Элизабет Джордж

Наказание в награду

Elizabeth George

Punishment She Deserves

© Петухов А. С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Тому, Ире и Фрэнку с благодарностью и любовью. Так или иначе, но мне повезло.

Где смысл мучения в тисках

Минувшего и грядущего?

Ведь разум, тщащийся постичь,

Что будет завтра,

Покой не обретет.

Руми[1]

Настоящее важнее будущего.

А что нового можно ожидать от прошлого?

Рабия из Басры[2]

Часть первая

Декабрь, 15-е

Бейкер-клоуз

Ладлоу, Шропшир[3]

Снег в Ладлоу пошел к вечеру, когда большинство жителей заканчивали мыть посуду после обеда и готовились усесться перед телевизором. По правде говоря, в городе после наступления сумерек было не так уж много развлечений – или ты включаешь один из телевизионных каналов, или отправляешься в паб. Но так как Ладлоу за долгие годы превратился в город, населенный в основном пенсионерами, которых интересовали покой и возможность пораньше улечься в постель среди средневековых зданий и мощенных булыжником переулков, в нем мало кто жаловался на недостаток увеселений.

Как и многие другие жители города, Газ Раддок тоже заканчивал с мытьем посуды, когда впервые заметил снег. Он стоял перед раковиной, окно за которой смотрело прямо в темноту. И видел он в нем в основном свое собственное отражение и отражение старика, который орудовал чайным полотенцем рядом с ним. Но вот свет в узком садике на заднем дворе осветил падающие снежные хлопья. И через несколько минут то, что сначала казалось легким снежком, превратилось в настоящую снежную завесу, которая колебалась на свежем ветру и в какой-то момент стала похожа на кружевную оконную штору.

– А он ведь мне совсем не нравится, доложу я вам. Хотя и пользы от него немало.

Газ взглянул на своего помощника по уборке. Он не думал, что старик говорит о снеге, – и понял, что прав, когда заметил, что Роберт Симмонс смотрит не на снег за окном, а на ершик для мытья посуды, которым Газ мыл тарелку.

– Сплошная антисанитария, – продолжил Симмонс. – Говоришь, говоришь тебе об этом, а ты все не хочешь его сменить.

Газ улыбнулся, но не старому Робу – он всегда думал о своем компаньоне именно как о «старом Робе», как будто где-то в доме был еще и «молодой Роб», – а своему собственному отражению в окне. И обменялся с Газом в окне понимающим взглядом. Роб жаловался на ершик каждый вечер, и каждый вечер Газ объяснял ему, что использовать ершик гораздо гигиеничнее, чем наполнять раковину мыльной водой и полоскать в ней стекло, фаянс, столовые приборы, горшки и сковородки, притворяясь, что вода чудесным образом очищается всякий раз, когда в нее погружают новый предмет сервировки.

– Лучше этого только посудомоечная машина, – говорил в таких случаях Газ, не прекращая орудовать ершиком. – Стоит вам сказать только слово, Роб, и я ее вам достану. Легче легкого. Я даже сам установлю ее.

– Ха, – отвечал обычно Роб. – Без этой штуки я дожил до восьмидесяти шести и пока не собираюсь сдаваться, так что, думаю, в могилу сойду без нее. Все эти новомодные штучки – ха!

– Не забывайте, что у вас есть микроволновка, – напоминал ему Газ.

– Это совсем другое дело, – раздавался резкий ответ.

А если Газ спрашивал, почему наличие микроволновки чем-то отличается от обладания посудомоечной машиной, то ответ всегда был один и тот же: «Потому»; при этом Роб пожимал плечами и фыркал. На чем дискуссия заканчивалась.

Газу было все равно. Поваром он был никудышным, так что посуды для мытья обычно было совсем мало. Вот и сегодня на обед у них был печеный картофель в мундире с чили кон карне[4] быстрого приготовления и салат со сладкой кукурузой. Основное блюдо было разогрето в микроволновке, при этом даже консервный нож не понадобился – на банке имелось специальное кольцо. Так что вымыть надо было всего две тарелки, деревянную ложку, столовые приборы и две кружки, из которых они пили чай.

Со всем этим Газ мог справиться и сам, но старый Роб любил ему помогать. Старик знал, что его единственная дочь, Эбигейл, звонит Газу раз в неделю, дабы получить отчет о том, как поживает ее папочка. Так что Симмонс хотел, чтобы Газ сообщал ей: он находится в такой же отличной форме, как и в тот день, когда Газ переехал к нему жить. Но даже если б звонки Эбигейл не были непременной частью их совместной жизни, Газ подозревал, что старый Роб все равно настаивал бы на том, что он должен помочь. С самого начала это было тем непременным условием, на котором он согласился допустить постороннего в свой дом.

После смерти жены Роб в течение шести лет жил один, пока его дочь не решила, что он стал все забывать. Ему необходимо было два раза в день принимать лекарство; кроме того, существовала опасность, что он может неожиданно упасть, а рядом никого не окажется. Эбигейл объявила, что ей нужен кто-то, кто будет ухаживать за папочкой, и когда Роб оказался перед выбором – или разделить свой дом с одним из тщательно подобранных незнакомцев, или переехать из Ладлоу к Эбигейл, ее четырем детям и мужу, которого он невзлюбил с того самого первого раза, когда тот показался на пороге дома, чтобы пригласить его единственную дочь в клуб в Шрусбери, он ухватился за идею компаньона, как за спасательный жилет.

Газ Раддок – при рождении ему дали имя Гэри – оказался этим самым компаньоном. У него была еще одна работа в качестве полицейского общественной поддержки[5] в Ладлоу, но этим он занимался в основном в течение дня, а так как при обходе своего участка пользовался велосипедом, на манер бобби[6] из 20-х годов, то легко мог в случае нужды навещать старого Роба и днем. Для Газа возможность такого совмещения была просто идеальной – муниципальная зарплата была нищенской, а совместное проживание с Робом в качестве его компаньона давало ему не только крышу над головой, но и небольшой доход.

Когда Газ уже протирал сушилку, а Роб раскладывал полотенце на вешалке над плитой, где оно должно было высохнуть, зазвонил мобильный Газа. Тот посмотрел на экран, чтобы выяснить, кто звонит, но, заметив взгляд, который Роб бросил на него, решил проигнорировать звонок. Они жили вместе достаточно долго, так что Симмонс знал, что должно последовать за звонком. Вечерний звонок обычно означал нарушение всех их планов.

– Сейчас уже начнутся «Танцы со звездами», – напомнил Роб, называя свою любимую телепередачу. – А по Скай[7] будет фильм с Клинтом Иствудом. Тот, с чокнутой женщиной.

– А разве они не все чокнутые? – Газ решил не брать телефон, а подождать сообщения. Сейчас главным для него было усадить Роба перед телевизором с пультом управления в руках.

– Ну, не так, как эта, – ответил старик. – Это про ту девицу, которая хочет, чтобы для нее по радио передали песню. Да ты знаешь этот фильм. А потом она решает, что Клинт Иствуд ей подходит – то ли у них что-то уже было или что-то в этом роде, я уже не помню, но только мужчины становятся дураками, когда дело доходит до женщин, как думаешь? – и она проникает к нему в дом и режет в клочья его одежду.

– «Сыграй мне перед смертью»[8], – подсказал Газ.

– Так ты его помнишь?

– Еще бы. После этого фильма я вообще не могу смотреть на женщин.

Старый Роб рассмеялся, но его смех быстро перешел в кашель, который не понравился Газу. Симмонс курил до семидесяти четырех лет, пока ему не сделали коронарное шунтирование четырех сосудов, после чего он наконец решил отказаться от зелья. Но это не значило, что после шестидесяти лет курения у него не могли развиться рак или эмфизема.

– С вами всё в порядке, Роб? – уточнил у него Газ.

– Естественно. А почему нет? – Старый Роб одарил его сердитым взглядом.

– Это я так просто, – ответил Газ. – Давайте-ка я усажу вас перед телевизором. Может быть, сначала зайдете в туалет?

– Ты это о чем? Я и сам знаю, когда мне надо по-маленькому, парень.

– А я и не говорю, что не знаете.

– И когда мне понадобится, чтобы кто-то расстегнул мои…

– Я все понял, – с этими словами Газ прошел за пожилым джентльменом в гостиную, располагавшуюся в передней части дома. Ему не очень понравилось то, как Роб клонился набок при ходьбе, и то, как он оперся рукой о стену для поддержки. Ему обязательно надо ходить с палкой, но этот старик был невозможным упрямцем. И если палка ему не нравилась, то любое упоминание о ней заставляло его кричать не своим голосом.

Добравшись до гостиной, старый Роб опустился в кресло. Газ зажег электрический камин, задернул оконные шторы и, разыскав телевизионный пульт, включил канал, по которому должны были идти «Танцы со звездами». Пять минут до начала – достаточно времени, чтобы приготовить «Олватин»[9].

Ночная кружка Роба стояла на своем месте на буфете – она была украшена переводной картинкой с изображением его внуков, собравшихся вокруг Санта-Клауса. От постоянного мытья краски выцвели, а на завитке из плюща и остролиста, служившем ручкой, виднелись сколы. Однако старый Роб и слышать не хотел о том, чтобы пить свой «Олватин» из какой-либо другой кружки. Он всегда много жаловался на своих внуков, но Газ очень скоро понял, что старик их просто обожает.

Держа в руках кружку с «Олватином», Раддок вернулся в гостиную. И вновь зазвонил его мобильный. Он опять не ответил, занявшись устройством Роба перед телевизором. «Танцы со звездами» только начались, а самые первые кадры были самыми интересными.

Роб обожал разглядывать и женщин – участниц конкурса, и профессиональных танцовщиц, которые должны были научить тех танцевать ча-ча-ча, фокстрот, венский вальс и все, что угодно. Старый Роб наслаждался видом их костюмов, потому что они были скроены так, чтобы продемонстрировать бо́льшую часть ложбинки между грудей. Удовольствие, которое старик получал от вида их подрагивающих бюстов, говорило о том, что доживший до восьмидесяти шести лет и «пока не собирающийся сдаваться» Роберт Симмонс был все еще жив.

– Ты только взгляни на это, парень, – вздохнул старый Роб, отдав салют кружкой с «Олватином» телевизионному экрану. – Ты когда-нибудь видел такие буфера? Будь я лет на десять моложе, я бы показал этим дамочкам, что с ними надо делать, уж будь уверен.

Газ непроизвольно закашлялся – там, откуда он был родом, женщинами восхищались, возносили их на пьедестал и все такое. Конечно, они были сексуальными. Но их сексуальность являлась Божьим даром, который Всевышний дал им не для того, чтобы они демонстрировали свои «буфера» всем мужчинам, особенно с экранов телевизоров. Но изменить старого Роба, похотливого самца, было невозможно, так что «Танцы со звездами» венчали его неделю.

Из-за спинки дивана Газ достал одеяло, которым укутал напоминающие прутья ноги Роба. Затем проверил программу передач, дабы убедиться, что «Сыграй мне перед смертью» будут показывать позже, после чего оставил своего компаньона, пофыркивающего от удовольствия от пустого диалога между ведущим программы и судьями.

Усевшись на стул на кухне, он взял со стола оставленный на нем мобильный. Звонок насторожил его. В Вестмерсийском колледже только что закончился осенний семестр. Экзамены завершились, и студенты готовились к празднованию Рождества, так что все они наверняка планировали сегодняшним вечером принять участие в шумных вечеринках и попойках.

Раддок нажал на номер звонившего. Кло ответила мгновенно.

– У нас здесь идет снег, Газ. А у вас?

Газ знал, что ее мало интересовал отчет о погоде, но это был способ начать разговор. А еще он знал, что разговор закончится просьбой, которую – и Кло об этом догадывалась – произносить не стоило. Он же не собирался облегчать ей жизнь.

– Здесь тоже, – ответил Газ. – Дороги наверняка превратятся в кашу, можно не сомневаться, но это заставит людей сидеть дома.

– Сегодня конец семестра, Газ. Детей не удержать. Их не волнуют ни снег, ни дождь, ни слякоть, когда дело идет об окончании семестра.

– Но они же не разносят почту, – заметил Газ.

– Прости?

– Снег, слякоть, дождь… Почтальон?[10]

– Поверь мне, они вполне могли бы быть почтальонами. Погода их не остановит.

Он ждал, что последует дальше. Кло понадобилась всего одна секунда.

– Ты не присмотришь за ним, Газ? Это можно сделать во время очередного обхода. Ты же в любом случае пойдешь на обход, правда? И, судя по погоде, ты будешь не единственный ПОП, которого сегодня попросят выйти на улицы, чтобы присмотреть за молодежью в пабах.

Как раз в этом Газ сомневался. Вестмерсийский был единственным колледжем во всем Шропшире, поэтому было маловероятно, что ПОПы в других населенных пунктах выйдут сегодня в снег безо всякой на то причины. Но спорить Газ не стал. Он любил Кло. И ее семью. И хотя Раддок знал, что она играет на этих его чувствах, он мог легко выполнить ее просьбу.

– Но Треву все это не понравится, – все-таки заметил Газ. – Думаю, что ты это знаешь.

– Трев ничего об этом не узнает, потому что ты ничего ему не скажешь. А я-то точно буду молчать как рыба.

– Но ведь ты же понимаешь: если речь идет о доносах и кляузах, то это точно не про меня.

Пока Кло обдумывала то, что он сказал, в трубке стояла тишина. Газ мог мысленно представить ее себе. Если по какой-то причине она все еще на работе, то сейчас сидит за столом, таким же ухоженным и аккуратным, как и она сама. Если же Кло дома, то наверняка в спальне, одетая в нечто, что, по ее мнению, подходит замужней женщине и что она надела ради своего мужа. Она несколько раз говорила ему шутя, что Трев любит ее белой, нежной и пушистой, – все эти характеристики подходили ей как нельзя лучше.

– Как я уже сказала – конец семестра, на улицах становится скользко, молодежь начинает прикладываться к постэкзаменационной бутылочке, – сказала Кло. – Никому и в голову не придет интересоваться, что ты делаешь, бродя по окрестностям, – ясно, что следишь за безопасностью всех, включая и Финнегана.

В этом была своя логика. А кроме того, обход окрестностей имеет ряд положительных моментов, помимо возможности подышать свежим воздухом.

– Ладно. Сделаю. Но в этом будет смысл, только если я выйду позже. Прямо сейчас ничего еще не началось.

– Понятно, – согласилась Кло. – Спасибо, Газ. Ты ведь сообщишь мне о том, что с ним происходит?

– Ну конечно, – пообещал Раддок.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Мисса Ломакс рассматривала одежду, которую ее подруга Дена – известная среди друзей как Динь – выложила на кровати. Три юбки, один кашемировый пуловер, две шелковые блузки, один топ, украшенный серебряными блестками, напоминающими сосульки. Все это Динь достала из своего рюкзака, приговаривая:

– Черная – самая лучшая, Мисса. Лучше всего тянется.

Это было самым важным. Одежда принадлежала Динь, а у них с Миссой была разная комплекция. Динь была изящной и фигуристой, с телом взрослой женщины, хотя и не очень высокой, а тело Миссы напоминало грушу и мгновенно раздавалось в бедрах, если Мисса переставала следить за весом, и она была на добрых шесть дюймов[11] выше подруги. Но своей одежды, которую можно было бы надеть для вечернего выхода, она с собой в Ладлоу не привезла. Поступив в колледж, Мисса даже не думала о возможных вечерних развлечениях, потому что в Ладлоу она приехала не на вечеринку, а изучать биологию, химию, математику и французский перед поступлением в университет.

– Все это будет слишком коротко для меня, Динь, – сказала Мисса, указывая на юбки, лежащие на кровати.

– Короткое сейчас в моде, и кому какое до этого дело?

– Я не смогу ехать на велосипеде. – Это все, что сказала Мисса, которой как раз было до этого дело.

– В такую погоду никто не ездит на велосипеде.

Эти слова произнесла Рабия Ломакс, как раз вошедшая в комнату Миссы в фиолетовом тренировочном костюме, мешком висевшем на ее гибкой фигуре, и с ногами, на которых не было ничего, кроме лака для ногтей. В соответствии с сезоном ногти были окрашены в зеленый и красный цвета, а на ногти больших пальцев был нанесен дополнительный золотой растительный орнамент.

– Вы поедете на такси, – продолжила она. – Я заплачу за дорогу в оба конца.

– Но Динь приехала сюда на велосипеде, Ба, – заметила Мисса. – Она не сможет…

– Необдуманно смелый поступок, Дена Дональдсон, – заявила бабушка Миссы. – Ты можешь поехать на такси, а велосипед забрать в другой раз, правда?

– Спасибо, миссис Ломакс, – поблагодарила Динь с облегчением. – Мы потом вернем деньги.

– Не говори глупостей, – произнесла Рабия. – Достаточно будет того, что вы хорошо проведете время.

– Забудь про учебу хотя бы на один вечер, – она повернулась к Миссе. – Жизнь – это не только учебники, к удовольствию родителей. – При этих словах Мисса бросила взгляд на бабушку, но промолчала. Рабия быстро продолжила: – Итак, что здесь у нас?

Она подошла к кровати и, бросив на одежду один-единственный взгляд, сразу же выбрала черную юбку. Мисса заметила, что Динь расплылась от удовольствия.

– Надевай вот это, – велела Рабия. – Посмотрим, как она на тебе сидит. Я одолжила бы тебе что-нибудь из своего, но сейчас мой гардероб состоит лишь из костюмов для танцев и для тренировок. Чего не скажешь об обуви. А тебе она понадобится.

Женщина щелкнула пальцами и направилась в сторону спальни. Тем временем Мисса сняла кроссовки и джинсы, а Динь стала рыться в ящиках комода в поисках «хотя бы одной пары колготок, которые не выглядят как полученные в “Оксфаме”»[12].

Мисса напялила на себя юбку Динь. Тот факт, что юбка тянулась, позволял носить ее, хотя она и врезáлась в живот девушки, как повязка.

– Фу-у-у, я не знаю, Динь, – произнесла Мисса.

Динь отвернулась от ящиков, обнаружив наконец пару черных колготок.

– Круто! – воскликнула она. – То, что надо! Парни просто одуреют, когда увидят тебя в этом.

– Да я не очень хочу, чтобы они одуревали.

– Нет, хочешь. Это не значит, что ты должна с ними что-то делать. Вот, возьми. У меня есть кое-что специально для тебя. – Она передала колготки и вернулась к своему рюкзаку, из которого извлекла кружевной бюстгальтер.

– На меня он ни за что не налезет, – сказала Мисса.

– Это не мой, – пояснила Динь. – Это мой досрочный подарок тебе на Рождество. Вот. Возьми. Он не кусается.

Мисса никогда не носила ничего кружевного. Но было ясно, что никакого отказа подруга просто не примет.

– Потрясающая вещь, – прокомментировала Рабия, увидев бюстгальтер в руках у Динь. – Откуда это?

– Мой подарок Миссе, – объяснила ей Динь. – Пора бы ей уже вырасти из нижних рубашек.

– Я не ношу нижних рубашек, – заметила Мисса. – Мне просто не нравится… Кружево кусается.

– Небольшая плата за… – сказала Рабия. – Дена Дональдсон, это что, «пуш-ап»?[13]

Динь захихикала. Мисса почувствовала, что краснеет. Но она взяла бюстгальтер и, скромно повернувшись ко всем спиной, надела его. Взглянув в зеркало и увидев холмики своих грудей, покраснела еще больше.

– Смотрите, смотрите, смотрите! – Динь схватила пуловер с блестками, который лучше всего демонстрировал эффект бюстгальтера с «пуш-ап», и Мисса покорно натянула его.

– Кру-у-уть, – объявила девушка. – Ты сама посмотри! Миссис Ломакс! Потрясно! Это что, тоже Миссе?

Мисса увидела, что подруга имеет в виду туфли. Взглянув на них, она задумалась, когда ее бабушка носила их в последний раз. Та Рабия, которую она знала, ходила обычно в кроссовках, когда не была босиком или не танцевала кадриль. Она отказалась от всего хоть чуточку модного, уйдя на пенсию из общеобразовательной школы. Но эти туфли казались гораздо старше любых из тех, которые относились к периоду преподавательской деятельности Рабии. Эти, должно быть, принадлежали к раннему периоду ее увлечения танцами.

– Я не знаю, – протянула Мисса.

– Глупости, – ответила Рабия. – Ты легко сможешь ходить в них. Надевай. Посмотрим, подходят ли они.

Они подошли тютелька в тютельку. И Рабия заявила, что Мисса будет именно в них.

– И не надо глупить. Ты же не собираешься ездить на велосипеде в такую погоду. Итак, Дена Дональдсон, я подозреваю, что в своем рюкзаке ты притащила и мейк-ап, так что займись украшением Миссы, пока я вызываю такси.

– Брови выщипывать будем? – отозвалась Динь.

– Нам необходимо полное обслуживание, – ответила Рабия.

Куолити-сквер

Ладлоу, Шропшир

Как оказалось, пришло не такси, а скорее такси-малолитражка. Бабушка Миссы устроила целое шоу из переговоров об оплате в оба конца авансом – до центра и обратно, – так чтобы, как она объяснила, всем было понятно, чего ждать в этом смысле: ничего.

– Надеюсь, вы это поняли, приятель, – со значением сказала она таксисту.

Мужчина едва говорил по-английски, так что у Динь появились сомнения в том, что он сможет довезти их до Куолити-сквер, не говоря уже о Сент-Джулианз-Уэлл. Но тот кивнул Рабии и устроил показательное выступление, усаживая Динь и Миссу на заднем сиденье своего «Ауди».

По мнению Динь, наличие «Ауди» должно было означать, что бизнес не так уж плох. Но, с другой стороны, то, как машину занесло на скользкой дороге при повороте за угол, говорило о том, что покрышки пора менять. Тем не менее она откинулась на сиденье, сжала руку Миссы и сказала:

– Мы проведем этот вечер здорово до неприличия. Мы обе это заслужили.

По правде говоря, заслужила это только Мисса, так как Динь никогда не упускала случая здорово провести время, едва появлялась такая возможность. С Миссой же все было по-другому.

Давным-давно Динь завела привычку искать в Гугле информацию на любого человека, с которым планировала завести дружбу, а здесь, уже после трех совместных лекций по математике, она решила для себя, что привлекательная полукровка с идеальной кожей и очаровательной щербинкой между передними зубами заслуживает того, чтобы познакомиться с ней. Она набрала имя в Интернете, перешла по паре ссылок и выяснила, что Мисса Ломакс была одной из трех сестер, средняя из которых умерла десять месяцев назад. Еще она выяснила, откуда Мисса родом, – из Айронбриджа[14]. Ее отец был фармацевтом, мать – врачом-педиатром, а бабушка Рабия, когда-то танцевавшая в ансамбле варьете, – учительницей на пенсии и победительницей Лондонского марафона в своей возрастной группе.

Динь любила знать о людях все. И полагала, что все вокруг нее чувствуют то же самое. Так что для нее каждый раз было открытием то, что другие не шарят по Интернету в поисках информации на тех, кого рассматривают в качестве подруги или друга. А вот Динь такие «поиски» экономили массу времени. Всегда полезно знать, нет ли у кого-то тенденции к психопатии.

Поездка от Сент-Джулианз-Уэлл до Куолити-сквер была не очень долгой, хотя снегопад и сделал ее дольше, чем обычно. Из-за погоды улицы оказались практически пусты – что было необычно для дня окончания семестра, – но Корв-стрит и Булл-ринг, тем не менее, были ярко освещены, а лампочки праздничной иллюминации обрамляли магазинные витрины и создавали праздничную атмосферу, в которой казалось, что вот сейчас на углу появятся рождественские певчие из романов Диккенса.

Динь не ждала Рождества. Она вообще никогда не ждала праздников. Но была готова, в случае необходимости, надеть маску веселья, поэтому сейчас ее переполнял энтузиазм.

– Красота вокруг просто офигительная. Как в сказке, правда? – сказала она.

Мисса смотрела в окно, и на ее лице Динь могла увидеть сомнения, обуревавшие сейчас подругу: ее волновала не красота улиц, по которым они ехали, а сам факт участия в вечеринке, на которую их тащила Динь.

– И ты думаешь, что кто-нибудь еще выберется сегодня из дома? – спросила она.

– В конце семестра? Когда все экзамены позади? Да народу будет куча, особенно там, куда мы едем.

Динь хорошо знала адрес лучшего места в городе, поскольку жила практически среди зданий, относящихся к Вестмерсийскому колледжу и проводила значительное количество вечеров, выпивая со своими друзьями в одном и том же пабе – «Харт и Хинд» на Куолити-сквер.

Малолитражка подвезла их так близко к месту, как это только было возможно. Они находились в самой старой части Ладлоу и сейчас двигались мимо средневековых зданий по узкой улочке в сторону Касл-сквер, где развалины замка XII века смотрели на длинный отрезок земли, вымощенный булыжником и галькой. Здесь, в павильонах на открытом воздухе, вот уже сотни лет на ежедневных рынках продавалось все, что угодно, от пирогов со свининой до посуды. Здесь же сходились узкие улочки, застроенные покосившимися зданиями, в которых располагались магазины, гостиницы, кафе и рестораны.

Проехав по Кинг-стрит, малолитражка подвезла их к единственному проходу на Куолити-сквер. Это был короткий и узкий переулок, по которому решались проехать, если хотели, лишь смелые водители. Но когда они выезжали на площадь, то другого выезда с нее не существовало, так что единственными, кто решался рискнуть и попасть на нее таким образом, были местные жители, жившие над магазинами, бутиками и галереями, обрамлявшими площадь с трех сторон.

Четвертая сторона представляла собой мощенное булыжником пространство, ведущее к большой террасе, куда Динь собиралась отвести Миссу после того, как водитель вручил им номер своего мобильного, по которому они должны были позвонить, когда придет время забирать их.

– Поторапливайся, детка, – сказала Динь, пока Мисса с благодарной улыбкой брала карточку с номером и засовывала ее в сумку. – Нас ждут великие дела.

Они нырнули в проход и осторожно двинулись по булыжникам – ходить здесь в чем-то кроме обуви на плоской подошве значило вывихнуть себе лодыжку. За проходом находилась сама площадь; ее булыжники стали скользкими от снега, и по тротуарам было трудно передвигаться. Они протиснулись между двумя машинами местных жителей и прошли мимо галереи, перед которой стояла скульптура женщины, одетой в металлические кружева, укрытая, казалось, пальто из снега. Ветви вечнозеленых кустарников, окружавших ее, гнулись под белым гнетом.

Как и предполагала Динь, они были не единственными, кто шел в этом направлении. Когда девушки оказались на пространстве, составляющем четвертую сторону площади, на террасе перед собой они увидели, несмотря на сильный снег, большую группу курильщиков, расставивших свою выпивку на подоконниках паба, в то время как другие сидели на одеялах за столами, которые располагались под наружными обогревателями, отгонявшими холод.

Это, сообщила подруге Динь, и был постоялый двор XVI века «Харт и Хинд» – любимое место проведения пирушек студентов Вестмерсийского колледжа. Динь признавала, что в городе есть много пабов, но этот уже давно был выбран всеми студентами не только потому, что любой мог напиться здесь в стельку после окончания учебного дня, но и потому, что владелец закрывал глаза на переход денег из рук в руки в обмен на «запрещенные препараты, расширяющие сознание».

– Динь, я не буду принимать наркотики, – заявила Мисса.

– Ну конечно, нет, – согласилась Динь. – Только не теперь, когда ты еще даже не выпила. – И продолжила секретничать: – А еще здесь наверху есть комнаты. Как и в любой другой старой гостинице. Но он о них молчит.

– Кто это он?

– Джек. Владелец заведения. Их две – я имею в виду комнаты, – так что если есть деньги, то ими можно воспользоваться.

– Но если он о них молчит… – Мисса нахмурилась. – Тогда для чего они?

«Ради всего святого, ты и сама знаешь», – чуть не сказала Динь. Но все дело было в том, что Мисса ни за что не догадалась бы, если не сказать ей прямо в лоб.

Динь давно поняла, что для подруги ее девственность – это настоящий свет в окошке. Как будто она была из другого века и хранила ее до того момента, когда появится принц с хрустальным башмачком в руках и в поисках девственницы, чтобы оказаться такой единственной в радиусе тысячи миль.

Сама Динь лишилась невинности в возрасте тринадцати лет. Она сделала бы это и раньше, но никто не обращал на нее внимания, пока у нее не появилась приличная грудь. Когда это произошло, Динь почувствовала колоссальное облегчение: она наконец покончила с собственной дефлорацией и теперь у нее было на одну проблему меньше. Динь никак не могла понять, для чего Мисса хранит свою девственность. Ее воспоминания о Великом Событии начинались с того момента, когда она заявила пьяным, но испуганным голосом:

– Ты что, хочешь засунуть эту штуку в меня?

После чего ей пришлось поудобнее устроиться на деревянной скамье в самом конце церкви Святого Иакова, что недалеко от Мач-Уэнлока[15]. Закончилось же все девятью толчками тазом со стороны ее партнера – на десятом он хрюкнул в знак того, что кончил.

Когда они сквозь толпу приблизились к входной двери, та открылась. Их оглушила музыка. «Это “Би Джиз”, – подумала Динь. – О боже, так и до “Аббы” недалеко». Она схватила Миссу за руку и потащила ее туда, где коридор, декорированный старинными дубовыми панелями, был полон голых плеч, ног, платьев с блестками, звездами и снежинками, узких брюк, и дрожал от криков «раз-два, взяли!» молодежи, танцевавшей под звуки «Stayin’ Alive».

Коридор заканчивался помещением бара. От музыки пол ходил ходуном. Это грохот должен был вызвать желание танцевать, что вело к жажде, которая, в свою очередь, приводила к покупке новых порций эля, сидра, пива, коктейлей и тому подобного. Динь пришлось применить силу, чтобы протиснуться сквозь толпы подростков, вращавших бедрами в такт музыке, писавших эсэмэски и делавших селфи, и добраться до еще одной толпы, оккупировавшей стойку бара, за которой бармен и его племянник изо всех сил старались всех обслужить.

На ходу Динь слышала обрывки разговоров:

– Он ни за что…

– А вот и сделал.

– …и он промазал в писсуар на целый километр. Ребята…

– …после праздников, и я сообщу тебе…

– …чертовом южном побережье Франции на Новый год, и только не спрашивай меня…

– …думает, что если я с ним трахаюсь, то он может…

В самом центре толпы Динь чуть не потеряла руку Миссы, но смогла удержать ее – и в этот момент увидела одного из двух своих соседей по квартире, сидевшего за столом под несколькими картинами, на которых был изображен Ладлоу в незапамятные времена. Это был Брюс Касл, с которым Динь часто спала. Друзья называли его Бруталом, прикалываясь над его небольшим ростом, и, насколько Динь могла судить, он пил сидр. Если два пустых пинтовых[16] бокала что-то значили, то Динь догадывалась, чего он добивается, – хочет напиться до такой степени, чтобы было чем объяснить возможный хороший пинок от девчонки, к которой он попытается забраться под юбку.

Как всегда, Брутал был безукоризненно одет. Когда Динь с Миссой уселись за стол, первое, что он сказал, было:

– Очь круто, – по поводу обтягивающих одеяний Миссы. – Сядь рядышком, чтоб я мог прикоснуться к плоти.

Динь уселась рядом с ним, заставив подругу опуститься на один из стульев.

– Закрой свою грязную плевательницу, – сказала она. – Ты что, действительно думаешь, что женщинам нравится, когда с ними так разговаривают?

Казалось, что Брутал совсем не смутился.

– Не знаю, за чё у нее хвататься в первую очередь – за задницу или за сиськи, – продолжил он.

И получил удар по руке, который пришелся точно в самое болезненное место.

– Динь, кой черт тебя укусил?! – последовало вслед за этим.

– Принеси нам выпить, – велела Динь.

– Но я не… – начала было Мисса.

– Я не про ту выпивку, которая в выпивке, – отмахнулась от нее подруга. – Просто сидр. Тебе понравится. – При этом она взглянула на Брутала.

Тот заставил себя подняться и, пошатываясь, направился через толпу к бару. Динь хмуро смотрела ему вслед. Она не любила, когда он напивался. Слегка навеселе – прекрасно. Сильно навеселе – сойдет. Но когда он напивался, Брутал переставал быть Бруталом, поэтому девушка никак не могла понять, почему он каждый раз срубался в хлам в самом начале вечера, выпадая, таким образом, из всех намеченных планов.

Динь заметила, как Мисса осматривает бар, впитывая все, что видит вокруг: толкающуюся, хохочущую толпу скудно одетых девушек и юношей, стоявших к первым как можно ближе и старавшихся их уболтать. Интересно, а ее подруга видит то, что происходит возле бара? – подумала Динь. Там бармен Джек Корхонен передавал ключ подростку, который одной рукой обнимал потрясную девчонку в вечернем платье без бретелек. Парень взял ключ и повернул девочку лицом к лестнице.

Брутал вернулся. В руках у него было три бокала по пинте каждый. Когда он поставил один из них перед Миссой, Динь внимательно проследила за тем, как ее подруга сделала первый глоток. Она хотела посмотреть, заметит ли Мисса алкоголь в напитке. Та не заметила. Напиток был газированным и очень вкусным – отличный способ развеселиться как можно быстрее.

Брутал подтащил свой стул ближе к Динь.

– Ты сегодня пахнешь как богиня, – прошептал он ей на ушко. И засунул руку между бедер. А потом стал двигать ее повыше. Она схватила его за пальцы и резко вернула руку назад.

– Черт! – воскликнул ухажер. – Да что с тобой сегодня такое?!

Девушка не успела ответить, как к столу подошел их третий квартирант.

– Да чтоб тебя, Брутал, – сказал он. – В следующий раз попробуй быть поромантичнее.

– А я о чем? – откликнулся Брутал. – Хочу, чтобы меня кто-нибудь романтично трахнул.

– С нетерпением жду, когда это произойдет, парень. – Финн Фриман взял стул за соседним столом, не обращая внимания на крик «здесь все занято!» от девчонки, которая там сидела.

Плюхнувшись на стул, Финн схватил сидр Брутала и сделал громадный глоток.

– Черт побери, – сказал он с кривой гримасой, – как можно пить это дерьмо?

Динь заметила, что, услышав эти выражения, Мисса опустила глаза. Это была еще одна черта подруги, которую Динь находила очень милой. Она никогда не ругалась сама и даже не пыталась скрыть свое смущение, когда кто-то ругался в ее присутствии.

Впрочем, Динь знала, что Финн не имел в виду ничего плохого. Он вообще был не так уж плох для парня, который выбрил половину черепа, чтобы сделать на ней татуировку. Выглядело это не очень привлекательно, но Динь считала, что каждый сходит с ума по-своему.

– Кто хочет купить мне «Гиннесс»? – обратился Финн ко всем сидящим за столом.

– Кто бы говорил о дерьме, – беззаботно заявила Динь.

Однако Брутал откликнулся на призыв. Динь знала, что, если б он не сделал этого – и здесь было не важно, что Финн думает о сидре, – последний выпил бы пинту Брутала, а потом перешел бы к пинте Динь или Миссы. У него была проблема с выпивкой, но за последние несколько месяцев Динь выяснила, что она была далеко не единственная.

Самой большой его проблемой была его мать. Он называл ее «корабль-разведчик на воздушной подушке» за ее пристрастие следить за его жизнью так, как будто она работала в Центре правительственной связи[17]. Именно из-за нее Финну пришло в голову отправиться в Испанию к бабке с дедом, вместо того чтобы провести рождественские каникулы с предками. Но проблема была в том, что у него не было денег, чтобы туда добраться, а когда он позвонил бабушке, чтобы обсудить с ней вопросы финансирования, то в конце концов ему пришлось общаться с дедом. Правда, Финн не предполагал, что дед, согласившись на его две просьбы – прислать приглашение в Испанию на Рождество и деньги, чтобы добраться туда, – позвонит матери Финна, дабы убедиться, что она не возражает, если внук проведет каникулы вдали от своих обожаемых родителей.

Этим все и закончилось. Финну удалось лишь уговорить мать разрешить ему задержаться в Ладлоу на пару дней, сославшись на якобы необходимость поучаствовать в детской рождественской программе, которую организовывала местная церковь. Одному Богу известно, почему Ма Финна поверила в эту небылицу, но это произошло именно так. Так что в результате Финну достались только два дня свободы после экзаменов. И ему это не нравилось.

– Ну и, – обратился он к Миссе, – каким образом Динь удалось вытащить тебя из дома? Насколько я видел, ты всегда была выше головы обложена книгами.

– Она серьезная студентка, – сообщила ему Динь.

– Не как ты, – среагировал Финн. – Вот тебя я за книгами не видел никогда.

В этот момент Брутал вернулся с «Гиннесом» для Финна.

– За тобой, – сказал он.

– Сочтемся, – Финн отсалютовал всем своим бокалом. – За идиотские традиции, – сказал он и вылил четверть пинты себе в рот. – А теперь прошу внимания всех! Цель – напиться до полного бесчувствия.

Динь не могла не улыбнуться. Финн ничего об этом не знал, но у нее цель была точно такая же.

Куолити-сквер

Ладлоу, Шропшир

Все эти массовые попойки всегда сопровождались массой проблем. Девочек тошнило в канавах, подростки мочились там и тогда, когда им этого хотелось, мусор валялся по всем тротуарам, проезжую часть покрывали осколки бутылок, а имуществу наносился ущерб в виде вытоптанных садов и перевернутых мусорных баков. Визгливые споры, неожиданные драки, которые сопровождались выдранными волосами и подбитыми глазами, украденные сумочки, выхваченные смартфоны… Список проблем, сопровождавших эти попойки, можно было продолжать до бесконечности, хотя в больших городах, где в ночных клубах молодежь могла накачиваться спиртным до самого восхода солнца, было еще хуже.

В Ладлоу же были только пабы, но Газ Раддок выяснил, что недостаток ночных клубов не играет никакой роли в тех случаях, когда речь идет о массовой попойке. Еще в самом начале своей карьеры в качестве ПОПа он понял, что в городах, основную часть населения которых составляют пенсионеры, хозяева пабов научились привлекать и обслуживать именно ту его часть, которая готова была регулярно гулять допоздна.

До Касл-сквер Газ добрался как раз после полуночи. Он прошел по всем пабам на окраинах Ладлоу, решив, что если Финнеган Фриман решил напиться, то он не будет настолько глуп, чтобы делать это в пабе, ближайшем к Вестмерсийскому колледжу, в котором он учился. Однако, как выяснилось, Газ ошибался.

Он припарковал свою «Панду» перед кофейней на Парк-лейн, которая, как и всегда, участвовала в конкурсе на лучшее украшение праздничной витрины. Во время Хэллоуина кофейня уже получила первую премию и сейчас, судя по всему, собиралась повторить свой успех, если только Санта-Клаус в половину роста взрослого человека и очередь из одинаковых детишек, ждущих возможности сесть ему на колени, что-то значили. За плечом у Санты стоял эльф с веселым лицом, державший в руках гору подарков.

Газ распахнул дверь машины и выбрался наружу. Снег уже завалил все подоконники, а рыночную площадь покрыл девственной чистоты ковром. Огни, горевшие вдали, на стенах замка, превращали окрестности в картинку из какого-то громадного стеклянного шара[18]. Было очень красиво, и Газ с удовольствием насладился бы этой красотой, если б не собачий холод и желание как можно скорее найти Финнегана Фримана и покончить с этим.

Он прошел через пассаж, который вел с рыночной площади на Куолити-сквер. Пройдя его, услышал шум. Музыка, громкие разговоры и смех перекатывались по всей площади, как будто паб находился внутри эхокамеры. Его совсем не удивили пятеро разгневанных по понятной причине местных жителей, собравшихся перед своими домами в парках, шапках, шарфах и теплых ботинках. Двое из них, как только он ступил в первое пятно света от уличного фонаря, подошли к нему и рассказали, что «уже давно пора, чтобы кто-то, черт побери, появился и сделал с этим хоть что-то». Никаких дальнейших разъяснений ему не понадобилось.

Газ сказал, что берет ситуацию под свой контроль, и посоветовал всем разойтись по домам. Что же касается шума, то и в пабе, и на улице перед ним было множество пьяных, так что на то, чтобы разогнать их, потребуется какое-то время.

Он завернул за угол. Направляясь к открытой террасе, наткнулся на пару десятков пьяных подростков, тусовавшихся под наружными обогревателями. Они глотали всевозможные напитки, подпирали стены пабы и целовались в тех местах, куда падали многочисленные тени. По мере приближения к входной двери едкий запах марихуаны становился все сильнее.

Раддок свистнул в свой полицейский свисток, но его резкий звук полностью заглушили звуки «Ватерлоо»[19], гремевшие из раскрытых дверей паба. Газ решил сначала разобраться с музыкой, поэтому зашел внутрь. Здесь, в коридоре, он увидел двух девушек, которые были настолько пьяны, что пятеро хорошо одетых молодых людей спорили друг с другом – употребляя выражения, которые Газ не решился бы повторить даже старому Робу, – что они успеют с ними сотворить, пока девчонки поймут, что с ними происходит.

Лицо Газа напряглось. Он чертовски ненавидел подобные дела, так что протолкался в середину группы и помешал действиям ее участников. Один из парней развернулся в его сторону, готовый дать ему прикурить, но, увидев форму Газа, опустил кулак.

– Вот и умница, – заметил Газ. – А теперь убирайся и прихвати с собой своих приятелей.

Затем он крепко взял под руки обеих девиц и протолкался вместе с ними в помещение самого бара. Здесь Раддок, почувствовав запах рвоты где-то совсем рядом, усадил девиц за стол, от которого, по всей видимости, этот запах и исходил. Это должно было или протрезвить их, или вызвать рвоту у них самих. И то и другое Газа вполне устраивало.

Владелец бара, Джек Корхонен, болтал с девчонкой возле стойки. На вид ей было где-то около пятнадцати. Он не видел Газа до тех пор, пока тот не положил руку девчонке на затылок и не рявкнул «малолетка!» прямо ей в лицо.

– Мне уже восемнадцать, – вяло защищалась девчонка.

– Тебе такие же восемнадцать, как мне – семьдесят два. Уматывай, пока я не отвез тебя домой.

– Вы не можете…

– Могу, неоднократно делал и сделаю еще раз. Ты можешь на цыпочках вернуться домой к мамочке с папочкой, и никто ничего не узнает, – или я буду колотить в их дверь, чтобы передать тебя с рук на руки. Тебе решать.

Девчонка одарила его презрительным взглядом, но отошла. Раддок следил за ней взглядом, пока она не скрылась в коридоре, который должен был вывести ее на улицу. К его удовольствию, еще три девчонки – похожие на нее и по внешнему виду, и по возрасту – направились вслед за ней. Газ повернулся к Джеку, который поднял руки, как бы говоря: «Я здесь ни при чем».

– Выключай. Пора закрываться! – прокричал он ему, стараясь перекрыть шум.

– Но время еще не наступило, – запротестовал владелец.

– Объявляй «последний заказ»[20], Джек. Кто в комнатах наверху?

– О каких комнатах идет речь?

– А ведь и правда, о каких комнатах речь… Скажи-ка вот этому, «как-его-там-зовут», – тут Газ кивнул на племянника Джека, – чтобы он стукнул им в дверь и сообщил, что веселье закончилось. Мне кажется, так будет лучше, чем если я лично прерву то, чем они там занимаются. Музыку сам выключишь или мне напрячься?

Джек презрительно усмехнулся, но Газ знал, что это лишь рисовка.

Бармен сделал так, как ему велели. Когда звуки «Аббы» прекратились, раздались крики протеста. Перекрывая их, Джек сообщил:

– Последний заказ. Сожалею.

И вновь раздались крики протеста. Газ не обратил на них внимания и двинулся между столами. Ему все еще надо было найти Финнегана Фримана. Он увидел его за дальним столом возле стены; в тот момент его голова лежала на сложенных на столе руках. Рядом с ним хорошо одетый юноша держал в вытянутой руке смартфон, а девочка-полукровка нагнулась к нему, и оба они смеялись над тем, что наблюдали на экране.

Газ направился к этой группе, но, подойдя к ним, обо что-то споткнулся. Он опустил глаза, чтобы узнать, что лежит на полу, и увидел там еще одну девушку, которая спокойно спала у стены. Раддок узнал ее: «Дена Дональдсон, для друзей – Динь». По мнению Газа, у нее начинались серьезные проблемы с выпивкой.

Он наклонился и, просунув руки ей под мышки, поднял на ноги. Когда Дена увидела, кто ее поднял, этого вполне хватило ей, чтобы протрезветь.

– Все хорошо, все хорошо, я в порядке, – сказала она.

– А не врешь? – уточнил Газ. – Со стороны кажется, что все не так уж хорошо. И мне кажется, что на этот раз я должен отвезти тебя к твоим мамочке и папочке, чтобы они полюбовались на…

– Нет. – Лицо девочки застыло.

– Нет? Так ты что, думаешь, что мамочка с папочкой…

– Он мне никакой не папочка.

– Слушай, детка, он может быть кем угодно, но его должно заинтересовать, как малышка Дена коротает свои вечера. Согласна? Или нет? А если нет…

– Я не могу бросить Миссу. Я обещала ее Ба, что буду с ней. Да отпустите же вы, наконец, – тут Динь попыталась вырваться из его хватки. – Мисса, пойдем! – крикнула она. – Номер этого парня с такси у тебя?

Мисса оторвала взгляд от экрана. Так же, как и парень. Они оба посмотрели на ПОПа.

– Эй, – сказал парень, обращаясь к Газу, – отпустите ее. Она же ничего вам не сделала. Займитесь кем-нибудь…

– Пошел на хрен, Газ, – это уже произнес Финнеган; он поднял голову и, естественно, через две секунды понял, что Раддок делает в пабе.

– А ты, Финн, вставай, – сказал Газ юноше. – Я должен отвезти тебя домой и уложить в кровать.

При этих словах Финнеган выпрямился.

– Ни хрена подобного, – сказал он, привалившись спиной к стене.

Остальные за столом, казалось, были сбиты с толку этим разговором, поскольку не в привычках Финна было рассказывать кому бы то ни было о том, что он не просто шапочно знаком с местным ПОПом.

– Я сейчас говорю не о Вустере, – сказал Газ. – Имеется в виду твой дом здесь, где я уложу тебя в постель и сделаю для тебя все, что захочешь, но опять-таки – здесь. Горячий шоколад. Или «Бурнвиту»[21]. Или «Олватин». Что захочешь.

– Ты что, знаешь это дерьмо, Финн?

Это произнес второй мальчишка, и Газ мгновенно вскипел. Он ненавидел юнцов, которые источали превосходство, и мгновенно повернулся к нему.

– Брутал, – произнесла Динь тоном, по которому паренек должен был понять, что ему лучше заткнуться. Тот пожал плечами и продолжил смотреть в смартфоне то, что он смотрел до этого.

Газ вырвал смартфон у него из рук и спрятал его в карман еще до того, как Брутал – что за имя для юнца, который по размерам выглядит скорее как полузащитник, чем как проп[22], – понял, куда он исчез.

– Вы, ребята, сейчас отправитесь домой, как и все остальные в этом зале, – сказал Газ Бруталу и его компании. – Последний заказ, все слышали! – громко крикнул он. – И у вас есть пять минут, чтобы выпить то, что закажете!

К его удовольствию, некоторые из юнцов уже уходили. С не меньшим удовольствием Газ заметил, что по лестнице, вслед за молодым барменом, спускаются четверо молодых людей. Они выглядели взъерошенными, и с ними не мешало бы поговорить, но Газу сейчас хватало и той четверки, которая сидела прямо перед ним.

– Пора сделать выбор, детка, – сказал он Дене и развернулся к Финну: – Я отвезу тебя домой… А вы исчезните, прежде чем я придумаю, что с вами сотворить, – посоветовал он двум другим.

– Отлично. Я выбрала, – сказала Дена. – Можете забрать нас всех. Если вы не знаете, то мы живем все вместе, – объявила она до того, как Газ успел сообщить им, что не работает водителем автобуса. – Я с удовольствием проедусь, и, думаю, остальные со мной согласятся. Как, ребята, поедем? – весело обратилась она к своим друзьям, беря в руки пальто и шаря руками по полу, пока не нашла там какую-то древнюю вечернюю сумочку. – А веселиться мы можем продолжить и дома; ведь именно это, по моему мнению, предлагает нам офицер. Не так ли, констебль? – обратилась она к Газу.

В ее последнем вопросе Раддоку послышалась новая тональность. В нем звучал триумф по поводу того, что ей удалось его уесть. Ну что ж, он им еще покажет…

Май, 4-е

Сохо, Лондон

Прежде всего речь шла о подходящей одежде, и здесь она решила быть как можно проще. У нее уже была масса маек с различными лозунгами – правда, не все их можно было носить в приличном обществе, – поэтому она купила лишь две пары черных легинсов. Черных потому, что черный цвет стройнит, а, видит бог, ей хотелось казаться стройнее, чем она была на самом деле. Затем, естественно, настала очередь обуви с таким колоссальным выбором, что она даже не представляла себе, что нечто подобное может существовать в Интернете или где-то еще. Конечно, речь шла о черном, и черной обуви было очень много, но вместе с ней существовала еще бежевая, розовая, красная, серебряная и белая. А можно купить и с блестками. Выбирать можно было по материалу подошвы – кожа, натуральный каучук, резина или синтетический материал неизвестного происхождения, но, вероятно, экологически чистый. Потом речь пошла о лентах или кружевных повязках для волос. Или простых заколках. И, наконец, сам материал для набоек. Пальцы, пальцы, каблук, пауза… Правда, она так и не смогла понять логику человека, который покупает обувь для чечетки без набоек. В конце концов для них она выбрала красный – это был ее фирменный цвет, когда дело касалось обуви, – и остановилась на простых заколках, так как не могла представить себе, как она заставит ленты и кружева продержаться на месте в течение всего необходимого времени: каждый урок длился девяносто минут.

Соглашаясь на посещение уроков чечетки вместе с секретаршей своего отдела в полиции Метрополии[23] Доротеей Гарриман, Барбара Хейверс даже не предполагала, что ей это может понравиться. Она согласилась на это предложение только потому, что устала слушать бесконечные рассказы о пользе чечетки в качестве физической нагрузки. И хотя Барбара в принципе отвергала любые физические нагрузки, кроме усилий по катанию тележки с продуктами в ближайшем супермаркете «Теско», ее ссылки на вечную занятость очень быстро иссякли.

Но, по крайней мере, ей хотя бы удалось таким образом отвлечь внимание Доротеи от ее сердечных дел – или, если быть точнее, от их полного отсутствия. Для этого ей пришлось вызвать к жизни имя итальянского полицейского – Сальваторе Ло Бьянко, – с которым она познакомилась в прошлом году[24]. Это подстегнуло интерес Доротеи, который возрос еще больше, когда Барбара сообщила ей, что инспектор Ло Бьянко вместе со своими двумя детьми собирается приехать в Лондон на Рождество. Увы и ах, этот визит не состоялся из-за неожиданной операции аппендэктомии, сделанной двенадцатилетнему Марко. Барбаре хватило ума не показать свое разочарование Доротее. Так что секретарша отдела пребывала в уверенности, что визит состоялся и взаимоприемлемое блаженство уже где-то совсем рядом, буквально за углом.

А вот в том, что касалось чечетки, Доротея не была такой внушаемой. Таким образом, последние семь месяцев Барбара каждую неделю появлялась в танцевальной студии в Саутхолле, где они с Доротеей учили, что скаффл – это двойной удар, который заканчивается поднятой над полом ногой, слэп похож на флэп, но после него нога отрывается от пола, а макси форд – это последовательность четырех ударов, которую слабые духом или неуклюжие на ноги никогда не освоят. А еще это невозможно освоить тем, кто не тренируется самостоятельно после занятий.

Сначала Барбара просто отказалась тренироваться самостоятельно. Будучи детективом-сержантом в Новом Скотланд-Ярде[25], она не обладала избытком свободного времени, во время которого могла тренироваться до бесконечности. И хотя ее инструктор был достаточно мудр и вводил своих чечеточников-неофитов в танец постепенно, постоянно подбадривая их, он был не очень удовлетворен успехами Барбары и после десятого урока открыто сказал ей об этом.

– Над этим надо работать, – сказал инструктор Барбаре, когда она и Доротея укладывали в сумки свои туфли для чечетки, которые они – как священные реликвии – каждую неделю приносили в Саутхолл. – Если вы посмотрите на достижения других дам, у которых гораздо больше препятствий…

Ну да. Конечно. Так точно и все такое. Барбара знала, что он говорит о группе молодых мусульманских женщин, ходивших в тот же класс, что и они с Доротеей. Эти женщины учились чечетке, будучи закутанными в свои целомудренные одеяния, и тот факт, что больше половины из них могли сделать каскад, в то время как Барбара была способна лишь на единичный слэп, объяснялся тем, что они следовали указаниям преподавателя – тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться.

– Я займусь ею, – пообещала Доротея инструктору.

Его звали Казатимир – «вы можете называть меня Каз», – и для человека, который недавно эмигрировал из Белоруссии, он говорил на удивительно хорошем английском с очень легким славянским акцентом.

– Вам не стоит отказываться от нее, – сообщила ему Доротея.

Барбара знала, что Каз неровно дышит к Доротее. Мужчины обычно поддавались ее очарованию. Поэтому, когда Доротея использовала его, умоляя о чем-то, Каз превращался в кусок мягкой замазки в ее наманикюренных ручках. И Барбара решила, что теперь она в полной безопасности. Теперь можно появляться, устраивать путаницу на танцполе, притворяться, что знает, что делает – для чего надо лишь издавать ногами соответствующие звуки, – и ей все простится. Но она не подумала о самой Доротее.

Очень скоро та объявила ей, что они вместе займутся тренировками после занятий. «И никаких отговорок, детектив-сержант. Женщины становятся в очередь, чтобы попасть на занятия к Казу, так что если Барбара Хейверс в ближайшее время не научится сбивать ногами воображаемую сметану, она может считать себя уволенной».

И только поклявшись жизнью своей матери, Барбара смогла убедить Доротею оставить ее в покое. Секретарша планировала проводить совместные тренировки на пожарной лестнице, недалеко от торговых аппаратов, где было достаточно места для всяких ча-ча-ча. Но Хейверс решила, что этого будет вполне достаточно для того, чтобы ее образ окончательно сформировался в головах ее сослуживцев. Она пообещала тренироваться каждый вечер – и выполняла свое обещание. По крайней мере, в течение месяца.

За это время она достигла таких успехов, что Каз благосклонно кивнул ей, а Доротея одарила улыбкой. И все это время Барбара сохраняла свои танцы в секрете от людей, интересовавшихся ее личной жизнью.

Без всяких усилий она похудела на целый стоун[26]. Ее юбки уменьшились на размер, а концы завязок, которыми она прихватывала свои штаны, удлинялись с каждой неделей. Скоро ей придется сменить на меньший и размер штанов. «Может быть, я даже стану воплощением гибкой красавицы», – решила Барбара. Мир знает и более странные превращения.

С другой стороны, потерянный стоун означал, что она теперь может есть карри[27] дважды в неделю. Кроме того, теперь ей были позволены целые горы наана[28]. И не просто наана, а сочащегося чесночным маслом, наана с маслом и специями, наана с медом и миндалем и вообще с любыми приправами, которые только могут прийти в голову.

Барбара уже стояла на пороге драматического набора веса, когда Каз заговорил о чечеточных импровизациях. Это произошло на седьмом месяце занятий, и она как раз думала о дхале[29] с кучей наана и тарелочке тальятелли[30] с семгой – Барбара не имела ничего против смешивания этнических блюд во время обеда, – когда к ней обратилась Доротея:

– Мы должны пойти, сержант Хейверс. Ты же свободна вечером в четверг, правда?

Барбаре пришлось оторваться от своих сошедших с ума углеводов. В четверг вечером? Свободна? А разве можно сказать о любом ее вечере что-то другое? Она тупо кивнула.

– Отлично! – воскликнула Доротея и тут же обратилась к Казу: – Можете на нас рассчитывать!

В этот момент Барбаре надо было бы сообразить, что происходит что-то не то. Но узнала она, во что влипла, только после занятий, когда они шли в сторону метро.

– Это будет так здорово! – восклицала Доротея. – И Каз тоже там будет. Он выступит с нами во время группового танца.

Услышав слово «танец», Барбара поняла, что на следующий четверг, на вечер, ей надо будет срочно придумать какую-то подтачивающую здоровье болезнь, связанную с ногами. Ведь она только что подписалась на какой-то чечеточный балаган, в котором ей меньше всего в жизни хотелось участвовать…

Поэтому Барбара серьезно подошла к набору отговорок, включавшему в себя плоскостопие и внезапно разыгравшийся бурсит[31].

Ответ Доротеи был просто прелестен:

– Даже не пытайтесь, сержант Хейверс.

Для того чтобы окончательно добить Барбару, она сказала, что та должна принести свои туфли для чечетки на работу, а если она этого не сделает, то, Доротея в этом уверена, детектив-сержант Уинстон Нката будет просто счастлив заехать за ними домой к Барбаре. Или это сможет сделать детектив-инспектор Линли. Он любит разъезжать на своей выпендрежной машине, правда? Так что поездка в Чолк-Фарм ему подойдет.

– Хорошо, хорошо, – сдалась Барбара, – но если ты думаешь, что я буду танцевать, то ты глубоко ошибаешься.

Вот так она оказалась в Сохо в четверг вечером.

По улицам бродили толпы, и не только потому, что начался туристический сезон, но и потому, что стояла хорошая погода, а Сохо всегда привлекало всевозможных завсегдатаев ночных клубов, театралов, любителей вкусно поесть, танцоров и алкашей. Так что для того, чтобы добраться до Олд-Кэмптон-стрит, пришлось буквально пробивать себе дорогу. Здесь располагалось заведение, называвшееся «Клуб Эллы Ди».

Дважды в месяц на последнем этаже этого ночного клуба происходили чечеточные импровизации. В которые, как быстро поняла Барбара, входили импровизация на свободную тему, групповой танец и сольная чечетка. Узнав, что включает в себя каждое из этих упражнений, сержант решила держаться от них подальше.

Когда они пришли, импровизация на свободную тему была уже в самом разгаре. Четверть часа они провели перед входом в ожидании, когда появится Каз, обещавший познакомить их со всеми прелестями «Эллы Ди». После этого Доротея нетерпеливо заявила, что «у него был шанс», и направилась в клуб, где, у себя над головами, они услышали музыку, которую сопровождали звуки, напоминающие скачку табуна только что подкованных пони.

Чем выше они поднимались, тем громче становился шум. На фоне звуков «Big Bad Voodoo Daddy»[32] они услышали, как женщина кричит в микрофон:

– Скаффл! Скаффл! А теперь флэп! Отлично. А теперь смотрите!

Как выяснилось, Каз их вовсе не покинул. Это они поняли, войдя в большую комнату с возвышением в дальнем конце, вдоль стен которой были расставлены несколько десятков стульев. Толпа в комнате была гораздо меньше, чем рассчитывала Барбара. Так что сразу стало понятно, что затеряться в ней ей не удастся.

Каз находился на возвышении, рядом с решительного вида женщиной, одетой по моде 50-х. Естественно, что на ней не было шпилек, – лишь блестящие туфли для чечетки, которыми она действовала с ошеломляющим эффектом. Она называла движения и проделывала их вместе с Казом. Три линии чечеточников, стоявших перед возвышением, пытались их повторить.

– Ну не прелесть ли это! – воскликнула Доротея.

По неизвестной причине для этого мероприятия она выбрала специальный костюм. И если до сих пор появлялась на занятиях в трико и колготах – при этом на трико были надеты брюки, снимаемые только когда она выходила на танцпол, – то сегодня Доротея решилась надеть нечто особенное. Костюм состоял из широкой и пышной юбки, блузки, завязанной узлом прямо под грудью, и кокетливой ленточки а-ля Бетти Буп[33] на голове. Барбара решила, что это такая попытка слиться с толпой, и пожалела, что не додумалась до этого сама.

Однако Каз сразу же узнал Доротею. Он заметил их секунд через тридцать, спрыгнул с возвышения и двинулся в их сторону, используя Цинциннати[34]. Шестым чувством профессионального танцора Каз почувствовал, когда надо развернуться и остановиться перед ними. Еще два шага, и он сбил бы их с ног.

– Что я вижу! – воскликнул Каз. Речь, естественно, шла о Доротее. Барбара не изменяла простоте – кроссовки, легинсы и майка с надписью: «Я не смеюсь над вами. Просто забыла принять лекарство».

Доротея улыбнулась и сделала реверанс.

– Вы просто великолепны! – сказала она, очевидно имея в виду его танец. – А это кто? – И указала на женщину.

– А это, – гордо произнес Каз, – Кей Джи Фоулер, чечеточница номер один в Соединенном Королевстве.

Кей Джи Фоулер продолжала называть движения. Когда музыка закончилась, началась следующая запись. Из динамиков раздались звуки «Johnny Got a Boom Boom»[35].

– Надевайте туфли, дамы, – обратился к ним Каз. – Настало время дробить.

Отбивая дробь, он вернулся на сцену, где Кей Джи Фоулер показывала каскад, попытка повторить который превратила чечеточников в подобие толпы в метро в час пик. Глаза Доротеи сияли.

– Туфли, – велела она Барбаре.

Отойдя к стене, они надели туфли для чечетки. Пока Барбара в отчаянии придумывала объяснение внезапно наступившему параличу, Доротея вытащила ее на танцпол. На сцене Кей Джи Фоулер показывала крэмп ролл[36], после чего Каз, по ее распоряжению, выполнил каскад движений, попытаться повторить которые мог только полный идиот. Однако некоторые, и среди них Доротея, попытались. Барбара отошла в сторону, чтобы понаблюдать. Надо было признать, что Доротея хороша. Она, по сути дела, уже была достойна соло. А так как ее главными конкурентами были Барбара и мусульманки, то ее соло было не за горами.

Импровизация продолжалась уже минут двадцать, Барбара истекала пóтом и размышляла о том, как бы улизнуть так, чтобы Доротея ее не заметила, когда музыка вдруг прекратилась. За это она вознесла благодарность Господу. Кей Джи Фоулер сообщила, что время истекло. Вначале Барбара подумала, что это означает полную свободу. Но Кей Джи сообщила, что теперь их всех ожидает настоящий сюрприз. Создавалось впечатление, что в «Элле Ди» начиналась чечеточная лихорадка.

Эта новость была встречена криками и аплодисментами, и на сцене, откуда ни возьмись, появился небольшой оркестр. Толпа мгновенно подхватила мелодию, которую он заиграл. Некоторые из танцоров были чертовски хороши, и Барбара аж на полсекунды задумалась о том, что ей стоит продолжить занятия чечеткой хотя бы для того, чтобы убедиться, что она может хоть на 10 процентов походить на них.

Но это продолжалось всего полсекунды, а потом она почувствовала вибрацию в районе пояса. Туда Хейверс засунула свой мобильный телефон, поскольку, хотя она и согласилась на этот чечеточный фарс в четверг вечером, ее фамилия находилась в списке дежурных. А вибрация телефона могла значить только одно – ее вызывает работа.

Она достала телефон и посмотрела на экран. Звонила старший детектив-суперинтендант Изабелла Ардери. Обычно она звонила Барбаре только в тех случаях, когда сержант во что-то влипала, поэтому, прежде чем ответить на звонок, Барбара спросила свою совесть. Оказалось, что та чиста.

Хейверс понимала, что из-за шума в помещении ей надо куда-то выйти, так что она похлопала Доротею по плечу, показала ей мобильный и одними губами произнесла: «Ардери».

– Только не это, – простонала Доротея, хотя прекрасно понимала, что с этим ничего не поделаешь. Барбара была обязана ответить.

Но она не успела до того, как телефон переключился на голосовую почту. Хейверс плечом проложила себе путь из зала и направилась в дамскую комнату дальше по коридору. Зайдя в нее, прослушала сообщение. Оно было кратким.

«Я сняла вас с дежурства. Немедленно перезвоните мне. И вообще, почему вы сразу не отвечаете, сержант?»

Барбара перезвонила и, прежде чем Ардери смогла придумать, в чем обвинить ее за неотвеченный звонок, произнесла в трубку:

– Прошу прощения, командир. Там, где я сейчас, сильный шум. Не смогла ответить достаточно быстро. В чем дело?

– Вы направляетесь в Вестмерсийское управление полиции, – сообщила ей Ардери безо всякой преамбулы.

– Я… Но что я такого сделала? Я же ничего не нарушала с…

– Отставить паранойю[37], – оборвала ее Ардери. – Я сказала, что вы направляетесь, а не ссылаетесь. Захватите утром сумку с вещами и приезжайте на работу пораньше.

Вандсуорт, Лондон

Изабелла Ардери быстро поняла, что расследование, которое ее попросили провести, не сулит ей ничего хорошего. Случаи расследования полицией действий полиции всегда очень щекотливы. А расследование одной полицейской структурой смерти подозреваемого, произошедшей в то время, когда тот был взят под арест другой полицейской структурой, – еще хуже. Но самым худшим в таком случае было вмешательство кого-то из правительства в сам ход дознания. А через несколько минут после того, как Изабелла появилась в офисе помощника комиссара сэра Дэвида Хильера, она поняла, что столкнулась и с первым, и со вторым, и с третьим.

Сидя за своим секретарским столом, Джуди – без «т» на конце, пожалуйста – Макинтош слегка намекнула ей, что ее ждет, сказав Изабелле, что та может пройти прямо в кабинет и что сэр Дэвид ждет ее вместе с членом Парламента.

– Я о таком никогда не слышала, – призналась Джуди, из чего Изабелла заключила, что член Парламента был захудалым заднескамеечником[38].

– А как его зовут? – спросила Изабелла, прежде чем открыть дверь в кабинет.

– Квентин Уокер, – ответила секретарша и добавила: – Ни малейшего представления, зачем он здесь, но разговаривают они уже шестьдесят пять минут.

Оказалось, что, как член Парламента, Квентин Уокер представляет Бирмингем. Когда Изабелла открыла дверь, он и Хильер встали из-за небольшого столика для переговоров, на котором стоял кофейник с двумя уже использованными чашками. Третья ждала ее. После представлений Хильер жестом пригласил ее угощаться, что Изабелла и сделала.

Помощник комиссара коротко рассказал ей, что двадцать пятого марта в участке, находящемся под юрисдикцией Вестмерсийского управления, умер человек. Как и следовало ожидать, случай был расследован Независимой комиссией по расследованию жалоб на полицию, и, хотя КРЖП признала, что все произошедшее было крайне предосудительно, расследователи не нашли причин направлять свой отчет в Королевскую службу уголовного преследования[39], так как обвинения в уголовном преступлении предъявлять было некому. Произошедшее квалифицировали как самоубийство чистой воды.

Изабелла взглянула на Квентина Уокера. В его вмешательстве смысл был лишь в том случае, если смерть произошла в участке в Бирмингеме, в его избирательном округе. Но само место смерти – юрисдикция Вестмерсийского управления – говорило о том, что это не тот случай.

– Кто жертва? – спросила суперинтендант.

– Парень по имени Йен Дрюитт.

– Где его задержали?

– В Ладлоу.

Любопытно. Ладлоу расположен очень далеко от Бирмингема. Изабелла еще раз посмотрела на Квентина Уокера.

Его лицо ничего не выражало. Про себя Ардери отметила, что он был симпатичным мужчиной с копной ухоженных каштановых волос и руками, демонстрирующими то, что их хозяин никогда в жизни не занимался тяжелой физической работой. И еще у него была потрясающая кожа. «Интересно, – подумала Изабелла, – парикмахер что, ежедневно появляется у него в кабинете, чтобы побрить его и сделать массаж горячими полотенцами?»

– Почему Дрюитта задержали? Это известно? – продолжила она.

И опять ей ответил Хильер.

– Растление малолетних, – сухо сказал он.

– Ах вот как… – Изабелла поставила чашку на блюдце. – И что же конкретно произошло? – Она все еще хотела услышать Квентина Уокера. Не явился же он в Мет с визитом вежливости. Кроме того, парламентарий был моложе Хильера лет на десять, так что школьные связи тоже исключены.

– Повесился в участке, ожидая, пока его перевезут из Ладлоу в ИВС[40] в Шрусбери, – рассказал Хильер. – Его держали в участке в Ладлоу в ожидании прибытия патрульных. – Тут он пожал плечами, но в глазах у него было заметно сожаление. – Там вышел полный бардак.

– А почему его вначале доставили в Ладлоу? Почему не сразу в Шрусбери?

– Кому-то пришло в голову, что ситуация требует немедленных действий, а в Ладлоу есть полицейский участок…

– И за ним что, никто не смотрел?

– В этом участке нет сотрудников…

Изабелла посмотрела сначала на Хильера, потом на Квентина Уокера, а потом опять на Хильера. Самоубийство в участке с неукомплектованным составом – это не бардак. Это трагедия, которая тянет на серьезное обвинение.

И все-таки очень странно, почему Комиссия решила не направлять отчет в Королевскую службу. В этом было что-то не так, и суперинтендант подозревала, что ответ Хильера на ее следующий вопрос запутает все окончательно.

– Кто произвел арест?

– ПОП из Ладлоу. Он сделал ровно то, что ему велели, – арестовал парня, доставил его в участок в Ладлоу и стал ждать, когда прибудут патрульные из Шрусбери, чтобы забрать его.

– Я понимаю, сэр, что мне не стоит говорить, что все это более чем странно. ПОП из Ладлоу проводит арест? Да у газет, должно быть, случился настоящий праздник после того, как этот парень… как его там… Дрюитт, так? – после того, как он себя убил. И почему, ради всего святого, КРЖП не передала дело КСУПу?

– Я уже сказал, что они – я имею в виду КРЖП – провели расследование, но обвинение предъявлять просто некому. Это дисциплинарное нарушение, а не уголовное преступление. И тем не менее факты говорят сами за себя – Дрюитта арестовали и оставили в участке, в котором не было сотрудников, арест был совершен местным ПОПом, самоубийство наверняка подвергнется сомнению, как только всплывет вопрос о растлении малолетних… Вы понимаете всю глубину проблемы?

