошло это ночью, за пару часов до рассвета. Медленным шагом, следуя за тележкой – единственным на острове транспортным средством, обходившимся без живой тяги, поскольку ни автомобильных дорог, ни самих машин здесь не было, шествие направлялось к Носу Владыки – большой красной скале, возвышавшейся над осыпью камней, словно разбросанных здесь вместо семян гигантской рукой оставшегося не у дел титана.

Процессия уже миновала последние виноградники, находившиеся сотней метров ниже, с корявыми и чахлыми лозами, которые словно жаловались людям, как трудно было их корням проникать вглубь земли, чтобы добыть хоть немного влаги для выживания. Но в то же время именно они дарили лучший на острове виноград, хоть и в небольшом количестве. Плантация принадлежала Буйё[8], двоюродному брату Мэра. Он довольно вяло, с ленцой и перебоями, занимался содержанием и ремонтом грунтовых дорог на острове. Буйё был тучен, рыж, женат на двух ангорских кошках, да к тому же одноглаз – второй он потерял во время драки в порту в дни бурной молодости.

Наконец обессилевшая самоходка, которой управлял Спадон, дотащилась до конца пыльной дороги. Мэр разместился на сиденье рядом со своим напарником, а Кюре пристроился в кузове, напротив трупов, у которых отходили воды, как у рожениц. Доктор с его вечной улыбкой и крашеными усами, изнемогая от усилий, шел пешком. Учитель же преодолевал подъем без малейших признаков усталости: он был молод, в отличной физической форме и словно черпал силы в своем наивном прекраснодушии.

На небе уже занималась бледная заря, когда они оставили тележку в конце подъездного пути, который дальше расходился веером тоненьких троп, поднимавшихся по склону вулкана. Далеко внизу, прямо под ними, расстилалась бесстрастная гладь моря.

Колокола невидимой, как и городок, из-за выступа скалы церкви прозвонили семь утра. На востоке большой кроваво-красный диск солнца медлил, будто не решаясь выйти из морских вод. Тела переложили на носилки и, сменяя друг друга каждые полсотни метров, стали поднимать на гору в напряженном, тяжелом молчании. И только Учителю – несомненно, сказалось благотворное действие его утренних пробежек – удалось сохранить неисчерпаемый запас энергии. Остальные были либо слишком стары, либо слишком слабы физически, либо слишком много курили, либо не имели достаточной мотивации, чтобы выкладываться.

Несмотря на утреннюю прохладу, все подошли к первому из трех кратеров, обливаясь потом. Улыбка Доктора вновь обернулась гримасой, а краска с усов начала стекать на губы. Остальные отряхивали пыль с одежды, пытаясь отдышаться и бросая время от времени боязливые взгляды на отверстие. Голубой тент продолжал истекать водой, собравшейся в складках полиэтилена, и на землю пролились слезы, мгновенно и жадно ею выпитые. Люди старались не смотреть на трупы, превратившиеся в сплошную массу из трех слитых воедино тел, в которой уже было меньше человеческого и больше чудовищного, но в самой этой чудовищности, как ни парадоксально, заключалось нечто умиротворяющее, словно речь шла об огромной скульптуре.

Мэр и Учитель отправились обследовать два других кратера, отстоявших от первого на сотню метров. Остальные без церемоний уселись на землю. Никто не разговаривал. Некоторые закурили. Кюре достал из карманов сутаны молитвенник и сто́лу[9]. Оттуда же вырвались несколько пчел и принялись кружить у головы хозяина, выписывая жужжащий ореол своей признательности.

Разведчики вернулись: Мэр объявил, что отверстие, расположенное выше остальных, очевидно, и есть главный кратер, самый глубокий: ни он сам, ни Учитель не услышали стука камней, которые они туда бросили. В маленькой группе послышался ропот, ведь каждый надеялся, что выше поднимать груз уже не придется, но нужно было на что-то решаться, и процессия снова двинулась в путь, только на этот раз ее возглавлял клирик со своими пчелами, будто с этого момента операция приобрела характер священнодействия.

Когда группа добралась до кратера, не превышавшего в диаметре двух метров, каждый захотел в него заглянуть и убедиться, что там ничего не видно, что оттуда не поднимается шум, а лишь доносится слабый затхлый запах, точно от щепоти отсыревшего табака, застрявшего в чубуке трубки. Свет вдруг померк, словно день отказался рождаться, и солнце вновь растворилось в море, покрытом тяжелой темно-серой пеленой. Заметно похолодало. От пота, выступившего на лбах и в подмышках, людей стала пробирать дрожь. Стоило покончить с непростым делом как можно скорее, иначе, оставаясь здесь, можно было подхватить простуду и приманить к себе смерть.

Спадон вместе с Учителем подтащили груз к краю пропасти. Все встали полукругом. Кюре осенил крестом тент, на который Спадон взирал с печалью – превосходный, еще совсем новый, способный прослужить долгие годы. Об этом и говорил требовавший возмещения расходов Америка, которому Мэр велел «закрыть пасть» и пообещал заплатить за этот дерьмовый тент из своего кармана, если понадобится, после чего Америка действительно заткнулся, пристыженный, но затаивший обиду. И Спадон, который терпеть не мог, когда даром разбазаривали добро, подумал, что у трех трупов не было никакой нужды в этом тенте для их последнего путешествия, и не являлось ли дополнительным грехом то, что вещь, настолько полезная для живых, отдавалась мертвецам без всякой надобности.

Кюре прочел молитву, кое-как, комкая и пропуская слова. Все дружно перекрестились. Пчелы тоже, кажется, прониклись важностью момента, собрались вместе и летали молча. Потом священник вновь благословил голубой тент, откуда вода уже хлестала фонтаном. Оставалось только сбросить его вниз. Сия печальная участь выпала Спадону, понукаемому Мэром. Доктор, который наконец-то отдышался, с приклеенной к губам первой за это утро сигарой, сделал символический жест рукой. Правда, понадобилась помощь Учителя: нужно было толкнуть посильнее, так как тяжелый груз цеплялся за неровности почвы. Но три мертвеца, пришедшие неизвестно откуда, никак не желали расставаться со своим новым окружением. Так что пришлось навалиться всем миром и толкать по команде Мэра: «Раз, два, три!»

И лишь тогда голубой тент наконец полетел в отверстие, сопровождаемый шелестом шелка и пчелами, бросившимися вслед за ним и обрекающими на одиночество и священника, и остальных. Все дружно наклонились над краем бездны, стоя бок о бок, задыхаясь и пытливо вглядываясь во мрак. Каждый прислушивался, но внутри царила мертвая тишина. Можно было поверить, что три трупа канули в вечность, и им не грозило ни наткнуться на трещину наклонной стенки канала или выступающую часть породы, ни даже удариться о дно пропасти. Можно было поверить и в то, что эти люди никогда не существовали. Просто дурной сон в неуютной пустоте плохо проведенной ночи, когда слишком много выпито и съедено мяса с подливой, вот и привиделись эти фантастические, зловещие образы. Можно было поверить в тысячу разных вещей, которые позволяли забыть все и жить дальше.

IX

Жизнь действительно вернулась в привычное русло, и, надо сказать, каждый исполнял роль в этой человеческой комедии без малейшей фальшивой ноты. Иными словами, все продолжали проигрывать сцены и акты своей обыденной жизни, как делали это всегда: Старуха выгуливала собаку в тот же час и там же, пересекая пляж, усеянный черной галькой, как она пересекала его годами, не проявляя признаков беспокойства, когда ей приходилось проходить мимо места, куда море выбросило тела утопленников. Собака вела себя как собака: забегала вперед Старухи или трусила следом, гоняясь за чайками и наскакивая на волны прибоя, лаяла без причины и покорно смолкала, когда хозяйка призывала ее к порядку. Америка занимался своими виноградниками и порой строительными работами.

Приближалось время тунеллы[10] – большой охоты на тунца в прибрежных водах острова, и все рыбаки, а Спадон – не исключение, заканчивали подготовку сетей, надраивали корпуса и палубы лодок, запасались горючим на время кампании, прибыль от которой составляла три четверти годового дохода. Кюре был озабочен подготовкой пасеки к зимовке и продолжал богослужение в церкви для какой-нибудь тройки наиболее истовых прихожан да дюжины пчел, которых, похоже, опьянял запах ладана, отчего они приходили в неистовство, и жужжание их становилось нестерпимым. Все послеобеденное время священник проводил в портовом кафе, сидя в глубине зала на своем излюбленном месте, где предавался чтению молитвенника, пособия пчеловода и спортивных газет, особенно интересуясь результатами соревнований по женским прыжкам в высоту. К этому виду спорта Кюре питал неиссякаемую страсть и нередко пытался убеждать кого-нибудь из своей паствы, что грациозный полет молодых спортсменок – современный символ Успения Пресвятой Богородицы[11] и что Господь создал прыжки в высоту, дабы грешницы и грешники смогли к Нему приблизиться.

Мэр с Доктором встречались каждый вечер то у одного, то у другого, просматривая и обсуждая собранные в толстое досье материалы, касавшиеся проекта талассоцентра. Окончательное решение оставалось за консорциумом, которое тот должен был принять в начале января, направив на остров полномочную делегацию. Мэр собирался встретить ее наилучшим образом, а чтобы развеять последние сомнения инвесторов, стоило запастись весомыми аргументами.

И только Учитель не ограничивался своими преподавательскими обязанностями. Разумеется, он прилежно занимался классом, включавшим тридцать учеников разного возраста – от шести до двенадцати лет, но не только этим, как доложил Спадон Мэру, который попросил его немного последить за Учителем. По своему обыкновению, тот бегал каждое утро в нелепой форме, но часто прерывал это занятие, когда оказывался на пляже, и внимательно изучал его. Эти триста метров по краю берега он проходил очень медленным шагом, постоянно останавливался, вглядываясь в горизонт, или наклонялся и подбирал какой-нибудь предмет, который затем бросал в воду и наблюдал за волнами, словно по ним пытался что-то угадать.

– Что значит «угадать»?

– Да мне-то откуда знать, – проговорил Спадон, стоявший перед Мэром в конторе склада и теребивший свою вязаную каскетку, будто задался целью ее распустить. – Вроде он что-то ищет, и волны могут ему об этом сказать.

Мэр поднялся из-за стола и несколько секунд стоял, сгорбившись, словно тяжкий груз давил ему на плечи. За окнами конторы продолжалась обычная жизнь порта, было время обеденного перерыва. Моряки курили или готовили себе кофе, и ни один не смотрел в их сторону. Спадон продолжал стоять возле патрона, не зная, уходить ему или остаться.

– Да что могут сказать волны? Разве что спеть свою вечную песню? – произнес Мэр в задумчивости. – Море говорить не умеет.

Спадон кивнул. Он был глубоко убежден, что с шефом всегда нужно соглашаться. Лучший способ оградить себя от неприятностей. Того же принципа он придерживался и в отношениях с супругой, на которой женился за ее нежность и красоту и которая после двадцати лет брака и троих детей стала походить на огромного морского окуня, только с громоподобным голосом.

– Можешь идти.

Рыбак не заставил шефа повторять дважды и вышел из конторы. Мэр волновался. В яблоко проник червь. Не зная хорошо Учителя, он подозревал, что за его молчанием с момента «захоронения» тел скрывался определенный замысел. Только какой?

С образованными всегда так. Мэр подумал, что если мир плохо устроен, то это вина таких людей, как Учитель, запутавшихся в сетях идеалов и общественного блага и с одержимостью докапывающихся до правды, чтобы получить ответы на все «почему» и «как». Убежденные, что только им дано знать, что справедливо, а что – нет, где добро, а где зло, они уверены: граница между этими понятиями похожа на лезвие ножа, в то время как опыт и здравый смысл доказывают, что границы и вовсе не существует, она – чистой воды условность, человеческое изобретение, способ упростить сложное, дабы таким образом обеспечить себе покой.

Доктор, тот тоже учился, и долго, прежде чем вернуться на остров и занять место Горюна, больше костоправа, чем врача, который тащил крест своей скорби и рыдал перед пациентами, оплакивая собственные беды. Но Доктор никому не докучал своей ученостью, хотя в доме у него было полно книг, и главное, он их читал – вот что казалось Мэру самым невероятным. Когда после работы над проектом талассоцентра они покуривали сигары и попивали маленькими рюмками виноградную водку, Доктор не донимал Мэра своим состоянием души или воззрениями на развитие общества, государства, правосудия или чего-то подобного. Они говорили о ловле и небе, виноградниках и огородах, вспоминали эпизоды из общего детства, прогуливаясь по прошлому, как приятели, дышавшие одним воздухом, питавшиеся одними блюдами и вдыхавшие одни и те же ароматы.

В такие минуты Мэр находил успокоение, а ведь он должен был заботиться о тысяче вещей, и этот груз временами казался ему наказанием, но наказанием добровольно выбранным, состоявшим в том, что к собственным проблемам добавлялись проблемы всей коммуны.

Однажды вечером, после того как они обсудили необходимое для осуществления проекта отчуждение земель у части собственников и оценили сумму компенсационных выплат, Доктор, разливая по рюмкам водку, предупредил Мэра:

– Все-таки лучше тебе сказать. Мне стало известно, что Учитель собирается арендовать катер.

– Катер?

– Катер.

Мэр поставил рюмку, даже не пригубив.

– Кто сказал?

– Пациент. Не спрашивай, кто. Знаешь, мы, врачи, сродни священникам. Всегда все примечаем и не выдаем тайн.

– Ты имеешь в виду лодку?

– Да нет же, катер. Со стационарным мотором. Надежное судно, прочное и безопасное, на котором можно выйти в открытое море. Оснащенное приборами навигации, радиостанцией, эхолотом, спутниковой системой и даже небольшой каютой для сна. Так, кажется, он говорил.

– И зачем ему катер? Рыбачить?

– Нет, для проведения эксперимента.

– Какого еще эксперимента?

– Не знаю, я лишь передаю слова пациента.

Вечер Мэра был безнадежно испорчен. Он не стал допивать водку и раздавил сигару, от которой у него вдруг запершило в горле. Больше всего ему не понравилось слово «эксперимент». От него дурно пахло. Да нет, попросту воняло. У этого слова был вкус гнилья, будто волокна мяса застряли в кариесном зубе и протухли.

Он вернулся домой, сославшись на усталость, и ночью не смог сомкнуть глаз, вертясь в кровати, точно рыба-сабля, угодившая в сеть. Жена предложила ему выпить вербенового отвара, но он отказался. Пожав плечами, супруга тут же захрапела. Она всегда спала как сурок.

Что, интересно, замышлял этот хлыщ? И в чем состоял его так называемый эксперимент? Несомненно, все это имело какое-то отношение к трем трупам, но, как Мэр ни старался, ему не удавалось уловить связь между этим событием и арендой катера.

Когда бледный рассвет начал просачиваться сквозь щели ставен, Мэр все еще прокручивал в голове самые разные варианты. Он ни к чему так и не пришел, зато принял решение: раз уж Учитель такой заядлый спринтер, пусть побегает как следует, прежде чем ему удастся снять катер. Никто не согласится сдать ему в аренду даже плохонькое суденышко. Уж он-то об этом позаботится.

Осуществить задуманное не представляло для Мэра никакого труда, тем более что катеров на острове было не так много, а время охоты на тунца, когда все они будут востребованы, неумолимо приближалось. Оставалось, правда, несколько лодчонок, либо принадлежавших старым рыбакам, которые уже не выходили в море, но по-прежнему держали их на плаву, так, больше для самообмана, что, дескать, могли бы и порыбачить, стоило только захотеть, либо вдовам, видевшим в этих лодках на приколе образ мужа, своего рода продолжение его плоти, утраченной навсегда; однако ни за что на свете они не согласились бы их продать, даже если бы им пришлось нищенствовать до самой смерти.

Продать – нет, а вот сдать в аренду, как знать?

И Мэр начал действовать. Это не отняло у него много времени.

К полудню он заглянул в портовое кафе. Он широко улыбался. Угостил завсегдатаев выпивкой. И то, что надо, получил. Без серьезных усилий. Несколько мелких обещаний, пара-тройка банкнот, а в самых трудных случаях, когда этого оказывалось недостаточно, напоминание, что Учитель – пришлый. Что не родился на острове. Что сильно отличался от них. Достаточно послушать его, да и просто на него посмотреть. И это было самым беспроигрышным ходом и лучшим аргументом: призыв к общности корней, принадлежности к сообществу. Именно так создавались и укреплялись цивилизации.

Учитель быстро догадался, что меры были приняты. Когда все двери перед ним закрылись, да и рты тоже, и даже когда ни двери, ни рты не раскрывались вовсе, он не настаивал, но от плана своего не отказался. Все видели, как в субботу он сел на паром, который дважды в неделю курсировал между островом и материком. Жена с дочками-близнецами проводили его до пристани. В руке он держал небольшой саквояж, что говорило о краткой отлучке. В любом случае во вторник у него были занятия в школе, поскольку на понедельник пришелся праздничный день в память какого-то давнего перемирия.

День выдался солнечным и теплым, будто лето решило снова попытать свой шанс. Поцеловав жену и дочек, Учитель поднялся на борт. Направившись прямиком в пассажирский салон, почти пустой, он положил рядом сумку и открыл блокнот, куда, по общему мнению, вполне мог записывать стишки.

Капитан парома дал сигнал к отплытию, и вскоре черно-оранжевая громада, оставляя за собой вспененный след, стала медленно удаляться в направлении материка – невидимого, но от этого не менее реального, где-то там, на северо-востоке.

X

Все ожидали возвращения Учителя во вторник с первым рейсом на том же пароме, но этого не произошло. Он вернулся накануне, в понедельник, ближе к вечеру, когда сумерки уже успели приглушить солнечные блики, мерцавшие в водах гавани.

Никто сначала не понял, что это был он, когда с берега заметили незнакомую рыбацкую лодку, которая после неумелого маневрирования наконец подошла к одному из двух понтонов. Лоцман выключил двигатель. Сначала виднелся лишь его силуэт – он что-то делал в маленькой рубке, а когда вышел оттуда и поднялся на палубу, чтобы бросить швартовы и закрепить их, все узнали в нем Учителя.

Назывался баркас «Аргус»[12], не это ли имя и определило выбор Учителя, который наверняка хорошо знал мифологию?

Вряд ли ему хватило денег, чтобы купить или даже арендовать на год, а то, сколько усилий он затратил, чтобы пришвартоваться к понтону, говорило о том, что моряк он неопытный. Было замечено также, что там, где обычно находятся сети и ящики, лежало что-то другое: довольно большие продолговатые предметы, уложенные штабелями. Но разглядеть их толком не удалось: Учитель сразу закрыл дверцу люка на висячий замок.

С этого дня и до конца сентября Учитель забросил пробежки и все свободное время проводил в море, а по выходным и вовсе пропадал на два дня, путешествуя на своем баркасе в полном одиночестве, оставив жену и дочек на острове. Случалось, что рыбаки видели со своих лодок, как он стоял и смотрел в бинокль на безбрежную гладь; иногда их пути пересекались, но каждый раз в каком-нибудь новом месте, так что невозможно было найти логического объяснения его прогулкам или угадать их цель.

Мэр, которому обо всем этом докладывали, потерял покой и сон. Кончилось тем, что он позвал к себе Учителя, что, в общем-то, был вправе сделать, поскольку школа подчинялась администрации коммуны, и хотя Мэр не был его непосредственным начальником, но все же был, так сказать, его работодателем и арендодателем жилья. Для того чтобы встреча прошла менее официально, а Учитель, с учетом его эмоционального характера, не почувствовал себя загнанным в угол, Мэр решил пригласить его к себе домой. Принимал он его в парадной комнате – не потому что она отличалась особой красотой, а просто потому, что была самой просторной в доме.

Сам Мэр ногой туда не ступал. Работать с Доктором он предпочитал на кухне, где словно витал дух его матери и бабушки, которых он очень любил и о жизни с которыми до сих пор вспоминал как об ушедших счастливых временах. Парадная комната, напротив, навевала мысли о смерти, ведь именно в ней, на большом столе из древесины оливы, покрытом белой простыней, лежали тела покойных, после того как они были обмыты, обряжены и причесаны.

И тщетно жена натирала этот стол каждую неделю, отчего в воздухе носился запах разогретого воска, напрасно украшала его свадебной супницей, букетиком сухих цветов и розовыми с позолотой безделушками, которых одни принимали за ангелочков, другие – за дельфинов, статуэтками ласточек и пары пастушков, чей цвет менялся в зависимости от влажности воздуха, – Мэру не удавалось избавиться от образа мертвого отца на этом столе, скончавшегося, как тогда говорили, от удара, когда его сыну было всего тринадцать лет.

Вероятно, из внезапно лопнувшей артерии потоки крови разлились под кожей. В мгновение ока лицо отца стало багровым и таким осталось уже навсегда, и, когда его положили на стол, мальчику казалось, что покойник едва сдерживает гнев, который вот-вот обрушится на сына.

Мэр предложил Учителю сесть на одно из двух кресел, спинки которых были покрыты вышитыми салфетками, и хотел угостить его кофе или стаканчиком спиртного, но гость отказался и от того, и от другого. Учитель заметно нервничал, что доставляло Мэру удовольствие. Хозяин не спешил, наслаждаясь моментом: расспросил его о жене и девочках, поговорил о неожиданно вернувшейся летней жаре и даже оставил его на какое-то время одного, солгав, что застарелый простатит то и дело гоняет его в туалет.

Вернувшись, Мэр увидел, что напряжение Учителя возросло до предела.

– Ну и как новая лодка? – спросил он гостя с улыбкой.

– Так вот оно в чем дело! Вы для этого меня позвали?

– Что ваш эксперимент, дал какой-нибудь результат?

– Когда будут результаты, вы первым о них узнаете, господин Мэр.

– Нельзя ли поинтересоваться, какова его цель?

Гость, казалось, был удивлен настойчивостью собеседника. Уже собиравшийся что-то сказать, Учитель, поколебавшись, смолчал, устремив на Мэра внимательный взгляд и стараясь угадать его намерения. Тот словно стал еще меньше ростом, весь как-то сжался, истаял. Вся жизнь этого тщедушного тела сосредоточилась в глазах. Напряженные и горевшие лихорадочным огнем, они словно прощупывали лицо Учителя и готовы были крючьями вонзиться в него, разорвать кожу, просверлить кость, грубо внедриться в череп и погрузиться в мозг, чтобы вычерпать оттуда его мысли.

– Меня удивляет, что шпионы вас еще не проинформировали.

Мэр не поднял перчатки. Учитель тяжело дышал. Эта фраза далась ему с трудом. Лицо его побагровело.

– Это не ответ, – продолжил Мэр, твердо решивший не выпускать добычу.

– В конце концов, мне скрывать нечего. Я работаю у всех на виду. Изучаю течения.

– Течения? – повторил Мэр, продолжая улыбаться.

– Да, течения. Хочу понять, каким образом тела этих людей могло прибить на пляж острова. Это не подчиняется никакой логике.

– По-вашему, морями управляет логика?

– Я говорю о логике в физическом смысле: если объект бросить в воду в определенном месте, морские течения отнесут его в другое конкретное место. Направление течений известно. В них возникают лишь незначительные сезонные изменения, не мне вам это объяснять. Я проследовал по маршруту контрабандистов, которые за баснословные деньги обещают мигрантам доставить их на другой континент. На этом пути в различных точках, а их было десять в общей сложности, я бросал в воду манекены. До сих пор ни один из них к берегу нашего пляжа не прибило.

– Море иногда любит подождать. У него свое понятие о времени, – заметил Мэр, с лица которого сошла улыбка. – Честно говоря, я не понимаю, что вы собираетесь этим доказать.

Учитель впервые позволил себе улыбнуться. Он тяжело дышал, будто только что совершил длительную пробежку, и никак не мог успокоить руки. Мэр выжидал. Механика этого человека подчинялась другим законам, не таким, как его собственная. Он – безумец, руководимый своей чувствительностью, ее раб. И этот человек пойдет до конца. Теперь Мэр окончательно в этом убедился и был вынужден признать очевидное: ничто не сможет его остановить. Без сомнения, Учитель видел в своих поисках некую миссию, высшую цель, позволявшую ему забыть о жалком и преходящем существовании, о тяжелом и неблагодарном преподавательском труде, о скучной и бесцветной жизни.

Это был тот тип мужчин, которые во время войн поднимались во весь рост из окопов, увлекая за собой остальных, безразличные к свисту пуль, косивших людей направо и налево. Он был из породы тех, кто в обычной жизни и мухи не мог обидеть, зато во времена революций не моргнув глазом посылал вчерашних собратьев на эшафот. Из тех, кто, до сих пор пребывая в детстве и его химерах, мог во имя веры без зазрения совести уничтожать не разделявших этой веры. Такие не принадлежали миру людей, ставшему результатом приспособленчества, компромиссов и уступок. Этот человеческий вид мог плодить только идиотов, мучеников или палачей. И Мэр не собирался становиться его жертвой.

– Вы обо всем узнаете в самом скором времени. А сейчас позвольте мне уйти, я должен подготовиться к завтрашним занятиям.

Раздосадованный и погруженный в задумчивость, Мэр еще долго оставался в своем кресле. Рядом часы с тихим треском ломающегося дерева отсчитывали секунды. Он вдруг представил крошечного механического дровосека, незримого и неутомимого, занятого своей работой. Затем из кухни послышался голос жены, которая звала его ужинать. Но есть не хотелось. Учитель отбил у него всякий аппетит.

XI

В пятницу двадцать восьмого и в субботу двадцать девятого сентября произошли два важных события, которые изрядно пощекотали кое-кому нервы. В пятницу около полудня двое детей нашли на пляже манекен. Не зная, что он принадлежал Учителю, они предупредили об этом первого же встреченного ими взрослого, которым оказался Кюре. Он возвращался с пасеки, неся в обеих руках ведерки с урожаем меда.

Священник отправился с детьми на пляж, а когда увидел манекен собственными полуслепыми глазами в слишком слабых очках, то перво-наперво решил, что это нечто вроде языческого идола. Он осенил его крестом своих четок и принялся читать молитву, приглашая детей присоединиться.

Мальчики, намного лучше разбиравшиеся в таких вещах, чем Кюре, объяснили, что это просто манекен, который обычно используют в бассейне, обучая инструкторов по плаванию и спасателей. Имитирующий утопающего торс из пластика, утяжеленного свинцом, примерно такого же веса и роста, как человек. Перевернув манекен, все увидели у него на спине послание с просьбой предупредить владельца в случае его обнаружения. Владельцем оказался Учитель. На спине также был написан адрес Учителя, а на животе – римская цифра IX, очевидно, обозначавшая номер.

Учитель еще сидел за столом вместе с женой и девочками, когда в его дверь постучали двое детей и увенчанный пчелами Кюре. Позже священник передавал тем, кто пожелал его слушать, что, когда они сообщили ему о своей находке, Учитель мгновенно изменился в лице и, не дожидаясь окончания рассказа, опрометью бросился на пляж, даже не сняв салфетку, повязанную вокруг шеи.

Мальчики вскоре ушли, а Кюре со своими пчелами еще немного постоял на пороге. Вышли жена Учителя и дочки-близнецы, в чьих глазах читались тысячи вопросов. Кюре вкратце обрисовал ситуацию. Женщина горько вздохнула.

– У него в голове теперь только эти проклятые манекены. Не знаю, какая муха его укусила. Я больше не узнаю мужа.

– По-моему, я никогда не видел вас в церкви, – сказал Кюре, близоруко щурясь и приблизившись к женщине почти вплотную, чтобы получше ее разглядеть. Одна из пчелок уселась на предплечье близняшки и отправилась в свое козявочное путешествие, наслаждаясь нежной и юной кожей. Девочка не испугалась, даже напротив, принялась указательным пальцем легонько поглаживать бархатистую спинку крошечного создания, которое, как ни странно, благосклонно отнеслось к этой ласке.

– Да, я не верю в Бога, – ответила бесцветным голосом женщина, в чем священник предпочел усмотреть некое сожаление.

– Очень жаль. Вера в Господа для нас большая поддержка.

– А кто сказал, что меня нужно поддерживать?

– Только гордыня заставляет человека утверждать, что он не нуждается в помощи.

Дальше, правда, беседа обрела мирской характер, так как Кюре давно оставил все попытки обращения атеистов. Религия его утомила, казалось, он и сам больше ни во что не верит. Конечно, он продолжал делать вид, что верит, дабы не покинуть последних овец своего стада, которых, правда, однажды шокировал заявлением во время проповеди, что, дескать, Бог готовится к выходу в отставку.

– Не только чиновники столичного министерства перед достижением пенсионного возраста просят обеспечить им занятость на семьдесят процентов вместо ста. Вот мне и кажется, что Господь поступил так же. Он постепенно оставляет свою деятельность. И виноваты в этом мы с вами.

Две старухи, с грохотом отодвинув стулья, покинули церковь. Одна из них донесла на Кюре и его кощунственные речи епископу в страшно безграмотном, но зато окропленном святой водой послании. К счастью, донос не имел последствий, так как у епископа, по-видимому, было полно и более важных дел.

Кюре не удержался и прочел девочкам краткий курс по пчеловодству, а перед уходом попросил одну из сестер принести чашку, куда отлил немного меда.

Учитель возвращался с пляжа очень быстрым шагом, несмотря на тяжесть манекена, который он сжимал в объятиях, как партнершу во время танца. Вокруг его шеи по-прежнему болталась салфетка. Америка догнал страдальца на своей повозке с ослом, предложив довезти его до дома. Яркое солнце освещало эту бытовую сцену; от сушившихся на каменных оградках кистей винограда исходил сладкий аромат.

– Да я почти дошел. Благодарю, я справлюсь.

– Вы что, собираетесь на нем жениться? По крайней мере, он не станет вам докучать!

Шутка Америки осталась без внимания, и пришлось ему смеяться в одиночку. Какое-то время он молча ехал рядом с Учителем, который по всем признакам изрядно устал, потом, пожав плечами, стегнул ишака по спине, без возражений потрусившего рысцой.

Несколько учеников позже свидетельствовали, что в тот день поведение Учителя показалось им необычным. Он дал такое длинное и скучное задание для самостоятельной работы, что малыши в конце концов заснули прямо за партами, а те, кто постарше, зевали или предавались мечтаниям.

Во время перемены Учитель окончательно забыл о детях, и они подняли во дворе такой невообразимый гвалт, что его трудно было не заметить. Однако, несмотря на шум, он и бровью не повел, поглощенный своим занятием: что-то записывал в блокноте, и на этот раз уж точно не стишки. Время от времени Учитель поглядывал на манекен, который поставил в углу класса под таблицей, возле своего стола, и отмечал расстояния на развернутой перед ним большой морской карте.

Тем вечером он работал допоздна. Спадон доложил Мэру, что свет в кабинете горел до двух часов.

– Я чуть не околел от холода, стоя в переулке.

– Тебе за это платят.

– Ей-богу, вы толкаете меня на грех.

– Сочти свой грех разновидностью рыбалки[13]. Это тебя больше устроит?

Спадон замолчал, пытаясь осмыслить сказанное. Остальные тоже никак это не прокомментировали. Дело происходило в субботу рано утром, в семь часов. Мэр созвал в квартире Доктора небольшое собрание, пригласив на него Старуху, Кюре, Америку и Спадона. Все они явились и сидели в приемной. Вскоре к ним присоединился Доктор с подносом, на котором стояли чашки с кофе. Он, как всегда, улыбался, ибо не изменял своей улыбке, даже если сообщал о неизлечимой болезни или скором конце больному. Улыбка была его маской, и никто не знал, что за ней скрывается.

– Итак, друзья, – начал Мэр, поморщившись, поскольку залпом осушил чашку слишком горячего кофе, едва не бросив ее потом на поднос, – я позвал вас сюда, так как нуждаюсь в вашей помощи. Нуждаюсь в вас, чтобы кое-что понять.

После этого вступления и с прежней гримасой на лице, то ли от слишком горячего и крепкого кофе, то ли от произнесенных им слов, Мэр в деталях описал все предпринятое Учителем за последние три недели. Порой он останавливался на всем известных фактах или же говорил о том, что знали только избранные, те, кто ему о них докладывал. Закончил он событиями вчерашнего дня: выброшенным на пляж манекеном и писаниной Учителя, а также его интенсивной ночной работой. Спадон громко зевнул, словно подтверждая его слова.

– Такие, значит, дела, – заключил Мэр, сжав кулаки и ударив себя по тощим ляжкам.

Воцарилось молчание. Приемная наполнилась слегка тошнотворным запахом выпитого кофе и несвежего дыхания.

– Ты сказал, что нуждаешься в нас, чтобы кое-что понять, но ты лжешь.

Эти слова, произнесенные низким скрипучим голосом, принадлежали Старухе. Все присутствующие, за исключением Кюре, в раннем возрасте отправленного на материк в приходскую школу, в детстве, заслышав его, трепетали от ужаса.

– Ты хитер, – продолжила она. – И всегда таким был. Ты позвал нас не для того, чтобы понять, а чтобы переложить.

– Переложить? Что переложить? – Мэр изобразил удивление.

– Часть своего груза. И мы тебе нужны не для понимания, а чтобы взять на плечи часть этого груза. Ты просто хочешь облегчить свою ношу.

Спадон и Америка обменялись недоуменными взглядами. Все это было им не по мозгам. Чистой воды философия, от которой башка трещит сильнее, чем от любого запоя. Доктор, улыбаясь, смаковал кофе. Кюре рассматривал потолок, будто вовсе не имел отношения к происходящему.

– Вы несете чушь! – отрезал Мэр.

– Да брось! Ты отлично понял, что я имею в виду. Не хочешь все брать на себя. Предпочитаешь круговую поруку, чтобы утянуть нас за собой. Говоря обо всем, что тебе известно, делаешь нас своими сообщниками.

– В том, что я знаю, нет преступления!

– Верно. Но зато есть три трупа.

В этот момент в приемной послышался шум, доносившийся откуда-то издалека, точно к ним медленно, но неуклонно приближался поезд. Грохот нарастал с каждой секундой, проникая сквозь стены, просачиваясь из-под пола, застревая в ножках стула и поднимаясь выше, к телам сидящих людей, и сообщая им уже хорошо ощутимую вибрацию. Через мгновение запрыгали чашки, стоявшие на подносе, да и сам поднос затрясся, будто дух его бывшего покойного владельца старался завладеть им и отнести обратно на кухню. Кюре перекрестился и принялся бормотать молитву. Остальные не выразили ни страха, ни изумления. Все ждали, что произойдет дальше. Шум продолжился еще секунд десять, а потом так же внезапно исчез.

Бро вернулся в сонное состояние.

– Давненько этого не случалось! – сказал Америка, тяготившийся молчанием больше, чем землетрясением.

– Ровно год, два месяца и три дня, – уточнил Доктор, который тщательно вел дневник деятельности вулкана, для себя, без какой-либо выгоды или чьего-то поручения. Затем без всякого перехода подхватил тему прерванного разговора:

– Нашему Учителю не откажешь в серьезности и упорстве. Он человек образованный, и вполне естественно, что он стремится воспользоваться своим знанием, чтобы рассеять мрак неизвестности. И то, что Учитель хочет понять, каким образом тела этих троих оказались на нашем острове, – его законное право как гражданина. Неприятности могут начаться, если ему придет в голову поделиться с кем-нибудь своими открытиями, изложить их в письменном виде, сунуть в конверт и отправить по почте.

– Кому? – оборвал его Мэр.

– Посторонним людям.

– Да зачем ему это делать? – не выдержал Спадон, которого уже тошнило от этого утреннего разговора в приемной врача, бывшей для него самым неприятным местом, связанным с ранами или недугами.

– Из тщеславия, например, – произнес Кюре.

– От гордыни, – сказала Старуха.

– По глупости, – проговорил Мэр.

– Или по наивности, – заключил Доктор.

И только Америка промолчал. Спадон повернулся к нему в ожидании завершающего слова, но его не раздалось. Америка просто развел руками, показав пустые ладони и демонстрируя свою беспомощность. Спадон оглядел эти ладони, испещренные линиями с въевшимися в них цементом и грязью. Он вспомнил, что некоторые прорицатели могли угадывать по ним будущее человека. Когда-то он и сам пытался в них что-то рассмотреть, но не увидел ничего, кроме черточек, трещинок, штришков, геометрических фигур, наложенных одна на другую. Хаос. Путаница. Полная бессмыслица.

Вскоре они расстались, ни о чем не договорившись и ничего не решив. Да и что, собственно, они могли решить? Да, вряд ли Старуха ошибалась, когда спорила с Мэром насчет цели этого собрания. Единственное, чего он хотел, – это дать им понять, что все они скованы одной цепью. И хотя в то утро, когда произошло это зловещее событие, они разошлись в разные стороны, приплывшие мертвецы связали их морским узлом. И никто не собирался нести груз в одиночку. Всем надлежало разделить это бремя.

XII

В тот же день, ближе к полудню, в порт вошел паром, как всегда дав три гудка при подходе к причалу.

Пассажиров оказалось мало: возвращались несколько местных жителей, отправившихся на материк, чтобы уладить кое-какие дела. Например, Пилюля, аптекарь с желтушным лицом, страдавший врожденной косолапостью, каждую неделю привозивший Доктору заказанные им медикаменты. Еще две пожилые женщины – все называли их Сестрами, хотя неизвестно, соответствовало ли это действительности, – которые каждый год навещали одну из своих кузин и оставались на острове до Рождества. Среди пассажиров находился и незнакомец средних лет: ни молодой, ни старый, ни высокий, ни маленький, ни худой, ни толстый, казавшийся идеальным воплощением банальности. Это был один из тех людей, кого никогда и никто не замечает, о ком всегда забывают официанты, несмотря на их настойчиво поднятые пальцы, чье существование абсолютно не воспринимается женщинами, даже если те оказываются прижатыми к ним вплотную.

У этого человека был с собой чемоданчик, наподобие тех, что возили с собой коммивояжеры в пору, когда эти ныне исчезнувшие представители рода человеческого еще скитались по свету.

Незнакомец последним спустился по трапу парома и вышел на набережную, оценивая место, в котором оказался. По его взглядам и неуверенности жестов нетрудно было догадаться, что он впервые ступил на остров. Когда мужчина понял, что в порту функционирует одно-единственное кафе и выбор его крайне ограничен, он туда и направился.

Рыбаки, сидевшие за столиками, обсуждали предстоящую охоту на тунца и говорили о своих надеждах, прогнозах и предположениях, когда будет дан сигнал к началу лова: все они уже жили этим ожиданием.

Команду, открывавшую очередной сезон тунеллы, подавала небольшая и абсолютно неофициальная группа, состоявшая из старейших рыбаков острова. В один прекрасный день, практически не сговариваясь, они сходились вместе и усаживались на последнюю скамейку, обращенную к морю, в самом конце набережной, подобно животным, которые, следуя возникшим с незапамятных времен ритуалам любви, охоты и смерти, встречаются в определенном месте, влекомые зовом крови, инстинктом и желанием.

Все старательно подкарауливали этот момент. Когда видели стариков, направлявшихся к скамейке, воздух в городе начинал электризоваться. За ними наблюдали издалека, иногда вооружившись биноклями. Начинали шептаться. Строили догадки, о чем они могли говорить. Все ждали их слова, краткого, но оттого и емкого, способного в мгновение ока превратить порт, до поры погруженный в полудремоту, в вибрирующее жизненной энергией пространство, полное звуков, красок и движения.

Дверь в кафе была открыта. Мужчина вошел и поздоровался с рыбаками, которые посмотрели на него, не ответив, что нисколько его не смутило. В дальнем углу зала он увидел священника в сутане, склонившегося над спортивной газетой, которую тот пытался прочесть сквозь очки с толстенными стеклами, нежно отмахиваясь от летавших вокруг него пчел, которые по очереди, как самолеты в больших перегруженных аэропортах, норовили усесться на страницу газеты. Незнакомец подошел к стойке, поставив у ног чемоданчик.

– Стаканчик местного вина.

Сказать так мог только чужак. Никто из островитян никогда не употребил бы слова «местного», а просто попросил бы стакан вина, поскольку другого здесь не подавали. Да и кто стал бы его пить, другое вино. Вопрос чести.

Хозяин никак не прокомментировал заказ. Он достал стакан и бутылку. Вино потекло тонкой струйкой, и посетитель залюбовался его цветом, почти черным, с амарантовым оттенком. Положив на стойку деньги, он вдохнул аромат, прежде чем поднести вино к губам.

Очень скоро и клиенты, и владелец кафе потеряли к приезжему всякий интерес: первые вернулись к житейским разговорам, а второй – к подсчетам, которые давались ему с трудом, судя по наморщенному лбу и по тому, с каким усердием он жевал желтыми зубами кончик карандаша. Мужчина не спеша осушил стакан и заказал еще один. И когда Хозяин вновь приблизился к нему с бутылкой, сказал, что ищет комнату на несколько дней – у него, мол, здесь дела.

– Вы приехали из-за талассоцентра? – спросил владелец кафе.

– Талассоцентра? Да, разумеется, из-за чего же еще?

И тут он почувствовал, что сказал именно то, что было нужно для спокойствия его собеседника.

– Гостиницы на острове нет, но, если вы не слишком привередливы, у меня найдется для вас комната с кроватью, туалетом и раковиной. Это в двух шагах, могу показать прямо сейчас.

Незнакомец последовал за владельцем кафе, который снял ключ со щитка, висевшего за стойкой. Они прошли метров двадцать по коридору, пока не уперлись в металлическую решетку, напоминавшую вход в магазин, очевидно, давно закрытый.

– Здесь моя мать держала галантерею, – пояснил Хозяин. – Лавка ее не пережила. Я все перестроил внутри и порой сдаю помещение сезонным рабочим, приезжающим на время сбора урожая каперсов, или кому-нибудь из наемных рыбаков, когда своих людей не хватает.

Подняв решетку, он открыл дверь, на которой до сих пор сохранился колокольчик. Комната была квадратной, со стенами, выкрашенными белой краской. Возле стен, друг напротив друга, стояли две односпальные кровати, маленький столик – возле окна, задернутого нейлоновой занавеской с ананасно-пальмовым рисунком, в углу помещался платяной шкаф, а в глубине виднелся вход в комнатку с унитазом и умывальником. Пол был выложен лавовыми глыбами разного размера, отшлифованными тысячью подошв. Из-за высокой влажности нижнюю часть стен покрывали зеленоватые, слегка светящиеся разводы.

Единственным украшением комнаты служил фотографический портрет над одной из кроватей. В аляповатую рамку из позолоченного гипса был вставлен черно-белый снимок старой женщины с собранными в пучок волосами и слегка косящими глазами.

– Ну что, подойдет?

– Просто великолепно, – ответил мужчина.

Хозяин назвал цену. Приезжий настоял на том, что заплатит вперед за целую неделю.

– Завтракать вы сможете в кафе, мы рано открываемся. Ну а насчет остального – моя жена готовит здесь кое для кого. Если захотите к ним присоединиться, просто скажите мне, желательно заранее. Думаю, вы планируете встретиться с Мэром?

– Вы читаете мои мысли.

– Сейчас он в мэрии, при исполнении, так сказать. Как выйдете отсюда, свернете в первый переулок слева. Потом, когда поравняетесь с церковью, обойдите ее справа и попадете на небольшую площадь. Там и находится мэрия. Вряд ли вы потеряетесь, в любом случае, увидите флаги.

Владелец кафе вышел. Приезжий сказал, что не стоит делать уборку: он справится сам. Мужчина поставил чемоданчик, не открыв его, уселся на одну из кроватей и зажег сигарету. Затем достал из кармана пиджака плоскую флягу из серебристого металла и сделал большой глоток. Он курил, разглядывая портрет старухи. По-прежнему не сводя с него глаз, раздавил окурок о дно желтой пепельницы с логотипом торговой марки, снял со стены рамку с фотографией и закинул ее на шкаф.

XIII

В мэрии, куда явился незнакомец, уже находился Доктор. Тот поздоровался с врачом и секретаршей. Сообщив, что хотел бы встретиться с Мэром, он не ответил, по какому делу, и не представился, а шепнул секретарше на ухо несколько слов, которых Доктор не расслышал, но которые заставили секретаршу принять серьезный вид, посмотреть на посетителя с опаской, направиться к кабинету Мэра и трижды постучать. В ожидании ответа секретарша успела привести себя в порядок: заправила выбившуюся из-под пояса юбки блузку, хорошенько распределила огромные груди в чашечках бюстгальтера, взбила прическу, потом еще раз обернулась на незнакомца и нырнула в кабинет, закрыв за собой дверь, когда Мэр разрешил войти.

Не прошло и нескольких секунд, как Мэр вышел из кабинета вместе с секретаршей. Подойдя к посетителю, он протянул ему руку, даже не пытаясь скрыть озабоченного выражения, и предложил проследовать в его кабинет. Он не сразу вспомнил о Докторе.

– Увидимся позже. Я потом тебе все объясню.

Незнакомец оказался полицейским, выполнявшим особое задание и действовавшим в одиночку. По его словам, он был тайным агентом, которому поручали расследование дел, требовавших особой деликатности, предоставляя ему полную свободу действий. В своем роде он был сам себе хозяин и не имел никаких ограничений по времени. Самым важным для него и его начальства было достижение результата. Области, которых агенту приходилось касаться по роду деятельности, требовали от него чрезвычайного терпения и такта. Но Мэру не стоило беспокоиться, незнакомец отнюдь не намекал, что принадлежит к одной из секретных служб, вовсе нет, и, чтобы доказать это, он достал из бумажника удостоверение полицейского с выцветшей, слегка пожелтевшей фотографией молодого человека, совсем на него не похожего, но который, очевидно, все же был им, Комиссаром. Он так быстро убрал карточку, что Мэр не успел протянуть руку, чтобы взять ее и как следует рассмотреть.

– Сами видите, я простой полицейский. Безусловно, вам интересно, зачем я сюда прибыл? – спросил Комиссар у Мэра, который почувствовал, как его тело напряглось, а сердце перестало биться.

– Верно.

– И нет никаких мыслей на этот счет?

– Нет, – выдавил Мэр, пытаясь сохранить непроницаемое выражение лица, но так как ему всегда с трудом удавалось ломать комедию, то даже полный идиот мог догадаться, что в голове у него теснились тысячи мыслей.

– Неужели и правда не догадываетесь? – настаивал Комиссар, подвергая Мэра самой настоящей пытке.

И словно для того, чтобы еще больше усилить страдания своего собеседника, он, встав с места, принялся расхаживать взад-вперед по кабинету как у себя дома, расхаживать бесцельно, непринужденно, с единственным намерением – показать, что отныне он здесь хозяин и сам будет определять правила игры, в которую вовлечет не только Мэра, но и всех островитян, если понадобится.

– Имеет ваш визит какое-нибудь отношение к проекту строительства талассоцентра? – осмелился спросить Мэр.

– Талассоцентр? Ах, да, мне уже задавали этот вопрос. Давайте сразу договоримся: если так для вас проще, считайте, что я приехал сюда ради проекта. Истинная цель поездки должна быть скрыта от ваших сограждан. Вы можете меня представить именно так, если возникнет необходимость, но знали бы вы, насколько это далеко от истины. Я – самый ярый противник «целительных» термальных источников. Засуньте их себе в задницу, ваши источники! Меня всегда от них воротило. Уже один вид курортника в банном халате, который литрами хлещет горячую воду, отдающую тухлыми яйцами, вводит меня в депрессию. Но если вам все это нравится – вперед! Давайте, разворачивайте строительство! Превращайте ваш убогий островок в лечебницу для желторожих доходяг – это не мое дело. А скажите, любезный, нет ли у вас чего-нибудь выпить, вина или водки? Чем крепче, тем лучше. Конечно, если сочтете уместным: я не собираюсь тут командовать.

Позже, когда Мэр заглянул к Доктору и описал ему эту встречу, он признался, что готов был задушить Комиссара собственными руками.

– Он напомнил мне воронят, которых мы искали в гнездах, когда были детьми, помнишь? Хиленькие, розовые, горячие, угловатые, противные и такие беззащитные с виду. Но стоило взять их, как они начинали яростно нас щипать – до крови, помнишь? Так и этот – за внешностью скромного почтальона таится дремлющая мурена. Клянусь, он еще заставит нас попотеть. Легко от него не отделаешься. А что за ухватки! Ненавижу в нем все: манеры, голос, слова, которые он употребляет. Слышал бы ты, что он говорил о нашем острове!

В конце концов Мэр отыскал в одном из ящиков стола бутылку анисовки, бог знает как там оказавшейся, ведь он никогда ее не пил, налил рюмку Комиссару и плеснул несколько капель себе, чисто из вежливости. Мэр терпеть не мог анисовую водку – маслянистую, пахнущую укропом и лекарствами. Они чокнулись. Комиссар выпил свою залпом и протянул рюмку. Мэру пришлось снова ее наполнить.

– Вы уже поняли, как я отношусь к термальным источникам, но и к островам не лучше. Даже большой остров всегда слишком мал для меня. Сама идея острова мне отвратительна: когда знаешь, что тебя со всех сторон окружает вода. Нет, я – материковый житель. Мне важно сознавать, что утром, проснувшись, я могу сесть в машину и поехать, а через несколько дней или недель уже буду в Вене, Москве, Баку, Дели или даже Пекине, почему нет? Я люблю твердую землю и терпеть не могу воду, неважно, пресную или соленую. И островов не люблю. Ваш мне тоже не нравится, да его и островом-то не назовешь – так, островок. Убери его с карт, ну и кому будет от этого хуже? Вам, островитянам? Но кому до вас какое дело? Что могут значить несколько сотен людей для населения земного шара – почти семи миллиардов? Процент сами высчитаете. Он все равно окажется в тысячу раз меньше, чем процент технологических потерь в любом производстве. Да и приехал я сюда исключительно по необходимости. Мне здесь не нравится, тем более что я начинаю испытывать ко всем вам антипатию. Сказать по чести, я вообще мало что люблю. Не люблю компаний, не люблю мою страну и время, в котором живу. Не люблю род человеческий, впрочем, как и не люблю ни один вид животных. Единственное, что люблю – самозабвенно, безраздельно, без всяких оговорок, – это мое ремесло. Да, я безумно люблю свою профессию. И еще обожаю спиртное. Не будучи в полном смысле алкоголиком, я много пью и почти не пьянею. Мой врач только руками разводит.

Он снова опустошил рюмку и на этот раз сам взял бутылку и налил себе еще. И вполоборота к Мэру уселся на его стол.

– Наверное, вы считаете меня плохо воспитанным? А мои манеры вульгарными? Даже если вы мне скажете об этом в лицо, я плюну и разотру. Мне плевать, что вы думаете сейчас и будете думать потом. Я здесь не для того, чтобы вы меня полюбили, а для того, чтобы отыскать кость, раскопать и вытащить ее, погрызть немного – узнать ее вкус, а затем отнести, если сочту нужным, тем, кто меня сюда послал. Но меня раздражает, что я вынужден здесь находиться. На этом острове. Никак не могу понять, как люди могут жить на острове, тем более таком, как ваш, – жалком и мерзком. Черном, враждебном, безобразном. А знаете, я никогда о нем ничего раньше не слышал. Да он же просто дырка в мировой жопе, этот ваш остров, господин Мэр! Мне сказали, что сотовый здесь не ловит, интернета тоже нет, – думал, надо мной просто издеваются.

– Наш остров причислен к всемирному наследию человечества, поэтому все антенны запрещены.

– Наследие, твою мать! Хорошо наследие! А человечество еще лучше! Все женщины и мужчины, которых я здесь встретил, имели какой-нибудь физический дефект: косоглазие, лопоухость, огромный нос, слишком длинные конечности или кривые зубы. У владельца кафе, который предоставил мне жилье, на каждой руке по шесть пальцев. Шесть пальцев! Вы когда-нибудь слышали о таком где-нибудь в другом месте? Дегенераты! Да и вы, господин Мэр, вроде как не совсем доделаны: у вас тело ребенка и голова старика.

Мэр сознался Доктору, после того как залпом осушил рюмку виноградной водки, что он едва не двинул этому человеку в челюсть. Никто с ним так не разговаривал со времен начальной школы и дворовых драк. Но он помнил, что приезжий был полицейским, и даже мэру, как бы его ни оскорбляли, непозволительно бить полицейского, а уж тем более комиссара.

– Я предпочел убедить себя, что ослышался или что он был пьян в стельку, вопреки его утверждению. И сдержался. Я сказал, что в нашей «дырке в мировой жопе», как он изволил выразиться, есть кое-какие плоды цивилизации. Например, телевидение.

– Телевидение! Хорошенькое дело! Да в каком мы веке живем? Очнитесь! Как долго вы рассчитываете прозябать на вашем острове отрезанными от остального мира? Считайте, что меня направил к вам его величество XXI век!

С этого момента тирада Комиссара превратилась в полный бред. Он разглагольствовал в течение получаса, приканчивая бутылку анисовки, и Мэр все время спрашивал себя, к чему клонит этот бесноватый, словно вышедший из клоунского шоу, чей сценарий написан умалишенным.

– Люди никогда не могли себе представить, что находится у них над головами. Тысячелетиями они помещали туда Бога. И это их устраивало. Они были внизу, исходя по́том и кровью. А над ними на облаке сидел Боженька, который их сотворил, взирал на них, спасая или обрекая на гибель. Потом человек поумнел и выселил его оттуда, выбросил на помойку. Пожил какое-то время, опьяненный своим маленьким убийством, а после осознал, что, по сути, создал огромную пустоту. Главной ошибкой человека всегда была необдуманность действий. Он начал бояться этого пустого пространства. Попробовал было подогреть вчерашнее блюдо, но оно оказалось прогорклым. Вот тогда он перестал бояться и начал испытывать ужас. А что ему оставалось? Он обратился к тому единственному, что у него еще было: к прогрессу. Заметим, что все это уходит корнями в глубокое прошлое. Дайте человеку огонь, железо и молоток, и он в мгновение ока соорудит цепь, посадит на нее другого человека, такого же, как он сам, и сделает из него раба. Или смастерит наконечник копья, чтобы его убить, вместо того чтобы сделать колесо или музыкальный инструмент. Колесо и труба появятся значительно позже, намного позже, чем цепь и наконечник копья, а за это время будет совершено немало убийств. А колесо если и изобретут, то лишь для того, чтобы перемещаться как можно дальше ради той же бойни, а не для того, чтобы этим пользовались все люди; а трубы нужны были, чтобы перекрывать вопли тех, кого убивали, или праздновать, трубя в них, кровавую тризну. Логический конец. А теперь… теперь у нас над головой появились спутники.

Ошеломленный, Мэр слушал откровения этого невзрачного человека, спрашивая себя, а не привиделась ли ему эта сцена, не страница ли это какого-нибудь романа, не находился ли он сейчас посреди ночи, в своей постели, рядом с женой в длинной розовой ночной сорочке, от которой пахло ароматным мылом и лавандой; не доносилось ли до него сквозь сон завывание дувшего с моря ветра, отчего у него временами случались кошмары, после которых он всегда просыпался выбитым из колеи.