Изабелла все понимала. Копы ненавидят педофилов. И это плохо билось с тем, что педофил умер в ИВС. Но поскольку дело не закончилось решением КРЖП о том, что криминал в данном случае отсутствует, это говорило о том, что тут было еще что-то.

– Я не понимаю, почему вы здесь, мистер Уокер, – Изабелла повернулась к члену Парламента. – Вы в этом как-то замешаны?

– Смерть кажется мне подозрительной, – Квентин Уокер вытащил из нагрудного кармана пиджака белоснежный платок и деликатно промокнул губы.

– Однако она не показалась подозрительной КРЖП, коли они вынесли вердикт о самоубийстве, – заметила суперинтендант. – Все выглядит как халатность со стороны ПОПа. Что здесь подозрительного?

Уокер рассказал, что Йен Дрюитт открыл клуб для мальчишек и девчонок на базе церковного прихода Святого Лаврентия в Ладлоу. Эта успешная организация вызывала восхищение многих. И никогда ни малейшего намека на скандал; ни один из детей, ходивших в клуб, никогда и ни в чем не обвинял Дрюитта. Поэтому все произошедшее вызвало некоторые вопросы в определенных кругах. И эти круги обратились к своему члену Парламента, чтобы получить на них ответы.

– Но Ладлоу не относится к территории вашего избирательного округа, – заметила Изабелла. – А это заставляет предположить, что «определенные круги», как вы их называете, связаны напрямую или с вами, или с умершим. Это так?

Уокер посмотрел на Хильера. Этот взгляд сказал Изабелле, что ее вопрос каким-то образом успокоил парламентария. Ее взбесила эта открытая демонстрация тех сомнений, которые имелись у Уокера в отношении ее. Какого черта женщины все еще считаются существами второго сорта в этом мире, даже здесь, в полиции?

– Так существует ли эта личная заинтересованность, мистер Уокер?

– Один из моих избирателей – Клайв Дрюитт, – ответил Уокер. – Вам знакомо это имя?

Имя было смутно знакомо, но Изабелла не могла ничего вспомнить, поэтому покачала головой.

– Пивоварня Дрюитта, – напомнил член Парламента. – Пивоварня и гастропаб[41] в одном флаконе. Первое заведение он открыл в Бирмингеме. Теперь у него их восемь.

«А это значит, что у него есть деньги, – подумала Изабелла. – Что, в свою очередь, значит, что член Парламента у него в руках».

– Как он связан с умершим? – поинтересовалась суперинтендант.

– Йен Дрюитт был его сыном. Естественно, Клайв не верит, что он был педофилом. И не верит, что он мог убить себя.

«А какой родитель поверит, что его ребенок – преступник?» – пришло в голову Изабелле. Но тщательное расследование самоубийства в ИВС должно было доказать отцу, что, как это ни прискорбно звучит, Йен Дрюитт убил себя сам. И член Парламента должен был объяснить это Дрюитту-старшему. По мнению Изабеллы, причин для подключения Мет не было.

– Я не совсем понимаю… – начала она, глядя на Хильера.

– Нам пришлось сократить массу сотрудников, – прервал ее помощник комиссара. – Мистер Уокер просит нас сделать так, чтобы эти сокращения никак не повлияли на расследование данного самоубийства.

Хильер сделал ударение на слове «сделать». Значит, ей придется выделить кого-то, кто сможет умаслить мистера Дрюитта так, чтобы тот не подавал в суд. Это Изабелле не понравилось, но она не стала спорить с помощником комиссара.

– Я могу выделить Филипа Хейла, сэр. Он как раз закончил… – сказала Изабелла.

– Я хотел бы, чтобы вы, Изабелла, занялись этим делом лично. Здесь необходима деликатность.

Суперинтендант постаралась сохранить непроницаемое лицо. Это дело соответствовало максимум должности инспектора. Но даже если это и не так, меньше всего ей хочется ехать в Шропшир именно в этот момент.

– Если мы говорим о деликатности, то, может быть, это дело больше подойдет детективу-инспектору Линли? – предложила она.

– Может быть. Но я хочу, чтобы этим занялись лично вы. Кстати, совместно с детективом-сержантом Хейверс. Думаю, она окажется отличным вторым номером. Хейверс хорошо проявила себя в Дорсете[42], так что, уверен, того же мы можем ждать от нее и в Шропшире.

Изабелла сразу разгадала скрытый смысл его слов. И наконец-то поняла, что должна делать.

– Ну конечно, сэр, – согласилась она. – О сержанте я не подумала. Полностью с вами согласна.

– Я так и думал, – криво улыбнулся ей Хильер. – Буду с вами откровенен, мистер Уокер, – продолжил он, повернувшись к члену Парламента, – нам серьезно не хватает работников, и все это из-за решения, принятого правительством. Так что на это дело мы можем выделить лишь пять дней. После этого старший суперинтендант Ардери и сержант Хейверс должны будут вернуться в Лондон.

Уокеру хватило ума не спорить.

– Благодарю вас, комиссар, – сказал он. – Я все понял. Позвольте откровенность за откровенность. Я всегда был против сокращения полиции на национальном уровне. Так что я ваш единомышленник. А после того, как все это закончится, я стану вашим другом.

Вскоре после этого он откланялся. Хильер заранее сделал Изабелле знак оставаться на месте. Когда дверь за членом Парламента закрылась, помощник комиссара вернулся в свое кресло и глубокомысленно оглядел Изабеллу.

– Полагаю, – сказал он, – что это приключение в Шропшире поможет нам закрыть наш давний вопрос.

– Именно так я и буду действовать, сэр, – ответила суперинтендант, хорошо понявшая план помощника комиссара.

Вандсуорт, Лондон

Позже, у себя дома, Изабелла занялась сборами для поездки в Западный Мидленд[43]. Однако прежде всего разыскала водку. Она уже выпила один мартини[44], но сейчас сказала себе, что заслужила еще один, так как день был долгим и события развивались совершенно неожиданно.

Собирая белье, брюки, свитера и пижамы для поездки в Мидлендс, Изабелла наслаждалась коктейлем. Она стала взбалтывать водку с мартини, вместо того чтобы смешивать ее со льдом, и коктейль получился достаточно крепким, чтобы изменить ее отношение к жизни. А нынче, благодаря ее дерьмовому бывшему и его «Необходимому Карьерному Шагу», ей было необходимо посмотреть на мир другими глазами.

«Изабелла, ты, конечно, сможешь приехать в отпуск, – скажет он ей со своей вкрадчивой приторностью в голосе. – У нас будет достаточно большой дом, а если он тебе не подойдет, то поблизости, без сомнения, найдется достаточно подходящих гостиниц. А может быть, стоит подумать о пансионе? Это будет совсем неплохо, как ты думаешь? Да, и предвосхищая твой вопрос, – мальчики не смогут провести каникулы с тобой. Об этом и речи не идет».

Но Изабелла не позволит своему бывшему насладиться тем, что расстроена. Если только она скажет: «Прошу тебя, Боб», беседа сразу же перейдет в сферу «Ты же знаешь, почему это важно». И начнется обсуждение их прошлой совместной жизни – еще один пустой разговор, который быстро перейдет в область взаимных упреков и обид. В этом нет никакого смысла.

Изабелла допила мартини еще до того, как закончила укладываться. Заняться больше было решительно нечем, но она решила не усугублять. Будучи довольной своим уровнем трезвости, Ардери залпом допила коктейль и аккуратно уложила бутылку водки в чемодан. Последнее время она плохо спит, а на новой кровати будет спать еще хуже. Так что водка послужит ей снотворным. В этом нет ничего плохого.

Закончив сборы и поставив чемодан возле двери, Изабелла наконец-то добралась до телефона. Она знала оба его номера наизусть и набрала один из них, домашний, а не мобильный. Если его нет дома, она оставит послание. Изабелла не хотела мешать ему, если он проводит вечер вне дома.

Как обычно, Линли узнал ее голос. Казалось, он удивлен и, что было в его стиле, немного насторожен.

– Командир, привет, – произнес он, и после этого сразу же: – Что-то случилось? – При этом голос у него звучал слишком легкомысленно.

Изабелла приготовилась. Сейчас ей понадобятся четкая дикция и спокойная уверенность в голосе.

– Все хорошо, Томми, – сказала она. – Я не помешала? – Это был мягкий вариант прямого вопроса «Дейдра с тобой?» или «Вы с ней занимаетесь тем, чем любовники часто занимаются после десяти часов вечера?».

– Немного помешала, но это может подождать, – произнес Линли любезным тоном. – Чарли уговорил меня проверить с ним слова его роли. Я не говорил, что он получил вполне приличную роль в одной из пьес Мэмета?[45] Правда, не в Вест-Энде[46]. Пьесу ставят вообще не в Лондоне. Но так как это произойдет в одном из ближних графств[47], мы можем считать, что это успех.

На заднем фоне послышался голос. Изабелла узнала его – это говорил Чарли Дентон. Он уже давно поселился в городском доме Томаса Линли в Белгравии[48]. В обмен на крышу над головой и еду Дентон выступал в качестве слуги, дворецкого, повара, домоправителя и мальчика на побегушках. При этом всем было понятно, что ему нужно предоставлять время на прослушивания и на все остальное, связанное с театром. Пока Дентону доставались лишь крохотные роли то тут, то там. В основном, конечно, там.

– Ты совершенно прав, – это Томас отвечал Чарли. – Главное, что это Мэмет. – Потом обратился к Изабелле: – А еще он ждет звонка из Би-би-си.

– Да неужели?

– Здесь, на Итон-террас, Чарли приобрел, я бы сказал, обширный опыт во всем, что касается костюмированных драм. И если ему повезет, то он получит роль «раздражительного» лакея в сериале, действие которого происходит в девяностые годы девятнадцатого века. Так что он просит всех держать за него пальцы.

– Можешь сказать, что мои пальцы в его распоряжении.

– Он будет в восторге.

– У тебя есть минутка?

– Ну конечно. Мы уже закончили. По крайней мере, я. А Чарли может продолжать хоть до рассвета. Что-то произошло?

Изабелла быстро рассказала ему сокращенный вариант истории: самоубийство, Вестмерсийское управление, КРЖП, член Парламента и его богатый избиратель.

В конце рассказа Линли задал вполне логичный вопрос:

– Если КРЖП решило, что причин для открытия дела нет, – тогда что надеется обнаружить Уокер?

– Это все делается для проформы. Попытка успокоить шторм, поливая волны маслом. А лить должна Мет. И все это ради члена Парламента, к которому позже обратятся за ответной услугой.

– Это похоже на Хильера.

– А то нет…

– Когда мне отправляться? Я собирался съездить в Корнуолл, но легко могу отложить поездку.

– Мне надо, чтобы ты отложил эту поездку, Томми, но не для поездки в Мидлендс.

– Вот как. Тогда кто…

– Хильер попросил, чтобы я занялась этим сама.

Линли встретил эти слова молчанием. Он тоже понимал, насколько против правил было ей заниматься работой, которую в обычной ситуации мог бы сделать любой из ее сотрудников, значительно уступающих ей в звании. Кроме того, сразу же возникал далеко не праздный вопрос о том, кто займет ее место.

И, отвечая на него, Изабелла сообщила:

– Я оставляю тебя вместо себя. На Мидлендс не понадобится много времени, так что тебе не придется надолго откладывать Корнуолл. Кстати, я надеюсь, что там всё в порядке.

Она говорила о его семье, живущей в Корнуолле, в том, что являлось неприлично большим поместьем, расположенным где-то недалеко от побережья, которое они все еще умудрялись содержать, не сдаваясь и не выбрасывая белый флаг, передав его Национальному фонду или Английскому наследию[49].

Линли успокоил ее.

– Это скорее ежегодный рутинный визит, – сказал он. – Хотя и немного осложненный тем, что моя сестра и ее дочь-подросток продали имение в Йоркшире и теперь переехали жить вместе с моими матерью и братом. Но, как уже говорилось, я могу легко отложить его.

– Это мне здорово поможет, Томми. Я же знаю, как ты занят…

Они перешли к самой деликатной части беседы. Томас Линли мог быть кем угодно – образованным городским жителем, в жилах которого течет голубая кровь, или обладателем занафталиненного титула, годящегося только на то, чтобы легче было резервировать столики в шикарных ресторанах, – но дураком он не был никогда. Он понимает: что-то происходит, – и скоро вычислит, что именно. А так как она оставляла его вместо себя, то должна была сказать ему об этом сама.

– Я беру с собой сержанта Хейверс, – продолжила Изабелла. – Завтра она явится на работу с упакованным рюкзаком, так что если ты приедешь после того, как мы с ней уедем, то не удивляйся и не пытайся ее искать.

Эти слова тоже были встречены молчанием. Изабелла представила себе, как вращаются шестеренки в голове Линли.

– Изабелла, а не лучше будет, если… – быстро произнес Томас.

– Командир, – поправила она его.

– Командир, – согласно повторил он. – Прошу прощения. Так вот, что касается Барбары… Не лучше ли взять с собой детектива-сержанта Нкату? Судя по тому, что там произошло, вам понадобится… как бы это сказать – более мягкий подход.

Конечно, Нката был лучше. Уинстон был человеком, хорошо понимающим слово «приказ» и опытным детективом, который легко работал в паре с любым из сотрудников, находившихся в ее подчинении. Кандидатура сержанта Нкаты была лучше практически со всех точек зрения. Но он не вписывался в глобальную задачу, которую Линли скоро из нее вытянет.

– Я хотела бы посмотреть Барбару в деле, – призналась Ардери. – После этого итальянского случая[50] у нее было несколько успешных расследований, и это – по крайней мере для меня – будет для нее последней проверкой.

– Вы хотите сказать, что, если Барбара проведет это расследование без… – казалось, Линли пытается подобрать слово поточнее, – …без сучка без задоринки, то вы уничтожите бумаги о ее переводе?

– И разрушу девичьи мечты о будущем в Бервике-на-Твиде? Я немедленно пропущу бумаги через шредер, – пообещала суперинтендант.

Казалось, Томас был удовлетворен, но Изабелла знала, что он еще не окончательно освободился от своих подозрений относительно ее намерений касательно Барбары Хейверс. И первым делом после того, как они закончат разговор, Линли свяжется с сержантом и проведет с ней беседу, смысл которой, по его мнению, сможет дойти до этой невыносимой женщины. Она даже слышала, как он скажет этим своим итонским голосом с нормативным произношением[51]: «Барбара, этот шанс определит все ваше будущее. Могу ли я просить вас смотреть на это именно под таким углом зрения?» «Я все поняла, – ответит ему Хейверс. – Хоть чучелом, хоть тушкой, или как вам там будет угодно. Я даже не буду курить по дороге туда. Это ведь произведет впечатление, а?» «Произведет впечатление, – возразит Линли, – если вы будете предлагать идеи вместо возражений, будете одеваться так, чтобы в вас был виден профессионал, и во всех случаях будете следовать процедурам. Вам все ясно?» «Яснее некуда, – легкомысленно отмахнется Хейверс. – Верьте мне, инспектор. Я не облажаюсь». «Смотрите», – будет его последнее слово, и он повесит трубку, но сомнения его не покинут. Никто не знал Барбару Хейверс лучше, чем ее многолетний партнер. Портачить где только можно – фирменный знак сержанта.

Изабелла была уверена, что дает Барбаре отличный шанс. Так что ей самой остается только отойти подальше от виселицы – и смотреть, кто первый провалится в опускной люк.

Май, 5-е

Хиндлип, Херефордшир

Первое, на что обратила внимание Барбара Хейверс, когда их наконец пропустили на обширную территорию Вестмерсийского управления полиции, была его уединенность. Сначала им пришлось остановиться возле одиноко стоявшего здания проходной, для того чтобы предъявить офицеру за стойкой свои документы и объяснить, что их ожидает главный констебль[52], который должен был распорядиться об их незамедлительном пропуске на территорию. Оказалось, что это не так, из чего Барбара заключила, что шишки в Вестмерсийском управлении не собираются усыпать их путь лепестками роз.

Получив разрешение следовать дальше, они забрались в машину и проехали через несколько ворот по маршруту, на котором им не встретилось ни одного здания. А вот камер наружного наблюдения – в избытке. Они были везде. Но записывали только вид на акры лужаек, через которые ни один террорист – не важно, местный или пришлый, – находящийся в здравом уме, не решился бы перебраться. Потому что на них не было ни единого дерева, за которым можно было бы спрятаться. И ни одного кустика. И даже ни одной овцы. Так что они не обнаружили ничегошеньки, пока не добрались до парковки.

Административные подразделения располагались в большом помещичьем доме, который был богато увит виргинским плющом. Вид пути, ведущего к этому впечатляющему сооружению, смягчался наличием кустарника и нескольких аккуратных клумб, на которых уже начинали цвести розы. В дополнение к большому дому, здесь же находилось несколько специально построенных зданий, которые использовались для других целей – лай, раздававшийся вдали, говорил о том, что служебных собак тренировали здесь же. Когда они подошли ближе, Барбара увидела нечто, напоминающее муштру кадетов. Указатель в виде стрелки с надписью «Младшие кадеты» указывал на дорогу к зданию, чья архитектура говорила о том, что раньше в нем была часовня, которой пользовались жители большого дома.

Из Лондона до места они добрались за четыре с половиной часа. Прямого пути не существовало. Приходилось выбирать между множеством шоссе и дорог первой категории, на которых – если повезет – можно было обнаружить движение в два ряда в каждую сторону, не заблокированное дорожными работами. К тому моменту, когда они добрались до Хиндлипа, в голове у Барбары была одна-единственная мысль: где бы покурить и съесть большой кусок пирога с мясом и почками? Потому что хотя Ардери и останавливалась для заправки, других остановок она не делала, если только желание сходить в туалет не становилось невыносимым. Но даже тогда все сводилось к «зашел, вышел, вперед». Барбара решила, что лучше будет не предлагать останавливаться на ленч.

«Это шанс, который в другой раз может не представиться, – в частном порядке сказал ей перед отъездом инспектор Линли. – Я надеюсь, что вы максимально используете его».

– Я планирую кланяться до бесконечности, – заверила его тогда Барбара. – Боюсь, что вернусь с шишками на лбу.

– Этим не шутят, Барбара, – был его ответ. – В отличие от меня, суперинтендант с трудом переносит креативные инициативы. Вам придется играть по правилам. А если вы не сможете, то последствия будут очень серьезными.

– Да, да, все правильно, – сказала она, теряя терпение. – Я не полная идиотка, сэр.

Их диалог был прерван Доротеей Гарриман. Скорее всего, секретаршу уже поставили в известность или Линли, или Ардери, потому что, указав на небольшой чемоданчик на колесиках, она сказала:

– Надеюсь, что вы захватили с собой туфли для чечетки, детектив-сержант. Вы знаете, как легко отстать от класса… И почему только ты не сказала мне, что происходит, вчера вечером? Я бы попросила Каза записать для тебя специальную музыку. Ведь в гостиничном номере всегда можно попрактиковаться, только теперь тебе придется делать это без музыки. Сколько уроков ты пропустишь? С творческим вечером, который ждет нас в июле…

– Творческий вечер? – раздался вопрос Линли, который, по мнению Барбары, слишком заинтересовался этим разговором.

Доротея объяснила ему, что: «танцевальный творческий вечер состоится 6 июля и начальный класс примет в нем участие».

«Творческий вечер» заставил Линли приподнять аристократическую бровь. Барбара сразу же поняла, что их милую беседу с Доротеей пора заканчивать.

– Да. Конечно. Обязательно. Может быть. Так вот, что касается Шропшира, сэр… – сказала она поспешно, в надежде, что это отвлечет всех от предыдущего разговора.

Естественно, что этого не произошло. Доротея Гарриман была чемпионом Европы по продолжению однажды начатых разговоров.

– Вы же помните, детектив-инспектор Линли, – сказала она тогда Томасу. – Я говорила, что мы с детективом-сержантом собираемся заняться чечеткой.

– И что, вы ею занялись? И так продвинулись, что будете принимать участие в творческом вечере? Это потрясающе. Сержант, вы не перестаете меня удивлять, – сказал Линли Барбаре. – Какого числа в июле, чтобы я смог…

– Ему можно не говорить, – Барбара бросила предупреждающий взгляд на Доротею. – Его никто не пригласит. И вообще никого из моих знакомых не пригласят, – добавила она со значением. – Так что не обижайтесь: если в Мидлендс все пройдет как надо, я сломаю ногу и не смогу выступать.

– Тьфу на тебя, – заметила тогда Доротея. – Я лично приглашу вас, инспектор.

Реакция Линли была спокойной: «Доротея, вы что, действительно только что сказали “тьфу”?»

На что Барбара ответила:

– Она не перестает удивлять вас, инспектор.

И вот теперь не было ничего удивительного в том, что когда она и Изабелла Ардери вошли в большой дом и назвались у громадной стойки ресепшн, располагавшейся в ротонде, они выяснили, что им придется подождать. Главный констебль на совещании. И переговорит с ними, когда сможет.

Хиндлип, Херефордшир

Изабелла и не ожидала теплого приема со стороны Вестмерсийского управления полиции. Ее приезд был для них сигналом: мол, кто-то считает, что они отошли от существующей процедуры, – и этот «кто-то» недоволен.

Обычно такое недовольство проявлялось в виде адвокатов, принимающих участие в том, что можно было бы назвать очень дорогостоящим разбирательством, или в виде бесконечных звонков из бульварных таблоидов и респектабельных изданий, у которых все еще имелись деньги на проведение «журналистских расследований», а их большинство людей – не говоря уже о большинстве организаций – старались избегать. Но ничего этого не происходило. Адвокатов не было видно, никаких судебных разбирательств не наблюдалось, а газеты, написавшие о смерти в полицейском участке и последовавшем за этим расследовании, давно переключились на что-то другое. Так что для того, чтобы началось новое расследование, потребовались некоторые аккуратные телодвижения со стороны члена Парламента… И Изабеллу совсем не удивило то, что ее и сержанта Хейверс заставили дожидаться добрых двадцать пять минут.

По прошествии первых пяти Хейверс вежливо попросила разрешения выйти покурить. Изабелла лениво подумала, не стоит ли заставить ее сидеть на месте, чтобы она не забывала, где находится, но потом признала, что за все время их путешествия на север, во время которого она специально нигде не останавливалась, кроме заправок и туалетов, Хейверс была образцовым попутчиком. Сержант даже оделась более тщательно, хотя одному богу известно, где она нашла этот кошмарный кардиган – серый совершенно точно был не ее цвет, так же как и букле, которое украшало этот кардиган как россыпь оспенных пустул[53]. Так что на просьбу разрешить одну сигарету Изабелла благосклонно кивнула. Она лишь велела сержанту не задерживаться, что та и выполнила.

Наконец появилась женщина в форме офицера полиции, чтобы забрать их. Они поднялись по роскошной лестнице и прошли сквозь одни из громадных двойных дверей, расположенных по обеим сторонам лестничной площадки. За этими дверями оказалось то, что когда-то в большом доме использовалось в качестве гостиной. В просторной комнате с большими окнами сохранились впечатляющие гипсовые украшения потолка, а в центре медальона, украшенного изобилием гипсовых фруктов, висела подлинная люстра. Здесь же находился колоссальных размеров камин, полку над которым все еще поддерживали кариатиды. На полке стояли две свадебные фотографии и какая-то табличка.

Услышав, что главный констебль «только на минуточку вышел из кабинета и незамедлительно вернется», Изабелла, сложив руки на груди, подавила сильное желание сказать что-то вроде: «Он же уже продемонстрировал нам свое отношение». Вместо этого она заставила себя посмотреть на комнату как на бывшую гостиную. Нынешняя мебель не позволяла представить себе те специально подобранные образцы, которые раньше были искусно расставлены по комнате для чаепития или ведения вежливой послеобеденной беседы. Очень много места занимал стол главного констебля, а на полке за ним виднелось множество непривлекательных тетрадей, скрепленных металлическими кольцами, с переплетами из пластика или материи. Их подпирали многочисленные папки в разных степенях растрепанности. На папках стояла коллекция покрытых пылью игрушек, сделанных из металла, и корзинка с тремя мячиками для крикета. У одной из стен комнаты, между окнами с тяжелыми шторами, стоял кофейный столик. Его окружали пять стульев, а графин с водой и пять стаканов позволяли предположить, что именно там произойдет их встреча с главным констеблем.

Сержант Хейверс подошла к одному из окон. Без сомнения, она сейчас думает о том, как хорошо было бы оказаться на улице и выкурить сигарету. И она наверняка голодна. Сама Изабелла умирала от голода. Но с едой придется подождать.

Внезапно двойные двери кабинета синхронно распахнулись – как будто за ними находились двое невидимых лакеев. В помещение вошел мужчина в форме, смутно напоминающий герцога Виндзорского через десять лет после его женитьбы на Уоллис[54]. Не поздоровавшись, он произнес: «Суперинтендант Ардери» – и взглянул на Хейверс так, что стало сразу же понятно, что представляться ему не требуется.

Мужчина не назвал себя, но Изабелла не позволила себе разозлиться ни на это, ни на то, что он сделал ошибку в ее звании. В любом случае она уже знала, как его зовут: главный констебль Патрик Уайетт. А что касается звания, то она поправит его, когда представится случай.

Он также не пригласил их сесть. Вместо этого сказал: «Ваше появление не доставило мне никакого удовольствия» – и замолчал, будто ожидал ответа Изабеллы.

– Я тоже его не испытываю, – подыграла ему Ардери. – Так же, как и детектив-сержант Хейверс. Мы собираемся провести здесь как можно меньше времени, подготовить отчет для наших руководителей и уехать.

По-видимому, эти слова заставили главного констебля немного оттаять.

– Кофе? – предложил он, жестом приглашая к кофейному столику с пятью стульями.

Изабелла отказалась и посмотрела на Хейверс, которая последовала ее примеру. Затем сказала, что воды пока будет достаточно, и поблагодарила хозяина. Она не стала ждать, пока главный констебль нальет им воду, и, усевшись за стол, поухаживала за всеми. Хейверс тоже села и сделала глоток воды. У нее было такое выражение лица, как будто она ожидала попробовать настойку болиголова, а теперь радуется тому, что не умрет от жажды.

Наконец Уайетт присоединился к ним, и Изабелла стазу же перешла к делу.

– Мы с сержантом Хейверс находимся в затруднительном положении, – начала она. – Наносить вред чьей бы то ни было репутации не входит в наши планы.

– Рад это слышать. – Уайетт взял свой стакан, залпом осушил его и тут же наполнил стакан вновь. Изабелла заметила, что Хейверс облегченно выдохнула, когда увидела, что он не слетел с катушек после первого.

– Сокращения приводят к серьезным проблемам повсюду, – сказала Ардери. – Я знаю, что и по вам они нанесли тяжелый удар…

– «Удар» по нам состоит в том, что сейчас у нас всего восемнадцать сотен сотрудников, работающих в Херефордшире, Шропшире и Вустершире. У нас не осталось ни одного кадрового полицейского, который патрулировал бы свой участок регулярно, – целые города теперь охраняются волонтерами и группами бдительности[55]. В настоящий момент необходимо минимум двадцать минут для того, чтобы на месте преступления оказался один из наших офицеров. И это только в том случае, если бедняга вдруг окажется свободен и не будет занят расследованием другого преступления.

– Это не сильно отличается от Лондона, – заметила Изабелла.

Уайетт прочистил горло и взглянул на Хейверс так, как будто сержант была олицетворением того, до чего довели мир все эти сокращения. Та молча ответила на его взгляд. Барбара не выглядела испуганной.

– Я хотел бы сразу поставить все точки над i, – сказал Уайетт. – В ночь происшествия «скорая» была направлена на место немедленно, после первого же звонка. Когда парамедики[56] поняли, что жертву уже не реанимировать, они сообщили об этом в колл-центр, и на место был направлен дежурный детектив-инспектор. Обращаю ваше внимание – не просто патрульный, даже если он был свободен, хотя это было и не так, и не просто дежурный инспектор. Начальник смены назначил туда детектива, и она направилась в Ладлоу незамедлительно. Начав расследование, в надлежащее время позвонила в КРЖП.

– В надлежащее время?

– В течение трех часов. После того, как она изучила место преступления, взяла показания у парамедиков и офицера, который присутствовал в участке, а также после прибытия патологоанатома. Все было сделано по правилам.

– Благодарю за информацию, – сказала Изабелла.

Вестмерсийское управление пошло на вполне понятное нарушение процедуры, умышленно ускорив ее. После получения сообщения от парамедиков они должны были бы направить туда патрульного офицера, после него – дежурного инспектора и только потом – детектива. Но смерть в изоляторе временного содержания требовала другого подхода, и дежурный в диспетчерской, принявший информацию с номера 999, мгновенно это понял.

– А вы продолжали вести расследование параллельно с расследованием КРЖП? – поинтересовалась Ардери.

– Расследование того, как такое вообще могло случиться? Конечно, – ответил Уайетт. – И оба расследования велись очень тщательно. Оба отчета были представлены семье жертвы, а отчет КРЖП открыт для общественности и прессы. Так что, честно говоря, я ума не приложу, почему в это дело решила вмешаться полиция Метрополии.

– Мы здесь для того, чтобы успокоить одного члена Парламента. На него здорово давит отец погибшего.

– Чертова политика…

В этот момент зазвонил телефон на столе Уайетта. Тот встал и произнес в трубку только одно слово: «Говорите».

– Немедленно пришлите ее сюда, – сказал он, выслушав звонившего.

Он прошел к полкам, расположившимся за его столом-авианосцем, выбрал несколько папок и вернулся к своему месту, а папки положил на кофейный столик.

Изабелла глянула на них, но не стала брать в руки. На их изучение еще будет масса времени. Сейчас для нее было важнее увидеть произошедшее глазами главного констебля.

– Мы знаем, что смерть наступила в полицейском участке Ладлоу, – сказала она. – Еще мы знаем, что в ночь происшествия там не было сотрудников. А что там вообще за ситуация?

– Нам пришлось закрыть участки во всех трех графствах, – объяснил Уайетт. С этими словами он указал на большую карту, висевшую в простенке между двумя окнами; она располагалась как раз над тем местом, где они сидели, и суперинтендант поняла, что это карта Херефордшира, Шропшира и Вустершира. – Что касается участка в Ладлоу, то в нем нет сотрудников, но его иногда используют. Офицеры заскакивают туда во время патрулирования, когда им нужен компьютер или ситуационная комната.

– Там есть специальный изолятор?

Главный констебль покачал головой. В здании не было места, где подозреваемый в преступлении мог бы содержаться под замком и охраной. Так же как не было комнат для допросов, хотя надо было признать, что иногда патрульные доставляли туда задержанных для беседы.

– Нам говорили, что арест произвел не патрульный офицер, а ПОП.

Патрик Уайетт подтвердил эту информацию. Человек, умерший в полицейском участке Ладлоу, был доставлен туда полицейским общественной поддержки. Его командир сообщил ему, что позже в участок приедут патрульные из Шрусбери, которым надо было прежде разобраться с цепью ограблений. Было ограблено восемь частных домов и пять торговых точек в двух городах, и патрульные из Шрусбери помогали тем нескольким детективам, которых смогли собрать для осмотра мест преступлений. Они считали, что в Ладлоу смогут появиться часа через четыре.

– А почему такая спешка с арестом?

Этого главный констебль не знал, так как приказ арестовать подозреваемого в педофилии поступил от непосредственного командира ПОПа, который отвечал за всех полицейских общественной поддержки в регионе. Все, что он мог рассказать, – это то, что был звонок и неизвестный обвинил Йена Дрюитта в растлении малолетних. Звонок был анонимным и совершен на номер 999, а не на 101[57]. Звонивший воспользовался переговорным устройством для экстренной связи в участке Ладлоу.

– Переговорное устройство? – спросила Хейверс. Изабелла обратила внимание, что сержант вооружилась чистым на вид блокнотом и механическим карандашом.

Уайетт пояснил, что во всех закрытых или пустующих участках имеются переговорные устройства, позволяющие гражданам связываться с диспетчерской, которая занимается несчастными случаями и серьезными правонарушениями.

– Получается, что из-за этого анонимного звонка кто-то принимает поспешное решение, а кто-то бросается его исполнять? – уточнила Изабелла. – Мне кажется, что дело вполне могло ждать часы, а то и дни, до тех пор, пока не освободится патрульный офицер.

С этим Уайетт не спорил. Он сказал, что подобное прискорбное происшествие было результатом стечения двух обстоятельств: степени занятости патрульных офицеров на грабежах и того, что информация касалась педофила, а к таким обвинениям полиция относится со всей серьезностью.

В дверь кабинета постучали, и главный констебль подошел к ней, чтобы впустить женщину, одетую в стиле, напоминающем стиль Барбары Хейверс.

– Детектив-инспектор Пажье, – представил ее Уайетт.

Женщина выглядела измученной. Ее волосы были аккуратно подстрижены и красиво обрамляли лицо, доходя до линии челюсти, но под глазами набрякли уродливые мешки темного цвета. Губы обкусаны; казалось, что они болят. Руки красные, словно от тяжелой физической работы. Если б в руках у нее не было портфеля, Изабелла решила бы, что она пришла убираться в кабинете.

– Можете звать меня Бернадетт, – предложила инспектор Пажье, пересекая комнату и протягивая руку сначала Изабелле, а потом Хейверс; затем заняла один из свободных стульев. Стакан воды Пажье налила себе, не дожидаясь приглашения. После этого она открыла портфель, вытащила оттуда пачку надписанных скоросшивателей и стала ждать, пока главный констебль займет свое место.

– Прежде чем мы перейдем к делу, я хотела бы понять, что происходит, – сказала инспектор, сложив руки на скоросшивателях.

– Ваша работа сомнению не подвергается, Бернадетт, – объяснил Уайетт.

– Можно честно, сэр? Когда меня вызывают в офис для того, чтобы поговорить с офицерами из Мет, мне кажется, что это не так, – ответила Пажье.

Таким образом, Изабелла поняла, что Пажье была именно тем детективом, который дежурил в ночь смерти Йена Дрюитта. И именно ее расследование, вместе с расследованием КРЖП, им с Хейверс предстояло оценить.

Так же как и Уайетту, суперинтендант объяснила ей политическую подоплеку ситуации и закончила словами о том, что хочет вернуться в Лондон как можно скорее.

Пажье выслушала ее, кивнула и положила свои скоросшиватели рядом с папками, которые достал Уайетт. После этого стала рассказывать.

По ее словам, в участке Ладлоу, когда она добралась туда, находились парамедики, занимавшиеся Йеном Дрюиттом, и ПОП, который произвел арест, – некто Гэри Раддок. Тело двигали, и лигатуру успели снять с шеи.

– Что это было? – уточнила Изабелла.

Тут Пажье достала пачку фотографий, сделанных на месте происшествия. Среди них было фото длинного пояса из красного материала шириной дюйма четыре. Пажье пояснила, что это стóла[58] и что она является частью одежды священника во время службы.

– Умерший был священником? – поинтересовалась Изабелла.

– Да. А вам разве не говорили?

Ардери посмотрела на Хейверс, губы которой приняли форму буквы «О». Наверное, она, так же как и сама Изабелла, не может понять, почему эту деталь им не сообщили в Лондоне.

– Понятно. Прошу вас, продолжайте, – сказала суперинтендант.

Если верить словам произведшего арест ПОПа, Дрюитт только что закончил вечернюю службу, когда Раддок прибыл для того, чтобы отвезти его в участок. Он был в ризнице церкви Святого Лаврентия и как раз освобождался от своих одеяний. По-видимому, он положил столу в карман своей куртки.

– А Раддок не мог ее прикарманить? – подала голос Хейверс. – Ну, когда он забирал диакона?

Инспектор Пажье сказала, что сама размышляла над такой возможностью. Но, на ее взгляд, это было маловероятно. Кража столы подразумевала наличие какого-то плана, а ПОПа послали арестовать Дрюитта совершенно случайно. А кроме того, Раддок знал, как и все они, что смерть арестованного, находящегося в ИВС, вызовет не одно, а два расследования.

Казалось, что Пажье сделала все, что должна была сделать. Она вызвала судебного патологоанатома, убрала парамедиков и Раддока с места происшествия, сняла показания с каждого из них отдельно, вызвала судмедэкспертов в качестве превентивной меры, и когда те прибыли, они сняли отпечатки пальцев, забрали одежду умершего и провели все необходимые следственные действия – на тот случай, если кто-то решит, что было совершено убийство, а не самоубийство. Сама Пажье не принимала такого решения. Она просто выполнила все, что от нее ожидали, принимая во внимание создавшиеся обстоятельства. Это отражено в материалах, которые она принесла с собой. В них же были все опросы, которые она провела, – начиная с оператора, принявшего панический звонок ПОПа, и кончая парамедиками, использовавшими дефибриллятор, чтобы завести сердце умершего.

– А КРЖП? – уточнила Изабелла.

Пажье подтвердила, что позвонила следователю из Комиссии по расследованию сразу после того, как судмедэксперт провел первичный осмотр тела. Представитель Комиссии появился на следующий день. Первой, кого он допросил, была Пажье, после чего следователь двинулся дальше.

Изабелла поняла, что на этом информация инспектора заканчивается. Та положила фотографии в конверт и, выровняв его вместе с другими папками, взглянула на Уайетта, как бы спрашивая его, может ли она быть свободной, потому что она, как и все они, очень загружена работой.

– Если у вас больше нет вопросов… – обратился главный констебль к Изабелле, и инспектор Пажье стала медленно подниматься с места.

– Интересно, а проверял ли кто-нибудь, – сказала Ардери, – действительно ли этот ПОП – Раддок – был единственным человеком, кто мог арестовать Йена Дрюитта?

– Этот ПОП всегда был хорошим сотрудником, – резко ответил Уайетт, – и он очень тяжело переживает случившееся. И не только потому, что кто-то умер во время его смены, но и потому, что он знает, как это отразится на его карьере. Ему приказали доставить мужчину в участок и ждать, пока патрульные не заберут его в Шрусбери. Что он и сделал.

– А почему он сам не отвез его прямо в Шрусбери? – Это опять подала голос Хейверс, приготовила карандаш, чтобы записать ответ главного констебля.

– Раддок выполнил то, что приказал ему его начальник, – еще раз пояснил Уайетт. – Это местный сержант, который отвечает за всех вестмерсийских ПОПов. Полагаю, что детектив-инспектор Пажье допросила и этого человека. – С этими словами он посмотрел на инспектора.

– Проблема в том, – ответила та, – и это отражено в моем отчете, – что в то же самое время Раддоку пришлось разбираться с пьянками, которые шли тогда по всему городу.

– Вы хотите сказать, что он покидал участок после того, как доставил туда Дрюитта? – Этот вопрос опять задала Хейверс.

– Конечно, он никуда не уезжал, – заявил Уайетт.

– Но тогда как же…

В этот момент главный констебль встал и посмотрел на свои часы.

– Мы уделили вам столько времени, сколько смогли, – сказал он. – Все, что вам понадобится, находится в папках, и я полагаю, что вы их прочитаете. Я прав?

«Естественно», – подумала Изабелла. Но говорить ничего не стала – ведь Уайетт заранее знал ответ.

Ладлоу, Шропшир

Динь сделала как раз то, чего ни в коем случае не хотела делать, когда увидела Брутала с этой коровой Эллисон Франклин, остановившихся в своих каяках и целующихся взасос прямо напротив Хорсшу-Виэр. Она убежала. Хотя, в принципе, она вообще не должна была их увидеть. В другой ситуации она пошла бы прямо домой, который, надо признаться, находился рядом с рекой Тим, а не рядом с Хорсшу-Виэр. Но в Ладлоу она вернулась в плохом настроении, а увидев перед домом «Вольво», решила прогуляться.

Всю вторую половину дня она провела рядом с Мач-Уэнлоком, наблюдая за тем, как ее матушка играет роль гида перед несколькими посетителями, согласившимися заплатить за экскурсию по дому-мавзолею Дональдсонов. Динь это просто ненавидела. И даже не из-за того, что посетители дышали на их фамильное серебро – никакого серебра не существовало в природе, – а из-за того, что ей приходилось мириться с желанием матери во что бы то ни стало угодить посетителям. Это желание проявлялось в различных бредовых историях, которые она сочиняла о том, что теперь называла комнатой короля Якова[59], спальней королевы Елизаветы и залом Круглоголовых[60]. Динь скрежетала зубами, когда ее матушка в очередной раз начинала неестественным слащавым голосом: «И вот здесь, в одна тысяча шестьсот шестьдесят третьем году…», потому что именно так начинался рассказ о падении Кардью-Холла, и бог знает о чем еще… Динь старалась не слушать историю до конца. И в большинстве случаев ей это удавалось, так как ее работой было сидеть в прихожей, продавать билеты посетителям и получать деньги за приготовленные руками матери джемы и чатни[61]. По крайней мере, последние были настоящими, хотя Динь и не исключала, что ее матушка в неурожайный год покупала обычный клубничный джем «Сейнсбери» в магазине, а потом выдавала его за домашний.

То, что их дом называется Кардью-Холл, было единственной правдивой информацией во всей экскурсии. Это место всегда называлось Кардью-Холлом, хотя мать Динь ничегошеньки не знала о своих предках, которые могли бы в нем жить. Эту гору камней она получила в наследство от бездетного двоюродного дедушки и тогда же приняла идиотское решение не отдавать дом одному из дельцов, который хотел сделать из него гостиницу сети «Рилэ э Шато»[62]. И вот из-за всего этого, а еще из-за того, что семья отчаянно нуждалась в деньгах для того, чтобы отремонтировать трубы, заменить проводку, модернизировать кухню и избавиться от всего мусора, плесени и неисчислимых полчищ паразитов, Динь приходилось дважды в неделю появляться в доме во второй половине дня во время весеннего семестра и каждый день во время летних каникул, занимая свой пост возле входных дверей. И хотя она ненавидела каждое мгновение этой своей работы, такова была ее договоренность с матерью: Динь может наслаждаться свободой проживания на съемной квартире в Ладлоу до тех пор, пока будет сидеть в Кардью-Холле все дни, когда тот будет открыт. Но каждый раз это занятие выводило ее из себя.

Вернувшись в Ладлоу, она мечтала о короткой передышке, но, когда добралась до дома в Тимсайде, поняла, что там ее получить будет трудно, если вообще возможно. Потому что она узнала «Вольво», припаркованное практически на тротуаре перед входом, и поняла, что мамаша Финнегана Фримана решила нанести визит сыночку. Зная, что ее визит закончится скандалом – потому что так заканчивались все ее визиты, – Динь решила поискать покоя возле реки. Она как раз знала одно местечко недалеко от Хорсшу-Виэр. Там она сможет полюбоваться на водную гладь с высокого парапета. Водоплавающие птицы уже успели вернуться после зимнего отсутствия, и, может быть, ей удастся увидеть утяток. Их вид всегда улучшал ей настроение.

И вот теперь она любуется видом Брутала и Эллисон Франклин, присосавшихся друг к другу на реке Тим, а их байдарки в это время связаны бортами, чтобы облегчить им это слияние в экстазе. Вторая половина дня для Динь была очень тяжелой, и эта сцена оказалась той соломинкой, которая сломала спину верблюду.

Она почувствовала, как что-то в ней треснуло. Ведь Брутал должен был быть единственным человеком в ее жизни, на которого она могла полностью положиться, после того как Мисса уехала из города. Но да, да, она была полной идиоткой, когда поверила в это после того, как он сказал ей в самом начале, что они будут «друзьями с привилегиями». Правда, когда Динь согласилась с этим, она предполагала, что он не будет искать «привилегий» на стороне, не говоря уже о том, чтобы искать их всего в двухстах ярдах от дома, в котором жил. В котором он жил с ней, с Динь.

Девушка не отрываясь смотрела на них – на Брутала и противную Эллисон, – когда рядом завыла сирена автомобильной сигнализации. Из-за этого несколько диких уток закрякали и улетели. Брутал и Эллисон оторвались друг от друга, и, как назло, Брутал увидел Динь. Она развернулась, чтобы уйти, но тут услышала его веселый оклик: «Эй! Диньгстер! И как тебе это понравилось?»

Динь вновь повернулась к нему и к Эллисон, у которой была такая самодовольная физиономия, что Динь захотелось броситься к реке, пройти по ней, как какому-нибудь мультяшному герою-переростку, и сорвать с нее эту маску. Но вместо этого она на восходящей ноте крикнула: «Ты…Ты!» – и это походило на визг кошки, которой прищемили дверью хвост. Крик был еще более унизителен, чем вид Брутала и Эллисон, поэтому Динь резко повернулась к ним спиной, сошла с тротуара и чуть было не попала под рейсовый автобус. Это добавило ей в кровь адреналина и заставило встряхнуться, так что до дома она смогла добраться, так и не став жертвой дорожного происшествия.

Войдя в дом, Динь услышала грызню Финна и его матери. Она решила, что ситуация, должно быть, осложнилась, потому что раньше они грызлись по телефону, а не лично. Динь вообще видела миссис Фриман всего один раз, осенью, когда та вместе с отцом Финна привезла ему полки и комод для спальни. Тогда их визит был очень коротким. Финн не смог бы избавиться от них быстрее, даже если б дом горел с четырех сторон.

И вот теперь, сидя в гостиной, мать Финна говорила:

– Если я что-то и ненавижу на этом свете – а ты знаешь, что это не так, – то я ненавижу то, как этот человек запудрил тебе мозги.

– Ничего подобного. Он хороший парень. И был моим другом. А ты просто ненавидишь моих друзей. И тебе лучше в этом признаться, Ма.

В комнате повисла тишина. Динь слышала, как кто-то втянул в себя воздух, по-видимому пытаясь успокоиться. Она знала, что сейчас самое время заявить о себе, но не сделала этого. Вместо этого осталась стоять где стояла и продолжила слушать. По крайней мере, это немного отвлекло ее и от Брутала, и от Кардью-Холла.

– Ты что, действительно думаешь… – произнесла наконец мать Финна. – Так ты пытаешься защищать Йена Дрюитта? Я не ошиблась? – добавила она после паузы.

– И как это, интересно, я могу его защитить, когда он умер?

– Так вот послушай меня, Финнеган. Мне сказали, что офицеры из Скотланд-Ярда начали новое расследование. И они вполне могут захотеть переговорить с тобой.

– Это еще почему?

– Потому что они проводят расследование расследования самоубийства Йена Дрюитта.

– Йен ни за что не мог…

– Хорошо. Как ты захочешь. Но расследование идет, и шансы, что они наткнутся на твое имя, есть. А если это произойдет и если ты будешь отрицать то, что на самом деле является правдой…

– Никакой другой правды я не знаю, – прервал ее Финн, – кроме той, что Йен был моим другом, а своих друзей я знаю. И этого я отрицать не собираюсь. Ты что же, думаешь, я не знал бы, что он путается с маленькими детьми? Он был нормальным парнем, а нормальные парни никогда…

– Ради бога! Ты полагаешь, что растлители малолетних крутятся вокруг детских садов, высунув свой член наружу? И если ты думаешь, что знаешь кого-то, это вовсе не значит, что ты знаешь о нем абсолютно все. Пообещай мне: ты будешь держаться подальше от всего, что может быть связано со смертью этого презренного человека.

– Но ты же только что сама сказала, что люди из Скотланд-Ярда будут со мной говорить. Или мне что, уехать из города?

– Я сказала, что они могут захотеть поговорить с тобой. И еще сказала, что если это произойдет, то ты должен говорить правду.

– Что ж, я знаю парочку правдивых вещей, которые они будут просто счастливы услышать.

– А это что должно означать? Финнеган, я хочу, чтобы ты понял – мое терпение на исходе, и очень скоро я могу положить конец этой студенческой вольнице, которой ты здесь наслаждаешься.

Динь решила, что настал момент обозначить свое присутствие, поэтому она еще раз открыла и закрыла входную дверь – на этот раз с шумом, – а потом вернулась назад и оказалась прямо в дверях гостиной. Девушка заметила, что Финнеган, специально ссутулившись, сидит на диване – эта поза гарантированно должна была вывести из себя его мать. Со своей стороны, миссис Фриман практически нависала над ним. Она обернулась на произнесенное Динь: «О, здравствуйте», на которое Финн среагировал: «Только не входи, если не хочешь, чтобы она и с тобой разобралась».

– Дена… – Выражение лица миссис Фриман сказало Динь о том, что ей нужно идти своей дорогой, вверх по ступенькам и куда подальше.

Если б сегодняшнее настроение Динь уже не было испорчено сначала Кардью-Холлом, а потом Бруталом, она наверняка вошла бы в гостиную и уселась бы на одной из громадных подушек, наполненных полистиролом, – просто для того, чтобы позлить женщину. Но так как ее день и так уже был загублен по полной программе, ей хотелось остаться в одиночестве. Кроме того, ей надо было писать сочинение, так что она бесцельно махнула рукой Финну и пошла вверх по лестнице.

«Давай вернемся к делу» – это были последние слова мамаши Финна, которые она услышала.

– Ну конечно, давай вернемся к нему, – с сарказмом ответил Финн.

Так как ее спальня находилась в задней части дома, больше Динь ничего не слышала. Она закрыла за собой дверь, чтобы быть уверенной, что ничто ей не помешает.

В ее комнате стоял чайник, чтобы можно было выпить чая по утрам, и Динь включила его.

Девушка как раз готовилась немного поработать – на столе перед ней рядом с учебником стояла чашка с чаем, – когда дверь в ее спальню открылась. Она резко обернулась и, увидев, что это Брутал, приготовилась накинуться на него.

– Оставь меня, – сказала девушка. – У меня был жуткий день.

– Что, не было посетителей?

Ее возмутило то, что он заговорил о Кардью-Холле, когда прекрасно, черт возьми, знал, что собственными руками разрушил то, что могло бы быть приятным вечером, и все из-за этого своего кривляния на реке.

– Я не об этом, Брюс, – сказала Динь.

Он пропустил «Брюса» мимо ушей и, сказав: «Так, значит, посетителей было много?» – черт бы его побрал, – закрыл за собой дверь и щелкнул замком, будто на что-то надеялся.

– Если тебя это так интересует, три немца и одна американская леди с блокнотом и магнитофоном. А теперь, если не возражаешь… – С этими словами Динь развернулась к столу.

Брутал подошел к ней и стал массировать девушке шею и плечи. Он знал, что ей это нравится. Много раз Финн использовал это как прелюдию к сексу. Он что, действительно думает, что она ляжет с ним, когда и получаса не прошло с того момента, как она видела, что он засовывает свой язык в рот Эллисон по самые гланды?

– Отвали, – Динь стряхнула его руки. – Оставь меня в покое, – добавила она, когда он продолжил массаж.

Брутал опустил руки. Но не ушел. Вместо этого он сказал:

– Так ты видела меня с Эллисон? Всё, от начала и до конца?

– Что значит – от начала и до конца?! Ты что, пошел еще дальше, чем облизывание ее гланд? Что это было за «все»? Засунул пальцы ей промеж ног?

Финн молчал. Динь пришлось повернуться на стуле и сесть лицом к нему. Его густые светлые волосы были взлохмачены – значит, Эллисон запускала в них свои пальчики, – а один из рукавов его футболки достаточно измят, так что Динь сразу же представила себе, как шаловливая ручонка Эллисон залезала в него, чтобы ощутить мускулы, которые она там искала. И ведь у Брутала они действительно были. Он занялся пауэрлифтингом в тот момент, когда понял, что выше пяти футов и четырех дюймов[63] все равно уже не вырастет.

– Ну, – сказала девушка, – я жду.

– Я думал, что мы обо всем договорились. Это ни черта не значит.

– Что именно ни черта не значит? Наши с тобой отношения? Твои отношения с Эллисон? Или твои отношения с другими бабами?

– Никто из нас не уникален, Динь, ни ты, ни я. И я был откровенен с тобой с самого начала. Я сказал тебе, как вижу все это. И из чего сделано большинство парней. Ведь все они хранят верность только потому, что если не будут этого делать, то им вообще ничего не достанется. Так что ты должна чувствовать…

– Не смей говорить мне, что я должна чувствовать!

– …благодарность за то, что знаешь, на чем мы стоим. Я всегда был с тобой честен.

– Ах вот как!.. Прости за мою неблагодарность. Наверное, я должна была бы поаплодировать твоей открытости. И поздравить тебя с тем чувством свободы, которое позволяет тебе залезать в трусы другой девицы прямо у меня на глазах, черт тебя побери совсем! – Динь ненавидела себя за то, что буквально провизжала последние слова.

– Если ты думаешь, что мы с тобой не сможем жить так, как договаривались, то тебе надо было сказать об этом сразу. Но ты не сказала. А почему? Да потому, что думала, что то, что я сказал – то, как я себя описал, – тебя не коснется.

– Но я никогда…

– Тогда чего ты психуешь? Тебе всегда это нравилось. И ты не прогоняла меня даже тогда, когда уже знала, что я с…

– Убирайся! – закричала Динь, отталкивая юношу. – Убирайся немедленно, потому что если ты этого не сделаешь, то я начну визжать. И тогда расскажу всем, что ты… Я расскажу… Клянусь… – С этими словами она запустила в него учебником.

Брутал увернулся от него, но ее слова заставили его задержаться в комнате.

– Расскажешь всем? – Неожиданно он заговорил абсолютно серьезным голосом. – Расскажешь всем что, Динь?

– Что я проснулась, – ответила она. – Понятно? Я, твою мать, проснулась, а тебя рядом не было.

Ладлоу, Шропшир

Они нашли свою гостиницу в старой части города, прямо напротив достославных развалин замка Ладлоу. Она располагалась на высоком выступе прямо над рекой Тим, огибавшей замок с запада и юга, – мирным притоком, берега которого были сплошь покрыты ивами и буками. Вместе с рекой Корв, протекающей на севере, эта река составляла прекрасную естественную оборонительную преграду.

По-видимому, Гриффит-Хилл успел прожить множество жизней с того момента, как служил домом для семейства Гриффитов, слуг многих поколений графов Марч[64]. В течение длительного периода в нем располагалась закрытая школа для мальчиков, во время войны – санаторий для раненых солдат. Потом в нем открыли городской музей, а уже после этого он превратился в то, чем был и сейчас: унылый отель, нуждающийся в серьезных финансовых вливаниях. Даже пионы и гортензии, которые росли вдоль стены, отделяющей парковку от широкой лужайки, не могли изменить ощущения, что здание знавало лучшие времена.

Номер Изабеллы располагался на верхнем этаже, и до него надо было добираться по такому количеству лестниц и коридоров, что она решила: ей могут понадобиться хлебные крошки, чтобы утром найти путь на завтрак[65]. Но за эти неудобства она получила две просторные комнаты с ванной – правда, из одного окна были видны крыши соседних домов, из второго – угол стены замка, а третье, плотно закрытое тяжелыми занавесями, смотрело в стену дома напротив. Когда суперинтендант отдернула эти занавеси, чтобы впустить дневной свет, ее взгляд наткнулся на пожилого джентльмена, одетого в то, что больше всего напоминало ползунки для новорожденных. Верхние пуговицы одеяния были расстегнуты и обнажали впалую грудь с седыми волосами, которые их владелец задумчиво поглаживал. Увидев Изабеллу, он весело помахал ей. Она резко задернула шторы и мысленно поклялась больше ни за что их не открывать.

Изабелла быстро распаковалась. Затем позвонила на ресепшн с просьбой принести ей лед и лимон, и, пока раскладывала свои туалетные принадлежности на белом столике на колесиках, сделанном из ивовых прутьев и служившем украшением ванной комнаты, ей доставили и то и другое. Обслуживанием в номерах занимался тот же человек, который зарегистрировал их по прибытии и отнес в номера их вещи, – юноша лет двадцати с накладными ресницами, черной тушью для глаз и отверстиями в мочках ушей такой величины, что в них мог пролезть мячик для гольфа. Ардери увидела, что он принес ей стакан, в котором находились два кубика льда, а на них вызывающе расположился единственный ломтик лимона. Изабелла всегда считала, что «заказать лед» значило получить ведерко со льдом, пусть маленькое, но ведерко. А «лимоном» в ее понимании были дольки лимона, разложенные на блюдце. Но оказалось, что это не так. Она решила не начинать жаловаться в самом начале своего пребывания в гостинице – ей пришло в голову, что несчастный юноша еще будет подавать им обед, а ей не хотелось, чтобы он плюнул в ее тарелку. Так что Изабелла поблагодарила его со всей возможной вежливостью. Потом подошла к прикроватной тумбочке, на которой стояли водка и тоник. Решив, что сейчас у нее единственная возможность спокойно выпить у себя в комнате, налила себе покрепче. Четверть стакана тоника, а все остальное – водка. Ардери сделала глубокий глоток. Этого она заслужила не один раз за сегодняшний день.

Суперинтенданту было ясно, что Томас Линли сумел перекинуться с сержантом Хейверс парой слов перед их отъездом в Шропшир. Она была воплощением сотрудничества с самого начала и до самого конца, несмотря на все те проверки, которые Изабелла ей устроила. Во время их единственной остановки для заправки и еще одной для посещения туалета Барбара даже бровью не повела, когда Ардери сказала ей: «Купите себе хрустящий картофель или что-нибудь в этом роде. Больше останавливаться мы не будем». Вместо этого из туалета она вернулась с двумя целомудренными яблоками, одно из которых протянула Изабелле.

Такой же Хейверс оставалась и во время их беседы с главным констеблем. Если ей не понравилось то, что Изабелла ее не представила – аристократически воспитанный инспектор Линли сделал бы это непременно, – она ничем этого не показала. Сержант что-то записывала, время от времени задавала вопросы и ждала дальнейших указаний.

Хейверс также никак не прокомментировала свой номер в Гриффит-Холле, который – и Изабелла за этим специально проследила – подошел бы лишь новообращенной послушнице, заточенной в монастыре. Суперинтендант дала слабину в том, что касалось ванной комнаты – душ, раковина и умывальник, но ничего больше, вы меня поняли? – но кровать потребовала самую что ни на есть односпальную; если она будет похожа на раскладушку, то еще лучше. Изабелла уже давно выяснила, где живет Барбара Хейверс – в какой-то лачуге, которая раньше использовалась в качестве садового сарая, – поэтому если б сержант решилась пожаловаться, суперинтендант знала, что ей ответить. Но та не жаловалась. Спросила только, работает ли телик. По-видимому, она стала смотреть «Жители Ист-Энда»[66] еще в утробе матери.

– На телевизор вам не останется времени, – сообщила ей Изабелла, прежде чем отправиться в свой номер. Она передала сержанту все папки, которые они получили от детектива Пажье и главного констебля Вестмерсийского управления полиции. – Взгляните вот на это.

Хейверс сморгнула. Но не сделала и намека на то, что если б они разделили папки между собой, это ускорило бы процесс.

Перед обедом, как и было договорено, суперинтендант встретилась с Хейверс в баре. Кто-то – без сомнения, Линли – сказал сержанту, что перед обедом принято переодеваться, но она неправильно поняла саму идею переодевания и решила, что это значит просто сменить одежду. Так что сержант появилась в бежевых брюках, коричневых башмаках и голубой блузке, которая еще не стала, но была уже очень близка к тому, чтобы превратиться в лохмотья. Однако водка с тоником, выпитые Изабеллой, настроили ее на мирный лад. Она не стала комментировать костюм сержанта. Вместо этого уселась на кожаный диван и указала Хейверс место напротив себя.

Было видно, что сержант сбита с толку. Потом она бросила взгляд в сторону ресторана.

– Прошу прощения, что поднимаю этот вопрос… но… я хочу сказать, у нас не было ленча, – произнесла она извиняющимся тоном.

Стало ясно, что Барбара никогда не бывала в гостинице, ни в хорошей, ни в плохой. Возможно, в пансионе или в комнатах при пабе, но настоящая гостиница, с баром и рестораном, и в дополнение с комнатой для завтраков… Исключено. Бедняга просто не знала, что ей делать.

– С этого все начинается, сержант, – пояснила Изабелла. – Садитесь. Сейчас нам принесут меню. Я закажу выпить. Вы тоже можете заказать себе. Сейчас уже поздно, и мы не на службе.

Хейверс заколебалась. Она захватила с собой несколько папок, которые сейчас, как щит, прижимала к груди.

– Я уверена, что инспектор Линли не заставлял вас обедать только в… не знаю… в «Литтл чифс»?[67] – сказала Изабелла. – Не думаю, что он их очень любит. Так что присаживайтесь. Сейчас к нам кто-нибудь подойдет. У сотрудников ресторана нюх на клиентов.

Хейверс сдалась, но уселась на самый краешек дивана, продолжая прижимать папки к телу. Видимо, она предполагала, что обед будет рабочим, и сейчас у нее было такое выражение лица, как будто она ждала, что Ардери вот сейчас вскочит на ноги и скажет, что все это шутка.

Как и предсказывала Изабелла, через несколько минут появился человек с меню в руках. Как она и ожидала, это был все тот же мистер «Ресницы и все такое». Она спросила, как его зовут.

– Мир, – ответил он.

– Прошу прощения? Вас зовут Мир?

– Полностью – Миру Мир, – пояснил молодой человек. – Мама любила лозунги.

– Да неужели? А у вас есть братья или сестры?

– Конец Голоду, – ответил Мир. – После этого она уже не могла забеременеть. И по мне, так это лучше. Что будете пить? – спросил он, протягивая им меню.

Изабелла уже созрела для того, чтобы пропустить по второй.

– Водка-мартини, чистый, с оливкой. Смешать, но не взбалтывать, пожалуйста. Сержант, что вы будете пить? – Ардери заметила, что Хейверс изучает длинный список замысловатых коктейлей. Брови у нее были нахмурены, а губы двигались, пока она читала описания их ингредиентов.

– Думаю, что присоединюсь к вам. Эту штуку с водкой, – заказала она беспечным тоном.

– Вы в этом уверены? – Изабелла сомневалась, что Хейверс приходилось пробовать мартини раньше.

– Так же как и в том, что солнце восходит на востоке.

– Тогда два мартини, – заказала Изабелла.

– Будет сделано, – подтвердил Миру Мир и отправился в бар смешивать напитки.

«Интересно, – подумала суперинтендант, – а повар тоже он?» Пока никого другого в гостинице видно не было.

– Хотелось бы знать, хранит ли он кости мамочки сложенными в подвале, – пробормотала Хейверс, оглядывая помещение бара. Кроме них, в нем никого не было.

– Его мамочки? – Изабелла нахмурилась.

– Ну вы сами знаете: бойся портрета с двигающимися зрачками и не принимай душ, если он за занавеской, а не за стеклянной перегородкой. Энтони Перкинс? Джанет Ли? Мотель Бейтса? – Когда Изабелла никак не отреагировала на сказанное, Хейверс продолжила: – Боже, командир, вы что, никогда не видели «Психо»?[68]

Она сделала несколько движений, напоминающих удары ножом, и сопроводила их звуками «ой, ой, ой».

– И кровь вытекает через сливное отверстие в ванне.

– Видимо, я его пропустила.

– Пропустили? – Казалось, что Хейверс потрясена. Глядя на выражение ее лица, Изабелла решила, что сержант сейчас спросит ее, не была ли она в коме последние несколько десятков лет.

– Именно, сержант Хейверс, пропустила. А что, это обязательно к просмотру для любого, кто едет в отпуск и хочет попасть в гостиницу?

– Нет, но… Некоторые вещи обязательны для каждого культурного человека. Или нет?

– Спорить не буду, но мне кажется, что насильственная смерть, причиненная через занавеску в душевой, к ним не относится.

Миру Мир принес им плошку с орешками и еще одну, с нарезанным сыром. Хейверс долго разглядывала их, но тронуть не решилась. Изабелла взяла нарезанный соломкой кусочек сыра и подвинула плошку к сержанту. Та взяла одну полоску и зажала ее между пальцами как сигару, словно ждала разрешения впиться в нее зубами. Когда суперинтендант откусила кусок, Барбара последовала ее примеру. Ее действующая на нервы точность в повторении движений Изабеллы заставила старшего суперинтенданта задуматься, не практикуется ли сержант в искусстве отзеркаливания[69] в свое свободное время.

– Ну, и что вам удалось выяснить? – поинтересовалась Ардери, кивнув на пачку папок.

Хейверс начала с анонимного звонка, поступившего в колл-центр службы 999. Говорил мужчина, который не назвал своего имени и звонок которого, как и все остальные звонки, был записан. В файлах КРЖП есть расшифровка разговора, которая привлекла внимание Барбары. После обвинения Йена Дрюитта в развращении малолетних голос добавил: «Я ненавижу лицемерие. Этот ублюдок пользует детей, и мальчиков, и девочек. И занимается этим многие годы. Но никто не хочет этого видеть. Прямо как у проклятых католиков».

– Прежде всего, командир, меня заинтересовало, почему к этому звонку отнеслись так серьезно, – сказала Хейверс. – Если подумать, то это все равно как анонимное письмо. Кто-то решает досадить этому парню Дрюитту, звонит в «три девятки» и жалуется на него. Он не предъявляет никаких доказательств, но полицейские бросаются и производят арест.

– Педофилия – это то, на что полиция реагирует практически мгновенно, сержант, – заметила Изабелла и не стала распространяться дальше, потому что Хейверс должна была сама все знать. Этот звонок ничем не отличался от анонимного звонка в полицию с сообщением о том, что соседа звонившего видели прячущим труп под патио. Система начинала действовать мгновенно.

– Это я понимаю. Но вот последний кусок… Насчет католической церкви.

Изабелла выбрала еще одну сырную соломинку, но не донесла ее до рта.

– Насчет католической церкви?

– Развращение несовершеннолетних и католическая церковь. Это вам ни о чем не говорит?

– А должно? То есть, помимо того факта, что стало публично известно, что католические священники трахали детей, а их руководство знало об этом и не принимало никаких мер.

– Вот именно, командир. А этот парень, Йен Дрюитт… Оказывается, что он диакон, еще не рукоположенный в священники. Значит, здесь, в Ладлоу, у него есть какой-то руководитель. Руководитель, который всю дорогу знал о том, что он делает, но не сделал ничего, чтобы остановить его.

– Вы хотите сказать, что именно в этом причина анонимного звонка? В том, что англиканская церковь ведет себя в точности как католическая? Но если это и так, то о чем это говорит нам?

– О том, что англиканский диакон был доставлен в участок Ладлоу и при этом его не проинформировали, в чем была причина ареста. Потому что, если верить отчету КРЖП, ПОП, арестовавший парня, ничего ему не объяснил, так как сам ничего не знал. Ему велели только взять его. И после этого парень сразу вешается? В этом нет никакого смысла.

– Смысл появится только в том случае, если этот Йен Дрюитт, будучи диаконом церкви, смог прочитать на ее стене свой приговор[70] в тот момент, когда этот ПОП приехал, чтобы арестовать его… Кстати, как там его звали?

Хейверс порылась в своих бумагах. В этот момент к ним подошел Миру Мир с их мартини.

– Гэри Раддок, – сказала сержант. – И я хочу сказать…

– Спасибо, Мир… Кстати, я ведь могу называть вас Мир? – со значением произнесла Изабелла. Она не хотела, чтобы кто-нибудь слышал, о чем они говорят с Хейверс, не говоря уже о «мастере на все руки» в этой гостинице.

– Как вам будет угодно, – ответил Миру Мир, расставляя напитки.

Барбара поспешно закрыла папку, взяла свой мартини и, прежде чем Изабелла успела сказать, что этим напитком надо наслаждаться, сделала большой глоток, будто это была минеральная вода. К счастью, ее макушка не вспыхнула ярким пламенем, хотя слово «крепко» сжатыми губами она произнесла с трудом.

К этому времени Мир успел превратиться в официанта. Он достал блокнот и карандаш и спросил, что они выбрали. Изабелла остановилась на супе и баранине средней прожарки, а Хейверс, которая в меню даже не заглянула и которая его, возможно, вообще не заметила, пробормотала «водочным» голосом, что съест то же самое, хотя выражение ее лица говорило о том, что она и не предполагала, что баранину можно прожаривать как-то иначе, чем до состояния хрустящей корочки.

Когда молодой человек отошел – вполне возможно, для того, чтобы лично приготовить заказ, – Изабелла заметила, что то, что Йен Дрюитт был англиканским диаконом, объясняет две вещи в произошедшем. Первая – это почему звонок на номер 999 был анонимным: «Большинство отцов не хотело бы, чтобы их детей допрашивали в полиции по поводу растления. И еще меньше им захочется этого, если растлитель – диакон, потому что при таком раскладе все может свестись к слову ребенка против слова священника». И вторая – это почему диакона забрали после анонимного звонка, не откладывая дело в долгий ящик: «Член Парламента, который был у Хильера – Квентин Уокер, – сказал мне, что у Дрюитта в городе был детский клуб. В этом случае он пользовался таким доверием, что его надо было остановить немедленно, если он пользовал кого-то из ребят в этом клубе».

Правда, все это Хейверс не очень убедило. Подумав, она сказала:

– Но, командир, всегда есть и такой вариант: кто-то хотел, чтобы Дрюитта укатали за то, чего он не делал.

Ладлоу, Шропшир

Было уже половина двенадцатого ночи, но Барбара знала, что ей необходимо выбраться из гостиницы на свежий воздух. А еще она знала, что все испортила. За мартини на аперитив последовали две бутылки красного вина за обедом. Чашка кофе – черного, крепкого и без сахара – ее не отрезвила. Если Ардери организовала эту пьянку, чтобы посмотреть на то, что будет делать Барбара, когда ей предложат спиртное, то сержант этот тест провалила.

Что же касается старшего суперинтенданта, то по ней совсем не было видно, что она хоть чуточку пьяна. Вместо кофе Изабелла выпила пару бокалов портвейна. Ее способность пить поражала. Заметить, что спиртное произвело на нее какое-то действие, можно было один-единственный раз, когда во время обеда она ответила на телефонный звонок. Ардери взглянула на экран и сказала Барбаре: «Я должна ответить», после чего встала, чтобы выйти из помещения, направилась к выходу и по пути слегка отклонилась от курса. Но даже это можно было объяснить складкой на ковре.

Барбара услышала, как она сказала в трубку: «Я же наняла вас для того, чтобы вы решили вопрос, не так ли?», прежде чем удалилась на безопасное расстояние. Вернулась Ардери с каменным лицом, но о чем бы ей ни сообщили по телефону, она забыла про это сразу же после окончания разговора. Казалось, что она – эксперт по компартментализации[71].