– Я даже ущипнул себя. Да нет, я не спал, а сидел в своем кабинете с этим неизвестно откуда взявшимся безумцем, без которого я, слава Создателю, прекрасно обходился шестьдесят лет, не подозревая о его существовании, и который теперь говорил мне о спутниках, пытаясь меня убедить, что Бог в сравнении с ними – детская игрушка. О том, что благодаря спутникам сама идея Бога была возведена в четырнадцатую степень.

Доктор улыбался. Сейчас эта улыбка особенно раздражала Мэра, хотя он и знал, что она была бессмысленна. И уж вовсе не означала того, что Доктор над ним насмехался. Такова была его манера преподносить свое лицо другим, как и сам Мэр преподносил свое окружающим: с выражением вечной озабоченности и легкой досады, ощутимой даже в те редкие, честно говоря, моменты, когда он бывал доволен и расслаблен.

Следует признать, что Мэру хватило терпения выслушать Комиссара, не перебивая, пока тот угощал его словесным рагу на тему мощи и совершенства спутников, в котором научные ингредиенты сочетались с метафизическим бредом. По его мнению, весь земной шар находился под прослушкой и тотальным наблюдением. Люди, наивные и легковерные, идеалисты и слепцы, выходили на улицы в своих «демократических странах» и устраивали манифестации против ограничения гражданских свобод, за неприкосновенность частной жизни и прочую дребедень в том же роде. Они подписывали петиции, проводили форумы, обращались к депутатам, ориентируя их в нужном направлении, а тем временем все их действия, жесты, перемещения и высказывания каждую секунду отслеживались. И требовались только деньги и политическая воля, которая еще не вполне для этого созрела, чтобы жизнь каждого человека была записана и заархивирована вплоть до мельчайших деталей. В интересах всеобщего блага. Нетрудно догадаться, чьих именно.

После этого Комиссар, устремив грустный взгляд на пустую бутылку анисовки, которую он кинул в мусорную корзину, уселся напротив Мэра, опустил руку в портфель и вытащил оттуда листов двадцать бумаги, бросив их перед ним небрежным движением кисти.

– Знаешь, что это было? Фотокопии цветных фотографий. Сначала я ничего не понял. На одних было много голубого цвета, коричневатые полосы с неровными контурами и более темными местами различной конфигурации; некоторые из этих пятен соединяли красные линии. Мне показалось, что это репродукции абстрактных картин.

На других листах голубого стало значительно меньше, но больше темных пятен, оставались все те же красные линии и еще маленькие точки, обведенные зеленым. Вот тут-то я и увидел открытую пасть Собаки. Это были снимки, сделанные из космоса этими пресловутыми спутниками, разумеется, нашего архипелага, со всеми островами, и нашим в том числе, которого я никогда прежде таким не видел, снятым вертикально, словно я внезапно стал этим самым оком Бога, о котором говорил Комиссар.

Многие фотографии потрясли меня своей дьявольской точностью. На одних можно было различить виноградники, дома, церковь, виноделов, огородников, а в порту – группы женщин и мужчин. На других просматривались лодки в акватории острова. Я узнал несколько местных и еще много чужих.

Мэр сделал паузу, бросив тревожный взгляд на Доктора, хрустнул пальцами и продолжил.

– Среди чужих были лодки – их и лодками-то не назовешь, что-то вроде груженых барж, – которые перевозили то, что я принял за лежавшие штабелями бревна, плотно прижатые друг к дружке. Даже рубки не было видно, словно баржу пустили в море, и никого не интересовала ее дальнейшая судьба. Но от одной фотографии меня бросило в дрожь. То, что я прежде счел бревнами, оказалось людьми. Стоявшие или лежавшие вповалку люди, огромное количество людей, и некоторые из этих посудин волокли на буксире катера или рыбачьи лодки.

Мэр ждал реакции со стороны Доктора, слов поддержки. Но Доктор молчал, прихлебывая виноградную водку и поглаживая сигару жирными пальцами, оттягивая удовольствие поднести ее к огню, сделать первую затяжку и почувствовать во рту горячий дымок, который надолго оставит в нем привкус леса, влажной земли и палой листвы.

– Ничего не скажешь?

– Что я, по-твоему, должен сказать?

– Ты хотя бы понял, о чем идет речь?

– Кажется, начинаю понимать.

– И тебе не страшно?

Доктор поднял брови. И почесал усы, в эти дневные часы еще густо-черные.

– Не сочти за хвастовство, но мне трудно представить то, что может меня испугать. Я больше не боюсь. Не подумай, что я считаю это своей заслугой, я и пальцем не пошевелил для этого. Последний раз я испытывал страх во время болезни жены. И он ничему не помог, не вернул ей здоровье, не сделал менее печальной, не помешал ей страдать и не утешил меня, когда она умерла.

Мэру вдруг стало неприятно, что Доктор вспомнил о жене. Перед его глазами всплыло ее нежное лицо с большими черными глазами и бледной кожей. Его возмутила собственная сентиментальность, и он проговорил с раздражением:

– Я не спрашиваю, испугался ли ты за себя! Не стало ли тебе страшно за всех нас, за нашу коммуну, наш остров, за то, что мы совершили?

Доктор перестал сдерживаться. Он зажег сигару с церемонной важностью, поскольку считал это серьезным делом, одним из немногих присутствовавших в его жизни. Нечто вроде ритуала или дани уважения. Или и того, и другого вместе. Сделав несколько затяжек и выпустив дым, он снова улыбнулся.

– А почему, собственно, я должен бояться «за всех нас», как ты выразился?

– Похоже, ты меня не понял. Я-то думал, ты сразу догадаешься. Знаешь, что было на одной из этих проклятых фотографий, сделанных со спутника, будь он трижды неладен?

– Судя по твоим глазам, которые норовят вылезти из орбит, и багровой шее, скоро узнаю.

– Так вот, на ней были мы. Мы! В то утро на пляже! Нас легко узнать. Словно одна из чаек, круживших у нас над головами, спустила затвор фотоаппарата. Чудовищно! Можно различить Старуху, ее пса, Спадона, Америку и меня. Представь только, что эта пакость летает над нами в небе на высоте сотен километров и подглядывает в замочную скважину. Не могу прийти в себя! Гребаный мир!

– А меня?

– Что – тебя?

– Меня видно?

– Конечно же, видно! Особенно тебя. Как можно тебя не увидеть, ты занимаешь столько места. И прямо возле наших ног лежит голубой тент.

– Тент?

– Да, тент. Голубой тент Америки. Прекрасно угадывается, что под ним что-то есть.

– И можно разобрать, что именно?

– Нет, нельзя. Но какая разница? Комиссар оставил что-то про запас, то, чего он мне еще не показал. Даже не сомневайся. Такие типы никогда не выкладывают все карты одним махом.

Мэр смолк. Доктор сидел, окутанный дымом сигары. Они оставались так довольно долго, в полной тишине, что вовсе не входило в их привычки.

XIV

В тот день в конце церемонии освящения судов, которую здесь кратко называли «мессой тунца», произошло событие, еще больше накалившее обстановку, когда Учитель после окончания службы обратился к Мэру с разговором.

На острове было принято, чтобы Кюре благословлял каждое судно, которому предстояло выйти в море на сезонный лов. В прежние времена шествие, пышное и внушительное, сразу после полудня отправлялось из церкви под звуки местного оркестра. Каждое рыбацкое судно и его команда находились под защитой какого-нибудь святого или святой, в честь которых сооружались алтари в боковом нефе, где они мирно дремали весь год, а в этот день извлекались на свет божий. Перед выносом алтари украшали цветами, их золотые и серебряные части тщательно чистили, а цвета гипсовых статуй подновляли, нередко использованием тех же красок, что и для корпусов лодок.

Каждая группа рыбаков несла на плечах алтарь, весом не уступающий библейскому, и процессия с торжественной медлительностью следовала по улочкам города, направляясь в гавань. Священник совершал там молебен, окропляя суда святой водой, после чего шествие в том же неторопливо-благочестивом ритме, с молитвами, совершало обратный путь до церкви под грохот утомленного оркестра, звучавшего все фальшивее, во-первых, из-за усталости музыкантов, а во-вторых, из-за многочисленных стопок вина, подносимых им во время каждой остановки.

По возвращении процессии в церковь алтари водружались на место в прохладную тень своих ниш до следующего года, и начиналось торжественное богослужение. Толпа не могла поместиться в церкви, и многие оставались снаружи, на площади, где в тот день яблоку негде было упасть.

Вечером на смену христианскому торжеству приходило языческое пиршество. Гавань освещалась бумажными фонариками, которые порой загорались и улетали в черное, как бархат, небо лоскутами пламени, на краткий миг вспыхивая маленькими факелами и рассыпаясь золотой пылью, меркнувшей перед величием звезд, дружелюбных, вечных и задумчивых, которая потом сливалась с ними и умирала.

Там же, в порту, были накрыты большие столы – обычные доски, положенные на козлы, и каждый островитянин приносил снедь: вино, оливки, консервированные каперсы, марципановые фрукты, козлятину и свинину, копченую или соленую, медовые пироги с кремовой начинкой, фисташковые десерты и ликеры, лимонные и апельсиновые. Пили, ели, громко смеялись, а под звуки мини-оркестра, составленного из музыкантов, выживших после торжественного шествия, даже танцевали, разгоряченные виноградной водкой. Веселье продолжалось до зари.

И по сей день многие рыбаки считали для себя обязательным присутствие на «мессе тунца». Но ей уже не предшествовала торжественная процессия. И пышного праздника после нее тоже не устраивали. Так, скромное угощение для немногих верных традициям рыбаков. Правда, все в том же порту. Одного большого стола вполне хватало. Приходили только мужчины, их жены в празднике больше не участвовали, а уж дети тем более. Пили больше, чем ели, и все заканчивалось заурядной попойкой, отупением, головной болью и возобновившимися ссорами.

На мессе всегда присутствовал городской совет во главе с Мэром, который каждый раз, умирая со скуки, спрашивал себя, зачем он сюда приперся. Кроме них была еще горстка стариков, чувствовавших, что час расплаты за грехи близок, и возможно, им лучше действовать по правилам. В конечном счете никто ничего не знает. Вдруг это поможет, да еще и бесплатно.

Жилище священника размерами походило на кукольный домик, и мало-помалу Кюре начал переселяться в церковь, по мере того как она очищалась от прихожан. Вооружившись терпением и настойчивостью, он постепенно сделал из церкви обширную пристройку к своему дому, что-то вроде ангара, в котором он годами восстанавливал корпус корабля, налетевшего на окаймлявшие остров скалы. Кюре кропотливо собирал обломки и целое лето переправлял их к себе, одалживая то у одного, то у другого соседа ручную тележку или тачку.

Этот парусник, воссоздаваемый неловкими руками, производил трогательное и странное впечатление. При виде огромного судна, истерзанного, ощетинившегося обломками мачт, – этой гигантской неподвижной массы, подавлявшей все вокруг, каждый невольно спрашивал себя: что это – разбитый корабль принесли в церковь или, наоборот, церковь построили для сохранения величественных останков то ли корабля-призрака, то ли погребальной ладьи Осириса, то ли лодки Харона?

В церкви остались, правда, исповедальня и с десяток скамей, соседствовавших с коробками и старыми ульями, на которых тоже можно было сидеть и слушать мессы.

Службы проводились на диво кратко, без проволочек, и только Мэр еще мог считать их чрезмерно длинными. Кюре не стал ждать созыва очередного святейшего собора, чтобы внести изменения в литургическое богослужение: после наскоро прочитанной «Отче наш» он не медля переходил к проповеди, которая в целом отнимала у него несколько минут, и за это время, под любовное жужжание пчел, он успевал посвятить паству в новости о своей пасеке, поговорить о погоде, кое-что вспомнить из семинарской жизни на материке, а в заключение делал несколько объявлений, о которых его просили прихожане.

Желудок Кюре давно уже не воспринимал кислоты евхаристического вина, а облатки немилосердно липли к зубным протезам, поэтому три года назад он решил упразднить причастие. Но он неустанно самостоятельно проводил сбор пожертвований, записывая в блокнотик, кто и сколько ему должен, и не забывая к концу года напомнить некоторым об их скупости. Церемония обычно заканчивалась поспешным благословением паствы и «Ангельским приветствием» Девы Марии, которая считалась на острове главным божеством воды, морских глубин и ветров.

Войдя в церковь, Мэр сразу увидел Учителя, сидевшего в последнем ряду. Под мышкой тот держал крафтовый конверт, вызвавший у Мэра беспокойство. По окончании службы Учитель сам подошел на площади к главе острова, пока прихожане расходились по домам, а рыбаки группками возвращались в порт.

– Можете уделить мне несколько минут, господин Мэр? Я хочу поговорить с вами насчет моего эксперимента.

Мэру не оставалось ничего другого, кроме как пригласить Учителя зайти в мэрию, находившуюся неподалеку. В кабинете витал сладковатый запах анисовой водки, и Мэр с неудовольствием перехватил взгляд Учителя, задержавшийся на двух грязных рюмках, оставшихся на подносе, и пустой бутылке, выглядывавшей из мусорной корзины. Он счел своим долгом объясниться:

– Мне пришлось кое с кем встретиться.

– Знаю, – мгновенно отреагировал Учитель. – С полицейским. Точнее, с Комиссаром, приехавшим сегодня утром.

– Кто вам сказал?

Мэр был ошарашен. Ему даже не хватило сил расстроиться.

– Да все знают. Здесь же все всё узнают, и притом очень быстро. Да и мне ли вам об этом говорить.

Секретарша. Конечно, она. Больше некому. Скумбрия крашеная! Ну, в понедельник ты у меня попляшешь!

– Но вот чего никто не знает – зачем он сюда приехал. Предполагают, что из-за проекта талассоцентра. Но я ни капельки в это не верю. Лично я убежден, что его присутствие здесь связано с тем, что произошло на пляже, и с тем, что мы сделали потом.

Учитель раньше не говорил с Мэром таким уверенным тоном. Ни во время тайного собрания в зале заседаний в тот день, когда были обнаружены тела, ни позже, на рыбацком складе. Казалось, его робость слишком быстро вытянувшегося подростка, которому пока не по себе в его новом теле, бесследно исчезла. Он выглядел воодушевленным, на его лице отражалась решимость и, пожалуй, даже дерзость. Крепко прижимая к себе конверт, он словно черпал в нем силы.

– Здесь изложены выводы, к которым я пришел в результате моих опытов. Они неутешительны. Все последние дни я посвятил изучению течений, которые вы, не сомневаюсь, знаете куда лучше, чем я. Но, вооруженный упорством, документами и картами, полагаю, я тоже стал компетентным в этой области.

Учитель замолчал, ожидая реакции Мэра, но тот старался выровнять дыхание и сдержать данное себе обещание не раздражаться. Он кивком дал понять собеседнику, что готов к продолжению диалога.

– Я разбросал манекены, вес которых соответствует человеческому, в различных точках маршрута контрабандистов, как их здесь называют, однако считаю недопустимым употреблять это слово, говоря о выродках, торгующих людьми. Ни один из манекенов не вынесло на пляж. Ни один, вы слышите, господин Мэр? Впрочем, только три манекена и были обнаружены. На материке. Со мной связались, чтобы предупредить. Остальных, вероятно, унесло в открытое море. Но сегодня один манекен прибило к острову. Тот, что я выбросил в прошлое воскресенье, вдали от обычного маршрута контрабандистов. Если точнее, то возле Собачьей Слюны. Что скажете? Кто еще мог плавать в опасных водах, если не тот, кому прекрасно известны наши места? Не значит ли, что этот «кто-то» – здешний житель, господин Мэр?

На Собачьем архипелаге Слюной называли большое скопление подводных камней, едва видневшихся из воды, словно это были обратившиеся в торчащие скалы слюни, вылетевшие из пасти животного. На картах их не обозначали, если не считать пометки, что данное место опасно для навигации, поскольку самая большая «скала» была не больше корня оливкового дерева. Рыбаки острова знали об этих камнях и старались избегать Собачьей Слюны, но все же иногда, правда, с большой осторожностью, подходили к ней довольно близко: рыбы и лангустов там было пруд пруди.

Мэр почувствовал, что земля уходит из-под ног. Словно чья-то искусная рука ловко рассекла ему вену, так что он даже не заметил, а когда почувствовал головокружение, крови вышло столько, что было уже поздно.

Ну и что сказать этому блаженному? Что ответить или предложить? Верна ли гипотеза, нет ли, Мэр понимал: если Учитель ее обнародует, это не только будет иметь губительные последствия для спокойствия на острове, но и уничтожит проект талассоцентра, ведь инвесторы не останутся равнодушными к такой жуткой рекламе. Люди, готовые вкладывать значительные средства в реализацию комплекса, превыше всего ценили тень и конфиденциальность. Впрочем, Мэр имел дело только с адвокатами, а не с самими денежными мешками, однако он прекрасно знал, кто скрывался за затейливым лесом сокращений и аббревиатур компаний и что таилось за любезными улыбками адвокатов. Эти люди терпеть не могли всякого рода осложнений, непредвиденных обстоятельств, журналистов, судебных разбирательств. Единственное, что их интересовало, – это возможность отмыть их капиталы, происхождение которых едва ли можно было отследить.

Не дай бог одержимость Учителя и его безумное желание во что бы то ни стало предать гласности – правду или пустые измышления – объединятся с бешеной жестокостью Комиссара, в которой он почти не сомневался, и его намерением довести свою миссию до конца. Вот тогда, размышлял Мэр, остров будет окончательно погребен под символической лавой нового вулкана, куда более действенного, чем их дремлющий Бро.

– Море не поддается расчетам, оно от них ускользает, господин Учитель, – вновь заговорил Мэр, для начала мягко и доброжелательно. – Ваше стремление к научному познанию похвально, но нам, тем, кто здесь родился, представителям многих поколений женщин и особенно мужчин, для которых морская стихия тысячелетиями была подругой – то любезной, то гневливой, – известно: море непредсказуемо, непостижимо, иррационально и загадочно.

Учитель обошелся без замечаний. Он ждал продолжения.

– Возможно, вы правы, а возможно, и нет. Не буду утверждать ни первого, ни второго, мне хватает здравого смысла, чтобы понять: ничего нельзя знать наверняка, когда дело касается моря. Если вы бросите еще один манекен в том же самом месте, просто в другой момент и в другое время года, вполне вероятно, он отыщется где-нибудь в Аргентине или Греции. Лично я уверен, что изыскания, отнявшие у вас много времени и, полагаю, денег, ничего не доказывают. Но даже если ваша гипотеза и верна, о чем, собственно, она говорит? Какова ваша цель?

Учитель ответил не сразу. Не хотел ли он придать особый вес своим словам? Или потому, что знал – потом поздно будет идти на попятный, и оттого никак не мог решиться. В кабинете Мэра стояла мертвая тишина, иногда нарушаемая жужжанием огромной мухи с зеленоватым отливом, крутившейся по спирали в рюмке Комиссара. Там, на дне, оставался клейкий след от анисовки, в который она, очевидно, собиралась с наслаждением погрузить хоботок.

– Единственное, на чем я настаиваю, и мои опыты служат тому доказательством: люди, тела которых мы уничтожили, – вопреки моему возражению, напоминаю, – оказались в воде возле Собачьей Слюны. Упали они или их сбросили? Вы прекрасно знаете, что никто из чужаков не рискнет подойти к Собачьей Слюне. На всех картах она обозначена как зона высокого уровня опасности. Никто, кроме местных рыбаков, отлично знающих это место и умеющих обходить его ловушки.

Мэр ладонями оперся о стол. Он не двигался. Не дышал. Не сводил глаз с Учителя. Тот впервые за все время твердо выдержал этот взгляд и, напротив, дышал полной грудью. Они словно сошлись в молчаливой дуэли, хотя и без оружия, которая неминуемо должна была завершиться смертью одного из противников.

– Вы хоть отдаете себе отчет в том, на что намекаете?

Голос Мэра сделался ледяным, как внезапно и воздух в комнате, хотя снаружи солнце, стоявшее еще высоко, испепеляло черные стены домов и серый сланец кровель.

– Я не из тех людей, кто пускается в авантюры, не взвесив все до конца, господин Мэр. Да, я гораздо моложе вас. И я не здешний, о чем вы любите напоминать, но все же я не собираюсь отступаться от этого дела, несмотря на все ваши усилия, чтобы его как можно скорее прикрыть, да вы еще и бравируете этим! Однако знайте: я – ответственный человек и ничего не заявляю просто так, тем более если речь идет о таких серьезных вещах, я взвешиваю каждое слово, прежде чем его произнести.

Вы попросили нас молчать о случившемся тем злосчастным утром. И я молчал. Но отныне я молчать не стану. Я не могу продолжать носить в себе то, что знаю о том утре и что я выяснил в ходе эксперимента. Но я не совершу предательства по отношению к вам. Поэтому предупреждаю: в понедельник утром, если вы меня не опередите, я сам отнесу Комиссару это письмо, дубликат которого вам сейчас оставлю. Там изложены события, произошедшие на пляже, и то, какой ход вы решили дать этому делу. В том же письме я привожу результаты своего эксперимента и выводы, к которым пришел. Необходимо, чтобы полицейский располагал всеми имеющимися у нас материалами, которые помогут ему провести расследование и установить истину. Я не смог бы оставаться на острове, где, во-первых, живут люди, прекрасно осознающие то, что они сделали, а во-вторых, те, кто предпочитает закрывать на это глаза или вычеркнуть все из памяти, продолжая спокойно спать по ночам.

Закончив, Учитель опустил конверт на бювар письменного стола Мэра. Пружина была взведена. Мэру показалось, что он слышит у себя в голове, как идет отсчет секунд. Адская машина. Вот что этот безумец только что положил перед ним. Так или иначе, она взорвется. И никто больше не сможет этому помешать. У Мэра не было ни малейшего желания дать себя уничтожить, а раз уж отныне взрыв был неизбежен, по его твердому убеждению, пусть уж он разнесет в клочья того, кто его подготовил.

– Не забудьте, господин Мэр, в понедельник утром!

Учитель вышел из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь.

Сейчас Мэру нужно было успокоиться. И, как ни странно, он был спокоен, хотя обычно нервничал по любому поводу. Спокоен до такой степени, что даже испугался, не умирает ли он? Он приложил руку к груди. Сердце билось. Несколько секунд Мэр держал ладонь прижатой к рубашке, пока не ощутил равномерные, слишком частые толчки. У него сложилось впечатление, что внутри, в нескольких сантиметрах от поверхности кожи, затаился живой зверек.

Мэр взглянул на часы. Оставался еще час до того, как ему предстояло присоединиться в порту к рыбакам. Будучи мэром, да к тому же и главным промысловиком на острове, он был просто обязан принять участие в празднике. Ровно час, чтобы найти способ переложить бомбу в руки сумасшедшего, который ее сотворил. Эту ли бомбу или другую. В конце концов, самое главное сейчас – помешать Учителю навредить им, островитянам. Мэр прекрасно понимал, что, если этот экзальтированный идиот насторожит власти, прежней жизни на острове не будет, не говоря уж о проекте талассоцентра, который так и останется на бумаге, превратившись в несбывшуюся мечту. Времени раздумывать над тем, как именно это сделать, не осталось. Главное – действовать эффективно. Учителя нужно было надежно нейтрализовать.

Взгляд Мэра упал на рюмки из-под анисовой водки. На дне одной из них большая любопытная муха теперь лежала на спинке, приклеившись каплями алкоголя. Выставив толстенькое фиолетовое брюшко, она слегка подергивала лапкой. Муха умирала. Лапка ее с каждой секундой шевелилась все слабее. Мэр не мог оторвать от нее взгляда. Вскоре насекомое перестало двигаться, навеки обретя покой в своем полупрозрачном, слишком большом гробу.

XV

Большинство людей и не подозревают, что у них есть темная половина, а между тем она есть у каждого. Чаще всего она проявляется в чрезвычайных обстоятельствах: во время войн, голода, стихийных бедствий, революций, геноцида. И когда люди замечают ее присутствие впервые, в тайном убежище своей совести, приходят в ужас и содрогаются.

С этим столкнулся и Мэр. Но он не открыл в себе ничего такого, о чем бы не догадывался заранее. Зачем себя обманывать? Он уже не ребенок. Пришлось признать очевидное: иногда стоит пройти через мглу ночи, чтобы вновь ощутить свет рождающегося дня. Но Мэр не был ни чудовищем, ни всемогущим волшебником, да и кто из людей по-настоящему всемогущ?

Он вспомнил деда, в юности отправленного на фронт и вернувшегося без руки и с поврежденными легкими. Дни он проводил сидя на стуле в кухне, возле окна. Единственным его занятием было смотреть на Бро и кормить птиц хлебными крошками, которые он рассыпал на подоконнике. Наиболее оголодавшие или глупые заканчивали жизнь на вертеле. Дед любил поджаривать их на углях: ощипанных, натертых чесноком и смазанных подсолнечным маслом.

Мэр помнил, как старик ел птиц с потрохами, и их мелкие косточки только похрустывали у него на зубах, на редкость красивых и белых.

Он вернулся с войны раненым, но вернулся. Один из немногих в городке. Большинство остальных погибли. Бунтовщики. Луженые глотки. В основном анархисты и идеалисты, которых случай свел вместе, восставшие против своих командиров, против войны, против нелепости этого вооруженного конфликта, продлившегося больше трех лет и принесшего миллионы жертв. Офицеры увидели в непокорности солдат недобрый знак. Однако недовольных оказалось слишком много, чтобы их судить или расстреливать. Рискованно было сеять в других, еще лояльных к ним головах, семена мятежа. Поэтому решили послать бунтовщиков отбить одну высоту, что было и бесполезным, и безнадежным делом. Этот холм не представлял стратегического интереса, и вражеские орудия могли преспокойно вести оттуда огонь картечью или бомбить противника без малейшего для себя ущерба. По сути, бунтовщиков отправили совершить самоубийство. Начальство предпочло послать их на верную смерть, чтобы и дальше вести войну без всяких потрясений и продолжить чудовищную деятельность по массовому уничтожению людей, настоящей тайной целью которой было стремление перекроить карту мира и определить сферы влияния крупнейших держав на заре нового века. Да и что могла значить для этих стратегов жизнь нескольких сотен солдат, даже если те и говорили, и думали правильно?

Такова политика. Грязное дело. Вне морали. Некоторые предпочитают всю жизнь оставаться чистыми, но другие берут на себя это бремя и пачкают руки. Нужны и те, и другие, даже если первых уважают, а вторых ненавидят. Уж, конечно, остров – это не весь земной шар, и сейчас – не война. Но мэр – тоже в своем роде командир, он несет ответственность за своих людей, обеспечивает их безопасность, зная, что для этого, если потребуется, он пройдет по грязи и пожертвует безвинными.

Идею, закравшуюся в голову Мэра, большинство сочли бы аморальной и заслуживающей презрения. Осуществи он ее, Мэр, несомненно, был бы обречен на вечные муки в худшей половине потустороннего мира, перекидывая лопатой раскаленные угольки и изнемогая от неутолимой жажды, если допустить, что Бог есть. Но даже если Бога нет, остаются люди. Когда они узнают, что он сделал, а все тайное когда-нибудь становится явным, ему придется столкнуться с их ненавистью и поношением, иными словами, с их судом. Кто осмелится выразить ему благодарность за то, что он сделал?

Но, даже предположив, что все останется в тайне, он-то сам будет знать. Ему придется жить с его деянием до конца дней и каждое утро, бреясь, видеть в маленьком круглом зеркальце ванной лицо мерзавца, который хотел сделать «как лучше». Видеть там ублюдка, постоянно ищущего для себя оправдание, то объясняя свои действия ролью «командира», то безвыходностью ситуации, то всеобщим распадом и хаосом, а тем временем он будет чувствовать рядом жену, ее запах; жену, которая ни о чем не догадывается и, зевнув, подойдет поцеловать его на ночь, и тогда он вздрогнет: ее поцелуй на затылке покажется ему холодным, как лезвие топора.

Но вот что удивительно: люди, втянутые в эту историю, одновременно испытывали чувства, которые были крайне далеки друг от друга. Пока Мэр изнемогал под тяжестью своей ноши, полный отвращения к самому себе за то, что ему пришлось надеть плащ палача, Учитель, вновь облаченный в спортивную форму, ритмично и стремительно совершал пробежку по тропинке, обвивавшей склоны Бро. Он не страдал от жары и почти не чувствовал усталости, настолько его вдохновляли собственная решимость и осознание своей правоты. Ощущение того, что правда и справедливость на его стороне, в полном смысле слова окрыляло его. Никогда еще он не бежал так хорошо, с такой легкостью, вовсе не подозревая о том, что на самом деле приближается к своему концу.

Комиссар тем временем снова проигрывал в уме утреннюю сцену в кабинете Мэра. Он обожал эффекты. Любил вызвать в собеседнике страх, породить сомнения, заставить его потерять уверенность, смешаться, не находить верных слов, путаться, говорить неубедительно. С Мэром это оказалось совсем не трудно. Он имел дело и с другими, не такими мягкотелыми. А этого он оставил в подвешенном состоянии. Оставил с тысячью вопросов в голове. Просто-напросто показал ему некие документы, но воздержался от комментариев о том, какие выводы можно было из них сделать. Разрушил его мир и спокойствие. И прекрасно представлял, какая сейчас владела Мэром тревога. Словно лисенок[14], грязными зубами вгрызался в каждую секунду его жизни, рвал ее на части, потом отпускал, лишь наполовину сытый и опьяненный его кровью, а в следующий миг начинал все сначала.

Сидя за столиком на террасе кафе, Комиссар залпом допил стакан вина. После посещения Мэра у него созрело намерение побродить по городу, но очень скоро возникло ощущение, что он путешествует внутри термитника: скопление узких улочек, мрачных домов, лабиринт с множеством ходов. При ярком свете дня он словно находился под землей, среди удручающего нагромождения рукотворных предметов из природных материалов разных оттенков черного: мостовых, тротуаров, стен, крыш, дверей, ставен.

Встречавшиеся ему мужчины и женщины старались на него не смотреть, все как один отводили взгляд, уставясь в землю и будто теряя человеческий облик – ему они напоминали огромных, неприятных насекомых. Комиссар поскорее добрался до своей комнаты и растянулся на кровати, достав предварительно из чемоданчика бутылку виски, который стал пить прямо из горла.

Наконец видение термитника исчезло, а вместе с ним и его обитатели. И он вновь стал вспоминать разговор с Мэром и то, как ушел от него, не произнеся ни слова, не выдав ничем своих намерений, оставив этого чинушу беспокойно ерзать блестящими глазами по фотокопиям, и еще как он покинул кабинет, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Секретарша, и та посмотрела на него с испугом. Он заметил, что шея у нее покрылась от волнения красными пятнами. После того как он широко ей улыбнулся, краснота залила ее скулы. На этом прелестном образе он и погрузился в дремоту.

Владелец кафе принес ему дежурное блюдо, ничего не спросив. Комиссар к нему даже не притронулся. Есть он не хотел. Он никогда не был голоден. А вот пить хотел всегда. И заказал вторую бутылку вина.

Напротив него посреди портовой площади поставили длинный, метров в двадцать, стол. Гости еще не собрались. Теплый ветер вздымал бумажные скатерти. Часть салфеток валялись на земле. Один из стаканов опрокинулся. Комиссар подумал о Тайной вечере. О том, как все выглядело до ее начала. Ни один художник не додумался написать этот эпизод. Ведь кто-то же ее подготовил? Расставил тарелки, стаканы, приборы, а потом ушел. Служанка? Один из апостолов? Недоставало только Христа и его ближайших учеников, да еще Иуды, чтобы начался последний акт трагедии, впрочем, вполне обыденной, которая два тысячелетия занимает мысли большей части человечества.

К Иуде Комиссар питал особую слабость: вот уже столько лет он был объектом всеобщей ненависти. Комиссар мечтал быть ненавидимым всеми так же долго. Как Иуда. Любовь рано или поздно иссякает. Но только не ненависть. Она пребывает неизменной, даже иногда возрастает, неустанно возобновляется. Она – великий двигатель рода человеческого. В итоге триумф Иуды перекроет триумф Христа, который рассыпается прямо на глазах. Доказательств любви между «ближними» становится все меньше, зато проявления предательства и зла только множатся. Комиссар подлил себе вина. И мысленно произнес тост за Иуду.

Мало-помалу рыбаки стали собираться и рассаживаться за столом. Они гоготали и громко перекликались на диалекте, которого Комиссар не понимал. Некоторые направились к складу, вынося оттуда бочонки, корзины с хлебом, стаканы, блюда, сыры, ветчину. Вскоре скатерть была заставлена грудой провизии и бутылками. От преддверия Тайной вечери и следа не осталось, а происходящее теперь скорее напоминало картину в стиле ранней фламандской живописи: обилие еды, напитков, беззубые улыбки, рассекающие топорные, опаленные солнцем физиономии, гротескные тела, грубые, узловатые руки, тупые лица. Первые признаки опьянения. Вульгарность и идиотизм. Жратва и выпивка. Забвение смерти, которая, однако, если хорошенько присмотреться, всегда находила местечко на картине: череп у подножия дерева, ветка в виде остова, два ворона, стоявшая возле амбара коса, сухое дерево посреди желтеющей нивы, червяк, точащий яблоко. А на этой картине, интересно, где затаился образ смерти? Не сам ли он, Комиссар, воплощал ее в этот день?

Ради забавы Комиссар всегда пытался отыскать в реальной жизни отражение тех художественных творений, которые видел в музеях, размышляя над ними и находя в этом отдохновение в недолгие промежутки, что выдавались между его основным занятием, когда он прожигал жизнь, таскаясь из одной пивнушки в другую. Выглядел он как самый обычный пьянчуга, этакий современный Сизиф, сменивший тяжелый камень на стакан, который ему обязательно нужно было выпивать и который ему непрестанно наполняли вновь. Но если алкоголь и был его самым верным спутником, то все же он его подводил, уже давно отказывая ему в полноценном опьянении, – Комиссар был навечно приговорен к трезвости и больше не мог достичь того, чего безумно жаждал.

XVI

В воскресенье, последовавшее за «мессой тунца», множество знамений говорили о том, что непременно что-то должно произойти.

С раннего утра на город опустилась страшная жара, без малейшего дуновения ветерка. Воздух словно сгустился вокруг острова, окутав его прозрачным подобием студенистой оболочки; линия горизонта либо вырисовывалась в искаженном виде, либо пропадала вовсе: остров будто парил в небытии. Бро лоснился на солнце, отбрасывая блики свежей глазури. Черная голая лава выше виноградников и огородов подрагивала, казалось, внезапно ожив. В домах было не лучше: удушливый, полный испарений горячий воздух изнурял тела и души, не давая ни капли спасительной прохлады.

И потом этот запах, вначале едва ощутимый, словно он лишь чудился, или же исходил от людей, их пересохшей кожи, изнуренного дыхания, затхлой одежды и жилищ. Но час от часу запах становился все сильнее, распространялся все больше, а его источник по-прежнему оставался тайной.

Сначала многие думали, что его источали сушившиеся гроздья, разложенные на защищавших виноградники каменных оградках. Среди ягод порой попадались испорченные, подмоченные дождем, и тогда в процессе гниения они давали этот почти незаметный, сладковатый аромат, приторный, но в чем-то приятный, с нотками переспелых плодов. Правда, к нему часто примешивался запах подгнившей дичи, когда на недостаточно чистой шкуре остались клочки мяса, на котором появлялись опарыши.

Помимо ягод это могли быть и пары, поднимавшиеся из недр земли. Ведь что такое остров? Одна из многочисленных крышек, кое-как, наспех прилаженных на протяжении геологических эпох, чтобы закрыть гигантский котел – нашу планету, наполненную раскаленной вечно кипящей массой.

В памяти нескольких поколений островитян осталось три мощных извержения Бро, когда потоками лавы были почти полностью уничтожены все постройки и погибло много людей, однако выжившим и в голову не приходило перебраться в более безопасное место. Но даже когда жерло вулкана и не думало открываться, на его склонах периодически, то здесь то там, возникал дымок, выбивавшийся из трещинок-фумарол, словно из трубки курильщика. И это вовсе не было предвестником нового извержения. От высвобождавшихся газов исходило зловоние сваренного вкрутую яйца, когда его разрежут и забудут на несколько дней на кухонном столе.

Но в этом воскресном душке не было ничего общего со знакомыми запахами, не признать очевидного было невозможно. В нем не было ничего общего с химическими, бесплотными, чисто геологическими миазмами, характерными для острова. В этом слабом намеке на разложение содержалось нечто органическое, живое. И по мере того как проходил день, знойный и гнетущий, воздух продолжал сгущаться, будто все больше утяжеляясь от работы невидимой кухни.

Мэр имел все основания говорить Спадону, что позже, когда он будет вспоминать о том утре с обнаруженными на пляже тремя трупами, ему покажется, что все это – кошмарный сон, который мало-помалу для него потеряет свою осязаемость и четкость. И в конце концов утратит контуры, растворившись в окружающем. Краски этой сцены выцветут, как на старом поляроидном снимке, и превратятся в белое пятно. Тела умерших, так же как и свидетелей, обретут очертания призраков и вовсе исчезнут. И тогда останутся лишь два-три мелких шажка до полного забвения этого неприятного эпизода.

Но, к сожалению, все пошло не так.

Учителю не пришлось в понедельник утром постучать в дверь Комиссара, поскольку тот сам, сопровождаемый Мэром, постучал в его дверь воскресным вечером. Произошло это в начале девятого, когда жара еще не спала и не исчез запашок гнили, заполонивший без зазрения совести улицы и стремившийся пролезть под крыши домов.

Когда Учитель открыл дверь и увидел двух мужчин, он улыбнулся Комиссару и бросил признательный взгляд на Мэра. Однако когда полицейский обратился к нему и попросил официально представиться, улыбка сошла с его лица, и он спросил, что все это значит.

– Вы задержаны.

Губы Учителя задрожали, а ресницы захлопали быстро-быстро, словно какой-то внутренний механизм внезапно разладился, и он перестал их контролировать. Если его разыграли, то шутка удалась на славу, Учитель был потрясен. Комиссар и Мэр, не обменявшись ни словом, не спускали с него глаз. Мощное тело Учителя сразу обмякло и словно стало ниже. Все трое застыли на месте – один, совершенно раздавленный, и два других, наблюдавших за ним, пока над их головами стремительно опускалась ночь.

Накануне Комиссар лег поздно. Устроившись на террасе кафе, он все подливал себе вина, пока бутылка не опустела, и воспользовался этим временем, чтобы понаблюдать за праздничным ужином рыбаков. Образчик, если вообще не сам принцип, человеческого сообщества и его упадка. Группа людей, которые недавно чокались и смеялись, а несколькими часами позже переходили к взаимным оскорблениям и угрожающим жестам. Шутки превращались в пики, смешки – в стрелы, дружелюбное соседство – в агрессию. И дело заключалось не только в спиртном, хотя его и было выпито много. Спиртное действует лишь при условии, что сдернута защитная пленка с банки, где кишмя кишат тарантулы, мокрицы и тараканы. Сам по себе алкоголь не яд, он лишь его высвобождает.

Тем вечером большой потасовки не случилось, но дело было в двух шагах от этого. Расходились не прощаясь, враскачку, оставляя за собой опрокинутые стулья, столы, засыпанные стеклом битых рюмок и заваленные объедками. В конце концов остался только Мэр, возле которого сидел рыбак с грушевидной головой, покрытой густыми, как медвежий мех, волосами. Мэр что-то шептал ему на ухо, пока тот опорожнял одну за другой рюмки с виноградной водкой, положив локти на стол и время от времени кивая. Когда собеседники наконец встали из-за стола, они обменялись долгим дружеским рукопожатием.

Утром следующего дня, пока Комиссар в пижаме еще валялся в постели, хотя уже и проснулся, кто-то постучал в окно. Отодвинув занавеску, он узнал Мэра и, не потрудившись одеться, открыл дверь и пригласил гостя войти. Мэр предпочел остаться на пороге. Комиссар схватил со стола бутылку виски, отхлебнул глоток и прополоскал им горло, как это делают в гигиенических целях, а затем выпил.

– Что-то вы рано, господин Мэр. Для меня слишком рано. Я – поздняя пташка. Надо было вас предупредить.

– Я не осмелился бы вас потревожить в такой час, если бы не крайне важное дело.

– Важное дело? Не смешите! На вашем-то острове, которого и вовсе не существует, который просто пока скрипит, вдруг возникло важное дело? Может, просветите меня?

– Лучше пойти в мэрию, в мой кабинет, нас там уже ждут.

– Кто?

– Свидетели.

Комиссар стал натягивать кальсоны, потом подобрал одежду, в беспорядке разбросанную на стуле.

– Знаете, почему я выбрал профессию полицейского? Да нет, не знаете и нипочем не догадаетесь. Выбрал потому, что мной владело безумное желание убивать. Да-да, убивать. Самое смешное в этой истории то, что за свою карьеру я почти никого не убил.

Говоря это, полицейский сражался с футболкой, когда-то белой, но от частой и плохой стирки пожелтевшей в некоторых местах.

– Но я пошел не по той дорожке. Выбери я преступный путь, что было нашей семейной традицией, имел бы больше возможностей исполнить свою мечту. С каким наслаждением я наблюдал за выражением лица моего отца, который был еще той сволочью, когда я ему объявил, что хотел бы изучать историю искусств, а не заниматься рэкетом и разного рода вымогательствами, на чем он в основном и специализировался. Вскоре после этого он умер. Так что я в какой-то мере способствовал его кончине.

Натянув брюки и понюхав носки, прежде чем их надеть, Комиссар обул и зашнуровал ботинки. Глядя на его плешивый череп, Мэр пожалел, что не взял буравчик, чтобы просверлить в нем отверстие и извлечь на свет божий намерения, затаившиеся в мозгу Комиссара. Стоя на пороге комнаты, он слышал глухой рокот моря и крики птиц. И ощущал какой-то странный запах, который поначалу объяснил плохо проветренным помещением лавки, которую владелец кафе превратил в гостиницу, да еще запахом немытого тела постояльца, проведшего здесь ночь, впрочем, не исключено, что запах доносился снаружи, но его источника Мэр определить не мог.

– Ну, пошли, я готов. Не будем заставлять ждать ваших свидетелей. Что-то мне подсказывает, что сегодняшнее воскресенье будет славным.

Не забыв сунуть в карман пиджака бутылку виски, Комиссар последовал за Мэром.

Свидетели ждали, сидя на стульях напротив стола секретарши, который в выходной день был пуст. В плотном человеке, уставившемся в пол, полицейский узнал рыбака, с которым Мэр говорил накануне вечером. Голова его казалась огромной из-за парика с искусственными волосами, вроде тех, что используются для изготовления плюшевых мишек.

Рядом с ним сидела девочка лет десяти. Держалась она прямо, в отличие от своего соседа, согнувшегося в три погибели. Она не сводила взгляда со стола. Зеленые глаза девочки на худеньком и бледном личике казались слишком большими, слишком широко распахнутыми, какие можно видеть на некоторых портретах Лукаса Кранаха[15]. Ее тонкие и неестественно длинные руки покоились на коленях. На ней были пышная юбочка из красного ситца и голубая клетчатая блузка. Ноги ребенка, обутые в парусиновые балетки, едва доставали до пола. Русые волосы, завязанные в «конский хвост», открывали большой выпуклый лоб. Комиссару девочка показалась на редкость серьезной. По опыту он знал, что такая серьезность могла свидетельствовать в равной степени как о высоком уровне интеллекта, так и о глубоком дебилизме.

Мэр указал рукой на дверь своего кабинета. Войдя, все расселись по местам. Комиссар снова предпочел пристроиться на углу стола – одной ягодицей опираясь на столешницу, другой паря в пустоте. Девочка села на краешек стула напротив него.

– Я вас слушаю, – сказал Комиссар.

Девочка посмотрела на рыбака, но тот упорно продолжал разглядывать ковер, которым был устлан пол из лавового камня. Потом она поискала взгляд Мэра, но и тот ничем ей не помог. Тогда она обернулась к Комиссару.

– Ты хочешь мне что-то сказать, детка? Как твое имя?

– Мила.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Слушаю тебя, Мила.

– Это насчет Учителя.

– Что насчет Учителя?

– Он кое-что делал.

– Что именно?

– Он меня трогал.

– Он тебя трогал?

– Да.

– Где он тебя трогал?

Ребенок рукой показал на пах.

– В этом месте тебя трогал Учитель?

Мила подтвердила, уставясь огромными зелеными глазами на Комиссара, который смотрел на нее с возрастающим интересом.

– Он тебя ласкал, гладил руками?

– И еще совал пальцы.

– Пальцы?

– Да, засовывал пальцы внутрь.

Комиссар повернулся к Мэру, который нервно отрывал кусочки промокашки. Под рукой у него собралась уже целая кучка крохотных розовых обрывков. Он поднял глаза на Комиссара, смотревшего на него с задумчивым видом. Смутившись, Мэр не смог долго выдерживать этот взгляд и вернулся к истязанию промокашки. Вскоре снова раздался голос девочки.

– И еще он туда совал эту свою штуку.

– Какую штуку?

– Ну, ту, что есть у мужчин. Он ее тоже туда совал.

– Учитель?

– Учитель.

В этот момент у отца девочки начался приступ кашля, который разрывал ему грудь и сотрясал огромную голову. Было впечатление, что сейчас его легкие вывернутся наизнанку, и он их выплюнет, так бесконечно долго он не мог справиться с кашлем.

– Ты клянешься, что все, что ты мне сейчас рассказала, правда? – спросил Комиссар, взяв девочку за подбородок и заставляя ее смотреть ему прямо в глаза. – Клянешься? Это очень важно, то, что ты мне сейчас сказала.

– Клянусь, – ответила Мила без тени сомнения. – Все это правда. Я клянусь.

Комиссар вновь повернулся к ней спиной и посмотрел на Мэра, который потрошил уже вторую промокашку, но тот сидел, не поднимая глаз. Неожиданно лицо Комиссара озарилось блаженной улыбкой, какую можно видеть на портретах некоторых святых или мистиков. В этот миг оно излучало безграничное счастье. Он забыл даже о своей бутылке виски, сделавшейся вдруг бесполезным аксессуаром. В тот самый миг, когда он меньше всего этого ожидал, в то время как он явился сюда абсолютно по другому поводу, жизнь неожиданно подарила ему опьянение, в котором спиртное отказывало уже долгие годы.

XVII

Когда Доктор открыл им дверь, на нем был все тот же вечный льняной костюм, только на этот раз брючины, подвернутые до середины лодыжек, выставляли на всеобщее обозрение большие красные ноги с вздувшимися извилистыми венами. Все, кто стоял на пороге, уставились на ноги Доктора, оставлявшие на каменном полу мокрые следы. А тот, в свою очередь, с изумлением глядел на посетителей. И правда, это было любопытное сборище, состоявшее из Мэра, Комиссара и Мехового – простоватого рыбака, который вот уже много лет маскировал лысину отвратительным подобием парика, состряпанного из кусочков меха и плюша, а также его дочери Милы. Меховой один воспитывал девочку, поскольку жена его бросила, удрав с одним субчиком с материка, когда ребенку исполнилось всего несколько месяцев.

– Ты нам нужен, – произнес Мэр.

Удивленный Доктор правой рукой, в которой держал книгу, сделал жест в сторону прихожей, приглашая гостей войти. Шествие возглавил Мэр, сразу направившийся в приемную.

– Сначала нам с Комиссаром придется кое о чем с тобой поговорить. Меховой с дочерью подождут здесь.

Рыбак и девочка уселись в приемной. Мила выбрала из кипы газет и журналов иллюстрированный каталог и стала его разглядывать, а ее отец принял свою обычную позу, согнув плечи и низко опустив огромную голову, чья тяжесть неумолимо влекла ее к земле, о которую она вот-вот могла удариться.

Кабинет Доктора свидетельствовал об утонченности, которую Комиссар никак не рассчитывал обнаружить в этом диком краю. Все стены были уставлены огромным количеством книг, а редкие или древние, судя по красоте переплетов, издания помещались в столь же изысканных шкафах с оригинальными рисунками и патиной, которые притом поддерживались в отличном состоянии. Книжные шкафы, очевидно, были выполнены из ценных пород дерева с красноватым оттенком, возможно, орехового, которому безупречная полировка придавала маслянистый блеск.

Ситуацию Доктору обрисовал Мэр. Комиссар не вмешивался и не перебивал его. Врач слушал, пощипывая усы, которые он не покрасил по случаю воскресенья, так что их роскошная седина предстала во всей красе. Под столом его большие пальцы ног непрестанно шевелились, будто он прилаживался к педали пианино, собираясь сыграть мелодию. С улыбкой на широком лице он продолжал слушать Мэра, и от него не укрылось, что тот передавал доводы девочки, испытывая легкий дискомфорт. Когда глава острова закончил, Доктор достал из кармана носовой платок, чтобы промокнуть лоб.

– Вы хотите, чтобы я осмотрел ребенка?

– Надеюсь, вы все прекрасно поняли, – вмешался Комиссар. – Слова Милы должны быть подкреплены медицинским освидетельствованием. Если то, что она утверждает, правда, и многократное изнасилование действительно происходило, осмотр это выявит.

– Разумеется.

– Вас, похоже, не удивило то, о чем мы сообщили. У вас и раньше имелись какие-нибудь подозрения?

– Вовсе нет, однако я далеко не молод и, даже не вдаваясь в подробности дела, достаточно хорошо знаю человеческую природу, чтобы понимать, на что способны люди. Попрошу вас выйти. Пригласите сюда девочку, пожалуйста.

Доктор открыл дверь. Комиссар увидел перед собой медицинский кабинет, где находились стол для осмотра, врачебные инструменты, ряд застекленных металлических шкафов, ростомер, напольные весы и раковина, над которой Доктор уже яростно намыливал руки. Затем, пустив воду, он тщательно их прополоскал и вытер чистым полотенцем, которое немедленно отправил в высокий металлический контейнер для использованного белья. Когда он вернулся в комнату, там его уже ждали Мила с отцом.

– Ты, Меховой, останься. Мне нужна только твоя дочь.

Рыбак, казалось, испытал чувство облегчения. Он ушел в приемную и закрыл за собой дверь. Ребенок не выказывал ни тени смущения перед Доктором. Конечно, он был знаком девочке, как и всем жителям острова, она часто встречала его на улице, однако при сложившихся обстоятельствах врач был поражен ее спокойствием и полным отсутствием каких-либо эмоций. Он, старательно подбирая слова, объяснил, что намеревается делать и почему вынужден так поступить. Юная пациентка не задала ни одного вопроса. Он попросил ее лечь на стол для осмотра, поднять юбку и спустить трусики. Затем установил держатели для ног, отрегулировав расстояние до минимума. Мила без всяких пояснений спокойно вложила ноги в петли, словно ей это было не в новинку, что насторожило врача. Раздвинув ляжки, девочка обратила лицо к потолку и закрыла глаза. Доктор приступил к обследованию.

XVIII

На острове не построили ни полицейского участка, ни тем более тюремной камеры. Однако необходимо было найти какое-то помещение для задержанного Учителя. Хорошенько поразмыслив, Мэр сообщил Комиссару, что под зданием мэрии находился большой полупустой подвал, где помещалась котельная. Дверь в него была крепкой и вполне надежной. Свет туда едва проникал через крохотное оконце с выломанной решеткой, расположенное на уровне земли. Комиссар побывал там и нашел место превосходным. Мэр отдал распоряжение Спадону принести туда матрас, бутыль воды, тазик и ночной горшок. Газового котла, работавшего вполсилы с надоедливым жужжанием, хватало, чтобы кое-как просушивать помещение. Спадон выполнил все, как велели. Еще одним его принципом было никогда не совать нос в чужиедела.

Мужчины отвели в подвал Учителя, не оказавшего никакого сопротивления, что крайне удивило Мэра, готовившегося к тому, что он откажется за ними следовать, станет отбиваться и заявлять о своей невиновности, после того как Комиссар предъявил ему обвинение. Напротив, Учитель казался оглушенным и сломленным до такой степени, что горько разрыдался, точно нашаливший ребенок. Он полностью покорился судьбе. Учитель не поцеловал жену и дочек-близнецов, появившихся на пороге, когда его уводили, и которые, безусловно, слышали то, в чем обвиняли их отца. Девочки только сжимали друг друга в объятиях, пока печальный эскорт удалялся от дома.

Комиссар решил не допрашивать свою жертву в первый же день. Он прекрасно понимал, как способствует подъему добродетели в человеке, вырванном из привычных условий жизни и брошенном в застенок, ночь, проведенная в одиночестве и молчании. Он закрыл дверь в подвал на два оборота ключа и положил его в карман. Тогда Комиссар и обнаружил прихваченную с собой бутылку виски, из которой сделал большой глоток. Протянув бутылку Мэру, он получил отказ, и оба поднялись в кабинет народного избранника.

– Я должен извиниться и поблагодарить вас, господин Мэр, – проговорил Комиссар, чья лысина блестела еще больше, чем утром. – Приехав сюда, я и мечтать не смел, что мне перепадет такая добыча. Признайтесь, я пришелся как нельзя кстати!

– На что вы намекаете? – с вызовом спросил Мэр.

– Стоило мне приехать, как обнаружилось преступление.

– И вас это удивляет?

– Пожалуй, нет. Я всегда придерживался мнения, что закон создает преступление, а не наоборот. В чем-то это напоминает взаимосвязь курицы и яйца, но намного сложнее. Вы следите за моей мыслью?

– Надеюсь.

– Если бы я не приехал на остров, ребенок, возможно, продолжал бы терпеть надругательства молча, никому не жалуясь.

– Но ведь вы явились сюда по другому поводу. Я имею в виду фотографии, которые вы мне показали.

– Ах, забудем пока об этом. История с преподавателем куда интереснее.

Прикончив бутылку, Комиссар запустил ее в мусорную корзину. Не долетев, она разбилась вдребезги о каменный пол.

– Не попал! Нельзя же все время выигрывать! До завтра, господин Мэр. Спокойной вам ночи.

Он вышел из кабинета, даже не потрудившись подобрать за собой осколки и выбросить их в корзину.

Выводы, сделанные Доктором во время обследования ребенка и о которых он немедленно сообщил Мэру и Комиссару, были неоспоримы. Девочка не была невинной. По ее состоянию можно было предположить, что Мила давно потеряла девственность и часто подвергалась сексуальному насилию. Обследование она перенесла со спокойствием, которое не могло не удивить Доктора, о чем он также не преминул доложить. Она неизменно смотрела в потолок, а когда он сказал, что закончил, преспокойно вынула ноги из держателей, надела трусики и опустила юбку. И смирно сидела на краешке смотрового стола, пока Доктор мыл руки.

– Так значит, это Учитель с тобой сделал? – спросил он, повернувшись к ней спиной.

– Да, Доктор.

– Ты готова поклясться?

– Да, Доктор.

– И когда это началось?

– Год назад.

– Почему ты никому не рассказала?

– Он мне угрожал.

– Чем именно?

– Что будет ставить плохие оценки.

– А у тебя раньше не было плохих оценок?