После обеда, когда они взбирались по лестнице, Изабелла наметила планы на следующий день, который должен был начаться в половине восьмого утра за завтраком. Эти планы включали беседу с ПОПом, отвечавшим за доставку Йена Дрюитта в полицейский участок Ладлоу. Они также собирались нанести визит отцу умершего и переговорить с викарием церкви Святого Лаврентия, в которой, судя по их документам, Йен Дрюитт служил диаконом.

– Спокойной вам ночи, сержант, – закончила Ардери, добавив: – Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

Вернувшись на нетвердых ногах в номер, Барбара поняла, насколько мизерны ее шансы вообще уснуть. Прежде всего, комната чертовски сильно вращалась вокруг нее, и у сержанта появились сомнения в том, что она сможет дойти по ковру до постели. Кроме этого, кровать была такой узкой и выглядела такой неудобной, что даже если б она смогла на нее рухнуть, то, скорее всего, ощущала бы себя ночью как преступник на тюремной койке.

Барбара родилась далеко не вчера, так что она понимала, чего ждет Ардери от этой поездки в Херефордшир и в Шропшир. Как только старший суперинтендант объявила, что они не будут останавливаться на ленч, сержант догадалась, что Ардери использует эту экскурсию для того, чтобы не только довести ее, Барбару, до самого предела, но и заставить перешагнуть через него. Изабелла невзлюбила ее с момента ее прихода в Скотланд-Ярд, но хотя это недовольство постоянно копилось, Барбаре удавалось избегать глобальных нарушений до тех пор, пока она не махнула в Италию вопреки прямому приказу Ардери[72]. Предоставление информации репортеру самого грязного таблоида в стране тоже сыграло свою роль, а то, что она делала это не единожды, решило ее судьбу. Так что здесь, в Ладлоу, Барбара отлично видела весь расклад. Инспектор Линли мог рассматривать это как шанс на искупление грехов, но сержант знала, чем это было в реальности: планом окончательно утопить ее и обеспечить ее перевод в Бервик-на-Твиде.

Ее номер в гостинице был частью этого плана. Барбаре не надо было подниматься в апартаменты Ардери, чтобы убедиться, насколько они отличаются от этой комнатушки, в которой, во времена процветания Гриффит-Холла, наверняка проживали посудомойка, прачка и молочница, если тогда здесь были коровы. Но Изабелла Ардери не дождется жалоб со стороны детектива-сержанта Хейверс. Так что если ей придется для удобства уснуть на полу, она это сделает.

Но вот выпивка испортила все впечатление от дня, которое Барбара изо всех сил старалась сохранить незапятнанным. Она напилась в зюзю, и это не предвещало завтра ничего хорошего. Ей необходимо протрезветь. И покурить. В гостинице курить было запрещено («Разве такое теперь не повсеместно?» – спросила она себя с горечью), поэтому сержант решила прогуляться на свежем ночном воздухе и убить сразу двух зайцев. Плеснув на лицо холодной воды в ванной комнате размером с церковную исповедальню, она схватила свою сумку, убедилась, что сигареты у нее с собой, и нетвердыми шагами спустилась к ресепшн.

Там никого не было, но на стойке лежала аккуратно сложенная стопка туристических карт, открыток с видами замка и с десяток брошюр, посвященных различным праздникам в Шропшире. Взяв одну из карт, Барбара развернула ее. Перед глазами у нее все плыло, но она смогла рассмотреть, что карта в основном была занята рекламой различных магазинов, кафе, ресторанов и галерей. И посреди всего этого значился малопригодный к употреблению план средневековой части в центре города. Наличие замка упрощало Хейверс задачу ориентации на местности – она находилась от него через улицу, – и, несмотря на то что голова у нее кружилась, Барбара смогла наметить маршрут, который должен был провести ее по узким улочкам и неизбежно завершиться у полицейского участка, откуда она смогла бы добраться обратно в гостиницу.

С планом города в одной руке и с сигаретами в другой Хейверс вышла на улицу – и поняла, что, пока они с Ардери обедали, прошел дождь. Прохладный воздух обещал быстрое протрезвление. В нем ощущался резкий сладковатый запах дровяного дыма от огня, горевшего неподалеку, – совершенно не характерный для Лондона, в котором жечь дрова было запрещено. Люди нарушали это правило и все равно жгли их, но это случалось редко, так что аромат горящих дров в Ладлоу словно перенес ее в прошлое.

То же самое происходило и со зданиями. Гриффит-Холл стоял в ряду жилых домов, история которых насчитывала столетия. Табличка на одном из них говорила о том, что эти средневековые постройки были превращены в дома эпохи Регентства[73] путем перестройки их фасадов, в то время как на углу, там, где переулок выходил на Касл-сквер, стояло кафе в стиле XX века бок о бок с наполовину деревянной городской усадьбой в стиле Тюдоров[74].

Барбара ощущала себя путешественником по времени, затерявшимся в нескольких временных эпохах, хотя звуки музыки и веселые разговоры неподалеку возвращали ее в настоящее. Она признала беспорядочную беседу выпивших людей, чья пагубная привычка к курению не позволяла им наслаждаться одновременно и выпивкой, и сигаретами в помещении паба, которого пока не было видно. Сержант предположила, что выпивохи и курильщики окажутся, скорее всего, студентами, так как прямо через улицу она видела закрытую коваными воротами арку, разделявшую два здания и ведшую, как было написано на ней блестящими буквами, к Вестмерсийскому колледжу.

Меньше всего Барбаре сейчас хотелось оказаться в пабе. Поэтому она закурила свою первую сигарету и продолжила путь. Голова у нее была тупая. Обычно пинта пива в неделю была ее максимумом, так что она проклинала себя за то, что приняла за обязанность соглашаться на каждое новое предложение выпить. А как она заглотила этот мартини… «Где же кончается готовность к совместным действиям и начинается настоящая бесхребетность?» – спрашивала себя Барбара.

На Хай-стрит он наткнулась только на одного прохожего – мужчина тащил под мышкой спальный мешок, а в руке у него был пакет. Кроме этого, у мужчины был рюкзак, и его сопровождала немецкая овчарка. Казалось, что он готовится нырнуть в подъезд впечатляющего каменного здания, которое на карте Барбары было обозначено как «Баттеркросс». Он шел по противоположному от сержанта тротуару, поэтому она плохо рассмотрела его, но про себя отметила, что в Ладлоу люди спят на улице. Это показалось ей необычным.

Никакого транспорта на улицах не было видно. Казалось, что ночная жизнь в Ладлоу ограничивается несколькими пабами, а рестораны предназначены для тех, кто рано ест и предпочитает ложиться в постель вскоре после этого.

Двигаясь по выбранному маршруту, Барбара в конце концов оказалась в торговом пассаже, в котором закрытый в это время суток средневековый блошиный рынок предлагал на выбор абсолютно не нужные ей товары. Пассаж был плохо освещен, и она быстро прошла сквозь него, чтобы оказаться на дуге, отмеченной на ее карте как место встречи Верхней Гэлдфорд-стрит и Нижней Гэлдфорд-стрит.

Здесь все выглядело совсем по-другому. Барбара заметила, что, пройдя через блошиный рынок, она оставила средневековую часть города у себя за спиной. Дорога стала шире и теперь позиционировалась как путь, проходящий мимо старой части города. Вдоль нее стояли ряды домов, покрытых унылой серой штукатуркой или отделанных кирпичом. К каждому из них вела одна ступенька, служившая крыльцом. Ветер здесь был резким и стал еще резче, когда Хейверс дошла до места своего назначения.

Городской полицейский участок располагался на углу Нижней Гэлдфорд-стрит и Таунсенд-клоуз, недалеко от Випинг-Кросс-лейн, которая, если верить карте, выходила на реку Тим. Барбаре показалось, что ветер несет холод именно с реки.

Ее удивили размеры участка. Двухэтажное здание, отделанное красным кирпичом, было гораздо больше, чем она могла себе предположить. На юго-западном углу здания горел обычный знак с написанным традиционным бело-голубым цветом словом «полиция». Широкие каменные ступени вели к впечатляющего вида дубовым дверям с нависавшей над ними панелью, которая была скорее украшением, чем настоящей защитой от дождя.

Хейверс поднялась по ступенькам. Сержант была уже достаточно трезвой для того, чтобы заметить, что на здании, несмотря на его заброшенность, висела камера наружного наблюдения, смотревшая на ступени, по которым она только что поднялась, на тротуар и на какую-то часть проезжей части. Кроме того, с левой стороны от двери висела телефонная трубка, надпись над которой сообщала, что «снявший трубку соединится с оперативным коммуникационным центром и ему придется сообщить месторасположение участка, от которого он звонит, свое имя, контактный телефон и адрес».

Объявление заканчивалось словами: «Любые сообщения в рамках Акта 2003[75] о половых преступлениях должны делаться в одном из следующих участков…» Барбара прочитала список и поняла, что ни один из них не располагается в Ладлоу.

Это заставило ее задуматься. Обвинения, предъявляемые Йену Дрюитту, подпадали под действие Акта. «Интересно, знал ли об этом человек, который позвонил в коммуникационный центр?» – подумала она. И опять же сержант не могла понять, почему центр вообще среагировал на анонимный звонок, принимая во внимание то, что базовые требования, касающиеся имени, контактного телефона и адреса не были выполнены. И кроме того, если предыдущее расследование определило местонахождение трубки, то логично было бы предположить, что на записи с камеры наружного наблюдения должен был быть человек, который ею пользовался. Это легко проверить, синхронизировав запись разговора и запись с камеры. Но и все это, вместе взятое, не могло объяснить, почему звонивший воспользовался трубкой возле участка, когда он легко мог прибегнуть для этого в любой телефонной будке в городе.

Барбара отошла от дверей, спустилась по ступенькам и внимательно осмотрела здание. Несколько окон на втором этаже были распахнуты, что подтверждало информацию главного констебля Уайетта о том, что патрульные офицеры, на территории которых находился Ладлоу, все еще использовали участок, когда бывали недалеко от него. Сейчас здание стояло темным, за исключением света на первом этаже, который освещал то, что раньше служило приемной.

Позади здания располагалась парковка, предназначенная для служебного транспорта. На ней Барбара увидела полицейскую машину, припаркованную в густой тени, подальше от здания; она стояла на углу, носом в сторону парковки, как будто была готова тронуться по первому требованию. Сержант уже хотела было развернуться и продолжить свой путь, когда заметила, что в машине кто-то есть. Она обратила внимание на движение на месте водителя – с того места, где она стояла, это выглядело как попытка мужчины откинуть подальше свое кресло. Принимая во внимание время, место и общую ситуацию с полицейским патрулированием в Шропшире, Хейверс решила, что перед ней один из патрульных, в район патрулирования которого входит Ладлоу. Он решил прикорнуть, пока его коллега, без сомнения, продолжает патрулирование в каких-то других городках. Когда время отдыха закончится, он разбудит спящего по радио. Они поменяются местами, кто-то получит свою дозу сна, после чего патрулирование возобновится. Это было неслыханно – помимо того, что это было совершенно непрофессионально. Но Барбара решила, что чем больше будут сокращать местных стражей порядка, тем меньше копов будет волноваться о том, как выполнить свою работу на должном уровне.

Куолити-сквер

Ладлоу, Шропшир

– Племянник, говоришь? – спросила Фрэнси Адамиччи у Челси Ллойд. При этом она сделала один из своих фирменных жестов с волосами – небрежно откинула их с правого плеча, позволив всей копне волос сексуально прикрыть левую сторону ее лица. – Неужели племянник? Он кажется молокососом.

– То есть это значит, что тебе нравится второй, так я поняла? – Челси неуклюже указала бокалом с пивом, который держала в руке, на Джека Корхонена. Это была ее четвертая пинта, но кто станет считать? Джек ждал, когда осядет пена на пинте «Гиннеса», чтобы подать ее мужику, которому, казалось, было лет сто восемьдесят.

– Я слыхала, что он женат, Фрэн.

– А я слыхала, что это не имеет никакого значения.

Динь слушала эту обычную беседу Фрэнси-Челси, которую вели две ее подруги. Не важно, с чего начиналось их общение, но если они выпивали, то оно рано или поздно заканчивалось обсуждением того, кому какой мужик из находящихся поблизости нравится. В настоящее время их было трое: старый джентльмен, радостно сжимающий свое пиво, владелец «Харт и Хинд» среднего возраста и его племянник, где-то лет двадцати, имени которого Динь не помнила. В пабе были еще посетители, но выбирать было практически не из кого. Так что, по мнению Динь, Джек Корхонен привлек внимание Фрэнси по умолчанию.

Она вышла с подругами, потому что не могла находиться в Тимсайде. Финн вернулся после обеда со своей мамашей в таком состоянии, что ей захотелось оказаться от него подальше. А Брутал… Она решила полностью согласиться с его пониманием дружбы и именно поэтому присоединилась к Фрэнси и Челси.

– Да ладно тебе! Ты же никогда!.. – это произнесла Челси, которая говорила, прикрываясь одной рукой, как перевозбудившийся подросток.

– Конечно… – сказала Фрэнси. – Боже, Чел, какой смысл увлекаться кем-то, если не готова сделать главный шаг?

– Но он же… Боже, Фрэнси, я не знаю… Ему ведь… лет сорок!

– Мы просто трахнулись, – равнодушно произнесла Фрэнси. – Я же не собираюсь за него замуж.

– А что, если его жена…

– Каждый из них живет своей жизнью, – эти слова Фрэнси произнесла пренебрежительным тоном, что свидетельствовало о том, что проблема жены ее волновала. – Они на пару владеют этим пабом, живут в одном доме, но спят в разных спальнях. Она сама по себе, он сам по себе.

– А ты откуда знаешь?

– Он сам мне сказал.

Большие голубые глаза Челси стали еще больше, если такое было вообще возможно.

– Ты чё, больная или как? Женатые мужики всегда так говорят, когда им невтерпеж! – Взгляд ее стал проницательным, пока она обдумывала то, что рассказала им Фрэнси. – Я тебе не верю. И где же произошло это божественное соитие с Джеком Корхоненом?

– Слушай, не будь дурой. Там же, где все трахаются в этом месте. Каждый знает, что наверху есть комнаты. Вот Динь знает, правда, Динь? – Фрэнси повернулась к подруге.

Динь не стала отвечать, поскольку живое доказательство этих слов как раз спускалось по ступенькам, приняв вид девушки с горящими глазами и в трико и ее компаньона, в руке которого позванивал ключ с брелоком размером с хорошую подкову. Он передал его племяннику Корхонена вместе с тем, что было похоже на две двадцатифунтовые бумажки. Племянник кивнул, осклабился и положил деньги не в кассу, а в то, что напоминало ящик для хранения угля в миниатюре, стоявший рядом с кассой. Через несколько минут ключ уже забрала следующая пара и стала взбираться по ступенькам.

– О мой бог! – вырвалось у Челси. – Они что, даже простыней не меняют?

– Когда мы там были, они были достаточно чистыми, – пояснила Фрэнси.

– Достаточно чистые – значит грязные. Ты могла там что-нибудь подцепить! – Когда Фрэнси пожала плечами – она была девушкой, которую не сильно беспокоили всякие болезни, – Челси покачала головой. – Я тебе не верю. То есть что тебе понадобилось от старика, Фрэн?

– Я уже сказала, я им увлеклась. И все еще увлечена, если по правде. Да и повеселиться хотелось. Это был только секс, Чел. Если б мне не надо было зубрить к завтрашнему экзамену, я и сегодня с ним пошла бы.

Сказав это, она допила свое пиво. Всегда готовая поддержать ее, Челси сделала то же самое, пока Фрэнси выясняла, идет ли Динь с ними. Но та еще не была готова уйти и сказала, что останется и встретится с ними завтра утром.

Договорившись, девушки отправились по своим делам, оставив Динь возле барной стойки, где она заказала еще пинту у племянника, все еще не понимая, почему Фрэнси Адамиччи – которая, это надо было признать, могла поиметь любого, стоило ей только мигнуть, – позволила Джеку Корхонену трахнуть ее.

«Хотя, – решила Динь, – выглядит он неплохо». Несмотря на то что в его волосы уже успела прокрасться седина, они были густыми и приятно вились. Борода тоже успела поседеть, но была аккуратно подстрижена и шла ему. Джек носил модные окуляры, делавшие его похожим на эльфа. Вместо пояса он носил подтяжки. Обычно они были украшены каким-нибудь праздничным узором или политическим лозунгом, но Динь думала – когда она вообще думала о Джеке Корхонене, а это случалось нечасто, – что подтяжки превращают мужика в древнюю мумию. Слишком древнюю, чтобы с ней трахаться. Если, конечно, он не какой-то волшебник в постели.

Динь раздумывала о Джеке, и эти мысли неизбежно привели ее к мыслям о Брутале. А он как в постели, волшебник или нет? Конечно, нет. Ни один парень в восемнадцать лет не может им быть, даже такой, как Брутал, который занимался сексом с такой страстью, будто женщины должны были вот-вот исчезнуть с лица земли. Но Джек Корхонен… Мужчина, который за несколько десятилетий мог набраться опыта… Фрэнси могла или услышать о его познаниях в сексе, или решила выяснить все сама. Иначе она обратила бы внимание на племянника… да как же его зовут, черт побери? Динь так никого об этом и не спросила, даже когда Челси сказала, что мальчик ей понравился. «Все упирается в доказательства, – подумала Динь. – И если Фрэнси Адамиччи запала на Джека Корхонена, то это достаточно веская причина их получить».

Она увидела, что мужчина посматривает в ее сторону. Естественно, ведь она была не только клиентом, но и единственной женщиной, одиноко сидящей за стойкой. Динь наклонила голову и встретилась с ним взглядом. Затем подняла пинту к губам и отпила глоток. А потом поставила бокал на стойку и провела языком по губам, как будто слизывала несуществующую пену.

Племянник вышел из-за стойки и подошел к столикам, за которыми уже не было студентов, отправившихся, как и Фрэнси, зубрить к экзаменам, писать работы или готовиться к ранним лекциям и семинарам, – и стал собирать пустые стаканы и протирать влажные круги на столешницах. Занявшись этим, он не заметил, как по лестнице спустилась еще одна пара.

Их обслужил Джек Корхонен. Он взял ключ и деньги, убрал деньги в угольный ящик, и пара исчезла в ночи. Отойдя от ящика, хозяин заведения стал собирать со стойки стаканы, оставшиеся после Фрэнси и Челси.

– Подруги вас покинули, да? – обратился он к Динь, но она, хотя для нее это была возможность начать разговор о Фрэнси и Челси, произнесла:

– А я не знала, что вы еще и с комнатами управляетесь.

– С какими комнатами? – спросил мужчина, опуская бокалы в моющуюся жидкость под стойкой.

– Сами знаете.

– Все дело в том, что не знаю. О каких комнатах идет речь?

– Да ладно, Джек, – Динь сама удивилась, когда назвала его по имени, понимая, что это можно рассматривать как сигнал, и в то же время не будучи уверенной, что хочет подать какой-то сигнал. – Тот парень только что вернул ключ. Вместе с деньгами.

– Какой парень? – переспросил Корхонен. – Какой ключ? У тебя что, галлюцинации? Или фантазируешь?

А потом он бросил на нее то, что Динь могла назвать настоящим ВЗГЛЯДОМ. Он сопровождался легким движением губ, едва заметным дрожанием ноздрей, после чего его глаза опустились на уровень ее груди, а потом перешли на лицо.

Динь поняла, в чем он хотел убедиться. Она наклонилась над стойкой, чтобы дать ему возможность рассмотреть ложбинку между грудей, после чего провела указательным пальцем по краю пинты.

– Ты меня разыгрываешь, правда? – произнесла Динь. – Фрэнси говорила мне, что ты сам пользуешься этими комнатами.

– Неужели? – Корхонен протирал посуду. Племянник принес к бару еще один пластиковый контейнер со стаканами. – А твоя Фрэнси – озорница… Она ведь должна была сохранить это в тайне.

– Могу поспорить, что у тебя множество маленьких секретов… – Динь еще раз провела пальцем по краю пинты, а потом поднесла палец к губам и всосала его в рот.

– Девочка, тебе надо быть поосторожнее. Парни могут неправильно это понять.

– А почему ты думаешь, что мне не могла прийти в голову неправильная мысль? – спросила его Динь.

На какое-то время мужчина замолчал.

– Если тебе в голову приходят такие мысли, то я без проблем могу тебе помочь. – Ему понадобилось всего три секунды, чтобы достать ключ, которым пользовалась пара, последней побывавшая в одной из двух комнат наверху. – Или ты меня просто дразнишь? – уточнил он. – По тебе видно, что ты любишь подразнить… А как дойдет до дела, могу поспорить, что ты слиняешь.

– Я никогда никого не дразню, – ответила Динь.

– Ты сказала, не я, – заметил бармен и отошел, чтобы взять контейнер со стаканами. В этот момент к ним присоединился его племянник. Он посмотрел на ключ, потом на Динь, а потом на своего дядю. Ключ остался лежать там, куда его положил Джек.

Динь сделала пару глотка пива. Почувствовав приятное возбуждение, подумала: «Да кому какое дело. Все так делают». В ее конкретном случае такое заявление было необходимо.

Она ведь думала, что между ней и Бруталом что-то было. Она думала, когда он сказал ей, что они будут «друзьями с привилегиями», ей будет легко поменять эти отношения на что-то большее. Но сейчас Динь понимала, что этого уже не произойдет. Поэтому она взяла ключ.

На брелоке было написано, что он от комнаты № 2. Теперь все, что надо, – это подняться наверх и найти дверь. Динь заметила, что Джек Корхонен тайком наблюдает за ней – на его лице были написаны сомнения: дразнит она его или это так же реально, как и с Фрэнси Адамиччи?

Захватив с собой пиво, Динь направилась к лестнице. Обернувшись, посмотрела на Джека. Она заранее знала, как он поступит.

Две лампы на потолке коридора на втором этаже тускло освещали путь к дверям двух комнат паба. Между ними была открытая дверь, за которой находилось то, что можно было принять за общую ванную для тех, кто планировал остановиться на ночь. Динь решила, что такое случается нечасто, потому что владельцу бара было гораздо выгоднее сдавать комнаты по часам тем, кому не терпелось трахнуться.

За дверью, на которой была написана цифра 1, она услышала стоны и хрипы, сопровождавшиеся ритмичным звоном пружин матраса. Проходя мимо, услышала девичий голос: «Ну же, бог мой!», после чего крики девушки превратились в короткие удовлетворенные повизгивания.

Динь прошла мимо, на ходу прикладываясь к пиву и твердо намереваясь допить его. Наконец-то она чувствовала себя совершенно свободной.

Девушка остановилась возле туалета. Что-то подсказало ей, что туда стоит зайти. В туалете хрипы в комнате № 1 слышались яснее. «Интересно, сколько времени понадобится ему, чтобы кончить, и в какой момент усталость может привести его к нежелательному результату?» – подумала Динь. Что касается девушки, то для нее встреча, кажется, закончилась полным успехом. Она уже не визжала и хранила молчание, пока ее партнер продолжал свои труды.

«Спускать или нет?» – спросила себя Динь. И решила не спускать. Она не хотела ставить пару за стенкой в неудобное положение. Хотя, вероятно, тех, кто снимает комнаты для свиданий в пабе, трудно чем-нибудь смутить. А еще Динь не хотелось мешать партнеру в том, что показалось ей затянувшимися усилиями. Поэтому Динь на цыпочках как можно тише прошла в комнату № 2.

В нос ей сразу же ударил запах – он набросился на нее, как хозяйка, жаждущая поприветствовать своего гостя. Это была смесь из запахов немытых женских тел, из вони мужских тел, хозяева которых не знали, что такое дезодорант, из аромата нестираных простыней и сильного запаха освежителя воздуха, который не мог скрыть все эти запахи. В комнате, по-видимому, никогда не открывали окно. Динь попыталась это сделать, но быстро поняла, что закрыто оно намертво, а стекло было таким грязным, что девушка с трудом определила: оно выходит на мощенную булыжником Чёрч-стрит, фонари на которой освещали вход в две галереи и магазин сыров.

Динь отвернулась от окна и осмотрела комнату. Свет она не включила, но в полутьме рассмотрела, что количество мебели сокращено до минимума – в комнате были только комод, кресло с продавленным сиденьем, большая двуспальная кровать и прикроватная тумбочка с лампой. Над кроватью висела какая-то картинка, но в темноте невозможно было понять, что на ней изображено. Однако по тому, как ровно она висела, Динь решила, что картина прибита гвоздями. Больше никаких украшений в комнате не имелось, а матрас на кровати был ничем не покрыт, потому что кто-то решил избавиться от вонючих простыней, которые теперь, скомканные, валялись в углу.

На комоде стояла большая корзина с ароматической смесью из сухих лепестков, сильно пахнувшая пылью. Рядом с ней стоял контейнер с освежителем воздуха, на который Динь нажала и держала так до тех пор, пока тот не закончился. После этого она допила свое пиво, села в кресло и стала ждать.

Он пришел быстрее, чем она рассчитывала. С того момента, как Динь поднялась по лестнице, не прошло и десяти минут. Вошел он без стука. Закашлявшись от запаха, произнес:

– Боже! Ты что, любительница лаванды?

Обсуждать комнату Джек не стал. Просто закрыл дверь и, как и Динь, предпочел не зажигать свет. Вместо этого спустил с плеч подтяжки, вытащил рубашку из брюк и подошел к девушке.

– Так, значит, ты не дразнишься? – поинтересовался он. – И ты хочешь, чтобы я в это поверил?

– Хочешь верь, хочешь не верь, но ведь, насколько я помню, это не ты затащил меня сюда?

– Ты та еще штучка, – Корхонен кашлянул. – Студентка или как?

– А сам как думаешь?

– Ничего не думаю, кроме того, что не хотел бы угодить за решетку за связь с пятнадцатилетней. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать. А тебе?

– А ты мне нравишься, – заметил мужчина.

– Меня это мало интересует.

– Я так и думал. Но хватит слов. Иди сюда.

Корхонен поднял Динь на ноги и стал целовать ее, не дав ей приготовиться. Без сомнения, он знал, как это делать. Целовался он так, что Динь захотелось, чтобы это продолжалось вечность. Не прекращая поцелуев, Корхонен взял ее руки в свои и сунул их себе под рубашку, а потом положил свои руки ей на бедра и прижал их ближе к себе. Его руки стали двигаться вверх, пока не добрались до бюстгальтера, который он расстегнул и стал сжимать ее соски почти до боли, но отпустил их за мгновение до того, как Динь вскрикнула, как будто знал – и он действительно знал, – и ее тело окунулось в блаженство, и он направлял это блаженство туда, куда хотел…

Наконец Джек отпустил ее и кивнул, как будто Динь подтвердила что-то, что его очень интересовало. Потом подошел к кровати и там снял рубашку через голову – такое Динь видела только по телевизору, когда у мужчин из-за спешки не было времени расстегивать пуговицы. Он бросил ее на кровать, сбросил обувь и спустил брюки – Динь увидела, что под ними ничего нет.

Девушка знала, что должна что-то делать – или помогать ему раздеться, или раздеваться сама. Но она замерла при виде его мускулистой спины, его ягодиц, складки на которых говорили о том, что они тоже состоят из одних мускулов, при виде его ног и рук, а когда он повернулся к ней…

Тогда она увидела шерсть на его груди, в которой темные волосы смешались с седыми и которая практически исчезала на поясе, чтобы потом пышным цветом появиться ниже и превратиться в мягкое гнездо для его возбужденного члена. Шерсть доходила ему почти до горла, как раз до того места, где была веревка, или это был галстук, или пояс халата…

– Тебе нравится? Большинству девчонок – да.

…и теперь она не знала, что делать и что все это значит, и поэтому не произнесла ни слова, поскольку что можно было сказать о веревке… галстуке… поясе от халата…

– Эй, ты чего ждешь? Давай, детка, оголяйся. Я не собираюсь стоять здесь целую вечность.

Он сжал пальцы на пенисе, чтобы взбодрить его, поскольку Динь не делала того, что должна была делать, а именно – раздеваться, чтобы потом подойти к нему и сесть на него верхом, и начать тереться о него, двигаясь вверх-вниз, чтобы он почувствовал ее возбуждение от его вида и прикосновений, но она этого не делала и не хотела делать в такой обстановке.

Динь бросилась к двери, но ей пришлось пробежать мимо него, а Джек схватил ее и произнес:

– Эй! Ты чего? Не то, чего тебе хотелось? Ни розовых лепестков, ни звуков музыки, ни идиота, который целует тебя в шею, или куда там еще, вместо всего этого?

Он схватил ее за промежность и притянул поближе.

– Поверь, детка, тебе понравится, если я буду с тобой груб. Иначе почему они всегда возвращаются, эти твои подружки, эти студенточки?

С этими словами Джек повернул ее к кровати. Его руки пролезли под пояс ее колготок. Динь закричала.

– Какого… Да ты что делаешь?.. Заткни свой паршивый… О боже! – Корхонен убрал руки.

Динь добралась до двери, думая, что он все еще может схватить ее, но Джек этого не сделал, потому что не был насильником. Он был простым мужиком, который имел женщин как хотел и когда хотел, и если это будет не она – а это было именно так, – то он не собирался ее принуждать.

Через мгновение Динь уже была внизу лестницы. А еще через несколько секунд она, спотыкаясь, пробежала по полу старого паба и выскочила на улицу.

Май, 6-е

Ладлоу, Шропшир

Утром Барбара позвонила инспектору Линли. Несмотря на свою прогулку накануне вечером, она испытывала такое сильное похмелье, будто была все еще пьяна. Сержант почти не спала. И не только потому, что комната раскачивалась как паром, идущий во Францию в плохую погоду, но и потому, что, вернувшись с прогулки, она вытащила Миру Мира из «черт знает где он там прятался» и попросила приготовить ей целый кофейник кофе. Ее комната была слишком мала, чтобы в ней можно было работать, поэтому сержант устроилась в холле для проживающих, где выпила свой первый – и пусть он будет последний – мартини накануне вечером. И вот, поглощая черный кофе, она просмотрела в поисках информации все папки, которые им дали, а также сделала заметки о своей прогулке.

Сержант дождалась, когда наступило четверть седьмого, прежде чем набрала номер Линли из своей комнаты. Она решила начать с зáмка, что показалось ей таким же хорошим началом, как и любое другое. Время было раннее, но Линли всегда рано вставал.

Однако мобильный Линли взяла женщина.

– Привет, Барбара, – сказала она. – У нас сейчас ответственный момент. Боюсь, что не смогу передать ему трубку.

Таким образом Барбара поняла, что не ошиблась номером и что сейчас говорит с Дейдрой Трейхир, которую работа в Лондонском зоопарке заставляла вставать так же рано, как и инспектора.

Сержант пыталась найти нужные слова. Она знала, что у Томаса отношения с ветеринаром Лондонского зоопарка, занимавшейся крупными животными, но он всегда очень мало говорил о том, что касалось его отношений с женщинами после ужасной смерти его жены, и никогда прямо не сообщал Хейверс, что некоторые ночи проводит с Дейдрой.

– Не уверена, что хочу знать, что там у вас за ответственный момент, – произнесла она наконец. – Вы можете попросить его позвонить мне, когда он кончится? – Еще не успев закончить фразы, Барбара поняла, что она получилась довольно двусмысленной и что ей надо было бы придумать что-то другое.

– Он готовит яичницу-болтунью, – рассмеялась Дейдра. – Я совершенна потрясена его методом. Никогда не видела, чтобы яйца взбалтывали таким образом.

– Хочу предупредить вас, – заметила Барбара, – что на вашем месте не стала бы их есть. Насколько я знаю, он даже тост не в состоянии поджарить самостоятельно.

– Очень хорошо, что сказали. Тогда ваш звонок – отличный повод. Я передам ему трубку, а сама закончу с яичницей.

– Барбара, – раздался через мгновение голос Линли в трубке. – Что-то случилось?

– Я выдержала все испытания вплоть до самого обеда, – ответила сержант, – и можете мне поверить, сэр, что она с самого начала расставляла их, как силки на птицу.

– Рассказывайте, – предложил Линли.

И сержант рассказала ему все, от А до Я: начиная с поездки в Ладлоу с одной остановкой на заправку и одной на туалет и кончая совместным распитием спиртного и обедом. Она не щадила себя. Ей необходимо было, чтобы инспектор объяснил ей, что делать дальше, так как через тридцать минут она встречалась со старшим суперинтендантом. Внутренний голос подсказывал Барбаре, что если она покается в своих грехах перед Линли, то это поможет ей избежать ошибок в дальнейшем.

– Мартини и вино? – спросил Линли после окончания ее исповеди. – Для вас, Барбара, это чересчур. Как же вы не подумали…

– Вот так. Не подумала, и всё. Она сказала, что мы можем выпить, поскольку не на дежурстве, а здесь стоял этот парень – его зовут Миру Мир, можете себе представить? – и мы могли заказать… все что угодно. Там было это меню с названиями коктейлей – что, черт подери, может означать «Закат в Нью-Мексико», по-вашему? – и мне пришло в голову… Я не знаю, что мне пришло в голову, поэтому я сказала, что присоединюсь к ней. Водка с чем-то в бокале, напоминающем по размеру пасхальную шляпку моей матушки. А потом вино. Правда, затем я выпила кофе, но урон уже был нанесен, и она видела, что я напилась. То есть я хочу сказать, что этого невозможно было не заметить. Просто повезло, что меня не вывернуло на лестнице. А по ней не было видно ни малейших… Я хочу сказать, что она лишь слегка споткнулась, когда выходила из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок, но не более того. У нее даже язык не заплетался.

– Я бы на вашем месте не волновался, – сказал инспектор после минутного размышления.

– Но мне надо извиниться? Надо сказать ей, что обычно я выпиваю одну порцию эля или пива, и то за неделю?

– А вот этого делать не стоит, – быстро ответил Линли. – Кроме всех этих проверок – а вы, Барбара, должны быть к ним готовы, – как она себя ведет?

– Как всегда. Королева пчел, легенда, богиня и все такое. Вот только, как я сказала, вечером ей кто-то звонил. Она ответила на звонок, но все, что мне удалось услышать, это то, что она наняла кого-то, чтобы он решил какой-то вопрос, и этот звонок ее совсем не обрадовал.

На какое-то время инспектор замолчал. «Интересно, – подумала Барбара, – он что, решает, делиться со мной информацией или нет?» Ей бы очень хотелось, чтобы он поделился. Может быть, это поможет ей с Ардери. Но ей не хотелось бы ставить его перед таким выбором. Прежде всего, он был джентльменом. И если Ардери доверила ему секрет, то он не выдаст его ни ради любви, ни за деньги, ни из-за своей преданности Барбаре Хейверс.

– Если вы думаете, что вчерашняя выпивка была проверкой… – сказал Линли.

– Если? – переспросила она.

– …тогда будьте осторожнее. Совсем не обязательно соглашаться на все предложения. Можно просто вежливо отказаться. Как вы чувствуете себя сегодня утром?

– Это невозможно описать словами.

– Вот как… Тогда сделайте все возможное, чтобы не показать ей, как вам плохо, и, думаю, все будет в порядке.

– Мне просто… – Барбара поняла, как отчаянно ей хочется назвать истинную причину своего звонка: ей хотелось, чтобы он оказался в Ладлоу или в качестве второго номера с Изабеллой Ардери, или в качестве ее – Барбары – командира. Правда, она очень быстро поняла, что ее устроил бы только второй вариант, поэтому не стала заканчивать свою мысль.

– Вам просто… – подсказал ей инспектор.

– Мне просто хочется надеяться, что я смогу проглотить завтрак.

– Понятно. Что ж, со всеми с нами такое случалось хотя бы раз в жизни, сержант. Крепитесь.

С этими словами он разъединился. Барбара не ощутила себя лучше, чем это было до звонка. И помощи ждать неоткуда – надо идти на завтрак.

Когда она подошла, старший суперинтендант как раз заканчивала говорить по мобильному. Миру Мир приближался к столу с перколятором[76] в руках.

Ардери попросила его разлить кофе и добавила, бросив быстрый взгляд на Барбару:

– Полагаю, нам понадобится еще.

Эта фраза требовала, чтобы сержант что-то сказала, поэтому она решила произнести добродушное: «С сегодняшнего дня только вода из-под крана. Хотя, может быть, я решусь добавить в нее кубик льда и ломтик лимона».

Губы Ардери раздвинулись в улыбке, такой слабой, что она скорее походила на тик.

– Я слышала, что два кубика тоже можно. Берите кофе. – Она протянула руку за чашкой черного кофе. Пальцы у нее дрожали.

– Вчера я прогулялась по улицам, – рассказала Барбара.

– Просто восхитительно, – сказала Ардери, добавив про себя: «Принимая во внимание то состояние, в котором ты находилась». – И как вам понравился мирный Ладлоу?

– В нем не хватает освещения. В нескольких переулках так и хотелось кого-нибудь ограбить. Но я добралась до полицейского участка, который, собственно, и хотела увидеть.

– И?..

Миру Мир появился со вторым перколятором и блокнотом. Ардери – что удивляло – заказала себе традиционный английский завтрак[77]. Барбара остановилась на овсяной каше, полагая, что ей удастся пропихнуть ее в себя. Миру Мир взглянул на нее так, как будто ожидал от нее большего. Ведь невозможно нормально функционировать в течение дня, плотно не подкрепившись с самого утра.

– И, наверное, всё, – сказала Барбара, не став объяснять, что обычно по утрам она завтракает одним или двумя сладкими пирожками и чашкой чая.

Когда юноша отправился готовить заказ, Хейверс рассказала Ардери о том, что обнаружила в пустом полицейском участке. Она упомянула о камерах наружного наблюдения, расположении телефонной трубки, инструкции, в которой было написано, что надо делать в случае, если звонящий хочет сообщить о преступлении на сексуальной почве, о распахнутых окнах участка, которые указывали на то, что участком изредка пользовались, о чем им говорил главный констебль, и, наконец, о «Панде» на парковке и отдыхающем в ней полицейском.

– И вот что я подумала, – сказала сержант, – об этом парне в машине: я решила, что это один из патрульных, который дремлет, пока остальные нарезают круги по району. У него на это уходит час, может быть, два, а потом они меняются местами, и опять наступает время дремы, но теперь уже для другого патрульного.

– А как это связано с тем, чем мы занимаемся? – спросила Ардери поверх своей чашки; это была уже ее вторая за утро.

– Может быть, в ту ночь, когда умер Йен Дрюитт, наступила очередь ПОПа – этого Гэри Раддока – поспать? Может быть, он сидел в этой припаркованной машине…

– Но зачем ему это надо? Ведь в здании не было никого, кроме него и Йена Дрюитта, так?

– …или он дремал в одном из пустых кабинетов в участке. Хочу сказать, что эти пересыпы не дают мне покоя. Кажется просто невероятным, что этот Дрюитт мог покончить с собой, когда рядом с ним находился полностью работоспособный ПОП. В ту ночь что-то пошло не так. И, возможно, этим чем-то был именно уснувший ПОП?

– Это, без сомнения, могло сыграть свою роль… – Ардери кивнула. – Ну хорошо, поговорите утром с этим ПОПом. Посмотрите, что нового можно от него узнать помимо того, что нам уже известно. Сравните то, что услышите, с тем, что он говорил детективу Пажье и КРЖП. Он уже наверняка знает о том, что мы здесь, так что не стоит надеяться, что вы застанете его врасплох. И попросите его показать вам, где именно произошло самоубийство.

– Хорошо. Сделаю. И еще я подумала, что нам…

– Слушаю вас. – В голосе Ардери слышался интерес, но глаза она прищурила в своей обычной манере.

– ПОП, – Барбара быстро изменила направление беседы. – Обязательно. Будет сделано.

– Отлично. – На губах суперинтенданта опять появился этот тик вместо улыбки. – А я успела связаться с Клайвом Дрюиттом. Одна из его пивоварен расположена в Киддерминстере. Я встречусь с ним там и попытаюсь направить его мысли в сторону от судебного разбирательства. Очевидно, он хочет подробно рассказать мне, почему мальчик – так он называет сына – никогда не повесился бы, потому что это «преступление перед Господом», как он выражается. Мне кажется, нам придется разбираться во всем этом.

Ладлоу, Шропшир

Позвонив полицейскому общественной поддержки Гэри Раддоку, чтобы назначить встречу, Барбара выяснила, что ее время будет зависеть от кого-то по имени «старый Роб», оказавшегося пожилым пенсионером, в доме которого жил Раддок. Утром старому Робу необходимо было побывать у врача, а так как причина визита заключалась в мочевом пузыре старика, его простате и участившихся случаях недержания, то отложить этот визит было невозможно. Но Раддок может встретиться с детективом-сержантом Хейверс после визита к доктору. Где-то в половине двенадцатого?

По телефону он показался Барбаре приятным парнем. Она даже почувствовала к нему симпатию – у нее тоже была пожилая мать (правда, она уже давно не жила с ней под одной крышей). А то, что Гэри Раддок ухаживал за старым Робом, было его обязанностью как компаньона, проживающего с последним под одной крышей, так что Хейверс согласилась с его предложением.

Таким образом оказалось, что ей нечем заняться. Барбара уже собралась было связаться с Ардери и узнать, каковы будут указания, пока сама суперинтендант гладит по шерстке отца Йена Дрюитта, – но отказалась от этого плана как от безынициативного. Такого поведения Линли не одобрил бы.

У нее достаточно времени, чтобы прогуляться до церкви Святого Лаврентия – если только удастся найти ее в лабиринте средневековых улочек Ладлоу. Рядом с церковью должен быть дом викария. Беседа с викарием о его диаконе в плане того, что он о нем знал и когда он узнал об этом, показалась Барбаре хорошей альтернативой сидению в гостинице в ожидании, когда освободится Гэри Раддок.

Выйдя на улицу, Хейверс заметила, что хорошее утро незаметно превратилось в отличный день. Через дорогу от гостиницы лужайки, окружавшие замок, сверкали от капель дождя, прошедшего ночью, а на клумбах стрелы синих цветов смешивались с веселыми белыми и желтыми соцветиями.

План города, которым запаслась Барбара, указывал на то, что если она пересечет Касл-сквер по диагонали, то окажется где-то в первом приближении к церкви Святого Лаврентия, скрытой среди средневековых построек, что выросли вокруг нее за все прошедшие столетия. На самой площади сейчас было много торговцев, готовившихся к открытию базара под открытым небом, на котором должны были торговать продуктами, в основном относившихся к категории жареных и запеченных, если судить по ароматам, витавшим над площадью.

У северного конца площади Барбара обнаружила Черч-стрит, одну из двух невероятно узких улочек, шедших на восток, вдоль которых находилось множество крохотных магазинчиков, где можно было купить все, что угодно, начиная от сыра и кончая шахматами. Церковь пряталась как раз за этой территорией, и ее западный фасад выходил на удивительно добротные здания бывших богаделен, стоявшие полукругом. В здание вели два входа – южный и восточный, при этом южный выглядел главным. Так как в церкви обязательно должен кто-то быть, а это, в свою очередь, давало возможность узнать о местонахождении дома викария, Барбара решила осмотреться.

Церковь выглядела совершенно ошеломительно, и не только из-за своего места расположения – она скрывалась за зданиями и был виден лишь ее шпиль, – но и из-за ее размеров. Она была просто громадной, что говорило о прошлом богатстве города, которое в былые годы зиждилось на торговле шерстью. Построена церковь была из песчаника красноватого оттенка, с ярко выраженными контрфорсами, вертикальными стрельчатыми окнами и шпилями, венчавшими каждый из четырех углов башни. С северной стороны здания, в тени древних тисов, скрывался небольшой двор, а над ним, в лазурном небе, кружились шумные галки.

Церковь оказалась открытой. Барбара нырнула внутрь и оказалась не в полной тишине, как ожидала, а скорее в положении подслушивающей спор между двумя женщинами – одна из которых была постарше, другая помоложе, – которые никак не могли решить, сколько цветочных венков «совершенно необходимо, Ванесса», для того чтобы украсить место к предстоящей свадебной церемонии.

– Но ведь мы же не нищие, мам, – раздраженно повторяла Ванесса.

– И я не собираюсь ею становиться, – отвечала мать. – У тебя две сестры, и им тоже захочется венчаться.

Они медленно прошли к алтарю, где сверкало цветным стеклом стрельчатое окно, каким-то образом избежавшее глаз Томаса Кромвеля[78].

Сержант не стала их беспокоить, потому что увидела мужчину, направлявшегося в сторону часовни, также украшенной громадным стрельчатым окном с цветной мозаикой, под которым находился небольшой алтарь. На мужчине была одежда, говорившая о его принадлежности к служителям церкви, так что Барбара решила поговорить с ним. Она порылась в сумке в поисках своего удостоверения и со словами «прошу прощения» подошла к нему.

Мужчина резко обернулся. На вид ближе к семидесяти; впечатляющая копна волос, убранных со лба и прилипших к черепу. Морщин на лице не наблюдалось, брови были широкими и тяжелыми, а уши – непропорционально маленькими. Ни слова не сказав, он склонил голову набок, и Барбара заметила взгляд, который мужчина бросил в ту сторону, откуда доносились голоса Ванессы и ее матери. «Возможно, испугался, что я попрошу его вмешаться в этот цветочный спор», – предположила Барбара.

Она представилась, объяснила причину своего появления и, подробно рассказав обо всем произошедшем, попросила о возможности обменяться с ним парой слов о Йене Дрюитте, если только он был викарием. И он действительно им оказался. Звали его Кристофер Спенсер, и он был рад ей помочь. Казалось, что еще больше его радует возможность выйти из церкви, где спор о цветах становился все более жарким. Ванесса вела себя как девочка, которая знает, что стоит ей закричать, и она получит все, что хочет.

– Мой дом находится совсем рядом, – пояснил отец Спенсер, – прямо через двор. Вы не будете возражать против беседы в доме, а не здесь? – Ему, мол, надо выполнить список дел, который оставила жена, а эта встреча с «дамами», как он назвал женщин, кивая в сторону матери и дочери, сбила его с толку.

Барбара ответила, что ничего не имеет против.

В доме сержанту предложили кофе, от которого она отказалась. От чая она отказалась тоже. Тогда Спенсер спросил ее, не будет ли она против побеседовать, пока он будит чистить птичью клетку. Дескать, он будет ей чрезвычайно признателен, поскольку чистка клетки входит в список дел на день – его жена, благослови ее Господь, страшно боится птиц.

Барбара ответила, что у нее с этим нет никаких проблем, до тех пор пока ей самой не придется принять в этом участие. Викария удивила сама мысль о том, что он может выдвинуть такое условие для их беседы.

– Боже, конечно, нет! Прошу вас, ступайте за мной, – произнес он.

Через кухню Спенсер провел Хейверс в помещение, которое в старом доме служило, по-видимому, кладовой. Там на мраморной полке стояла очень большая птичья клетка с двумя разноцветными волнистыми попугайчиками. На приближающегося викария они смотрели с интересом.

– Мы не всегда держим их здесь, – пояснил тот Барбаре. – Здесь для них слишком мало радости. Обычно клетка находится у окна гостиной, за исключением тех дней, когда ее чистят.

– Поняла, – ответила Барбара.

– Их зовут Фердинанд и Миранда, – продолжил викарий, – как в той грубой сказке[79].

– Ах вот как. – Сержант не была уверена, как реагировать на это. При этом ей пришло в голову, что Линли клюнул бы на это, как муха на патоку.

– К нам они попали уже с этими именами, – рассказывал викарий. – Если хотите знать мое мнение, то это не самый лучший вариант, хотя это и не Ромео и Джульетта. Должен признаться, что я так и не знаю, кто из них кто. Я никогда не видел, чтобы они занимались чем-то, что позволило бы отличить их друг от друга. Правда, они на эти имена и не откликаются. Хотите стул? Я могу принести с кухни. Или табурет? Может быть, вы предпочитаете табурет?

Барбара сказала, что она вполне может разговаривать стоя, поскольку так она лучше увидит процесс чистки клетки – на тот случай, если у нее когда-нибудь появится собственная птичка, что само по себе было маловероятно. После этого викарий приступил к работе, начав с того, что открыл клетку, просунул в нее руку и позволил птахам усесться на нее. Когда он вытащил их, они с удовольствием уселись на самый верх клетки. Потом одна из них спросила: «Кофе готов?», а вторая уточнила: «С молоком и сахаром?».

Викарий объяснил, что это единственные фразы, которые знают птицы, и никто их им специально не учил. Они просто подхватили слова, как это обычно бывает. Как будто поняв, о чем идет речь, птахи издали громкий крик и взлетели в воздух. Барбаре пришлось пригнуться, когда они метнулись ей прямо в лицо, а потом скрылись у нее за спиной на кухне.

– Не обращайте на них внимания, – небрежно сказал Спенсер, вытаскивая поддон клетки. Барбара увидела, что тот покрыт внушительным слоем птичьего помета. – Они вернутся, когда проголодаются. – С этими словами мужчина свернул лист газеты, покрывавший поддон. Выбросив его, он взял свежую газету из аккуратной стопки, которая лежала в корзине, стоявшей на полу. – Чем я могу вам помочь? – спросил он. – Что бы вы хотели узнать о Йене?

– Все, что вы готовы рассказать, – ответила Барбара.

Казалось, что Спенсер размышляет над тем, что хочет рассказать, пока складывал газету так, чтобы она поместилась в поддон. Затем он вынул из клетки все жердочки и начал говорить.

Барбара узнала, что Дрюитт получил церковное образование уже после того, как окончил университет вторым номером на своем потоке по специальности «социология». Только после окончания университета молодой человек принял решение в пользу церкви как наилучшего места для применения своих знаний. Но хотя и прошел все курсы, необходимые для рукоположения, своей финальной цели он так и не добился. По словам викария, Дрюитт, к сожалению, так и не смог сдать необходимый экзамен, который позволил бы ему получить свой приход.

– Несколько раз пытался, – рассказывал Спенсер, с сожалением качая головой. – Бедняга. Нервы… Так и не смог – и решил остановиться на диаконстве. И, кстати, стал прекрасным диаконом.

Замолчав, Спенсер достал пластиковый тазик из угла комнаты. Кроме этого, он взял проволочную щетку и приступил к первой из деревянных жердочек, помет с которой счистил на чистый газетный лист. Барбара про себя отметила, что с кишечником у птичек все было в порядке… если только у птиц вообще есть кишечник. Она ничего не знала об анатомии пернатых, кроме того, что у них есть крылья и клюв.

– Для нас то, что он так и не получил сан священника, оказалось истинным даром Божиим. С самого начала Дрюитт служил в Ладлоу. Конечно… – Тут Спенсер заколебался, держа жердочку в одной руке, а щетку в другой. На кухне одна из птиц опять заговорила о кофе; вторая ей не ответила. – Если говорить честно, то, на мой взгляд, он немного перегибал палку со всей этой религией.

– Что вы хотите этим сказать?

Спенсер продолжил чистку жердочек. Делал он это со страстью, откладывая каждую в сторону, когда чистка завершалась.

– Он жил в соответствии с десятью заповедями, – пояснил Спенсер. – Думаю, правильно будет сказать, что он хотел всю свою работу выполнять на «отлично», но иногда взваливал на себя слишком много. Много лет назад Дрюитт организовал лагерь для детей; он разносил еду старикам и тяжелобольным; он был добровольным психологом для жертв преступлений – в этом ему, на мой взгляд, помогала его степень в социологии. Он переводил книги на алфавит для слепых, иногда помогал в начальных школах и следил за дорожками общего пользования. А еще он принял активное участие в организации движения «Божественный патруль»[80], которое для нас очень важно из-за алкоголизма, стремительно распространяющегося среди молодежи.

– А как он набирал детей в свой клуб? – задала вопрос сержант, после того как викарий закончил внушительный список деяний Йена Дрюитта на пользу общества.

– Боже!

Казалось, что Спенсера вопрос застал врасплох и теперь он не может понять, почему у него нет на него ответа. Викарий вновь пошарил в корзине и достал оттуда бутылку со спреем, который стал щедро наносить на проволочные спицы, из которых была сделана клетка.

– Вы знаете, сержант, клуб существует в городе так давно, что я не уверен, что смогу ответить на ваш вопрос. Полагаю, что клуб был организован по требованию городского совета и школ. Так что дети, скорее всего, поступали и оттуда, и оттуда. Но, как уже сказал, я в этом не уверен. Могу только сказать, что, как и всегда в подобных случаях, клуб начинался постепенно, как место, где дети могли проводить время после школы. Со временем количество посетителей в нем значительно выросло. Достаточно сказать, что каждый год Йен брал какого-нибудь студента из колледжа в качестве помощника.

– Студенты из колледжа. – Барбара подчеркнула эти слова в своем блокноте. – А вы можете назвать имена?

– К сожалению, нет. – Викарий протер спицы тряпкой. – Но я могу сказать, что Йен всегда все записывал, так что где-то этот список должен быть. Полагаю, что-то вы найдете среди его вещей.

– Мой командир поехала на встречу с его отцом; может быть, у него есть какие-то бумаги… А здесь ничего не осталось? Если да, то я хотела бы на них посмотреть.

На лице у Спенсера появилось удивление. Он отложил тряпку в сторону.

– Но он же здесь не жил, сержант. Я предлагал ему… Мы с женой обитаем в этом доме только вдвоем, и у нас есть масса свободных спален. Но он предпочел уединенность собственного жилья. Хотите, чтобы я нашел вам его адрес?

Не дожидаясь ответа, викарий оставил Барбару в одиночестве. Сержант чувствовала покалывание в кончиках пальцев от той информации, которую ей только что сообщили. Для чего Дрюитту нужна была собственная квартира, если, проживая в доме викария, он находился бы совсем рядом с церковью, а викарий брал бы с него минимальную ренту, если б вообще брал?.. Здесь можно задуматься не только о любви к затворничеству, но и о любви к тайне. Или о ее необходимости…

Спенсер вернулся с конвертом, на котором написал домашний адрес Дрюитта. Барбара прочитала написанное – оно ни о чем ей не сказало, поскольку она не знала города, но сам факт наличия такого адреса заставил ее задать следующий – и, на ее взгляд, вполне резонный – вопрос.

– Полагаю, викарий, вы знаете, за что арестовали мистера Дрюитта?

Спенсер кивнул, и лицо у него стало какого-то неестественного цвета. Казалось, что викарий хочет спрятать свое смущение, поскольку он опять покинул Хейверс для того, чтобы принести большую коробку птичьего корма.

– Я не верю, что он был педофилом, сержант, – сказал Спенсер. – Он – часть этого прихода уже в течение пятнадцати лет, и за все это время никто даже шепотом не говорил о каких-либо непристойностях.

Барбара ничего не сказала. Этому она давно научилась у инспектора Линли: иногда лучше промолчать, чем задавать вопросы. Она смотрела, как викарий прикрепил кормушку к клетке и вышел из комнаты за водой. С улицы раздался очень громкий звук работающего мотора. «Кто-то, – подумала сержант, – подстригает лужайку в церковном дворе».

Викарий вернулся с водой.

– Конечно, – сказал он, прикрепляя контейнер с водой к клетке, – кто мог предположить, что педофилия настолько распространена в римско-католической церкви? Да и в нашей англиканской, как это сейчас выясняется. А она существовала многие поколения, покрываемая епископами и архиепископами… позорная и непростительная. – Он поднял глаза; на его лице было написано беспокойство о том, что и он не всегда оказывался там, где его больше всего ждали. – Должен вас заверить… – сказал Спенсер и слегка качнул головой, как будто пытался отогнать не мысль, а только ощущение.

– В чем? – уточнила Хейверс.

– Что, если б я знал об этом, если б мне кто-нибудь хоть намекнул об этом, если б у меня появились хоть малейшие подозрения относительно Йена, – я немедленно предпринял бы какие-то шаги.

Барбара кивнула, но в одном она была уверена: последнее заявление Кристоферу Спенсеру было очень легко сделать после того, как все произошло.

Бьюдли, Вустершир

Изабелла припарковалась на противоположной стороне улицы от пивоварни Дрюитта, которая оказалась расположенной не в самом Киддерминстере, как ей сказали, а скорее на Киддерминстерском шоссе, к западу от небольшого городка Бьюдли. Найти ее было просто – заведение находилось на расстоянии нескольких шагов от реки Северн и рядом с железной дорогой Северн-Вэлли. Пивоварня была хорошо видна и с реки, и с полотна дороги. Она находилась в большом историческом и живописном здании речного склада и являлась идеальным местом для людей, которые хотели сделать остановку на своем пути между Ладлоу и Бирмингемом или населенными пунктами, расположенными еще дальше.

Изабелла задержалась на мгновение, прежде чем войти в здание, где ей была назначена встреча. Она приехала раньше, чем предполагала, а кофе, выпитый ею по дороге, заставил суперинтенданта почувствовать жажду. Не захватив с собой бутылки воды – «глупая ошибка, которая больше не повторится», заверила она себя, – Ардери стала рыться в сумке и наконец вытащила крохотную бутылочку, какие раздают в самолетах. Обычно Изабелла употребляла один и тот же сорт водки, но когда покупала запас мини-бутылок для этой поездки в Шропшир, приобрела несколько разных вариантов в дополнение к большой бутылке своего обычного сорта, стоявшей сейчас в ее номере. Судя по этикетке, водка, которую она держала сейчас в руках, была из Украины. Алкоголя в ней было не больше чем на два глотка, но Изабелла решила, что этого будет достаточно, чтобы излечить ее от сиюминутной жажды.

За завтраком ей позвонил ее адвокат из Лондона – Изабелла сразу поняла, что это один из тех звонков, во время которых он упорно старался «заставить эту женщину понять резоны». Это было понятно по голосу Шерлока – нет, его родители определенно были ненормальными – Уэйнрайта, не говоря уже о том умиротворяющем тоне, которым он разговаривал с ней в последнее время. Адвокат заявил, что пытается избавить ее от дорогостоящей судебной тяжбы, которую она обязательно проиграет, но суперинтендант начала подозревать, что в действительности его больше беспокоит его профессиональный послужной список. Ведь и она в самом начале выбрала его именно из-за этого послужного списка. А теперь, после каждой их беседы, ее уверенность в том, что Уэйнрайт брался только за стопроцентно выигрышные дела, становилась все сильнее.

– Не могли бы мы еще раз вернуться к условиям вашего развода? – предложил адвокат. – Вы должны понять, что все сложности, с которыми мы сейчас сталкиваемся, это результат прежде всего вашего согласия на условия опекунства, против которых вы в тот момент не возражали. Поскольку Роберт Ардери является опекуном ваших детей, а вы почему-то не захотели оспаривать это во время первичных разбирательств, когда дети были еще в юном возрасте и довод о том, что им необходима «мамочка», мог…

Изабелла заскрипела зубами, услышав этот термин, но мудро промолчала.

– …а сейчас что-то изменить, когда мальчики подросли, уже невероятно сложно. Его сторона заявит, что все это время у них была «мамочка» в лице жены Роберта Сандры и все сложилось как нельзя лучше. Вы навещаете…

– Под надзором, – заметила Изабелла. – Под их постоянным надзором. Если пользоваться вашей терминологией, то «за все это время» я лишь один раз осталась с мальчиками наедине, и это случилось, когда Бобу и Сандре надо было присутствовать на каком-то обеде в Лондоне. Поэтому они привезли мальчиков ко мне, а сами устроили себе романтическую ночь в гостинице. Всего одна ночь, начавшаяся в пять часов вечера и закончившаяся в десять часов утра следующего дня. Позвольте мне задать вам вопрос, мистер Уэйнрайт, как бы вы чувствовали себя на моем месте?

– Так же, как и вы: разочарованным и жаждущим изменить ту ситуацию, которая сложилась на настоящий момент.

– Эта «ситуация», как вы ее называете, включает в себя Новую Зеландию. – Изабелла услышала, что в ее голосе появились ледяные нотки. – Окленд. Новая Зеландия. Переезд. Расставание с Англией.

– Я все понимаю. Но у нас есть юридический документ, в котором ничего не говорится о месте проживания детей. Я не могу понять, почему ваш адвокат во время бракоразводного процесса не посоветовал вам отказаться от некоторых пунктов этого соглашения, особенно тех, что касались страны проживания мальчиков.

«Потому, что мне пришлось согласиться на условия Боба, – подумала Изабелла, но ничего не сказала. – Потому, что, если б я этого не сделала, он выложил бы информацию о моей жизни моим же руководителям. А если б это произошло, я была бы уничтожена, и он знал об этом. Потому что я пью. Но я не алкоголик. Бобу это, черт возьми, прекрасно известно, но он был готов использовать любые аргументы, лишь бы мальчики остались с ним и с чертовой Сандрой, которая появилась – вы только подумайте – уже через четыре месяца после развода».

– В то время я не поняла, что там было написано, – пояснила суперинтендант, что являлось, естественно, ложью. Она просто не предвидела, что Боб может получить предложение, которое позволит ему оседлать волну успеха. И несмотря на то что его волна оказалась в Окленде, она не могла винить его за то, что он на нее запрыгнул. У них обоих были профессиональные амбиции.

Но проблема заключалась не в этом. Проблемой была сама Новая Зеландия и то, как часто Изабелла реально сможет прилетать туда, чтобы навестить детей.

– Я не знаю, что может произойти, если мы будем настаивать на разбирательстве, – произнес Уэйнрайт.

– Я хочу остановить его, – ответила суперинтендант. – Я хочу видеть своих детей. И мне все равно, сколько это будет стоить. Я найду деньги, чтобы расплатиться с вами.

В этот момент она увидела Барбару Хейверс – зеленую с похмелья, но живую, – которая направлялась в ее сторону, и закончила разговор. Руки суперинтенданта тряслись от ярости и от многочисленных водок, вина и портвейна – она поняла, что ей надо было опохмелиться, прежде чем встречаться с сержантом, но с этим уже ничего нельзя было поделать. Она устроила шоу и заставила себя проглотить бо́льшую часть английского завтрака, а когда они с Хейверс расстались, налила себе на дюйм припасенной водки, прежде чем покинуть гостиницу с запасом бутылочек в сумке.

И вот сейчас Ардери бросила пустую бутылочку в перчаточный ящик. Четыре мятных таблетки решили проблему с ее дыханием, и она, поправив помаду, перешла через улицу, предварительно внимательно посмотрев по сторонам на предмет проезжающего транспорта.

Пивоварня была еще закрыта, но последняя модель «Мерседеса», стоявшая перед зданием, говорила о том, что Клайв Дрюитт должен быть где-то внутри.

Казалось, что он следил за ней – Изабелла надеялась, что он не видел, как она пьет водку, и взгляд, брошенный на машину, стоявшую через дорогу, подтвердил ее надежды, – потому что или он сам, или кто-то, кого она приняла за мистера Дрюитта, сразу же открыл перед ней полупрозрачную матовую входную дверь. На ней буквами, совпадающими по стилю с буквами на неоновом рекламном объявлении, была написана фамилия Дрюитт. Сама же реклама приглашала посетителей в пивоварню Дрюитта, где их ждали отличные закуски, еда и сидр.

– Старший детектив-суперинтендант? – Мужчина говорил настороженным голосом, как будто старался не судить о ней по первому впечатлению, до того как поймет ее намерения и выслушает ее мысли по поводу смерти его сына. – Клайв Дрюитт, – представился он, когда Изабелла утвердительно кивнула. – Благодарю вас за приезд.

– Не стоит благодарностей. Благодарю, что вы согласились встретиться со мной здесь, а не в Бирмингеме.

– У меня были здесь дела, – пояснил мужчина. – Прошу вас, входите. Здесь мы с вами практически одни. Работники на кухне подойдут к половине одиннадцатого.

Он закрыл и запер за ней дверь и пригласил Изабеллу пройти вслед за ним по восстановленному, но искусно состаренному древнему полу. От старости он был темным, как и остальной интерьер старого склада, в котором находилась длинная и сучковатая стойка бара и столы со стульями различных стилей и эпох. По контрасту со всем этим за прозрачными стеклами позади барной стойки находились сверкающие резервуары из нержавеющей стали. От них шли трубы и трубки к насосам, а запахи хмеля, дрожжей и поджаренного зерна служили отличной рекламой приготовляемого продукта.

Дрюитт провел ее к одному из столов, длинному, в стиле монастырской трапезной. Вместо стульев он был окружен лавками, а на столешнице стояли ряды картонных коробок, некоторые из которых были открыты, а некоторые – запечатаны.

– Мой мальчик не мог убить себя, – сказал мужчина.

Как будто это было подтверждением его слов, он достал из одной из коробок семейную фотографию в рамке и протянул ее Изабелле. На ней было изображено, как поняла суперинтендант, все семейство Дрюиттов: мама, папа, взрослые дети, их мужья и жены, множество внуков и идеально ухоженный спрингер-спаниель. Все они были артистично расставлены профессиональным фотографом, который мудро посоветовал всем им одеться одинаково.

Они выбрали голубые джинсы и белые рубашки, хотя двое мужчин и одна из женщин – надо признаться – выглядели бы лучше, если б выбрали что-то, в достаточной степени скрывающее то, что лишь с натяжкой можно было назвать мускулами и изгибами тела.

Ардери легко смогла определить Йена Дрюитта. Он стоял в середине группы взрослых детей, и он был единственным из всех, кто не стал надевать джинсы и рубашку. Вместо этого на нем была одежда священнослужителя. Изабелла решила, что фото было сделано в день его ординации, или как там еще называется официальное рукоположение в чин диакона.

Это было первое фото Йена Дрюитта, которое увидела суперинтендант, если не считать фотографий мертвого тела из файлов детектива Пажье. Как и все его братья и сестры, отец, мать и несколько внуков, Йен был рыжеволосым. Кроме того, он носил очки и был пухлым, с сутулыми плечами, говорившими о желании или спрятать свой рос, или, что было более вероятно, сделаться незаметнее. Потому что эти три отличительные черты – очки, рыжие волосы и лишний вес – всегда вызывали повышенное внимание хулиганов. «Интересно, – подумала Изабелла, – сильно ли он страдал в детстве от более агрессивных сверстников?» А еще ей было интересно, как это могло на него повлиять.

– Он никогда не причинил бы себе зла. – Клайв Дрюитт как будто прочитал ее мысли.

Изабелла взглянула на него. Было видно, что сделала с ним смерть сына. Он сильно похудел, и от этого все его лицо собралось в складки и покрылось морщинами. На фото он выглядел стройным, а сейчас у него был истощенный вид. Выдавшиеся скулы были обтянуты кожей, глаза ввалились, а руки стали костлявыми. Волосы потускнели; их рыжий цвет постепенно превращался в цвет соломы.

В Шропшир Изабелла приехала не для того, чтобы выяснять что-то об умершем человеке, но говорить об этом его отцу она не стала. Суперинтендант находилась здесь для того, чтобы оценить, как проводились два расследования, а это в большей степени касалось оценки работы полиции, чем выяснения того, как жизнь Йена Дрюитта могла привести к его самоубийству. И если она правильно сделает свою работу, исключив возможность каких-либо нарушений, то результаты ее расследования совпадут с результатами двух предыдущих.

И тем не менее ей надо было вести себя со всей осторожностью, так как отсутствие расследования со стороны КСУП могло насторожить мистера Дрюитта.

– Я встречалась в Лондоне с членом Парламента, представляющим ваш округ, – сказала Ардери, – с мистером Уокером, в присутствии помощника комиссара полиции Метрополии. Мистер Уокер выразил нам свою – и вашу, мистер Дрюитт, – озабоченность. Я с этим полностью согласна. – В этом была некая ложь, но она хотела убедить отца, что его тревога воспринимается серьезно. – Мы с моим сержантом изучим прошлые расследования, которые завершились вердиктом коронера[81] о самоубийстве.

Дрюитт не был дураком. Он быстро сообразил, что ее присутствие не значит возобновления расследования.

– У Йена не было на то причин, – сказал он. – Вы можете спросить любого, и он вам это подтвердит. – Мужчина подошел к одной из запечатанных коробок, открыл, покопался в ее содержимом – Изабелла увидела, что это была в основном одежда, – и, не найдя того, что искал, открыл следующую. На этот раз он нашел искомое под стопкой шерстяных свитеров – и протянул суперинтенданту деревянную дощечку с просьбой «посмотреть на это».

Ардери увидела, что доска сделана из древесины красивого вишневого цвета, а на ней укреплена бронзовая табличка с надписью, гласившей: Человек года города Ладлоу, а под ними имя Йен Дрюитт и дата, относящаяся к началу марта. Над надписью был изображен замок Ладлоу с развевающимся над центральной башней флагом. Изабелла подумала, что награда сделана со вкусом. Она не походила на одну из тех второсортных поделок, которые власти города часто вручают как символ своей благодарности.

– Они наградили его вот этим, – сказал Дрюитт. – Мэр и муниципальный совет. Церемония проходила в зале заседаний совета: речи, фуршет, музыканты из колледжа… Говорю же вам, у него не имелось никаких причин убивать себя. У него были друзья и люди, которые любили его. У него было все, о чем он мог мечтать.

«И в дополнение ко всему этому, – подумала Изабелла, – обвинение в педофилии». Однако вслух она этого не произнесла. Суперинтендант знала, что эта табличка ничего не значит с точки зрения глобальной картины произошедшего, и хотя она была очень мила, это был всего лишь жест. Кроме того, в случае с Йеном Дрюиттом эта табличка, и церемония, и это выступление оркестра и все остальное могли послужить толчком для кого-то уже достаточно разозленного, кто анонимно запустил механизм в действие.

– Наш Йен? – продолжал между тем Клайв Дрюитт. – Да у него не было ни одного депрессивного дня в жизни. Он никогда не грустил и не хотел большего, чем у него уже было. Вы что, считаете, что это портрет самоубийцы?

Услышав это, Изабелла засомневалась, что Дрюитт слышал что-нибудь об обвинении в педофилии. Но он должен был. Такое не могло пройти мимо него. Хотя он и не хочет думать об этом. Ни один отец не захочет услышать подобное о своем сыне.