– Никогда. Только очень хорошие.

Комиссар попросил Доктора составить подробный отчет о результатах освидетельствования и выводах, к которым тот пришел. Это отняло у врача больше времени, чем он думал, и не потому, что возникли какие-то сомнения в ходе обследования: девочка потеряла невинность, и случилось это не вчера. В этом он был уверен. Разрывов или царапин во влагалище не обнаружилось. Напротив, его эластичность свидетельствовала скорее о том, что девочка регулярно занималась сексом. И в этом Доктор не сомневался. Смущало другое. Ребенок излагал факты с полным спокойствием и вовсе не казался травмированным ни даже просто взволнованным. Приди она к нему обработать перекисью разбитую коленку, она и то испытала бы большее потрясение. Как такое было возможно, чтобы ребенок подвергался многократному насилию и ничуть не был этим встревожен? И тогда Доктор решил, что безмятежность и спокойствие девочки – фасад, за которым скрывается зловещий хаос, ожидающий своего часа, чтобы обратить все в руины.

А как, интересно, Учитель провел первую ночь в темноте подвала? Какие мысли его посещали? Какие чувства бушевали? Недоумение? Гнев? Отвращение? Бешенство? Страх? Отчаяние?

Утром Мэр, у которого имелся дубликат ключа от двери подвала, принес задержанному чашку кофе и булочку. Учитель сидел на матрасе, не сводя глаз с противоположной стены. Мэр поставил «завтрак» у его ног. Учитель обернулся.

– Вы отлично знаете, что я не виновен.

– Мне известно только то, что сказала малышка.

– Она лжет!

– Это вы так говорите.

– Мерзавцы! Вы заставили ее солгать!

– Да, сейчас вашему положению не позавидуешь.

– Долго это не продлится, вот увидите! Это просто невозможно!

– Что ж, раз вы так уверены…

– Хватит одной очной ставки, чтобы она сказала правду. Мила – хорошая девочка, примерная ученица.

– Посмотрим.

– Дело сфабриковано! Ничто не помешает мне передать письмо Комиссару. Вы – обыкновенная мразь!

Мэр вышел из подвала, закрыв дверь на два оборота ключа. Ему послышались какие-то причитания, доносившиеся из котельной, а возможно, это были и рыдания.

XIX

Если кто-то хочет убить собаку, он говорит, что она взбесилась. Древние рецепты отлично себя зарекомендовали и работают во все времена.

Достаточно приспособить их к современным вкусам. Виновен Учитель или нет, по сути, было не так уж важно. Главное заключалось в том, что его обвинили. Независимо от исхода дела отныне на Учителе было пятно, и уже ничто не могло его смыть.

Если бы обвинение осталось в тайне, оно не произвело бы должного эффекта. Но когда в понедельник утром, отправившись на занятия, дети вернулись спустя несколько минут, сказав, что школа закрыта, а Учитель отсутствует, взрослых это насторожило. Некоторые матери ринулись в школу и принялись стучать в дверь. Никто не ответил. А очень скоро распространилась новость, неизвестно откуда и по чьей милости, что Учитель надругался над дочкой Мехового.

Все побежали домой к Меховому. По пути людей собралось еще больше, испуганные дети жались к юбкам разъяренных матерей. Тогда из дома вышла Мила, и, говорили некоторые, совсем как маленькая монашка или святая, пряменькая, спокойная, немного отстраненная, она с чувством собственного достоинства приятным голосом, лишенным гнева, подтвердила эти слухи. Дескать, да, Учитель сделал с ней «это самое» своей «штукой». Девочка ничего к этим словам не прибавила и вернулась в дом. Все были повергнуты в шок. Затем раздались крики. Толпа становилась все больше, теперь она состояла уже не только из матерей, к ней присоединились и привлеченные шумом мужчины, которым жены рассказали о случившемся.

Все это огромное скопление взбешенных людей двинулось к жилищу Учителя. Раздавались злобные выкрики и оскорбления. Люди требовали, чтобы он вышел, так как еще никто не знал, что тот уже сидел в подвале мэрии. В окна полетели камни, послышался звон разбитого стекла. Дверь пинали, вонзали в нее острия ножей. На стенах дома писали безобразные ругательства. Понемногу толпа начала выдыхаться. Поскольку из окон никто не показывался, все решили, что дом пуст.

Забрав детей, женщины вскоре ушли, а мужчины побежали предупредить других, тех, кто еще не знал. Меньше чем через час уже весь остров смаковал новость, точно редкий хмельной напиток. В опьянении никто не обратил внимания на отвратительный запах, который стал еще сильнее. Вонь эта, подобно невидимым летучим потокам лавы, стекала по склонам Бро, вторгалась в каждый переулок, отыскивала любое отверстие в крышах и стенах, чтобы проникнуть в жилища и заполонить их, комнату за комнатой, с развязностью надоевшего сотрапезника, который, не считаясь с усталостью хозяев, вознамерился на славу попировать в чужом доме.

Возвращаясь с пляжа после ежедневной прогулки, Старуха проходила мимо учительского дома вскоре после того, как оттуда удалилась орда матерей. Встретившийся ей Америка передал новость о малышке Мехового. Она прочла оскорбления на стенах, погрузив палец в еще свежую, оставлявшую потеки краску, и отбросила носком ботинка несколько осколков стекла. В холодных глазах Старухи блеснула недобрая улыбка, и она смачно сплюнула.

В этом конце сентября небо – не синее, не серое, но словно покрытое сажистой глазурью – превращало солнце в бесформенную массу, распластывая его как тесто и размывая контуры. Морские птицы: чайки, крачки, орланы, альбатросы, кулики-сороки – летали очень странно, делая концентрические круги не над волнами или близ берега, по своему обыкновению, и не возле стоявших на приколе судов, привлеченные запахом рыбы, который никогда до конца не выветривается из сетей, но опоясывая в стремительном танце склоны Бро. Они носились в бешеном хороводе, оглашая окрестности диким гомоном и выписывая кольца, состоящие из крыльев, перьев, клювов и пронзительных криков, словно воскрешая мертвый вулкан этой иллюзорной круговертью жизни.

И потом, это зловоние, в котором уже не было прежних притягательных ноток, не оставляло сомнений в своем происхождении: островом полностью завладел запах падали. Запах, который ни с чем не спутаешь. Такой исходит порой от лесных зарослей, куда пришел издыхать смертельно раненный зверь. Труп его разлагается в течение нескольких дней, теряет первоначальную форму, собирает вокруг себя зеленоватых мух, червей и опарышей, раздувается от газов, вспухает до огромных размеров, потом опадает и лопается, источая стекающую ручьями черную гниль.

В головы поневоле закрадывалась мысль о трех трупах, сброшенных в нутро Бро. Невозможно было представить, что три тела, оказавшиеся на глубине десятков, если не сотен метров от поверхности земли, могли напитать весь остров своими миазмами, однако зловонный дух властно напоминал об их близком присутствии, словно говоря о гневе и негодовании мертвецов. Это осквернение воздуха было первым актом мести, преддверием новых неотвратимых несчастий: мертвые заставят живых заплатить за их безразличие. Они обошлись с останками своих собратьев, как с трупами животных, предпочли слову молчание и будут за это наказаны.

Комиссар не спешил с проведением дознания. Первый допрос обвиняемого произошел в понедельник во второй половине дня в душной атмосфере зала заседаний. Тяжелые шторы снова были задвинуты, во-первых, чтобы уберечься от толпы, которая уже начала собираться на площади, а во-вторых, чтобы хоть немного спастись от палящих лучей солнца, словно вознамерившегося довести остров и его обитателей до высшей точки кипения.

Мэр уже сидел на месте почти час, равно как и Доктор, которого тот попросил прийти пораньше. Комиссар вошел, разодетый, будто собирался присутствовать на свадьбе: в синем костюме в тонкую белую полоску, шелковой бежевой рубашке с красным галстуком и в лаковых штиблетах. Остатки редких волос полицейского были напомажены и зачесаны назад. Свежевыбритое лицо обрело свой естественный зеленоватый оттенок, свидетельствующий о сомнительном здоровье, однако на этот раз ни один из карманов не оттопыривала бутылка.

– Приветствую вас, господа! Час настал.

– Не лучше ли мне уйти? – поинтересовался Доктор, обтирая затылок грязным, но надушенным большим носовым платком.

– Не вздумайте, – ответил Комиссар, внимательным взглядом обшаривая каждую деталь зала. – Чем больше публики, тем веселее.

Затем, внезапно повернувшись к двум мужчинам, он с возбужденным блеском в глазах проговорил:

– Вы видели людей на площади? Обстановка, похоже, накаляется! Обожаю толпу, когда она заряжена электричеством и становится непредсказуемой. Тогда возможен любой сценарий. Идите, полюбуйтесь: это же хищники в яме, ждущие раздачи мяса. Каждый намерен не промахнуться и получить свое. Это просто великолепно!

Он отодвинул штору одного из окон, выходивших на площадь. Мэр неохотно встал, и Доктор последовал его примеру, с одной стороны, чтобы не оставлять приятеля в одиночестве, а с другой, потому что не хотел противоречить Комиссару, чей неуравновешенный темперамент внушал ему опасение. Все трое посмотрели на площадь.

– Ну, что скажете? Чем не театр?

Мэр не мог скрыть удивления. Доктор маскировал свое чувство за обычной улыбкой, но, судя по тому, как энергично вытирал пот со лба, и он был не на шутку встревожен. Прямо под ними по периметру площади растекалось темное пятно из сотен женщин, детей и мужчин, которые стояли, тесно прижавшись друг к другу, и вся эта компактная масса гудела, как пчелиный рой. Гипнотизирующая мелодия их голосов звучала подобно молитве – завораживающе, первобытно, с выраженными носовыми звуками; широкая и всеобъемлющая, она достигала ушей в виде жужжания, которое отзывалось дрожанием в каждой клеточке тела и в итоге проникало в мозг, вызывая в нем раздражение.

Вдруг, неизвестно почему, звуковая пелена разредилась, а потом и вовсе стихла, когда в конце площади, в противоположной стороне от здания мэрии, на улочке, огибавшей южный угол церкви, началось какое-то движение, разделившее толпу надвое. Она расступилась, словно ее прорезало лезвие скальпеля, и в тонком промежутке между половинами людской массы Доктор, Комиссар и Мэр увидели хрупкую фигурку Милы, одетую в белое, которая в сомкнутых руках держала большую свечу.

Почему свеча и кому пришла в голову эта идея?

Тем не менее и свеча, и белая одежда девочки произвели должный эффект. Толпа смолкла. Неподвижная, она созерцала ребенка, за которым следовал отец, Меховой, тоже сложивший руки. Он слегка покачивался, возможно, был пьян, даже наверняка пьян, в своем неизменном, сдвинутом набок медвежьем парике.

Когда Мила проходила, мужчины снимали фуражки, женщины крестились, а некоторые даже падали на колени. И все происходило стихийно, самопроизвольно. Корни этих странных проявлений толпы шли откуда-то изнутри, из глубоко потаенных, всегда теплившихся страхов перед священными знаками; из того, что в повседневной жизни отрицается, чем обычно пренебрегают. В нужный момент эти страхи оживают, поднимают голову, особенно когда сталкиваешься с тем, чего не понимаешь и перед чем бессилен.

Девочка медленно шла, глядя прямо перед собой, полная важности и достоинства, ни на ком не останавливая взгляда, будто видела вдали что-то, открытое ей одной, безразличная к обступившей ее толпе. Свечу она держала так, словно то была не свеча, а сам Младенец Христос. Вскоре Мила переступила порог мэрии, и Меховой вместе с ней. Дверь за ними закрылась. Толпа застыла в безмолвии.

– Потрясающе! – бросил Комиссар. – Ничего не скажешь, умеют люди развлекаться в вашей дыре!

XX

Спустя несколько секунд девочка и ее отец уже стояли в зале заседаний, принеся с собой запахи горячего воска и виноградной водки. Мила погасила свечу и теперь держала ее в одной руке. Мэр задвинул штору и указал на стулья. Девочка села. Меховой пристроился рядом с ней, зевнул и поправил парик. Комиссар взял инициативу в свои руки.

– Через несколько секунд сюда войдет Учитель. Я посажу его напротив тебя. Он будет на достаточном расстоянии и не сможет причинить тебе вреда. И все же довольно близко, чтобы ты могла хорошо видеть его, а он – тебя. Я сяду вот здесь. Нас много, и он не сможет тебе сделать ничего плохого, не бойся. Я буду задавать тебе вопросы и попрошу на них ответить, рассказать, как это происходило, как ты уже об этом рассказывала. Не исключено, что Учитель начнет повышать голос, возмущаться, угрожать тебе, возможно, умолять. Ты не должна реагировать на то, что он будет делать или говорить. Единственное, что от тебя требуется, это говорить правду. Тебе все понятно?

– Да. Говорить правду. Понятно.

– Отлично. Господин Мэр, будьте так любезны, сходите за подозреваемым.

Лицо Мэра отразило недоумение. Возможно, он рассчитывал, что Комиссар сам отправится в котельную, чтобы извлечь Учителя из его импровизированной тюрьмы? Он бросил умоляющий взгляд на Доктора, который перехватил Комиссар, обо всем догадавшийся.

– Можете взять сопровождающего, если хотите.

Никогда путь от зала заседаний до подвала не казался Доктору и Мэру таким долгим. А ведь здание мэрии, подобно остальным постройкам острова, имело карликовые пропорции. Но в тот день у мужчин создалось впечатление, что само пространство многократно расширилось, коридоры удлинились, точно были сделаны из мягкого эластичного материала, число ступенек на лестнице увеличилось, и спуск по ним превратился в вечность, что сам подвал, где был заперт Учитель, находился в центре Земли, где все зарождается и умирает, где возникают и обращаются в ничто все противоположности.

Мэр достал из кармана ключ, помедлил, затем посмотрел на лоснившегося от пота Доктора, который одарил его своей невозмутимой улыбкой.

Учитель лежал на матрасе, вытянувшись во весь рост и напоминая фигуру на надгробии в соборе. Можно было принять его за покойника. Доктор сразу заметил, что узник дышит, и жестом успокоил Мэра. Затем Учитель приподнялся, опершись на локти, и посмотрел на вошедших. Печальная улыбка тронула его губы.

– Ах, и вы здесь, Доктор! И вам не совестно?

Улыбка Доктора чуть изменила очертания, но не исчезла.

– Сейчас вам предстоит очная ставка с девочкой, – вмешался Мэр. – Следуйте за нами.

– Да. Покончим с этим.

Учитель поднялся с трудом. Ночь, проведенная в этом негостеприимном месте, лишенном минимальных удобств, словно превратила его в старика. Стараясь не касаться Мэра и Доктора, он больше ни разу на них не посмотрел. Доктор отметил, что от тела Учителя распространялся крепкий запах застарелого пота, какой бывает в больничных палатах с пациентами, страдающими от сильной лихорадки и проводящими бессонные ночи, ворочаясь между промокшими насквозь простынями.

Войдя в зал, Учитель улыбнулся Миле и поздоровался с ее отцом, назвав его по имени, но Меховой ему не ответил. Затем он поприветствовал Комиссара. Еще не будучи сломленным и виновным, когда садился на стул в зале заседаний, он был скорее человеком, испытавшим шок от случившегося, ослабевшим, но все-таки, вопреки всему, верившим в исход очной ставки и в истину, которую она поможет установить.

Комиссар ему кивнул, вслед за ним и Меховой, а девочка поздоровалась, назвав его «учитель», что доставило тому удовольствие. Он воспринял это как доказательство ее уважения, которое было бы невозможно, если бы то, в чем она его обвиняла, оказалось правдой. Но для любого другого это слово, произнесенное ребенком, и, главное, каким тоном, могло свидетельствовать совершенно о другом: о ее беспрекословном повиновении и той безраздельной власти, которую Учитель имел над девочкой и которая, возможно, позволяла ему требовать от Милы недопустимое и получать это.

Как вкратце пересказать то, что произошло дальше? Учитель пошел ко дну, и никому не пришлось ему в этом помогать: он отлично управился сам. И по мере того как почва уходила у него из-под ног, чем больше он осознавал, что угодил в отлично срежиссированную ловушку и что у него не было ни малейшего шанса на спасение, голос его становился все более жалостливым, слабым, дрожащим и невыразительным.

Свою партию девочка исполнила безупречно. Когда Комиссар попросил ее рассказать, как все произошло, она подчинилась, как примерная ученица, которой, в сущности, и была, и заговорила нежным тоненьким голоском. Начала она с того, что Учитель часто ее хвалил за отличные результаты в учебе. Перед всем классом он отмечал ее серьезность и способности, говоря, что она – образец для всех, очень одаренный ребенок, настоящее маленькое чудо, прибавляя к этому ее вежливость, прекрасные манеры, очарование и прелестную внешность.

Комиссар, прервав девочку, обратился к Учителю, прося его подтвердить сказанное ею. Тот подтвердил.

– И часто ли вам приходилось вот так расхваливать учеников перед всем классом?

Учитель сказал, что обычно он этого не делал, однако в данном случае он хотел подбодрить Милу, которая, несмотря на несомненные способности, все же жила в среде, где никто не мог ей помочь, что еще больше поднимало девочку в его глазах.

– А что вы можете сказать о ее среде? – поинтересовался Комиссар.

Взгляды присутствующих обратились к Меховому, который никак на это не отреагировал. Возможно, он даже и не понял, что речь шла о нем. Он сидел, уставившись в стол с идиотским видом. Чудовищный парик и глаза дикаря делали его похожим на экзотическое животное, только что сбежавшее из зверинца.

– Мне известно, что она живет вдвоем с отцом, который часто уходит в море, оставляя ее одну. Жизнь Милы не похожа на жизнь ее ровесников. У нее не было никакой поддержки, вот мне и хотелось быть с ней поласковее.

– Поласковее? – переспросил Комиссар, развязывая узел галстука, слишком туго затянутый и оставивший на его желтой шее красный след, словно его только что пытались задушить.

Учитель ничего не сказал. Комиссар велел ребенку продолжать.

– Иногда, когда Учитель проходил между партами, он останавливался возле меня и смотрел, что я пишу. Он наклонялся ко мне близко-близко. Часто я чувствовала его дыхание и запах одеколона. И тепло его тела. Он слишком близко ко мне подходил. Я не осмеливалась продолжать, боялась написать какую-нибудь глупость, пока он стоял рядом, боялась, что он это заметит. Но он ничего не говорил. Постояв так некоторое время, он иногда гладил меня по волосам или клал мне руку на плечо. От этого внутри у меня все замирало.

– Значит, он тебя касался?

– Да, касался.

– Что вы на это скажете, господин Учитель? Это правда?

Вся та мучительная работа, что происходила сейчас в голове Учителя, отражалась на его лице, постоянно менявшем выражение, в виде подергиваний, быстрых и беспорядочных, наподобие нервного тика. Ему уже было не тридцать лет. У него вообще больше не было возраста. Мало-помалу он примеривал облик жертвы.

– Я поступал с Милой точно так же, как и с другими учениками.

– Как и с другими?

– Да. А что, это запрещено?

– Ласкать детей?

– Вы называете это ласками, придавая этому слову порочный оттенок. Но речь идет о чисто дружеских жестах, простом желании подбодрить ребенка, показать ему свое расположение, если хотите. Мы ведь не роботы и имеем дело не с маленькими роботами.

– Скажи-ка, детка, – спросил Комиссар, – когда Учитель тебя трогал, что ты при этом чувствовала?

Ребенок ответил мгновенно, со скоростью, поразившей полицейского.

– Меня это очень смущало. Было стыдно. Очень неловко, но я не решалась об этом сказать.

– Продолжай.

– Однажды вечером он попросил меня задержаться после занятий. Все ушли, осталась только я. Накануне мы писали очень важную контрольную работу, и я не была уверена, что хорошо справилась, потому и волновалась. Учитель заговорил со мной об этой контрольной работе и о моих оценках за прошлый год. Он снова повторил, что гордится мной, что я очень хорошая ученица и смогу успешно продолжить учебу, что это мне позволит со временем найти достойную работу и покинуть остров. И он снова заговорил о прошедшей контрольной.

Девочка прервала свою речь. Она казалась растерянной и смущенной. Вдруг она повернулась к отцу, но тот продолжал сидеть с отсутствующим видом. Затем она посмотрела на Мэра, но он отвел взгляд, потом на Доктора, который так усердно обшаривал карманы, словно надеялся отыскать там что-то крайне важное. От Комиссара не укрылась возникшая заминка, и он вновь обратился к Учителю с вопросом: правда ли, что он говорил с девочкой об учебе и результатах контрольной, а также действительно ли оставил ее после уроков, в то время как остальные ученики разошлись.

– Да, это правда.

– И вам не показалось недопустимым оставаться один на один с ученицей в классе, без свидетелей?

– Мне и в голову не могло прийти, что в этом есть что-то дурное.

– Вы на редкость простодушны, господин Учитель. Словно живете в другом мире. В какой-то мере вы везунчик. Прошу тебя, Мила, продолжай, – попросил Комиссар с неожиданной теплотой в голосе, которой прежде у него никто не отмечал.

Девочка упорно молчала. Только ее глаза блестели ярче обычного. Комната вдруг словно сжалась, а воздух окончательно испарился: всем стало трудно дышать. От жары под мышками у всех образовались темные круги. Доктор не переставал отирать пот со лба. Тяжелые шторы, окончательно перекрывшие доступ воздуха в зал, казалось, угрожали, что никого отсюда не выпустят, и все здесь задохнутся. Из глаза ребенка выкатилась слезинка, потом еще одна. Мила начала тихонько всхлипывать, молча, не двигаясь, прямая и неподвижная.

– Может быть, стоит сделать перерыв? – спросил Комиссар.

Девочка отрицательно покачала головой и сквозь слезы посмотрела на Учителя, который был вне себя от изумления.

– В тот вечер Учитель сказал, что я не справилась с контрольной работой.

– Но это же неправда!

– Молчите! Не мешайте ей говорить!

– Он поставил мне плохую оценку, но сказал, что знает способ, как это исправить.

– Зачем ты лжешь, Мила? Почему рассказываешь невесть что?

Учитель встал со стула и наклонился к девочке, которую очень испугал этот жест.

– Немедленно сядьте на место! Иначе я привяжу вас к стулу! Вы этого добиваетесь? Сядьте!

Полицейскому пришлось ждать несколько секунд, прежде чем Учитель выполнил его приказ. Он рухнул на стул, точно пакет с бельем.

– Прошу тебя, продолжай!

– Учитель отвел меня в свой кабинет. Там он принялся ласкать мои волосы и гладить щеки. Он говорил, что не так уж важно иногда схватить плохую оценку, на самом деле я очень хорошая ученица, и это просто случайность. Потом он посадил меня к себе на колени.

– НО ВЕДЬ ЭТО НЕПРАВДА! ТЫ ЛЖЕШЬ!

– Мне не хотелось садиться, но он заставил. Он продолжал говорить и ласкал меня. Потом его рука оказалась у меня между ногами.

– ОНА ЛЖЕТ!

– Учитель говорил, что я красивая и должна быть умницей. Он поднял мне юбку и стал гладить мои трусики.

– ЗАМОЛЧИ! ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕ ЭТО ГОВОРИШЬ?

– Я не смела шевельнуться. Мне казалось, что сейчас я умру. Он просунул пальцы в трусики. И стал ласкать там, где я вам уже показывала. Потом взял мою руку и засунул в свои брюки. Я почувствовала там эту самую штуку, она была очень твердой.

– КАКОЙ УЖАС! ПОЧЕМУ ТЫ ВРЕШЬ, МИЛА?

– Он заставил меня ее гладить. И говорил, что исправит мою плохую оценку на хорошую. Вечером, когда я вернулась домой, меня вырвало. У меня начался сильный жар. Мне больше не хотелось возвращаться в школу.

Мила замолчала. Учитель задыхался, обводя безумным взглядом присутствующих. Внезапно откуда-то из земных недр донесся страшный гул, стены сдвинулись, словно были сделаны из теста, и каждый ощутил под ногами упругую волну, извивавшуюся подобно гигантскому змею, который от глубины веков до сей поры все пытается выбиться из-под трезубца, пригвоздившего его к земле. Послышались треск, грохот, скрип двигающейся мебели и царапающие звуки. Большой стол застонал, будто собирался пуститься наутек. Это взревел Бро, которого, должно быть, возмутила гнусность того, о чем рассказал ребенок. Но по-настоящему испугался только Комиссар, не привыкший к подобным явлениям.

– Ничего особенного. Вулкан подал голос, – сказал Мэр, который вовсе не был недоволен этим небольшим развлечением.

В зале вновь воцарилось спокойствие. Стены обрели былую незыблемость, а большой стол – немую неподвижность. Пытку Учителя можно было продолжить.

– Ну и какую отметку ты получила за ту контрольную? – спросил Комиссар.

– Отличную, – ответила девочка, вытирая ладошкой крупные слезинки, продолжавшие сбегать по ее щекам.

XXI

В вязкой тишине минут, которые за этим последовали, стали возникать образы. Во-первых, сцена, о которой только что рассказала Мила, а во-вторых, та, о которой она не рассказывала, поскольку ее об этом не попросили. Последнее слово, произнесенное девочкой, содержало в себе целый мир, замешенный на ужасе и низости. В этом слове, словно в сосуде, вместились все те позорные, презренные действия, которые воображение каждого отныне видело четко, как на экране, с обескураживающей точностью. Никому не понадобилось ничего прибавлять к этому слову.

Учитель больше не сдерживал слез. Он плакал, вжавшись в стул, и, пока продолжалась очная ставка, молчал. Даже когда Комиссар предоставил ему слово и попросил подтвердить или опровергнуть то, что Мила поведала об их частых встречах, о том, как он ее насиловал, в каком помещении, при каких обстоятельствах и каким именно образом, он больше ни разу не нарушил тишину. Учитель продолжал плакать, не сводя глаз с девочки, которую, кажется, это нисколько не смущало и которая, спокойно выдерживая его заплаканный взгляд, продолжала раскручивать свой безжалостный рассказ, тоже плача при этом, хотя обильные слезы никак не влияли на удивительную ясность и твердость ее голоса.

– Она будто находилась в трансе, – рассказывал позже Доктор Старухе, которая зашла к нему и попросила объяснить ей произошедшее. По словам Доктора, девочка походила на одержимую, вместо которой говорило что-то или кто-то, находившееся у нее внутри. – К несчастью, я материалист до мозга костей и не верю ни в одну из форм трансцендентного, но, ей-богу, это впечатляло. Чувствовалось, что фразы, которые она произносила, давались ей с огромным трудом, истощали ее полностью, казалось, она вот-вот упадет в обморок.

Старуха молчала. Доктор поставил перед ней рюмку с ликером, но она к ней не притронулась. Пока он домучивал свою сигару, женщина осмысливала все сказанное им. Уже стемнело, и улицы очистились от толпы, которая долго не расходилась с площади перед мэрией. В доме Доктора отвратительно пахло, словно в нем сдохла собака. Под каждое окно он положил влажные салфетки, чтобы в комнаты не проникал воздух с улицы, но это был напрасный труд. Во время разговора со Старухой он часто подносил к носу платок. Салфетки, пропитанные бергамотовым одеколоном, все равно не спасали от зловония.

– Что это с тобой, насморк?

– Нет. Вы что, ничего не чувствуете?

– А что я должна чувствовать?

– Да этот жуткий запах разложения, он держится в городе вот уже два дня.

Она презрительно взглянула на врача, качнув усохшей головой, на которой бесцветные глаза казались двумя бездонными пустотами.