– А вот это, – сказал отец. – Вы только взгляните. – Из той же самой коробки он достал сложенную газету. Изабелла заметила, что это было местное издание «Эхо Ладлоу». На первой странице размещался отчет о церемонии, во время которой Йену Дрюитту был присвоен титул «Человек года». Там же рассказывалось о том, чем он занимается в Ладлоу, и перечислялись его достижения – прошлые, настоящие и те, что ждали его в будущем. Они выглядели действительно впечатляющими. Но ни одно из них не доказывало, что он не мог быть самоубийцей. А если он им не был, то его кто-то должен был убить, или же он умер случайно. Первое было невероятно, принимая во внимание место, где он умер, а второе было невозможно по той же причине.

– Мистер Дрюитт, – сказала суперинтендант, – уверяю вас, что и я, и моя коллега, мы обе, внимательно исследуем все, что касается произошедшего в ту ночь в полицейском участке. Мы изучим все написанные отчеты и проверим все процедуры, которым следовали занимавшиеся этим делом полицейские и КРЖП. И если в том, что попало в отчеты, есть какие-то ошибки, то мы обязательно обнаружим их.

Дрюитт повернулся к ней лицом, и Изабелла увидела: он пытается понять, что именно она имеет в виду. Прошло несколько мгновений; за это время Ардери успела заметить, что они были не одни, как она думала вначале. За стеклом молодая женщина в комбинезоне делала что-то возле резервуаров, занося пометки на планшет, который был у нее в руках.

– Значит, расследование не возобновляется, так? – проницательно заключил Дрюитт. – Вы приехали для того, чтобы аккуратно все здесь зачистить… Так вот, послушайте меня, старший детектив-суперинтендант Как-Вас-Там-Зовут. Со мной этот номер не пройдет. Я хочу, чтобы расследование возобновилось, и именно это обещал мне Уокер после своей встречи в Мет.

– Но ведь это только начало. – Изабелла постаралась говорить рассудительным голосом. – После того как я и моя коллега закончим свое расследование по поводу действий полиции здесь, в Ладлоу, мы подготовим отчет для нашего руководства. На основании этого отчета будут выработаны рекомендации. У самих нас нет права давать рекомендации, это делается нашими начальниками. – Ложь на грани, хотя и достаточно похожая на правду. Конечно, они могут вести расследование сколь угодно долго, внимательнейшим образом опрашивая всех, кого уже опросили. Но насколько Изабелла могла судить в данный конкретный момент, это будет бесполезным расходованием их времени и ресурсов полиции Метрополии.

– Я хочу, чтобы вы поговорили со всеми – действительно со всеми, – кто знал моего мальчика, – сказал Дрюитт. – А особенно хочу, чтобы вы с пристрастием побеседовали с тем полицейским – как его там зовут, – который оставил Йена в одиночестве на бог знает какое время и по бог знает какой причине. И если этого не произойдет, вам придется иметь дело с моими адвокатами. Со всеми сразу.

«Это не совсем то, что планировалось», – подумала Изабелла. Если ему не понравится то, как они будут работать, то он, без сомнения, опять позвонит своему члену Парламента. Ей необходимо нейтрализовать его, пока этого не произошло. Хильеру не понравится, если на него выйдут или этот член Парламента, или адвокаты Дрюитта. Это также не понравится ни главному констеблю Уайетту, ни кому-либо еще. Суперинтендант провела рукой по недавно открытой коробке.

– Все понятно, мистер Дрюитт. Вы позволите мне забрать это с собой?

– Эти вещи, принадлежавшие Йену? А зачем они вам? Наверное, хотите забросить их куда подальше, а?

– Совсем нет! Среди вещей вашего сына может находиться что-то, что даст нам зацепку.

– И вы мне их вернете?

– Ну конечно. И я напишу вам расписку.

– Я не очень-то доверяю вам и вам подобным, особенно когда вы говорите, что Йен покончил с собой. Люди, посвятившие себя Богу, не кончают жизнь самоубийством. А Йен посвятил свою жизнь именно Богу.

Ладлоу, Шропшир

Днем здание участка, построенное в форме латинской буквы L, не сильно отличалось от того, что Барбара видела ночью, хотя сейчас свет в нем не горел, все окна были закрыты, а на парковке не стояло «Панды». На ней не было вообще никакого транспорта, и сержант поняла, что полицейский общественной поддержки еще не подъехал. Это давало ей шанс осмотреть здание при дневном освещении, чем она и занялась.

Здание стояло на вершине склона, лужайка которого обрамлялась зарослями вечнозеленого кустарника. Хейверс поняла, что, скрываясь за этими кустами, человек может подойти к участку незамеченным. Она так и сделала, для того чтобы оказаться на парковке позади участка. Здесь увидела камеру наружного наблюдения, которая была закреплена над дверью, ведущей с парковки в заднюю часть здания. Она и еще одна камера на фронтоне здания – вот и все, что обеспечивало визуальную безопасность участка.

Вернувшись к фасаду здания, сержант внимательно изучила фронтальную камеру, которую успела заметить ночью. Оказалось, что та направлена на улицу и захватывает по крайней мере какую-то ее часть, помимо бетонных ступеней, поднимавшихся от проезжей части, и самой проезжей части. Барбару заинтересовал угол обзора камеры. Могла ли она, в дополнение к съемкам тех, кто входил и выходил из здания, снимать также саму входную дверь и трубку, расположенную рядом с ней? Зафиксирована ли камера намертво или ее можно двигать?

Барбара размышляла над этими вопросами, когда мимо проехала патрульная машина. Дойдя до парковки, сержант увидела молодого человека, который вылезал из нее.

– Сержант Хейверс? – крикнул он. – Простите, что заставил ждать. Старик Роб не торопился, устраиваясь дома, когда я его привез. – Эти слова доказывали, что перед ней тот самый полицейский общественной поддержки.

Барбара заметила, что Гэри Раддок был крупным парнем. В нем было больше шести футов роста[82], и хотя его фигура выглядела округлой, это говорило скорее о его мускулатуре, чем о жире. Темные волосы коротко подстрижены, но не в стиле футбольного хулигана; лицо круглое. Он выглядел до скрипа вымытым и был идеально выбрит.

– Гэри Раддок, – ПОП пожал ей руку твердой рукой. – Вообще-то все зовут меня Газ. Долго ждете?

– Барбара, – представилась Хейверс в ответ. – Несколько минут. Роб – ваш дедушка?

– Скорее мой арендодатель. Он не захотел жить в доме для престарелых, для этого он слишком вздорный. Но и с дочерью жить не хочет. Твердое НЕТ. Так что я – это компромисс. Я ухаживаю за ним по утрам и вечерам, а днем, пока я на работе, за ним приглядывает сосед. Давайте пройдем внутрь.

– Эта штука движется? – спросила Барбара.

Газ оторвался от двери, которую открывал ключом, и проследил за направлением ее взгляда.

– Камера? – уточнил он. – Не имею ни малейшего представления. Даже не знаю, работает ли она сейчас, после того как участок закрыли. Можем попробовать подвигать ее позже. Где-то внутри должна быть швабра…

Газ провел Барбару внутрь.

– Кофе? Вода? Чай? Она фильтрованная. Я имею в виду воду. В холодильнике кувшин с фильтром.

Барбара сказала, что вода вполне подойдет, а Гэри решил выпить кофе. Он провел ее в комнату, которая служила столовой в то время, когда участок полностью функционировал. Теперь это был склад, в одном из углов которого стояла гора коробок, промаркированных различными датами, а также коробки с бумагой и картриджами для копира.

– Какой стыд, – произнесла сержант.

Раддок оглянулся на нее через плечо и понял, куда она смотрит.

– Сокращения были действительно серьезными, – сказал он. – Одна из причин, почему я не смог стать кадровым полицейским. А теперь… конечно… после всего, что произошло, мне вообще повезло, что меня не уволили. Хотя думаю, что кадры для меня были исключены с самого начала – я не большой спец в чтении.

– В чтении? – Барбара не была уверена, что понимает, о чем это он.

Раддок продолжил приготовление кофе, достав из буфета пачку «Нескафе» и электрический чайник вместе с большой кружкой, посвященной юбилею Общества защиты домашних животных от жестокого обращения.

– Я путаю слова и буквы, – объяснил Газ. – Сначала я думал, что это результат того, как меня учили. А потом сбежал в Белфаст и попробовал ходить в специальный класс, но ничего не изменилось.

Он открыл кран и вымыл стакан. Передав его Барбаре, помог ей налить фильтрованной воды.

– А что значит «сбежал»? – поинтересовалась Хейверс.

– А, простите, – мужчина наполнил чайник и включил его. – До пятнадцати лет я жил в секте. В Донегале.

– Ничего себе…

– Это точно. Они уделяли много внимания расширению рядов и размножению, но мало думали об образовании. Какое-то время я думал, что смогу догнать своих сверстников в школе, если убегу, но, как я уже сказал, ничего не получилось. Что-то не так с тем, как я вижу слова. Да и с правописанием у меня проблемы. Так что ПОП – это мой потолок, поскольку нам приходится заполнять не так много форм, как кадровым полицейским. Но, я думаю, вы все это знаете.

Барбара подождала, пока он приготовит себе кофе, после того как чайник закипел. Раддок кивнул на длинный стол, стоявший возле окна, к которому были прислонены два пластиковых стула. Они уселись, и когда ПОП обхватил руками свою юбилейную кружку, сержант заметила татуировку на его левой кисти. Она была очень темной и жирной – заглавные буквы составляли слово «КЭТ»[83].

– Вы любитель животных? – поинтересовалась Хейверс, кивая на татуировку.

– Кэт – это имя моей матушки, – рассмеялся Раддок. – У всех детей были такие. Чтобы знать, кто их матери.

– У всех вас были татуировки? – не поверила Барбара, а когда Газ утвердительно кивнул, заметила: – Это немного странно. Обычно стараются определить отцовство.

– Такое было бы невозможно без теста ДНК. Это все то же желание распространять семена. Как я сказал, секта была тронута на росте своих рядов и размножении, но ее мало интересовало, как это размножение происходило. То есть кто, с кем и когда…

– Но вы же знали свою мать, правильно?

– Только благодаря этим татуировкам. После того как нас отрывали от груди, мы больше не жили с матерями. Нас помещали в подобие яслей, и после этого наши матери больше нас не видели, потому что… ну из-за этой рождаемости, которая была как бы их работой. Так что татуировка не позволяла парню осеменить свою мать или сестру, когда он становился достаточно взрослым для секса.

Барбаре понадобилось какое-то время, прежде чем она смогла произнести:

– Простите, но мне это кажется… как бы сказать… немного слишком.

– И даже не немного, – согласился Газ, не обидевшись. – Так что вы можете понять, почему я решил убежать, как только смог. А убежав, уже больше не возвращаться. – Он сделал глоток кофе.

Этот ПОП не был хлюпиком. «Линли, – подумала Барбара, – его одобрил бы». Там, где вырос инспектор, дети впитывали науку не быть хлюпиками с молоком матери или черпали ее из серебряных сосудов при крещении.

– Каким образом в это дело вмешалась Мет? – спросил ПОП, поставив кружку на стол.

– А вам разве не сказали?

– Я разговаривал только с представителями КРЖП и с детективом, которая первой прибыла на место, – ответил Раддок. – И больше ни с кем.

– Дело вызвало интерес в палате представителей[84]. Мне жаль, но нам придется начать все с самого начала. – Сержант достала свой блокнот и механический карандаш. Она заметила, как Раддок тяжело вздохнул. – Еще раз, мне жаль…

– Такое впечатление, что этому не будет конца, – пояснил Газ. – Я знаю, что это ваша работа, но…

С работы Барбара и начала. Первый вопрос: почему его не уволили после того, как подозреваемый в тяжком преступлении убил себя, находясь в участке Ладлоу в ожидании перевозки в Шрусбери?

– Это все Вестмерсийское управление, – откровенно признался мужчина. – Командир сказал мне, что кто-то сильно поборолся, чтобы меня оставили, – кто-то в больших чинах.

Барбара сделала пометку в блокноте. Ей показалось странным, что кто-то из старших офицеров избрал такую точку зрения, принимая во внимание переполох, вызванный самоубийством Йена Дрюитта. Лучше было бы отправить раздражающего общественность полицейского куда-нибудь подальше, а еще лучше вообще выгнать.

– А не знаете, почему? – спросила она.

– Боролся за то, чтобы меня оставили? – уточнил Газ и, когда она кивнула, продолжил: – Некоторые из них вели курсы, когда я был в Хиндлипе, и там я кое с кем познакомился. Просто для общения, если вы меня понимаете. Я тогда подумал, что это будет неплохо, если в будущем меня будут рассматривать как что-то большее, чем простой ПОП. – Раддок пожал плечами, но у него был слегка смущенный вид. – Это было… думаю, что вы назовете это «политикой».

– Умно, – заметила Хейверс. Может, у Раддока и были проблемы с буквами, но с головой у него явно всё в порядке. – Значит, курсы по подготовке были там? В самом управлении?

– Ну да. Так что офицерам не составляло особого труда время от времени читать тот или иной курс. – Он сделал еще один глоток и провел пальцем по надписи на кружке. – Хотите правду? Я думал, что меня сразу же вышвырнут. И очень благодарен, что они этого не сделали.

Барбара промолчала, подумав, что на курсах подготовки он вполне овладел искусством вести себя как хитрое политическое животное.

– Я был полным идиотом, – продолжил Раддок. – Когда я приехал за ним, он снимал свою одежду после службы. Я подождал, пока он все закончит, но не следил за каждым его шагом. Зачем? Просто парень, который снимает свою форму. Когда он был готов, то снял свою куртку с крючка на двери, и мы уехали.

– А он не спрашивал, на предмет чего его хотят допросить?

– Постоянно. Но я понятия не имел. Я знал только то, что должен был сделать, однако мне и в голову не пришло спрашивать сержанта, почему я должен это сделать. А потом, где-то через час после того, как я привез его сюда, начались эти пьянки по городу, и мне надо было с ними разбираться.

– И вы оставили участок?

– Нет. Ни за что, – ответил ПОП. – Этого я не мог сделать именно потому, что здесь присутствовал мистер Дрюитт. Но мне надо было обзвонить все пабы. Боже, как же мне хочется, чтобы они прекратили обслуживать подвыпившую молодежь… Но все упирается в деньги, так что они продолжают это делать.

«Значит, он думал о другом», – подумала Барбара. До сих пор его рассказ ничем не отличался от того, что она прочитала во время своих ночных бдений. На нее произвел впечатление тот факт, что Раддок не пытался оправдать себя.

– Покажите мне, где это произошло, – попросила сержант.

Он, скорее всего, знал, что до этого дойдет, поскольку без колебаний встал, оставив кофе на столе.

– Сюда, пожалуйста.

Они углубились в здание. На стенах, покрашенных в стандартный желтый цвет – Барбару всегда интересовало, существует ли какой-то неписаный закон, согласно которому все стены в государственных учреждениях должны быть выкрашены в эту неприятную смесь горчичного и зеленоватого цветов, – все еще висели доски для объявлений; на них оставались постеры и какие-то бумаги, углы которых уже начали загибаться вверх. В нескольких кабинетах наличие компьютеров доказывало, что здание все еще используется патрульными офицерами, когда те находятся поблизости. Все это объяснило Хейверс, почему офицер, решивший вздремнуть во время дежурства, делает это на парковке, а не в самом помещении участка.

– Сколько офицеров используют это место? – поинтересовалась она.

Раддок в этот момент открывал дверь. На ней висела пустая рамка для имени хозяина, какие обычно висят на дверях кабинетов, занимаемых в участке большими шишками.

– Помимо патрульных, прикрепленных к данной территории? – Полицейский задумался, словно пытаясь представить себе, кому еще могло понадобиться это здание для исполнения своих обязанностей. – Наверное, детективы, когда им надо подключиться к системе. Члены групп по расследованию тяжких преступлений – по той же причине. Младшие офицеры. Патрульные в данном районе, но это я уже говорил. И я – как человек, прикрепленный к Ладлоу.

Сержант вошла вслед за ним в комнату, в которой Йен Дрюитт убил себя. Из отчетов и детектива Пажье, и КРЖП следовало, что сделал он это с помощью дверной ручки на шкафу для верхней одежды и стóлы, но в отчете детектива имелась деталь, которую Барбара выделила для себя и решила сейчас выяснить. Ей она показалась серьезным нарушением. Обычно когда подозреваемого подвергают аресту или доставляют в участок против его воли, то используют наручники. Они были использованы и в этом случае, и – как и было отмечено в отчете о вскрытии тела – речь шла о пластиковых наручниках, которые были затянуты на кистях подозреваемого; это привело к появлению повреждений на руках Дрюитта. Что говорило или о том, что пластиковые наручники с самого начала были затянуты слишком сильно, или о том, что он пытался от них освободиться. «Или и то и другое, – предположила Барбара, – потому что он захотел бы освободиться от них, если б они были затянуты слишком сильно».

– Детектив Пажье указала в своем отчете, что вы сняли пластиковые наручники с Дрюитта, поскольку он жаловался на то, что его руки немеют. Он что, пытался освободиться от наручников? Пытался снять их с себя? И почему пластиковые, а не стандартные?

– Потому что это все, что у меня было, – ответил Раддок. – И они не были затянуты слишком сильно. Я вообще никогда их не затягиваю. Достаточно просто надеть их.

– Но вы все-таки сняли их?

– Он все время нудил по этому поводу. – Раддок почесал лоб. – Жаловался, что они делают ему больно и что он не чувствует пальцев. И был очень настойчив. Шумел все громче и громче. Так что я вернулся в комнату и снял их.

– А почему вы были не с ним?

– Потому что никто не говорил мне, что я не должен отходить от него. Как уже сказал, я вообще не знал, почему он должен быть в участке. Мне приказали лишь взять этого парня и держать в участке до тех пор, пока патрульные не заберут его в Шрусбери. Сейчас я молю Бога, чтобы мне тогда сообщили причину его задержания, но тогда я знал лишь, что его хотят допросить. Точка. И когда я так говорю, это не оправдание. Я именно тот, кто виноват во всем этом бардаке.

– И чем же вы занимались? Пока он был один?

Данная информация была отражена в отчете инспектора Пажье, но Барбара хотела услышать это от самого ПОПа.

– Я уже говорил: мне позвонили по поводу этой ситуации в центре города, где молодежь затеяла пьянку. Отсюда я ничего не мог с этим поделать, кроме как позвонить в паб, о котором шла речь – он называется «Харт и Хинд», – и запретить им обслуживать молодняк. А потом я позвонил в остальные пабы, чтобы юнцов, если они в них переберут, тоже не обслуживали.

– И где вы находились в это время?

– В одном из соседних кабинетов. И случилось все именно в это время. Я не выходил из здания. Я никогда этого не сделал бы. Просто меня не было в одной комнате с ним. Но если б хоть кто-нибудь сказал мне, что у него есть подобная склонность, то я ни за что бы не оставил его одного. Однако никто не сказал. Поэтому я и решил, что не будет ничего страшного в том, что я обзвоню пабы.

То, что он оставил Дрюитта в одиночестве, было феноменальным проколом. Но это был не единственный прокол.

Арестованные убивали себя и раньше. Известно, что для этого они использовали собственные путы, чтобы задушить себя, бились головой о стену в надежде заработать смертельную гематому, резали себе вены о крохотные металлические выступы, которые полицейские не заметили на днищах стульчаков или раковин. Там, где есть желание, обычно находится и способ – например, один из задержанных использовал собственные носки в качестве гарроты. Невозможно было предусмотреть все, что могло бы быть использовано для нанесения вреда самому себе. Полицейские старались изо всех сил, но время от времени арестованные умудрялись их перехитрить.

Внимание Барбары обратило на себя то, насколько здорово подходило помещение для совершения убийства. Дрюитта мог убить Раддок или любой патрульный офицер, которого ПОП мог сейчас прикрывать. Ведь речь шла о педофилии. Так что Дрюитт должен был вызывать обычное отвращение. Единственным слабым местом в этой цепочке рассуждений было утверждение Гэри Раддока, что он не знал, почему ему приказали взять Дрюитта, – он знал только, что диакона хотят допросить. Если только ему все-таки не сказали об этом, а теперь он лгал.

– Я видела расшифровку звонка, приведшего к аресту Дрюитта, – заметила сержант.

– Правда?

– Звонивший еще сказал, что не может перенести лицемерия. Мой командир считает, что речь идет о педофилии и о том, что Дрюитт был священником. А вы как думаете?

Раддок задумался. Барбара кивком показала, что они могут уйти из комнаты. Сержант не нашла ни малейших улик, которые могли бы пролить хоть какой-то свет на случившуюся здесь смерть. Обычный кабинет, не новый, со следами того, что кто-то из него выехал: грязные полосы на окнах, потертости на линолеуме, гвозди в стенах, на которых когда-то висели сертификаты, клубки пыли по углам.

Выйдя в коридор, Раддок сказал:

– Все, что приходит мне в голову, так это награда, которую он получил. Даже старый Роб прочитал о ней в газете, так что звонивший мог тоже увидеть эту газету, что могло вызвать у него ярость.

– О какой награде речь? – В ее папках о наградах ничего такого не говорилось.

– «Человек года города Ладлоу». Роб всегда читает местные газеты и любит обсудить их за обедом. Там была статья.

– О Дрюитте как о человеке года? А когда это было?

Раддок задумался.

– Не уверен… Месяца четыре или пять назад? Он что-то получил от муниципального совета. В газете была фотография мэра с ним, с Дрюиттом. Смотрите… Человек года и педофил? Это вполне можно назвать лицемерием, правда?

«Вполне», – подумала Барбара. Но вот главный вопрос: достаточно ли этого было для того, чтобы Дрюитт убил себя, когда пошли слухи о расследовании его деятельности? И еще: могло ли присуждение звания «Человек года» заставить кого-то убить его еще до того, как расследование началось?

Ладлоу, Шропшир

– Так что он показался мне нормальным парнем, – закончила сержант Хейверс свой отчет Изабелле. – И невероятно благодарным за то, что с него не сняли форму. Он знает, что виноват, оставив Дрюитта в одиночестве, но утверждает, что не имел ни малейшего представления о том, почему ему велели доставить его в участок.

– Он рассказал что-то, чего не было в отчетах Пажье и КРЖП?

– Он не рассказывал им о своем детстве, так что это новая информация, но не знаю, насколько это важно.

Они стояли рядом с «Карлтон Армс», на дальнем конце Ладфорд-бридж. Это была привлекательная гостиница, расположенная через реку от Ладлоу и находившаяся на границе древнего поселения, давшего имя мосту. Здание стояло в тени густых буков, на ветвях которых громко шумели птицы – в те моменты, когда не летали в небе; Изабелла назначила здесь встречу после того, как Хейверс позвонила ей на мобильный и сообщила, что закончила опрос полицейского общественной поддержки Раддока. Она описала его как «немножко тормоз. Похоже на то. Но это, наверное, связано с его проблемами с чтением и правописанием».

– А почему, ради всего святого, он все еще работает? У нас есть на этот счет какие-то соображения?

– Он говорит, ему рассказали, что к этому приложил руку кто-то из Управления. Этот человек вел курс в учебке, когда там учился Раддок.

– Он должен был быть особо выдающимся студентом, – заметила Изабелла. – Что не очень вяжется с его проблемами в чтении и правописании.

– Он говорит, что лип к офицерам. Думал, что это может помочь ему в продвижении по службе.

– Ладно, хватит об этом, – распорядилась Ардери.

Хейверс согласно кивнула. Она затягивалась сигаретой, пытаясь ухватить свою порцию никотина до того, как суперинтендант даст ей новое задание. Но в настоящий момент Изабелла не собиралась ничего ей поручать. Сейчас ей просто хотелось войти в «Карлтон Армс», сесть за столик с видом на реку и как-то успокоить натянутые нервы. Однако время для выпивки было совсем не подходящим по любым стандартам, за исключением ее собственных, поэтому она произнесла:

– Папаша нашего самоубийцы требует еще одного полного расследования с музыкой, танцами и так далее.

Сержант выдохнула дым и бросила бычок в реку. После того как тот упал в воду, Изабелла кинула на нее острый взгляд. «Какого черта?» – было написано у нее в глазах.

– Прошу прощения, не подумала, – извинилась Хейверс.

– Будем надеяться, что его не съест лебедь.

– Конечно. Больше это не повторится. И что вы ему сказали?

– Мистеру Дрюитту? Я привезла от него девять коробок с вещами Йена и сказала ему, что мы тщательно изучим их содержимое. Просеем вещественные доказательства. Поищем улики. Погадаем на кофейной гуще. Почитаем по внутренностям жертвенных быков. И бог знает что еще. Самое главное, чтобы Дрюитт держался подальше от телефона, поскольку он заверил меня, что его следующим шагом будет звонок адвокатам. Во множественном числе. Нам надо его опередить.

– Так что теперь? Коробки?

– Боже, конечно, нет. Что у вас еще?

– Наверное, викарий.

Изабелла еще раз взглянула на нее. Затем повернулась спиной к «Карлтон Армс», поскольку наличие гостиницы было для нее искушением, с которым трудно было бороться.

– И что с этим викарием? – спросила она, а когда увидела, что Хейверс жмется, нетерпеливо поторопила ее: – Ну, давайте же, сержант.

Барбара сказала, что пока у нее было время до встречи с Гэри Раддоком, она решила поговорить с викарием церкви Святого Лаврентия. И надеется, что «не сделала ошибки, командир».

– Я вас умоляю, сержант, – ответила Изабелла. – Такая встреча была запланирована. Так что при чем здесь ошибка? Рассказывайте.

И Хейверс рассказала. Во время беседы она делала записи, так же как и во время встречи с Раддоком, и сейчас сержант, открыв блокнот на нужном месте, пересказала Изабелле весь список дел, из-за которых Йена Дрюитта могли выбрать Человеком года. Этот список не сильно отличался от того, который Клайв Дрюитт показал Ардери в газете. Диакон совал свой нос во все социальные проекты в городе. Закончила сержант рассказом об основанном Дрюиттом детском клубе, сказав при этом, что «с клубом ему помогал какой-то студент; думаю, нам надо с ним поговорить».

– Зачем?

– Просто если разговоры о педофилии Дрюитта – правда, то нам надо…

– Сержант, мы здесь не для того, чтобы проверять, правда или нет вся эта история с педофилией. Нам не это приказывали. И я полагаю, что вам это известно. А если нет, то повторю еще раз: мы здесь для того, чтобы убедиться, что и детектив Пажье, и КРЖП действовали согласно процедуре. Мы должны перепроверить их отчеты и убедиться, что они не упустили ничего касающегося самоубийства. И если нам действительно надо с кем-то поговорить, то это патологоанатом.

На это Хейверс ничего не ответила. Хотя Изабелла видела, что что-то ее гложет.

– Обнаружили ли вы что-нибудь, что пропустили Пажье или КРЖП? – потребовала суперинтендант. – Если да, то я хочу об этом знать.

– Кажется, нет, – ответила Хейверс, – но…

– И никаких «но». Или нашли, или не нашли, сержант.

– Но если викарий и отец этого парня оба говорят…

– То, что они говорят, не имеет никакого отношения к тому, что произошло в действительности. Когда кто-то убивает себя без очевидной причины, лежащей прямо на поверхности, люди предпочитают думать, что это не самоубийство. Это свойство человеческой натуры. Передозировка лекарств? Случайность? Выстрел? Убийство? Самосожжение? И то и другое?

– Но нельзя случайно убить себя в полицейском участке, командир, – запротестовала Хейверс. – А значит, это…

– Самоубийство. Вы хоть представляете себе, насколько сложно сымитировать смерть через повешение? А в нашем случае, если верить вашему рассказу, самоубийца повесился на дверной ручке. Кроме того, в нашу задачу не входит выяснение, были ли у мертвеца причины для того, чтобы убить себя. Он вполне может оказаться новой Ребеккой де Винтер[85], которой только что поставили диагноз «рак».

– Но… – Хейверс колебалась.

– Ну что еще?

– Дело в том, что ее ведь убили, командир.

– Кого?

– Ребекку де Винтер. Ее убил Макс, помните? А раковый диагноз помог ему соскочить с крюка. Понимаете, она реально хотела, чтобы он ее убил, поскольку знала, что умрет. А если он ее убьет и его поймают, то его жизнь будет разрушена, чего ей хотелось больше всего на свете[86].

– Ради бога, – сказала Изабелла, – мы живем не в мелодраме сороковых годов, сержант.

– Так точно. Конечно. Но вот еще что: Дрюитт не жил в доме викария и его жены, хотя у них достаточно места. Викарий сказал, что диакон предпочел свою собственную квартиру. И еще он сказал, что речь шла об уединенности. Так вот, я не могу понять, зачем Дрюитту нужна была эта уединенность. Поскольку если кто-то знал, что ему нужна уединенность, то этот человек…

– Достаточно, – суперинтендант подняла вверх руки. – Мы побеседуем с патологоанатомом. Вижу, что только это сможет убедить вас в правильности выводов двух расследований.

Лонг-Минд, Шропшир

Вместо того чтобы встретиться с ними в больнице, где проходило вскрытие Йена Дрюитта, доктор Нэнси Сканнелл сказала, что она может приехать в местечко под названием Лонг-Минд в Шропшире, где, как оказалось, доктор входила в консорциум пилотов, купивших на паях планер. В Лонг-Минд находился клуб планеристов Западного Мидленда, и именно там доктор Сканнелл была обязана помочь члену этого консорциума встать в тот день на крыло.

Для того чтобы добраться до Лонг-Минд, надо было проехать несколько миль на север от Ладлоу. Это была территория вересковых пустошей, покрывавших вершины холмов, до которых можно было добраться по дорогам и тропам, становившимся все круче и у́же, пока они не сужались до такой степени, что по ним с трудом могла проехать одна машина. Здесь на дорогу из вечнозеленых кустарников выходили фазаны, а вдоль дорог лежали овцы, как будто асфальт на них принадлежал только им. Тот факт, что автомобили здесь были редкими гостями, подтверждался тем, что целый выводок диких уток, вместе с утятами, скатился со склона прямо под колеса машины суперинтенданта, словно то ли не заметил ее, то ли был слишком уверен в своей безопасности. Ардери выругалась и ударила по тормозам. Барбара почувствовала облегчение, когда увидела, что выводок остался невредимым.

Суперинтендант находилась на пределе. Хейверс заметила это во время разговора на Ладфорд-бридж, а теперь убедилась в этом, наблюдая за тем, как Ардери ведет машину. Она даже хотела предложить суперинтенданту занять ее место, когда они добрались до потрепанного дорожного знака возле практически необитаемого селения под названием Плоуден. Знак указывал путь до клуба планеристов Западного Мидленда, и перед сержантом открылась дорога, больше похожая на проселочную, которая взбиралась вверх по склону под пугающим углом. Хейверс бросила взгляд на Ардери. Суперинтендант сжимала руль побелевшими пальцами.

Они повернули и оказались у поселения, гордо именующего себя Астертон, которое было больше похоже на ферму, чем на поселок. Здесь еще один указатель требовал, чтобы они протиснулись мимо телефонной будки и двинулись дальше вверх по еще более сложной дороге. И вот наконец полицейские добрались до места, смутно напоминавшего клуб планеристов. По крайней мере, именно об этом сообщал большой плакат, утыканный фотографиями улыбающихся пилотов и пассажиров планеров, изо всех сил старавшихся выглядеть спокойными, паря на безмоторных машинах в голубом небе.

До самого клуба можно было добраться, проехав через незакрывающиеся ворота; на них висела табличка «Держать все время закрытыми». За воротами, на площадке в несколько десятков акров, располагалась свалка металлических бараков времен войны. На территории не росло ничего, кроме сочной травы, на которой паслось несколько упитанных овец. Кроме бараков, здесь были различные строения из разных материалов; перед ними в линию стояли планеры, ждавшие своих хозяев. Несколько летательных аппаратов сгружали с трейлеров на низких колесах, на которых они были закреплены. За планерами виднелась автостоянка, а за машинами располагалось более официальное по виду здание, в котором можно было разглядеть помещение самого клуба, состоящее из приемной, офисов, комнат для заседаний и кафетерия. Именно в кафетерии они и должны были встретиться с доктором Сканнелл.

Полицейские сильно опоздали. Неправильный поворот заставил их проехать несколько миль в сторону от маршрута и привел к одному из многочисленных поселений, разбросанных по территории Шропшира. Так что, когда они нашли доктора Сканнелл, та была не в лучшем расположении духа. Барбара решила, что патологоанатом и Изабелла стоят друг друга.

– У меня есть десять минут, – сообщила им доктор Сканнелл. Когда они вошли в кафетерий, она встала со своего места за длинным столом. Женщина была небрежно одета в синие джинсы и фланелевую рубашку; из-под бейсболки во все стороны торчала масса черных с проседью волос. – Мне необходимо быть на взлетной полосе, – продолжила она. – Очень жаль, но изменить этого я не могу.

В комнате ели еще какие-то пилоты. Большая их группа сидела возле окна, или скорее стеклянной стены, выходившей на раскинувшуюся за ней сельскую местность, и громко обсуждала «хрень, которую первый нес во время утреннего брифинга». По-видимому, доктор Сканнелл хотела поговорить с полицейскими в тишине, поскольку сразу же повела их в другую комнату. Эта походила, судя по картам и белой доске, на комнату для брифингов. Но Сканнелл не стала останавливаться, а вместо этого дошла до комнаты, оказавшейся баром, в котором в это время не было ни одной живой души.

Барбара тревожно посмотрела на Ардери. Суперинтендант смотрела прямо перед собой, на стол, расположенный в самом углу помещения. Как будто прочитав ее мысли, Сканнелл подошла именно к нему. Затем взглянула на часы – по мнению Барбары, они выглядели очень официально, со множеством стрелок и циферблатов, с которых доктор могла считать массу информации, – и сказала:

– Осталось девять минут. Что вы хотите знать?

У Барбары был с собой отчет Сканнелл. Ардери взяла его у нее из рук, подтолкнула в сторону патологоанатома и произнесла:

– У моего сержанта есть некоторые сомнения по поводу вашего заключения об этом самоубийстве.

– Да неужели? – Сканнелл равнодушно взглянула на Барбару и сняла кепку. Волосы зашевелились, как стайка щенков, которых выпустили из закута.

– Все это из-за дверной ручки, – пояснила Барбара. Свирепое выражение на лице женщины заставляло ее вести себя более осторожно, чем она предполагала изначально. – А еще этот парень не относился к категории самоубийц – по крайней мере, судя по тому, что мне удалось о нем разузнать.

– Забудьте об этом. – Из нагрудного кармана патологоанатом выудила пару очков-половинок и водрузила их на нос. – Никаких категорий не существует. Есть только самоубийство, смерть от несчастного случая или убийство. В нашем случае это было самоубийство.

Она раскрыла папку и достала ее содержимое, состоявшее из фотографий, расшифровки того, что она наговорила на диктофон во время осмотра тела при вскрытии, отчета, приготовленного после вскрытия, и дополнительной информации по токсикологии. Патологоанатом отобрала отчет и фотографии, которые подвинула ближе к Барбаре. Так как времени у них совсем не было, говорила она быстро, не теряя его на вопросы, все ли им понятно из сказанного.

Начала она с закупорки сосудов. Это, вместе с асфиксией, стало причиной смерти. Причиной закупорки сосудов было использование в качестве лигатуры предмета церковного одеяния, столы, походившей на довольно узкий шарф. Стола была шире тех лигатур, которыми обычно пользуются самоубийцы, и мягче их, поэтому она не смогла сильно перетянуть шею. Сержант понимает, что это означает? Ответа Барбары никто не ждал. Это означает, что вместо мозговой анемии, вызванной давлением на артерии, перед ними был случай пережима яремной вены, вызванный внешним давлением на нее. Это привело к нарушению мозгового кровоснабжения – «проще говоря, нарушению потока крови, циркулирующего в черепной коробке», – которое привело к повышению давления в голове. Смерть должна была наступить через три-пять минут, поскольку для того, чтобы перекрыть яремную вену, достаточно давления всего в два килограмма.

Рассказывая, патологоанатом демонстрировала соответствующие фотографии, не забывая поглядывать на свои часы. На теле, если сержант соблаговолит взглянуть на фото, сделанные на месте самоубийства, тоже есть его признаки. Обратите внимание на искаженное лицо. На то, насколько выкатились глаза. На небольшие кровоизлияния – их называют петехии[87], – заметные на внутренней стороне губ. Но самое главное, надо посмотреть на повреждения на шее.

– Все это я вижу, – сказала Барбара. – Вот только… как можно использовать дверную ручку для того, чтобы повеситься?

– Главное, чтобы было желание, – ответила доктор Сканнелл. – Человек наклоняется вперед и позволяет весу своего тела завершить начатое. Он быстро теряет сознание. Это вызывает закупорку сосудов, о которой я уже говорила, ведущую к нарушению мозгового кровообращения. Иногда это бывают просто несчастные случаи – аутоэротизм[88] хороший пример, – но убить человека таким способом…

По лигатуре все будет мгновенно понятно. Все это связано с шеей и с теми следами, которые лигатура на ней оставила. Следы должны соответствовать целому ряду параметров – весу подвешенного тела и степени его провисания, была ли лигатура обмотана вокруг шеи один раз или два, тип использованного узла, времени, в течение которого тело свисало с ручки, одиночный или двойной след оставила лигатура и оставила ли она его вообще…

– Ничто не указывало на то, что происшествие было не самоубийством, а чем-то еще, – завершила свой монолог Сканнелл.

– Даже его кисти?

– А что с его кистями? – Патологоанатом посмотрела на фото и сравнила их со своими заметками. – Вы имеете в виду повреждения? Они соответствуют тому, о чем сообщил офицер, осуществивший арест. Наручники, сделанные из пластика, были слишком сильно затянуты, о чем жертва сообщила офицеру. Он был, конечно, идиотом, когда снял их…

– А если он их не снимал? – прервала ее Барбара. – Тогда он вполне мог инсценировать самоубийство, правда? А может быть, кто-то еще пришел в участок, пришил этого Дрюитта, потом ПОП нашел тело, запаниковал и попытался превратить все в самоубийство. Могло такое произойти?

По выражению лица доктора Сканнелл можно было понять, что такие мысли тоже приходили ей в голову на месте происшествия.

– Да, что-то подобное могло произойти, – сказала она. Барбара со значением посмотрела на Ардери, но патологоанатом продолжила: – А еще на землю мог спуститься архангел Гавриил и провернуть подобное дельце, но я в этом сомневаюсь. А теперь, – патологоанатом встала, – меня ждут на взлетном поле. Вы когда-нибудь видели, как запускают планер с помощью лебедки? Нет? Тогда пойдемте со мной. На это стоит посмотреть.

Барбару совсем не интересовало, как запускают планеры, но это давало ей возможность провести еще несколько минут с доктором Сканнелл, и она не хотела их упустить. Поэтому, прежде чем суперинтендант успела отказаться, Хейверс вскочила на ноги, всем своим видом показывая, что просто без ума от лебедок. Она облегченно вздохнула, когда Ардери осталась сидеть в баре.

На улице ветер значительно усилился по сравнению с тем временем, когда они приехали.

Резкий аромат костра, горевшего в кемпинге по другую сторону от здания клуба, смешивался с другими запахами: каких-то химикатов, бензина и – несильно – навоза.

Нэнси Сканнелл двигалась в сторону отдаленной пустоши, и Барбаре пришлось напрячься, чтобы не отстать. Наискосок от здания, из которого они вышли, сержант заметила мужчину на тракторе, ехавшего по тому, что оказалось взлетной полосой клуба. Это делалось для того, чтобы согнать с нее пасущихся овец, что, в свою очередь, значило: планер, стоявший в конце полосы, должен был взлететь как можно скорее, пока овцы разбежались, иначе через какое-то время они снова оказались бы на линии огня.

Две четырехколесные конструкции стояли по обоим концам взлетной дорожки, на расстоянии около мили друг от друга. В каждой из них сидел механик, а передняя часть заканчивалась катушкой невероятных размеров. Между ними был протянут толстый металлический канат, от которого перпендикулярно отходил еще один канат, к которому должны были прикрепить планер.

Казалось, что доктор Сканнелл была не расположена к дальнейшей беседе, но Барбара решила не обращать на это внимания, потому что ей необходимо было выяснить еще кое-что.

– А как насчет удушения? – произнесла она, задыхаясь.

– А при чем здесь удушение? – спросила патологоанатом, пытаясь убрать непокорные волосы под бейсболку. При этом она помахала пилоту, который стоял у открытого кокпита планера и рассматривал облака вдалеке, словно они должны были о чем-то ему рассказать.

– Иду! – крикнула Сканнелл. – Эй! Я иду!

Пилот обернулся. Это была еще одна женщина. «Интересно, – подумала Барбара, – неужели весь консорциум, купивший планерный клуб, состоит из женщин?»

– Почему его нельзя было удавить? – поинтересовалась сержант. – Просто удушить этой штукой из его одежды, которую он носил, а потом привязать его к дверной ручке и инсценировать самоубийство?

– Потому что повреждения на шее будут другими, – Сканнелл даже не пыталась скрыть своего раздражения. В принципе, Барбара не могла ругать ее за это. Ведь они ставили под сомнение ее компетентность.

– В каком смысле? – задала сержант свой следующий вопрос.

– Повернитесь, – патологоанатом вытащила из кармана платок.

– Это еще зачем?

– Поворачивайтесь. Вы задали мне вопрос, и я на него отвечу.

Когда Барбара послушно повернулась, патологоанатом накинула платок, который превратила в очень короткую лигатуру, ей на шею и немного затянула.

– Если я придушу вас, сержант, – пояснила она, – то след от лигатуры на вашей шее будет прямым. После этого я, конечно, могу вас повесить, но основной прямой след на шее будет виден каждому. А если вы повеситесь сами, то след будет под углом, вот так. – Она показала как. – Вот и весь сказ. А теперь прошу извинить меня.

Сказав это, Сканнелл отошла, на ходу засовывая платок в карман. Барбара смотрела, как та подошла к пилоту планера. Они занялись, как показалось сержанту, осмотром аппарата, и через какое-то время к ним присоединился мужчина, который пришел от лебедки, чтобы проверить крылья и что-то там еще. Когда он закончил, планер прицепили к перпендикулярному канату, который отходил от другого каната, соединявшего две лебедки. Мужчина вернулся на свое место, и пока доктор Сканнелл удерживала крыло планера параллельно земле, пилот забралась в кокпит и закрыла колпак.

Все остальное заняло не больше минуты: доктор Сканнелл показала большой палец мужчине за лебедкой. Мужчина мигнул фарами тому, кто находился на противоположном конце взлетной дорожки. Механизм заработал, стальной канат стал наматываться на дальнюю лебедку, планер сдвинулся с места и ярдов через пятьдесят оказался в воздухе. Он поднялся метров на восемьсот и сбросил канат, соединявший его с канатом между лебедками. После этого началось парение в воздухе.

«Абсолютно чертовски невероятно, – подумала Барбара, наблюдая за планером. – Какому идиоту может понравиться такое?»

Лонг-Минд, Шропшир

Оставшись в баре в одиночестве, Изабелла дала себе слово не пить. И все-таки перед ней в полутьме комнаты поблескивали бутылки, стоявшие на двух полках и своим видом намекающие на то, что ей понадобится всего пара минут для того, чтобы нырнуть за похожую на магазинный прилавок стойку из формайки[89] и чисто из любопытства посмотреть на различные типы и сорта напитков, которые выбирают себе пилоты планеров, после того как заканчивают свои дневные полеты. Наверное, они следят друг за другом, чтобы никто из них не пил перед этими самыми полетами.

Изабелла старалась убедить себя в том, что к бару, который обслуживал членов клуба, у нее чисто академический интерес: выбираются ли напитки по цене или по качеству, а что насчет качества и количества, а водка ароматизированная или нет, а джины хорошо настояны, а вон там действительно стоит «Макаллан»[90] и какой он выдержки? Простой интерес, обыкновенное любопытство, мимолетное желание ощутить аромат из раскрытой бутылки и позволить ему совершить то, для чего аромат и существует, – вызвать воспоминания, должные вытеснить из сознания сиюминутные мысли. Правда, то, что сейчас занимало ее сознание – и она об этом знала, – ничем не отличалось от того, что занимало его тогда: «Всего одну, только одну, и никто не узнает, а близнецы, слава богу, улеглись поспать днем, и как же тяжело просыпался один утром, и как второй отказывался угомониться и все выражал свой протест, пока…»

Ардери встала, схватила свою сумочку и вышла из бара. Пройдя через комнату для совещаний, она оказалась в кафетерии, где раньше у панорамного окна сидела шумная группа пилотов. Их осталось только двое, и они серьезно обсуждали что-то, что было для них очень важно, если судить по их приглушенным голосам. На нее они не обратили никакого внимания, и это было только к лучшему, имея в виду то, как были натянуты ее нервы.

В какой-то момент Изабелла попыталась отвлечься от своих мыслей, глядя на окраинные земли Уэльса[91], которые, и она это хорошо понимала, показались бы любому другому потрясающими, поскольку панорама простиралась на многие мили вокруг. Вдали она увидела кучевые облака, под которыми летал планер, а потом появился еще один. «Там действительно так тихо или в ушах свистит ветер?»

Изабелла чувствовала, как ее ногти впиваются в ладони. «Интересно, – подумала она, – в какой момент моих размышлений я так крепко сжала пальцы, что теперь, если опустить глаза, на каждой руке будет видно по четыре глубоких серповидных следа, но я не хочу сейчас опускать глаза, потому что так я узнаю многое о себе самой, а сейчас мне необходимо и я очень хочу выбраться из этого места как можно скорее, потому что я знаю, на каком я пределе, и что бездна уже прямо передо мной, и что мне не составит труда сделать этот последний шаг, потому что падение будет похоже на парение этих планеров вдали, нет?..»

– Командир?

Изабелла резко отвернулась от окна и увидела перед собой Барбару Хейверс. Она не знала, как долго сержант находится в кафетерии. «Она не выглядит слишком озабоченной», – подумала про себя суперинтендант.

Хейверс просто сообщила ей, что вернулась оттуда, куда она ходила с патологоанатомом.

– Вы увидели то, что хотели увидеть? – спросила Ардери. – Услышали то, что хотели услышать?

Хейверс кивнула, хотя то, как она сказала «более-менее», звучало не очень обнадеживающе.

– Тогда поехали, – предложила Изабелла и повела сержанта за собой по пути, который проходил мимо туалетов. Зайти туда перед долгой поездкой было вполне логично, так что Изабелла сказала Барбаре, что встретит ее возле машины, жестом большого пальца показав, что ей необходимо зайти по нужде. Как она и предполагала, сержант сказала, что она пока выкурит сигарету, если командир не возражает, и командир совсем не возражала.

Крохотной бутылочки было мало, но это хоть что-то, и суперинтендант поспешно опорожнила ее, едва успев закрыть за собой дверь. После этого она засунула пустую емкость поглубже в сумку и осмотрела себя в зеркале. Поправила губную помаду, а потом нанесла ею две точки на скулы и растерла их по коже. Покончив с этим, засунула в рот мятную таблетку, вышла из здания и присоединилась к Хейверс, которая, как всегда, судорожно глотала дым с никотином, рассматривая аэродром и некрасиво покусывая нижнюю губу.

В ней было что-то, объясняемое несколькими причинами. А можно вовсе не обращать на нее внимания, что Изабелла и намеревалась сделать. Но коп в ее душе требовал хотя бы минимальной осведомленности, и поэтому она все-таки решила поговорить.

– Что-то гнетет вас, сержант, – заметила Ардери.

Хейверс оторвалась от изучения взлетного поля.

– Да нет, по-моему, всё в елочку, – сказала она с полуулыбкой, пожав плечами. Затем бросила бычок на хорошо утрамбованную землю и убедилась, что он действительно погас. – Я уже готова, – добавила она и кивнула. – Хотите, я поведу, командир? А то вы все время меня возите и…

– Нет, – ответила Ардери резче, чем хотела бы, поскольку что-то не понравилось ей в этом предложении. Но услышав себя со стороны, она решила улыбнуться, надеясь, что улыбка покажется Барбаре настоящей. – Обещаю больше не ставить жизнь диких уток под угрозу. Поехали.

Пока они ехали до Ладлоу, Хейверс практически с головой зарылась в папки, которые захватила с собой. Она тщательно сравнивала информацию из них со своими заметками. Ее погруженность в это занятие показалась Изабелле наигранной. Так же, как и ее пристальному изучению взлетного поля, этому могло быть несколько объяснений, так что через четверть часа тишины, которая – по крайней мере, по мнению Изабеллы – становилась все более и более напряженной, суперинтендант обратилась к сержанту.

– И все-таки вы сомневаетесь, – сказала она. – Что же вы хотите оспорить, сержант?

Хейверс посмотрела на суперинтенданта выпученными, как у рака, глазами, но быстро пришла в себя.

– Просто… – сказала она, – вы не заметили, как все отлично складывается, командир? В Шрусбери происходит серия ограблений, а ПОПу из Ладлоу приказывают арестовать диакона. А потом в городе начинаются массовые пьянки, и ему необходимо с ними разобраться, так что диакон остается один в полицейском участке. Грабежи, арест, пьянки и самоубийство. И все это за одну ночь?

Изабелла следила за дорогой. Прямо на середине ее расположились две овцы. Суперинтендант нажала на сигнал. Они совершенно равнодушно посмотрели в ее сторону.

– Да чтоб вас всех, – сказала Ардери. Она открыла свою дверь, высунулась из машины и крикнула: – А ну-ка, убирайтесь! В сторону! Убирайтесь!

Овцы не спеша поднялись на ноги. Изабелла с шумом закрыла дверь и повернулась к Хейверс:

– Вы что, хотите сказать, что все это было срежиссировано? Все эти грабежи, арест, пьянки, с которыми надо было разбираться… Вы представляете себе, что это должен быть за заговор?

– Представляю. Но все эти совпадения… И при этом мне говорят, что причин передавать дело в КСУП не было. А если не было… То есть вам не кажется…

На этот раз ее неуверенность выводила из себя.

– Да выскажитесь же вы, наконец, Барбара, – велела Изабелла.

– Просто… Существует разница между массовым заговором и серьезной операцией прикрытия. И поиски одного иногда не позволяют увидеть другое.

Они добрались до телефонной будки, откуда поворот налево должен был вывести их к подножию холма и на дорогу в Ладлоу. Изабелла нажала на тормоз сильнее, чем намеревалась.

– Вы что хотите этим сказать? – спросила она, не пытаясь скрыть раздражение.

– Да ничего, собственно. Но если мы хотим все внимательно изучить…

– Я уже говорила: мы здесь не для того, чтобы начинать расследование убийства. Мы здесь для того, чтобы проверить правильность двух расследований самоубийства. И мы не можем продолжать эти споры, поскольку это может увести нас далеко в сторону, а это неприемлемо, ведь Хильер не дал нам на это времени.

– Поняла, – сказала Хейверс. – Вы уже об этом говорили. Но коль скоро у нас выдалось немного свободного времени – я имею в виду сейчас, – то у меня с собой адрес диакона. Просто потому, что мне его дал викарий. Вам не кажется странным, что Дрюитт отказался жить с викарием и его женой?

– Нет, не кажется. И вы уже говорили об этом. Позвольте мне спросить вас: а вы захотели бы жить с викарием и его женой?

– Я? Конечно, нет. Но если б я была диаконом в церкви и мне нужна была комната, а они бы мне ее предложили, а церковь была бы всего в двадцати ярдах… Почему бы не согласиться? Помимо всего прочего, это сэкономило бы мне кучу денег. Но он с ними жить не захотел. И на это должна быть причина. А в этих двух расследованиях, командир? Ни в одном из них нет ни слова о том, где жил этот парень.

Изабелла вздохнула. «Эта Хейверс может достать кого угодно».

– Ладно, – сказала она сержанту. – Я вижу, к чему это все идет. Вы считаете, что мы должны поехать по этому адресу и обыскать недвижимость на предмет… Чего? Скелета в подвале? Черепа в барбекюшнице? Не напрягайтесь. Можно не отвечать. Просто дайте мне этот чертов адрес.

Бурвэй, Шропшир

Йен Дрюитт жил в пригороде Ладлоу, в небольшом районе, состоявшем всего лишь из двух тупиков и одного переулка. Дома были сдвоенными, и у каждого сбоку имелся гараж. Возле дома, в котором жил Дрюитт, стоял желтый фургон с открытой боковой панелью. На панели был искусно изображен целый набор изысканных цветочных горшков и кашпо, в которых росли целые клумбы цветов и прочей зелени. Здесь же была надпись «Беванс Бьютиз» с телефонным номером, интернет-сайтом и электронным почтовым адресом. Женщина в камуфляжном рабочем комбинезоне и футболке с короткими рукавами грузила невероятные количества мешков с почвой для горшков в кузов. На шее у нее был повязан платок, а на голове сидела шляпа с такими полями, что их хватило бы на то, чтобы укрыть от солнца не только хозяйку, но и несколько прохожих.

– Это точно тот адрес? – спросила Изабелла у Хейверс, еще раз проверившей свои записи. Когда она утвердительно кивнула, им все стало понятно: Йен Дрюитт жил не один. А потом женщина повернулась от фургона, и суперинтендант увидела, что она приблизительно одного возраста с Дрюиттом. Почему-то это ее удивило.

По нынешним стандартам, когда людей в возрасте шестидесяти пяти лет называют людьми среднего возраста, как будто они собираются дожить до ста тридцати, эта женщина в свои сорок была просто юной девушкой на выданье. На ней красовались ленноновские[92] очки от солнца, которые она поправила на переносице, – и прекратила работу, увидев, что к ней подходят Изабелла и сержант Хейверс. Ардери заметила, что женщина уже успела наполнить фургон различными вариантами керамических горшков и множеством сортов летних растений.

Изабелла представила себя и Хейверс. И та и другая показали женщине свои полицейские знаки. Естественно, что вмешательство Нового Скотланд-Ярда в ее жизнь сильно удивило женщину. Но она дружелюбным тоном представилась как Флора Беванс и добавила:

– Я знаю, это звучит забавно. Флора. Как будто мои родители знали заранее…

Изабелла объяснила ей, что адрес Йена Дрюитта дал им викарий церкви Святого Лаврентия, и они быстро выяснили, что Дрюитт снимал у нее комнату. Оказалось, что Флора пела в хоре церкви Святого Лаврентия, а одна из его старших участниц – «вы же знаете, как женщины любят заниматься сватовством?» – выяснила, что, хотя Дрюитт и живет у викария и его жены, ему не нравится то, что он мешает им своей музыкой, и диакон ищет другую квартиру.

– У меня была свободная комната, а лишние деньги еще никому не мешали, – честно призналась женщина. – Я решила, что если его музыка будет слишком громкой для меня, то я просто отключу слуховой аппарат. Так что я сказала ему об этом, он посмотрел комнату, и дело было сделано. И между нами ничего не было, – добавила она со значением. – Вы думаете о химии и всем таком прочем? Обошлись без нее. Но он был милым парнем. А ванную комнату содержал как картинку для рекламного проспекта, а это, если хотите знать мое мнение, – настоящее испытание для любого мужчины. Она только одна – я имею в виду ванную. Мы делили ее, как и кухню, и у нас с самого начала все было прекрасно, если не считать того, что никто не научил его не хлопать дверью, когда поздно возвращаешься домой.

– Поздно возвращаешься? – переспросила Изабелла практически одновременно с сержантом Хейверс.

– Этот человек был членом всех общественных организаций, которые только существуют в городе. Ему не хватало двадцати четырех часов в сутки, – ответила Флора Беванс.

– Нам говорили, что он был за это награжден, – заметила Хейверс.

– Точно. И он очень гордился этой наградой. Я показала бы вам эту табличку, если б не отдала ее его семье, которая забрала все вещи после его смерти. Несчастный парень…

Женщина сняла платок с шеи и промокнула им лицо, хотя день был не таким уж жарким и она совершенно не вспотела.

– В таких случаях чувствуешь и свою вину, – продолжила Флора. – Самоубийство. Я этого никак не ожидала. Он был человеком Бога, а Божьи люди должны обладать… как это сказать?.. духовными ресурсами, как мне кажется. Это был шок. В ту ночь, насколько я помню, он не вернулся домой, но мне и в голову не пришло, что его забрали в тюрьму. А потом уже пошли слухи о том, почему его туда забрали, и это было совершенно ужасно. И не только для меня, которая, оказывается, жила с педофилом под одной крышей. Я говорю и о его семье. «Смятение» – недостаточно сильное слово, чтобы описать их, когда они приехали за его вещами. И такое состояние никого не удивило. Даже в самые лучшие времена никто не хочет узнавать какие-то гадости о членах своей семьи. Но узнать, что член семьи – священник, не забывайте это – путался с детьми… Это бьет просто наотмашь.

– А вы сами в это верите? – спросила Хейверс.

– А что я о нем знала? – ответила Флора. – Если подумать о нынешних женах, которые не знают, что их мужья – это новые Питеры Сатклиффы[93], которые ездят по улицам с окровавленными молотками в багажниках машин, или что там у него было, то что может домовладелица знать о своем жильце? Ведь в доме он ничего такого не делал, упаси бог! Но должна вам сказать, что если Йен делал то, в чем его обвиняют, я не могу себе представить, откуда он брал на это время. Вы только подумайте… – Женщина сдвинула брови.

– Мы вас слушаем, – сказала суперинтендант.

– У меня все еще есть его еженедельник. Я о нем совсем забыла. Мне, наверное, надо было его кому-то отдать – у этого человека на каждый час была назначена новая встреча, – но мне это до сегодняшнего дня не приходило в голову. Наверное, он вам нужен, да? Или мне, может быть, надо послать его отцу Йена? Йен держал еженедельник на кухне, и когда я собирала его вещи, то совсем забыла о нем – он лежал под телефоном.

Еженедельник мог пролить свет на то, чего Изабелле совсем не хотелось знать. Хейверс среагировала еще до того, как суперинтендант смогла открыть рот, и, конечно, эта невозможная женщина сказала, что «дневник – это то, что надо, и спасибо вам большое».

– Тогда пошли, – пригласила их Флора Беванс, направляясь к входной двери.

Войдя, они оказались в небольшой квадратной прихожей; ее стены были украшены фотографиями, на которых, как решила суперинтендант, изображены образцы композиций в горшках хозяйки. И если судить по этим фото, женщина была настоящей мастерицей. В голове Изабеллы горшок с цветами всегда ассоциировался с плющом и надеждой, что тот не засохнет, если она на несколько недель позабудет о нем.

Флора провела их в красиво украшенную и идеально чистую кухню, достала из ящика еженедельник и протянула его полицейским. Он был достаточно обычен: дни недели, время дня и духоподъемная надпись вверху каждой страницы. Хейверс стала листать его. С того места, где она стояла, Изабелла увидела, что все страницы испещрены записями о встречах, как им и сказала Флора. Пока сержант изучала их, Ардери обратила внимание на сильный шум, идущий с заднего двора. Это был шум играющих детей, который ни с чем невозможно спутать: крики, удары, смех и, время от времени, голос взрослого, который хочет привлечь чье-то внимание.

– За садом на заднем дворе расположена школа, – пояснила хозяйка. – Три раза в день здесь царит небольшой хаос, но по уик-эндам и в праздники тут истинный рай. Самое спокойное место в городе, доложу я вам. Мне кажется, что Йен тоже так думал.

– Но шум не слышен в передних комнатах, – подала голос Хейверс, поднимая голову от еженедельника.

– М-м-м… нет. Вы правы, – согласилась Флора. – Моя спальня выходит на улицу, и я этот шум не слышу. А вот комната Йена выходила на задний двор, и весь этот шум доставался ему, если он оказывался дома, когда дети выходили во двор.

– А мы можем взглянуть? – спросила Хейверс, добавив: – Вы не возражаете, командир?

Изабелла кивнула. Флора провела их к лестнице и сказала, что они сами могут посмотреть – хотя много там не увидишь, – а она, если они не возражают, вернется к работе. Когда будут уходить, двери можно не запирать – она их никогда не запирает, потому что у нее абсолютно нечего воровать.

Войдя в комнату умершего мужчины, полицейские обнаружили две вещи: первая – шум со школьного двора мог причинять серьезные неудобства, если человек хотел отдохнуть в тиши в течение дня, и вторая – из окна спальни открывался отличный вид на двор, где на площадке играли в лучах весеннего солнца около сотни мальчиков и девочек. По виду, дети учились в третьем классе и, как и большинство детей этого возраста, легко поднимали невероятный шум, прыгая через скакалку, увертываясь от мячей, бросая биток при игре в классики и занимаясь тем, что издали казалось довольно жесткой игрой в регби, а при ближайшем рассмотрении оказалось попытками группы мальчиков раздавить ногами наполненный гелием воздушный шар. За всем этим наблюдала сердитого вида женщина со скрещенными на груди руками и полицейским свистком на шее.

– Интересно, может быть, именно из-за этого он выбрал данную комнату, – пробормотала Хейверс, присоединившись к Изабелле возле окна, и продолжила: – Отличный вид, особенно если хочешь помечтать о том, что ты сможешь сделать с каждым из них, если только удастся перелезть через забор незамеченным…

Суперинтендант заметила, что дети на школьном дворе были приблизительно возраста ее близнецов. И играли они так же упорно и с такой же страстью. С самого начала Изабелла знала, что рождение близнецов будет для такой матери, как она, колоссальным вызовом. Но ни разу ей не пришла в голову мысль избавиться от них. Правда, фраза «что ты с ними делаешь, когда ты в таком состоянии» не смогла остановить ее. И это ее самый большой грех. Хотя, и Бог тому свидетель, есть и другие.

– …ловить кайф, просто стоя здесь, как мне кажется, – задумчиво говорила Хейверс. – Вот об этом стоит поразмышлять. И никто ни о чем не догадался бы…

– Что? – встряхнулась Изабелла.

– Ну, вы сами знаете, командир. Точить шишку.

– Простите?

– Я хочу сказать… как это… ну, любить в кулачок… – Хейверс окончательно запуталась.

– А-а-а, мастурбировать, глядя на детей? – поняла наконец Ардери.

– Ну да. Для него это могло оказаться отличным местом. И никто ни о чем не догадался бы, правда? Флора возится со своими горшками и кашпо, а он один в комнате, слышит крики детей, и вот вам пожалуйста – занимается рукоблудием…

– Сержант Хейверс, а с инспектором Линли вы говорите таким же сочным языком?

– Прошу прощения, – извинилась Хейверс, скорчив гримасу.

– Просто, – продолжила суперинтендант, – я не могу представить себе, чтобы инспектор Линли пользовался таким языком, общаясь с вами.

– Абсолютно правильно, мэм. Никогда. Серебряная ложка во рту и все такое. Он скорее откусил бы себе язык. Да и в голову ему такое никогда не пришло бы. Я имею в виду сочный язык. Это шло бы вразрез с его воспитанием, если вы понимаете, о чем я. То есть всем известно, что он рожден джентльменом… понимаете… и что он может знать о… кажется, это называется «изнанкой жизни»… ну, в общем, ясно.

– Я вас поняла.

Изабелла знала Линли достаточно хорошо. Какое-то время они были любовниками, и, несмотря на то что для всех он был примером джентльменской сдержанности, в его воспитании были некоторые аспекты, которые, если быть достаточно настойчивым, характеризовали его не с лучшей стороны. А так как Изабелла бывала с Томасом достаточно настойчива, то иногда слышала от него такое, чего Барбара Хейверс, как полагала суперинтендант, не сможет услышать за всю жизнь, хотя то, что говорил Линли лично ей, совсем не походило на комментарии сержанта.

– Соглашусь, – сказала она, отворачиваясь от окна. – С тем, что Йен Дрюитт, возможно, подглядывал за детьми. И теперь мы с вами обе знаем, что от человечества можно ожидать чего угодно.

В комнате не было ничего, кроме мебели: кровать, комод, узкий стол с одним центральным ящиком и стул. Ящики, так же как и ящик стола, были пусты. Стены тоже были чистыми. Небольшая дырка в изголовье кровати намекала на то, что когда-то на этом месте что-то висело, а принимая во внимание монашескую обстановку в комнате, Изабелла предположила, что это могло быть распятие.

По мнению суперинтенданта, делать здесь было больше нечего. Еженедельник подтверждал то, что о Йене Дрюитте говорил уже не один человек, – он был закоренелым волонтером. «И это скорее утомительно, чем подозрительно», – подумала Ардери. Так что здесь, в Шропшире, они свою задачу выполнили.

Но сержант Хейверс, естественно, видела все по-другому.

– Думаю, что нам придется просмотреть все то барахло, которое вам дал его отец, – сказала она, когда они спускались по лестнице. – Вдруг там окажется какая-то связь с тем, что он записал в еженедельнике, а? Особенно если мы найдем там какие-то файлы или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что это необходимо с точки зрения логики. Чтобы быть уверенными, что мы ничего не пропустили. Думаю, что именно этого ждет от нас папаша. А вы? – добавила она, словно испугавшись, что Изабелла начнет протестовать.

«Нет, – подумала Изабелла, – я так не думаю». Правда, в том, что сказала Хейверс по поводу Клайва Дрюитта, есть рациональное зерно. А теперь появился еще этот проклятый еженедельник…

– И каким образом, по вашему мнению, надо проводить сопоставление, сержант? – вздохнула суперинтендант.

– Вы о коробках его отца? Вдруг мы найдем там что-то, что другие просмотрели? – Не услышав реакции Изабеллы, сержант продолжила: – Я могу сама их все просмотреть. Если у вас есть другие дела.

У Изабеллы было только одно дело, и называлось оно «водка-тоник», причем тоника должно быть как можно меньше. Но она не могла приказать Хейверс заняться барахлом Йена Дрюитта, а сама отойти в сторону. Поэтому Ардери согласилась, что содержимое коробок необходимо просмотреть, и кроме того, теперь, когда у них появился этот несчастный еженедельник, надо будет заняться и им, поскольку он представляет собой предмет, связанный с умершим, который пропустили во время предыдущих расследований.

– Тогда давайте этим и займемся, – сказала она. – Мы можем поработать в гостинице, а Мир, надеюсь, сможет приготовить для нас сандвичи.

Приступая к изучению вещей Дрюитта, детективы заранее полагали, что большинство из них будут совершенно бесполезны. Они притащили коробки с вещами в гостиницу, поставили их на пол в холле для проживающих и начали распаковывать их, в то время как Миру Мир с виимым удовольствием обеспечил их малосъедобными сандвичами с ветчиной и яйцами. Изабелла заказала себе водку с тоником, о которой давно мечтала, и предложила Хейверс тоже заказать что-нибудь. Однако сержант, по-видимому, выбрала воздержание, заказав себе только воду с газом и ничего больше. Но при этом с удовольствием угостилась, помимо своего сандвича, пакетом жареной картошки.

К своим поискам они подошли очень серьезно. Суперинтендант начала с коробки, в которой лежали проигрыватель дисков и довольно эклектичная коллекция записей, начиная от классики и заканчивая американским кантри. Здесь же находился айпод с колонкой; ее диакон тоже мог использовать для извлечения звуков.

Рядом с ней Хейверс распаковывала коробку, хранящую, по-видимому, гражданскую одежду Дрюитта. Таковой, как и у любого другого человека, посвятившего свою жизнь Богу, у него было немного – вся приглушенных тонов, ничем не выделяющаяся, но на удивление очень аккуратно сложенная. Среди одежды лежало простое деревянное распятие без фигуры Христа, которое туда, скорее всего, положили для большей сохранности. На нем была небольшая пластинка с надписью: «Йену от мамы с папой. С любовью» и датой. Скорее всего, это была дата его рукоположения в чин диакона. На самом дне коробки находился файл с длинным списком мужских и женских имен с указанием адресов и телефонов. Скорее всего, это был список членов детского клуба, а в скобках рядом с именами были указаны данные родителей. Под файлом оказались сложенная газета и пачка открыток, похожих на рекламные открытки музыкальной группы, называвшейся «Хэнгдог Хилбиллиз». На каждой из них была новая фотография группы, новая дата и адрес нового зала. Оказалось, что Йен Дрюитт был членом этой группы и на открытках был изображен играющим на корыте. Остальные члены играли на банджо, старой стиральной доске, ложках и гитаре[94]. И костюмы у них были соответствующие названию группы[95], поскольку все они были одеты в ветхие одежды. В следующей коробке, которую открыла Изабелла, как раз лежали сценические костюмы Дрюитта, начиная с вылинявших защитных комбинезонов и кончая детскими нагрудниками, грубыми башмаками, изношенными футболками, рубашками, протертыми до основы, и различными шляпами.

Найденная газета была еще одной копией «Эха Ладлоу» с рассказом о присвоении Йену Дрюитту титула «Человек года». Хейверс прочитала статью очень внимательно, чего не сделала суперинтендант, и вслух повторила список достижений диакона: член группы по охране кошек от стерилизации, лидер детского клуба Ладлоу, член добровольного общества помощи жертвам насилия, организатор и создатель Божьего патруля в городе, руководитель хора прихода церкви Святого Лаврентия. Кроме всего этого, Дрюитт также посещал обездвиженных больных, стариков и реабилитационные клиники.

– Черт побери, – произнесла Хейверс, – когда же этот парень выполнял свои обязанности диакона?

Изабелла знала о том, что входит в обязанности диакона, ничуть не больше Хейверс, поэтому предположила:

– Может быть, все это и есть его обязанности?

– Похоже на то… – В голосе сержанта слышались сомнения.

Суперинтендант посмотрела на нее. Барбара щурилась от любопытства, но, как только почувствовала, что на нее смотрят, постаралась придать своему лицу равнодушное выражение. По мнению Изабеллы, это не только раздражало, но и было контрпродуктивно.

– Отставить, сержант, – сказала она и сразу же поняла, что это прозвучало так, будто мать разговаривает со своей дочерью-подростком, посмевшей высказать свое мнение.

– Что именно? – уточнила Хейверс.

– Если вам в голову приходят какие-то мысли, то я предпочитаю о них знать.

– Прошу прощения, командир, я…

– И прекратите эти ваши постоянные извинения!

– Простите… – Барбара зажала рот рукой.

– Давайте все-таки придем к какому-то общему знаменателю. – Суперинтендант раздраженно посмотрела на сержанта. – Мы здесь для того, чтобы во всем разобраться. И чем скорее мы это сделаем, тем скорее вернемся в Лондон. Так что вы хотели сказать?

– То, что это все выглядит как-то неестественно. – Хейверс показала на статью, включавшую в себя также интервью с несколькими людьми, которым Дрюитт так или иначе помог своей деятельностью, и с теми, кто работал с диаконом плечом к плечу в разных ипостасях. Как и следовало ожидать, все они с восторгом говорили о том благотворном влиянии, которое он оказывает на молодежь в городе, о его благородстве духа, о его душевной теплоте и доброте.

– Как будто он, знаете… «слишком сильно протестует».

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

– Прос… ой! Это из Шекспира. «Эта женщина слишком сильно протестует»[96] и все такое.

Изабелла села на пятки возле той коробки, которую разбирала стоя на коленях, и подозрительно осмотрела Хейверс.

– Почему мне все время кажется, что вы научились у детектива-инспектора Линли всяким восхитительным вещам? И часто вы используете в ваших совместных расследованиях цитаты из Шекспира?

– Просто он старается развить во мне вкус к лучшим образцам поэзии, командир… – Сержант закашлялась. – Думаю, что скоро мы перейдем к Диккенсу. Но только после того, как закончим с Шекспиром. У него он, кстати, выбирает кровь. Я хочу сказать, пьесы, в которых кого-то убивают. Но пока я освоила только «Гамлета». Путаюсь, когда дело доходит до «Макбета»[97].

Какое-то время Изабелла молча смотрела на нее. Что-то в глазах Хейверс говорило о том…

– Вы сейчас шутите, правильно? – спросила суперинтендант.

– Ну-у-у… да. Наверное. Совсем чуть-чуть.

– Почему я поняла это только тогда, когда вы заговорили о трудностях с «Макбетом»? И почему мне кажется, что вы даже во сне можете его цитировать?

– Это неправда, – поспешно возразила ей сержант. – То есть только до той сцены с окровавленным кинжалом. Ну, может быть, еще сцену сна и проклятого места, но не больше.

– Понятно… – Изабелла решила вернуться к тому, с чего они начали. – Так что про эту женщину?

– Мне просто кажется, что все это волонтерство, – тут Барбара указала на статью, – имеет под собой какую-то подоплеку. И что она касается как раз проблемы восприятия человека. Этот звонок на «три девятки». То место, в котором речь идет о лицемерии. Весь этот публичный шум о том, что Дрюитт… Не знаю, как поточнее выразиться.

– Безупречно хорош? И в равной степени восхитителен?

– Как будто он старается обязательно сделать все то, что Господь велит делать добрым христианам. Словно перед ним список, в котором он ставит галочки напротив выполненных добрых дел. Если хотите знать мое мнение, это уже через край. Создается впечатление, что он хочет что-то скрыть. Поэтому, возможно, кто-то, прочитав эту статью, подумал: «Подожди-ка, приятель, меня этим не купишь». И сделал этот телефонный звонок, потому что не может видеть, как такой монстр получает все эти славословия, когда единственное, чего он достоин, это…

– Арест, – закончила за нее Изабелла.

– После которого начнутся пересуды и он перестанет быть Человеком года.

– Согласна, – Изабелла кивнула. – Но мы не можем сбрасывать со счетов то, что звонок не имел никакого отношения к лицемерию, а целью его была месть.

– А разве педофилия и месть никак не связаны? «Ты сотворил это с моим ребенком», или, еще лучше, «ты сотворил это со мной, когда мне было десять лет, приятель, и теперь я съем тебя за обедом». Что-нибудь в этом роде.

– Я вас понимаю. И, наверное, соглашусь с вами, сержант. Титул «Человек года», статья в газете и телефонный звонок… Они вполне могут быть тесно связаны, не так ли?

Было видно, что Хейверс с удовольствием выслушала это, но последнее, чего хотела суперинтендант, – так это получить сержанта со своими собственными суждениями.

– Полагаю, что вы согласитесь, что месть необязательно должна привести к смерти, – заметила Ардери. – Разрушить репутацию может быть вполне достаточно, а достигается это самим фактом ареста, расследованием и судом на глазах у всей общественности, результат которого уже не так важен.

– Я вас понимаю, – согласилась Хейверс, и по ней было видно, что она ничуть не сконфужена. – Но у нас есть еще вот это. – Барбара подняла ежедневник, который им передала Флора Беванс. – Колонка А, – с этими словами она помахала ежедневником в воздухе, – хочет, чтобы ее сопоставили с колонкой Б. – И показала пальцем на газетную статью.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этим я хочу сказать, что в ежедневнике может быть нечто, что никем не принималось во внимание – просто потому, что об этом никто не знал. И если мы хотим, чтобы мистер Дрюитт держался подальше от своих адвокатов, нам придется проверить, так ли это.

Ладлоу, Шропшир

Барбара Хейверс рассталась с Ардери с ощущением, что она все-таки выиграла этот раунд. Между их совместными поисками среди вещей Дрюитта и последующей встречей на аперитив в холле перед обедом у нее было время пролистать ежедневник диакона. И в нем она действительно обнаружила нечто, что заслуживало пристального внимания.

Но, спустившись в холл гостиницы, сержант увидела, что в Гриффит-Холл в тот день заселились новые постояльцы. И то, что они сейчас поглощали шампанское в баре, не позволило ей серьезно поговорить со старшим суперинтендантом ни во время предобеденных поклевок и аперитива – водка-мартини для командира и полпинты эля для Барбары, которую она планировала растянуть на весь обед, – ни во время обеда.

Хотя за все это время мобильный Ардери звонил три раза, она лишь смотрела на экран, чтобы определить, кто звонит – дважды с выражением омерзения на лице, – и позволяла ему переключаться на голосовую почту. Когда они после обеда пили в холле кофе, телефон зазвонил в четвертый раз. Суперинтендант ответила на звонок, сообщив Барбаре, что это Хильер, и вышла из помещения.

«Чур меня», – подумала Хейверс. Если речь шла о том, что они делали в Шропшире, то помощник комиссара, оставаясь верным себе, наверняка хотел, чтобы они облизали здесь всех местных и свалили восвояси.

Сержант захватила с собой одну из папок с отчетом КРЖП. Пока Ардери отвечала на звонок, Хейверс открыла ее и нашла то место, которое касалось основного, по ее мнению, вопроса в расследовании самоубийства Йена Дрюитта: что ПОП Гэри Раддок делал в то время, когда диакон вешался, и что он сделал, когда нашел неподвижное тело Дрюитта повисшим на дверной ручке.

Показания Раддока о том, что произошло той ночью, были подтверждены многими людьми: владельцем «Харт и Хинд» на Куолити-сквер, согласившимся, что в тот вечер в клубе действительно началась пьянка; владельцами других пабов в городе, подтвердившими, что Раддок звонил им и просил не обслуживать подвыпившую молодежь, говоря о том, что не сможет помочь в случае каких-то проблем; командиром Раддока – сержантом из команды полицейских общественной поддержки, – подтвердившим историю об ограблениях, из-за которой Раддоку пришлось арестовывать Дрюитта. Парамедики, прибывшие после истеричного звонка Раддока на номер 999, рассказали, что в тот момент, когда они появились в участке, тело Дрюитта лежало навзничь на полу – лигатура была снята с шеи, – а Раддок делал ему искусственное дыхание с криками: «Ну же! Давай! Чтоб тебя!», как будто мертвый мог его услышать. То, что человек был мертв, парамедики поняли сразу же, хотя и попытались его реанимировать. Но в результате все их усилия оказались тщетными, и ответственность за смерть Дрюитта полностью легла на плечи ПОПа.

Смерть не случилась бы, если б Дрюитта доставили в Шрусбери, где дежурный сержант в изоляторе временного содержания, действуя в соответствии с процедурой, отобрал бы у него все вещи, которыми он мог причинить себе вред, вызвал бы пару свидетелей, которые подтвердили бы, что содержание задержанного в камере соответствует стандартам, и пригласил бы дежурного адвоката, на тот случай, если у Дрюитта не было своего. Но ничего этого не произошло, и именно поэтому у нее – Барбары Хейверс из полиции Метрополии – сейчас чесалось в одном месте. Поэтому, когда Ардери вернулась в бар после своего телефонного разговора и заказала у Миру Мира большой бокал портвейна, Барбара, извинившись, сказала, что хочет уйти пораньше – «для того, чтобы глубже погрузиться в еженедельник Дрюитта». Она с облегчением услышала, что суперинтенданту больше от нее ничего не надо.

Поднявшись наверх, сержант бросила стопку папок на свою монашескую кровать – и сразу же забыла о ежедневнике. Ей надо было обратиться на ресепшн со странной просьбой. После некоторого замешательства Барбаре сообщили, что да, швабра может быть оставлена возле выхода из гостиницы. Это возможно сделать минут через тридцать, так как постояльцам гостиницы все еще разносят послеобеденные напитки, но если миссис Хейверс согласна подождать… Миссис Хейверс была согласна. Положив трубку, она использовала время ожидания на то, чтобы еще раз проверить по карте свой путь.

Ей надо было выбраться из гостиницы незаметно для старшего суперинтенданта. Хотя она полагала, что ее действия абсолютно логичны, Барбара не хотела, чтобы Ардери о них знала. Она не хотела, чтобы суперинтендант интерпретировала любой из ее поступков как попытку детектива-сержанта Барбары Хейверс вести свое собственное расследование, что не раз случалось в прошлом. Для того чтобы все прошло чисто, Барбара спустилась вниз и подошла к входной двери только с пачкой «Плейерс»[98], ключом от комнаты и коробкой спичек – еще один постоялец заведения, в котором курение запрещено, выходит на улицу, чтобы глотнуть табачного дыма. Если б она взяла с собой сумку, то суперинтендант, увидев ее, могла бы что-то заподозрить. А наличие швабры было бы для Барбары началом конца.

Ей повезло, и к выходу она добралась незамеченной. Вокруг никого не было, а швабра стояла там, где было обещано, прислоненная к стене за вешалкой. Схватив ее, Барбара через мгновение растворилась в темноте. Положив швабру на плечо, она направилась в сторону Касл-сквер.

Погода стояла приятная, поэтому, несмотря на то что было уже поздно, Хейверс оказалась на улице не в полном одиночестве. Мимо прошли несколько болтающих студентов с учебниками в руках и рюкзаками – по-видимому, возвращались домой после лекций. Несколько человек прогуливались по дороге, ведущей к стенам замка. Перед Залом собраний Ладлоу на Милл-стрит остановился автобус; пенсионерам помогали взобраться по его ступенькам после просмотра какого-то представления. Как и раньше, на улицах не было практически никакого транспорта, за исключением такси, стоявшего в самом конце Черч-стрит.

После разговора с Гэри Раддоком Барбара совсем забыла о его предложении повернуть камеры наружного наблюдения с помощью швабры. Теперь таковая была у нее в руках, и сержант была твердо намерена проверить обе камеры: ту, что висела на фасаде здания участка и смотрела на ступени, ведущие от проезжей части, и ту, что была направлена на парковку на заднем дворе.

Добравшись до участка, Хейверс провела быструю рекогносцировку. Как и раньше, когда она посещала участок в темноте, где-то внутри горел свет. Как и раньше, на парковке стояла «Панда». Правда, на этот раз никто в ней не дремал. Сержант подошла поближе, чтобы убедиться в этом, и подергала двери машины, оказавшиеся запертыми.

А так как Барбара уже была на заднем дворе, она использовала швабру, чтобы проверить камеру, укрепленную над задней дверью. Камера была зафиксирована и не могла двигаться. Поэтому, решила сержант, у нее должен быть широкоугольный объектив, чтобы захватить и две ступени, ведущие к двери, и парковку.

«Теперь к фасаду», – подумала Барбара. Туда она пробиралась вдоль здания, скрываясь за вечнозеленым кустарником, как кошка-воровка. В этот момент по улице проехала патрульная машина, которая повернула за угол и пересекла парковку. Она скрылась из поля зрения сержанта. Через несколько мгновений двигатель заглушили.

Барбара осторожно вернулась назад и, выглянув из-за угла здания, увидела, что машина задом припаркована на стоянке в самой густой тени, которую отбрасывало дерево, росшее на соседнем участке. Она продолжила наблюдение. Прошла минута. Никто не вылез из машины. Ничего не происходило.

Сержант уже собиралась вернуться к фасаду здания, как вдруг пассажирская дверь распахнулась, на мгновение осветив сидевших внутри машины. За рулем был полицейский общественной поддержки Гэри Раддок. Пассажиркой оказалась молодая женщина, лет двадцати с небольшим, со светлыми волосами и не очень высокая. Она стала вылезать из машины, и Барбара ясно услышала ее слова: «…в общем-то, не сильно волнует». Ответ Гэри Раддока разобрать было нельзя. Однако, услышав его, женщина заколебалась, и пока это продолжалось, ПОП вылез из машины и через крышу воззрился на нее. Какое-то время они играли в гляделки, при этом Раддок выглядел довольно спокойным, а она выглядела так, как выглядела, – со своего места Барбара не могла рассмотреть ее лица. Прошло секунд пятнадцать, и женщина вернулась в машину. Раддок последовал за ней. А после этого – ничего. То есть абсолютно ничего. Или что-то безусловно очень интересное, чего Барбара не могла рассмотреть. Но у нее было достаточно воображения и способность рассуждать логически. По ее логике выходило, что один плюс один плюс два получается четыре, при этом первой единицей была машина, второй – темнота, а двойкой – Раддок и его компаньонка. Это равнялось четырем, что, в свою очередь, равнялось или серьезной беседе в темноте о состоянии экономики страны, или противоправному деянию, которое требовало глубокой темноты, или мудреному действу, которое иногда случается, когда в одной точке сходятся машина, темнота, мужчина и женщина.

И именно этим, как поняла Барбара, Гэри Раддок мог заниматься тогда, когда диакон в участке сводил свои счеты с жизнью. А если это так, то он точно не хочет, чтобы об этом знали. По его собственному рассказу, он жил с каким-то стариком. А молодая женщина могла жить или с соседями, или с родителями. А если предположить, что им с Раддоком не терпелось поскорее задействовать «глубиномер» – а не просто вести серьезные беседы при ясной луне, – им была необходима уединенность. Здание полицейского участка для этого подошло бы идеально, даже несмотря на отсутствие в нем удобной мебели, но в нем диакон дожидался переезда в Шрусбери, а это портило всю малину.

Значит, оставалось сделать это в машине – ведь это происходило в ней с самого дня изобретения автомобиля. Крайняя нужда – крайние меры, а этот шаг выглядел не таким уж и крайним. Надо было просто забраться на заднее сиденье, избавиться от части одежды, постонать, попыхтеть и подвигать бедрами минут пять, или еще того меньше, и подвиг совершен. Три минуты на разогрев, две минуты на посткоитальные обнимашки, быстрая поездка, чтобы вернуть птичку в клетку, – и всё.

Раддок возвращается, обнаруживает, что произошло, пока они с подругой веселились на парковке, понимает, что диакон не жилец, поспешно обзванивает пабы, чтобы оправдать свое отсутствие, звонит по номеру 999 и устраивает шоу человека, отчаянно пытающегося оживить самоубийцу, – хотя, судя по общему бардаку, который он устроил, шоу могло и не понадобиться, – и все это время он осознает, что его карьере конец, если кто-то узнает, какую хрень он сотворил из простого ареста.

Все это вполне могло произойти. Алиби Раддока строилось на подтверждении хозяевами баров того факта, что он звонил им с просьбой закрывать лавочку; правда, ни один из них не смог бы назвать точное время этих звонков. Так что если то, о чем они рассказывали следователям, находилось во временном промежутке, установленном патологоанатомом как время смерти, то к нему претензий быть не могло. Надо было просто сохранить в секрете то, что он в это время черт знает чем занимался на парковке.

Барбара растворилась в тени здания. Ей было интересно, сколько еще времени ей придется прятаться. Совсем не хотелось сидеть, согнувшись, за вечнозеленым кустарником продолжительное время, но это было неизбежно, поскольку ей также не хотелось возиться с камерой на фасаде здания в тот момент, когда Раддок и его пассажирка проедут мимо по пути домой.

Прошло около четверти часа, прежде чем двигатель вновь завелся. Сержант оставалась в положении кошки-воровки до тех пор, пока машина не проехала по улице у нее за спиной. После этого она перешла к фасаду здания, где пересекла луч датчика движения, когда подходила к двери и камере наружного наблюдения.

Стоя под камерой, Хейверс осторожно дотронулась до нее шваброй. Оказалось достаточно небольшого давления, и камера изменила положение. Теперь, вместо того чтобы показывать ступеньки, идущие от проезжей части, она была направлена на переднюю дверь и интерком слева от нее. Барбара была полностью удовлетворена. Все это значило, что любой, кто хотел бы нанести анонимный визит в участок, мог это сделать, следуя ее путем: подойти со стороны парковки и проскользнуть вдоль стены, прячась за разросшимися кустами. И если ему удастся проскользнуть незамеченным для камеры, направленной на входную дверь, то потом не составит труда незаметно повернуть ее так, что она будет смотреть на ступеньки. А сделав это, можно было позвонить по телефону, не боясь быть сфотографированным.

«Конечно, – подумала Барбара, – возникает вопрос, почему звонивший не вернул потом камеру в первоначальное положение, но здесь есть несколько возможностей. Могли неожиданно появиться ПОП или патрульные офицеры, и звонившему пришлось сделать ноги. Возможно, что положение камеры было изменено за несколько дней до звонка и никто этого не заметил, а звонивший планировал вернуть ее назад через несколько дней после звонка, но забыл об этом в суматохе, последовавшей за смертью Дрюитта. А может быть, камера вообще никогда не смотрела на входную дверь, а была нацелена именно на ступени и часть улицы».

Объяснений было много, и сержант знала, что точный ответ можно будет получить, только просмотрев записи с камеры за значительный период времени. Ей надо еще раз порыться в отчетах, чтобы выяснить, упоминается ли в них положение камеры. Если нет – а в этом она была почти уверена, – то придется уговорить старшего суперинтенданта просмотреть записи не только самого анонимного звонка, но и до него, и после. И это был совершенно необходимый шаг.

Май, 7-е

Ладлоу, Шропшир

Изабелла видела, как Барбара Хейверс выходила из гостиницы накануне вечером. Она увидела ее от входа в холл, где сама суперинтендант только что закончила свой второй портвейн, и сильно нахмурилась, потому что понимала, что могло означать исчезновение Хейверс со шваброй на плече. Несмотря на позднее время, сержант собиралась заняться собственным расследованием.

Когда дверь за ней закрылась, раздался звонок мобильного Изабеллы. Имя звонившего заставило ее сделать то, что она сделала. Шерлок Уэйнрайт, без сомнения, жаждет наставить ее на путь истинный в том, что касается ее бывшего мужа. Она не хотела говорить с адвокатом, поэтому позволила телефону переключиться на голосовую почту, а сама последовала за сержантом.

Впервые выйдя на улицу в ночное время, Изабелла ощутила аромат города: нежный запах цветов, растущих на подоконниках, перебивавшийся резким запахом марихуаны, идущим из открытого окна у нее над головой, откуда доносились рэп и громкий разговор двух мужчин…

Впереди Хейверс повернула на Касл-сквер. Когда Изабелла дошла до угла, сержант уже двигалась по тротуару на южной стороне площади. Магазины уже давно закрылись на ночь, но уличные фонари освещали их витрины, заставленные книгами и туристическими товарами. Витрина одного из благотворительных магазинов[99] полнилась одеждой. Было достаточно поздно, так что на улице находилось мало прохожих, хотя разговоры и смех, доносившиеся откуда-то в конце площади, говорили о том, что любители вечерних развлечений все еще обходят свои любимые точки. Но Хейверс шла не в ту сторону. Вместо этого она прошла с площади на Кинг-стрит и дальше, на Булл-ринг, и, перейдя через него, скрылась в плохо освещенном пешеходном переходе.

Здесь Изабелла решила, что, может быть, Хейверс вышла на прогулку, а швабру захватила с собой на всякий случай, для защиты. Она уже решила было возвращаться в гостиницу, но тут увидела, что переход выходит на более оживленную улицу, а когда она поняла это, мимо нее проехала патрульная машина, которую осветил уличный фонарь. «Значит, участок должен быть где-то недалеко», – решила суперинтендант. И Хейверс, скорее всего, направлялась именно туда.

А это значило, что сержант действительно решила проявить инициативу. Правда, Изабелла не давала Барбаре никаких распоряжений насчет того, как та должна провести вечер. Если она направляется к участку со шваброй на плече, то, значит, хочет проверить камеры наружного наблюдения. И хотя то, что подобная деятельность может задержать их в Ладлоу, очевидным было и то, что они не смогли обнаружить ничего, что поставило бы под сомнение версию о самоубийстве Йена Дрюитта. Изабелла решила, что камеры наружного наблюдения лишь подтвердят это. Поэтому она шла за Хейверс, пока не убедилась, что та действительно направляется к полицейскому участку. После этого суперинтендант вернулась в гостиницу.

И вот теперь, на следующее утро после этого, Изабелла готовилась прослушать голосовое сообщение Шерлока Уэйнрайта, проигнорированное ею вечером. Подготовка состояла из трех колпачков водки, которые она тщательно отмерила в стакан для полоскания зубов. Больше ей не требовалось. Это была ее моральная поддержка.

Сообщение Уэйнрайта оказалось обычной просьбой перезвонить ему, поскольку, как он полагает, у него есть очень хорошие новости для нее: Роберт Ардери предложил компромисс, и Уэйнрайт уверен, что он очень понравится Изабелле.

Позвонив, она немедленно поинтересовалась, что это за компромисс.

– Слава богу, что вы перезвонили, – ответил Уэйнрайт. – Позвольте зачитать вам. Я получил это от адвоката вашего мужа вчера ве…

– Бывшего мужа.

– Да, конечно. Прошу прощения. Я получил это от адвоката вашего бывшего мужа вчера вечером и сразу же позвонил вам.

– Боюсь, что я рано легла спать.

– Без проблем. Мне не назвали даты, когда я должен дать ответ. Вы готовы?

– Да, – ответила Изабелла. Но ее интересовали лишь факты, а не документ, полный юридической белиберды.

Тогда адвокат решил пересказать все своими словами.

Роберт Ардери, рассказал он, сделал благородное предложение, которое позволяет Изабелле проводить время с мальчиками наедине всякий раз, когда она будет приезжать в Окленд. Он позволит близнецам проводить с ней уик-энды в любом доме, коттедже или квартире, которые она может снять, или в ее гостинице. Таким образом, объявил Уэйнрайт, Ардери значительно расширяет свои возможности в Новой Зеландии. Бывший муж даже готов позволить ей увозить мальчиков из Окленда на три дня для отдыха в различных туристических местах по ее выбору. Естественно, что такие путешествия будут возможны только в те дни, когда у мальчиков будут каникулы. Место отдыха должно будет получить одобрение ее бывшего мужа, но их в Новой Зеландии сотни, так что проблем здесь не будет. Роберт настаивает лишь на том, чтобы Рождество дети проводили дома, однако если Изабелла захочет приехать в Новую Зеландию именно в это время, то ее с удовольствием пригласят на семейный ленч.

– Насколько я могу судить, мальчики в восторге от такой перспективы, – закончил Уэйнрайт. – Я тут посмотрел на места отдыха в Новой Зеландии – полуостров Коромандел находится рядом с Оклендом, и Бэй-оф-Айлендс тоже…

– Нет, – ответила Изабелла.

В трубке повисла тишина. Ардери услышала, как в соседнем номере вдруг на полную мощность включился телевизор с программой «Скай ньюс». А потом звук поспешно приглушили.

– Но вы же понимаете, – сказал наконец Уэйнрайт, – что, предлагая подобный компромисс, мистер Ардери оказывается в очень выгодном свете. Суд оценит это именно так.

– Не сомневаюсь, – ответила Изабелла. – Особенно те люди, которые никогда с ним не встречались. Но так как я встречалась с ним неоднократно, то мой ответ остается неизменным – НЕТ.

– Прошу вас, Изабелла, подумайте. Если с вашими посещениями мальчиков в Новой Зеландии все будет в порядке, то у нас появится возможность пересмотреть соглашение года через два-три.

Изабелла сжала челюсти, чтобы не сказать то, что просилось наружу. Через два-три года?

– На этом наша беседа заканчивается, мистер Уэйнрайт, – сказала она, помолчав и призвав на помощь все оставшееся у нее терпение. – Полагаю, что вы будете придерживаться намеченного плана.

Прервав его на словах «но его адвокат…», она завершила разговор. Во всей этой истории Изабелла желала только одного – чтобы ее сыновья жили в одной с ней стране. И если для этого ей понадобится протащить своего бывшего через каждый из судов, существующих в Англии, она это сделает. А если Шерлок Уэйнрайт не в состоянии понять, насколько она тверда в своем решении, то тогда он очень скоро получит пинка под зад.

В ярости Ардери набрала номер Боба. Ответила его благоверная. Изабелла не стала тратить времени на представления. Сандра и так догадается, кто может звонить в этот ранний час.

– Дай мне Джеймса или Лоуренса, – потребовала она.

– Изабелла, – откликнулась Сандра. – Как мило, что вы позвонили… Боюсь, что мальчики уже в школе.

– Не смей мне лгать. Сейчас семь часов утра! Немедленно передай им трубку, или, богом клянусь, я…

– А зачем мне вам лгать? – Сандра была само здравомыслие. – У вас есть все права, чтобы говорить с ними. И я об этом хорошо знаю. А вот вы, кстати, знаете, как эта юридическая драма сказывается на мальчиках?

– «Юридическая драма», как ты ее называешь, существует лишь потому, что вы с Бобом поставили себе целью разлучить меня с ними.

– Конечно. Не сомневаюсь, что вы видите это именно так. Ведь главное – это вы сама…

– Ах ты, чертова…

– Вот в этом все и дело, Изабелла. – Теперь это был голос Боба. Корова передала ему трубку после своей фразы, которая вызвала у Изабеллы ярость, чтобы продемонстрировать ее мужу. – Именно в этом, – продолжил он. – Это именно то, от чего я хочу избавить мальчиков.

– И поэтому решил, что лучше всего для них будет, если их отлучат от матери практически на всю жизнь, а? И где они смогут с ней встречаться? В оклендском отеле? Ведь именно такой компромисс ты мне предложил.

– Тебе надо быть благоразумнее, – сказал он своим самым елейным голосом. – Если ты думаешь, что я позволю им летать на встречи с тобой в Англию, то это исключено.

– Я сейчас думаю о судебном запрете, который не позволит тебе увезти их куда бы то ни было.

– Это совершенно невозможно. Уверен, что твой адвокат объяснил тебе это. Так что мы можем или продолжить наполнять денежные мешки судебной системы, или ты наконец сможешь реально взглянуть на вещи. Решать тебе.

– Я их мать. Я их родила. Я воспитывала их, до тех пор пока…

– Давай не будем называть то, что ты делала с Джеймсом и Лоуренсом, воспитанием, – резко оборвал ее Роберт. – Если ты хоть на мгновение прекратишь психовать из-за того, что все получается не по-твоему, ты поймешь: то, что я предлагаю сейчас, это гораздо больше того, что ты имела в прошлом. От тебя требуется лишь купить билет в Окленд, что ты можешь делать так часто, как захочешь, и найти безопасное место, где они смогут проводить с тобой уик-энды, пока ты в Новой Зеландии. Я даже иду на то, что готов позволить тебе забирать их на каникулы. И согласись, это вполне логично. Кроме этого, мы с Сандрой готовы предоставить тебе возможность провести с ними половину их летних каникул – опять же здесь, в Окленде, – хотя, естественно, Рождество исключается. Но если в это время ты окажешься в Окленде, то мы с удовольствием устроим для тебя ленч, а если захочешь забрать близнецов на их день рождения или на Пасху, не будет никаких проблем. Нам просто надо будет определить заранее, как долго будет продолжаться каждый твой визит, но и это не такая уж большая проблема, какой ты хочешь все представить.

– А ты – воплощенный голос разума, правда? – В голосе Изабеллы звучала горечь.

– Я хочу сделать так, чтобы всем было хорошо.

– Почему ты меня так ненавидишь?

Бывший муж замолчал на какое-то время.

– Я тебе не ненавижу, – сказал он уже другим тоном. – Ты просто так думаешь. Но твои мыслительные способности нарушены многолетним алкоголизмом… Изабелла, ты хочешь, чтобы я вспомнил, сколько раз просил тебя обратиться за помощью?

Ардери почувствовала, что ее губы онемели. Она с трудом смогла произнести только:

– Я имею право на общение со своими детьми. Они имеют право на общение с матерью. Между матерью и детьми существует связь, которую невозможно разорвать.

– У них есть мать. Не хочу причинять тебе боль, Изабелла, но…

– Да неужели? А как еще ты это назовешь?

– …ты знаешь правду. Сандра стала для них матерью, когда им еще не было и двух лет. У вас общая кровь, но не более того. Ты сама сделала этот выбор: провались все, кроме кровных уз. Если сейчас тебе так больно, то все, что я могу сказать, надо было лучше думать, когда мы разводились. Хотя не мне винить тебя за то, что ты так не сделала.

– Мерзавец… – Ей было так трудно говорить, что приходилось с силой выдавливать из себя слова. – Ты никогда не прекратишь меня наказывать, правда?

– Это мамочка? Мамочка?!

Изабелла услышала эти слова на заднем фоне.

– Она солгала мне! Дай мне с ними поговорить! – крикнула она.

– Ты сейчас не в том состоянии, чтобы общаться с кем-либо из них. Когда придешь в себя, можешь перезвонить. И если они будут дома, то я позволю тебе поговорить с обоими. А теперь я разъединяюсь, Изабелла. Нам пора в школу.

И Ардери осталась с мобильным, истекающим черным безмолвием, в руках. Нервы требовали, чтобы она хоть что-то сделала. Разум тоже требовал действий. Сердце выпрыгивало из груди, а ладони болели до такой степени, что хотелось содрать с рук всю кожу и оставить только кости.

Суперинтендант взяла бутылку водки. Она заметила, как сильно трясутся ее руки. Ее ярость требовала немедленного выхода. А еще она понимала, что, хотя круг ее возможных действий в данный момент ограничен, глоток спиртного поможет убрать дрожь в руках и жгучую боль в ладонях. Но Изабелла вернула бутылку на тумбочку. Глядя на нее, она перебирала поводы и вероятные результаты: желание, необходимость, жажда, нехватка, безопасность, ступор, спокойствие, забвение. Она содрогалась от желания. Мечтала о дозе, как о любовнике, поцелуй которого сможет спасти ее от самой себя. После двух телефонных разговоров, которые она только что выдержала, Изабелла не только заслужила выпивку, но та была ей просто необходима.

На этот раз она не стала отмеривать колпачки, а глотнула прямо из бутылки.

Ладлоу, Шропшир

По пути на завтрак Изабелла столкнулась с Миру Миром. Суперинтендант уже собиралась заказать ему очень большой кофейник с черным кофе и всего один тост, когда из холла, где она, по-видимому, сидела в засаде, появилась Барбара Хейверс. На лице у нее было выражение, без которого Изабелла вполне могла бы обойтись. Было ясно, что сержант рвется в бой.

– Есть минутка, командир? – спросила она и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу из гостиницы, бросив через плечо взгляд на суперинтенданта, судя по которому можно было заключить, что ей есть что рассказать.

Изабелле ничего не оставалось делать, как выйти вслед за ней. На улице Барбара повела ее в сторону проезжей части. На другой стороне улицы одинокий садовник подстригал лужайку, граничившую с замком. Делал он это косилкой с двигателем внутреннего сгорания, звук которого напоминал звук взлетающего самолета. Изабелла жаждала выпить свой кофе.

Суперинтендант заметила, что Хейверс прижимает к груди папки с материалами КРЖП и детектива Пажье. Заговорила сержант тоном, в котором звучало неуместное возбуждение, начав с сообщения, что она должна представить отчет, доказывающий, по ее мнению, что в Ладлоу осталось еще много чего, чем им стоит заняться.

– Да неужели? – спросила Ардери неопределенным голосом. Она надеялась, что рассказ Хейверс не займет много времени.

По-видимому, это был именно тот случай, когда ситуацию лучше всего можно было охарактеризовать словами: «Не дождетесь». Поскольку начала Барбара с того, что, по ее мнению, было «критическими точками, представлявшими наибольший интерес», которые она обнаружила ночью. Она объявила о том, что лишь одна камера наружного наблюдения на полицейском участке может двигаться, в то время как вторая закреплена намертво. Прочитав еще раз отчет КРЖП, Хейверс выяснила, что комиссия зафиксировала это в документе. Помимо этого, комиссия зафиксировала то, что неподвижная камера, которая располагается на задней части здания полицейского участка, не работает. Но, надо полагать, важнейшим ее открытием было то, что когда сержант направлялась к фасаду здания, чтобы проверить установленную там камеру, на парковке позади здания припарковался полицейский общественной поддержи Гэри Раддок.

– И почему же это так важно? – поинтересовалась Изабелла. Реактивный двигатель разрывал ей мозг. Кофе был просто необходим.

А важным это, скорее всего, было из-за того, что сержант увидела на парковке: ПОП и молодая женщина вылезли из машины, поиграли в гляделки, а потом уселись обратно в машину; ее, кстати сказать, Раддок припарковал в самом темном месте парковки.

– Насколько я знаю, – добавила сержант, – есть только одна причина, по которой мужчина с пассией может припарковаться в самом темном месте и не вылезать из машины, командир.

– Но они же из нее вылезли.

– На десять секунд. А потом сели опять и больше не выходили. Если хотите услышать мое мнение, то именно этим занимался Гэри Раддок после того, как доставил Йена Дрюитта в участок. Небольшое «аля, улю» в машине с любимой девушкой. Но это не было зафиксировано, потому что камера не работает.

– Вы что, действительно хотите сказать, что Раддок доставил Дрюитта в участок, оставил его там, съездил за своей пассией, которую тоже привез в участок, поимел с ней какие-то отношения в патрульной машине, отвез ее бог знает куда, а потом вернулся в участок? Как человек может быть настолько идиотом?

Сержант только этого и ждала.

– Нет, не совсем, – ответила она. – Не думаю, что все было именно так. – И с некоторой рисовкой вытащила из одной из папок детальный план города. Жестом пригласив Изабеллу следовать за ней, она прошла к стенке, отделявшей гостиничную парковку от сада гостиницы, и, передав суперинтенданту папки, развернула карту. – Посмотрите вот сюда, командир.

Это прозвучало скорее как никому не нужный приказ, поскольку что еще она могла ждать от Изабеллы? Сержант указала на какую-то точку и сказала, что здесь находится полицейский участок, что вряд ли можно было принять за поразительную новость.

– А теперь посмотрите сюда, – продолжила Хейверс. – Вот путь, по которому любой может добраться от реки до полицейского участка, командир. Он более или менее прямой.

Она показала суперинтенданту изогнутую главную улицу под названием Випинг-Кросс-лейн, которая проходила на севере от Тимсайда до Нижней Гэлдфорд-стрит, где прямо на углу с Таунсенд-клоуз располагался полицейский участок. Хейверс отметила, что если на этом пути есть установленные камеры наружного наблюдения, то…

– Это уже черт знает что, сержант, – остановила ее Ардери. А когда Хейверс решительно посмотрела ей в глаза, продолжила: – У меня такое ощущение, что сейчас вы порекомендуете заняться поисками этих камер. И если они вообще существуют, то вы предложите просмотреть все записи с них в интересующую нас ночь, если таковые еще сохранились по прошествии нескольких месяцев. Зачем это нужно?

– Затем, что молодая женщина могла…

– Сержант, даже если на записи появится какая-то молодая женщина в районе Випинг-Кросс-лейн, то лишь с большой натяжкой можно будет предположить, что она идет от реки на встречу с Раддоком. Уверена, что вы, так же как и я, понимаете, что это ничего не доказывает.

– Но есть еще кое-что, командир…

Сержант забрала у Ардери папки и сунула ей в руки план города. Из одной из папок она достала документ, который они нашли среди барахла Дрюитта, – это был список имен, адресов и телефонных номеров всех, кто имел какое-либо отношение к основанному Йеном Дрюиттом детскому клубу. Один из адресов находился в Тимсайде и принадлежал Финнегану Фриману.

– Понимаете, – сказала сержант, – сама идея о том, что некая жаждущая женщина могла прийти откуда-то на встречу с Раддоком, заставила меня попытаться представить себе, каким путем она могла идти. Тот факт, что один из ее возможных путей проходил через Тимсайд, заставил меня посмотреть на список детей, потому что в названии было что-то знакомое. Я имею в виду Тимсайд. И в списке нашлись имя и адрес.

– То есть мы вновь вернулись к педофилии, – Изабелла позволила себе тоном продемонстрировать, как это все ее достало. – Значит, эта наша жертва, родители которой украдкой подкрались от реки…

– Нет, это не жертва. – Хейверс еще раз извлекла список и показала, что имя Финнегана Фримана было единственным, после которого не стояло скобок с именем его родителей. – Когда я говорила с преподобным Спенсером – помните? – он сказал, что с клубом Дрюитту всегда помогал кто-то из старших. Думаю, что это он, Финнеган Фриман, потому что в списке нет данных о его родителях. Если это так и принимая во внимание то, что КРЖП просмотрела только запись, касающуюся момента смерти Йена Дрюитта…

– А что еще они должны были смотреть, если он умудрился умереть в участке? – поинтересовалась Изабелла. Она держала в руке карту и заметила, как та дрожит. Суперинтендант быстро опустила руку вниз.

– Они не просмотрели записи той ночи, когда был сделан анонимный звонок, – пояснила Хейверс. – А если мы изучим их, помня о нем, то, как мне кажется, сможем вычислить того, кто хотел, чтобы Дрюитта арестовали и допросили. Это понятно, да?

Ардери почти царственным жестом показала Хейверс, что та может продолжать, – это было движение руки, которое сержант поняла так, как и должна была понять, поэтому она жизнерадостно продолжила:

– Что, если звонивший хотел, чтобы Дрюитта арестовали и доставили в участок, дабы убить его там? Что, если этот человек проделал некоторую работу и выяснил, что иногда по вечерам Раддок освобождается от ухода за пожилым джентльменом, с которым он живет, и…

– Какой пожилой джентльмен?! Вы к чему клоните, черт побери?

– Речь не о пожилом джентльмене. Это просто мужик, за которым Раддок ухаживает в обмен на комнату, еду и немного денег. Так вот, что если кто-то знал, что когда у него бывает свободное время – а я полагаю, что это случалось регулярно, – то он везет свою пассию на парковку для «шпили-вили»? И что, если кто-то знал и нашу даму, эту любительницу почпокаться? И что, если они с ней разработали план, по которому им надо было дождаться ареста Дрюитта, – что должно было последовать за анонимным звонком, который этот кто-то уже сделал, – а когда это произойдет, обольстительница выманит Раддока из участка и некто получит время прикончить Дрюитта?

Этот план показался Изабелле настолько замысловатым, что она долго не могла оторвать от Хейверс глаз.

– Сержант, – произнесла наконец Ардери и сделала несколько вдохов-выдохов перед тем, как продолжить. – Мы можем «чтоеслить» здесь до конца недели, но никак не до конца года.

– Так точно. Знаю. Все понимаю. Но дело в том, что КРЖП не смотрела на дело под этим углом, поскольку не знала о том, чем занимаются Раддок и его подружка на парковке.

– Потому что, – сказала суперинтендант, стараясь собрать последние остатки спокойствия, которого у нее уже почти не осталось, – КРЖП должна была расследовать здесь самоубийство в полицейском участке – и не нашла ничего, еще раз подчеркиваю, абсолютно ничего, что указывало бы на то, что произошло убийство. И это о чем-то должно вам говорить – так почему вы не слушаете?

Хейверс молчала, хотя ее правая щека двигалась таким образом, что можно было предположить, что она покусывает ее изнутри. Такое поведение было достойно уважения в человеке, который никогда прежде не считал, что самообладание – неотъемлемая часть его работы. Сержант посмотрела в сторону гостиницы, словно подтверждение ее идеям должно было прийти оттуда – может быть, от Миру Мира, – потом перевела взгляд на замок, где, слава богу, косилка прекратила свою работу, но садовник, к несчастью, доливал в нее бензин, чтобы начать вновь.

– Со всем моим уважением и все такое, командир, – осторожно начала сержант. – Иногда, когда не получается найти хоть что-либо в качестве доказательства, то это происходит от того, что это «что-либо» или пропустили, или используют нечто, чтобы спрятать то, чего нет.

– Если вы хотите что-то сказать, говорите прямо…

– Как я уже говорила, записи камеры наружного наблюдения в ночь звонка никогда не отсматривались. И никто не беседовал с этим парнишкой Финнеганом, который, оказывается, живет неподалеку. Я не хочу сказать, что то или другое может иметь какое-то значение и что это недоработка комиссии. Но разве мы здесь не за этим… более или менее?

«Боже, – подумала Изабелла. – Так мы никогда не выберемся из Ладлоу. Это будет тянуться вечность, а мне надо возвращаться в Лондон, чтобы дать бой Бобу и Сандре».

Но Ардери понимала, что эта сводящая ее с ума сержант права. Возможно, она манипулирует фактами, как китайский акробат своими конечностями, но правда она и есть правда. Никто не разговаривал с этим Финнеганом Фриманом, и никто не смотрел пленку, записанную в ночь анонимного звонка.

В этой связи суперинтендант не имела права забывать о Клайве Дрюитте и о его угрозах привлечь всю команду своих адвокатов. И он, и они сейчас где-то ждут этого заключения, которое должны сделать полицейские из Лондона. И для того, чтобы избежать судебного разбирательства и не привлечь нездорового внимания публики к действиям полиции, ей придется убедиться в том, что каждая паутина в каждом углу была обнаружена, рассмотрена и отложена в сторону. А с самого начала самая густая паутина окутывала момент объявления Дрюитта педофилом.

Делать было нечего. Приходилось соглашаться. Им надо будет отсмотреть пленку, сделанную в ночь звонка. И придется переговорить с Финнеганом Фриманом. Но это было еще не самое худшее. Потому что Хейверс как раз извлекла на свет божий то, чего Изабелла сначала не заметила, – еженедельник Дрюитта.

– А еще у нас есть вот это, – весело объявила она.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Когда раздался телефонный звонок, Рабия Ломакс только вышла из душа. Решив дождаться автоответчика, она завернулась в полотенце, бывшее именно таким, какие ей нравились больше всего, – большим, мягким, теплым после сушилки и белоснежным, как душа младенца. Рабия как раз погрузилась в блаженное наслаждение махровым ворсом, когда услышала бесплотный женский голос: «…из полиции Метрополии», который заставил ее по-новому посмотреть на решение не отвечать на звонок. Она прошла в спальню, где находился ближайший аппарат, и произнесла в трубку: «Неужели из полиции Метрополии?» Рабия решила, что ее пытается разыграть одна из ее коллег по утренним пробежкам. Ведь только сегодня она пускала слюни по поводу этого восхитительно милого темнокожего актера, имени которого никак не могла запомнить. Сейчас он играл в какой-то полной сурового реализма полицейской драме, а звонит ей, должно быть, кто-то из ее коллег, решивших подставить ее после утреннего разговора. Поэтому она ответила: «А вы что, работаете вместе с этим темнокожим парнем со странным именем? Можете прислать его ко мне, потому что я стала жертвой насилия и мне необходимо, чтобы он меня успокоил?»

– Простите? – переспросил голос. – С вами говорит старший детектив-суперинтендант Изабелла Ардери из полиции Метрополии. А с кем говорю я?

Рабия задумалась. Голос звучал вполне официально.

– Мы хотели бы поговорить с вами, если ваша фамилия Ломакс, – продолжила женщина.

Что ж, она понимает, когда пора завязывать с шутками, поэтому Рабия сказала:

– А в чем дело?

– Полагаю, что ваша фамилия Ломакс?

– Ну конечно. А ваша?..

Женщина повторила:

– Ардери. Старший детектив-суперинтендант Ардери из полиции Метрополии.

Если миссис Рабия будет дома, то полиция прибудет к ней незамедлительно. Минут через десять. Ей удобно?

Сложно назвать любой звонок из полиции «удобным», но выбора у Рабии не было, поэтому она сказала, что лучше подъехать через полчаса, потому что она только что вернулась с пробежки и ей надо принять душ. А еще ей надо будет одеться и всякое такое, так что через полчаса – нет, лучше через час – будет в самый раз. Офицер из Мет сказала: «Отлично» – и отключилась, как только записала адрес.

Естественно, Рабии не надо было так много времени, поскольку она уже успела принять душ, а на косметику тратит не больше двух минут, ну и еще тридцать секунд на то, чтобы причесать волосы, да и то бóльшая часть этих секунд уйдет на поиски расчески. Но ей нужно было время, чтобы позвонить адвокату. Она видела достаточно полицейских сериалов, чтобы понимать: только придурок может говорить с копами без всякого юридического совета.

Рабия открыла свою личную телефонную книжку и набрала номер Ахиллеса Конга. Много лет назад она выбрала его для написания завещания во многом именно из-за этого имени. Ну как можно не поддаться желанию встретиться с человеком с таким интересным имечком?

После слов: «Ко мне едет полиция» – ее немедленно с ним соединили.

– Рабия, – раздался в трубке обнадеживающий тенор Ахиллеса, – как хорошо, что вы позвонили мне в этой сложной ситуации. Рад, что мудрость пребывает с вами в том, что касается беседы с полицией и присутствием на ней адвоката. – Он всегда говорил на смеси языков джентльмена из XVIII века, последователя Конфуция и гадалки. – Я буду у вас, как только смогу. А пока, если они приедут раньше меня, ни в коем случае не говорите с ними.

– Мне оставить их на пороге или пригласить в дом?

– Лучше на пороге, но учтивость требует пригласить их внутрь.

«Последователь Конфуция», – подумала женщина.

– Они могут войти, – продолжил адвокат, – если вы твердо заявите им, что не будете разговаривать с ними до моего приезда.

– А это не будет выглядеть подозрительно?

– Конечно. Но вы разве прячете что-то от полиции?

– Помимо тела под верандой?

– М-м-м… да. Итак, если они приедут с лопатами – не впускайте их в дом.

Он нравился Рабии еще и потому, что всегда был готов поддержать хорошую шутку.

Адвокат сказал, что скоро будет, и Рабия отправилась в ванную вытираться. Она причесала волосы, энергично втерла в лицо мазь от солнца, что делала всегда, подмазала щеки румянами и стала искать, что надеть. Обычно она ходила в тренировочных костюмах, если только не хотела приодеться, а перед приездом полиции у нее такого желания не возникало. Поэтому Рабия выбрала тренировочный костюм желто-зеленого цвета и протянула руку за сандалиями. Она как раз надевала их, когда заметила, что лак на пальцах ног кое-где сошел. Пробормотав «черт», женщина бросилась за жидкостью для снятия лака. Она просто ненавидит облупившийся лак. Ей срочно необходимо сделать педикюр, поэтому она позвонила своей девочке в Крейвен-армс и договорилась о встрече. Бекки считала, что женщины не должны красить ногти на ногах до июля – она хотела, чтобы ногти дышали с ноября по июль, хотя Рабия не считала, что ногтям на пальцах ног вообще надо дышать, – но времени спорить с ней не было, поэтому Рабия соврала и сказала, что ей нужен маникюр. А о ногтях на ногах они успеют поспорить, когда она явится на процедуру.

Рабия энергично стирала остатки лака, когда раздался звонок в дверь. Он успел прозвонить еще два раза, прежде чем она добралась до входа. Не могла же она открыть полиции с лаком для ногтей на ногах, снятым только наполовину! Когда же наконец Рабия распахнула входную дверь, то увидела высокую блондинку, подносившую руку к звонку, а рядом с ней – ее напарницу, ростом не более пяти футов трех дюймов[100], да и то с кепкой.

«Они могут быть кем угодно, – подумала Рабия, – ведь на них нет формы. Но полицейские детективы в телевизоре тоже никогда не носят форму – правда? – так что глупо ждать, что эти двое будут в форме».

– Миссис Ломакс? – произнесла высокая. – Я старший детектив-суперинтендант Изабелла Ардери. – С этими словами она протянула Рабии свое удостоверение и кивнула на свою спутницу, сказав, что это Барбара Хейверс. Звание Рабия пропустила мимо ушей, поскольку была занята изучением удостоверения Ардери и пыталась понять для себя, почему та на фото выглядит на десять лет старше, чем в жизни.

Женщина вернула удостоверение Ардери и задумалась, как она могла прийти к такому совершенно шовинистическому выводу. Да, ей позвонила женщина, но Рабия решила, что это звонит младший офицер, помощница офицера-мужчины, – и это несмотря на то, что дома у нее лежали на дисках все сезоны «Главного подозреваемого»[101].

– Спасибо, что согласились с нами встретиться, – сказала Ардери и стала ждать очевидного, а именно – приглашения войти в дом. У Рабии сразу же появилось желание оставить обеих детективов на пороге до прибытия Ахиллеса, но шесть десятилетий жизни в социуме сделали свое дело и заставили ее распахнуть дверь и позволить им войти.

Она провела их в гостиную, где сообщила, что сейчас должен подъехать ее адвокат. Обе женщины крайне удивились.

– Это все телик, – объяснила им хозяйка. – Не могу понять, почему они не требуют звонка адвокату, когда к ним приходит полиция.

– Так быстрее, если они этого не делают, – ответила та женщина, что была пониже, Хейверс.

– Это как? – поинтересовалась Рабия против своей воли.

– Действие развивается без задержек. Без адвоката можно быстрее получить признание, или ключ к разгадке, или что там еще…

– А у вас есть для нас ключ к разгадке? – спросила Ардери приятным голосом.

– Нет, поскольку я не знаю, для чего вы здесь. Я собираюсь на кухню. Кто что хочет? Кофе, чай, минеральная вода, сок? Сок грейпфрутовый. Я фанатка грейпфрутов в любом виде, хотя сейчас выпью кофе. Сегодня я не завтракала. Без завтрака я могу прожить, а вот без кофе – нет.

– Кофе – это слишком долго, – заметила суперинтендант. – Я остановлюсь на минеральной воде.

Вторая женщина согласилась, что минералка – это то, что нужно.

Рабия как раз расставляла напитки на подносе, когда в дверь позвонили еще раз. Она открыла ее, чтобы впустить Ахиллеса Конга. Адвокат поздоровался с ней в своей обычной официальной манере – наклонив в полупоклоне верхнюю часть тела и в то же время протянув руку для пожатия. При этом левую руку он прижал к правой стороне груди, как будто за ночь его сердце переместилось слева направо.

– Рабия, – произнес он. – Если б только все были столь же мудры, как и вы…

Хозяйка показала ему, где он найдет полицейских, и поинтересовалась, будет ли он кофе. Адвокат ответил, что «кофе – это великолепно. Черный, с одним кусочком сахара».

Рабия вернулась на кухню, а Конг присоединился к женщинам из полиции. Она слышала, как он представился им.

Та, что была старше по званию, Ардери, со своей стороны представила себя и свою напарницу. Теперь Рабия услышала, что вторая женщина была детективом-сержантом.

Когда хозяйка вернулась в гостиную с подносом, она увидела, что все продолжают стоять, ожидая ее появления. Ахиллес смотрел в сад на заднем дворе, женщина по имени Хейверс рассматривала альбом с фотографиями варьете, а Ардери изучала фото, которое она выбрала из тех, что стояли на каминной полке. Со своего места Рабия не могла рассмотреть, что это была за фотография, но вот что она заметила и отметила про себя – так это то, что старший суперинтендант показала фото второй полицейской, та посмотрела на него, потом на старшего суперинтенданта, а затем поставила его назад на каминную полку. Теперь Рабия поняла, что это фото «Volare, Cantare»[102], того консорциума пилотов, частью которого она являлась; люди на фотографии стояли, улыбаясь, перед купленным в складчину планером. Увидев заинтересованность детективов, хозяйка сразу же озадачилась, не является ли этот планер чьей-то похищенной собственностью.

Когда все получили свой кофе или минеральную воду, Ахиллес предложил присутствующим присесть.

– Как я понимаю, – обратился он к полицейским, – вы хотите поговорить с моей доверительницей. – При этом провел рукой по своей идеально уложенной прическе, как будто в этом была какая-то необходимость.

– Мы сильно удивлены, что она посчитала, что ей необходим адвокат, – заметила Ардери.

– Это было сделано по моему совету, который я даю всем своим клиентам, которые звонят мне и сообщают о том, что ожидают визита из полиции. Но из этого вы не должны делать вывод о том, что она в чем-то виновата.

– Мы его и не делаем, – ответила Ардери. – Мне просто показалось странным, что, еще не зная о причине нашего визита, она сразу позвонила адвокату.

Ахиллес задвигал руками и раскрыл их так, что этот жест можно было воспринять как приглашение.

– Что мы можем для вас сделать? – произнес он.

– Ваш клиент – единственная в телефонном справочнике под фамилией Ломакс. Она записана там как Р. Ломакс.

– «Р» как в Рабии, правильно, – согласился Ахиллес. – В любом справочнике женщинам предпочтительнее использовать только инициалы. Так же как на счетах. Это вопрос безопасности. Продолжайте, суперинтендант, прошу вас.

Рабия заметила, что вторая женщина – Хейверс – достала из своей сумки блокнот и механический карандаш. Ей стало интересно, для чего надо записывать слова Ахиллеса Конга или ее собственные, но спрашивать об этом она не стала. Если надо будет о чем-то спросить, ее адвокат сделает это за нее.

– Вы знакомы с Йеном Дрюиттом? – задала ей вопрос Ардери.

Рабия посмотрела на Ахиллеса, который склонил голову.

– Это тот парень, который умер в полицейском участке несколько месяцев назад, – ответила она.

– Вы это помните, правильно? – вопрос задала Хейверс, оторвавшись от своего блокнота.

– Об этом писали в газетах и показывали в новостях по телевизору, – ответила Рабия.

– Но вы были с ним знакомы? – повторила вопрос Ардери.

– Я не религиозна.

– Значит, вы знаете, что он был священником?

Рабия хотела было ответить, но Ахиллес коснулся ее руки.

– Тот факт, что он был священником, освещался в газетах, суперинтендант, – сказал он. – И в региональных новостях об этом тоже упоминалось. Я знаю, что он был священником, хотя также не религиозен и не принадлежу ни к одной из конфессий. Все это стало достоянием общественности после смерти данного человека.

– Конечно. – Казалось, что эти откровения не произвели на Ардери никакого впечатления. – Но вот что не стало достоянием общественности, так это его ежедневник. А в нем встречается имя Ломакс. Сержант?

– В период с двадцать восьмого января по пятнадцатое марта – в общей сложности семь раз, – сообщила Хейверс, сверившись со своими записями.

Ответила Рабия не сразу, пытаясь оценить все последствия своего ответа. А потом приняла решение.

– Мы встречались с ним по семейным делам. Я никогда не думала о нем как о священнике, потому что встречалась с ним не как со священником.

– А могу я спросить вас, зачем вы с ним встречались? – продолжила Ардери.

– Если вы объясните, почему это для вас важно, – вежливо произнес Ахиллес.

– Мы с сержантом проводим здесь оценку двух расследований, касающихся смерти мистера Дрюитта.

Это понравилось Рабии еще меньше, чем тот факт, что полиция видела ее фамилию, которая семь раз упоминалась в ежедневнике умершего.

– Если начистоту, – сказала она, – два моих взрослых сына употребляют наркотики. Один из них в ремиссии, второй – нет. Тому, кто сейчас в ремиссии, было действительно очень плохо. Его средняя дочь умерла восемнадцать месяцев назад после продолжительной болезни. Сын никак не мог с этим справиться, так что я хотела – мне это было необходимо – с кем-то поговорить об этом. И мне порекомендовали мистера Дрюитта.

– А кто порекомендовал? – поинтересовалась старший суперинтендант.

Рабия замолчала. С ней сейчас происходило именно то, что происходит со всяким, кто соглашается поговорить с полицией и говорит больше, чем просто «да» или «нет». Надо отвечать как можно проще.

На улице неожиданно мявкнул кот – это был призыв к битве. Еще один кот ответил. За этим последовал – к счастью, короткий – визг обоих животных, начавших драку. Рабия состроила гримасу. «Интересно, – подумала она, – будут ли они возражать, если я выйду и разгоню этих кошаков?» Но никто из сидящих в комнате, казалось, не заметил шума.

– Миссис Ломакс? – поторопила ее суперинтендант.

– Я пытаюсь вспомнить… Кажется, кто-то из танцоров в моей группе. Или один из тех, с кем я вместе тренируюсь.

– Тренируетесь?

– Да, я занимаюсь бегом.

– А почему вы не можете вспомнить?

– Почему вы не помните?

Эти фразы они, то есть детективы, произнесли в унисон.

– Память моего клиента, – встрял Ахиллес, – имеет мало значения, и, уж конечно, она никак не связана с целью вашего визита. Миссис Ломакс объяснила, почему ее имя появилось в ежедневнике мистера Дрюитта, а я готов подтвердить информацию о смерти ее внучки, хотя это также никак не связано с вопросом о том, кто предложил мистера Дрюитта в качестве благожелательного слушателя.

– Справедливо, – заметила Ардери и вновь обратилась к Рабии: – А где вы с ним встречались для ваших бесед?

Рабия заметила, что Ахиллес вновь хочет вмешаться, а еще поняла, что это может продолжаться до бесконечности, поэтому сказала:

– На этот вопрос ответить просто, Ахиллес. – Она повернулась к старшему суперинтенданту. – Все зависело от нашего расписания. Иногда здесь, но чаще в каких-нибудь кафе.

– Не уверена, что понимаю, о чем вы… Время дня везде одно и то же.

– Она хочет сказать, – вмешался Ахиллес, – что, хотя время дня было одним и тем же, место встречи варьировалось в зависимости от того, чем она и мистер Дрюитт занимались в тот момент.

– То есть вы женщина занятая? – задала вопрос Хейверс.

– Довольно занятая, – ответила Рабия.

– И чем же вы занимаетесь?

Ахиллес встал.

– Мне кажется, что мы слишком отошли от цели вашего визита, – провозгласил он. – Мой клиент объяснила, почему встречалась с мистером Дрюиттом, и больше ей добавить нечего. Поэтому хочу объявить эту встречу закрытой. Вы не возражаете, Рабия?

Рабия не возражала.

Ардери впилась глазами в Ахиллеса. Это был один из тех моментов, когда один из собеседников хочет показать второму, кто же на самом деле здесь главный.

– Полагаю, вы достаточно полно ответили на наши вопросы, – сказала она Рабии, а потом обратилась к своей спутнице: – Сержант Хейверс, у вас есть визитная карточка?

Прошло несколько минут напряженного молчания, пока сержант копалась в своем бесформенном мешке. Наконец она нашла футляр с карточками и протянула одну своей начальнице, которая церемонно передала ее Ахиллесу Конгу.

– Если ваш клиент вспомнит о чем-то относящемся к делу, что произошло во время их встреч с мистером Дрюиттом, соблаговолите связаться с моим сержантом.

– А что может относиться к делу? – спросила Рабия, не успев прикусить язык, хотя и взяла карточку из рук Ахиллеса.

– А это я предоставляю решать вам самой, – был ответ старшего суперинтенданта.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Наличие фотографии требовало какого-то объяснения. Барбара полагала, что суперинтендант заговорит о ней через наномгновение после того, как за ними закроется входная дверь. Здесь скрывается гораздо больше, чем бросается в глаза, и Ардери должна это понимать.

Пока они шли к машине, сержант быстро взглянула на нее. Но Изабелла молчала, поэтому Барбара начала сама:

– И что за совпадение с этим планером?

– Вы о фотографии? – уточнила Ардери, отпирая машину и залезая внутрь. – Я бы не стала называть это совпадением.

Барбара какое-то время обдумывала это и не сказала ничего до того момента, пока они не выехали на дорогу, ведущую в центр города.

– Но это все-таки очень странно.

– Мы не в Лондоне, сержант. Населения мало. То, что Нэнси Сканнелл и Рабия Ломакс стоят рядом на фотографии с планером, ничего не значит. Или вы хотите, чтобы это что-то значило?

– Мне кажется, что мы должны запомнить это, так как они обе знали умершего. То есть я имею в виду Рабию Ломакс и Нэнси Сканнелл.

– Нэнси Сканнелл разрезáла этого умершего. Если здесь есть нечто важное, что я пропустила, то мне не терпится об этом услышать. Иначе, как мне кажется, вы предполагаете заговор с участием Нэнси Сканнелл, которая неверно описала то, что увидела во время вскрытия, и заговор с участием Рабии Ломакс, на основании ее встреч с Дрюиттом.

– В отчете КРЖП ни слова не говорится о Ломакс, – сказала Барбара. – Они не заметили этой связи. Как и детектив Пажье. В ее отчете об этом тоже ничего нет.

– А почему в этих отчетах должно упоминаться о Ломакс? У них же не было еженедельника. Но даже если б он попал к ним в руки – связи все равно никакой нет. – По голосу было понятно, что Ардери уже на пределе. Она как бы предупреждала своим тоном, что дальше давить не стоит. – Все расследовали самоубийство в полицейском участке, сержант. Точка. А вы что, пытаетесь придумать дело, в котором Ломакс – по неизвестным причинам – забралась в полицейский участок с, предположим, Нэнси Сканнелл? После чего вдвоем придушили Дрюитта – по никому не известной причине, – повесили его на дверной ручке и оставили умирать? Помимо того, что отсутствуют мотив и какие-либо доказательства этого, как они могли это сделать? Может быть, именно они спланировали все эти ограбления, которыми занимались патрульные офицеры? Или одна из них изменила голос и позвонила, сообщив о педофилии, а потом связалась со своей подельницей, когда Дрюитта доставили в участок, каким-то образом скормила ПОПу снотворное снадобье, добытое у местного аптекаря, практикующего магию, а все остальное произошло после того, как ПОП заснул и позволил им довершить свое злое дело?

– Он-то как раз хотел, чтобы все осталось в тайне, вот в чем дело, – настаивала Барбара. – Поэтому и не мог никого впустить в участок в ту ночь. Поэтому никто ничего не мог сделать с Дрюиттом, пока Раддок делал свои звонки в пабы из соседней комнаты.

– Значит, теперь мы говорим о заговоре с участием Рабии Ломакс, Нэнси Сканнелл и городского полицейского общественной поддержки. И все это подтверждается лишь случайной фотографией улыбающихся людей перед планером?

Барбара ощущала разочарование старшего суперинтенданта и хотела объясниться. Она хотела сказать ей, что они с Линли всегда исходили из того, что возможно ВСЁ. И не бывает таких вопиющих вещей, на которые не стоит обращать внимания, поскольку все, что касается убийства, достаточно вопиюще само по себе. То же самое касается и вещей невозможных. Или немыслимых. Или якобы необъяснимых. Линли был таким хорошим копом потому, что никогда ничего не пропускал мимо себя. Он никогда не был работником, для которого главным было совершить арест, чтобы можно было вернуться домой к ужину. А вот Изабелла Ардери, кажется, все больше и больше становится именно такой. Правда, думает она не об ужине, а кое о чем другом; Барбара уже успела это заметить. Более того, она могла – даже сейчас – ощутить это в воздухе.

– Да, кстати, – продолжила суперинтендант, – а вы что, уже отказались от предыдущей версии о ПОПе, его пассии и таинственном незнакомце, который проник в участок, пока они кувыркались на парковке?

– Командир, – ответила Хейверс, – просто…

– Послушайте, сержант, так больше продолжаться не может. Я готова переговорить с этим Финнеганом Фриманом – кем бы он там ни был, – но не более. Я соглашалась со всем, о чем вы говорили, но лишь до известного предела.

– Просто, когда вы показали мне фото, я подумала… – начала Барбара.

– А вы позволите мне напомнить вам, что именно эти ваши «думы» привели вас туда, где вы находитесь в настоящий момент? – рявкнула Ардери.

Барбара знала, к чему это приведет. Ей также хотелось верить, что она знает, когда надо вовремя притормозить или полностью поменять направление беседы. Поэтому Хейверс сказала: «Может быть, я неверно смотрю на вещи», хотя в данный момент не верила в это.

– Рада это слышать, – заметила Ардери.

– Но анонимный звонок все-таки был…

– И что из этого? – Суперинтендант уставилась на нее.

– Если мы хотим быть уверенными, что этот мужик – Клайв Дрюитт – полностью удовлетворен тем, как мы изучили дело со всех возможных точек зрения, то, наверное, настало время посмотреть запись, сделанную в ночь звонка. – И, прежде чем Ардери смогла возразить, Барбара добавила: – Я могу сделать это, пока вы беседуете с Финнеганом Фриманом, командир. Ну сколько времени это может занять? Меньше часа, если хотите знать мое мнение. А после этого можно будет считать, что мы изучили все возможные вопросы, из-за которых Клайв Дрюитт мог бы обратиться к своим адвокатам.

Ардери сжала пальцами виски. У нее был вид женщины, внутренние ресурсы которой быстро подходят к концу.

– Поняла. Запись с камеры в ночь звонка. И точка. И я надеюсь, что вы меня поняли, сержант.

Барбара заверила ее, что все понятно.

Ладлоу, Шропшир

Позвонив на мобильник ПОПа по поводу записи с камеры наблюдения, Барбара выяснила, что Гэри Раддок еще не начал свой рабочий день. «Старый Роб упал, – рассказал он, – и сейчас я как раз возвращаюсь из приемного отделения больницы». Раддок сказал, что будет в участке где-то минут через сорок пять. Для Барбары это было идеально. Она хотела проверить одну маленькую деталь, о которой ничего не сказала Ардери.

По ее мнению, согласно которому позицию суперинтенданта не стоило принимать во внимание, если кто-то и отправил Дрюитта прямым ходом в вечность, то это был или ПОП, который совершил убийство по неизвестной им причине, или кто-то еще – пока неизвестный, – кто смог получить доступ в участок, пока ПОП занимался своими делами. И Барбара верила, что в данном сценарии эти «свои дела» включали в себя машину и женщину. А еще верила, что должен быть способ доказать это. Поэтому она отправилась в участок.

Барбара шла туда с мыслью о том, что кто-то – будь это пассия Раддока с желанием покувыркаться на заднем сиденье машины или убийца с мыслью об удушении – пришел в участок по тому пути, который она уже показала Ардери. Добравшись до участка, сержант прошла мимо него и через несколько шагов добралась до Випинг-Кросс-лейн. Здесь она медленно пошла вдоль нее, пытаясь обнаружить камеры наружного наблюдения, которые были обычным делом в Лондоне. Хейверс сейчас находилась в коммерческой части города, где удовлетворялись самые различные интересы его жителей, начиная с аренды фургонов и кончая вопросами коневодства. Сержант насчитала как минимум восемь камер, что ее порадовало, но, подойдя ближе, поняла, что ни одна из них не смотрит на улицу. А это значило, что радоваться нечему. Но значило также и то, что человек, решивший подняться от реки к участку, мог сделать это без риска быть сфотографированным.

Так Хейверс дошла до конца Випинг-Кросс-лейн и оказалась в Тимсайде. А так как Финнеган, с которым должна была побеседовать суперинтендант, жил неподалеку, то она решила, что неплохо будет выяснить, в каком именно доме. Барбара нашла в своих записках его адрес и направилась в сторону Ладфорд-бридж. На ходу она увидела машину Ардери, которая парковалась на тротуаре в конце ряда домов, носивших название Клифтон Виллаз.

Сержант заколебалась. Она знала, что суперинтендант не ожидает увидеть ее в Тимсайде, поэтому подумала о том, что ей надо быстро развернуться и вернуться на Випинг-Кросс-лейн, где она сможет найти мусорный бак, за которым можно будет, в случае необходимости, отсидеться. Но беспокоиться ей было не о чем. Ардери вышла из машины не сразу. Хотя она припарковалась носом в сторону как раз того места, где стояла Барбара, Изабелла какое-то время сидела в машине, положив голову на руль, прежде чем распахнуть дверь. Она провела рукой по волосам, взглянула на часы и подошла к входу в дом. В этот момент Ардери скрылась из глаз Барбары, так как у дома было низкое крыльцо. Со своей стороны, Хейверс вернулась к участку, где уселась на ступеньках и стала размышлять о том, что она замечает в поведении старшего суперинтенданта много из того, что ей совсем не хочется замечать.

Уже с утра с Ардери что-то было не так. И не потому, что Барбара перехватила ее до того, как та смогла позавтракать. Судя по бледному лицу командира, сержант заподозрила, что ей не до еды. И с тем, что суперинтенданту не удалось выпить кофе до начала их разговора, это тоже никак не было связано. Все дело было в ее правой руке, которой она взяла карту города, протянутую ей Барбарой. И в том, как она опустила ее вниз, когда не смогла остановить ее дрожь. Барбара решила, что старший суперинтендант находится в том состоянии, когда может пропустить какую-нибудь важную деталь, которую пропускать нельзя ни в коем случае. Но сама она – Барбара Хейверс – была не в том положении, чтобы указывать кому-либо на это.

Где-то через десять минут после того, как Барбара подошла к участку, на парковке появилась машина Раддока. Тот, дружелюбно махнув ей рукой, подошел к задней двери, намереваясь отпереть ее. Хейверс присоединилась к нему и, пока они входили в здание, рассказала ему о том, что камера на фронтоне здания может двигаться.

– Так что, надеюсь, в ночь звонка на «три девятки» она была в другом положении, нежели сейчас, – закончила сержант. Это было правдой лишь отчасти. Ее заботил не только звонок на «три девятки». И начала она с вопроса: «Как себя чувствует старый Роб?»

– Когда я уезжал, он говорил о жаркóм. Его старому Робу разрешают всего раз в неделю, а из-за этого утреннего падения он пролетел мимо. Наверное, думал, что я приготовлю ему жаркое, но здесь он, бедняга, ошибся.

По коридору Раддок провел Барбару в переднюю часть здания. Пока они шли, потолочные светильники неприятным светом освещали линолеум – и ее немытую голову, подумала Барбара.

– Мне кажется, вы его очень любите, – сказала она.

– Нельзя не любить человека его возраста с таким жизнелюбием, – ответил Раддок.

– Но, с другой стороны, иногда эти пенсионеры могут мешать, – заметила сержант.

– Это как?