Когда девочка закончила давать показания, Комиссар поднялся с места. Меховой сделал вид, что проснулся. Мэр, уже с трудом все это выносивший, на которого спертый воздух и рассказ ребенка подействовали так, словно огромная рука зажала ему одновременно рот и нос, мешая дышать, подошел к окну, отодвинул штору и взялся за ручку, чтобы открыть створку, как вдруг увидел внизу толпу, о которой успел забыть. Он замер, пораженный. Сотни глаз устремились вверх, прямо на него, и наблюдали за ним. Он задернул штору. С улицы донесся глухой шум, будто на огне бурлил гигантский котел.

Было решено отпустить домой девочку и ее отца. Мила взяла свечу и вышла из зала, не отрывая глаз от пола. Меховой посмотрел на Мэра, словно в ожидании приказаний. Раздраженный Мэр сделал ему знак убираться вон. Когда дверь мэрии открылась и на пороге появилась девочка, шум толпы смолк, точно так же, как смолк при ее первом появлении на площади несколькими часами ранее. Миле снова освободили проход. Она шла, держась очень прямо, с достоинством, со своей потухшей свечой в руке. Отец, следовавший за ней, напоминал старого шелудивого пса.

Все следили за тем, как она шла. Несмотря на страшную жару, всем вдруг стало холодно при виде ее, такой хрупкой, бледной, словно слабевшей с каждым шагом. Внезапно, когда половина площади уже была пройдена и девочка находилась точно посредине разделившейся толпы, в самом ее сердце, она остановилась и поднесла руку сначала к груди, потом к горлу. И те, кто находился поблизости, увидели, что бледные веки ее дрогнули, глаза закатились, и, точно скошенный серпом белоснежный цветок льна, она упала на черные камни мостовой.

И тогда из толпы раздался, а вернее выстрелил, крик, что-то вроде звучного плевка, ядовитый, острый, как гвоздь, и отточенный, как бритва. Крик, сам по себе уже воплощавший мщение, к которому он призывал и которого жаждал. Этот крик разнес на части площадь, ударил в стены домов, обрушился на двери церкви, оставшейся к нему глухой, и наконец достиг окон мэрии, за которыми Комиссар, Мэр и Доктор стоя приняли его словно пощечину, в то время как Учитель, по-прежнему сидевший на стуле, кажется, понял, что отныне – что бы дальше ни случилось, что бы дальше он ни сделал или сказал – для него все было кончено.

XXII

После очной ставки Учителю оставалось только одно – умереть. Как это произойдет, не важно. Никто об этом не говорил, но каждый это чувствовал.

Когда Мила лишилась чувств, толпа отнесла ее домой, как священную реликвию, на руках. И люди снова начали креститься и читать молитвы. Меховой, весь в слезах, следовал за процессией. Ребенка уложили в постель. Женщины постарались успокоить девочку, освежили ей лицо влажной салфеткой, сварили легкий бульон, окружили заботой и вниманием. А на кухне тем временем Меховой, запустив пятерню под свою фальшивую шевелюру из коричневого нейлона, продолжал рыдать и прикладываться к вину, которое поднесли рыбаки, чтобы он рассказал им о том, что произошло в мэрии.

Между тем, не сговариваясь, часть людей оставалась дежурить на площади. Большинство разошлось, но сотни мужчин и женщин постоянно сменяли друг друга, точно добровольные часовые, не имевшие четкого приказа. Все не спускали глаз с освещенных окон мэрии в ожидании выхода того, кого они давно лишили должности учителя и называли между собой не иначе как Чудовищем. Скорее всего, они не ожидали его выхода, а наоборот – находились там, чтобы не дать ему выйти.

Другие действующие лица этой сцены – Комиссар, Мэр и Доктор – могли все просчитать на несколько ходов вперед. Им было прекрасно известно, что в истории можно найти сколько угодно примеров, когда слепая толпа жаждала крови. И даже если толпа ошибалась, часто заканчивалось тем, что она получала свое.

Учитель попросил разрешения поговорить один на один с Комиссаром. Мэр и Доктор с радостью согласились выйти из зала, в котором уже совсем нечем было дышать. В то же время они считали, что было бы неосмотрительно покидать здание. Ведь с толпой пришлось бы говорить. Что-то ей сообщить. Отвечать на вопросы. А момент для этого еще не настал. Они решили переждать в кабинете Мэра.

– Как ты думаешь, что он собирается ему сказать? – спросил Доктор.

– Да мне наплевать. Пусть говорит, что хочет. Может рассказать про трех утопленников и о том, как мы с ними поступили, о своем эксперименте и выводах. Комиссар выслушает его, но никак этим не воспользуется. Сейчас для него открылись куда более соблазнительные перспективы.

– Хотел бы я быть уверен в этом так же, как ты.

– У нас с тобой всегда бывало наоборот: я беспокоился, а ты меня успокаивал.

– Времена меняются. Мне не нравится то, что мы проворачиваем.

– Мне, что ли, нравится? И мне не нравится, но сделать это было необходимо. Самое главное сейчас, чтобы он убрался подальше отсюда. Вот и все. Завтра девчонка откажется от всего, что говорила. Он будет оправдан. Скажешь, что твое заключение неверно истолковали. Что ты вообще не судмедэксперт и не гинеколог. Но шумиха уже поднята, и это заставит его уехать на материк лучше всякого попутного ветра. Таким образом мы от него отделаемся. И сможем наконец подумать о наших реальных проблемах.

Комиссар велел принести ему три бутылки вина и одну – водки. Владелец кафе доставил их сам. Толпа видела, как он прошел в мэрию. Он нес бутылки с таким чувством ответственности и осторожностью, словно ему была поручена некая высшая миссия или он переправлял золотой запас. Комиссар не пустил его в зал заседаний и велел оставить заказ у входа. Добровольный курьер ушел, так и не увидев Учителя, зато уже был готов нарисовать его истинный портрет, когда оказался за дверью.

– Я сначала его просто не узнал: все тайные пороки будто вылезли на его физиономии. И ведь надо же, мы доверяли ему детей! Каждое утро я здоровался с ним, когда он выходил на пробежку. Ну и мразь! Видели бы вы его сейчас: глаза мутные, губы отвисли, его руки, пальцы… эти мерзкие руки лежали перед ним на столе. Урод! Не будь там Комиссара, я бы не удержался и намылил ему рожу, этому дерьму!

Комиссар налил вино в два стакана. Один поставил перед Учителем, который не двинулся с места, а второй выпил залпом. Сняв галстук, он усталым жестом отбросил его подальше на стол, скинул пиджак, расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки. Потом сел рядом с учителем на столе в своей излюбленной позе – одна ягодица на краешке стола, другая – в воздухе. И снова налил себе вина, но на этот раз стал пить маленькими глотками, разглядывая Учителя. Можно было подумать, что он с жалостью взирает на больное животное. Учитель сделал глубокий вздох и произнес:

– Я должен кое о чем вам сообщить.

– Малышка оказалась превосходной выдумщицей, – произнес Комиссар шутливым тоном.

Учитель смотрел на него во все глаза, точно перед ним возникло чудесное явление.

– Простите?

– Я сказал, что у девчонки очень богатое воображение. Но ведь вам, как ее наставнику, это известно?

Учитель широко раскрыл рот. Он не мог прийти в себя от изумления. Дело принимало совсем другой оборот. Комиссар прикончил стакан и опять себе налил.

– Ну и жарища! Как вы можете здесь жить? Вы что, совсем не пьете?

Тот знаком показал, что нет. Говорить у него пока не получалось. В мозгу Учителя совершалась чудовищная работа, вспыхивали тысячи противоречивых мыслей. И потом, бессонная ночь, переживания, показания девочки – все это его измотало окончательно. А теперь еще и неожиданные слова Комиссара, неожиданные до такой степени, что он не был уверен, что правильно их понимает.

– И напрасно, скажу я вам. Что еще в этом мире заслуживает изучения и преданности, как не вино? Не люди же, в самом деле! Недавно мы с вами имели возможность лишний раз убедиться в их низости.

– Так, значит, вы не поверили тому, что она наговорила? Вы верите мне? Верите, что я ничего подобного не совершал, что я не виновен? – разразился Учитель вопросами. Голос его дрожал от страшного волнения.

Комиссар несколько секунд молча смотрел на бедолагу. Не хотел бы он оказаться сейчас на его месте. Потом пожал плечами и встал. Он направился со стаканом в руке к одному из трех окон и, приоткрыв штору, показал на площадь.

– Верю я вам или нет, не имеет никакого значения. И то, что вы не виновны, тоже. Важно то, что думают собравшиеся там, внизу, люди. Гиены в яме. Вам нравятся зверинцы? Я их просто не выношу. В детстве меня иногда туда водили. Ничтожное пространство, пыльные деревья, островки зелени, заваленные мусором и жирными обертками от съестного. Повсюду запах дерьма, кровоточащих ран и полудохлых животных. Совсем как тех, что дожидаются внизу.

– Но вы же можете им сказать! Объяснить!

– Что объяснить? Что малышка сама себя изнасиловала? Освидетельствование Доктора подтвердило, что она не девственница, если, конечно, он не соврал, чего я вовсе не исключаю. На вашем чудесном острове сколько угодно сволочей. Что она врет, указывая на вас? Что ее принудили сказать это? Что ее насилует отец-дегенерат, или дядя, или двоюродный брат, такой же умственно отсталый, как и остальные? Что вы здесь ни при чем? Что она играет роль? Что ее заставили вызубрить урок? Оказывают на нее давление? Пригрозили засадить ее папашу в тюрьму, если она не свалит вину на другого? Предложили денег или еще неизвестно что? И кто мне поверит?

– Но ведь это же правда!

– А кого она здесь интересует, правда-то, господин Учитель? Все плюют на эту самую правду. Единственное, что им нужно, это ваша голова, и вы знаете, почему. То, что вас арестовали, заперли в подвале, обвинили в насилии над малолетней, это все оттого, что им нужна ваша прекрасная думающая голова, не такая, как их ничтожные черепушки без мозгов. Они нипочем не откажутся от своей победы. А теперь представьте, что их у нее отнимают. Вы пробовали когда-нибудь отбирать кость у собаки, которая грызет ее, урча от наслаждения?

Учитель, несколько секунд назад вроде бы обретший надежду, теперь только вращал безумными глазами, казалось, ему не хватает воздуха. Комиссар вновь уселся перед ним на столе и взял в руки бутылку.

– И потом, то, что именно вы окажетесь насильником, устраивает их как нельзя лучше, потому что вы не такой, как они. Вы явились сюда извне, принадлежите другому миру. Вы – чужой на их острове! Если я скажу им, что тот, кто регулярно насилует малышку, – один из них, сделанный по их образу и подобию, из того же теста, думаете, они легко смирятся с этой идеей и безропотно примут ее? Думаете, человеческому существу нравится, когда ему демонстрируют его уродство, поднося к носу зеркало? Никто не видит себя со стороны, а когда вдруг начинает видеть себя таким, каков есть, это для него бывает непереносимо. Сообщить им, что это один из них, исконный их собрат, уроженец острова, щупающий и насилующий одиннадцатилетних девчонок? Вы что же, считаете, что они умрут от восторга? Нет, вы им нужны, господин Учитель, они просто так вас не выпустят.

Паника окончательно завладела им, она нарастала с каждой секундой, руки и ноги Учителя дрожали, он безуспешно пытался глотать. Лицо его исказило судорогой, он задыхался, ловя ртом воздух. Комиссар снова протянул ему стакан с вином.

– Выпейте.

Учитель подчинился.

– Они решили принести меня в жертву. Я знаю то, что они предпочли бы не разглашать. Мной составлен отчет. Я всему был свидетелем. И провел ряд опытов. Но им важно сохранить свое спокойствие. И этот проект по строительству комплекса, вот и все. Вам я могу рассказать все. Я там был. И все понял. Они знают, что мне все известно. Что я обо всем догадался. Лодки. Незаконные перевозки людей. Мэр. Доктор. Старуха. Спадон. Америка. Все. Я подошел к ним тогда на пляже. И Кюре вместе с ними. Позже. Он пришел сюда. И еще там, в холодильной камере. Они там спрятали тела. Среди мороженой рыбы. Завернули их в голубой тент. И все они были возле жерла вулкана. Туда они сбросили утопленников. И обо всем – молчок. А потом вдруг появляетесь вы!

Комиссару с трудом удалось обуздать словесный бред Учителя.

– Вы хоть понимаете, что говорите сейчас как умалишенный? Я ни слова не понял из того, что вы хотели мне сообщить. Успокойтесь. Какой смысл в вашем возмущении, скажите? Слишком поздно. Поздно, я вам уже сказал. Помощи ждать неоткуда. Во всяком случае, от меня уж точно.

– Но ведь вы все-таки полицейский!

– И опять вы ошибаетесь.

– Да что вы такое говорите?

– Говорю, что вы ошибаетесь.

– Вы не комиссар?

– Все пожелали, чтобы я им стал. В этом есть, конечно, и моя вина: я согласился на эту роль, потому что для меня было проще под этой личиной выполнить ту задачу, ради которой я сюда приехал. Но я такой же полицейский, как вы – танцовщица кабаре. Я играю в игру. В молодости, помнится, я участвовал в университетских спектаклях, и меня находили способным. Здесь все захотели увидеть во мне полицейского. И мне не стоило их разочаровывать. Я сунул под нос Мэру удостоверение, принадлежащее одному покойнику, и он вполне этим удовлетворился. Можно подумать, ему хватило беглого взгляда! Все лгут. Жизнь – это фарс. Недавняя комедия, разыгравшаяся в этих стенах, очень меня позабавила, особенно малышка, затвердившая свою роль, вся эта гнусность, выставленная напоказ, без малейшего стыда, но, увы, я здесь вовсе не ради этого, и у меня осталось слишком мало времени. Так что придется вам выпутываться самому.

XXIII

Ну не странно ли, что в тот же вечер Комиссар пришел домой к Доктору. Тот недавно вернулся и тут услышал, как в дверь постучали. Он никак не ожидал этого визита. Но, конечно, впустил полицейского, спросив, чему обязан его посещением. Почему он пришел именно к нему, а не к Мэру, который обычно был его собеседником.

– Да почему я должен объяснять причину? Я здесь, и этого довольно. Мне нужен был кто-то, кто смог бы меня выслушать. Тот, кто сможет передать другим то, что я сейчас скажу. Ваш Мэр уж слишком нервный. Его частенько заносит неизвестно куда, и он замыкается в своем придуманном мирке, да зачем я вам это говорю, вы и так все прекрасно знаете. Я получил удовольствие, немного подразнив его и напугав, но мне быстро это надоело. Я люблю играть с людьми, как кошка с мышкой, но не слишком долго. И потом, у меня были опасения, что он не сможет осознать истинного масштаба того, о чем я ему сообщу. Мы что, так и будем до скончания века стоять в прихожей? Не забывайте, сегодня выдался тяжелый день.

Доктор показал рукой на дверь кабинета, которая оставалась открытой. Комиссар вошел и сразу рухнул в кресло.

– Порой я кажусь не слишком серьезным, но дело, которое привело меня на ваш остров, крайне серьезно. Пославшие меня сюда не любят шутить. Они вообще много чего не любят помимо шуток, а любят только отлично выполненную работу. И вот так уж получилось, что кто-то здесь решил встать им поперек дороги, помешать их работе, осложнить ее, а то и попросту отобрать. Но я скоро все вам объясню. Я давно к вам присматриваюсь, и вы мне кажетесь взвешенным, спокойным человеком. И далеко не идиотом, хотя у вас руки в дерьме, как и у других. Вы, как и все они, самый заурядный мерзавец. Да я вас не сужу. Я точно такой же мерзавец. И возможно, даже похуже. Вы просто овца по сравнению со мной, но овца все же паршивая. Вам что, плохо? Почему вы все время подносите к носу платок?

Комиссар будто вовсе не замечал отвратительного запаха падали, который не только нисколько не уменьшился, но даже как бы сгустился к вечеру.

– По-моему, вы все утратили чувство реальности, что, впрочем, меня совсем не удивляет: вы, должно быть, утратили его давным-давно, ходя как лошади по кругу в вашем замкнутом мирке. Пришло время мне отсюда уехать, и вы больше никогда со мной не встретитесь. Нет ли у вас, кстати, чего-нибудь выпить, если вас не слишком это обременит? И если вы мне предложите сигару, наподобие той, что у вас во рту, я, пожалуй, не откажусь. Я всегда считал, что курение способствует рождению глубоких мыслей.

Доктор отправился за бутылкой с лимонным ликером, двумя маленькими рюмками и коробкой сигар. Он наполнил рюмки, а Комиссар приступил к изучению сигар: обнюхивал их, проверял мягкость, катая между большим и указательным пальцами. Наконец выбрал «Робусто», изящно срезал кончик, перед тем как поднести ее к пламени, и не спеша, медленно поворачивал ее, чтобы зажглась ровно. Сделав первые затяжки, он посмаковал дым и, выпустив его изо рта, созерцал парившие серые кольца. Удовлетворенный, он поднес ко рту ликер, выпил его одним махом и с гримасой отвращения поставил рюмку на стол.

– Какой кошмар! Вы сами делаете эту гадость? Должны быть законы, запрещающие изготовление такой мерзости.

Это не помешало ему снова себе налить, не спрашивая позволения.

– Догадываюсь, что вы решили разыграть эту партию в шахматы по своим правилам. И надеялись успешно ее завершить. Но возникло неожиданное осложнение, и вы запаниковали. Не знаю, кому из вас в голову пришло пожертвовать фигуру в лице бедняги Учителя, выдумав эту идиотскую историю с изнасилованием, но только вам это ничего не даст и не спасет, уж поверьте моему опыту. Вы не выиграете, а вот проиграть можете по-крупному. Ваша идея? Мэра? Хотя это уже не важно. Вы все – полное дерьмо, это говорит вам знаток.

Единственное, что я хочу вам сказать: у вас не получится дать задний ход. Не знаю, чем все это закончится, а закончится плохо, но только выпутываться из этого вам предстоит самим. Я к этому времени буду уже далеко и забуду о вас навсегда.

Вы все негодяи, как я уже говорил, однако не настолько, чтобы расплеваться со всем, как это сделаю я. Подозреваю, что в вас еще теплится это жалкое христианское нечто, будоражащее вам душу со времен Голгофы, вся эта чушь насчет греха и покаяния. Вот это вас и убьет. Вы не совсем оторвались от понятия добродетели. И у вашего гнусного тщеславия нет достаточно действенного инструмента. Если уж идешь на сделку с дьяволом, нужно любить огонь и не бояться подпалить себя на костре. Вы остановились на полдороге: ваша душа грязна, но смелости недостает. Вы самые заурядные дилетанты. И поплатитесь за это. Сдохнете от раскаяния и мук совести, я в этом уверен.

Комиссар снова налил себе ликер и выпил, поморщившись. Обвел глазами стены и, подавив смешок, произнес:

– Вы прочли все эти книги?

– Кое-что прочел.

– С какой целью?

– Они помогли мне многое понять.

– Интересно, что именно?

– Людей. Жизнь. Мир.

– И всего-то? Какая самонадеянность! И в результате все кончилось этим жалким сфабрикованным дельцем? Плохими помощниками оказались ваши книги. Чего стоит хотя бы эта история с изнасилованием, шитая белыми нитками для всех, кроме, разумеется, экзальтированных дебилов на площади, которые готовы сожрать что угодно, особенно то, что преподносится им на блюде в готовом виде! Прежде чем пойти к вам, я вполне мог завернуть к малышке и ее папаше. Поверьте, трех пощечин вполне хватило бы, чтобы мне предложили иную версию случившегося. Одну я дал бы девчонке, и она призналась бы, что лгала по просьбе отца. Две других – этой сволочи, чтобы получить от него признание, что он сам месяцами насиловал дочь, а Мэр об этом знал, потому что застукал его однажды на лодке или в другом месте, и тогда он поручил ему оболгать Учителя в обмен на молчание. И оба проводили бы меня с рыданиями – и эта маленькая шлюха, и ее австралопитек, достойный кастрации и ампутации обеих рук.

Вы собирались действовать с помощью шантажа, чтобы помешать Учителю рассказать мне о том, что вы сотворили с тремя трупами, и о том, к какому выводу он пришел в результате своих морских прогулок? Но ничего не вышло. Нужно было придумать что-то более надежное. Не надо так на меня смотреть, он все мне рассказал, но и без него я знал гораздо больше об этом еще до того, как ступил на ваш проклятый остров.

Он прервал свою речь, посмотрел на сигару, которая погасла, понюхал ее, затем принюхался к воздуху в комнате. Он в упор смотрел на Доктора.

– А ведь вы были правы: здесь воняет падалью, но теперь мне кажется, что запах идет от вас.

XXIV

Доктор продолжал слушать Комиссара, пока тот прикладывался к бутылке лимонного ликера и покуривал его сигары. Он все время задавал себе вопрос, что могло привязывать к жизни это явно одержимое бесами существо. Полное безразличие ко всему, страсть к хорошо выполненной работе, презрение к себе подобным или неутоленное желание убивать, о котором он говорил Мэру, удовольствие от разрушения?

Комиссар сказал, что явился к Доктору потому, что видел в нем человека, менее подверженного страстям, чем Мэр, и способного разъяснить другим его доводы. Но Доктор понял, что визит Комиссара скорее вписывался в его стратегию устрашения. Ему было важно подготовить почву и посеять чувство страха. Так, сырое мясо посыпают солью, чтобы оно дало сок и стало мягче, а через какое-то время его легко будет сварить и нарезать.

Комиссар не стал ни в чем разуверять Учителя, когда тот попытался ему рассказать о своем открытии.

– Более того, я сам ему кое-что разъяснил, чего он знать не мог, – намекнул лже-полицейский Доктору, стряхивая пепел в монетницу, вовсе не для этого предназначенную.

– Я работаю на серьезных людей, имеющих свой экономический интерес, чья деятельность распространяется в том числе и на морские перевозки. Мои работодатели, или, скажем, хозяева, не пренебрегают никаким товаром, который может быть приобретен и с выгодой перепродан. И так было в течение десятилетий. Сырье, фрукты и овощи, автомобили, сигареты, товары народного потребления… Они всеми силами стремятся вписаться в экономическую реальность эпохи глобализации, адаптироваться к условиям современного рынка, который, как известно, имеет тенденцию меняться.

Законы многих государств, надо отметить, отличаются определенной косностью и абсолютно не соответствуют законам рынка и его условиям. Вот моим хозяевам и приходится находить способы удовлетворять своих клиентов, не вступая в жесткие противоречия с законом, однако проявляя по отношению к нему определенную гибкость. По этой причине они предпочитают действовать в режиме строгой конфиденциальности. Без секретности в таких делах не обойтись. И они готовы на все, чтобы эту конфиденциальность сохранить. Вы меня понимаете, я надеюсь?

Комиссар рассуждал, как банковский работник, экономист или политик. Может быть, он им и был? Послушать его, так могло создаться впечатление, что он был глубоко убежден в том, что говорит, но, несмотря на безупречно нейтральный тон, за каждым его словом таилась угроза, как порой на тропинках у подножия Бро под каждым камнем скрывался скорпион.

– Мир меняется, и вместе с ним меняются запросы рынка. В последние годы, например, из-за нестабильности в различных регионах, гражданских войн, несправедливого распределения богатств и голода с юга на север потянулись нескончаемые миграционные потоки. Мои хозяева, которые не смогли остаться равнодушными к человеческому горю, быстро поняли, что официальные международные организации не справляются с ситуацией. И тогда они решили делать все от них зависящее, чтобы позволить десяткам тысяч женщин, детей и мужчин перебраться в края, которые они считают новой землей обетованной. Но зачастую их благие намерения искажаются. Поверьте, интересы моих хозяев и им подобных не только сугубо меркантильны, в них есть, не побоюсь этого слова, гуманитарная составляющая. Вижу, вы удивлены, но ведь я и не прошу мне верить. Мне плевать на ваше мнение и на то, что вы по этому поводу думаете. Я просто излагаю факты, чтобы вам было понятнее. Часто тем, кто мне платит за работу, ставят в вину их, так скажем, довольно эффективные методы по устранению конкурентов или тех, кто им мешает. Но все это ничто по сравнению с гибелью множества людей, неизбежной в условиях капитализма и ультралиберализма.

Мир, как вы знаете, превратился в огромную торговую площадку. Коммерция уступила место науке. Какое-то время человечеством руководили научно-технические достижения, но теперь единственным двигателем стали деньги. Главное – ими владеть, сохранять, преумножать и заставлять их работать. Мои хозяева придерживаются гуманистических взглядов, но прежде всего это деловые люди. И они пытаются соединить оба этих понятия, которые зачастую далеки друг от друга. Но находится немало и тех, кто им противодействует! Взять хотя бы государственные границы. Но что значит вся эта шумиха по поводу соблюдения границ, если речь идет о спасении человеческих жизней, вы хоть это понимаете? Вот мои хозяева и решили проложить несколько тайных морских путей, чтобы позволить наибольшему числу несчастных достичь земли обетованной без всех этих административных помех.

Комиссар снова наполнил рюмку, и голос его внезапно изменился, стал вкрадчивым; он заговорил медленнее:

– До недавнего времени все шло хорошо. А потом стали возникать проблемы. Проблемы, в сущности, ничтожные, и тем не менее они нарушили гармонию задуманного моими хозяевами и способны подорвать доверие к ним со стороны заинтересованных лиц – в первую очередь будущих клиентов. И мои работодатели, как вы уже догадались, восприняли этот факт крайне негативно.

Скажем так, чтобы вам было проще понять: некие личности, не обладающие ни опытом моих хозяев, ни их умением, ни серьезностью намерений, решили выступить в роли конкурентов на рынке этих услуг. И дело не только в том, что пославшие меня сюда понесли значительные убытки от их деятельности, – нет, пока эти убытки невелики, но они, кстати, со временем могут возрасти. Нет, главное в другом: начали происходить инциденты. Три тела, выброшенные на вашем пляже, об этом свидетельствуют. И это самое неприятное. Как после такого случая сохранить доверие клиентуры? Вы согласны со мной? И как продолжать заниматься этой работой, не допуская огласки, ибо, повторяю, мои хозяева патологически требовательны к соблюдению конфиденциальности? Я приехал сюда, чтобы вас предупредить. Нам все известно. И хочу донести до вашего понимания, что это следует прекратить.

XXV

По правде говоря, Доктор хотя и воспринимал сказанное Комиссаром, но толком ничего не понимал. Он явственно слышал угрозы. И догадывался, несмотря на то что Комиссар и не называл имен, о каких хозяевах, чьи добродетели тот превозносил, шла речь. Он прекрасно знал, что никто на острове, как, впрочем, и в других местах, не собирался становиться им поперек дороги и противодействовать их намерениям.

Как и все остальные, он слишком хорошо знал их методы и возможности. Они были «государством в государстве»: использовали людей в своих целях, а если те ставили им палки в колеса, устраняли их без зазрения совести самыми варварскими методами, которые производили впечатление и отлично служили «педагогическим целям» так называемых хозяев.

Их организацию часто сравнивали со спрутом, что всегда очень огорчало Доктора, так как спрут был вполне безобидным, грациозным животным, мирно сосуществовавшим с другими обитателями морских глубин и большую часть жизни проводившим отшельником в какой-нибудь укромной пещерке, скрываясь от посторонних взглядов и никому не причиняя вреда.

Но Доктор совершенно не понимал, почему «хозяева», пославшие лжеполицейского, рассматривали их остров в качестве помехи изобретенному ими и хорошо отлаженному бизнесу? Отчего три трупа, выброшенные на их берег, указывали на них как на конкурентов, от которых «хозяевам» следовало отделаться?