Он распахнул дверь в помещение дежурного, где раньше сидел человек, первым приветствовавший посетителей и тех, кому была необходима помощь полиции. Помещение было совсем крошечным, и они вдвоем с трудом в нем поместились. На столе стоял старый компьютерный терминал. Раддок включил его и стал ждать, пока тот загрузится.

– Любовные отношения и все такое, – продолжила разговор Барбара.

– Да? – Полицейский повернулся к ней спиной.

– Просто подумала, что жизнь с пожилым человеком может серьезно осложнить вашу личную жизнь.

– Если б она у меня была, – рассмеялся Раддок. – С моей зарплатой лучше ее не иметь. Наверное, я смогу угостить свою девушку кофе и пиццей в день получки, но это, пожалуй, и все. Поэтому я стараюсь держать их на расстоянии вытянутой руки. Я имею в виду женщин.

Барбара отметила это про себя как «факт, заслуживающий внимания». Пока она не знала, к чему его можно применить.

За спиной у ПОПа ожил монитор, и после нескольких нажатий на клавиши на нем появился разделенный пополам экран. Одна половина его была темная.

– Как я и думал, похоже на то, что задняя камера не работает, – заметил Раддок.

На второй половине экрана было изображение части улицы перед участком, ступеней, ведущих от проезжей части, и части дорожки, идущей к двери. Раддок нажал на клавиши, и изображения на экране замелькали. То, что снимала камера, не сильно менялось, так как не менялось ее положение, хотя на экране и можно было рассмотреть кое-что из происходившего на улице: проезжающие машины, проходящих мамаш с колясками, пробегающих мимо бегунов и двух человек, которые поднялись по ступенькам, чтобы – можно было предположить – выяснить, что в участке никого нет. Потом Раддок остановил перемотку, и перед ними развернулись ночные съемки, поскольку выяснилось, что звонок был сделан ночью – и это не удивительно, принимая во внимание, что он был анонимным, – но они не увидели ничего, кроме самой ночи и указанного в углу времени, которое говорило о том, что дело было уже после полуночи. Изображение являлось тем же, что и с самого начала: кусок улицы, проезжая часть и часть дорожки, ведущей к двери.

Но Барбара и не ожидала увидеть никого в маске Ганнибала Лектера[103], который (или которая) посмотрит прямо в объектив, прежде чем повернуть камеру в сторону от входной двери. Ей надо было проверить еще кое-что. И сержант попросила Раддока продолжить прокручивать запись назад, что он и сделал. Наконец изображение изменилось, теперь камера показывала непосредственно входную дверь. Тогда она попросила медленно мотать запись в обратную сторону, к той ночи, когда умер Дрюитт, и смогла засечь тот момент, когда экран стал черным. После этого он вновь засветился, но камера показывала уже то, что показывала и в ночь анонимного звонка, – то есть не входную дверь, а скорее путь подхода к ней. Если же взять запись до момента появления черного экрана, то как бы далеко они ни погружались в глубь времен, шло лишь изображение входной двери и, соответственно, трубки интеркома.

Сержант спросила у Раддока, сколько времени прошло с момента изменения направления камеры до ночи анонимного звонка. Он проверил оба изображения и сказал, что прошло шесть дней.

– Значит, наш мальчик – или девочка, все равно – знал, что камера двигается, и повернул ее сильно заранее. Чтобы любой вроде меня, кто будет отсматривать запись в ночь звонка, решил, что камера всегда показывала улицу, а не дверь с интеркомом, – тут Хейверс пальцем указала на застывшее изображение. – Если пробраться вдоль стены здания после того, как положение камеры изменилось, то в объектив ты не попадешь.

– Но ты обязательно попадешь в него, когда будешь менять положение камеры, – заметил полицейский. – Если только…

А этот парень точно не дурак. Он намекает на то, что тот, кто двигал камеру, должен был делать это в тот момент, когда она не функционировала. А отключить ее можно было только из самого участка. И это надо было проделать очень быстро, потому что период, когда экран потемнеет, должен быть практически незаметен для любого, кто будет отсматривать запись в попытке обнаружить на ней человека, сделавшего этот анонимный звонок. Каждый, кто захочет этим заняться, должен видеть, что в ночь звонка камера показывала подход к участку со стороны проезжей части. И ему надо будет отмотать целых шесть дней, чтобы понять, что же камера показывала на самом деле, определив при этом момент полного отсутствия изображения, во время которого положение камеры изменили.

На лице Раддока был написан охвативший его страх.

– Этот звонок по поводу Дрюитта на «три девятки»… – сказала Барбара. – Его ведь можно было сделать с любого телефона, и он все равно остался бы анонимным. Конечно, не с мобильного или домашнего, но из любой телефонной будки в городе. И при этом убедиться, что рядом нет камер наружного наблюдения. Это ведь легко.

– Тогда зачем надо было использовать интерком? – задал вопрос ПОП. – Зачем было двигать камеру? К чему все эти сложности?

Барбара внимательно посмотрела на него. А он – на нее. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы все понять.

– Да потому, что кому-то надо было, чтобы звонок был сделан от участка, – пробормотал Раддок. – Только так можно было стопроцентно меня подставить.

– Вот именно. И сколько же у вас врагов, Гэри?

– Боже… Я вообще не знал, что они у меня есть.

Барбара подумала о том, что ей удалось увидеть ночью на парковке, и не стоит ли спросить его о даме, с которой он там был. Но решила не выкладывать этот козырь и вместо этого сказала:

– Хотя бы один обязательно есть у каждого.

Полицейский повернулся к экрану и еще раз посмотрел на него.

– Но почему нельзя было позвонить сразу же после того, как была сдвинута камера? – спросил он, переведя взгляд на сержанта. – Или вернуть ее в первоначальное положение после звонка?

– Может быть, его спугнули, а потом у него уже не было возможности. Может быть, он хотел, чтобы после этого прошло несколько дней, так чтобы любой, кто посмотрел бы на запись – не отмотав ее на достаточно значительный период времени, – решил, что камера всегда была в том положении, в котором она находилась в ночь звонка. А может быть, просто все получилось как всегда.

– А это как? – переспросил ПОП.

– Невозможно предугадать всего, когда дело касается преступления.

Ладлоу, Шропшир

Когда Изабелла увидела Финнегана Фримана в первый раз, то первой ее мыслью, как матери двоих сыновей, было: «Боже, только не это». И ей уже не важно было, под чьим опекунством они находятся. Волосы на одной половине его головы, правой, были заплетены в дреды, а левая была чисто выбрита. Это позволяло увидеть на ней шокирующую татуировку, на которой было изображено лицо кричащей полубезумной женщины, брызжущей слюной, и два вытянутых пса, с клыков одного из которых капала кровь.

Все остальное в Финнегане тоже не было образцом вкуса. Одежда являлась еще не самым страшным, хотя и состояла из затертых до дыр джинсов и вытертой практически до основы фланелевой рубашки. На ногах у него были сандалии – может быть, как дань наступившей весенней погоде, – а вот его покрытые черным лаком пальцы на ногах совсем не восхищали. На правой коленке был пришит кусок плетеной кожи, а в мочке уха торчал нарост из такого же материала. Может быть, в жизни он и был приятным на вид парнем, но сейчас выглядел сошедшим с холста персонажем Мунка[104].

Нашла она его в помещении, которое могло сойти за гостиную в доме в Тимсайде. Сам дом находился в самом конце ряда таких же домов в стиле эдвардианской эпохи[105], если об этом можно было судить по плитке, украшавшей переднее крыльцо. На ней были изображены подсолнухи на темно-зеленом фоне, и в этот же цвет была покрашена входная дверь в здание. Удивительно, но плитка вполне прилично сохранилась. А вот о входной двери этого сказать было нельзя – по-видимому, по ней неоднократно били чем-то тяжелым небрежные носильщики, и следы от этих ударов были сейчас закрыты переводными картинками, которые мог налепить только фанат «Волшебника из страны Оз», или, если быть точнее, летучих обезьян.

Изабелла вошла в помещение, нажав на ручку двери, после того как услышала крик, шедший откуда-то из недр помещения: «Не заперто, кем бы ты ни был!» Кричавший располагался в гостиной. Он развлекался чтением комикса, закусывая при этом буритто. Делал он это согнувшись над кофейным столиком неустановленного происхождения, сидя на длинном, покрытом ситцем диване, доставленном сюда, казалось, из кладовой прапрадедушки.

Кроме этой мебели, в комнате находились три кресла-мешка, один стул со спинкой из перекладин, напольная лампа, телевизор и обогреватель, наклон элементов которого говорил о том, что без открытого огня тут не обходились. И, судя по состоянию самого небольшого камина, каминных принадлежностей и потемневшей стенки вокруг, так все и было. Крупная надпись на каминной полке, запрещавшая им пользоваться, по-видимому, мало волновала обитателей жилища.

Когда суперинтендант поинтересовалась, где она может найти Финнегана Фримана, молодой человек подтвердил, что это именно он и есть.

– Кто меня ищет и зачем? – поинтересовался он, а когда она объяснила, что «кто» – это Новый Скотланд-Ярд, а «зачем» – это по поводу Йена Дрюитта, парень радостно заявил: – Никуда не денешься. – И добавил: – Вам мать позвонила, да?

– А с чего твоей матери звонить в Скотланд-Ярд? – поинтересовалась Ардери.

– А она ждет, когда я накосячу достаточно для того, чтобы забрать меня домой.

– И часто ты косячишь?

Парень ухмыльнулся и откусил громадный кусок буррито.

– Она ненавидит, когда я веселюсь, – ответил он, не прекращая жевать. – Но тут уж ничего не поделаешь.

Изабелла заверила его, что в Скотланд-Ярд его мать не звонила, но даже если б она это сделала, то полиции Метрополии есть чем заняться помимо того, чтобы охотиться за молодыми людьми, которые плохо себя ведут, по запросам их родителей.

– Я не веду себя плохо, – заметил ее собеседник. – Просто развлекаюсь. А она говорит, что я веду себя дерзко. Ха. Я мог бы показать ей, что такое «дерзко», да, боюсь, ее хватит удар.

– Понятно, – сказала Изабелла и объяснила, что ее и еще одного полицейского из Мет привела в добрый Ладлоу проверка того, насколько верны выводы, сделанные Независимой комиссией по расследованию жалоб на действия полиции по поводу смерти Йена Дрюитта в полицейском участке.

Услышав это, юноша положил свое буррито на кухонное полотенце, служившее ему тарелкой, и внимательно посмотрел на суперинтенданта, как будто хотел определить уровень ее искренности. У Изабеллы появилось странное ощущение, что ее изучает некто гораздо более глубокий, чем можно было судить по его одежде и манере говорить.

– А я к этому каким боком? – спросил он.

– Мы нашли твое имя в его бумагах. С него начинается список членов городского детского клуба. А так как твое имя единственное, возле которого не было имен родителей, то мы решили, что ты именно тот человек, который помогал Дрюитту.

– А вы прям настоящие детективы, да? – заметил Финнеган.

– Значит, ты ему помогал. И в чем заключалась эта помощь?

Казалось, что в этот момент Финнеган вспомнил о том, что можно было с натяжкой назвать правилами приличия, потому что он, не вставая с места, подвинулся на диване, похлопал по одной из его многочисленных подушек и предложил: «Приземляйтесь, ежели чо». Из этого суперинтендант заключила, что ей предлагают присесть. Она воспользовалась приглашением, хотя когда оказалась рядом с молодым человеком, ей в нос ударил запах нестираных носков, что было довольно странно, потому что носков он не носил. Ардери стала ждать, когда Финнеган прояснит, что же он делал для клуба Дрюитта.

– Я помогал им с подготовкой к школе, – рассказал парень. – Со спортивным инвентарем. Показывал, как пользоваться Интернетом для выполнения школьных заданий и все такое. А еще мы ходили в походы. И там я устраивал демонстрации.

– Демонстрации чего? – Изабелла надеялась только, что таковые не затрагивали область личной гигиены и мир моды.

Парень поднял свои руки. Ардери заметила, что для человека его роста они на удивление маленькие.

– Карате, – пояснил ее собеседник. – Детям это нравится.

– Полагаю, что вы должны быть сильны физически, – заметила суперинтендант.

Финнеган бросил на нее взгляд, по которому было понятно, что он догадался, к чему она клонит.

– Насколько я знаю, быть сильным – это не преступление.

– Конечно, нет, – согласилась Изабелла. И переключилась на Дрюитта, спросив Финнегана, что он о нем думает.

– Ну, тут все просто, – ответил парень. – Думаю, что он был не тот человек, который мог совершить самоубийство, и именно это я говорил всем, кто был готов слушать. Но, к сожалению, мое мнение никого не интересует.

– Для этого я и пришла сюда, Финнеган.

– Финн, – поправил юноша.

– Прости. Финн. Я пришла для того, чтобы услышать твое мнение.

– А почему?

– Потому что ты работал с ним в детском клубе.

– И вы хотите знать, путался ли он с малышней, так? Вы хотите знать, замазался ли он в этом, потому что именно за это его и собирались поджарить на медленном огне?

– Я хочу знать все, что ты готов мне рассказать. Твое мнение по любому вопросу, связанному с Йеном Дрюиттом, для нас очень важно.

– Вы говорите прям как моя мамаша.

– У меня есть собственные дети. Это, наверное, голос материнской крови. Так у тебя есть какое-то мнение о мистере Дрюитте?

– Есть, – ответил Финн. – Он был хорошим парнем. И заботился обо всех этих детишках в клубе. Ведь откуда взялись большинство из них? Их же направляли в клуб из-за того, что он мог для них сделать, а это было, скажу я вам, в тысячи раз больше, чем делали их родители. Я никогда не видел – ни разу в жизни, – чтобы он что-то сделал малышу, кроме, может быть – и я подчеркиваю, может быть, потому что никогда не видел ничего такого и ничего подобного не помню, – легкого шлепка по плечу, или подзатыльника, или чего-то в этом роде. Кроме этого, он не делал ничегошеньки. Он был классный.

– Понимаю, – сказала Изабелла.

– Вот и хорошо, – выдохнул юноша.

– Но растление малолетних – это процесс обольщения, занимающий довольно длительное время, – продолжила суперинтендант. – Растлитель обрабатывает свой объект таким образом, чтобы ребенок думал, что разврат – это часть их взаимоотношений.

Во время этого монолога Финнеган вновь взял в руки свое буррито, но сейчас бросил его на кухонное полотенце с такой силой, что полотенце соскользнуло со стола и буррито оказалось на ковролине, выглядевшем так, как будто его не пылесосили в течение пары поколений, поэтому размазавшиеся по нему фасоль, сыр и что там еще мало изменили его внешний вид.

– Вы что, меня не слышали? – спросил Финн.

– Слышала. Конечно. Но, Финнеган, мужчина…

– Финн! – закричал парень. – Финн! Финн! Финн!

– Да. Прости. Финн. Так вот, мужчинам удается избежать обвинений в растлении, потому что они выглядят именно так, как ты сейчас описал мистера Дрюитта: мягкими, заботливыми, преданными делу и так далее. А если развратитель выглядит как-то по-другому в глазах своих потенциальных жертв или их родителей – или даже в глазах своих друзей, – тогда он никогда не сможет стать активным педофилом. Но я полагаю, что тебе это известно.

– Что мне известно, – возразил Финн, – так это то, что он никогда не переступал грань в общении с этими детьми. Если б он это сделал, то они прибежали бы ко мне.

– А ты сам? – задала вопрос Изабелла.

– Я тоже никогда не переходил границы с детьми. – Финн мгновенно покраснел. – Вы что, хотите обвинить меня…

– Нет. Прости, конечно, нет, – сказала Изабелла, хотя и задумалась, что бы сержант Хейверс, с ее знанием Шекспира, смогла бы вынести из этой реакции молодого человека, не говоря уже о его довольно любопытной манере говорить – что-то вроде «сами догадайтесь, к какому классу общества я принадлежу», как будто сам он этого не знал.

– Я хотела спросить, не пересекал ли мистер Дрюитт черту в отношениях с тобой.

Финнеган покраснел еще больше, если такое было вообще возможно.

– Попытайтесь меня понять. Он из кожи лез вон, чтобы всем угодить. Особенно тем детям, над которыми издевались. Он ведь сам знал, что это такое, и учил малышей, что все эти хулиганы просто хотят выглядеть значительнее, чем они есть на самом деле, и что остановить издевательство можно, только ответив на него. Или словами, или кулаками. Что больше подойдет.

– Именно поэтому ты занимался карате?

– Меня привел в секцию мой отец. Да, надо мной тоже издевались. А потом я продемонстрировал, на что способен. И все мгновенно прекратилось. А все эти вещи, в которых вы пытаетесь обвинить Йена… Это же тоже вариант издевательства, а Йен ни над кем не издевался. Он знал, что это такое.

– Значит, издевались над ним, – заметила Изабелла. – Или ты хочешь сказать, что он подвергался в детстве сексуальным домогательствам? Он что, рассказывал тебе об этом?

– Ни в коем случае! – почти что завопил Финнеган.

– Что ты хочешь этим сказать? – не отставала от него Изабелла. – Что он не рассказывал или что он не подвергался?

– И то и другое! А если вы думаете по-другому и думаете, что он перенес все это на малышей, то спросите их сами. Любого из них. И тогда вы поймете: обвинения в том, что он мутил с ними, – это полная глупость.

Финнеган замолчал, чтобы перевести дух. В этот момент послышался звук шагов человека, спускающегося по лестнице. В проеме двери появилась девушка.

– Слышишь, Финн, – сказала она, – я иду на… – и внезапно замолчала, увидев Изабеллу. – Простите, – быстро произнесла девушка. – Не знала, что вы здесь.

В это Изабелле было трудно поверить, потому что Финнеган кричал так громко, что этого нельзя было не услышать. Маловероятно, что в этом доме звуконепроницаемые стены.

Девушка сделала шаг в гостиную, как будто ожидая, когда ее представят. По виду она была студенткой, с длинными, профессионально высветленными волосами, миниатюрной, но с женственным телом.

– Я Дена Дональдсон, – сказала она. – Но все называют меня Динь.

– Осторожнее, смотри, кому представляешься, – заметил Финнеган. – Это коп. Приехала из самого Скотланд-Ярда, чтобы вытрясти из меня всю правду.

Динь смотрела на Изабеллу так же внимательно, как Изабелла – на нее.

– Но на вас нет формы, – заметила она, как будто это было самым главным.

– Она детектив, – пояснил Финнеган. – Ты же смотришь телик? В телике они не носят форму. Она здесь по поводу Йена.

– Мистера Дрюитта?

– А что, разве коп может захотеть поговорить со мной по поводу какого-то другого Йена? Ты что-то не догоняешь. Опять перебрала вчера вечером?

На это девушка ничего не ответила. Вместо этого сняла с плеч рюкзак и поставила его на пол. На ней была яркая юбка цвета фуксии; она разгладила ее жестом, по которому можно было подумать, что она нервничает или хочет, чтобы другие думали, что она нервничает. После этого поправила шарф, используемый в качестве пояса. На нем был узор из цветов и облаков, хорошо сочетавшийся с юбкой и серой футболкой.

– А вы знали мистера Дрюитта? – поинтересовалась суперинтендант.

Казалось, что девушка сильно испугалась. Она переводила взгляд с Финнегана на камин, а оттуда – на Изабеллу.

– Как?

– Вы имеете в виду, «откуда я могла его узнать или как близко я его знала»? – уточнила Изабелла.

– Я не… Не совсем… Если вы имеете в виду…

– Ради всего святого, Динь, да скажи же ты уже. – Казалось, что Финнеган догадался, что девушка тянет время.

– Я о нем только слышала, – обратилась она к Изабелле. – В основном от Финна.

– А еще?

– Вы хотите знать, о ком еще он рассказывал?

– Нет. – Ардери почувствовала, что у нее вновь разламывается голова. С этим надо было что-то делать, и побыстрее. – Вы сказали: «В основном от Финна», когда говорили о том, от кого слышали о мистере Дрюитте. Так от кого еще вы о нем слышали?

– Ах это… – Динь скрестила руки под грудью, отчего та немного приподнялась. Изабеллу всегда поражал этот жест, который доказывал, что как вид женщины так ничего и не достигли. «Потряси сиськами, и вот ты уже правишь миром».

– Мне кажется, что только от Финна. Не думаю, чтобы Брутал его знал.

– Брутал? – переспросила Изабелла. – Он что, тоже здесь живет?

– Брюс Касл, – пояснила Динь. – Все зовут его Брутал. Ну… это шутка такая…

– Потому что он недомерок, – внес ясность Финн.

– Похож на мальчика? – спросила суперинтендант. – Я имею в виду, ростом? И выглядит как мальчик?

Финнеган сразу же исключил все подобные вопросы.

– Йен ничего не делал ни с кем ни здесь, ни где-то еще, – горячо заявил он, и в тот же момент Динь сказала:

– Брутал никогда не… Я хочу сказать, что он не позволил бы никому приставать к себе, если вы именно об этом думаете.

– Вы знаете об этих обвинениях в педофилии, так?

– Да. В общем, знаю. – Динь нервно посмотрела в сторону Финнегана. – Все об этом знают. Думаю, мне сказал об этом Финн. Или я слышала, как Финн обсуждает это по телефону со своей матушкой… Может быть, и так. Правда же, Финн? Ведь я так об этом узнала? Или где-то прочитала об этом…

– Да будь я проклят, если знаю. – Неожиданно в голосе Финна появилась усталость, или он просто притворялся.

– А вы много чего слышите в этом доме? – поинтересовалась Ардери у девушки.

– Дом очень маленький, – пояснила Динь, – так что слышишь… Даже напрягаться не приходится, правда. Именно поэтому, понимаете… То есть мистер Дрюитт к нам сюда не приходил. Мы с ним никогда не встречались. Я имею в виду себя и Брутала. Никогда. А вот с Финном это, конечно, не так.

Изабелла заметила, что Финн наблюдает за девушкой. Выражение лица у него было почти враждебное и в то же время заинтересованное.

– Ты ведь, кажется, куда-то собиралась, Динь? – спросил он. – То есть ты ведь уже уходила, нет?

Динь взяла рюкзак и вновь надела его на плечи. Казалось, что тон Финна ее совсем не обидел.

– Надеюсь, что вы узнаете то, что хотите, – ее последние слова были обращены к Изабелле.

– Полагаю, от Финна?

– Конечно. Ведь, как я уже сказала…

– Да. Вы и Брутал даже не знали Дрюитта. Я это уже слышала.

Ладлоу, Шропшир

Динь уселась на велосипед, якобы собираясь ехать на лекцию по географии. И она бы на нее реально поехала, если бы присутствие детектива из Скотланд-Ярда, которую она увидела в гостиной, спустившись по лестнице, не заставило ее занервничать. Это – и тот короткий разговор, который у них состоялся, – положили конец всем ее академическим намерениям. Но пока ей надо было притвориться, что она направляется именно на лекцию, поэтому Динь двинулась в сторону Нижней Брод-стрит. Если б она на нее повернула, то оказалась бы на узкой Силк-Милл-лейн, где находился один из лекториев колледжа. Однако Динь не стала поворачивать. Вместо этого, как только дом скрылся из виду, она остановилась на парковке магазина персидских ковров. Как и в любом другом магазине персидских ковров в Англии, в этом происходила окончательная распродажа, о чем гласило большое объявление, закрепленное в витрине магазина. И хотя за многие годы, что оно там висело, объявление успело здорово выцвести, владельцы так ничем и не подтвердили, что это сообщение было свидетельством того, что их намерения окончательны и бесповоротны.

Как и всегда, перед входом лежала стопка ковров. Динь остановилась рядом с ней, слезла с велосипеда и стала внимательно рассматривать концы ковров, будто искала тот, который подошел бы к ее спальне. Через несколько мгновений к ней присоединился хозяин магазина, оказавшийся не выходцем с Ближнего Востока, как можно было бы предположить, а скорее шотландцем с таким акцентом уроженца Глазго, что понять его было практически невозможно. У Динь был бо́льший шанс разобрать, что говорит торговец, если б он изъяснялся на фарси.

Девушка объяснила, что смотрит на то, что он может предложить, а после того, как он ответил ей то, что он ответил, вежливо поблагодарила: «Большое спасибо, но нет». Ведь она просто хотела спрятаться, пока горизонт не очистится и она сможет вернуться в дом.

Динь понимала: в то, что она говорила в доме, поверить можно было лишь с большим трудом. Просто когда Финн сказал ей, кем была женщина, у нее ум зашел за разум. Последним, кого она ожидала увидеть в гостиной, невинно спускаясь по лестнице, был детектив из полиции, беседующий с Финном.

Изучение стопки ковров задержало ее минут на десять или чуть больше. Так что пришлось вступить с шотландцем в беседу, темой которой, скорее всего, была обратная сторона ковровых изделий. И опять она ничего не понимала из того, что он ей говорил, но поскольку торговец жестикулировал и гладил изнанку ковра и поскольку ей удалось разобрать такие слова, как «вручную» и «узлы», то Динь кивнула и сказала: «Да, я понимаю». К счастью, большего от нее, по-видимому, и не требовалось. Послушав владельца еще минут десять, она наконец произнесла: «Большое вам спасибо» – и выкатила велосипед на улицу.

Полицейской машины уже не было. Динь была в безопасности. Для того чтобы добраться до дома, ей понадобилось меньше минуты. У входа она положила велосипед на бетонное покрытие. Войдя, как можно тише прикрыла за собой дверь и направилась к лестнице. Но у нее ничего не получилось.

– Эй ты, послушай, – услышала она голос Финна из гостиной. Динь притормозила и увидела, что он, как и раньше, продолжает сидеть на этом ужасном диване, который они разыскали в одном из бесчисленных благотворительных магазинов Ладлоу. Он пытался выбрать что-то из развалившегося буррито и вытирал пальцы о поверхность дивана.

– А вдруг кто-то захочет сесть именно сюда, Финн? – сказала она ему, имея в виду его вытирание пальцев о выцветшую материю, на которой оставались следы фасолевого сока – или что там еще есть в буррито.

– И чё все это должно было значить? – спросил он Динь, не обращая внимания на ее замечание.

– Ты это о чем?

– Да обо всей этой хрени вроде «мы с Бруталом…». Ты слишком явно подчеркивала, что хочешь, чтобы коп не слезла с меня живого.

– Не понимаю, о чем это ты.

– И в этом все дело, да? – Финн внимательно рассмотрел оставшийся конец буррито, решил, по-видимому, что он вполне съедобен, и откусил. – А вот мне так не показалось.

Он встал. На диване остался след от его задницы. Так же, как и след от задницы копа, если уж на то пошло. Финн подошел к ней и произнес, чавкая при этом больше, чем требовалось:

– Должен сказать, Динь, что че-то перестал тебя понимать в последнее время.

– А понимать нечего. – Динь направилась к лестнице, но парень ловко встал у нее на пути.

– Пропусти, Финн, – сказала девушка.

– Че говоришь? Я тебя че, держу или как?

– Ты загораживаешь мне проход.

– А те это не ндравится, да? Тогда давай, колись. Что за хрень здесь происходит?

– Ничего. Просто мне не нравится, когда обо мне плохо думают, а я ни в чем не виновата.

– Особенно ежели так думает коп, да? А почему так? Ты че-то скрываешь?

– Нет!

– Так вот, хочу тебе сказать, что мне так не кажется.

– Я не могу отвечать за то, что тебе кажется, – ответила Динь. – А теперь отойди в сторону.

Она оттолкнула Финна в сторону и взбежала по лестнице. У себя за спиной услышала голос Финна: «Не держи меня за дурака, Динь». Больше она ничего не слышала, потому что зашла в свою комнату и заперла за собой дверь.

Она поспешно прошла к небольшому платяному шкафу и стала вынимать его содержимое. Хотя ей не терпелось добраться до нужных вещей, Динь не стала вываливать вещи горой на пол, как это обычно делают героини телевизионных сериалов, когда режиссеру надо показать зрителям, что они в панике. Вместо этого она снимала их с вешалок и аккуратно раскладывал на постели.

Из-за ситуации в ее семье Динь уже многие годы сама покупала себе наряды. И деньги на них, начиная с двенадцати лет, копила, подрабатывая няней, помощником продавца в магазине, пропольщиком сорняков на огородах, занимаясь выгулом и кормежкой собак, поливом растений и всем тем, на что хватало ее ограниченного времени. Поэтому для нее каждая пара обуви, каждая юбка, пара джинсов, свитер или пуловер были особо ценны. Она не расставалась с одеждой до тех пор, пока не занашивала ее практически до дыр. Просто не могла себе этого позволить.

Но сейчас… Она должна избавиться от двух вещей, дорогих ее сердцу. Они висели в самом дальнем углу шкафа, и чтобы обнаружить их, ей пришлось рыться в зимней одежде. Динь повесила поверх них свое красное шерстяное пальто, и именно его она вытащила на свет божий. Расстегнув пуговицы, посмотрела на спрятанные под ним топ и юбку.

И прежде чем у нее появились мысли о том, сколько они стоили, и о том, как их ей будет не хватать, девушка схватила их в руки и выудила со дна шкафа пустой пакет.

Она так и не смогла просто запихнуть в него эти вещи. Вместо этого аккуратно сложила их и натянула на них пакет, который после убрала в рюкзак. В какой-то момент Динь попыталась убедить себя, что это совсем необязательно, – но вся проблема была в том, что она не могла позволить себе зависеть от случая.

Ладлоу, Шропшир

Барбара Хейверс знала, что ей необходимо попасть в колл-центр в Шропшире. Она хотела прослушать то сообщение о Йене Дрюитте, из-за которого его доставили в полицейский участок Ладлоу в ночь его смерти. И хотя сержант прочитала расшифровку звонка в отчете КРЖП – она уже выучила наизусть этот чертов текст, – ей все-таки казалось, что предыдущие дознаватели могли что-то упустить. Это могло быть всем, чем угодно: начиная с произношения какого-то слова, характерного лишь для одного-единственного человека, связанного с Дрюиттом по жизни, и кончая шумом на заднем плане, который мог оказаться связан с кем-то, о ком они еще даже не слыхали.

Сержант хорошо понимала, что, намереваясь прослушать звонок на номер 999, она выходит за флажки, расставленные для нее старшим детективом-суперинтендантом. Но пыталась уверить себя, что это ее долг перед мертвым – не оставить для себя ни малейших сомнений.

Шрусбери находился милях в тридцати от Ладлоу, прямо по шоссе А49. Барбара была уверена, что на поездку туда и обратно ей понадобится не больше двух часов. Но ей надо было, чтобы Гэри Раддок или одолжил ей свою машину, или отвез ее туда. Он сказал, что отвезет.

Они отъехали уже миль на десять, когда ее мобильный зазвонил. Барбара выудила его из сумки и взглянула на экран, хотя заранее знала, кто звонит. Она не ошиблась. Сержант позволила аппарату переключиться на голосовую почту. Потом она скажет Ардери, что не слышала звонка. Например, что была в туалете. Правда, ей придется придумать объяснение, почему она не перезвонила, но к моменту встречи с суперинтендантом ей хоть что-нибудь да придет в голову.

Однако через пять минут мобильный зазвонил снова. На этот раз, когда она опять не ответила, Раддок подозрительно посмотрел на нее.

– Мужчины, – со вздохом произнесла Барбара и закатила глаза.

Возможно, что ПОП и проглотил бы это, если б через тридцать секунд не зазвонил его собственный телефон. Не глядя на экран, он поднял трубку.

– Полицейский общественной поддержки, Ладлоу, – произнес он, после чего в молчании выслушал звонившего и сказал: – Так точно. Она рядом. Я везу ее в Шрусбери…

Барбара застонала. Раддок слушал, что ему говорили. Потом он передал телефон Барбаре со словами: «Ваш командир», которые произнес извиняющимся тоном.

Прежде чем взять трубку, сержант задумалась, каким, черт побери, образом Ардери удалось узнать мобильный Раддока. Но потом поняла, что это было не так уж и сложно. Один звонок в Вестмерсийское управление – и всё в порядке.

– Командир, после того как отсмотрела запись с камеры, мне пришло в голову, что логично будет… – торопливо заговорила Хейверс, прежде чем Ардери стала выяснять, почему она не ответила на ее звонки.

– А разве я позволила вам думать головой? Мне кажется, я сказала «ТОЧКА». А вот того, что я позволила вам предпринимать дальнейшие шаги, что-то не припомню. Сержант, вы вообще в состоянии понять, как организуется расследование? Команды поступают сверху вниз, а не наоборот.

– Командир…

– Пусть Раддок разворачивается и немедленно возвращается в Ладлоу.

– …я ведь хотела только…

– И никаких «командир, я ведь хотела только…»! – рявкнула Ардери. – Вы можете делать лишь то, что я вам позволила. А если вам придет в голову, что есть хоть малейшая возможность – вероятность которой сейчас уже стремится к нулю, – что я могу согласиться на дополнительные действия с вашей стороны, то вы должны прежде всего обсудить их со мной и получить мое разрешение. Я понятно говорю? Или в командной цепочке для вас есть что-то, что вы не в состоянии уразуметь?

– Вы говорите понятно.

Сильнее испортить настроение Барбаре было уже невозможно. В какой-то момент она ухватилась за соломинку, и ей пришла в голову дикая мысль, что у них с Ардери начинает что-то получаться. «Какая же я была дура», – подумала она.

– Будет сделано, мэм, – произнесла Хейверс в трубку.

– Как мило это слышать… И когда же я могу ожидать вашего прибытия?

– Мы минутах в двадцати езды от Ладлоу.

– Значит, через двадцать пять минут вы будете здесь. Если появитесь через тридцать, то у нас появится дополнительная тема для обсуждения. Вы меня поняли?

– Поняла.

Но Барбара не могла закончить разговор сразу после того, как ее командир сделала ей выговор в присутствии ПОПа. Разочарование, смущение, невозможность добиться от Ардери хоть малейшей уступки – все это заставило ее сделать вид, что у них есть хоть какая-то тема для обсуждения, помимо ее очевидной неспособности вести расследование в соответствии с указаниями суперинтенданта. Поэтому она поинтересовалась:

– А как все прошло у Финнегана Фримана? Нашли что-нибудь полезное для себя?

– Практически все то же самое. Если послушать этого парня, то Дрюитт был полностью готов ко Второму пришествию[106]. Он просто один сплошной восторг.

– Дрюитт или Фриман?

– Последний. Мне искренне жаль его родителей.

– Понято, – сказала Барбара и добавила: – Скоро увидимся.

– И я надеюсь, что это действительно произойдет «скоро», сержант, – ответила на Ардери, прежде чем прекратить разговор.

– Хоть где-то что-то получается? – спросил Раддок, посмотрев на Хейверс.

– Да кто это знает, черт побери, – ответила Барбара. – Но нам надо поворачивать назад. Мне надо предстать у нее перед глазами через двадцать пять минут. Иначе она превратит меня в грушу для битья.

Ладлоу, Шропшир

До места они добрались ровно через двадцать две минуты, поскольку ПОПу удалось серьезно втопить на обратном пути. Но Касл-сквер была запружена рыночными прилавками, покупателями и туристами, так что доставить ее к гостинице Раддок мог только одним способом – проехав по тротуару до Динхэм-стрит на другой стороне площади.

Ему с трудом удалось притереть машину к бордюру. Прямо перед ними, в дополнение к длинным линиям прилавков, группа людей пыталась устроить то, что можно было бы назвать «распродажей из багажника»[107] – правда, при отсутствии самого «багажника». Их барахло было разложено на одеялах. И эти одеяла закрывали проход на рынок.

– Черт, – произнес ПОП и обратился к Барбаре: – Мне приходится разгонять их дважды в месяц. На рынке им делать нечего, а они все равно появляются.

Нажав плечом на свою дверь, Раддок вылез из машины, и Барбара последовала его примеру. Она заметила знакомое лицо среди личностей, которые пытались загнать свое добро прямо с одеял. Это был тот старый бродяга с его собакой, которого она видела во время своей первой прогулки.

– Кто этот парень? – спросила она у Раддока. – Тот, с немецкой овчаркой?

ПОП проследил за ее взглядом.

– А, это Гарри.

– Я его видела как-то вечером… Бомжует?

– Именно, – подтвердил Раддок. – Я все надеялся, что он переберется в другой город, но он, кажется, надолго бросил здесь якорь. Он к вам не приставал?

– Я с ним даже не говорила. Так он что, достопримечательность этого города?

– Это точно.

Кивнув, Гэри отправился разбираться с незаконными торговцами. Барбара пожалела, что обратила его внимание на Гарри, потому что Раддок в первую очередь направился именно к нему и стал выгонять его с площади. Вел себя полицейский достаточно вежливо и выполнял все предписания, однако бомж не соглашался уйти до тех пор, пока Раддок не стал складывать его барахло в аккуратную стопку.

Барбара быстро направилась в сторону Гриффит-Холла, мысленно готовясь к встрече с Ардери. К тому моменту, когда она подошла к входной двери, в голове у нее созрел план, как восстановить хорошие отношения с суперинтендантом.

Изабелла ждала ее на задней террасе гостиницы, вымощенной плиткой, заставленной горшками с яркими цветами и выходящей на лужайку, полого спускающуюся к берегу реки. Она сидела в одном из садовых кресел и что-то быстро набирала в своем мобильном. Решив, что это может быть сообщение о ее собственном прерванном визите в Шрусбери, Барбара захотела остановить Ардери до того, как та нажмет кнопку «отправить», потому что на свете существовал только один человек, которому суперинтендант могла бы сообщать о ее проколах.

– А вот и мы, командир, – сказала она веселым голосом и, подойдя к суперинтенданту, вытащила из-за стола еще одно кресло и уселась. – Вы совершенно правы. Мне очень жаль. Иногда меня действительно заносит. Больше этого не повторится.

– Этого не повторится потому, что мы здесь закончили, – сообщила Ардери.

Барбара попыталась найти успокоение в том, что суперинтендант употребила множественную форму местоимения.

– Но здесь остался еще один парень, – сказала она. – Он явно напрашивается на разговор. С вашего разрешения. Я видела его неподалеку, у меня есть его имя, и о нем не упоминается ни в одном из отчетов КРЖП.

Ардери положила мобильный на стол. Барбара позволила себе хотя бы на одно мгновение почувствовать облегчение, поскольку ей удалось отсрочить отправку электронного сообщения в Лондон и дальше, прямо в офис помощника комиссара Хильера. Теперь ей надо так уболтать суперинтенданта, чтобы она вообще о нем забыла.

– И что же это за парень? – поинтересовалась Ардери.

– Его имя – Гарри. Фамилия в настоящий момент неизвестна. Он бомжует в этом городе. И я думаю, что у него может быть информация, которая подтвердит обвинения против Йена Дрюитта. Он мог что-то видеть.

– Вы хотите сказать, что Гарри Как-его-там мог видеть, как Дрюитт пользовал маленьких детей в публичных местах? Вы, наверное, шутите, сержант. Мы не нашли ни одного факта, который говорил бы о том, что Йен Дрюитт – клинический идиот.

– Но этот парень, этот Гарри… Он мог видеть, как Дрюитт сажает ребенка к себе в машину, командир. Или гуляет с ним… по округе.

– А еще он мог видеть Санта-Клауса, сажающего эльфов в свои сани… У нас есть лишь предположение о Дрюитте, которое может быть как верно, так и ошибочно: или он это делал, или он этого не делал. Да и здесь мы совсем по другому поводу.

– Со всем моим уважением, командир, – сказала Барбара ровным голосом, – но было всего одно обвинение Йена Дрюитта в том, что он путается с детишками, и то анонимное. От всех остальных мы слышали: не может быть, ни за что на свете, вы все с ума посходили, если думаете такое…

В этот момент через французское окно[108] из гостиницы на террасу выплыл Миру Мир. Он спросил у Барбары, будут ли у нее какие-нибудь пожелания. Самым большим ее желанием было взять лом и вскрыть черепную коробку Ардери, чтобы та смогла наконец понять то, что ей говорят. Но она решила, что предлагают ей нечто другое. Так как суперинтендант ничего не заказала, сержант решила последовать ее примеру, хотя, если б на кухне лежали какие-нибудь круассаны, пирожки или булочки, она с удовольствием впилась бы в них зубами. Однако Хейверс решила выбрать то, что в ее представлении было путем мудрости, и, поблагодарив, отказалась.

Ардери дождалась, когда молодой человек освободил террасу, и только после этого сказала:

– Позвольте мне повторить это в последний раз: был ли или нет Дрюитт педофилом, нас не касается и никогда не касалось. И тем не менее вы постоянно пытаетесь свернуть расследование именно на этот путь, вместо того чтобы изучать самоубийство и то, как его расследовала КРЖП, для чего нас сюда и направили. Вопрос только в этом: как это случилось и как КРЖП провела свое расследование. Мы, конечно, можем поразмышлять о том, почему один из офицеров в колл-центре принял такое идиотское решение – как можно быстрее упрятать человека в участок, вместо того чтобы подождать, пока освободятся патрульные полицейские, чтобы это сделать. Но все дело в том, что офицер принял это решение, основываясь на том, что услышал оператор по телефону. А все остальное было просто результатом колоссального бардака, во время которого мужчина предпочел убить себя, дабы не допустить, чтобы его имя, репутацию и всю жизнь втоптали в грязь.

– «Если» он убил себя, – заметила Барбара. – Поскольку то, что выглядит как самоубийство – и вы не можете с этим спорить, – вполне может оказаться убийством. А в колл-центр по поводу педофилии позвонили просто для того, чтобы его доставили в участок.

Ардери взяла сумочку со стола и медленно убрала в нее свой мобильный. Казалось, что она тянет время, чтобы успокоиться.

– Мы здесь не для того, чтобы заниматься этим, сержант. Сколько еще раз мне вам это повторять? Послушайте, я попыталась успокоить вас и ваши сомнения, переговорив с Финнеганом Фриманом, от которого не услышала ничего, кроме пылкой декларации невиновности Йена Дрюитта, – что, согласитесь, было вполне ожидаемо, – а также получила сомнительное удовольствие от беседы с какой-то его одурманенной сожительницей, постоянно упоминавшей их третьего сожителя по имени Брутал и желавшей убедить меня в том, что этот Брутал очень кстати ничего ни о чем не знает.

– Брутал?

– Брюс Касл. Но я не о нем. Я хочу сказать, что конца этому не видно, а у нас нет ни времени, ни ресурсов, чтобы продолжать все это до бесконечности.

– Я понимаю, командир. Правда. Понимаю. Но я все-таки думаю…

– Ради бога, черт побери, забудьте вы про это «я все-таки думаю…». Для нас главное то, что произошло в ту ночь, что после этого сделала детектив-инспектор Пажье и как это все рассматривала КРЖП после того, как дело передали им.

Барбара видела, что суперинтендант вот-вот встанет, и знала, что ее необходимо остановить, потому что у нее было еще кое-что. Это была совсем крохотная деталь, но в любом расследовании, как говорится, «дьявол кроется в деталях».

– Я полностью согласна со всем этим, командир, – сказала сержант. – Я читала и перечитывала все эти отчеты много раз. Именно поэтому, когда мы с Раддоком отсматривали записи с камеры наружного наблюдения, я поняла, что КРЖП изучила записи в ту ночь, когда был сделан анонимный звонок, и в ту ночь, когда произошло самоубийство. Но они не стали смотреть записи за шесть дней до звонка, потому что об этом в отчете ничего не говорится. А за шесть дней до звонка камеру повернули таким образом, чтобы позже можно было позвонить и не попасть на запись. Я хочу сказать, что если они пропустили этот факт, то вполне могли пропустить еще что-то. Например, в самом телефонном звонке, из-за чего я и поехала в Шрусбери, чтобы его прослушать.

– А они сами его прослушали? Они нашли в нем хоть что-то необычное? Да – на первый вопрос и нет – на второй. Так что вы хотели там услышать – ведь у вас есть расшифровка разговора? Греческий хор, который на заднем плане сообщает о личности звонившего? Но даже если его личность установлена – а это не соответствует действительности, – что это доказывает?

– Не знаю. Признаю́. Но я же видела Раддока в машине ночью, когда он петрушил…

– Немедленно прекратите! Будьте любезны говорить как офицер полиции!

Барбара мгновенно переключилась.

– Я видела Раддока с его девушкой – кстати, он говорит, что ее у него нет, я имею в виду, девушки – в патрульной машине. Так же как и в ту ночь, когда мы приехали; тогда я еще подумала, что это один из патрульных дремлет в машине, но теперь я знаю, что это должен был быть Раддок с девушкой, потому что видела, как этот парень откинулся на сиденье с очень довольной физиономией, и я полагаю, что в тот момент она его обслуживала… – На лице Ардери появилось выражение ярости, и она уже открыла было рот, чтобы заговорить, но Барбара мгновенно добавила: – Я говорю о фелляции. Она делала ему минет.

– И что это доказывает? Что пока офицер Раддок, в ночь смерти Дрюитта, пользовался сексуальными услугами молодой женщины на парковке за полицейским участком, кто-то проник в участок, убил Дрюитта и вышел никем не замеченный, не оставив после себя – и это мы, кстати, тоже обсуждали – никаких следов? Нет ничего, что говорило бы об этом. И ничто на это не указывает. Мужчина убил себя сам, бог знает по какой причине, и вскрытие это подтверждает, вот и всё. Мы можем играть в эти игры – мог, не мог, сделал, не сделал – до конца следующего десятилетия, но правда жизни состоит в том, что люди иногда убивают себя по причинам, нам не известным, будь то скрываемая ими глубокая депрессия, духовный кризис, психологическая рана, неожиданный смертельный диагноз, жизненные перемены, с которыми они не могут смириться, душевная болезнь… А когда такое происходит, никто – особенно члены семьи – не хочет в это верить, поскольку в случае самоубийства всем, кто знал умершего, надо задать самим себе вопрос: «Почему это случилось?» Поверьте мне, никто не хочет отвечать на него. Люди скорее умрут, чем спросят себя, когда…

Суперинтендант встала так неожиданно, что Барбаре пришлось спросить: «Когда что?»

Ардери постояла не двигаясь. Потом накинула на плечо ремень сумочки.

– Ничего, – ответила она. – Здесь мы закончили. Собирайтесь и будьте готовы уехать завтра утром.

Ладлоу, Шропшир

– Барбара, – Линли старался говорить своим самым рациональным тоном. Не прерывая ее, он до конца выслушал ее историю, и теперь по его тону было понятно, что сейчас он произнесет что-то глубокомысленное. Как же Барбара это ненавидела! Она хотела, чтобы он объявил: «Боже мой, сержант, я немедленно с этим разберусь!»

«Глупо, конечно», – подумала она. «Боже мой, сержант, я немедленно с этим разберусь» было совсем не в стиле Линли.

– Мне не надо напоминать вам, почему вы находитесь там, где находитесь? – сказал он вместо этого.

– Я знаю почему, – ответила Барбара. – Поверьте, «их высочество» постоянно напоминают мне об этом. Но все дело в том…

– Если это «но все дело в том…» требует, чтобы вы хоть на шаг отступили от приказа, – прервал ее инспектор, продолжая говорить своим рассудительным тоном, – то вы должны задать себе вопрос: «Так ли это необходимо?», ибо мне кажется, что в тот момент, когда вы и ПОП направились в Шрусбери…

– Сэр, в колл-центре в Шрусбери мы собира…

– В тот самый момент, когда вы направились в Шрусбери, чтобы прослушать запись, расшифровка которой у вас была, вы сделали именно это.

– Что?

– Вы стали нарушать приказ. Мы с вами уже говорили об этом, Барбара. Вы хорошо знаете, куда вас заведет эта дорожка. – На заднем плане слышались какие-то голоса. Зазвонил телефон. Неожиданно раздался голос Доротеи Гарриман, успевшей произнести с порога кабинета Ардери, в котором сейчас находился Линли, замещавший ее: «Исполняющий обязанности старшего детектива…» – прежде чем Линли остановил ее, сказав: «Пять минут, Ди».

– Нам ведь не надо обсуждать это еще раз, правда, Барбара? – сказал он, обращаясь к сержанту.

«Вот именно, – подумала Барбара, – именно это нам и надо обсудить».

– Она все время твердит о нашем задании, инспектор, – заметила Хейверс. – И из-за деревьев совсем не видит леса.

– Что вы имеете в виду? Я почему спрашиваю: из того, что вы мне рассказали, понятно, что под лесом вы подразумеваете порученное ей Хильером. И если не произошло ничего нового, то у нее есть приказ от самого Хильера. А что, что-то случилось? Нечто, что оправдывает этот ваш звонок мне?

– Не знаю, – призналась Барбара. – Но может быть. Вероятно. Понимаете, все дело в этой камере наружного наблюдения, положение которой изменили. Вот я и думаю: если КРЖП пропустила этот момент в своем отчете, то она вполне могла пропустить и еще что-то.

– Осмелюсь предположить, что если это именно так, значит, то, что они пропустили, вы не найдете в аудиозаписи телефонного звонка. Барбара, КРЖП исследовала этот звонок со всех возможных сторон. Они опросили всех, даже отдаленно связанных с происшедшим. И я позволю себе высказать мнение, что вы располагаете всеми результатами их деятельности.

– Сэр, но я увидела то, что они не зафиксировали, поскольку это произошло уже после того, как они представили свой отчет.

– Но, Барбара, – теперь сержант услышала, что инспектор старается сохранить остатки спокойствия: занятой человек, тяжелый день и «почему бы вам, Барбара, не согласиться со всем, вместо того чтобы беспокоить меня ради этой душеспасительной беседы, которая вам, черт побери, совсем не нужна?».

– Сэр?

– Вы там не для того, чтобы снова расследовать, снова истолковывать, снова оценивать и бог знает сколько еще «снова». Вы знаете, зачем вы там, и если Изабелла говорит…

– Изабелла, Изабелла… – Барбара произнесла это прежде, чем сообразила, что несет. – Простите, сэр, – быстро добавила она.

Ответил Линли не сразу, поэтому сержант высказала то, что – и она знала это где-то в глубине души – и было настоящей причиной ее звонка Линли.

– Она пьет, инспектор.

В трубке повисла тишина. Хейверс не стала ее нарушать, понимая, что он переваривает то, что услышал.

– Что вы имеете в виду, говоря, что она пьет? – наконец услышала сержант.

– Что вы имеете в виду, спрашивая, что я имею в виду? – ответила она. – Вы знаете, что я имею в виду. С ней что-то происходит, и она пытается найти забвение в выпивке. Мне жаль, что приходится говорить вам об этом, но это факт, и от него никуда не денешься.

– Вот уж точно, никуда, – пробормотал Линли.

– Простите?

– Да так, проехали… Но она может выпить в свое свободное время, Барбара.

– Поверьте, я не имею в виду выпивать время от времени. Она просто хлещет – скорее всего, выпивка у нее в комнате, – и это начинает влиять на ее способность ясно видеть некоторые вещи.

– Это очень серьезное обвинение.

– Это не обвинение. Это гребаные факты.

– Она предъявляла к вам какие-то неразумные требования? Она избегала работы с переданными вам документами? Она взвалила на вас бóльшую часть работы, а сама отдыхала?

– Нет, – ответила сержант. – Но в то же время…

– Тогда почему это вас так волнует, Барбара? Сдается мне, потому, что вы не можете прогнуть ее под себя.

– Я просто хочу…

– Речь не о том, что вы хотите. Неужели вы не видите – то, что вы сейчас делаете, уже однажды привело вас к той очень нестабильной ситуации, в которой вы сейчас находитесь?

– Знаю. И поэтому звоню вам.

– И что я должен сделать? Или сказать? Барбара, вы должны понимать, что у меня связаны руки.

– Но…

– Что «но»?

«Вы же были любовниками, – хотелось сказать Барбаре. – А это значит, что вы можете повлиять на нее, и я умоляю вас воспользоваться этим».

Но она не могла этого сказать, потому что существуют определенные барьеры и определенные границы, пересекать которые никому не позволено. Поэтому Хейверс промолчала.

– Нет никакого «но», – продолжил инспектор. – Надо просто делать то, что вам поручено. Из всего, что вы мне рассказали, я понял только, что Изабелла – старший детектив-суперинтендант – делает ровно то, что ей приказали, то есть старается убедиться в том, что отчет КРЖП полон и непредвзят, чтобы сообщить об этом Хильеру, который передаст это члену Парламента, который просил об этом расследовании и который, в свою очередь, объяснит отцу умершего, что сделать больше ничего нельзя и что все выражают ему свои соболезнования.

Барбара молчала – теперь она уже не понимала, что должна сказать в защиту своей точки зрения.

– Вы меня слышите, Барбара? – спросил инспектор.

– К сожалению.

– Прошу вас, услышьте меня. Все, что вам необходимо в данный конкретный момент, – соблюдать правила. Уверен, что это не так сложно, как вам кажется.

– Просто… – Сержант слышала в своем голосе пораженческие нотки и отчаянно хотела скрыть их, но не знала как. – Просто ее пьянка выходит из-под контроля, сэр.

– Вы в этом уверены или вы так думаете?

– Думаю, – ответила Барбара.

– А не может ли влиять на ваши мысли желание сделать нечто, что она запрещает вам делать? – Когда сержант не ответила, Линли продолжил: – Барбара? – И в его голосе ей послышалась та доброта, то его терпение, которые делали его настоящим джентльменом.

– Наверное, – ответила она.

– Значит, именно в этом загвоздка, да?

– Наверное, – призналась Хейверс. – Только… что мне делать?

– Вы знаете что. Надо подчиняться ее приказам, и я уверен, что до конца вашей совместной поездки это вам удастся.

– Наверное, – тяжело выдала сержант в третий раз, вновь поддаваясь доводящей ее до бешенства благожелательности этого человека.

– Это может вам не нравиться, Барбара; никто от вас этого не требует, и я – в последнюю очередь. Вам просто надо пережить это.

– Сэр, – произнесла сержант, – конечно, сэр.

Но когда они закончили, Барбара бросилась на свою монашескую постель в этой монашеской келье, в которую ее засунула проклятая Изабелла. Она хотела, чтобы Линли вмешался, встал на ее сторону, выступил в качестве мостика через этот гребаный бурлящий океан жизни, сделал бы хоть что-то – черт его знает что, – и сейчас чувствовала сильное разочарование. На худой конец, она хотела, чтобы Линли позвонил Ардери и предложил что-то, что позволило бы ей – Барбаре Хейверс – двигаться в том направлении, в котором ей хочется. Она осознавала и не отрицала это. Был такой грех. А еще ей очень хотелось, чтобы он знал, что на этот раз именно старший детектив-суперинтендант, а не Барбара Хейверс, тормозит расследование. Но этого не случилось, и оставалось лишь сделать то, что было в ее силах.

Сержант подошла к телефону, позвонила Ардери и сказала, что не будет обедать. «Устала как собака», – пояснила она.

«Очень хорошо, – услышала Хейверс. – Завтра утром будьте готовы к отъезду».

Ладлоу, Шропшир

Изабелла уже поставила чемодан на кровать, но собираться еще не начинала. Она ждала, пока ей принесут заказанный лед, и не собиралась начинать сборы до того, как пропустит стаканчик на ночь. На этот раз Ардери потребовала, чтобы ей принесли ведерко со льдом, а не три-четыре жалких кусочка, болтающихся в стакане. «Наверняка, – сказала она вездесущему Миру, – в гостинице есть ведерки для шампанского или что-то в этом роде. Есть? Прекрасно. Это вполне подойдет».

Свой первый «стаканчик на ночь» Изабелла уже успела пропустить в холле, служившем баром, и не собиралась никуда выходить из отеля. Она полностью контролировала себя, и на нее совершенно не повлияли ни вино, выпитое за обедом, ни бренди, которым она угостилась после. Так что еще одна водка с тоником ей не помешает.

Когда появился Мир с ведерком для шампанского в руках, Изабелла быстро поблагодарила его и приступила к делу. «Водка с тоником как раз то, что надо», – решила она. Это дело хорошо ляжет на уже выпитые водку, вино и бренди, хотя последние уже давно разошлись по организму, впитанные едой, которую она съела за обедом.

Изабелла приготовила выпивку, подошла с ней к дивану, стоявшему в ее номере, села и стала медленно пить, размышляя о расследовании: как его видит она и как его хочет видеть эта выводящая ее из себя Хейверс.

Изабелле пришло в голову, что каждое из сомнений сержанта или несущественно, или может быть проигнорировано. Почему не была задействована КСУП? Да потому, что КРЖП решила, что в деле нет признаков уголовного преступления. А без этого КСУП некого преследовать. Почему Раддок не остался с диаконом в одной комнате? Да потому, что ему никто этого не поручал и никто не сказал ему, что диакона в чем-то обвиняют. Что ему сказали – и это подтвердила КРЖП, – так это то, что за арестованным приедут патрульные и отвезут его в Шрусбери. Что же касается камеры, положение которой изменили перед телефонным звонком, то какой смысл делать анонимный телефонный звонок, если твои «фас и профиль» появятся на пленке?

«Мы, – решила Изабелла, – сделали гораздо больше, чем поручил нам Хильер, направляя нас в Шрусбери». Они разыскали Ломакс из ежедневника диакона и переговорили с Финнеганом Фриманом из списка членов детского лагеря. Встретились с отцом Спенсером и поболтали с Флорой Беванс. И даже опросили патологоанатома, несмотря на то что ее полный отчет имелся в материалах КРЖП. Конечно, они могли бы продолжать двигаться по пути, выбранному Хейверс, но их сюда прислали не за этим.

Ардери допила стакан и встала. На мгновение у нее закружилась голова. «Слишком резко поднялась. Надо быть поосторожнее».

Она как раз пересекала комнату, чтобы заняться своими вещами, когда зазвонил ее мобильный. Подойдя к нему, Изабелла взглянула на номер. И немедленно почувствовала злобу. Ее уже достали и этот Боб, и его будущая счастливая жизнь в Новой Зеландии, и его намерение убрать от нее ее сыновей еще дальше, чем это было раньше.

Взяв трубку, Изабелла сказала:

– Ну что? Что еще тебе надо? – На последних словах она слегка запнулась. Распрямив спину, подошла к окну и распахнула его.

– Ага! Это водка или вы уже перешли на виски? – раздался в трубке голос Сандры.

Изабелла почувствовала дуновение свежего воздуха на лице.

– Чего тебе надо? – спросила она.

– Вопрос вполне риторический, не согласны?

– Что. Тебе. Надо. Сандра?

– А я-то думала, что вы посмотрите на номер, на время и хоть раз в жизни спросите: «Что-то случилось с мальчиками? Или с Бобом?» – после того как услышите мой голос…

– Так ты ждала именно этого? По-видимому, я еще не доросла до твоего уровня святости. – Чувствовалось, что «с» даются ей с трудом.

– Это не святость, Изабелла. Это материнские чувства.

«Боже, какая же она сука…»

– Не думала, что ты с-способна произнести такое, когда отлично знаешь, что сделал твой муж… – это слово Изабелла прошипела как змея – ничего не смогла с собой поделать, – чтобы лишить меня материнства.

– И опять «у меня», это ваше вечное «я», – заметила Сандра. – А ведь вам хорошо известно, что решения с самого начала принимал суд.

– Ах да. Ну конечно. Обязательно. – Изабелла подошла к постели. На прикроватной тумбочке стояла водка, ведерко со льдом и тоник. Язык был как наждачная бумага. Но она не поддастся. – Что тебе надо, С-сандра? Говори, и давай заканчивать.

– А вы слышите, как вы еле говорите? – раздалось в ответ. – Вы что, пили? Хотя мне не надо было спрашивать. Это же ваше обычное состояние.

– Я с-с-сейчас прекращу разговор. Ты меня не с-с-слышишь.

– Вы же понимаете, что не сможете выиграть. – Сандра наконец сменила тему. – Я хочу, чтобы это прекратилось. Боб на грани срыва. И мальчики тоже. Неужели вас это совсем не волнует?

– А тебя с-совсем не волнует то, что Боб с-с-собирается навсегда разлучить их с-с-с матерью?.. Ах да, он ведь с-с-сделал очень щедрое предложение касаемо наших встреч, если только они будут происходить в Новой З-зеландии.

– Мне нравится, что вы сделали ударение на самом главном слове – «щедрое». Он предложил, чтобы они жили у вас, когда вы в Новой Зеландии; он предложил вам забирать их на каникулы, когда вы в Новой Зеландии. Чего еще вам нужно? Когда же это все закончится?

– Мне нужно, чтобы мои с-с-сыновья находились недалеко от матери. И все закончится, когда я получу то, что мне нужно.

– Но вы же не можете думать, что в стране найдется суд…

– Об этом я уже с-с-слышала.

– …который позволит вам ставить палки в колеса карьере Боба.

– Я никуда не хочу ничего вставлять. Он может продвигаться вверх как угодно и где угодно, даже на Марсе. А вот чего он не может, так это забрать с с-с-собой моих с-с-сыновей.

– Своих сыновей, – прошипела Сандра. – Которые растут у него в доме с момента вашего развода. И мы обе знаем, почему так получилось. Так что не заставляйте меня говорить об этом вслух. Но в суде это все выплывет наружу, вы же понимаете: алкоголизм, запрещенные вещества…

– Я никогда не пользовалась…

– А сколько чайных ложечек водки вы добавляли в их бутылочки? Или это были большие ложки?

– Не с-с-смей мне угрожать!

Сандра издала один из своих фирменных вздохов, который должен был продемонстрировать, насколько она благоразумна в разговоре с сумасшедшей женщиной.

– Я не пытаюсь вам угрожать. Я просто указываю на то, о чем пойдет речь в суде.

– Ну и пусть. Его с-с-слово против моего.

– Против слова алкоголички. Изабелла, вам стоит все это обдумать. И решить, действительно ли вы этого хотите. То есть чтобы все это выплыло в суде, где вы уже не будете выглядеть такой безумно любящей матерью, как бы ни рисовал это ваш адвокат. Данный путь приведет вас лишь к растущим счетам от него.

– И что из всего с-с-сказанного должно беспокоить меня больше всего? Дай трубку Бобу.

– Он с мальчиками. Я думаю, вы знаете, что в это время они ложатся спать. Он их контролирует.

– Им уже по девять лет. Им не нужен никакой контроль.

– Никто никогда и не думал, что вы хоть что-то знаете о своих сыновьях. Я прошу вас подумать о том, что я вам сказала. У вас широкий выбор: или счета, которые вы будете оплачивать лет десять, или конец карьере, который наступит, когда мы в суде сообщим правду. Думаю, что вас, наверное, больше всего волнует карьера. Она для вас всегда была важнее Джеймса и Лоуренса.

И, произнеся имена сыновей Изабеллы, Сандра сразу же разъединилась. Изабеллу трясло от ярости.

Она нажала кнопку набора номера. На том конце сразу же включилась голосовая почта. Суперинтендант разъединилась и набрала номер еще раз. То же самое. Она попробовала в третий раз. И опять голосовая почта. Изабелла схватила бутылку и щедро плеснула водку в стакан.

Раздался звонок ее мобильного. Она схватила трубку и завизжала в нее:

– Послушай меня, гребаный червяк! Если ты думаешь, что можешь…

– Это старший детектив-суперинтендант Ардери?

Комната поплыла у нее перед глазами. Этот голос нельзя было спутать ни с чем. Звонил помощник комиссара Хильер.

Суперинтендант рухнула на постель.

– Да. Да. Прошу прос-с-стить. Я пожумала… то ес-с-сть, я подумала… – «Возьми же себя в руки», – велела она себе. – Я только что… У меня только что была с-с-сора с бывшим и его женой. Прос-с-стите. Я подумала, что это звонит один из них.

Пауза. Слишком длинная. Суперинтендант подумала было, что он разъединился, но тут раздался его голос:

– Мне звонил Квентин Уокер.

Изабелла попыталась мысленно представить себе, как выглядит этот человек. И не смогла.

– С-с-сэр? – сказала она.

– Это член Парламента из Бирмингема. Клайв Дрюитт опять звонил ему. Он здорово волнуется по поводу КСУП. И настаивает на уголовном преследовании.

«Хейверс тоже», – чуть не сказала Изабелла, но ей не хотелось, чтобы имя этой зануды упоминалось в их разговоре.

– Мы не нашли ни одной причины, по которой КСУП могла бы выдвинуть обвинение, – сказала она вместо этого. – Можно говорить о пренебрежении с-с-служебными обязанностями, но поскольку никто не говорил ПОПу, почему викарий… то есть диакон… прос-с-стите… почему его надо было доставить в участок, обвинять его не в чем.

– Мы должны кинуть им хоть какую-то кость. Я имею в виду члена Парламента и Дрюитта. Любой мелочи будет достаточно. Что бы вы ни откопали.

Ардери попыталась обдумать сказанное, но глаза у нее заломило от боли, и теперь ей хотелось только спать, погрузиться в легкий туман и видеть навеянные водкой сны. Она надавила пальцами на глазные яблоки.

– Вы меня слышите, суперинтендант?

Изабелла куда-то плыла. Она чувствовала, как расслабляется ее тело – так, как она это больше всего любит. И полная пустота, пустота в голове и недоступное блаженство, хотя она может до него добраться, может, может, может…

– Конечно. Я здесь, – встряхнулась Ардери. – Просто задумалась. У нас есть ежедневник умершего, которого не было у Комиссии по расследованию жалоб. Но там лишь дни, заполненные различными встречами. Конечно, мы можем их все отследить, но это займет какое-то время, и я вообще не уверена, что это наш путь. Пока все указывает на с-с-самоубийство. Хейверс выяснила, что положение камеры наружного наблюдения перед анонимным звонком было изменено, но это всё. КРЖП данный факт не зафиксировала, но это единственное, что они упустили.

– М-м-м… Понимаю, – сказал Хильер. – Может быть, этого и хватит. Когда вернетесь в Лондон, приготовьте подробный отчет. Мы отдадим его Уокеру, чтобы тот передал его Дрюитту.

– Будет исполнено. – Изабелла отдала честь трубке и увидела свое отражение в зеркале. «Наверное, я дергала себя за волосы, когда говорила с Сандрой», – подумала она. Волосы торчали в разные стороны и выглядели грязными. Ардери попыталась вспомнить, когда последний раз принимала душ, но не смогла.

– А что насчет Хейверс? – поинтересовался Хильер. – Что-то получилось?

Изабелла встала с кровати, подошла к зеркалу и, внимательно посмотрев на себя, увидела морщины, собравшиеся в уголках глаз.

– Ничего, с-с-сэр, – сказала она. – В какой-то момент Хейверс собралась было в Шрусбери, чтобы прослушать запись анонимного телефонного звонка, но я остановила ее, так как не поручала ей ничего, помимо просмотра записей с камеры.

– Вы дали ей приказ? – Вопрос Хильера прозвучал резко.

– К с-с-сожалению, нет. Не категорический.

Последовала еще одна пауза. Суперинтендант представила себе, как Хильер недовольно трясет головой. Но она не могла изменить тот факт, что Хейверс вела себя безукоризненно, за исключением ошибки с поездкой в Шрусбери.

– Что ж, мне кажется, что из этого каши не сваришь, как вы думаете? – произнес наконец Хильер.

– Она очень коварная, с-с-сэр. Мне кажется, что она каждый вечер или каждое утро звонит инспектору Линли для душеспасительной беседы.

– Ах да, этот Линли, – вырвалось у помощника комиссара. По его тону было понятно, что он с удовольствием отправил бы инспектора в Бервик-на-Твиде вместе с Барбарой. – Тогда продолжайте, суперинтендант. Жду вас завтра во второй половине дня.

Ладлоу, Шропшир

Барбара долго пережидала, прежде чем выйти из гостиницы. С собой она взяла сумку и сигареты, дабы никто не мог усомниться в том, что она идет перекурить и перехватить что-нибудь по дороге, так как пропустила обед.

Сначала сержант подумала, что неплохо было бы пойти на Нижнюю Гэлдфорд-стрит в надежде на то, что Раддок вновь встретится со своей зазнобой на парковке позади полицейского участка на Таунсенд-клоуз. Но пока ей так и не удалось убедить Ардери в том, что Раддок, полицейская машина и девушка в ней могли из-за его пренебрежения служебными обязанностями сыграть важную роль в смерти Йена Дрюитта. Ведь все знали, что его не было в комнате рядом с Дрюиттом. Полицейский сам сказал об этом и объяснил, чем он занимался. Но если в реальности ПОП и вправду «дружил оргазмами» на заднем сиденье припаркованной патрульной машины, то это было гораздо серьезнее, чем обзвон пабов из соседнего кабинета в участке. Потому что, пока он ублажал свою пассию в машине, кто-то легко мог прокрасться на парковку, проникнуть в участок, убить диакона, представить все как самоубийство и скрыться после этого.

Конечно, в данном случае слабым местом была имитация самоубийства, если верить отчету Нэнси Сканнелл, написанному после вскрытия. Но Барбара никак не могла забыть фотографию, на которой была изображена патологоанатом и ее консорциум владельцев планера, которую она увидела в доме Рабии Ломакс. «Это должно что-то значить», – подсказывал Барбаре ее внутренний голос.

В общем, сержант все еще не могла разобраться в том, что же действительно произошло в ночь смерти Йена Дрюитта. Сейчас сомнения вели ее через Касл-сквер к пешеходному переходу и дальше, на Куолити-сквер, где она планировала зайти в «Харт и Хинд» выпить полпинты эля и съесть пакетик чипсов или картошку в мундире, если таковую там подают. В пабе Хейверс хотела завести непринужденную беседу с кем-то помимо бармена и выяснить, правду ли говорил Раддок, когда упоминал о начавшейся там в ночь смерти Йена Дрюитта коллективной пьянке, из-за которой ему пришлось обзванивать все пабы в городе. Правда, она не очень представляла себе, что будет делать с этой информацией. Но это, по крайней мере, хоть какое-то занятие.

Этот Раддок казался ей совсем неплохим парнем, и Барбара не хотела, чтобы он терял работу из-за того, что случилось с Йеном Дрюиттом. Но даже хорошие парни иногда совершают серьезные ошибки – сержант предпочитала думать о себе как о «хорошем парне», а ошибок она насовершала выше крыши, – и что-то говорило ей, что Раддок был не совсем честен, когда рассказывал об этой своей ошибке.

Зайдя внутрь, Хейверс прошла к стойке. В помещении практически никого не было.

За стойкой стояли двое барменов. Тот, что был постарше, принял у нее заказ. Барбара попросила полпинты светлого эля «Джоуль» и картошку в мундире, если у них все еще есть та, о которой написано на черной доске. Бармен предупредил, что картошку приготовили полдня назад, так что сейчас о ней можно сказать лишь, что она знавала лучшие времена. Барбара ответила, что это ее не волнует и что если у него есть какие-то наполнители, то она от них не откажется. Ей объяснили, что остались только те, которые стоят на кухне в консервных банках, и поинтересовались, подойдет ли ей сладкая кукуруза с маслом.

– Тащите, – сказала сержант. – Я непривередливый едок.

Взгляд, который бросил на нее бармен, говорил, что об этом он давно уже догадался. Он подал ей ее полпинты и исчез в тыльной части помещения, где, как решила Хейверс, располагалась кухня. Пока бармен где-то ходил, по лестнице, находившейся возле стойки бара, спустились двое посетителей. Это были юноша и девушка, по возрасту – студенты; в руках у парня был ключ с брелоком колоссального размера. Он отдал ключ вместе с двумя двадцатифунтовыми бумажками молодому бармену, который положил деньги в коробку рядом с кассой и вернул ключ на место под стойкой.

«Интересненько», – подумала Барбара.

Когда второй бармен вернулся с ее картошкой в мундире и столовыми приборами, сержант заметила:

– Стараетесь спрятать от налоговиков или это просто для мелочи – вон там, сбоку?

– О чем это вы?

– Две личности на вершине блаженства, находящиеся в том возрасте, когда место для достижения этого блаженства трудно найти, только что вручили бармену ключ и наличные деньги.

– Ах вот вы о чем, – улыбка бармена напоминала волчий оскал. – Иногда личностям необходимо уединение. Я им его предоставляю.

– На почасовой основе, я полагаю?

– Приходится крутиться, чтобы заработать на хлеб насущный. – Теперь он посмотрел на нее более внимательным взглядом, чем раньше, и добавил: – А вы все подмечаете, верно?

– В том, что касается этих двух, речь шла о том, чтобы «увидеть», а не «подметить».

– Как это часто бывает, – заметил бармен с коротким смешком и отвернулся, чтобы нацедить пинту женщине в возрасте, чей начес на голове делал ее похожей на беглянку из 60-х. – Джорджи все еще расстраивает тебя, Дорин? – Он с кивком толкнул пинту в ее направлении.

– Как видишь. Я же здесь, – ответила женщина.

– Укажи ему на дверь, сладкая, и я твой навеки.

Смех женщины напомнил лошадиное ржание. При этом она продемонстрировала зубы, от одного вида которых у ортодонта случился бы сердечный приступ.

– Как скажешь, Джек, – ответила Дорин, прежде чем взяла свою пинту и отошла к столу.

Джек извлек из-под стойки влажную на вид тряпку и стал протирать ею мокрые круги от стаканов, оставленные людьми, которые так и не смогли понять, для чего существуют картонные кружки́, во множестве разложенные повсюду.

– Сдается мне, что я вас раньше не видел, так? – обратился он к Барбаре.

– А вы что, знаете всех ваших посетителей?

– Почти всех, – ответил бармен. – Так лучше для бизнеса. – Он протянул ей руку. – Джек Корхонен.

– Барбара Хейверс, – ответила сержант.

Она набросилась на картошку, от которой, по крайней мере, шел пар. И масла кухня не пожалела. Консервированная сладкая кукуруза была консервированной сладкой кукурузой, но в сочетании с маслом вся комбинация проскакивала за милую душу, особенно когда Барбара добавила соль, перец, коричневый соус, немного горчицы и все это перемешала.

– Я тут поспрашивала у людей, – сказала она, – и мне сказали, что ваш паб – лучший.

– Думаю, это из-за расположения. Рядом с колледжем. Это привлекает выпивох больше, чем голые девушки, танцующие возле шестов.

– Но сегодня здесь пустовато.

– Середина недели. Да и закрываемся мы скоро.

Молодой бармен убирал столы, перенося стекло на стойку. Принеся полный поднос, он поставил его перед Джеком и сказал:

– Кажется, наверху на сегодня тоже все закончилось. – При этом он поднял бровь, чтобы указать, по-видимому, на комнаты на втором этаже. – Сто двадцать фунтов. Пустой вечер.

– Может быть, пришло время поменять белье, – сказал ему Джек, и оба они громко рассмеялись шутке. Потом Корхонен повернулся к сержанту: – Вы так и не сказали, что привело вас в наш город. Наверняка не отдых, если только вы не отдыхаете в одиночестве.

«Про отдых в одиночестве все правильно, – подумала Барбара. – Когда вообще есть время на отдых».

– Интерес к истории, – ответила она, так как Ладлоу, по ее мнению, просто дышал ею.

– Неужели к истории? – удивился Джек Корхонен. – Думаю, вы попали в самую точку. И к какой же истории?

– Простите?

– К истории колледжа, к истории Англии, к истории кельтов, англов или саксов? Какая история вас интересует?

– Ах это, – поняла Барбара. – История королевской династии, в особенности Плантагенетов[109].

– Эти ребята были настоящими драчунами, – Корхонен кивнул.

– Да, любили хорошую битву. Этого у них не отнимешь.

– И что же особенно заинтересовало?

– В битвах?

– В Плантагенетах?

Этот вопрос застал Барбару врасплох. Она засомневалась, что ей вообще удастся назвать имя хоть одного Плантагенета. «Может быть, Эдуард?» – так как Хейверс знала, что в истории королей с этим именем было больше всего. Но тут она поняла, что следующий вопрос Корхонена будет о том, какой именно Эдуард имеется в виду, и если он его задаст, то ей конец.

Не каждый Эдуард обязательно Плантагенет. Например, этот Эдуард VIII со своими женщинами. Он был… кто? Кто, черт побери, он был? Виндзор? А разве тогда уже были Виндзоры»?[110] И вообще, разве речь идет именно об Эдуарде VIII? Может быть, она путает его с Генрихом VIII, который, она в этом уверена, не являлся Плантагенетом, с какой стороны на него ни посмотри. Линли был лучшим на своем курсе в Оксфорде по истории, и это он объяснил ей достаточно четко. Или нет? Быть может, он говорил о Генрихе VII? Почему, черт побери, эти королевские семьи не ветвятся за счет других имен, так чтобы история была не такой сложной? Король Кевин было бы то, что нужно.

– Понимаете, в этом-то вся проблема, – сказала Барбара. – Я еще не решила, кого из них выбрать. Собираюсь внимательно изучить развалины замка. Завтра утром. Для вдохновения. А там всякое может случиться.

– А, тогда это Эдуард Пятый. Хотя, может быть, и Четвертый, потому что он тоже жил здесь ребенком, пока, конечно, еще не стал Четвертым. Мария Тюдор здесь тоже жила.

«Боже мой, – подумала Барбара. – Его надо срочно отвлечь от этой моей мнимой причины появления в городе».

– Наверное, «для вдохновения» мне придется прибегнуть к мудрости местных книгочеев. Можете кого-нибудь порекомендовать?

– Скорее нет, чем да. Если вы имеете в виду местных преподавателей, то я их узнáю, только если они сами мне об этом скажут. А когда просто приходят и заказывают выпивку, они могут быть кем угодно. Вообще, я понял, что выпивка – это один из величайших уравнивающих факторов. Все, начиная с футбольных хулиганов и кончая членами королевской семьи, любят пропустить стаканчик-другой. Некоторое любят это больше, чем нужно.

– Вы имеете в виду пьянки? Колледжи, университеты и коллективные пьянки всегда идут рука об руку.

Казалось, что Джеку не хочется отвечать на этот вопрос. Он вновь стал протирать стойку, а потом перешел к полировке кранов.

– Иногда это действительно так. Но в большинстве случаев нам удается держать ситуацию под контролем.

– Не так, как в больших городах, да?

– Я уже сказал – мы держим это под контролем. А если это все-таки начинается в моем баре, то я в лучшем положении, чем все остальные. Кто-то из живущих на Куолити-сквер обязательно вызывает полицию, и она разбирается со всем вместо меня. А все остальные, – тут он ткнул большим пальцем себе через плечо, как бы указывая на остальные бары города Ладлоу, – вынуждены решать такие вопросы сами. Какое-то время у нас здесь была программа Божественного патруля – выводок добрых самаритян рыскал по улицам по ночам, собирал напившихся детей по канавам и доставлял их туда, куда они направлялись. Но потом все это накрылось медным тазом, так что мы опять остались один на один со своими заморочками.

Корхонен стал брать бокалы с подноса, который стоял на стойке. Барбара никак не могла придумать, как ей получить нужную информацию: звонил ли Гэри Раддок в ночь смерти Йена Дрюитта по поводу пьянки, с которой ему пришлось разбираться, не выходя из участка. Потому что одно дело – получить подтверждение, что время от времени в баре случаются коллективные пьянки, и совсем другое – получить от Джека Корхонена точную информацию о конкретной ночи и при этом не дать Раддоку узнать, что она перепроверяет ту информацию, которую уже проверила КРЖП.

Хейверс уже собралась было что-то предпринять в этом направлении, когда Джек Корхонен громко сказал:

– А вот и этот человек.

Барбара обернулась и увидела, что в бар вошел Гэри Раддок. Видимо, он был здесь постоянным посетителем, потому что Корхонен сказал что-то вроде: «Сегодня ты припозднился».

– Не успел вовремя довести Рода до туалета, – объяснил полицейский, подходя к стойке. – Потом пришлось мыть его под душем.

– Храни меня Бог от такого, – заметил Корхонен.

– Ваш командир успокоилась? – обратился Раддок к сержанту.

Прежде чем она смогла ответить, Корхонен поинтересовался:

– А вы что, знакомы?

– Это Барбара Хейверс, она из Скотланд-Ярда, – пояснил Раддок.

– Да неужели? – произнес Корхонен, и кончики его губ приподнялись в улыбке. – Милая деталь, которая еще не всплывала в нашей беседе. Мы в основном говорили о Плантагенетах.

– Серьезная тема, – заметил ПОП.

Барбара решила, что ей пора сматывать удочки. Она сказала, что уходит, и попросила счет.

– Счет Скотланд-Ярду? – переспросил бармен. – Это за мой счет, мадам. Возвращайтесь, когда решите, кого из Плантагенетов будете изучать. Может быть, я вам помогу. Хоть в чем-то.

Сержант ответила, что конечно, обязательно и все такое.

– Завтра утром мы возвращаемся в Лондон, – сказала она, обращаясь к Раддоку. – Спасибо вам за помощь.

– Могу ли я сделать что-то еще?

– Я не отказалась бы каким-то образом прослушать запись анонимного звонка, если вы сможете в этом помочь.

– Ах это… Понятно. – Кивнув, Раддок, казалось, задумался. – Возможно, – сказал он, – мне удастся устроить все так, чтобы вам ее переслали.

– Это вы о чем? – поинтересовался Корхонен.

– О звонке на «три девятки» по поводу того парня, Йена Дрюитта. Ну, ты помнишь. Диакона. Того, кто…

– О боже… Ну конечно. Знаю.

– Мы с сержантом ехали прослушать запись, когда ее командир развернула нас. – Полицейский повернулся к Барбаре: – Могу попробовать.

– Спасибо, – поблагодарила сержант. – Буду очень признательна.

Сделав общий поклон, она вышла из бара, так практически ничего и не узнав – кроме того, что пьянки-таки случались и с ними разбирался Гэри Раддок. Это даже меньше, чем ничего. Но если Раддоку удастся наложить лапу на запись телефонного разговора, то из этого может кое-что получиться. А больше ей надеяться не на что.

Когда она вышла, на столах, стульях и зонтиках, стоявших на открытой веранде паба, сверкали яркие блики света. Сейчас здесь никого не было. За короткой улочкой, ведущей к этой веранде, лежала Куолити-сквер. Барбара сразу поняла, что шум от посетителей паба действительно может действовать на проживающих там как красная тряпка на быка. Площадь маленькая, так что звуки должны отражаться от стен зданий, и, хотя в основном это были магазины, над каждым из них располагались жилые квартиры, не говоря уже о двух древних жилых домах. Можно не сомневаться, что и там и там живут люди, которым совсем не нравятся набравшиеся юнцы, тусующиеся у них под окнами.

Сержант возвращалась той же дорогой, которой пришла в паб, – через переход на Касл-сквер. Выйдя на нее, Барбара поняла, что не одна. Сначала она увидела немецкую овчарку, лежавшую на тротуаре почти прямо перед ней, возле магазина сыров на Черч-стрит, положив голову на лапы. В тени входа в магазин виднелось нечто, похожее на кучу спальных принадлежностей. Куча вяло пошевелилась. Из нее высунулась рука. По-видимому, Гарри нашел свое спальное место на сегодня, и Барбара решила попробовать поговорить с ним.

Когда она подошла, овчарка подняла голову. Послышалось глухое рычание.

– Спокойно, Пи, – произнес голос Гарри, и мужчина слегка пошевелился. Он опирался спиной на одну из стен подъезда, потому что тот был слишком узок, чтобы вытянуться в нем во весь рост. Бездомный пошарил рукой возле своей постели – Барбара разглядела, что это был спальный мешок неизвестного года выпуска и сомнительной чистоты – и вытащил фонарь, луч которого направил ей в лицо. Пи стала подниматься, как будто этот луч был командой.

– Место, – произнес мужчина, и Барбара замерла как вкопанная – ей совсем не хотелось иметь дело с собакой, выглядевшей как овчарка из фильмов про нацистов.

– Прошу прощения, – раздался голос бездомного. – Это я не вам, а Малышке Пи. Она слишком сильно волнуется за меня. Лежать, Пи. С ней всё в порядке, девочка.

Голос мужчины донельзя удивил Барбару. Он звучал так, будто принадлежал диктору на телевидении: безукоризненное британское произношение и все такое. Такой голос редко можно услышать в наши дни, когда все гордятся своим происхождением из народа. Барбара не знала, что она ожидала услышать, но только не это.

– Вы Гарри, – сказала она.

– А я имею удовольствие говорить с…

– Барбара Хейверс, – представилась сержант. – Новый Скотланд-Ярд.

– Вот этих слов я никак не ожидал. – Мужчина опустил фонарь и стал подниматься со своего ложа. Барбара сказала, что он вполне может лежать. А вот если он с ней поговорит, то она будет благодарна.

– Конечно, – ответил Гарри. – Если только вы не представляете правительственную программу по переселению людей с улиц.

– А что, есть такая?

– Не имею ни малейшего представления. Но, полагаю, она может появиться в любой момент – принимая во внимание нынешние политические тенденции. Я обнаружил, что некоторые люди, особенно политики, не переносят вида людей, спящих на улицах в центре городов. Именно поэтому, честно говоря, я всегда предпочитал сельскую местность. Где-нибудь поблизости от деревень. Ведь человек не может жить без магазинов, почты, банков и тому подобного.

– Но не сейчас?

– Простите?

– Вы больше не живете в сельской местности?

– Увы, нет. Я стал слишком стар, и мне необходимо укрытие, – мужчина обвел рукой подъезд. – Да и сестрица моя, честно говоря, любит знать, где она может связаться со мной в случае необходимости, хотя – видит бог – я никак не пойму, что это за необходимость такая. Но прошу вас, позвольте мне встать. Если я буду продолжать разговор в таком положении, мне будет неудобно. Все кончится спазмом шеи.

Гарри не стал ждать разрешения. Он выбрался из спального мешка, поднялся с земли, взял в руки фонарь и встал прямо. Оказалось, что бомж высок и подтянут. Подойдя ближе, Барбара увидела, что он выбрит, а его седые волосы, хотя и слишком длинные, хорошо промыты.

– Приходится экономить батарею, – пояснил Гарри, выключая фонарь. – А вы выглядите вполне безобидно.

– Хотелось бы так думать… Мы можем где-нибудь поговорить? – спросила Барбара. В тусклом свете уличного фонаря, находившегося ярдах в двадцати от них, она увидела, что мужчина улыбнулся.

– Боюсь, что у меня клаустрофобия[111], – с сожалением объяснил он. – Так что говорить придется на открытом месте.

– Вот почему вы спите на улице? А комнаты с открытыми окнами недостаточно?

– К сожалению, нет, хотя когда-то так и было… А вы отличный детектив, Барбара Хейверс. Смотрите, сколько информации обо мне вы умудрились получить за столь короткое время… Кстати, какое у вас звание? Предпочитаю избегать фамильярности и использовать официальное обращение.

– Я детектив-сержант. Но вы вполне можете называть меня по имени. Барбара.

– Только не тогда, когда человек получил такое воспитание, как я. Детектив-сержант Хейверс. А я Гарри Рочестер. Или Гарри, как вы уже знаете. И каким же образом беседа со мной может вам помочь?

– Я видела вас в городе, мистер Рочестер. И видела, как вы продавали вещи на рынке.

– Прошу вас, зовите меня Гарри.

– Если вы будете звать меня Барбара.

– Очень хорошо. Так будет справедливо. Правда? Что ж, я действительно много брожу по городу. Особенно по центру, потому что мне нравится его атмосфера. Знаете, этакое погружение в историю… Можно даже услышать эхо лошадиных подков, когда Йорки[112] выезжали из замка.

Барбаре совсем не улыбалось вновь погрузиться в историю. И все-таки она спросила:

– Вы историк?

– Был им когда-то. В те дни, когда мне было достаточно комнаты с открытыми окнами и я мог находиться в аудитории. Да, я был историком.

– Тяжело, наверное, расстаться со всем этим?

– Я пришел к выводу, что умение принять сложности жизни – это единственный способ жить в мире с самим собой. Мои материальные запросы крайне малы, и, когда они возникают, их легко удовлетворить, потому что нынешняя банковская система позволяет мне получать наличные в банкоматах. Благодаря заинтересованности моего отца в различных способах отъема денег у населения им было оставлено некое наследство – если вы простите мне упоминание о столь прозаических вещах, как деньги, – мне и моей сестре. Кэтрин, естественно, хотела бы, чтобы я вел образ жизни отличный от нынешнего, но ей удается подавлять свои волнения в том, что касается меня. И таким образом я шагаю по жизни совершенно свободно.

– И на свежем воздухе.

– И на свежем воздухе.

– А плохая погода – не проблема? Зима, например?

– К счастью, я человек закаленный. Здесь, в городе, у меня есть один знакомый, который настаивает, чтобы иногда я прятался от непогоды под навесом на его участке, полностью открытом всем ветрам. А еще он позволяет мне хранить у него мои зимние причиндалы – более плотный спальный мешок, теплую одежду и так далее. Так что в общем и целом я считаю себя человеком благословленным.

Вдвоем они прошли на Касл-сквер, где стояло несколько скамеек, на которых можно было отдохнуть, любуясь зубчатыми стенами замка, как всегда ярко освещенными. Малышка Пи шла рядом, со стороны Гарри Рочестера, и, когда они сели, устроилась у его ног.

– Могу я узнать, что привело вас в Ладлоу? – поинтересовался Гарри.

– Смерть в полицейском участке, случившаяся в марте. Вы об этом слышали? – Барбара с трудом могла поверить в то, что Гарри в курсе смерти Йена Дрюитта. Она полагала, что его доступ к прессе несколько ограничен из-за специфического образа жизни. Так же, как и просмотр телепрограмм.

Но он ее удивил:

– Ну конечно. Бедняга…

– Вы его знали? – Барбара достала сигареты и предложила одну Гарри. Тот поблагодарил, сказав, что бросил, но потом подумал и решил, что от одной никакого вреда не будет. Сержант заверила его, что все то время, которое он проводит на свежем воздухе, сведет на нет влияние зелья. Протянув ему одноразовую зажигалку, она повторила свой вопрос.

– Никогда не говорил с ним дольше, чем требовалось для того, чтобы отказаться от куртки, которую он однажды мне предложил. Хотя и видел его в городе. Правда, я вижу очень многих… Некоторых из них я знаю, другие кажутся мне просто знакомыми.

– А когда вы спите на улице, разве никто не пытается вас прогнать? И муниципалитет не посылает никого поговорить с вами?

– Вы говорите о полиции? Нет, такого не бывает. Думаю, вы знаете, что в городе не осталось кадровых констеблей. Так что здешняя полиция представлена лишь офицером Раддоком.

– Полицейским общественной поддержки, – заметила Барбара. – Так вы его знаете?

– Поскольку в его задачу входит поддержание порядка на улицах, я представляю себе, кто он такой. Но я не могу сказать, что действительно знаю его.

– А он не пытается убрать вас с улицы?

– Только в тех немногочисленных случаях, когда я занимаю такое место, что это вызывает жалобы жителей. Но я стараюсь быть с этим поосторожнее, хотя иногда просто путаюсь в таких местах. Например, я заметил, что рестораны очень не любят, когда кто-то болтается в их подъездах, даже когда они закрыты.

– А есть еще места, с которых он вас прогоняет?

– С детскими учреждениями тоже бывают проблемы. Но, смею надеяться, для мистера Раддока я человек безобидный – каковым я и являюсь на самом деле, – поскольку в большинстве случаев дело ограничивается: «Привет, Гарри; надеюсь ты не конфликтуешь с законом» – и не более того. Если, конечно, я не пытаюсь продать что-нибудь на рыночной площади. Должен признаться, что офицер Раддок бывает этим недоволен, потому что у меня нет лицензии на уличную торговлю.

– Я видела, как он недавно беседовал с вами, – заметила Барбара, затягиваясь сигаретой. – Но зачем торговать на рынке, если вам не нужны деньги?

Гарри стряхнул пепел на булыжники, затянулся, потом аккуратно затушил сигарету ботинком, а окурок спрятал в карман.

– Не люблю мусор, – сказал он.

На мгновение Барбара подумала, что бомж имеет в виду окурок, но потом сообразила, что он говорит о вещах, которые продает на рынке.

– Вы о хламе, который находите?

– Люди – удивительные создания, когда дело доходит до избавления от вещей. А я их спасаю и продаю. Время от времени офицер Раддок обращает на это внимание. Правда, он полицейский, для которого все равны. Так что гоняет всех, кто занимается торговлей без лицензии.

– Такое впечатление, что он никому не портит жизнь.

– Может быть, кому-то и портит, но не мне. Мне он кажется порядочным парнем, который занимается скучной работой. И большего я сказать не готов.

– А почему работа скучная? – поинтересовалась Барбара.

– Мне надо было сказать «кажущаяся скучной». То есть для меня. Бродить по городу, проверять замки на дверях магазинов, собирать напившихся студентов с улиц, отвозить их домой, когда те слишком набрались, чтобы идти самостоятельно или, не дай бог, садиться за руль…

– А вы, случайно, не видели его в ту ночь, когда умер Йен Дрюитт? Офицеру Раддоку приказали доставить его в участок, и они должны были ехать из церкви Святого Лаврентия. Это было в марте.

– Мне будет сложно это вспомнить, – Гарри почесал голову. – Для меня почти все ночи одинаковые, поэтому многие вещи перемешиваются в голове. А нет ли чего-то особенного в той ночи, когда умер мистер Дрюитт?

Барбара задумалась. Конечно, Гарри Рочестер был прав. Обычно люди не могут вспомнить, что происходило в ту или иную ночь, если только они не такие педанты, что любое изменение привычного течения вещей может превратить их в безнадежных невротиков. Однако есть шанс, что ему может помочь небольшая деталь…

– А вам поможет, если я скажу, что это была ночь коллективной пьянки? И офицер Раддок не мог разобраться с ней, как он всегда это делает, поэтому продолжаться она могла дольше обычного?

– Увы, – ответил бродяга, – коллективные пьянки – это неотъемлемая часть жизни Ладлоу. И случаются они по нескольку раз за месяц. Обычно с ними действительно разбирается офицер Раддок, но я не могу сказать, была ли такая ночь, когда он этого не делал.

– В ту ночь эта пьянка могла продолжаться дольше обычного, потому что ему приходилось действовать по телефону.

Поразмышляв над этим, Гарри сказал:

– По правде говоря, я не готов оценить, насколько это могло быть успешно. Обычно он разбирается с этим лично.

– И что же он делает?

– Вот это мне точно будет трудно сказать. Полагаю, он начинает с того, что выгоняет напившихся из пабов, а потом убирает их с улиц. Правда, я лишь однажды наблюдал за тем, как он это делает: Раддок запихивал двух или трех юнцов в свою машину, чтобы отвезти их домой. То есть это я решил, что он повезет их домой. Полагаю, что он также мог везти их в участок, чтобы они… как это говорится… просохли. Честно говоря, я просто не знаю. Кстати, а вот этот человек. Вы можете сами у него спросить.

Разговаривая с Гарри, сержант сидела спиной к переходу, ведущему с Куолити-сквер. Теперь она повернулась и увидела, что из него только что появился Гэри Раддок. Увидев их, издали помахал им рукой, но подходить не стал.

– Не нарушайте закон! – весело крикнул он им и пошел к машине, которую оставил возле самого входа в Вестмерсийский колледж. А забравшись в нее, повернул на Динхэм-стрит, которая, как вспомнила сержант, должна была привести его к дому. «Интересно, что вообще заставило его выйти из дома после того, как он вымыл Роба под душем?» – подумала Барбара.

Май, 8-е

Виктория-стрит, Лондон

Изабелле Ардери пришлось собрать в кулак все свое терпение, пока она ждала, когда помощник комиссара вернется с ленча. По информации Джуди – без «т» на конце, пожалуйста, – сэр Дэвид отбыл в Мэрилебон[113] на встречу с неназванным политическим тяжеловесом, для обсуждения вопроса использования этого его веса в политике. Больше Джуди ничего не знала. А вот то, что помощник комиссара сильно задерживается, она даже не пыталась скрывать: «Несомненно, движение, как обычно, кошмарное. Я предлагала сэру Дэвиду воспользоваться подземкой, но надо знать сэра Дэвида…»

Изабелла догадалась, о чем недоговорила Джуди. «Вот уж воистину», – подумала она про себя. С трудом можно было представить себе Дэвида Хильера, толкающегося в метро на перегоне от «Сент-Джеймс-парк» до «Бейкер-стрит» и обратно. А так как без пересадок до Мэрилебона добраться нельзя, то он с радостью убедил себя в необходимости воспользоваться машиной, не думая о том, на сколько можно опоздать.

Суперинтендант чувствовала покалывание во всем теле. Она хорошо знала, чем можно снять стресс перед предстоящей встречей со своим руководителем, но ей не оставалось ничего другого, как терпеть. Неожиданный звонок от помощника комиссара, раздавшийся вчера вечером, и так мог нанести серьезный удар по ее профессиональной репутации. И ей надо думать, как это исправить. Поэтому, проснувшись утром в Шропшире, она разработала план.

Начала Изабелла с того, что разобралась с оставшейся водкой. Ее в бутылке оставалось дюйма на три, может, чуть больше. Половину она проглотила, а вторую половину вылила в раковину в ванной. Бутылку выбросила в корзину для мусора и сказала себе: «Достаточно». Неожиданный звонок от сэра Дэвида Хильера оказался именно тем, чего ей не хватало, чтобы выйти из этого дурацкого запоя.

Вскоре после этого в дверь постучал Миру Мир и принес ей заказанный кофе. Пока одевалась, суперинтендант выпила его весь, поэтому когда она встретилась с Барбарой Хейверс, сдававшей ключ у стойки, Ардери уже полностью контролировала ситуацию.

Первое, что она услышала от сержанта, было: «А у меня новости, командир», что отнюдь не прозвучало для суперинтенданта как музыка.

– Потерпите, сержант, – ответила она, – пока мы не выберемся на шоссе.

Хейверс открыла было рот, потом, видимо, передумала и закрыла его снова. И держала его закрытым до того момента, пока они не выехали на шоссе М5. Не успела Изабелла нажать на газ, как сержант начала свое повествование. Они не стали завтракать в гостинице, и Ардери надеялась, что сержант помолчит хотя бы пока они не остановятся у «Велком брейк»[114], но этого не случилось. Как будто эта зануда тоже успела выпить кофейник черного кофе, как только вылезла из постели.

Витийствовала она так, будто ставила галочки в списке, включая в рассказ все подробности и подтверждая все сомнительные факты, которые ее никто не просил подтверждать. Слушая все это, Изабелла поняла, что сержант вновь отправилась на прогулку по ночному городу. Ее извинение «искала где поесть, командир, после того как в гостинице закрылась кухня», были настолько нелепыми, что суперинтенданту захотелось остановить ее, задав вопрос относительно того, насколько тупой считает ее сержант.

Было очевидно, что Хейверс не хочет, чтобы ее прерывали, поскольку она выкладывала информацию практически со скоростью света: «Да, в Ладлоу среди молодежи существует проблема массовых пьянок; да, ПОПу часто приходилось разгонять участников этих пьянок; и – вот что интересно – есть живой свидетель того, что полицейский иногда сажал набравшихся и развозил… куда-то. Возможно, к родителям, возможно, в участок, возможно, по съемным квартирам или… в общем, свидетель не знает. Этого мужчину зовут Гарри Рочестер, и он бомжует в городе».

Изабелла прервала этот поток замечанием: «Вам делает честь, что вы занялись проверкой версии ПОПа, но я не вижу в этом смысла».

– Смысл вот в чем: этот Гарри не может подтвердить, что в ночь ареста Дрюитта в городе шла массовая пьянка.

Изабелла с удовольствием зажмурила бы глаза, чтобы отключиться от всего этого, но она сидела за рулем. В этот момент Ардери увидела указатель, говоривший о том, что через две мили их ждет «Велком брейк», и возблагодарила за это Господа.

– Давайте сделаем остановку на завтрак, сержант, – предложила она, а когда Хейверс всем своим видом показала, что намерена продолжать, добавила: – А потом, после еды, поговорим.

Как выяснила Ардери, тот энтузиазм, который испытывала Хейверс, рассказывая о своих открытиях, никак не повлиял на ее аппетит. И хотя в меню были самые изысканные – не говоря уже о том, что питательные, – блюда, такие как йогурты, фрукты, и орехи из кофейни Неро[115], сержант заказала себе полный английский завтрак, доступный в соседнем кафетерии. Со своей стороны, Изабелла выбрала латте и банан из кофейни, с которыми она уселась за стол и стала наблюдать, как сержант поглощает плохо прожаренную яичницу-болтунью, сосиски, помидоры-гриль, консервированную фасоль, грибы, тосты и треугольник из чего-то напоминающего тисненый картон. К этому Хейверс добавила большой чайник чая, в который она щедро налила молока и высыпала несколько пакетиков сахара.

– Так вот, командир, – продолжила сержант, не переставая жевать, – интересно то, что КРЖП никогда не общалась с Гарри Рочестером. Они даже не знали, что он имеет к этому отношение.

– Я тоже не вижу, какое отношение он к этому имеет. – Изабелла пристрастилась пить латте через трубочку, решив, что это гораздо проще, чем мучиться с одноразовыми стаканчиками и их невозможными пластиковыми крышками. Она втянула напиток, поняла, что он еле теплый, и подумала, не вернуть ли его назад, но потом решила, что это будет слишком сложно, почти так же, как остановить разговорившуюся сержанта Хейверс. – Из того, что вы мне только что рассказали, единственный вклад мистера Рочестера в ваше расследование – это то, что он подтвердил, что в Ладлоу случаются массовые пьянки.

– Но, как я уже сказала, командир, он не помнит никакой пьянки в ту ночь.

– Не будет ли слишком смелым с моей стороны заметить: то, что помнит или не помнит бомж, вряд ли важно, именно потому, что он бомж.

– Этот мужик, он не бомж, – возразила Хейверс. В подтверждение своих слов она взмахнула вилкой, на которой опасно повис кусок сосиски. – У него клаустрофобия.

– Еще лучше. Тот факт, что человек с клаустрофобией, предпочитающий ночевать в подъездах, не может вспомнить, была ли коллективная пьянка в одну из ночей два месяца назад…

– Но КРЖП в отчете указывает, что бармен в «Харт и Хинд» это подтверждает. А еще в отчете написано, что и в других пабах в городе подтвердили: Раддок звонил туда, как он и рассказывает, оставив Дрюитта в одиночестве, чтобы у того было время повеситься на дверной ручке. Но вот что интересно, командир: у владельца «Харт и Хинд» есть небольшой бизнес на стороне, на который Раддок, возможно, закрывает глаза, – я говорю о тех комнатах, которые он сдает на почасовой основе, – поэтому у него есть причина подтвердить все, о чем попросит его Раддок, правильно? А владельцы всех остальных пабов, в которые звонил ПОП?.. Если подумать, то они никак не могли знать, идет ли на Куолити-сквер массовая пьянка или нет. Они знают только, что Раддок им об этом сказал. А это может значить…

– Остановитесь, сержант. – Изабелла еще раз указала Хейверс на то, на что указывала все эти дни, с того момента как они прибыли в Ладлоу, а именно на их задание. И, сделав это, добавила: – Теперь наша задача добраться до Лондона и написать отчет, о котором нас попросил Хильер и который он отдаст Квентину Уокеру, после чего мы вернемся к своим делам. Надеюсь, что вы это понимаете, сержант.

– Я понимаю. Но…

– А еще я надеюсь услышать от вас, что вы приметесь за этот отчет немедленно по прибытии на Виктория-стрит.

Хейверс избегала ее взгляда. Какое-то время она смотрела вниз, а потом произнесла: «Да, мэм».

– Счастлива это слышать.

Изабелла проверила, чем занимается Хейверс, прежде чем идти в Башню. Сержант работала не покладая рук. Самой Изабелле теперь предстоял разговор с помощником комиссара, и она почувствовала облегчение, когда он наконец появился, опоздав на двадцать минут и всего за десять минут до своей следующей встречи.

Выйдя из лифта, он продолжил разговор по мобильному:

– Это праздник для родителей, Лаура, а не для бабушек и дедушек… Поэтому сообщи Кэтрин, что ее отец не придет, потому что у него есть более важные дела, чем наблюдать, как все эти мамочки занимаются бегом с блинами…[116] Конечно, шучу… Нет. Не смогу… Дорогая, нет. Увидимся вечером… Конечно. – Он засунул телефон в карман пиджака и пожаловался, обращаясь к Изабелле: – Иметь семерых внуков-школьников – это все-таки немного чересчур… Где ваш отчет? – Хильер открыл дверь в кабинет и жестом пригласил ее войти. Джуди (без «т», пожалуйста) он велел: – Отмените мою встречу со Стэнвудом. Перенесите ее на следующую неделю. На какой-нибудь день с утра пораньше.

Пройдя в кабинет вслед за Изабеллой, помощник комиссара прикрыл за ними дверь. Тот факт, что он не предложил ей ни кофе, ни чая, ни воды, говорил о том, что у него совсем мало времени.

– Отчетом занимается сержант Хейверс, сэр, – сказала суперинтендант. – Я передам его вам в конце дня. В самом крайнем случае – завтра утром.

– Тогда зачем мы с вами встречаемся?

Изабелла приготовилась. Ей надо показать, что она сожалеет, и в то же время не выглядеть исполненной смирения.

– Я хотела извиниться за вчерашний вечер, сэр.

Он не предложил ей сесть и не стал садиться сам. Просто стоял у угла своего стола и внимательно рассматривал ее, позволив Ардери внимательно рассмотреть себя самого. Хильер был крупным мужчиной с копной седых волос, с вечно слегка напыщенным лицом, красивым, но совсем не слащавым. Он постарается ее запугать. Она постарается не испугаться.

– И что по поводу этого вечера?

– Я приняла снотворное. У меня сейчас разборки с моим бывшим, это занимает все мое свободное время, и иногда я плохо сплю. Ваш вчерашний звонок разбудил меня. Мне очень жаль.

Хильер молчал. Изабелла решила, что он мысленно сравнивает ее историю с тем, что она действительно наговорила ему, когда подумала, что ей звонит Боб. Она знала, что ее голос не звучал как голос человека спросонок, которого только что разбудили, если только она не видела во сне кошмар, частью которого был этот самый телефонный звонок. Ничего подобного. Однако, услышав голос Хильера, Изабелла сразу же поняла, что ей придется с ним переговорить.

– Я редко пользуюсь этими таблетками, – добавила суперинтендант. – Боюсь, что они относятся к категории «запрещено употреблять при работе со сложными механизмами». И мне еще ни разу не приходилось говорить по телефону после того, как я их приняла и… я надеюсь, что вы меня поймете, сэр.

Хильер продолжал молчать. Будь он проклят. Обычно его легко было понять, но только не сегодня. Изабелла почувствовала, как у нее вспотели ноги под коленками. Она сказала себе: «Сейчас ты на все 100 процентов Изабелла Жаклин Ардери и должна ею оставаться. Слишком многое поставлено на карту».

Когда он наконец заговорил, то неожиданно задал ей вопрос:

– И что мы сообщим Уокеру? Он захочет услышать нечто, что сможет потом передать этому парню Дрюитту в Бирмингеме. Что же это будет?

– Когда сержант Хейверс закончит отчет, я его просмотрю, – ответила Изабелла. – Если чего-то не будет хватать, то я прикажу ей восполнить пробелы. Я встречалась с мистером Дрюиттом, сэр, и могу сказать, что он произвел на меня впечатление вменяемого человека. Конечно, он очень скорбит по поводу смерти сына, как вы понимаете. Но так как в душу другому человеку залезть невозможно – особенно если речь идет о внезапно повзрослевшем ребенке, – я думаю, он прислушается к голосу разума.

– А именно?

– К тому, что, хотя его сын и не был тем, в чем его обвиняли, – я имею в виду педофилом, – то, что он убил себя, безо всяких при этом намеков на какое-то насилие, говорит о том, что у него были на это причины, хотя мы о них и не знаем. Мистер Дрюитт должен принять, что это было самоубийство и что поиски причин этого поступка не входят в сферу нашей компетенции. Ни офицер, проводивший первичное расследование – детектив-инспектор Пажье, – ни КРЖП не занимались этими поисками, и никто этого от них не ждал. Они расследовали лишь, что произошло той ночью и в результате той ночи. К этому мы можем добавить, что с удовольствием передадим наш отчет в КСУП – более того, я думаю, что это будет наш лучший шаг в случае, если мистер Дрюитт не успокоится, – но ни КРЖП, ни мы не нашли причин для открытия уголовного дела, и то, что такое дело будет начато по требованию семьи Дрюиттов, очень маловероятно.

Хильер смотрел на нее не отрываясь, что показалось Изабелле более зловещим, чем этого требовала ситуация. И она, и помощник комиссара были, в конце концов, по одну сторону баррикад. Суперинтендант решила, что сказала уже достаточно и что теперь будет ждать ответа. Из окон кабинета она видела стаю голубей, которые удивительно синхронно бороздили чистое синее небо. Вот на них она и будет смотреть, пока он не заговорит.

– Да. Это мне нравится, – произнес наконец Хильер. – Думаю, что это подойдет.

– Благодарю вас, сэр, – поблагодарила Ардери. – И еще раз, мне очень жаль…

– Часто употребляете, а?

Такая внезапная смена темы заставила Изабеллу насторожиться.

– Простите?

– Ну эти… ваши таблетки. Вы их часто пьете?

– Редко, сэр. Практически никогда.

– Отлично. Пусть так все и остается. Мы бы не хотели, чтобы однажды ночью вы совершили ошибку.

– Конечно, сэр.

Помощник комиссара подошел к своему месту за столом. Это значило, что встреча закончена. Ардери поблагодарила его за уделенное ей время и повернулась, чтобы идти. Когда она уже положила руку на ручку двери, он заговорил вновь:

– И продолжайте работу с сержантом Хейверс, ладно? Что-то обязательно подвернется. Ей просто надо дать время.

– Да, сэр.

– И веревку, – добавил помощник комиссара. – Ей обязательно понадобится веревка.

Виктория-стрит, Лондон

По крайней мере, возвращение в Лондон было не таким мучительным, как поездка в Ладлоу. Хотя началось оно рано. Правда, Барбара давно уже поставила в качестве звонка для будильника увертюру «1812 год»[117] – ей это как-то посоветовал инспектор Линли, – и та выполнила свою функцию, практически катапультировав сержанта из кровати, как только зазвучали пушки. Она находилась в своей крохотной ванной комнате, когда раздался стук в дверь и появился Миру Мир с кофейником на подносе. Он сказал, что недавно отнес «такой же вашей спутнице» и подумал, что Барбара тоже от него не откажется. «За счет заведения», – сообщил Миру Мир. Он был настолько доброжелателен, насколько может быть доброжелателен в половине шестого утра парень с растянутыми мочками ушей.

Сначала сержанта расстроило, что они не позавтракают до отъезда. Но потом подвернулся «Велком брейк», и старший детектив-суперинтендант Ардери предложила в него заехать. Теперь Барбара радовалась, что они это сделали, потому что, как только они появились на Виктория-стрит, Изабелла поручила ей написать отчет, который устроил бы Хильера. «Отчет должен быть готов к четырем часам», – подчеркнула командир и добавила, что хочет взглянуть на него, как только сержант Хейверс его закончит и до того, как детектив-сержант отправится домой.

Барбара сразу же поняла, что это означает на канцелярском языке. К отчету предъявляются особые требования, и если она не сможет их выполнить, то будет вносить исправления до тех пор, пока текст не удовлетворит все заинтересованные стороны.

Ее рекомендации прослушать запись звонка на номер 999, прежде чем начинать писать отчет, который будет передан члену Парламента и рано или поздно попадет в руки скорбящего отца, никто не стал слушать. Ардери продолжала настаивать на том, что запись разговора не даст им ничего нового. К этому она еще добавила, что «реально утомилась от того, что вы не устаете об этом говорить, сержант, потому что ваше требование не имеет под собой никакой логики. Или я что-то упустила, пока мы пережевываем этот вопрос?».

– Это просто шестое чувство, – только и смогла сказать Барбара перед тем, как смириться. Она взялась за отчет. 4.00 есть 4.00[118], и Хейверс прекрасно знала, что в 4.03 Ардери будет уже стоять у ее стола, если она не вручит ей отчет в указанное время.

Барбара корпела над документом, когда задребезжал ее мобильный. Звонил Гэри Раддок, который сказал, что смог выполнить ее просьбу относительно записи телефонного звонка. Он послал письмо по электронной почте. Она уже получила?

– Нет еще, – призналась Барбара. – Меня засадили за этот чертов отчет для руководства. Спасибо вам, Гэри. Надеюсь, что это было не очень сложно.

– Не очень, – ответил Гэри. – Сообщите, если что-то в записи покажется вам интересным, ладно?

Сержант пообещала. Затем проверила почту, решив, что Ардери не появится у нее за спиной, как черт из табакерки. Сначала она увидела его текстовое сообщение: «Вота запыс. Шото можа в ней найтить. Собши ежели нужна еще шо-та».

«Черт побери, – подумала Барбара. – Удивительно не то, что бедняга так и не смог подняться выше звания ПОПа; удивительно, что он добрался хотя бы до этого».

Хейверс открыла вложение и стала искать у себя в столе наушники. И ничего не нашла, что ее не сильно удивило. На помощь пришел Уинстон Нката, являвшийся полной ее противоположностью, когда дело касалось готовности ко всем возможным трудностям. Он бросил ей свои.

Барбара прослушала запись. Ее расшифровку она помнила наизусть и теперь поняла, что запись абсолютно идентична расшифровке, о чем и говорила Ардери. Поэтому сержант прослушала ее еще раз. И еще раз. Она хотела узнать голос говорившего, но слова были – и это не удивительно – произнесены шепотом. И все-таки она ждала момента, когда сможет крикнуть «есть!» или хотя бы удовлетвориться простым «ага!» или скромным «очень интересно». Но в записи совершенно не за что было ухватиться. Шипящие звуки, появлявшиеся в некоторых словах, вполне могли быть еще одной попыткой сделать голос говорившего неузнаваемым. В конце концов ей пришлось признать, что, стоя на пороге полицейского участка, позвонить мог абсолютно любой, начиная от местного дворника и кончая графом Дракулой.

А потом Барбара заметила.

Она хотела уже выйти из почты, когда обратила внимание на дату звонка: за девятнадцать дней до того момента, когда диакона доставили в участок. Об этой детали нигде не упоминалось, и тем не менее она этого заслуживала. Девятнадцать дней прошло с момента телефонного звонка до ареста Йена Дрюитта, и в это время что-то должно было происходить. И этим «что-то» должно было быть расследование, обнаружившее факты, достаточные для того, чтобы закрыть диакона. Но если это так – а это кажется вполне логичным, – то почему нигде нет никаких следов того, что жизнь Йена Дрюитта подверглась хотя бы поверхностному изучению?

«А вот это, – сказала себе сержант, – уже нечто». Нечто, о чем необходимо доложить СДС Ардери. Нечто, что бросает свет на все произошедшее в Ладлоу, хотя в данном свете оказывалось, что священнослужитель был именно тем педофилом, о котором сообщалось в анонимном звонке.

Сержант размышляла над всем этим, когда у ее стола появилась Доротея Гарриман, одетая в один из своих летних нарядов, которым она, по-видимому, пыталась заставить погоду вести себя соответственно сезону.

– Детектив-сержант Хейверс, – произнесла она. – И как все прошло?

– Более-менее прилично, – ответила Барбара. – Были отдельные недочеты, но о них я не стану распространяться.

– Я вообще-то имела в виду твои репетиции. – Доротея притопнула ногой на шпильке. – Скажи же мне, что ты тренировалась каждый вечер.

– Как новобранец, – солгала Барбара.

– Отлично.

– Я рада, что ты это одобряешь.

– Потому что у нас осталось всего две недели до просмотра программы сольных номеров и номеров малых групп[119]. – Когда Барбара взглянула на нее ничего не понимающими глазами, Доротея напомнила: – Танцевальный концерт. Июль. Так вот, я думаю, что мы с тобой можем подготовить номер для двоих. Или можем попросить одну из мусульманских девушек присоединиться к нам. Я думаю, Умайму. Она явно самая серьезная из них, и под мелодию Коула Портера…

«Как раз насчет этих мелодий, – подумала Барбара. – Пора с этим завязывать». А еще она подумала, что когда речь дойдет до чечетки на публике, ее будут отбивать только на ее трупе. Ди продолжала трещать, пока наконец сержант не заявила:

– Понимаешь, Ди, мне до вас двоих очень далеко. Я по сравнению с вам ноль без палочки. Или вообще минус десять. Но вы с Умаймой – уверена, вы должны попробовать.

– Глупости. Для того, что я задумала, ты отлично подходишь. Если мы используем эту песню Коула Портера… «Все средства хороши»[120]… Ты же знаешь ее, да?

– Если только ее не пел Бадди Холли[121], то нет.

– Ладно, не важно. Тебе она понравится. А если ты не уверена в Умайме, то пусть решает Каз. Кстати, я зайду за тобой сегодня, как всегда, в половину.

Это напомнило Барбаре, что, к ее досаде, сегодня день танцевального урока. Она поблагодарила звезды за то, что в ее чемодане не было для него ничего, корме обуви для чечетки, которую она послушно положила туда перед поездкой в Ладлоу, чтобы ни разу не надеть.

– У меня с собой нет подходящей одежды, Ди, – сообщила она.

– Не проблема, – Доротея прищелкнула пальцами. – У меня есть запасное трико. И не говори мне, что оно на тебя не налезет, – вы только посмотрите на себя, детектив-сержант Хейверс. Вы настолько похудели, что теперь вы жалкое… жалкое нечто от того, чем были. Тебе какое – черное или красное?

– Красное, – вздохнула Барбара. – Подойдет к обуви.

Доротея пообещала, что все будет в порядке, и отошла на своих высоченных шпильках. Глядя ей вслед, сержант пожелала подруге споткнуться на пути в свое королевство и выбить коленную чашечку.

Но такого везения она не дождалась.

Виктория-стрит, Лондон

Томас Линли уже собирался домой, когда на подземной парковке возле его «Хили Элиотт»[122] появилась Барбара Хейверс. С собой у нее была папка, а выражение лица сержанта говорило о том, что ее отчет о поездке в Ладлоу был отвергнут.

– Кто? – спросил Линли, опустив окно.

– Суперинтендант, – ответила она. – Единственный положительный момент во всем этом – то, что мне не придется идти сегодня на этот дурацкий урок чечетки, поскольку я буду заниматься вот этим.

– Вот уж воистину «положительный момент»… Садитесь, сержант.

– Ардери приказала, чтобы я никуда не уезжала.

– Я тоже никуда не собираюсь ехать. Но в машине мы, по крайней мере, будем сидеть. – С этими словами инспектор выключил мотор «Хили Элиотт», а Барбара обошла машину, открыла пассажирскую дверь и плюхнулась на сиденье.

– А что не так с отчетом? – поинтересовался Томас.

Естественно, он знал, что ей поручили его написать. Барбара работала не поднимая головы с того самого момента, как они со старшим суперинтендантом вернулись в Лондон. Линли сам принес ей в половине четвертого сандвич и чашку чая. Из-за стола Хейверс вставала только для того, чтобы заглянуть в туалет, и даже ни разу не вышла на пожарную лестницу покурить.

– Понимаете, сэр, КРЖП кое-что пропустила. Я вставила это в отчет и передала его командиру. А она приказала убрать место об этой пропущенной вещи.

– О чем речь?

– Это связано с временны́м промежутком. Девятнадцать дней. Они или не захотели включить его в отчет, или вообще не заметили.

– А вы как считаете?

– Не заметили. Я сама заметила чисто случайно. Вот и решила, что кто-то в Шропшире проводил расследование в период между телефонным звонком на «три девятки» и той ночью, когда этого Дрюитта арестовали и он умер в участке. Но если я вставлю это в отчет – то, что, вероятно, относительно Дрюитта велось какое-то расследование, о котором КРЖП ничего не узнала, – получится, что отец этого парня точно не успокоится. И Хильер тоже.

– Понятно.

– Поэтому я могу сделать то, что она мне приказывает, – убрать это из отчета. Или оставить и послать его прямо, – тут сержант подняла папку с первым вариантом отчета, – отцу умершего или его члену Парламента. Но если я уберу эту информацию… сами знаете, что это будет значить. Сколько там букв в слове «сокрытие»?

– Боже…

– Его сейчас нет на месте. А вот вы есть. И что же мне делать?

Линли не представлял, что ей на это ответить. Барбара сама могла предсказать свое будущее не хуже его. Если она уберет то, что Изабелла приказывает ей убрать, она не только совершит должностное преступление, но и пойдет против всего, во что верит. Если же она оставит информацию в отчете и отошлет его отцу умершего или члену Парламента в обход старшего по званию, то ее карьере в полиции Метрополии придет конец. Конец может прийти вообще ее карьере полицейского.

– Я не могу советовать вам, какое решение принять, – сказал Линли. – И вы это знаете.

– Наверное, да.

– Единственный совет – подумайте, как эта дополнительная информация скажется на отце умершего.

– Вы хотите сказать, она может подтвердить, что его сын был стопроцентным педофилом?

– Я не знаю, – произнес инспектор. – Но позвольте задать вам вопрос: откуда у вас эта информация?

– Что где-то велось какое-то расследование? Я попросила Раддока попытаться достать мне аудиозапись анонимного звонка. Ему это удалось, и он прислал ее мне. На ней значилась дата – звонок был сделан задолго до того, как был отдан приказ об аресте парня.

– А Изабелла просила вас слушать эту запись?

– Она сказала… – Барбара отрицательно покачала головой. – В общем, она скорее запретила, сэр, потому что у нас есть расшифровка звонка. Но мне позвонил Раддок, сказал, что достал запись, и я подумала, что пять минут погоды все равно не сделают…

– Иными словами, вы нарушили ее приказ?

Хейверс сидела молча. Кто-то прошел за машиной, и в зеркале Линли увидел коллегу Филипа Хейла, идущего к своей машине. Вместе с ним был Уинстон Нката, и они были настолько погружены в беседу, что не заметили их с сержантом. Это к лучшему.

– Думаю, что со стороны это выглядит именно так, – сказала наконец Хейверс. – Только…

– Барбара, сейчас вполне может оказаться та ситуация, когда не должно быть никаких «только». Вы просто должны выполнять приказы.

Сержант кивнула, но смотрела на Линли так, как будто хотела сказать еще что-то, а он ей не позволял это сделать.

– Она мне все время говорит – все время говорила, – что это не входит в наше задание, – продолжила Хейверс.

– А это правда?

– Наверное, – ответила Барбара.

– Вот в этом-то вся загвоздка, – вынес свой вердикт инспектор.

Но когда вся согнувшаяся, с опущенными плечами, она ушла от него, Томас не поехал в Белиз-парк, где его ждали в доме Дейдры Трейхир. Вместо этого он глубоко задумался. А потом позвонил Дейдре и сказал, что будет поздно. И направился к лифтам.

Когда Линли вошел в кабинет Изабеллы, та собиралась домой. Она очищала свой стол, просто сгребая все с него в ящики и засовывая папки в кожаный портфель. Суперинтендант подняла глаза на инспектора и догадалась:

– Она успела поговорить с тобой. Ну конечно, она должна была это сделать… Так вот, позволь мне сэкономить твое время, поскольку ты пришел или склонить меня к чему-то, или от чего-то отговорить. Я сказала ей, что новый отчет должен быть у меня на столе завтра утром и что если ей придется провести за компьютером всю ночь, то именно это она и сделает. Так что если ты пришел, чтобы вмешаться, я могу сократить нашу беседу, сказав, что у нее есть свой приказ, у меня – свой, а у тебя – свой. Только так может функционировать эта система, Томми.

– И каков же сейчас мой приказ, командир?

– Держаться подальше от того, что тебя не касается. – Изабелла закончила с папками и закрыла портфель. Она осталась стоять, поэтому двое полицейских смотрели прямо в глаза друг другу – высокая Ардери на каблуках всего в два дюйма была одного с ним роста.

– Знаю, что это не соответствует твоему modus operandi[123], но если вдруг окажется, что я ошибаюсь, то могу выразиться еще конкретнее, если тебе это нужно.

– То, что может произойти с Барбарой, меня касается, – возразил Линли. – Мы работаем с ней уже много лет, и я хотел бы, чтобы это так и продолжалось. И я не хочу, чтобы ее переводили на север из-за того, что ей придется нарушить приказ, который заставляет ее совершить должностное преступление.

– Честное слово, Томми, – сказала Ардери с раздражением, – а мы можем попробовать поговорить так, чтобы ты не звучал как оксфордский аристократ? Это здорово сбивает с толку, не говоря уже о том, что раздражает. В любом случае я знаю, для чего этот тон и манера в разговорах со мной. Вопрос в том, что конкретно дают тебе эти попытки сохранять дистанцию?

Линли много раз разговаривал с Изабеллой Ардери – и по работе, и в частном порядке, – поэтому легко мог определить, когда она пытается сменить тему.

– Барбара уверена в том, – сказал он, – что если она включит в отчет важную, на ее взгляд, информацию, которую кто-то или не заметил, или опустил, или удалил в КРЖП, то…

– Ты что, действительно хочешь сказать, что кто-то в Комиссии по расследованию – не имея на то никаких видимых причин – намеренно скрыл информацию, критичную для их собственного расследования? Как я уже неоднократно пыталась объяснить сержанту Хейверс, Томми, эти люди разбирались с событиями, непосредственно связанными со смертью Йена Дрюитта. Точка. Они прибыли не для того, чтобы изучать причины, приведшие к его аресту, и поэтому в нашу задачу это тоже не входило. У сержанта Хейверс очень серьезные проблемы с пониманием данной ситуации. Пока я списываю это на то, что она больше привыкла активно участвовать в расследовании убийств, а не в разборах отчетов КРЖП. Но я, естественно, могу изменить это мнение. Только скажи. Ты этого от меня хочешь?

Линли не мог не восхититься той легкости, с которой она перевела стрелки на него.

– А может быть, для всех будет лучше узнать правду? – предложил он.

– Какую именно правду? Мы с сержантом Хейверс и так вышли за рамки порученного. Переговорили с дамой, у которой умерший снимал комнату, нашли женщину, с которой он перед смертью встречался более полудюжины раз; я лично переговорила со студентом, помогавшим ему в детском лагере, а сержант встретилась с владельцем паба и с бродягой, который наблюдал за той коллективной пьянкой, которую ПОПу пришлось в ту ночь разруливать по телефону. Барбара перечитала отчет раз десять, и мы побеседовали с патологоанатомом, проводившим вскрытие, и… Ты правда хочешь, чтобы я продолжала? Мне кажется, ты хочешь уверить всех в том…

– Изабелла, я вообще никого ни в чем не хочу уверять…

– …что если мы не можем ни доказать, ни опровергнуть того, что не может быть доказано без наличия свидетелей или подкрепляющих доказательств – а я сейчас имею в виду педофилию, – то вся наша работа была бесполезной. С такой оценкой я не могу согласиться. И прекрати называть меня Изабеллой. А теперь, если не возражаешь, я отправлюсь домой. День был очень длинным.

Инспектор помолчал, пытаясь понять, наступил ли тот момент, когда его вмешательство необходимо. Затем подошел к двери в кабинет и запер ее.

– Мы закончили нашу дискуссию, инспектор, – заметила суперинтендант.

– Она знает о том, что в Ладлоу ты здорово пила, – ответил Линли. – Она говорила мне об этом, когда вы там были.

Ардери промолчала. Но он увидел ее пальцы на бедре, и их побелевшие ногти рассказали ему о том, с какой силой она сжимала их.

– Ты должна понять, к чему это может привести, – продолжил инспектор, – и не можешь не понимать, к чему это уже привело.

– Начнем с того, – начала суперинтендант угрожающе тихим голосом, – что вы здорово забылись, инспектор. И то незначительное количество алкоголя, которое я выпиваю, не должно волновать ни вас, ни кого-то еще. Затем: мне не нравится сержант Хейверс в роли полицейского осведомителя. В том положении, в котором она сейчас находится, это не только не идет ей на пользу, но и ставит под угрозу ее…

– Именно поэтому она поделилась своими сомнениями только со мной. Мы можем присесть, командир? – Линли указал на два стула, стоявшие перед ее столом.

– Не можем. Мне кажется, я ясно дала вам понять, что нам не о чем больше беседовать. Если сержант желает сделать какие-то выводы относительно меня и сообщить их вам и бог знает кому еще…

– Она этого не сделает.

– Что именно? Нет, не отвечай. Первое она уже сделала, не так ли? Она поговорила с тобой, даже не подумав сначала поделиться со мной своими сомнениями. А ведь это было достаточно просто сделать после того, как она протрезвела, – она там сама с удовольствием прикладывалась к стакану…

– Ради всего святого, Изабелла, а что ей еще оставалось делать? Ты же ее так обложила со всех сторон, что любое ее телодвижение может повлечь за собой отправку на север. Она побоялась отказаться от выпивки. И ты это знаешь.

– А ты должен знать, что Барбара Хейверс полностью заслужила то, что сейчас с ней происходит.

– Хорошо. Согласен. В прошлом году она действительно натворила дел. Но я хорошо знаю, насколько ты искусна в перемене темы разговора с той, которую ты не хочешь обсуждать, на ту, которая гарантированно ставит твоего собеседника перед необходимостью защищаться…

– Если Барбара Хейверс считает, что ей нужно защищать себя…

– Я, черт возьми, говорю сейчас не о Барбаре Хейверс!

Сказав это, Линли мгновенно об этом пожалел. Он уже давно научился не повышать голос, зная, как мало это значит, когда хочешь доказать что-то алкоголику. Этому его научил брат. Успокоившись, он произнес:

– Изабелла…

– Не смей называть…

– Изабелла, ты на грани потери всего. Не может быть, чтобы тебе этого хотелось. Пьянка уже лишила тебя семьи, лишила…

– Немедленно прекрати.

– …сыновей, и если ты продолжишь, то лишишься и работы. Ты воюешь на слишком многих фронтах и начинаешь давать слабину.

Линли хотелось, чтобы она присела. Чтобы они оба присели. Он хотел оказаться в кресле напротив, чтобы можно было взять ее руку в свои и дать ей почувствовать, что он хорошо понимает, что ей приходится преодолевать. Как ни нелепо это звучало, но ему казалось, что если она почувствует прикосновение его руки и почувствует их человеческую связь, это сможет в какой-то степени изменить ее.

– Не думаю, что ты это понимаешь, – сказал он, – просто потому, что не хочешь этого понять. Если ты это поймешь, то тебе придется с этим согласиться. Если ты с этим согласишься – тебе придется действовать. И действовать по-настоящему, а не нанимать адвокатов, чтобы они вместо тебя воевали с ветряными мельницами.

Суперинтендант молчала, и только на виске у нее бился пульс.

– Вы одно из моих самых больших разочарований, инспектор, – выдала она наконец. – Наверное, у меня было помутнение рассудка. Конечно, вы очень хороши в постели, но я уверена, что об этом вам говорили многие женщины. А вот то, как вы воспользовались моей мимолетной слабостью, чтобы теперь использовать ее для голословных обвинений против меня… Что же дальше? Будете угрожать визитом к Хильеру?

– Тебе ничего не удастся добиться, меняя предмет разговора, но я признаюсь, что заметил эту попытку, и скажу: да, мы были любовниками, и сейчас ты об этом сожалеешь. Со своей стороны, я тоже считаю, что это был не лучший вариант, но в тот момент мы оба были слишком уязвимы.

– Ни тогда, ни в другое время я не была уязвима. И, уж во всяком случае, не для вас и ваших обходительных подходцев.

– Принято. Считай как хочешь. Но дело не в том, что мы были любовниками. Дело в твоем алкоголизме. Сейчас ты пьешь не для того, чтобы избежать того, чего хотела избежать, когда начинала пить. Сейчас ты пьешь уже потому, что тебе это необходимо. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, но поездка в Ладлоу показывает, что это не так. Тебе скоро понадобится помощь. Она тебе уже необходима.

– Но не от тебя…

– А я и не предлагаю себя в помощники. Но стоять в стороне и наблюдать, как твой алкоголизм разрушает жизни людей, тебя окружающих, тоже не собираюсь. Разбирайся со своей пьянкой как считаешь нужным, но не трогай Барбару Хейверс. Потому что, если ты это сделаешь, Изабелла, если ты переведешь ее куда-то из-за неприязни к ней, я сделаю так, чтобы ты об этом пожалела.

Он повернулся, чтобы уйти, но слова Ардери остановили его.

– Как вы смеете мне угрожать? – произнесла она ледяным голосом. Линли повернулся к ней лицом. – Да вы знаете, что я могу с вами сделать, если захочу, после этой вашей последней фразы? Вы хоть представляете себе, с какой радостью Хильер от вас избавится? Или, может быть, вы уверены, что этот ваш заплесневелый титул сможет вас защитить? Вам не приходит в голову, что Хильер ждет ошибки с вашей стороны, чтобы выступить против… Почему? Да потому, что он завидует вашему особняку в Лондоне и вашему гребаному поместью! Он жаждет получить еще какой-нибудь титул, помимо этого своего дурацкого рыцарства, и уверен в том, что вы – который стоит неизмеримо выше его в этом вашем абсолютно бессмысленном обществе – можете помешать ему достичь… Что там идет дальше? Баронет?

– Изабелла, ты должна…

– Ничего я не должна. Особенно прислушиваться к вашим советам. У вас должно хватить ума сделать выводы, когда я говорю вам, что все это, – она резко обвела рукой кабинет, как будто хотела сказать, что речь идет об их теперешней беседе, – именно то, чего ждет Хильер: непростительный акт нарушения субординации, ясно показывающий, что вы не можете больше служить в полиции Метрополии. Одно слово от меня… о том, что здесь происходило… прямо в этом офисе… одно только слово…

Линли видел, как сильно ее трясет. Он понимал, что ей необходимо выпить. Изабелла выглядела настолько ужасно, что он чуть не посоветовал ей достать из стола водку в бутылочке для авиарейсов, потому что понимал, что ей надо выпить ее как можно скорее.

– Изабелла. Командир… – Он говорил, не отводя взгляда от ее глаз. – Я говорю сейчас с вами как коллега, как офицер и, надеюсь, как ваш друг. Вам больно. И вы испуганы. И в этом вы не одиноки, потому что практически все из нас испытывают боль и страх и пытаются с ними как-то бороться. Включая и меня, как вам это хорошо известно. Но тот способ защиты, который вы выбираете, уничтожит все, что вы пытаетесь защитить. Я просто хочу сказать: надеюсь, что вы это понимаете и попытаетесь что-то с этим сделать.

Больше ему нечего было сказать. Линли подождал ее ответа. Когда Ардери ничего не сказала, он кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Здесь замер и стал ждать. И услышал скрип выдвигаемого ящика стола, который хорошо знал, потому что когда-то тоже сидел за этим столом, пока небожители решали, кто займет место вышедшего в отставку Малкольма Уэбберли.

Это был нижний ящик в правой тумбе. Обычно, чтобы открыть его, приходилось прилагать некоторые усилия, что сейчас и делала Изабелла. Томас продолжал слушать, пока не услышал то, чего ждал. На стол поставили какой-то твердый предмет. Секунд через пятнадцать за ним последовал второй. Естественно, она спрячет их в сумку, когда выпьет.

Линли опустил глаза и посмотрел на свои туфли. А затем отправился на поиски Барбары Хейверс.

Часть вторая

Ничто не вводит в заблуждение так, как собственная ложь.

Раймонд Теллер[124] из «Пенн и Теллер»

Май, 15-е

Вандсуорт, Лондон

Ночь Изабелла провела на диване, а не в спальне, поэтому, когда она проснулась, спина у нее болела, шея затекла и ныла, а голова раскалывалась от боли. И проснулась она не от того, что зазвонил будильник, и не потому, что ее разбудил телевизор, который орал всю ночь, а потому, что почувствовала сильнейшую жажду и необходимость сходить в туалет.

Встав с дивана, Ардери заметила, что все еще одета в ту одежду, в которой была на обеде в Мэйдстоуне со своими сыновьями. Обед состоялся в «Пицца Хат», поскольку она оказалась глупа настолько, что позволила Джеймс и Лоуренсу выбрать их любимое место. Изабелла представляла себе нечто исключительное: безукоризненно одетые сыновья и сама она, одетая не хуже. Чего она не могла себе представить, так это очередей посетителей, пластиковых столов, липких стульев, ламп дневного света и спора по поводу того, заказывать ли все наполнители или только грибы и оливки. А еще не могла представить себе, кто будет присутствовать на обеде помимо них, – Боб и Сандра сидели достаточно далеко от детей, чтобы не слышать, о чем она с ними говорит, но достаточно близко, чтобы можно было вмешаться, если все пойдет не по их заранее продуманному сценарию.

Изабелла смогла убедить Боба и Сандру, что обед – это самое малое, на что они должны согласиться. Они одержали полную победу, собираются уезжать, и мальчики теперь для нее все равно что потеряны. «Ей хочется обсудить с ними, что же будет дальше с их отношениями с мамочкой» – так она объяснила свое желание Бобу.

Дело так и не дошло да суда. Очень длинный и, по-видимому, очень откровенный разговор адвоката Боба с Шерлоком Уэйнрайтом поставил все точки над i. Боб поступил умно, дождавшись, когда дело приняло оборот «ты не оставляешь мне другого выбора, Изабелла», и, когда момент невозврата наступил, выложил своему адвокату все те факты, которые до этого не сообщал никому. Эти факты его адвокат сообщил Шерлоку Уэйнрайту, совсем не обрадовавшемуся услышать их, потому что тот понял, что утаила от него Изабелла относительно причин ее развода.

По телефону он сказал ей тоном возмущенного школьного завуча:

– Так что вы можете или согласиться на то, что предлагает вам ваш бывший муж в качестве наилучшего варианта, доступного для вас в создавшихся условиях, или можете вышвырнуть меня и найти себе нового адвоката. Но ситуация мне абсолютно понятна: независимо от того, кто будет вас представлять, результат будет одним и тем же. Я бы посоветовал вам согласиться на условия Боба. Это будет лучше для вас, потому что вы перестанете платить адвокатам за продолжение тяжбы и сможете потратить эти деньги на билеты в Новую Зеландию.

Изабелле очень хотелось продолжить борьбу, но она знала, что все козыри на руках у Боба. Она сама сдала их ему. Ведь с чем она останется помимо своей карьеры – да и ту он грозится уничтожить, – если не согласится с этими условиями? И она согласилась, выторговав себе обед с близнецами. Так они и оказались в Мэйдстоуне.

Изабелла отлично представляла себе разговор, который состоялся у Боба с детьми, когда он пытался повлиять на их выбор места для этого обеда. «Она сказала, чтобы вы выбрали свое самое, самое любимое место», – сказал им Боб, поскольку знал, что они выберут, и знал также, что там не будет ни пива, ни вина, ни, боже сохрани, водки.

Дети нервничали, несмотря на то что чувствовали себя в «Пицца Хат» как дома. Лоуренс все время извивался, как будто ему были малы трусики, а Джеймс бросал взгляды через зал на Боба и Сандру, словно надеялся на спасение. Изабелла сделала все возможное, чтобы вовлечь их в разговор о том, что они будут делать, когда она приедет в Новую Зеландию, о школе, в которую они теперь будут ходить, и о том, что они уже успели узнать о стране, в которой будут жить. Они знают, что это абсолютно экологически чистая страна? Хотя и захваченная мохнатыми опоссумами. Они видели фотографии? Серфинг, плавание с дельфинами и особенный пляж, под которым течет горячий ручей, – надо только вырыть ямку в песке, и сразу на него наткнешься. Им хочется туда попасть?

На все ее вопросы отвечал Лоуренс, а Джеймс лишь кивал да посматривал на Боба и Сандру. В какой-то момент, полностью выбившись из сил, Изабелла хлопнула рукой по столу и потребовала, чтобы он смотрел на нее. Мальчик расплакался, и к ним мгновенно подлетела Сандра со словами: «Милый, милый, мамочка уже здесь». Ардери почувствовала, что у нее сейчас просто снесет голову – так она разозлилась. Сандра стащила мальчика со стула, приговаривая, что мамочка сейчас его увезет. Изабелла поняла, что любое ее возражение приведет к скандалу, за который в конце концов придется заплатить именно ей.

Сандра ушла вместе со всхлипывающим Джеймсом, а Боб остался, словно боялся, что Изабелла устроит что-то с Лоуренсом. Сам же Лоуренс – вечный миротворец – объяснил, что Джеймс «немного волнуется по поводу новой школы в Новой Зеландии, потому что он в классе один из самых тупых и дети над ним смеются». На возражение Изабеллы, что Джеймс совсем не тупой, Лоуренс ответил: «Это факт, мам».