– Либо вы полный кретин, либо от вас скрывают важные вещи, пока вы пребываете в иллюзии, будто знаете все, что здесь делается: иначе говоря, вас принимают за полного кретина.

Комиссар поставил рюмку, почти с сожалением, и потянулся за портфелем, стоявшим у него в ногах. Достав оттуда стопку бумаг, он положил ее на письменный стол Доктора.

– Предполагаю, что Мэр уже пустил по рукам снимки, что я ему дал. Есть и другие. Вы будете удивлены их количеством, а главное, качеством. Око Бога, о котором я уже говорил, но Бога с количеством «очей», достойным современной эпохи, которые не дремлют ни днем, ни ночью и нацелены на нас постоянно. Достаточно просто постучать в нужную дверь и получить результаты наблюдения этих очей. У моих хозяев обширные связи, и для них это не составило труда. Ну-ка, взгляните, да как следует, не спеша.

Он откинулся назад, взял бутылку и снова налил себе. Выпив рюмку залпом, он улыбнулся.

Фотографии можно было условно разделить на две серии. На половине из них была запечатлена сцена на пляже в то роковое утро, когда были обнаружены тела. Действующие лица были прекрасно различимы в самые разные моменты: вот они все собрались вокруг тента кружком, и кажется, будто произносят молитву около импровизированного алтаря. Потом уходят Старуха с псом, Учитель, Доктор, Америка и Спадон. Затем возвращается Спадон с повозкой. Спадон и Мэр приподнимают тент и укладывают тела на повозку.

Вторая серия снимков в четыре этапа демонстрировала подобие трагического фильма, в котором отсутствовали промежуточные фрагменты, что и придавало действу еще больше головокружительной динамики.

На первой фотографии была рыбацкая лодка, где находились десятки чернокожих людей, стоявших так плотно друг к другу, что не представлялось возможным разглядеть ни палубы, ни рубки – ничего, что позволило бы ее опознать. На втором снимке были запечатлены все те же люди, но жавшиеся ближе к корме, и теперь уже хорошо просматривались носовая оконечность судна и часть палубы. Если море на первой фотографии было однородного голубого цвета, то на второй – испещрено черными крапинами, сгущавшимися возле носовой части. На третьей фотографии число черных крапин увеличилось вдвое или втрое, а на палубе остались лишь двое белых мужчин. Палубу тоже можно было рассмотреть: темно-розовая, выкрашенная краской «туринская роза», характерной для всех лодок острова и бывшей своего рода их визитной карточкой и предметом особой гордости. Два белых человека держали в руках что-то продолговатое: либо ружье, либо палку, либо часть гарпуна. На последней фотографии виднелся лишь фрагмент кормы развернувшейся лодки: остальная часть судна в кадр не попала. Зато на фоне голубой воды отлично просматривались многочисленные черные крапины, некоторые из них – ясно, что это были люди – протягивали руки вслед удалявшемуся судну. Их можно было различить, эти простертые вверх руки. И теперь эти руки были обращены к тому, кто разглядывал фотографии, кто узнал лодку и догадался, что двое белых – рыбаки с их острова.

Комиссар снова наполнил рюмку и пододвинул ее к Доктору.

– Мне кажется, сейчас вы больше нуждаетесь в выпивке, чем я. Уж слишком вы побледнели. Что вы сказали десять минут назад насчет ваших книжек? Что они помогли вам лучше узнать мир, жизнь и людей? Так вот, вы явно читали не те книжки, и, несмотря на ваш зрелый возраст, основная часть вашего образования еще впереди.

Доктор выпил ликер. Спиртное обожгло горло огнем. Он оттолкнул фотографии, словно после того как они были бы удалены из поля зрения, могло исчезнуть и то, что они показывали. Голова у него кружилась. Комиссар сложил снимки в стопку и убрал в портфель.

– Странные у вас рыбаки, не находите? Они выбрасывают без зазрения совести весь свой улов. И все из-за чего, как вы думаете? Из-за катера, принятого ими за судно береговой охраны, на деле принадлежавшего контрабандистам, которые переправляли сигареты – я специально этим занялся, чтобы выяснить, – и слегка пугнули ваших, сделав вид, что преследуют их.

Комиссар затянулся сигарой, любуясь вспыхнувшими искрами и кольцами дыма, выпущенными им медленно, со вкусом.

– Какой кошмар! Столько смертей из-за какой-то глупой ошибки, из-за щепотки контрабандного табака!

Он встал.

– А сейчас мне пора. Я еще должен собрать чемодан. Моя миссия завершена. Завтра я уезжаю. Мне больше нечего делать на вашем каменном обломке. Кажется, я провел тут целую вечность. Здесь ничего не меняется. И особенно время. А теперь разбирайтесь сами со своим дерьмом. Вам есть чем заняться. Сводите счеты между собой. Думаю, вам не составит труда установить, кто эти двое кретинов. Меня это уже не касается. Вот только не заставляйте меня приезжать сюда снова, меня или кого-то другого. Наше терпение не безгранично. Раньше никто и понятия о вас не имел. Советую продолжить в том же духе.

Комиссар был из тех, кого не замечают и кто проходит по чужим жизням, не оставляя в них глубокого следа. Призрачность его существования только подтвердилась вскоре после его отъезда.

Все видели, как лжеполицейский сел на паром во вторник утром. Множество свидетелей, начиная с того же владельца кафе, клялись, что сами проследили, как он ступил на борт. Капитан парома не отрицал этого, хотя и не был настолько категоричен, сославшись на то, что был в это время занят устранением неисправности, возникшей в одном из моторов.

Несомненным было одно: на материке Комиссар так и не высадился. Он испарился за время плавания, как дым его сигары. Улетел ли он на крыльях, выбросился ли за борт или же его хозяева, озабоченные конфиденциальностью, как он не раз утверждал, побеспокоились о его ликвидации, по сути, не так уж важно. Для жителей острова его существование продлилось всего несколько дней. До этих дней его еще не существовало. После них его больше не существовало.

Быстротечность существования Комиссара для островитян в чем-то стала близка участи трех выброшенных на пляж трупов. По иронии судьбы сам момент смерти стал началом их жизни на острове, так что они будут пребывать там вечно – жуткие и обвиняющие.

XXVI

Мэр стоял перед Доктором. Оба молчали. Доктор больше не улыбался. Мэру нечасто приходилось видеть его таким. Без улыбки. Без нелепой краски на усах. Без когда-то стильного, а теперь неряшливого льняного костюма. Было утро вторника, что-то около семи часов. На Докторе болтались бесформенные брюки и старый свитер, надетые поверх зеленой пижамы, торчавшей на щиколотках и из-под рукавов. Мэр накинул серый халат. Серый, как его волосы. Серый, как его кожа. Серый, как его глаза.

Они стояли, точно две статуи, друг напротив друга, в парадной комнате дома Мэра, и между ними зияла огромная пустота, не относящаяся к разделявшему их крохотному пространству.

– А этих двоих на палубе можно было узнать?

– Нет.

– Уверен?

– Да.

– У этой мрази должны быть и другие фотографии, на которых их наверняка можно будет узнать.

– Естественно.

– Тогда почему он их тебе не показал?

– Для полноты картины. Чтобы подозрение могло упасть на любого. Чтобы никто не увернулся. Этими двумя могут быть кто угодно. Может, ты. Твой сосед. Каждый. Я, почему бы и нет? Вот чего он добивался. Отравить наши дни. Изгадить нам жизнь. Чтобы мы смотрели друг на друга и спрашивали себя, кто же все-таки это сделал.

– Мерзавец!

– Вряд ли исчерпывающая характеристика.

– Что мы будем делать?

Доктор задумался, прежде чем откликнуться. Его ответ был насквозь книжным, слишком гладко сформулированным, законченным, взвешенным и правильным, чтобы он мог прийти к нему сейчас, в это сумбурное утро. Без сомнения, Доктор моделировал и оттачивал его всю бессонную ночь.

– Всем нам придется жить с этим подозрением до самой смерти.

Мэр взвесил фразу. Опустив глаза, он заговорил, отчего-то почти шепотом.

– Но ты, ты ведь меня знаешь. Знаешь, что я не пойду на такое чудовищное преступление – бросить в море этих несчастных!

– Я тебя знаю, – сказал Доктор, слова которого можно было трактовать как угодно, в ту или иную сторону. Однако Мэр предпочел придать им смысл, который его устраивал. Он надеялся на оправдание. Доктор продолжил:

– А как назвать то, что ты сделал с Учителем?

Прошлой ночью Бро вновь напомнил о себе, словно взывая к памяти людей. Он издавал гул, долгий, но почти не слышный и, в общем-то, даже приятный, как может быть приятным прикосновение массажного аппарата, хорошо снимающего усталость в ступнях или боль в пояснице.

И в это жуткое утро, пока Мэр и Доктор вот так, молча, стояли друг напротив друга, Бро опять подал голос, однако уже с бо́льшим нетерпением. На этот раз звуки походили на собачье рычание, недолгое, однако вызвавшее дрожь в стенах и мебели, скрип дверей и падение трех тарелок из серванта Мэра, которые разбились, упав прямо между друзьями, возле их ног, обутых в одинаковые тапочки. Мужчины с любопытством смотрели на разрозненные кусочки фаянса, острые углы которых и обнажившиеся места сколов казались фосфоресцирующими. Затем они снова взглянули один на другого, и каждый спросил себя, не разбилось ли что-то, столь же непоправимо, в этот час и между ними?

Они вернулись к разговору об Учителе и о том, какая судьба его ожидает. Фитиль горел, и теперь не так просто было его потушить. На площади еще с ночи оставались десятки мужчин и женщин – добровольных охранников заключенного, которого они считали своей собственностью и видели себя в роли судей. В отдушину, выходившую в подвал, где до сих пор сидел задержанный, они не переставали выкрикивать оскорбления и угрозы в его адрес.

– Ты не мог бы переделать заключение по поводу малышки?

– Да нет, там написана сущая правда. Девочка давно уже не девственница.

– Мне это известно так же хорошо, как и тебе. Но еще мне известно, что Учитель здесь ни при чем.

– Что ты пообещал девчонке?

– Ничего. Она ненавидит Учителя. Для нее он воплощает все то, чего она лишена: мягкость, преданность, доброту. Она мечтала бы занять место его дочерей, но она – дочь Мехового. Жизнь – лотерея, мы все это знаем. И этого знания бывает достаточно, чтобы желать зла другим. Некоторые начинают рано. Детство – далеко не всегда цветущий сад.

– Тебе придется убедить ее признаться. Ведь именно ты создал эту ситуацию.

– Я делал это для всех нас.

– Тебя никто об этом не просил, но думай так, если хочешь. В любом случае, здесь всегда найдутся люди, которые продолжат верить в виновность Учителя, что бы ты ни сделал, что бы ни сказал. Он должен отсюда уехать, и как можно быстрее. Остров теперь для него не лучшее место. Ведь ты этого хотел, не так ли?

– Остров никогда и не был для него подходящим местом. Впрочем, теперь он не лучшее место и для всех нас.

Мэр присел на корточки и принялся подбирать осколки.

– Ты что, собираешься их склеивать?

– Зачем говорить такие глупости?

Было решено отправиться к пленнику и освободить его. Доктор охотно согласился составить Мэру компанию. Через недолгое время, помывшись и переодевшись – а Мэр к тому же побывал у Мехового и переговорил с его дочкой, – они встретились перед церковью, напротив ратуши. День едва наступил, но уже обещал быть по-прежнему нестерпимо знойным. Неба будто не существовало, оно растворилось в раскаленной свинцово-серой пелене слоистых облаков, сквозь которую лишь изредка проглядывало солнце. Послышался гудок парома, покидавшего гавань и навсегда увозившего от них Комиссара.

«Часовые», остававшиеся на площади, увидев Мэра и Доктора, приблизились к ним. От бессонной ночи и ненависти лица людей стали серыми и походили на старую мятую бумагу. У мужчин на щеках неопрятными черными точками проступила щетина, а лица женщин, с кожей цвета помоев, красными глазами и сухими губами, напоминали причудливые физиономии на абстрактных картинах. Островитян охватила одна лихорадка – жажда смерти, та, что овладевала в прежние времена толпой перед эшафотом, когда отрубленная голова и хлещущая кровь вдруг придавали ее жизни мгновенный и жестокий смысл, предлагая ей глоток могущества и наслаждения, пусть и единственный.

Слов Мэра оказалось недостаточно, чтобы успокоить людей. Их лишали того, что в течение нескольких часов стало для них смыслом существования, их обкрадывали, выворачивая карманы. Какое им дело было до того, что лживые доводы девочки неверно истолковали, что Доктор ни в чем не был уверен, что сам Комиссар снял обвинения с подозреваемого?

Одни слова порой воздвигают стены, которые другим словам разрушить не под силу. Мэр велел всем разойтись по домам. Но что это значило? Дома их ждала привычная скука, однообразие обыденной жизни, что-то давным-давно приевшееся, монотонное, беспросветное и тошнотворное. Здесь, на площади, они чувствовали себя по-другому, ощущали свою значимость. Трудно порой спускаться с облаков.

Из предосторожности Мэр запер дверь, когда они с Доктором вошли в здание мэрии. Не спеша он поднялся по центральной лестнице в свой кабинет, где приготовил кофе. Врач наблюдал за его действиями, не принимая в них участия. Никто из мужчин не произнес ни слова. Мысли обоих были заняты только кошмарными картинами, которые продемонстрировал им Комиссар на снимках. Потом, по-прежнему молча, они спустились в подвал. В одной руке Мэр держал чашку кофе, в другой – связку ключей. Доктор достал первую за это утро сигару, которую пока не зажег. И еще ему никак не удавалось вновь нацепить на свое полное круглое лицо неизменную улыбку. И усы он больше не красил, что, как ни удивительно, делало его физиономию худее и моложе.

Мэр постучал в дверь, не столько чтобы получить разрешение войти, сколько предупреждая Учителя об их приходе, возможно, давая время тому привести себя в порядок. Он вставил ключ и повернул его. Толкнув дверь, он приготовился поздороваться, но слово замерло у него на губах. Возле импровизированной кровати лежало безжизненное тело Учителя. Лицо его приобрело голубоватый оттенок, глаза были закрыты.

Он был мертв – мертвее некуда.

XXVII

Что такое стыд, и многие ли способны его испытывать? Не чувство ли стыда говорит человеку о его принадлежности к роду человеческому? Или стыд лишь демонстрирует нам, как мы стали далеки от такого понятия, как человеческая общность?

Они убили Учителя. Надо называть вещи своими именами. Конечно, не собственными руками, но они выстроили его смерть, как строят стены, камень за камнем. Каждый либо принес кирпич, либо приготовил раствор, либо привез тачку, подтащил ведро воды, или поработал шпателем, или добавил песка в слишком жидкий цемент.

Смерть Учителя стала их общим делом.

Его жена нисколько в этом не сомневалась и не ошиблась, когда в следующую ночь – ночь боли и ужаса – колотила кулаками в каждую дверь, не для того чтобы ей открыли, а чтобы дать понять, что за запертой дверью скрывается убийца. Она металась по улицам городка и плевала на каждую дверь, не забыв ни одной, испуская рычание взбешенной волчицы и выплескивая ярость на языке, состоявшем не из слов, а из диких криков и хрипов. Ее, держась за руки, повсюду сопровождали дочери-близнецы – молчаливые, с белыми застывшими лицами, – словно траурный эскорт. И только одна дверь открылась под ее ударами. Дверь Старухи. Та посмотрела на жену Учителя молча, просто посмотрела ей прямо в глаза и ничего не сказала, даже когда женщина плюнула ей в лицо, даже когда дала ей пять пощечин, как пять ударов ножа, от которых Старуха зашаталась, но устояла. Она так и осталась стоять с плевками на лбу и щеках, красными следами ударов на висках, с веком, которое уже вспухло и начинало лиловеть, до тех пор пока жена Учителя и две ее девочки не ушли, чтобы продолжить свое безумное шествие, которое ночь выпивала, как горькое молоко.

Не от раскаяния ли открыла Старуха свою дверь? Не для того ли, чтобы принять на себя грех всего острова, принять на себя одну? Чтобы объединить в своем лице всех островитян, каждого и каждую? И не для того ли она подставилась под ярость и удары, чтобы пострадать за всех? Занять их место. Пострадать от их имени. Но, скорее всего, Старуха как никто другой была далека от подобных мыслей, и ничто ее не занимало, кроме себя самой. В поступке Старухи не было никакого благородства, и если она открыла дверь, то только чтобы показать, что осталась живой, что была у себя, держалась прямо и ни в чем себя не упрекала. Пусть видят: в этой жизни она прочно стоит на ногах, и все эти вопли жены Учителя не достигают ее ушей и не мешают ей существовать.

Бросившемуся к пленнику Доктору ничего не оставалось, как засвидетельствовать смерть: тело успело остыть и окостенело. Учитель умер много часов назад. Белокурая кудрявая его шевелюра резко контрастировала с кожей, не то чтобы бледной, но слегка голубоватой, с характерными синюшными пятнами, что позволило Доктору понять: Учитель попросту отравлен угарным газом.

Ответственный за эту гибель стоял рядом с телом – огромный прямоугольный параллелепипед, высокомерный в своем металлическом корсете, с открытой пастью над пламенеющим нутром, распространяющим на небольшое пространство подвала свое смертоносное дыхание без цвета и запаха.

Мэр, тотчас же обо всем догадавшийся, бросился к отдушине, полностью заткнутой толстым одеялом и полиэтиленовыми пакетами. Учитель, наверное, сделал это, чтобы не слышать оскорблений, которые люди из толпы выкрикивали прямо в отверстие, точно в ухо. А ведь Учитель далеко не был идиотом. И прекрасно понимал, какие опасности таит газовый котел при отсутствии вентиляции. И все же трудно было поверить, что он действовал сознательно, решив умереть такой смертью. Учитель ослабел. Вымотался. Утратил ясность мыслей, да и кто не утратил бы на его месте? Нет, он не собирался умирать. Просто не учел возможных последствий своих действий.

Доктор распахнул дверь во всю ширь. Воздух, насыщенный угарным газом, быстро улетучился. Мэр, охваченный паникой, уставился на тело, до сих пор не веря своим глазам. Без сомнения, он твердил себе, что мертвый Учитель стал для них еще более обременительным, чем живой. В конце концов он победил, не зря же говорят, что мертвые всегда правы.

Секретаршу, которая как раз явилась на службу, накрашенная и надушенная, словно собиралась на бал, послали за Кюре. Ей ничего не стали объяснять, просто сказали, что нужно сходить за священником. Он пришел немедленно. Странно, что на этот раз его не сопровождала ни одна пчела. Кюре не казался удивленным, но на его лице отразилась глубокая печаль. Он постоял рядом с телом, которое с пола переложили на матрас. Священник не прочел молитву, не перекрестил и не благословил покойного Учителя. По истечении нескольких долгих и вязких минут он повернулся к Доктору и Мэру:

– Ну что, ощущаете?

– Что ощущаем? – спросил Мэр.

– Ощущаете его? – повторил Кюре, показав на умершего. – Вашего нового жильца. Он здесь. – И священник постучал по своему виску указательным пальцем. – В голове каждого из вас. Он теперь там угнездится и не двинется с места до конца вашей жизни. Отныне вы приобрели его на вечное поселение. Ночью и днем. Он не будет шуметь, однако и выгнать его вы не сможете. Придется привыкать. Удачи.

И, вытерев о полу сутаны очки с толстенными стеклами, Кюре покинул мэрию, дав этим двоим возможность поразмышлять над его философскими рассуждениями на тему недвижимости, перед тем как направиться с дурной вестью к несчастным, которые еще не знали, что этой ночью они стали вдовой и сиротами.

XXVIII

В одном русском романе рассказывалось о городе, покинутом всеми его жителями. Причина их бегства была неизвестна. Автор оставлял вопрос открытым: это могли быть война, эпидемия или ядерный взрыв. Никто причины не знал и никогда не узнает. Эпоха тоже не обозначалась. Город сохранился нетронутым, но абсолютно пустым. Двери домов остались открытыми, и туда легко можно было проникнуть.

Автор вместе с читателем отправлялся в удивительное путешествие, посещая брошенные дома, что сопровождалось довольно затянутым описанием, которое легко могло наскучить. Жизнь отступила от этого города, как волна во время отлива. Во многих домах, в кухне или столовой, их встречали накрытые столы – с нарезанным хлебом и разлитой по графинам водой. В кастрюлях на погасшем огне ждали своего часа приготовленные блюда.

Продукты полностью сохранили свежесть, словно таинственное бегство людей случилось несколько минут назад. Кое-где перевернутый стул или незакрытый шкаф также свидетельствовали о поспешном отъезде жильцов.

В блуждании по пустому городу проходила вся первая часть романа, увлекавшая читателя в лабиринт улиц с множеством разнообразных жилищ, и у того возникало ощущение, что он видит сон, необычный и любопытный, когда невозможно определить, приятен он тебе или нет.

Читатель уже почти дремал, продолжая, однако, эти визиты, по меньшей мере, еще на сотне страниц, как вдруг, попав в коридор очередного здания по воле автора, видел там человека, пытавшегося открыть почтовый ящик. И тогда читатель чувствовал необычное волнение: до этого речь шла о реквизите, бездушных вещах, а тут вдруг – человек! Человек, занятый обыденным делом, который лишь хотел достать свою почту.

Но этот человек тщетно пытался открыть дверцу почтового ящика, его ключ к нему не подходил. Первое, что приходит в голову в таком случае, – возможно, бедняга перепутал ящики. Но тот упорствовал, хотя в результате так и не достиг цели. В итоге, устав от бесплодных усилий, он поднялся по лестнице, вошел в первую квартиру и прогулялся по ней, затем проник во вторую, и так далее.

Читатель поневоле начинал спрашивать себя, кем мог быть этот человек и что он собирался сделать? Он явно не был вором, ведь он ничего не украл, хотя часто касался разных предметов, тканей, брал в руки рамки с фотографиями и разглядывал их. При этом лицо его оставалось абсолютно бесстрастным.

Покинув здание и войдя в соседний особнячок, первый герой романа обнаруживал там еще одного человека. Или, вернее, читатель обнаруживал этого второго человека, поскольку первый, похоже, его не видел, так же как и второй не видел первого. Они находились рядом, порой соприкасались, однако не подозревали о существовании друг друга.

Роман продолжался: постепенно в нем появлялись женщины, дети, старики, другие мужчины. Город заполнялся этой новой толпой, молчаливой, немой, состоявшей из разрозненных индивидуумов, равнодушных друг к другу, невидимых друг для друга. Только читатель видел их всех.

И тогда читатель начинал понимать. Или, скорее, автор заставлял его это сделать. Он давал ему понять, что все эти люди мертвы. Что никто из них никого не видит. Что этот город – город мертвых. Оставалось неизвестным, сохранились ли где-то еще живые или нет, но как бы то ни было, город им уже не принадлежал: им владели мертвецы. Они избрали его, чтобы, если и не жить в нем, то хотя бы его посещать. Жуткий город. Город без жизни. Перевернув последнюю страницу, читатель ощущал ужас.

В ночь, последовавшую за смертью Учителя, остров обезлюдел. Все его жители пропали. Исчезли. Улетучились. Скрылись за толщей стен своих безобразных домов. За дверьми, на которые обрушились кулаки и проклятия Вдовы.

Остров превратился в город, описанный в том русском романе. Земля исчезла под раскаленными рвотными массами Бро, морские воды, где дрейфовали лишь обломки рыбацких лодок, утратили жизнь. Само время умерло: оно больше не несло в себе ни радости, ни надежды. И только покойники здесь чувствовали себя как дома: на улицах и площадях, в жилищах и гавани. Учитель, три юных чернокожих утопленника, тысячи, нет – несметное число их собратьев, поглощенных волнами или выброшенных за борт. Но городок оказался слишком мал для них. Да и остров был слишком тесен. Они хлынули на улицы: насквозь промокшие, безгласные, не имеющие в сердцах ни ненависти, ни гнева. Они не видели живых, но живые их видели. Мертвецы напомнили островитянам, кто они такие и во что превратились, даже если и не по своей воле.

Паром увозил гроб Учителя, его Вдову и дочерей. Сигнала к отплытию он не подал. Вдова и девочки-близнецы, сидевшие по обеим сторонам гроба, не сводили каменного взгляда с порта, города и вулкана. Все дома оставались запертыми. Пустыми. Невидимыми. Только Кюре проводил семью до порта. И теперь он наблюдал, как постепенно в тишине удалялся паром, с Вдовой и девочками на корме, и еще с гробом, где находилось тело человека, который хотя бы пытался остаться достойным звания человека.

Понадобилось еще несколько дней, чтобы островитяне снова обрели способность притворяться, что ничего не произошло, и жизнь вошла в прежнюю колею. Каждый вернулся к своим обыденным занятиям. Люди по-прежнему обменивались ничего не значившими репликами. Об Учителе никогда не заговаривали, даже если и думали о нем постоянно: то, что сказал Кюре Мэру и Доктору, сбывалось с ужасающей точностью.

По той же причине Мэр и Доктор больше не возвращались к теме местной лодки и ее чудовищного живого груза, сфотографированных спутником. Не сговариваясь, оба пришли к выводу, что лучше всего это не обсуждать и не стремиться узнать больше. Не стараться распознать по снимкам ни лодку, ни двоих людей. Один Кюре был посвящен, но произошло это во время исповеди, и священник, уже мало во что веривший, в том числе и в Бога, отнесся с уважением к желанию Мэра сохранить все в тайне и никому о снимках не рассказал.

Ведь именно он, Мэр, скрывавшийся под маской крутого парня, периодически испытывал нужду в том, чтобы излить душу Кюре. И не ради отпущения грехов, а просто потому, что человек по своей природе не способен долго хранить в себе зло, извергающееся в него извне или собственное, перевариваемое внутри. Это регулярное «кровопускание» успокаивало Мэра на какое-то время и помогало выносить самого себя и окружающий мир.

Что ни говори, а нужно было продолжать жить! Жить, зная, что в сообществе людей, к которым и он принадлежит, существуют торговцы живым товаром и чужими мечтами, крадущие надежду убийцы. Существа, которые, почувствовав, что загнаны в угол, без колебаний бросили в воды Собачьей Слюны десятки себе подобных, нашедших там смерть. И они были здесь, совсем рядом, эти люди – убийцы других людей.

XXIX

Спустя полторы недели после того, как паром увез с острова останки Учителя, его Вдову и девочек-близнецов, Бицепс медленным шагом направился к скамье, находившейся в конце набережной. К скамье тунеллы.

Бицепс был старейшиной клана рыбаков. Он немного привирал, когда утверждал, что разменял вторую сотню, но не слишком. Бицепсом его прозвали за то, что в молодости он обладал великолепными мускулами, которые демонстрировал по первому требованию. На острове не осталось тех, кто бы помнил об этом, да и сам Бицепс успел превратиться в хрупкий скелет с остатками иссохшей плоти и обилием морщинистой кожи. Единственной сохранявшей ему верность ногой был посох, изготовленный им из виноградной лозы. Бицепс почти ослеп и передвигался с черепашьей скоростью, но его голова еще неплохо варила.

Усевшись на скамье, он стал ждать. Буквально через несколько мгновений к нему присоединились Баклуша, Лодырь и Пропойца – три старейших после него рыбака, чьи прозвища говорили сами за себя. Они двигались поживее, поскольку каждому едва перевалило за девяносто. Можно было начинать совещание.

Оно продлилось чуть больше часа. Все это время четыре старца не отрываясь смотрели на море, пробуя по нему прочесть, угадать или понять, где находились сейчас большие косяки тунца, перемещавшиеся с юга: еще далеко, в открытом море, или уже в прибрежных водах, так что стали доступны и лодкам, и сетям. Это традиционное гадание повторялось из года в год.

Наконец старейшины поднялись со скамейки и побрели в сторону порта с Бицепсом во главе. Тот скорее тащился по мостовой, чем шел, наподобие роботов, которых детям дарят на Рождество и которые какое-то время бодро двигаются на батарейках, но под конец выдыхаются. Однако из уважения трое остальных не осмеливались его обгонять. Минут через десять они подошли к порту, где их ждали рыбаки – молча, с непокрытой головой, мявшие в руках фуражки.

Бицепс глубоко вдохнул, а затем произнес ритуальную речь неожиданно сильным голосом, которого никто не мог ожидать от столь изношенного тела:

– Вот и пришел час тунеллы! К лодкам, рыбаки, а вы, матери, жены и дети, молитесь за них!

Обычно после этого раздавались радостные возгласы и начинал играть местный оркестр. Люди чувствовали себя счастливыми, откупоривали бутылки и чокались друг с другом под музыку.

Но в этом году ничего подобного не произошло. Речь старейшины была встречена тишиной – он даже подумал, что его не услышали, и все повторил. Но молчание не нарушилось. Рыбаки надвинули фуражки и разошлись. Прежде всего они направились к лодкам – проверить, на месте ли необходимый инвентарь, а потом по домам, в последний раз посидеть с семьей за одним столом. Спать в эту ночь улеглись рано: на следующий день выйти в море нужно было до зари.

Наверняка многим доводилось слышать о тунелле, хотя, возможно, и не все запомнили это название. При упоминании о ней перед глазами встает яркая картина: рыбацкие лодки образуют круг, где в центре – кишащая масса из разъяренных тунцов, которых бьют гарпунами и подцепляют баграми, прежде чем втащить на борт, так что море от их крови становится темно-красным, окрашивая голые ноги, торсы и лица рыбаков.

Тунелла – это именно охота на тунца, а не лов. Корни ее теряются в глубине веков и отражены во множестве легенд. Это первобытная практика народа, привыкшего к охоте на водоплавающую дичь, которого природные катаклизмы, войны или голод вытеснили на морское побережье, где он постарался применить и сохранить имеющиеся у него охотничьи навыки.

В этом, по-своему уникальном, виде рыбной ловли, которого больше не существует нигде в мире, лодки располагаются в строго определенном порядке, характерном, скорее, для охоты, когда загоняют крупную дичь: оленя, зубра или бизона. На каждом судне мужчины трубят в длинные деревянные трубы каффэны, одним концом погруженные в воду, и стучат по их корпусу древками гарпунов. Цель – спугнуть эхом этого невообразимого шума косяки рыб и направить их в заранее определенную зону, куда постепенно сходятся все лодки, таща за собой большие сети с балластом.

На это действо уходит несколько дней. Его называют «битье моря». Самым опытным рыбакам удается почувствовать реакцию моря, подвергнутого этому испытанию шумом. Тогда они говорят, что оно ощетинивается, подставляет спину, дрожит, затаивается, неистовствует, хитрит или сжимается, в зависимости от того, о чем догадываются эти люди по поведению моря, но главное, по поведению рыбы, напоминающей гигантские торпеды, – красного тунца[16]. Тунец – это эмблема, царь-рыба. Матрица рыбы, вышедшая из-под руки первого, кто попытался ее изобразить. Безупречный росчерк, детский рисунок, чистый, без отрыва карандаша, безошибочный. Совершенная линия, прочерченная рукой гения.

На коже тунца нет чешуи[17]. Это – готовый фюзеляж. Когда его режут, он кажется деревом. У него человечий глаз, который вас осуждает. Плотное мясо тунца напоминает мышцу воина. Раненный, он сохраняет достоинство. Смерть приходит к нему нескоро. Когда стая из сотен особей стремительно скользит, увлекаемая течением, в прозрачных глубинах, то солнце, что норовит прощупать чрево моря как можно глубже, натыкается на свинцово-серые спины. В отличие от саргана, рыбы-сабли или барракуды, которые используют свет как музыкальный инструмент, создавая что-то вроде водного органа, чья отдаленная мелодия порой достигает нашего слуха, тунец поглощает солнечные лучи, никогда их не отражая. Он вспарывает водную толщу подобно лемеху плуга. Молча бороздит море, прокладывая свой безупречный путь, словно снаряд, выпущенный невидимой пушкой, находящейся где-то в необозримом далеке.

Тунелла – это и выражение почтительности, с которой люди относятся к тунцу, и его величественная смерть. На арене, образованной лодками, которые после долгих дней и ночей наконец сходятся вместе, загнав в образовавшийся круг огромные косяки тунцов, разыгрывается последний акт драмы.

Загнанные в ловушку огромные рыбины сталкиваются друг с другом и выпрыгивают из воды, устремляя массивные тела к небесам в надежде улететь. Люди с лодок бросают гарпуны, которые впиваются в их упругую плоть, а иногда просто скользят по стальной блестящей коже, даже не ранив их. И тогда кажется, что перед тобой сцена первобытной охоты, напоминающая наскальную живопись.

Параллель между древним действом и тунеллой еще очевиднее оттого, что обычай предписывает рыбакам в момент прохождения последнего круга ада быть одетым лишь в широкие штаны из белого хлопка – рунелло, – напоминающие набедренную повязку – длинную полосу ткани, обернутую несколько раз вокруг талии и пропущенную между ногами. По мере того как загарпуненные тунцы перебрасываются на лодки, по мере того как льется их кровь, тела рыбаков и пространство, огороженное со всех сторон судами, краснеют до такой степени, что даже белый и синий цвета бесследно исчезают.

На смену чудовищному бурлению, этому кипящему котлу, где бьются рыбины, не догадывающиеся, что спасение возможно – стоит лишь нырнуть поглубже, – бурлению, предшествующему моменту казни, которое словно исходит от жаркого костра, пылающего на дне пучины, приходит сильнейшее, жестокое опьянение, вызванное обилием крови и близостью смерти.

Рыбаки убивают в неистовом головокружении, длящемся многие часы, завороженные своими механическими жестами и криками, что они испускают, придавая себе смелости, и, конечно, звуками от ударов плавниками, которые, проникая в головы, истребляют мысли, уничтожают сознание и все эмоции.

Тунцы гибнут один за другим, умирают их мощные тела, неподвижные, лишь изредка шевелящие хвостами, и оставшиеся неповрежденными зрачки встречаются с взглядом рыбака, которого они уже не в состоянии увидеть. Трупы весом в центнер обретших наконец свободу тунцов перебрасывают в лодку, где они валяются, еще полные горячих соков, как бревна – бывшие деревья только что выкорчеванного леса.

И когда исчезает всякое движение в этом аду, кроме корпуса судна, когда безразличная волна вновь спокойно бьется о борт, и все вокруг смолкает, тогда к небу взлетает победный крик рыбаков, измученных, залитых кровью и потом. Приступают к подсчету рыбин, и лодка с самой большой добычей становится флагманом флотилии. Когда придет время возвращения, флагман первым войдет в порт под аплодисменты женщин, детей и мужчин, что оставались на берегу.

Но прежде, завершая церемонию, капитан этого судна провозглашается королем тунеллы. Корона ему, правда, не положена, но он подвергается своеобразному крещению: его погружают в воду, где происходило решающее сражение. Он ныряет в красную липкую жижу, долго в ней плавает и потом вылезает под ликующие крики публики, превратившись в дикое существо с ярко-красной кожей и спутанной, в кровяных сгустках, шевелюрой, лицо которого по цвету отличается от его торса лишь двумя опаловыми шарами уставших глаз да белизной зубов.

Согласно традиции, король тунеллы в таком виде и возвращается в порт, стоя на носу лодки, не ополоснувшись, весь вымазанный благородной кровью победы, которую остальные рыбаки тоже не смывают с рук и ног как следы битвы, доказывающие их доблесть.

Каждый, кому хоть раз довелось видеть возвращение рыбаков с тунеллы, навсегда сохранит в памяти эту картину, словно явившуюся из эпохи глубокой древности. У человека тогда возникает сладостное и ни с чем не сравнимое ощущение первобытной силы, могущества жизни, значительности смерти, и он лучше осознает, насколько ничтожна его собственная роль в театре жизни, который порой удостаивает его чести приоткрыть перед ним свой занавес.

Но в тот печальный год короля тунеллы не было.

Не было короля, потому что не было победы.

И даже битвы не было.

XXX

В порт суда вернулись через десять дней, с такими же пустыми трюмами, как и при отплытии. Тела рыбаков не были окрашены кровью, на лицах отражались одновременно недоумение и усталость. Косяки огромных рыбин, из года в год кормивших остров, постоянно от них ускользали. Ни разу за все время рейда рыбаки не услышали характерного шума движущегося косяка, не увидели матового отблеска тунцовых спин.

Мужчины спустились на берег, не произнеся ни слова. Пробрались сквозь толпу, с недоверием взиравшую на них в изумленном молчании. Они ушли с позором, чтобы поскорее скрыться в своих домах. Бро слегка поворчал в этот день, словно отметив великое поругание.

На памяти людей такого никогда не было.

И сразу заговорили о проклятии. Когда невозможно объяснить факты, удобно прибегать к магии и сверхъестественному. Прошел слушок, что у девчонок Учителя были глаза колдуний, что они прокляли остров, что вопли Вдовы ночью, последовавшей за смертью ее супруга, навлекли на каждый дом чары мести и зла. Болтали, что, покидая остров на пароме с телом покойника в гробу из белого тополя, Вдова и ее дети приманили к себе всех морских рыб, зачаровали их и препроводили в своих нематериальных сетях к другим островам, другим рыбакам и другим судам.

Короче, несли всякую чушь.

Но единственная правда заключалась в том, что рыбацкие лодки вернулись без добычи. И напрасно Мэр пытался найти причину провальной кампании, гнобил людей, увольнял, обзывал никчемными, тщетно часами изучал морские карты, разговаривал с Бицепсом и другими стариками, просматривал старинные записи, созывал рыбаков на собрания – ничего хорошего из этого не вышло. Человек настолько наивен или одержим гордыней, что думает, будто любую тайну можно понять, а проблему – решить.

Доктор ходил, только заткнув нос платком. Вони стало еще больше. Теперь это уже был не просто дурной запах: вонь обрела вкус. Ему казалось, что он не просто ею дышит, но и все время ее жует. Другие вовсе не ощущали этого запаха падали или протухшего мяса. Старуха пожимала плечами, встречаясь с ним, а Мэр подносил указательный палец к виску, когда Доктор пытался с ним об этом заговаривать. Теперь он почти не выходил из дома.

Стоило ему заснуть, как к нему являлись три юных утопленника. Они укладывались рядом с ним или стояли в глубине спальни. С их штанин стекала вода, оставляя на паркете лужи. Постепенно лужи делались все больше, вода поднималась вдоль стен и вскоре заполняла комнату до потолка. Доктор агонизировал в этой воде, не находя смерти. Он пускался в плавание. Трое чернокожих увлекали его за собой в глубоководные течения. Потом к ним присоединялся Учитель с белокурыми волосами, похожими на мокрую губку. Он ему улыбался с легкой грустью, как улыбался тогда, на следующий день после тайного собрания в мэрии, состоявшегося сразу после обнаружения на пляже тел. Доктор встретил его на улице, утром, когда тот возвращался с пробежки. Учитель, немного запыхавшийся, остановился и сказал:

– Вчера вечером вы меня не поддержали.

Доктор лишь пожал плечами.

– А ведь вы умны. Я на вас рассчитывал. И почему-то уверен, что вы – хороший человек.

– Прежде всего я – трусливый человек.

– Трусливый человек? – задумчиво проговорил Учитель.

– Ведь это почти одно и то же, не так ли? – подытожил Доктор.

В эту ночь Доктор продолжил свое путешествие в открытом море. Он дрейфовал среди других утопленников и множества тунцов, пронзавших его ироничными взглядами. И все заканчивалось в большой черной сети в центре круга из рыбацких лодок. Их всех пытались загарпунить. В какой-то момент он почувствовал, как в него вошло острие, прошило насквозь, отскочило от позвоночника, перебило кость и разворотило внутренности. Боли он не почувствовал. А потом его перекинули через борт.

Проснувшись, Доктор стал размышлять о последних словах, написанных Артюром Рембо, французским поэтом XIX века, чей томик стихов всегда стоял у него в изголовье. В то время когда после ампутации ноги он умирал в больничной палате неподалеку от порта Марселя, Рембо написал коротенькое письмо капитану корабля, на котором еще надеялся вернуться в Абиссинию. Оно заканчивалось фразой: «Скажите, в котором часу меня должны поднять на борт».

Подобный вопрос однажды задает себе каждый, обманываясь, что у него еще есть будущее.

Доктор и Мэр продолжили работу над проектом талассоцентра, но сердце уже к нему не лежало. Оба знали, не признаваясь друг другу, что ему не суждено осуществиться. Они, разумеется, нисколько не верили в проклятие, обрушившееся на остров, но понимали, что путь к светлому будущему загромождало слишком много трупов. Присутствие покойников давило на живых и если и не отнимало у них желание жить, то мешало любить жизнь и надеяться на нее. Все это напоминало несводимое пятно на одежде, которую когда-то носили с удовольствием.

По-прежнему они много времени проводили вместе, но что-то сломалось в их отношениях, в их мире. Бро чаще, чем когда-либо, подавал голос. И дня не проходило, чтобы люди не чувствовали под ногами или в домах раздраженной дрожи или не слышали ворчания этого старого хищника.

Небо отвернулось от них, солнце больше не показывалось. Удушающая жара меж тем не спадала. Она выжимала их, как белье. Всем казалось, что это изнуряющее и неестественное время года останется на веки вечные. Это еще был не совсем остров мертвых, но его уже можно было назвать островом умирающих. Виноград, оставленный на просушку, этой осенью превратился в сухие угольки. Из-под пресса выходил черный сок, отдающий горелым деревом. Вино, изготовленное из него, оказалось посредственным.

Перед Рождеством с острова уехала семья: отец, владелец небольшого рыбацкого судна, разоренный неудачной охотой на тунца, его жена и дети. Эта семья стала первой. Вслед за ней уехало много других.

Америка, потерявший свои высохшие от жары виноградники, отправился искать работу на материк. Поговаривали, будто он теперь расчищает аллеи в каком-то старом зоопарке. Возможно, в одном из тех, что посещал в детстве Комиссар.

Спадона однажды утром нашли с петлей на шее в холодильной камере, куда они когда-то с Мэром перенесли тела утопленников. Он походил на огромную сосульку, которые изображают под крышами хижин в иллюстрированных книгах скандинавских сказок, однако, подойдя к ней поближе, сквозь толстый слой льда можно было различить выпученные глаза, приоткрытый рот и вывалившийся язык.

Объясняя свой уход, Спадон оставил записку, которую прикрепил к матросской куртке рыболовным крючком. Но когда лед вокруг тела растопили, вода растворила чернила, и от послания осталось несколько первых слов: «Я знаю, кто». И это все. Он знал. Знал, кто. Кто что? Ну и что из этого? Знание его не спасло.

Старуха, ни у кого не спрашивая разрешения, вернулась в школу. Из окон классной комнаты порой можно было видеть ее прямую, как палка, фигуру и серое лицо с неподвижным, лишенным всякого выражения взглядом. Девочки и мальчики, испуганные и скованные, слушали ее рассказы о давно исчезнувшем мире, в котором они ничего не понимали. Многие, конечно, с оттенком грусти вспоминали об Учителе, воскрешая в своей юной памяти его улыбку и мягкий голос, а также знания современного мира, которые он старался им передать. Наверняка и Мила о нем думала. Доктор иногда встречал ее на улицах вместе с отцом. Меховой, в своем сдвинутом набок парике, всегда пьяный, держал ее за руку. Не так, как держат дочку, а как держат женщину, которую собираются затащить к себе, или пойманную добычу. И тогда Доктор отворачивался.

Вскоре с отъездом еще большего числа семей и детей не стало. В школе отпала надобность. Старуха перестала выходить из дома. Псина ее настолько состарилась, что уже с трудом волочила передние лапы и не могла выбраться дальше дворика, где обе теперь проводили все время, словно чего-то ждали. Интересно, чего?

В гавани рыбацких судов больше не было. Прибрежные воды Собачьего архипелага стали по-настоящему мертвыми. Рыба оттуда ушла, словно в воде завелась болезнь. Рыбаки тоже были вынуждены покинуть остров, чтобы добывать пропитание ловом, перебравшись в другие места, подальше от острова. Остались только старики, прожившие свою жизнь.

Все, что когда-либо возделывалось и приносило плоды, исчезло под потоками жирной лавы, которую следующей весной Бро извергал в течение двух дней. Неспешные тестообразные реки подступили вплотную к домам, изменив до неузнаваемости пейзаж: остров покрылся толстой морщинистой кожей, полностью уничтожившей былую географию.

Немногие виноградники и огороды, находившиеся на холме Росс[18], уцелевшие от наплывов магмы, высохли в последующие недели и уже больше не зазеленели. Бро выпил их соки, превратил в камень корни, отравил своим дыханием. Все, что веками составляло богатство и великолепие острова, превратилось в шеренги голых лоз на лысом холме, в серые пни, источенные термитами, или увядшие кустарники, на которые даже воробьи не садились. Городок был окружен со всех сторон высокими застывшими черными складками, будто другим морем, мертвым и твердым, бесплодным до скончания веков.

Кюре умер после пчел. Какое-то время он наблюдал за гибелью своих питомцев из-за отсутствия цветов, а значит, и пропитания. Каждое утро он находил возле ульев груды сухих телец с тонкими крылышками и собирал их в карманы сутаны. Возвращался он с пасеки весь в слезах и дома выкладывал трупики насекомых на кухонном столе. Постепенно возникал светло-коричневый маленький курган. Последние дни священник провел перед этой хитиновой пирамидой, не сводя глаз с мертвых пчел и молясь о спасении их душ. К Богу он вернулся – после произошедших событий, увидев в них справедливое возмездие, посланное Небесами, дабы покарать жителей острова, и в первую очередь самого Кюре за многолетние сомнения в его Гефсиманском саду[19].

Спустя три дня, проведенных в молитвах, Кюре сгреб на лопату мертвых пчел и сжег их в печке. Когда дело было сделано, он в облачении лег на постель. Умер Кюре ночью, сжимая в руках молитвенник и четки, лежавшие у него на животе; на закрытых глазах по-прежнему были очки с толстенными стеклами.

Как знать, найдется ли в раю, в который, возможно, Кюре еще немного верил, место для стадиона и соревнований по прыжкам в высоту, где, стоя на трибуне в компании нескольких пчел, он мог бы вечно любоваться стройными ножками и легкими фигурками молоденьких, до времени ушедших спортсменок, наслаждаясь их чувственно-грациозным полетом над смертью ради обретения новой жизни?

Церковь, казавшуюся чем-то вроде ковчега из-за недостроенного корабля, закрыли. В ковчеге, правда, никогда не было «каждой твари по паре», а теперь даже и Ноя не было.

Хотя великий потоп все же произошел.

XXXI

Итак, мы подошли к концу. Вернее, я приблизился к краю бездны, рассказывая эту историю. Скоро она закончится. И тогда я отступлю назад, отползу, пропаду.

Вернусь в тень.

Растворюсь в ней.

Я вам оставлю слова. С собой унесу – молчание.

Я исчезну.

Я же говорил, что я – всего лишь голос.

Ничего другого.

Все остальное – человеческое и касается только вас.

Это не мое дело.

Прошло время, но на острове жизнь не наладилась. Да и не дело это времени – налаживать жизнь. Овидий писал, что время уничтожает все, но он ошибался. Только люди уничтожают все: и людей, и мир людей. А время – лишь свидетель. Оно просто течет, безразличное ко всему, так же, как лава текла из жерла Бро тем мартовским вечером, накрывая остров черным саваном, чтобы изгнать оттуда последних выживших.

Раньше человек, потерявший близкого, надевал на рукав траурную повязку. Отныне и земля острова оделась в траур и будет тысячелетиями носить цвет смерти. Так или иначе, а возмездие свершилось.

Доктор провел несколько недель в постели, с высокой температурой. Определенных симптомов какой-либо болезни у него не было. Временами он начинал бредить, мысли его путались. Снаружи стояла адская жара, а его трясло от холода. Лечился Доктор сам – настойкой чабреца, рюмкой виноградной водки, подогретой с сахаром. Его часто мучили ночные кошмары, то перегруженные образами, то абсолютно без сновидений, но тяжкие и черные, как космическая пустота.

Все же он выкарабкался. Постепенно жизнь вошла в свою колею. Первый, к кому он отправился однажды утром, был Мэр.

Доктор нашел, что Мэр сильно изменился. Постарел, внезапно и резко. Весь пожелтел. Седые волосы стали совершенно белыми, словно он попал в снегопад. Он и раньше-то не отличался полнотой, а теперь рубашка и брюки болтались на нем как на вешалке. Мэр распродал свои лодки, а склады закрыл. Правда, он по-прежнему оставался Мэром, но вот только мэром чего?

Хозяин разлил кофе в чашки. Доктор слышал, как за стенкой жена Мэра готовила еду. Сейчас они, как обычно, пригласят его позавтракать с ними, он, как всегда, откажется и переместит свое тучное тело к себе домой, чтобы поесть там немного хлеба и оливок, приправленных одиночеством.

– Знаешь, что я сегодня видел во сне? – начал Доктор, чтобы нарушить неловкую тишину.

– Откуда мне знать? Я не живу в твоей голове.

– К счастью. Значит, у тебя есть шанс.

– А ты хотел бы жить в моей?

Мэр произнес это с грустным вызовом. Доктор ответил ему улыбкой, тоже печальной.

– Мне приснился сон, который можно назвать кошмаром, но он не был страшным, хотя и походил на скопище ужасов. Будто нас, тебя и меня, позвали – неизвестно кто – прийти на пляж, как в то страшное утро из прошлого. И мы отправились вместе: ты ли зашел за мной или я за тобой, не помню, да это и не важно. Почему-то мы пытались бежать, идти побыстрее, как только могли. А как мы могли? Оба задыхались. Я слишком много курю, слишком толст, у меня болят ноги, а ты – просто кожа да кости, силы в тебе тоже нет. Странной мы были парочкой бегунов.

Погода выдалась пасмурной, серое небо висело низко. Бро спрятался в перине облаков, а вот море казалось возбужденным, с короткими нервными волнами, хлеставшими друг друга пощечинами и бившимися о гальку. Возле берега смутно виднелись какие-то большие предметы, неподвижные, скользившие по волнам, может, четыре, может, пять или шесть, разглядеть было трудно. Сквозь морось и так ничего толком не было видно, а тут еще туман поднимался со стороны вулкана, какой-то пар с запахом кухни и канализации.

Мы не разговаривали, нужды не было: каждый знал, о чем думает другой. Каждый твердил себе: ну вот, началось, этому не будет конца. И мы продолжали идти. Когда приблизились к тому месту на пляже, стало ясно, что мы не ошиблись. Там снова плавали утопленники: молодые чернокожие, похожие, как братья, на трех первых, такие же юные, такие же мертвые, такие же мирные в своем вечном покое.

Вместе мы вытащили их на берег. Что мы сделали, чтобы заслужить все это? Или, может, чего не сделали? И мы принялись рыдать. Я тебя плачущим никогда раньше не видел. Да и сам не помню, когда это со мной случилось в последний раз. Когда мы уже перенесли их и уложили на гальке, то сквозь слезы увидели, что волны приносят новые тела, и часть из них почти у наших ног. Тогда мы продолжили свою работу, вытащив их на берег и положив вместе с остальными.

Море же тем временем доставляло все новых и новых утопленников. Мы с тобой выбились из сил, продолжая плакать. Руки, спины, все у нас ныло от непосильного труда. Почти на краю отчаяния, мы вдруг заметили, что больше не одни: как и когда они появились, неизвестно, но только на пляж вышли все жители острова. Теперь и они вытаскивали мертвецов, и все при этом лили слезы, как и мы. Каждое мгновение море швыряло к нашим ногам десятки утопленников, все они были в том возрасте, когда не положено умирать, у всех на лицах застыло одинаковое выражение торжественной важности, которое проникало в душу, заставляя ее содрогаться.

Шли часы. Уже нельзя было понять, утро это, вечер или ночь. Теперь существовали только тела, которые море не переставало поставлять нам и другим островитянам. Они тоже укладывали их на берегу, так что скоро и гальки-то не стало видно, а пляж превратился в огромное, выстуженное морем кладбище под открытым небом, в шапель ардант[20], где собрались все мы, жители единственного обитаемого острова Собачьего архипелага – жалкие, нелепые, старые, эгоистичные, никому не нужные, заливающиеся слезами.

Мэр выслушал Доктора, ни разу не перебив. Наступила долгая тишина. Наконец Мэр поднес к губам чашку и, поморщившись, выпил кофе, по-прежнему не сводя глаз с Доктора. Шум от стенных часов за его спиной, казалось, стал громче. У него от этого застучало в висках. Продолжая смотреть на Доктора, он принялся покачивать головой, словно видел перед собой человека, достойного жалости, у которого не все в порядке с рассудком.

– Но скажи, мой дорогой, – наконец прошептал Мэр Доктору, с напряженным вниманием ждавшему его слов, – с чего ты взял, будто это был сон?

Примечания

1

Жан Николя Артюр Рембо (1854–1891) – французский поэт, один из ранних представителей символизма. По воспоминаниям Изабель, сестры поэта, накануне смерти он продиктовал ей странное письмо, где упоминался корабль, который должен был взять его на борт. Здесь и далее примеч. пер.

2

Джакомо Леопарди (1798–1837) – итальянский романтический поэт, филолог.

3

Морские грабители, или береговые пираты, – жители побережья, которые присваивали себе обломки и грузы судов, потерпевших кораблекрушение; нередко они выставляли так называемые ложные маяки и провоцировали кораблекрушения.

4

Древнефранцузская единица измерения, около 3424,6 м^2.

5

Тяжелое вино – дегустационная оценка плотного вина с высоким содержанием спирта.

6

Гадес (Аид) – в греческой мифологии бог подземного царства мертвых.

7

Спадон (эспадон) – тип двуручного меча.

8

Говорящая фамилия, означающая «грязный», от фр. boueux.

9

Элемент облачения католического священника в виде широкой ленты с нашитыми на концах и посередине крестами.

10

Вероятно, от лат. thunnus – тунец.

11

Согласно католической традиции, Успение Богородицы служит назиданием, что смерть не есть уничтожение человеческого бытия, а только переход от земли на небо, от тления и разрушения – к вечному бессмертию.

12

В древнегреческой мифологии – многоглазый великан, в переносном смысле – неусыпный страж.

13

Игра слов: pêcher по-французски означает и «грешить», и «рыбачить».

14

Намек на известную историю спартанского мальчика, который засунул лисенка себе за пазуху и, застыв по команде наставника «смирно», не пошевелился, даже когда лисенок прогрыз в его животе дыру, после чего мальчик погиб.

15

Имеется в виду Лукас Кранах Младший (1515–1586) – немецкий живописец, сын Лукаса Кранаха Старшего.

16

Речь идет о голубом тунце, которого часто называют красным по цвету мяса.

17

На самом деле тело тунца покрыто мелкой чешуей, являясь практически «голым» в задней части.

18

Ross (нем.) – конь, лошадь; дурак (разг.).

19

Гефсиманское моление Иисуса Христа, с точки зрения богословов, было выражением Его страха перед смертью, свойственного человеческой природе.

20

Комната (помещение), в которой стоит гроб перед похоронами.

Content

Филипп Клодель
Собачий архипелаг

Примечания