Они поспешно закончили еду, и Лоуренс отказался от сладкого. Она видела, что ему не терпится оказаться дома с Джеймсом, и если б обед не оказался таким кошмаром, она, наверное, порадовалась бы такому уровню братской любви и верности. Не успел Лоуренс отодвинуть от себя тарелку, как рядом оказался Боб с жизнерадостным: «Мы уже готовы?», обращенным к Лоуренсу, и негромким «спасибо, мы возьмем такси» на предложение Изабеллы подвезти их.

Когда Лоуренс направился к двери, у Боба хватило приличия сказать Изабелле:

– Извини за Сандру. Когда дело касается мальчиков, она немного перегибает палку. Она вскочила до того, как я смог ее остановить.

Изабелле было сложно поверить в то, что он сожалеет о случившемся, – сложно было услышать извинения от человека, который вот-вот разрушит ее жизнь.

– И ты думаешь, что наше будущее будет выглядеть именно так? – спросила она.

– Не понял?

– Что я никогда не смогу остаться наедине с моими сыновьями? Что все будет организовано таким образом, чтобы я стала для них фигурой на заднем плане, – не мать, а какая-то незнакомка, которая время от времени появляется в их жизни, чтобы нарушить ее мирное течение?

Боб посмотрел в сторону Лоуренса, который, как заметила Изабелла, с волнением следил за ними, словно ждал, что они вот-вот сойдутся в рукопашной.

– Ты так и не хочешь понять, что это был твой выбор, правда? – сказал он, повернувшись к ней.

Ответа ждать Боб не стал, а вместо этого присоединился к Лоуренсу и, положив руку на его худенькое плечо, вывел его на улицу, где они остановили такси. А Изабелла вернулась в Лондон. Она чувствовала себя так, будто какая-то часть ее души съедена невидимым упырем, поэтому сказала себе, что заслужила компенсацию за все ужасы этого вечера. Ардери достала водку из морозильника, налила в стакан на три пальца, добавила клюквенный сок и отнесла напиток и бутылку к дивану. Здесь она включила телевизор, нашла какой-то исторический сериал с мужчинами в треуголках, смуглыми шахтерами, пробивающими тоннели в камне, и каким-то мужиком с обнаженным торсом и впечатляющими грудными мышцами, косившим в поле пшеницу. Изабелла опустилась на диван и стала смотреть, ничего не видя и ничего не понимая. Постепенно она напилась до полной отключки.

Когда Ардери проснулась, телевизор продолжал орать на всю квартиру – теперь показывали утренние новости. Изабелла долго искала пульт, пока наконец неожиданно не обнаружила его в своей туфле. На прогнозе погоды она убрала звук и на подгибающихся ногах отправилась в ванную. Здесь с отвращением посмотрела на свои волосы и лицо, изучила налитые кровью глаза и стала одной рукой срывать с себя одежду, а другой – шарить в поисках глазных капель. Найдя их, поняла, что ее руки так дрожат, что она не может их закапать. «Пора принять душ», – решила Изабелла.

Встав под него, она задумалась о том, который сейчас час, и мысленно отругала себя за то, что не проверила это. Душ был коротким – почти все время Изабелла простояла под струями воды, лившимися ей на голову, плечи и спину. После непродолжительных поисков она отыскала свои часы там, где, по-видимому, сама же их и оставила, – в морозильнике, из которого доставала водку. Сама водка сейчас стояла на кофейном столике перед диваном, но Изабелла решила не смотреть на нее и не думать о ней, и отправилась в спальню за свежей одеждой.

Одевшись, она вернулась в ванную. Что касается лица, то суперинтендант ограничилась тем, что убрала жирный блеск и добавила румян. Это было достаточно просто. Но когда дело дошло до глаз, ей понадобились глазные капли, а еще тени для век и тушь для ресниц, а руки продолжали ходить ходуном, потому что просто душем их было не успокоить.

Изабелла решила, что ей надо опохмелиться. Это встряхнет ее, что попросту необходимо, иначе она не сможет привести свой внешний вид в соответствие с тем, что требовалось для рабочего дня. Кроме того, она заслужила эту дозу. Она ведь ничего не пила с Джеймсом и Лоуренсом. Так что можно считать, что за ней должок.

Чолк-Фарм, Лондон

Барбара Хейверс наслаждалась тем, что наконец вернулась к своим «Поп-Тартс»[125]. Завтраки в Ладлоу были настоящей угрозой для артерий. Для нее хватило бы и одних яиц. Но бекон, тосты, большие куски масла, джем, грибы, консервированная фасоль… Удивительно, что ей удалось продержаться так долго без того, чтобы засунуть в микроволновку шоколадный «Поп-Тартс». Вместе с ней она поставила разогреваться большую кружку чая, в которую было добавлено молоко и два куска сахара. Не испытывая никакого чувства вины, Хейверс закурила свою первую за день сигарету и почувствовала блаженство. Но для того, чтобы окончательно проснуться, ей понадобится добавка. Вчера вечером она пережила эпическое событие: обед после занятий чечеткой в компании Каза и Доротеи.

Сначала Барбара постаралась отмазаться, когда увидела, что Каз собирается составить им компанию. Она решила, что именно этого от нее и ждут. В конце концов Доротея пришла на занятие в костюме, который подошел бы Женщине-кошке[126], и сержант была уверена, что она не единственная, кто, посмотрев на выбор Доротеи – фигура, обтянутая как перчаткой, и декольте типа «мама-роди-меня-обратно», – решила, что все это для того, чтобы соблазнить их инструктора по танцам.

Но Доротея настояла на том, чтобы Барбара пошла с ней. Она заявила, что они команда и что поэтому один должен идти туда же, куда идет другой. Сейчас это значило – на обед. С Казом.

Оказалось, что у Доротеи были на это свои причины, а именно результаты отбора на июльский концерт. Она прошла отборочный тур – в этом не было ничего удивительного, – а вот Барбара, к сожалению, не произвела никакого впечатления, и ей предложили место в групповом танце, который она твердо решила пропустить. А Доротее дали в партнеры талантливую и упорную Умайму. Барбара постаралась скрыть колоссальное облегчение, которое она испытала после своего провала, и торжественно сообщила Доротее, постаравшись добавить в голос немного разочарования, что «так будет лучше», но та с этим не согласилась.

Вот так появилась идея обеда. Вот откуда взялась последующая беседа, во время которой Доротея сказала Казу, что ее «хореография» требует гораздо больше страсти и секса, чем сможет позволить Умайме ее муж, не говоря уже о ее отце, братьях и прочих родственниках мужского пола.

Барбара, услышав слово «хореография», бросила на Ди подозрительный взгляд, но та проигнорировала его и подняла на инструктора свои голубые глаза, а потом изогнула губы в улыбке, которая призывала: «Ну подойди же, красавчик».

Дважды Барбара пыталась оставить их наедине. Ей было совершенно очевидно, что – по крайней мере, в глазах Каза – она выглядит пятой спицей в колеснице. Но Доротея останавливала ее. Она сдалась лишь когда Барбара сказала, что если она сейчас же не попадет в туалет, то неприятно удивит всех присутствующих. Выйдя из-за стола, за которым Доротея мудро расположила ее у самой стены, так что она не могла пошевелиться, не побеспокоив своих сотрапезников и всех сидевших за соседним столом, Хейверс немедленно слиняла. И лишь добравшись до станции подземки, послала Доротее следующий текст: «Защитные бастионы рухнули. Каз хочет остаться с тобой вдвоем. Веди себя прилично». И все же она добралась до дома позже, чем предполагала, и долго не могла уснуть от перспективы «демонстрировать сексуальную страсть» в туфлях для чечетки на глазах у аудитории. Поэтому взяла наконец свою потрепанную копию «Избранных цитат Бартлетта» и открыла раздел, посвященный Шекспиру, чтобы найти какие-то подходящие фразы, связанные с убийствами. При этом она предпочитала трагедии, недавно закончив с «Отелло» и недоумевая, к чему писать подобным языком о том факте, что кого-то закололи ножом. «Ведь никто в нормальной жизни никогда не скажет: «За горло взял обрезанца-собаку. И заколол»[127]. Размышляя над этим, Барбара наконец уснула. И ей показалось, что уже через несколько мгновений пушечные залпы из увертюры «1812 год» выбросили ее из кровати.

Она как раз подбирала с тарелки крошки от второго печенья, когда зазвонил ее мобильный. Барбара оставила его на столике рядом с кушеткой, превращавшейся по ночам в место их встреч с Морфеем, и сейчас молила, чтобы он прекратил играть первые ноты из главной мелодии «Сумеречной зоны»[128]. И телефон замолчал, чтобы через пять секунд зазвонить снова. Решив, что это будет продолжаться до тех пор, пока она не доберется до работы, Барбара встала и взяла трубку.

На ее «привет» Доротея Гарриман спросила задыхающимся голосом:

– Это детектив-сержант Хейверс?

– Если ты ждала услышать кого-то другого, то вынуждена тебя разочаровать, – ответила Барбара. – Ну что, дело сдвинулось с мертвой точки?

– Хочу предупредить: она вне себя, – прошептала Доротея в трубку.

– И мы сейчас говорим о…

– О ком же еще? О «ее высочестве». Она хочет видеть тебя сразу же, как только ты появишься.

– Не знаешь зачем?

– Что-то связанное с помощником комиссара. Это все, что я знаю. И между нами, девочками, все, что хочу знать.

Барбара отключилась. Команда немедленно по прибытии на Виктория-стрит явиться в кабинет старшего детектива-суперинтенданта ничем не походила на то, с чего ей хотелось бы начать новый день. Она сначала выругалась, а потом тяжело вздохнула.

И сунула в тостер еще одно печенье.

Виктория-стрит, Лондон

Способов быстро добраться от Чолк-Фарм до Виктория-стрит просто не существовало. Барбаре надо было выбирать между ужасами передвижения по городским улицам на машине или мучительной поездкой по печально известной своей ненадежностью Северной линии. Но, воспользовавшись Северной линией, она сможет сэкономить на плате за въезд в центр[129], поэтому сержант добралась от Итон-Виллас до остановки подземки «Чолк-Фарм» со скоростью победителя Олимпийских игр в спортивной ходьбе.

Ожидание на станции было малоприятным. Толпа, собиравшаяся на платформе, становилась все плотнее с каждым мгновением. Но самым ужасным была сама поездка, так как массы людей, спрессованных в вагонах, были настоящей «мечтой террориста». Как всегда, пассажиры не обращали никакого внимания друг на друга и толкались, как котята, пытающиеся занять удобную для кормления позицию; при этом они еще успевали писать эсэмэски, читать газеты, слушать напоминающие комариный писк звуки, льющиеся из крохотных наушников, и, в одном случае, есть что-то напоминающее по запаху сандвич с сардинами.

Прошел почти час, пока Барбара добралась до остановки «Сент-Джеймс-парк» и, выбравшись на улицу, бросилась к дымчато-серому зданию Нового Скотланд-Ярда, возвышавшемуся перед ней забаррикадированным монолитом. При входе она нетерпеливо дождалась, пока закончатся все эти игры с безопасностью – длинные очереди, рентгеновские лучи, новые очереди и досмотры, которые с каждым годом становились все мудренее, – и наконец добралась до лифтов.

Сержант как раз летела к кабинету суперинтенданта, когда Изабелла Ардери распахнула дверь и рявкнула на Доротею:

– Я, кажется, ясно сказала вам, чтобы она явилась прямо ко мне. И где она, черт возьми?

Но прежде чем Доротея успела ответить, Ардери сама увидела Барбару и распорядилась: «Заходите», прежде чем развернулась на каблуках и вошла в кабинет.

Сержант обменялась взглядами с Доротеей.

– Помощник комиссара ждал в кабинете, когда она появится. Закрытые двери и сплошные крики, – пробормотала секретарша.

«Чтоб вас всех черти унесли», – подумала Хейверс.

Она вошла в кабинет, не зная, чего ожидать, и в страхе, что сейчас нос к носу столкнется с Хильером в его самом жутком состоянии. Но суперинтендант была в кабинете одна и стояла за своим столом, словно аршин проглотила.

– Закройте эту гребаную дверь! – рыкнула она, и Барбара мгновенно повиновалась.

Когда сержант подошла к столу, Ардери взяла с него файл.

– Садитесь, – велела она. Усевшаяся перед столом Барбара оказалась, по-видимому, достаточно близко к ней, потому что суперинтендант бросила файл прямо в нее. – Вам конец. Подписывайте.

– Что происходит? – Барбара смотрела на нее открыв рот.

– Подписывайте и убирайтесь к чертовой матери из моего кабинета. Очистите свой стол. И если вы возьмете хоть одну скрепку, которая не принадлежит лично вам, то…

– Командир, – закричала Хейверс, – что здесь происходит?!

– И не смейте произнести хоть слово. Подписывайте бумаги и радуйтесь, что вас просто переводят на север, чего вы не заслужили. А заслужили вы увольнение, и я должна была бы позаботиться о том, чтобы ни одна полицейская структура в мире даже думать не смела о том, чтобы взять вас на работу, даже в качестве уборщицы. Вам понятно?

– Нет! – Барбара чувствовала, что произошло что-то ужасное, но не имела ни малейшего понятия, что это могло быть. – Я же все сделала, как вы велели, и вы даже сказали, что я… сказали… я не… – Она никак не могла выразить свою мысль, потому что была совершенно ошарашена происходящим. Сержант постаралась взять себя в руки. – Если вы хотите, чтобы я что-то подписала, то вам придется объяснить мне зачем, – сказала она наконец. – Я знаю, что вас дожидался Хильер, поэтому, наверное…

– Вы меня слышали? – Ардери рывком выдвинула средний ящик стола и вытащила из него целую горсть ручек, которые тоже бросила в Барбару. – Вы сейчас достали меня так, как еще ни разу не доставали за всю вашу жалкую карьеру. Вы нарушили приказ, и это будет последний раз…

– Нет! Что я сделала? Я не…

– Я сказала – подписывайте! – Изабелла обошла стол, схватила с пола ручку, взяла Хейверс за руку и сжала ее пальцы на ручке, заставив ближе придвинуться к столу. – Подписывайте! Или это еще один приказ, которому вы не собираетесь подчиняться? Потому что вы все знаете лучше всех, да? Потому что вы какой-то всевидящий полицейский бог? Потому что независимо от того, что вам говорят, когда вам говорят и как вам говорят или приказывают что-то, если вы, Барбара Хейверс, с этим не согласны – потому что это вам не нравится и не совпадает с вашим желанием, – вы ни за что этого не сделаете. А теперь подписывайте!

– Но вы же… Прекратите! – Барбара оттолкнула суперинтенданта и попыталась встать.

Ардери опять толкнула ее на кресло.

– Я сыта вами по горло! – завизжала она. – Все уже сыты вами по горло! Вы что, действительно думаете, что можете напакостить полиции Метрополии и никто об этом не узнает? Неужели вы настолько глупы?

– Напакостить? В чем… Почему, вы не хотите сказать?

Неожиданно раздался голос, который ни одна из них не ожидала услышать:

– Оставь ее, Изабелла. Она ничего не сделала.

Обе женщины развернулись и увидели, что к ним присоединился Линли.

– Кто позволил вам войти в мой кабинет?! – закричала Ардери. – Немедленно убирайтесь на свое место! А если нет – и сию же минуту, – то я прослежу, чтобы вам устроили выволочку перед…

– Это сделала не Барбара. – Линли говорил со сверхъестественным спокойствием, которое, казалось, было его второй натурой. – Она даже не знает, о чем идет речь.

– Не смейте ее защищать!

– Вы можете хоть подвесить ее на дыбе, но от этого ничего не изменится, командир, – сказал инспектор. – Письмо отправил я.

– Какое письмо? Куда? Зачем? – крикнула Барбара.

– Письмо с первым вариантом отчета, – пояснил Линли. – С тем, который вы изменили по приказу старшего детектива-суперинтенданта. Я послал его Клайву Дрюитту, которого оказалось очень легко разыскать. Полагаю, что он встретился со своим членом Парламента, а тот, в свою очередь, – с Хильером, и теперь нас обвиняют или в попытке сокрыть факты, или в колоссальной ошибке в оценке произошедшего. – Он взглянул на Ардери. – В чем из двух, командир?

– Высокомерный ублюдок, – произнесла Изабелла с ледяной яростью. – Вы за кого себя принимаете? Вы хоть представляете себе, что натворили?

Вместо ответа Линли повернулся к Барбаре:

– Наверное, вам лучше уйти, сержант.

– Сидите где сидели, – приказала Ардери. – Я с вами еще не закончила.

Инспектор стоял возле двери, но сейчас пересек кабинет и присоединился к ним. Они с Ардери уничтожали друг друга взглядами. «Молнии, которые проскакивают между ними, вполне могут дать достаточно электричества для работы холодильника в течение месяца», – подумала Барбара.

– Как я уже сказал, – объяснил инспектор своим самым, по мнению Хейверс, благоразумным тоном, – она ничего об этом не знает. Она дала мне прочитать отчет. Ее волновало то, что вы попросили ее исключить из него некую информацию, и она спросила мое мнение. Я его высказал.

– Да неужели? – язвительно уточнила Ардери. – И что же за мнение высказал великий и непогрешимый лорд Ашертон?

– Он сказал, что я должна сделать так, как вы велите, командир, – встряла Барбара. – Поэтому я переделала отчет. Вы же читали новый, правильно? Я выкинула ту часть, в которой…

– Убирайтесь! Оба! Немедленно убирайтесь!

Ардери вернулась за стол, а Барбара решила, что повторного приглашения ей не требуется. Она вскочила на ноги, поскользнувшись на одной из тех ручек, которыми Ардери запустила в нее. Сержант почувствовала, как Линли поддержал ее. Она поспешила к двери и, уже находясь в безопасности, услышала, как за спиной у нее Линли произнес:

– Изабелла, ты должна меня понять. Если ты не…

Закрывая дверь, сержант услышала, как Ардери прервала его словами: «Ты даже не представляешь себе, что наделал! Но ведь тебя это не волнует, правда? Тебя ничего не волнует, кроме собственного мнения, невыносимый ты осколок бесполезного высшего общества».

Теперь дверь была закрыта, и Барбара услышала лишь какое-то бормотание, которое не смогла разобрать. А вот следующий комментарий Ардери, напротив, был сделан на пределе голосовых связок: «Не смей требовать этого от меня! Никогда в жизни! Тебя не волнует, что ты вмешиваешься в жизни других людей, потому что твоя собственная… твоя собственная жалкая жизнь… да кто ты такой и какое отношение это имеет ко всему тому, что ты хотел предпринять?!»

Линли опять что-то пробормотал, и за этим последовало: «Я больше не хочу этого слышать. Убирайся, пока я не вызвала охрану. Ты меня слышишь? Или ты оглох? Я сказала, убирайся!»

После этих слов Барбара бросилась бежать. По пути она увидела, что Доротея убежала уже давно.

Виктория-стрит, Лондон

Сначала она спряталась в туалете. Ее сердце все еще колотилось, да так сильно, что удары отдавались у нее в ушах. Ей нужно переждать мгновение. Два. Все утро. Сколько потребуется. Барбаре отчаянно хотелось курить, но вот рисковать ей не хотелось, хотя пару дней назад она могла бы это сделать, выдыхая дым в унитаз и часто спуская воду, как будто это могло скрыть ее преступление. Однако сейчас все это показалось ей попыткой утопиться в луже. Поэтому вместо этого она набрала воды в раковину и даже подумала, не стоит ли опустить туда голову.

Сержант была сильно потрясена тем, что сделал Линли. Это было далеко не в первый раз, когда он ставил свою карьеру под удар, но это точно было первый раз, когда его действия могли рассматриваться как закулисные. А это совсем не его стиль. Он в большей степени являлся человеком, принимающим вызов с открытым забралом. Барбара считала, что это связано с его титулом и прочно вошло в его благородную кровь, как будто он был самым настоящим Алым Первоцветом[130]. Сержант даже представить себе не могла реакцию помощника комиссара, когда тот узнает, что детектив-инспектор Линли сам послал первый вариант отчета Клайву Дрюитту. Первое, что ей пришло в голову, был апоплексический удар.

К тому времени, когда она успокоилась настолько, что смогла выйти из туалета и пройти к своему столу, весь отдел гудел, как потревоженный улей. Сам Линли уже вернулся и сидел за своим столом – дверь в его кабинет была открыта, и он выглядел совершенно невозмутимым, таким, каким сержант и привыкла его видеть. Барбара быстро взглянула на своего коллегу, сержанта Уинстона Нкату, который наклонил голову и недоуменно пожал плечами, и зашла в кабинет к инспектору.

Тот как раз собирался куда-то звонить, но, увидев ее в дверях, положил трубку. Одна приподнятая бровь означала на их языке: «Я вас слушаю, сержант».

– Сэр, – начала Барбара, – я не… Зачем вы это сделали? Это может… то есть… это же не…

– Кажется, мне еще не приходилось наблюдать ситуацию, когда вам не хватает слов, – сказал Линли с полуулыбкой.

– И все-таки – почему?

Инспектор поднял руку и опустил ее на стол. Это был один из тех аристократических жестов, которые он повторял довольно часто. Жест означал: «А что еще мне оставалось?» – но, насколько она понимала, у него был выбор из доброго десятка вариантов.

Поэтому она повторила:

– Ну, и?..

– В один прекрасный день все так или иначе станет известно, – ответил Линли. – Вот так. Изабелла… старший детектив-суперинтендант… в глубине души с этим согласна. Поверьте мне. Она хорошо это знает.

Барбара кивнула. Она все поняла. Линли говорил не только о двух вариантах отчета.

Виктория-стрит, Лондон

Приглашение, которое – Линли знал это – должно было поступить, пришло лишь после полудня. Его удивило то, что для этого потребовалось столько времени, поскольку он считал, что стоит ему добраться до собственного кабинета, как через несколько минут Джуди Макинтош подаст ему сигнал с горних высей: этакий архангел Гавриил, но без трубы. Однако в Башне помощника комиссара, по-видимому, вызвали на ковер к комиссару. Если верить Джуди, служившей им обоим и сливавшей информацию Линли шепотом, который больше подходил для исповеди, между двумя джентльменами за закрытыми дверями состоялась важная беседа. Поэтому она, Джуди, сразу же посоветовала Томасу, чтобы он на время исчез из здания на Виктория-стрит, как только услышала отрывистый приказ Хильера немедленно доставить ему инспектора Линли. «Сэру Дэвиду, – сообщила она, – потребовалось не менее часа, чтобы прийти в себя». Так что она только сейчас сказала помощнику комиссара, что Доротея Гарриман объявила о мнимом возвращении инспектора в офис. «Поэтому, – закончила Джуди, – могу ли я сообщить Хильеру, что вы не против подняться к нему в кабинет… не задерживаясь?» Линли ответил, что он прибудет незамедлительно.

Естественно, что Изабелла все рассказала Хильеру. Ведь это ее, без сомнения, поджаривали на медленном огне, поэтому инспектор не мог злиться на нее за желание разделить с ним это удовольствие. Если у Хильера пошла ртом пена и он был готов схватить ее за горло – не стоит употреблять слишком много метафор, подумал инспектор, – она практически ничего не могла сделать, кроме того, что сделала, а именно – выяснить, кто послал отчет Клайву Дрюитту.

Винить ее было не за что. Томас даже не мог сказать, что она была абсолютно не права, когда приказала убрать из официального отчета часть о временнóм промежутке между телефонным звонком и арестом Йена Дрюитта, который говорил о том, что в это время проводилось, или могло проводиться, какое-то расследование. Этот факт не имел никакого отношения к тому заданию, которое Изабелла получила на свой визит в Шропшир. Но он имел отношение к более широкому вопросу о смерти арестованного в участке, и именно поэтому Линли был уверен, что этот факт должен быть включен в отчет Изабеллы.

Когда Томас зашел в кабинет помощника комиссара, Хильер дернул головой в сторону стула и сказал только:

– Просветите же меня, инспектор. Какая часть из той кучи дерьма, в котором мы все сейчас дружно барахтаемся, накрыла нас самой большой за последние несколько недель хренью? Что вы по этому поводу думаете?

Хильер был не тем человеком, который интересуется мнением подчиненных. Он больше походил на людей, сначала бросающих гранату, а потом уже задумывающихся о точности броска. Поэтому Линли знал, что сейчас помощник комиссара ждет неправильного ответа, после которого он сможет принять меры, о которых уже давно принял решение. Самым сложным было предугадать, что это будут за меры. При этом Линли мало интересовало, что случится с ним самим. Больше всего его интересовала судьба Барбары.

– Вам сообщили, что я послал первый вариант отчета сержанта Хейверс Клайву Дрюитту, – сказал он.

– Холмс, вы меня поражаете, – сухо отреагировал Хильер; выражение его прищуренных глаз не изменилось.

– Я согласился с мнением детектива-сержанта Хейверс.

– Вы хотите сказать, что идея послать это письмо пришла в ее голову?

– Нет. Она это вообще не обсуждала. Ее волновало то, что ей приказали переделать отчет, и она спросила моего совета. Для того чтобы дать его, я прочитал оба варианта. Мне показалось очевидным, что девятнадцатидневный разрыв между анонимным звонком и арестом требует дальнейшего изучения. В этом мы с ней согласились.

– Да уж… – Эти слова Хильер произнес не как подтверждение того, что услышал Линли, а скорее как свою оценку тому, как инспектор принимает решения.

– Барбара полагает – и я вместе с ней, – что КРЖП или заметила этот временной интервал, но посчитала его не относящимся к ее расследованию, или, что более вероятно, вообще не обратила на него внимания. Мне показалось, что умалчивание этой информации в будущем может привести к тому, что мы окажемся в еще худшей ситуации, чем теперь.

– Показалось…

– Простите, сэр?

– Вам так показалось? Если да, то у меня только один вопрос: почему вы не обсудили все эти ваши «показалось», которые очевидно досаждали вашим, обычно безмятежным, мыслям, с вашим командиром?

Хильер сложил пальцы на столе, продемонстрировав при этом отполированные ногти и золотую печатку. Он не спеша рассматривал Линли. Неожиданно инспектор обратил внимание на то, какая тишина стоит в кабинете помощника комиссара, когда дверь в него закрыта. Как в церкви. Когда сами они молчали, тишина нарушалась только сиреной «Скорой помощи» далеко внизу, на улице.

– Это она отдала приказ, сэр. Она практически не оставила сержанту Хейверс никакого выбора. Человек умирает в участке…

– А вас сильно удивит, если я скажу, что уже слышал об этом? – резко перебил его Хильер.

– …и я уверен, что отец этого человека должен получить полный отчет о происходившем. Или, как в данном случае, о том, что не произошло, – имеется в виду девятнадцатидневный промежуток во времени, который никто не изучил и даже не упомянул о нем. Все, что было необходимо, это вставить его в отчет.

Линли мог бы продолжить и рассказать о том, что Изабелла категорически отказалась признать важность этой детали и того, что ее наличие заставляет кое о чем задуматься. Но так же, как он не хотел, чтобы от его решений пострадала Барбара Хейверс, точно так же Томас не хотел, чтобы его решения имели какие-то последствия для Изабеллы.

То, что Хильер отошел от стола и стал к нему спиной, глядя на происходящее за окном, показалось инспектору дурным знаком. Со своего места Линли мог видеть лишь чистое синее небо. Хильер же видел больше – сочные зеленые кроны деревьев, которые росли выше домов, стоящих вдоль Бердкэйдж-уолк.

– Да, напортачила она просто феноменально, – сказал помощник комиссара. – Но вам это и так известно.

– Я с вами не согласен, сэр, – быстро откликнулся Линли. – С самого начала она хотела только, чтобы в отчете все было четко, на тот случай, если адвокаты…

– Я сейчас не о Хейверс, – прервал его помощник комиссара. – Хотя, видит бог, она – чемпион там, где есть возможность напортачить. И поверьте мне, об этом не стоит забывать, когда речь идет о том, что кто-то свалял дурака. Но сейчас речь об Ардери. Все дело именно в ней. С этой женщиной произошло что-то чертовски непонятное, и мы обязательно это выясним.

Линли не очень возбудило употребление местоимения во множественном числе – он надеялся, что это была просто фигура речи. Инспектор молча ждал дальнейших разъяснений.

– Боже, каким же идиотом я был, когда назначил ее старшим детективом-суперинтендантом… А теперь увольнять ее – это будет настоящий кошмар. Если б Малкольм был здесь, я его придушил бы.

Линли проследил эту мысль до ее логического завершения. «Малкольм» был Малкольмом Уэбберли, занимавшим ранее пост Изабеллы. Его неожиданный уход на пенсию после дорожного происшествия, виновник которого скрылся, и отказ Линли занять его место, когда ему это предложили, расставил их всех по тем местам, которые они занимают и поныне. Всю ситуацию можно было назвать шаткой, и инспектор испугался, что его действия могут привести к увольнению Изабеллы.

– У нее были серьезные аргументы, – заметил он.

Хильер отвернулся от окна. Теперь свет светил ему в спину, и выражение его лица было труднее прочитать.

– У кого? – уточнил он.

– У старшего детектива-суперинтенданта Ардери. По ее мнению, их с Барбарой направили в Шропшир лишь для того, чтобы они проверили отчет КРЖП. Точка. А сфальсифицированный отчет…

– Богом прошу, не употребляйте этот термин, инспектор. Дела и так хуже некуда.

– Второй вариант отчета, который составила сержант Хейверс, отражал именно это – приказ, полученный старшим детективом-суперинтендантом.

Хильер вернулся к креслу, сел и потрогал ручку на столе.

– Тут надо выбирать одно из двух. Или приказ нарушили вы, отослав первый вариант отчета, или его нарушила Ардери, приказав Хейверс переделать его. Вы сами что выбираете?

«Хитроумная ловушка», – подумал Линли.

– Все дело в том, с какой стороны на это посмотреть, сэр, – ответил он.

– Это ваш выбор?

– Речь не о выборе, сэр. Выбирать не из чего. Это просто отражение двух точек зрения.

– Да вы просто красавец!

– Сэр?..

– Я хочу сказать, что у вас готов ответ на все, даже на то, что сподвигло члена Парламента заранее направить запрос в Министерство внутренних дел, предвосхищая одному богу известно какую тяжбу, то ли серьезную, то ли нет. Я смог выторговать нам десятидневную передышку, но после этого… да еще если не будет удовлетворительных результатов… покатятся головы. Вы меня понимаете?

Линли совершенно не нравилось то, к чему шла эта беседа.

– Удовлетворительных? – переспросил он. – О чем мы говорим?

– Мы говорим о том, инспектор, что теперь всё в ваших руках. Вы же не предполагали, что сможете выйти из такой ситуации сухим?

Только теперь Томас наконец понял, что происходит. И что он полностью заслужил это. И все-таки инспектор попытался избежать неизбежного.

– Сэр, у меня отпуск, который я уже откладывал однажды, потому что…

– Вы что, хотите, чтобы меня заботили ваши отпуска? – Хильер громко рассмеялся и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вы едете в Шропшир, инспектор Линли. Вы засунете эту гору навоза в то стойло, из которого он вытек. И если вам придется для этого пользоваться чайной ложечкой, вы будете ею пользоваться. Это понятно? Сержант Хейверс едет с вами. И если вы вдвоем не сможете разобраться с этим за восемь дней – плюс один день на переезды и один день на написание отчета, – вы оба за это ответите. Так же, как и старший детектив-суперинтендант Ардери. Это тоже понятно?

– Да, сэр. – Больше Томасу нечего было сказать.

– Замечательно. Вы можете идти. И я не хочу слышать ни о ком из вас, пока дело не будет решено. К моему, кстати, удовлетворению, а не к вашему.

Май, 16-е

Ладлоу, Шропшир

Казалось, что вся ее жизнь просто рассыпалась на мелкие кусочки. Динь напоминала себе большое зеркало, по которому ударили камнем, с тысячами мелких трещин, разбегающихся по поверхности от точки удара. От этого ей было трудно вставать по утрам, и случались дни, когда Динь оставалась в постели. А то, что все произошедшее было делом ее собственных рук, не позволяло ей найти утешение в том, чтобы обвинять в своих бедах кого-то еще.

Динь ясно дала понять Бруталу, что не только один человек может наслаждаться, ведя жизнь «друга с привилегиями». И сделала она это с Финном. Она была пьяна, он – обкурен, и вся их встреча превратилась в одну сплошную лажу. Но, как она и надеялась, Брутал столкнулся с Финном, выходящим поутру из ее комнаты, а сказанное Финном: «Вот и я сподобился, Брюсик!» – не требовало дальнейших пояснений. При этом голый Финн смеялся и делал недвусмысленные движения бедрами. А на тот случай, если Брюс чего-то не догнал, он спросил:

– Динь и тебе так подмахивает? Так чего же ты на стороне ищешь?

И на следующую ночь Брутал притащил домой Эллисон Франклин. Он вел ее вверх по лестнице, а она сопротивлялась, хихикала, шептала, бормотала и всячески старалась продемонстрировать свое притворное нежелание, бросая при этом триумфальные взгляды на Динь в гостиной, пытающуюся избавиться от ряби на экране древнего телевизора, который она несколько месяцев назад притащила из Кардью-Холла. Финн притворялся, что помогает ей, хотя вся его помощь ограничивалась комментариями по поводу девушек, высоких технологий и требований дать ему «самому разобраться с этим, черт побери, Динь».

Динь слышала, как открылась входная дверь, как она закрылась, а потом раздался задыхающийся голос Эллисон: «Я не могу, Брюс. Правда. Она же здесь. Нет?» Динь постаралась не обращать ни на что внимания, но это было сложно, особенно когда Финн громко сказал:

– Эй вы там, постарайтесь свести ваши оргазменные завывания к минимуму, и мы тоже не будем вам мешать.

Динь встретилась глазами с Бруталом. Его глаза были пустыми, и она постаралась, чтобы ее тоже ничего не выражали. Эти двое поднялись вверх по ступенькам. И спустились по ним только утром.

Динь не думала, что это будет настолько мучительно. Девушке казалось, что теперь ей осталось только одно – забыться. А проще всего оказалось забываться с тем, что стучало в ее дверь практически каждую ночь после той, первой. И каждый раз она впускала Финна и делала с ним такое, что он возвращался снова и снова.

После третьего раза Брутал решил переговорить с ней. Они были не дома. Динь шла по Касл-сквер на лекцию. И поэтому у Брутала было очень мало времени, чтобы высказаться.

Разговор начался с «нам надо поговорить, ясно?». Брутал не стал дожидаться ее ответа, потому что, по-видимому, заметил, как окаменело лицо Динь, а даже если и нет, то прекрасно понимал, что ей вряд ли захочется с ним даже здороваться.

– Ты уже все доказала.

– Что все? – Динь постаралась, чтобы ее голос звучал жизнерадостно. – Я не понимаю, о чем ты. Если обо мне и Финне…

– Не существует тебя и Финна. По крайней мере, не так, как тебя и меня.

– Ну, ты совсем обнаглел…

– Послушай, Динь, то, что ты делаешь с Финном… это совсем не твое.

Ей захотелось засунуть эти слова ему в задницу. Захотелось дать по голени, или что там еще делают в драке девятилетки, потому что Брутал знает ее лучше всех на свете, и она его за это ненавидит.

– Просто мы «друзья с привилегиями», – сказала Динь вместо этого. – Я и Финн. И это никак тебя не касается.

– Не строй из себя идиотку, Динь. Ты знаешь, что делаешь это только для того, чтобы достать меня. Я трахаю Эллисон, а ты – Финна. И ты не стала бы делать этого с ним, если б не знала, что я делаю это с Эллисон.

– Ах вот, значит, как ты это видишь? Думаешь, можешь читать мои мысли? Или то, что разрешено тебе, не может быть разрешено больше никому?

– Это разрешено любому, кто захочет. – Брутал переступил с ноги на ногу и провел ладонью по своим взъерошенным волосам. Как всегда, он был одет с иголочки – неудивительно, что девчонки так и вешались ему на шею. – Просто… Послушай, это не значит, что ты мне не нравишься, Динь. Я имею в виду, по-настоящему. Даже очень. Но все остальное… Вся эта муть об эксклюзивности отношений… Я все время пытаюсь объяснить тебе, что я не так устроен. Мне надо чего-то большего.

– Ага, я все поняла, – ответила Динь. – Но, знаешь, я еще поняла, что тоже устроена по-другому. Думаю, что обязана этим пониманием тебе, не так ли? Оказалось, что давать радость другим людям имеет чертову уйму преимуществ, а я этого никогда не узнала бы, если б ты не засунул эту корову Эллисон прямо мне в глотку… Ой, прощения просим. Все ведь было нет так, верно? Это ведь ты просовывал свой язык ей в глотку, а все остальное – в другое место…

– Вот видишь. Опять. Это не ты говоришь, – произнес Брутал с выражением отвращения на лице. – Слушай, давай заключим перемирие.

– «Ты же знаешь, как я устроен», – передразнила она его. – Ты говоришь, что хочешь перемирия, а на самом деле жаждешь, чтобы я все время была рядом и ждала, а вдруг она тебе надоест и ты вернешься и сделаешь мне одолжение, сделав своей потаскушкой из Тимсайда, и тогда тебе не придется провожать Эллисон домой.

– Все ты врешь. – Сказав эти слова, Брутал побагровел так, что Динь поняла, что попала в самую точку.

– Так, да? – переспросила девушка. – И о чем же, Брутал? Можешь не отвечать. Проблема не в том, как притащить Эллисон к себе на перепехтин, правда? Проблема в том, как избавиться от нее после этого. Ты не можешь сделать это так, как тебе хотелось бы. Угадала? – Динь рассмеялась. Даже ей самой смех показался несколько истеричным, но ей было приятно от того, что она оказалась права. – Должно быть, это полный отстой! Ей хочется провести с тобой ночь, а тебе хочется, чтобы она по-быстрому оделась и ушла, только ты не можешь ей об этом сказать. Правильно? «Спасибо за перепих, милая, а теперь, если не возражаешь…» Вот в чем твоя настоящая проблема.

Динь ждала, что после таких слов он от нее отвалит, но Брутал этого не сделал. Вместо этого он стоял и ждал, когда она закончит. А потом сказал:

– А ведь ты даже не можешь понять, что это было, когда я остался…

– Что? – переспросила Динь. – Ты это о чем, Брюс?

– О том, что я остался.

– Где?

– С тобой. В твоей комнате. На всю ночь. В постели. А остался я потому, что ты другая, ты не одна из всех. Я остался, потому что ты мне нравилась. И сейчас нравишься.

Что-то в его голосе было не так. Динь это слышала – что-то очень похожее на панику, очень похожее. И она поняла, для чего он остановил ее на Касл-сквер. Она, черт возьми, поняла, что ему от нее надо и ради чего он готов был врать ей напропалую.

Она лелеяла свою ярость весь оставшийся день. Знала, что без нее не сможет осуществить то, что задумала. Вернувшись в Тимсайд, Динь прошла в свою комнату и вытащила из шкафа то, от чего тщетно пыталась избавиться девять дней назад. Она уже держала две части туалета над вонючим контейнером с мусором, но так и не смогла выбросить их туда. А ведь очень хотела. И понимала, что это необходимо. Но в самый последний момент рука не поднялась. «Их же можно спрятать получше, – сказала Динь самой себе. – Ведь настанет день, когда я снова смогу их надеть. Ведь правда?»

И вот сейчас девушка открыла пакет, в который сложила юбку и покрытый блестками топ. Вытащила их и с любовью расправила на кровати. И стала ждать.

Когда Брутал вернулся домой, она сразу же услышала это, потому что он опять притащил с собой эту дуру Эллисон. Динь услышала шепот и негромкий смех – на этот раз не хихиканье, – а потом последовало молчание в коридоре, когда они там целовались, а потом дверь его комнаты открылась и закрылась, и именно этого она и дожидалась.

Динь собрала одежду и прошла в его комнату. Стучать она не стала. Распахнула дверь, бросила одежду внутрь и сказала:

– Я тебя прикрыла. Поэтому можешь делать с этим что захочешь.

И только после этого Динь увидела, что на этот раз Брутал притащил в дом не Эллисон Франклин. На коленях перед ним с горящими глазами стояла Фрэнси Адамиччи и расстегивала молнию на его брюках.

– Динь! – рассмеялась Фрэнси, не прекращая того, что делала. – Хочешь присоединиться?

Хиндлип, Херефордшир

На этот раз повторялась все та же тягомотина, что и во время их первого визита в Вестмерсийское управление полиции. Барбара и Томас начали с неизбежного ожидания у пустынного пропускного пункта, где их продержали достаточно долго для того, чтобы они потеряли терпение. Потом ехали к главному зданию, мимо камер наружного наблюдения, по простору открытой местности. После этого случилось нечто новое, потому что Линли долго искал парковку на достаточном расстоянии от других машин. Барбара знала, что это делается для того, чтобы сохранить медную краску на игрушке стоимостью в один миллион фунтов стерлингов, каждый дюйм которой был любовно отполирован вручную. А после этого вновь возобновился хорошо знакомый ей процесс. Их заставили ждать в приемной, пока главный констебль не решит, что уже достаточно продемонстрировал им, что гости из Мета нынче так же нежеланны, как и в прошлый раз.

Правда, не прошло и десяти минут, как Линли положил конец этому ожиданию. Подойдя к внушительных размеров стойке, он сказал одному из гражданских лиц, которые сидели за ней:

– Главный констебль уже все нам показал. Теперь, так как мой детектив знает, как пройти в его офис, вы можете или сообщить ему, что мы уже идем, или наше появление окажется для него сюрпризом. Решать вам. Сержант? – Линли кивнул в сторону лестницы.

Барбара с радостью повела его по ней, а позади них слышались сначала крики возмущения, потом короткий разговор по телефону и, наконец, веселый голос, который сообщил: «Конечно. Поднимайтесь. Главный констебль вас ожидает». К этому времени она уже добралась до верхней площадки. Линли не отставал.

Сержант подошла к тем же самым грандиозным дверям, через которые уже проходила однажды. На этот раз одна половинка была открыта, и когда она вошла, то увидела главного констебля Уайетта, идущего им навстречу. У него было каменное лицо.

– Понимаете… – начал он.

– Давайте сразу же договоримся, главный констебль, – прервал его Линли. – У вас для нас нет времени. У нас нет его для вас. Мы с этим согласимся или будем продолжать спорить, кого эта ситуация оскорбляет больше?

«Ничего себе, – подумала Барбара. – Он решил воспользоваться Голосом». Делал это Томас крайне редко, потому что всегда и везде чувствовал себя как дома и подчеркивать это не имело никакого смысла. Но время от времени, когда это все-таки было необходимо, в ход шел Голос. Услышав его, констебль замолчал. Этого и добивался Линли.

– Сэр, мы прибыли не для того, чтобы выставлять ваших людей в неприглядном свете, – заполнил паузу инспектор. – И уж тем более не потому, что нам этого очень хочется. Когда КРЖП рассматривала то, что произошло в Ладлоу, она пропустила одну важную деталь, и мы должны докопаться до ее сути. Наше присутствие здесь не имеет никакого отношения к вашим людям – нас интересуют только действия КРЖП.

«Что ж, – подумала Барбара, – не совсем правда, но это собьет констебля с толку и лишь довершит то, что начал Голос». Вместо того чтобы занять оборонительную позицию, главный констебль теперь чувствовал себя частично разоруженным.

– Продолжайте. – Уайетт не стал приглашать их пройти дальше в кабинет, но его каменное лицо немного изменилось вокруг глаз, и непроизвольный поворот головы сказал им, что он готов их выслушать.

– Вы позволите? – спросил Линли, не дожидаясь разрешения закрыть дверь. Он также не стал спрашивать позволения сесть, потому что в этом случае у главного констебля появилась бы возможность отказать им.

Барбара внимательно следила за этой чертовой полемикой, при этом держала рот на замке, поскольку роли между ней и инспектором были давно распределены – она смирилась с ролью слона в посудной лавке, а в этой сейчас было слишком много фарфора, который она могла вполне профессионально разбить на мелкие кусочки.

Линли объяснил Уайетту, что им необходимо знать, кто, где и чем занимался в те девятнадцать дней, которые прошли между звонком с обвинением в педофилии, сделанном от полицейского участка в Ладлоу, и арестом диакона церкви Святого Лаврентия. Девятнадцать дней – это достаточно долгий срок, чтобы хотя бы поверхностно изучить обвинения против Йена Дрюитта, но КРЖП в своем отчете об этом ничего не упоминала. Что об этом отрезке в девятнадцать дней может рассказать им сам главный констебль?

Узнав, что Мет собирается еще раз попастись на его поляне, главный констебль, естественно, постарался подготовиться как можно лучше, но он мало что мог рассказать: КРЖП ничего не написала в своем отчете о расследовании, потому что никакого расследования и не было. Если б в анонимном звонке содержалась информация о вероятном убийстве, то тогда реакция последовала бы незамедлительно. А так это был единичный звонок, касающийся священнослужителя, который только что получил награду от муниципалитета Ладлоу… Оператор колл-центра поступил так, как и должен был поступить, – зафиксировал звонок. Когда об этом прочитал дежурный офицер, то он пришел к заключению, к которому пришел бы любой на его месте: дурной звонок от кого-то, кто или завидует, или что-то имеет против Йена Дрюитта.

– Но вы же не хотите сказать, что на обвинения в педофилии у вас не обращают внимания? – уточнил Линли.

– Конечно, нет, – ответил Уайетт. – Однако речь шла об одном-единственном звонке – сделанном, кстати, на неправильный номер, что отношения к делу не имеет, – и что же, по-вашему, должны были сделать офицеры?

Уайетт продолжил свой рассказ, заметив, что, конечно, «Дрюитта могли бы сразу же доставить для беседы в ближайший укомплектованный кадровыми полицейскими участок в Шрусбери». Но длительного допроса по поводу этого идиотского звонка не получилось бы, и все ограничилось бы вопросом: «Что вы об этом можете сказать, сэр?», на что Дрюитт ответил бы: «Полная чушь». После этого, если б людей было достаточно – чего не было, – офицеры могли бы начать опрос всех мужчин, женщин и детей, с которыми священнослужитель контактировал за все годы работы в церкви Святого Лаврентия.

– Но все дело в том, что людей у нас нет, – закончил свой монолог Уайетт. – Есть только одна группа, которая выезжает на убийства, и помимо этого им приходится отвечать еще и за все нападения, изнасилования и другие тяжкие преступления, происходящие на их территории. На это мы просто обязаны реагировать. Надеюсь, что теперь вы понимаете, почему анонимный звонок, рассказывающий о диаконе церкви Святого Лаврентия, оказался в самом конце списка наших приоритетов.

Это они, конечно, поняли. Но… куда тогда деть такую мелочь, как арест Дрюитта через девятнадцать дней после звонка? Если после него не проводилось никакого расследования, то почему Дрюитта вообще арестовали?

– Согласитесь, – заметил Линли, – что в этом случае должно было случиться что-то еще. То, что моему сержанту удалось выяснить у ПОПа в Ладлоу…

– У Гэри Раддока, – добавила Барбара. Уайетт взглянул на нее. Сержант ничуть не испугалась. – Он сказал мне, что получил приказ от своего сержанта. Но ведь тот тоже должен был получить приказ, особенно принимая во внимание тот факт, что никакого расследования не проводилось, правильно?

– Вы не знаете, кто мог дать такой приказ сержанту? – поинтересовался Линли.

– Я не лезу во все подробности деятельности своих подчиненных. И уже рассказал вам все, что мог. Дальше вам придется получать информацию от сержанта. Если она действительно отдала приказ арестовать Дрюитта, то только она сможет рассказать, кто отдал приказ ей.

– И ее зовут? – задал следующий вопрос Линли.

Звали сержанта Джеральдин Гандерсон, а ее адрес им посоветовали узнать в приемной.

Мач-Уэнлок, Шропшир

Пока они шли от здания управления к «Хили Элиотт», Хейверс закурила. Она затягивалась с такой силой, будто была приговорена к смертной казни и пыталась накуриться перед ней.

– Чем больше я обо всем этом узнаю, тем меньше вижу во всем этом смысла, – раздался ее голос из облака табачного дыма. – Девятнадцать дней без всякого расследования, а потом мужика внезапно арестовывают… Если хотите знать мое мнение, то кто-то все об этом знает, и этот кто-то сидит в здании позади нас. – Тут она указала большим пальцем себе за плечо. – И кто бы это ни был, ему совсем не хочется, чтобы этим занялась Мет.

С этим Линли не мог не согласиться. Арест и последовавшая за ним смерть диакона церкви Святого Лаврентия не укладывались в рамки «случайного». Ну а что касалось «кто?», «как?» и «почему?», то ему казалось, что получить ответы на эти вопросы в Вестмерсийском управлении будет затруднительно.

– Не хотел бы я оказаться на месте главного констебля, – заметил Линли. – Ему хватает проблем со всеми этими сокращениями. А тут еще эта смерть в полицейском участке, которую, как он считает, уже расследовала КРЖП и пришла к выводу, что она прискорбна, но не криминальна… И вот он решил, что все наконец позади, а тут появляется Мет в лице своих представителей – суперинтенданта и вас. Он выдерживает и это и считает, что теперь все окончательно закончилось, но Мет возникает еще раз. На этот раз он собирает всю возможную информацию и рассказывает нам все, что знает, но у нас все равно остаются вопросы, на которые у него нет ответов. Получается, что давление продолжает расти. Никто не может ругать его за желание, чтобы все это прекратилось раз и навсегда.

Они дошли до машины и встали по обеим ее сторонам, пока Хейверс докуривала сигарету.

– Я потрясена, что вы можете так философски рассуждать обо всем этом, сэр. Особенно после того, как вам вторично пришлось перенести поездку в Корнуолл.

Линли посмотрел поверх ее головы на телодвижения кадетов, одетых в экипировку для борьбы с уличными беспорядками, – зрелище было не для слабонервных.

– Да. Что ж, – сказал он. – С самого начала поездка мало походила на то, о чем я мечтал.

– Какие-то сложности в отношениях?

– Дейдра стала настоящим экспертом в том, что касается выдумывания всяких отговорок.

Хейверс бросила окурок на землю и затоптала его.

– Что же она, по-вашему, думает о предстоящей поездке в Корнуолл? Что вы собираетесь сбросить ее в одну из заброшенных шахт, разбросанных по всему вашему поместью?

– Возможно, что именно это ее и беспокоит, – сухо произнес инспектор и отпер машину.

Когда они, забравшись внутрь, пристегнулись и Линли завел двигатель, Хейверс сказала:

– Как всегда, сюда вмешивается ваша работа, сэр. И я, кстати, не перестаю твердить вам об этом.

– Верно, но я продолжаю оставаться оптимистом.

– И это одна из лучших ваших черт. Но могу я сказать…

– Потому что вы не перестаете этого делать, – добавил инспектор.

– Что не всякий согласится закончить свои дни в Корнуолле, в доме чьих-то предков с тремя сотнями комнат.

– Ховенстоу мало на это похож, Барбара.

– Может быть, но я думаю, что у вас есть громадная галерея с портретами ваших предков, начиная из самой глубины веков, которые выглядят так, будто от них стоит ждать подвоха.

– Я бы не стал употреблять термин «громадная»…

– Ага! Значит, галерея все-таки есть!

Линли бросил на нее взгляд, который, он знал это, Хейверс поймет как надо, – один из тех взглядов, который Барбара всегда называла «послушайте, сержант!».

– Я не предлагаю ей выйти за меня замуж, Барбара. Но это продолжается уже больше года, и я просто подумал, что Дейдре в какой-то момент захочется встретиться с моей матерью. Ну, и с другими, конечно.

– Это вы о ком? О дворецком и посудомойках?

– Последние появляются в доме только днем, сержант, да и то, к сожалению, не каждый день. О дворецком речь не идет; я готов принести вам свои извинения за его существование, но ему уже лет сто пятьдесят, и сейчас никто не помнит, кто его нанял, так что выкинуть его сейчас на улицу в угоду каким-то республиканским идеям будет выглядеть настоящей жестокостью с моей стороны.

– Очень смешно, сэр. Вы можете продолжать ваши шутки, но я хочу сказать, что она, возможно, боится, что это какая-то проверка. Она вполне может подумать, что вы хотите проверить, знает ли она, какой из двадцати пяти вилок надо есть пюре с сосисками. Хотя я думаю, что вы не пачкаете ваш фамильный фарфор пюре с сосисками.

– Вот именно, – согласился инспектор.

– Ну, и что дальше? Будете продолжать увиливать от принятия решения?

– Увиливать – это, пожалуй, единственное, что я умею.

Они отъехали от полицейского управления, и Хейверс достала большой дорожный атлас, который Линли предпочитал любым другим средствам навигации. Инспектор любил ощущать ту местность, по которой они ехали, чего нельзя было сделать, используя смартфон или навигатор. Хейверс вечно ворчала по этому поводу, хотя ей не оставалось ничего больше, кроме как смириться. Она умудрилась довести их до самого крохотного городишки Мач-Уэнлок, ни разу не перепутав при этом поворот, хотя в центре Киддерминстера у нее возникли сложности, и она заставила Линли три раза объехать вокруг центра, поскольку не могла разобраться в дорожных знаках, чтобы найти правильную дорогу. Наконец они ее разыскали и оказались еще в одном живописном городке графства – средневековом поселении, застроенном зданиями, наполовину бревенчатыми и отделанными деревом, которые так и просили туристов направить на них объективы своих камер. Здесь же располагались несколько идеально пропорциональных зданий георгианской эпохи[131]. О возрасте города можно было судить по его древней ратуше, стоявшей на фундаменте из громадных дубовых бревен, в котором когда-то располагалась тюрьма. Это было здание из строевого леса, покрытого штукатуркой, с фронтонами, украшенными рядами окон со средниками, а стоявший перед ним позорный столб, стянутый металлическими скрепами, намекал на быстроту и неотвратимость наказания.

Адрес сержанта Джеральдин Гандерсон был далеко не безупречен, как это и следовало ожидать в городе, где почтальон знает всех жителей по именам. В нем был указан № 3, название места «Фермерский дом» и еще «возле приорства»[132], и этим исчерпывалась вся информация. Приорство найти было несложно, потому что это были исторические руины, на которые указывали знаки, повсюду развешанные для любопытствующих, но даже следуя по этим знакам, рассмотреть само приорство было крайне сложно, потому что оно скрывалось не только за каменной стеной, но и за густыми посадками бука, липы и кедра, за которыми его не разыскал бы даже Кромвель. Проехав мимо него и продолжая двигаться по такой узкой дороге, что Линли стал беспокоиться за крылья «Хили Элиотт», они добрались до указателя «Фермерский дом». Сам дом оказался древним, украшенным деревом строением, разделенным на три коттеджа приличных размеров. К счастью, на коттеджах были номера, так что им осталось лишь найти место, где машина была бы защищена от проезжающих тракторов.

Найдя такое место, – Хейверс, как всегда, ворчала по поводу двухсот пятидесяти метров, которые им придется пройти от найденной Линли узкой парковки, – они быстро установили дом, где жила сержант Гандерсон. Ее часть постройки оказалась наиболее обветшалой, что в основном объяснялось заброшенного вида садом, давно уже выкинувшим белый флаг перед зарослями глицинии, которая успешно поглощала любое другое зеленое насаждение, пытавшееся отвоевать себе хоть чуточку пространства.

Они пробрались через эти заросли к входной двери; на ней висел почти насквозь проржавевший металлический молоток. Звонка не было, поэтому молоток и пара хороших ударов по некрашеному дереву были единственным средством привлечь внимание хозяев к пришедшим посетителям.

Высокая запыхавшаяся женщина открыла дверь.

– Вы, наверное, из Мет, – сказала она. – Тогда проходите сюда. Я как раз…

Сержант позволила им войти, закрыла за ними дверь и провела по вымощенному камнем коридору в столовую. Здесь длиннющий кусок зеленой ткани был брошен на стол, причем часть его уже была намотана на проволочный каркас. Для того чтобы закрепить материал, использовались ножницы, степлер и липкая лента. Те же самые инструменты позволили придать куску полистирола форму, отдаленно напоминающую жабо елизаветинской эпохи[133]. Сейчас жабо покрывал кусок упаковки с пузырьками, а желтая ткань в горошек, казалось, ждала своей очереди.

– Да. Вот так, – откровенно призналась женщина. – Я совершенно не умею шить, но моя старшенькая первая подняла руку и крикнула: «Мамочка будет!», когда учительница спросила, кто из родителей сможет стать «гусеницей, которая курит кальян»[134]. На вечернем чае. Одно из этих треклятых школьных мероприятий по сбору средств, проводящихся всякий раз, не успеешь и глазом моргнуть. На этом – вы себе можете такое представить? – официанты будут в костюмах героев из «Алисы в стране чудес» или из «Алисы в Зазеркалье». Не имею понятия, откуда точно. Наверное, я должна радоваться, что Мириам не подняла руку, когда речь зашла о сладких пирожках с ягодами или о чем там еще, потому что на свете есть только одна вещь, которую я делаю еще хуже, чем шью, – приготовление пирожков. Но, с другой стороны, пирожки хоть можно купить. А где, черт возьми, купить костюм гусеницы? С кальяном все проще – их можно заказать через Интернет. Это-то меня не удивило, а вот то, что костюм гусеницы невозможно достать ни за какие деньги, – вот это действительно удивительно.

– Вы сержант Гандерсон, – уточнил Линли.

– Ой, простите… Конечно. Но вы лучше зовите меня Джерри.

Линли представил Барбару и представился сам, и Джерри Гандерсон сообщила, что она с удовольствием оторвется от создания костюма, потому что уже почти сошла с ума и дошла до того, что готова здорово поколотить свою старшую дочь, если та войдет сейчас в дом. Она предложила полицейским свежий лимонад, предупредив, что он «довольно кислый, потому что я не использую много сахара». И Линли, и Хейверс согласились попробовать напиток.

Гандерсон предложила им расположиться на улице, на «задворках этого места», как она выразилась, добавив, что день стоит хороший и если они не против цыплят, то смогут им насладиться. И на это они тоже согласились, после чего сержант провела их через опрятную кухню к двери, выходившей на задний двор. По земле расхаживали семеро цыплят, а еще двое грелись на деревянной столешнице круглого стола, вокруг которого стояли стулья, украшенные наслоениями лишайников.

Их сразу же предупредили, что «не надо волноваться, они в это время года не пачкают одежду, а мне так даже нравятся». Это относилось к лишайникам. Цыплят согнали со стола. Гандерсон предложила своим гостям наслаждаться… «чем угодно», как она сказала, взмахнув рукой. Линли не был уверен, что понимает, что она имеет в виду: то ли цыплят, то ли лишайники, то ли вид сада, в основном захваченный домашней птицей, или, может быть, изгибы холмов, на которых вдалеке росла рощица из похожих на граб деревьев, представляющая собой участок неокультуренного леса.

Но отсутствовала Гандерсон не так долго, чтобы они могли наконец решить, чем же именно будут наслаждаться. Хозяйка метнулась в дом и практически сразу же выскочила из него. В руках у нее вместо подноса была большая сковорода. На ней стояли стаканы с предложенным лимонадом.

Пока она расставляла напитки, Линли внимательно рассматривал ее. В ней не было ничего английского, за исключением акцента, который сразу же показывал, что его хозяйка – потомок многих поколений жителей Мидлендс. Во всем остальном она, со своей оливковой кожей, иссиня-черными волосами и темно-коричневыми глазами, выглядела иностранкой. Ее нос напоминал нос римской аристократки.

Джерри бросилась в кресло, проследила, как они сделали по первому глотку лимонада, и поинтересовалась:

– Ну, как вам? Не слишком кисло?

– Совсем неплохо, – откликнулась Хейверс.

Видно было, что Гандерсон довольна, и инспектор тоже сделал глоток. Оказалось, что это практически одна вода, за что он был благодарен, вспомнив замечание хозяйки по поводу сахара. После этого Линли объяснил, что привело их в Шропшир.

– Боже, я знаю, все знаю, – сказала Гандерсон. – Мне совсем ни к чему напрягать память.

– В смысле?

– В смысле той ночи, которая всех нас привела на эту дорожку. Я не забуду этого никогда в жизни, инспектор.

– Томас, – поправил Линли.

– Томас, – согласилась женщина.

– А что вы можете рассказать нам о той ночи?

Не успел он задать вопрос, как Барбара достала блокнот и карандаш. Инспектор обратил внимание, что она переключилась на те же карандаши, которыми пользовался Нката, – механические; это произвело на него впечатление.

По их просьбе Гандерсон еще раз рассказала о всех событиях той ночи. Она подтвердила то, что отразила в своем отчете относительно патрульных из Шрусбери, которые занимались серией краж из домов и магазинов и поэтому не могли забрать Дрюитта из Ладлоу. Она также сообщила, что ничего не слыхала о каких-либо расследованиях случаев педофилии до того момента, когда поступил приказ взять Йена Дрюитта. Сказала только, что узнала уже после того, как «мужчина прикончил себя в участке», как она выразилась, что вся эта «гниль» началась с анонимного звонка. И вот от этого, сказала Гандерсон, у нее реально отвалилась челюсть. Но если говорить по существу, она ничего не знает ни о том, что в ту ночь думали другие, ни о том, какая хрень тогда творилась.

– Конечно, кое в чем есть и моя вина, – добавила сержант. – Я так и сказала своему командиру.

– Это как? – задала вопрос Барбара.

– Мой муж сейчас в больнице. Рак толстой кишки. С ним все будет в порядке, но нервотрепка была та еще. Иногда я могу закрутиться, и нечто подобное произошло и той ночью. Но все равно моя задача – отвечать за полицейских общественной поддержки в данном районе. Мне было велено передать приказ насчет Дрюитта ПОПу в Ладлоу, и я так и сделала. Я ни о чем не стала спрашивать, да и причин для этого не было. Я думаю, что все мы подчиняемся полученным приказам.

Линли решил не разочаровывать женщину, поскольку Хейверс была не единственным офицером Мет из присутствовавших, который в прошлом позволял себе игнорировать приказы. Вместо этого он спросил, откуда поступил приказ о том, чтобы ПОП из Ладлоу арестовал Йена Дрюитта. И ответ его сильно удивил.

– Из управления, – ответила сержант.

Линли посмотрел на Хейверс. Та посмотрела на него. Выражение ее лица ответило на его молчаливый вопрос. До сего момента никто не упоминал ни о каких приказах из управления что-то сделать.

– А от кого конкретно? – задал вопрос инспектор.

– От ЗГК, – ответила Гандерсон.

– От заместителя главного констебля? – уточнила Хейверс.

– В управлении мы встречались с главным констеблем Уайеттом, – добавил Линли, – но больше ни с кем. Он ничего не говорил о ЗГК.

Казалось, это совсем не удивило Гандерсон. Она сделала глоток лимонада и сказала:

– Я об этом ничегошеньки не знаю. Все, что я могу сказать, это то, что ЗГК позвонила мне и сказала, чтобы ПОП из Ладлоу доставил Дрюитта в местный участок и там ждал офицеров из Шрусбери, которые доставят арестованного в ИВС. Это все, чего она хотела, и я сделала именно это: позвонила Гэри Раддоку – это тот самый ПОП – и передала ему инструкции.

– Она? – повторила Хейверс.

– Не поняла…

– Вы сказали «она», когда говорили о ЗГК, – пояснил Линли. – Мы можем узнать ее имя?

– А! Ну да. Простите, – сказала Джерри Гандерсон. – Ее зовут Фриман. Кловер Фриман. Я получила приказ от нее.

Мач-Уэнлок, Шропшир

– Что-то здесь не так, сэр.

Хейверс остановилась прямо возле двери Джеральдин Гандерсон, ведущей в ее часть древней фермы, и сделала то, что и должна была, к несчастью, сделать, – извлекла из своей сумки пачку «Плейерс» и закурила.

Линли хотел в тысячный раз спросить ее, когда она уже завяжет со своей пагубной привычкой, поскольку его серьезно стало беспокоить состояние здоровья сержанта. Но не стал. Ведь на это она напомнит ему, что хуже лицемерия бывшего курильщика могут быть только рассказы бывшего атеиста о том, как он пришел к Богу. Поэтому Томас произнес:

– Вы это о чем, кроме портняжных способностей сержанта?

Они прошли через заросли глицинии и невредимыми вышли на узкую дорожку, на которой неожиданно услышали резкие звуки «дзюррик-дзюррик», говорившие о том, что где-то рядом прячется выводок серых куропаток. Хейверс затягивалась без остановки.

– Да уж, что не дано, то не дано, – сказала она. – Это не было похоже ни на одну гусеницу из тех, что я видела в своей жизни.

– Значит, если мы говорим не о… – сухо заметил инспектор, взглянув в ее направлении.

– То мы говорим о том, что нас только что ошарашили невероятно интересным совпадением. Эта ЗГК, о которой рассказала нам сержант Гандерсон. Та самая, которая позвонила ей и приказала доставить Дрюитта в участок…

– Кловер Фриман, – подсказал Линли.

– Кажется, она не единственная Фриман, с которой мы с командиром столкнулись в Шропшире, сэр. – Барбара еще раз глубоко затянулась, на этот раз глубже, чем раньше. «Честное слово, – подумал Линли, – ей немедленно необходимо лечение».

– А кто другие? – поинтересовался он.

– Сама я с ним не встречалась. Этим занималась командир. Но его зовут Финнеган Фриман, и он помогал Дрюитту в этом его детском лагере. Насколько я знаю, когда Ардери его допрашивала, он ни слова не сказал о том, что у него есть родственники в полиции.

– Так, может быть, они не родственники? Фриман – не такая уж редкая фамилия.

– Да уж, не Стравинский. Это точно.

– Сержант, вы не перестаете меня удивлять, – произнес инспектор, приподняв одну бровь.

– Не смогу напеть ни одной ноты… Просто вспомнилось.

– Увы… Но продолжайте.

– Я хочу сказать, что если его Ма и заместитель главного констебля Фриман одно и то же лицо… или, скажем, она его тетушка или даже бабушка, то, мне кажется, он обязательно упомянул бы об этом, когда старший суперинтендант беседовала с ним. Заместитель главного констебля? Да она гораздо старше Ардери по званию. На его пороге появляется лондонский коп, чтобы перекинуться парой слов, так почему бы вскользь не упомянуть, что у него есть собственный коп в заначке?

– Если предположить, что они родственники. И для чего это ему?

– Огорошить Ардери. Сбить ее с толку. Предупредить, что говорить с ним стоит только по-хорошему. Но он этого не сделал, и мне непонятно почему.

Несколько мгновений сержант молча крутила в пальцах сигарету, изучая ее тлеющий кончик.

– Но между ними может не быть никакой родственной связи.

– Правильно. А может и быть. А может быть, он сказал Ардери об этом, а она по какой-то причине не сказала об этом мне.

Линли достаточно хорошо знал Хейверс, чтобы услышать скрытый смысл в ее словах.

– Потому что она хотела побыстрее вернуться в Лондон, – предположил он, – и понимала, что родственные связи ЗГК с одним из допрашиваемых могут усложнить дело? Все равно что бросить кость стае собак, если можно так выразиться…

– Мне не очень нравится такое сравнение.

– Прошу прощения, – извинился инспектор. – Случайно вырвалось. И это скорее метафора, чем сравнение, если быть до конца точным. А то, что старший детектив-суперинтендант Ардери намеренно скрыла деталь, имеющую критическое значение для…

– Это вполне возможно, да? Ей хотелось поскорее вернуться, и она прекрасно знала, что если расскажет мне об этом, то я захочу выпотрошить этого чудака не кнутом, так пряником. – Линли искоса посмотрел на нее, и Хейверс добавила: – Ладно. Ладно. Все знаю. Но ведь вы поняли, что я хочу сказать.

– Любопытно. – Это было все, что смог ответить Линли.

Они добрались до машины и облокотились на нее, пока сержант докуривала свою сигарету. С одной стороны машины находилась живая изгородь, по высоте превосходившая Линли. По другую сторону раскинулось поле с так искусно посаженной созревающей пшеницей, что, казалось, сам Господь Бог подравнивал ее своими ножницами. Легкий бриз колыхал колосья. Над золотистым полем висело чистое синее небо с редкими кучевыми облаками.

Наконец Хейверс бросила окурок на землю и тщательно притоптала его носком ботинка.

– Скажу даже больше, – произнесла она, и инспектор понял, что сержант имеет в виду «совпадение». – Предположим, что она родственница этого паренька Финнегана. Если это так, то она вполне могла знать кое-что о том, что педофилия, о которой говорилось в анонимном звонке, – реальность. Или, по крайней мере, она так думала и хотела побыстрее узнать это наверняка, так как ее сын-племянник-внук, или как-там-еще, работал вместе с Дрюиттом и мог оказаться замешанным во все это.

Линли обдумывал ее слова, пока открывал машину и они усаживались в нее. Заведя двигатель, он сказал:

– Или сын-племянник-внук мог позвонить сам.

– Правильно. Но предположим, что он все-таки ее родственник. Он натыкается на что-то, – казалось, что Хейверс размышляет вслух, – что-то видит, что-то слышит…

– Он просто заметил что-то конкретное, – предложил Линли.

– Или кто-то из детей в клубе что-то ему рассказывает. Он не может в это поверить, но после проверки вынужден верить. Однако ему совсем не хочется, чтобы его считали доносчиком, – да и какому мальчишке этого хочется, а судя по словам Ардери, Финнеган все еще абсолютный мальчишка, – и он решает использовать интерком в полицейском участке и делает анонимный звонок. Он знает лишь одно – все происходящее необходимо прекратить. Но ничего не происходит… и что тогда? Он рассказывает обо всем своей мамочке, или тетушке, или бабушке, или кем там ему приходится эта ЗГК Фриман, и та запускает в действие весь механизм.

– Звучит вполне реалистично, нет?

– Вот только командир говорила, что он сразу же возбудился, разволновался и закипел от негодования, когда речь зашла о том, что Дрюитт путается с детьми. Конечно, думаю, что все это могло быть хорошим шоу и он был вынужден кипеть от праведного гнева, защищая Дрюитта, иначе все выплыло бы наружу – то есть стало бы известно, что это он заложил священнослужителя. Правильно?

Все это Линли выслушивал, пока разворачивался на узкой дороге в сторону деревни. Ему пришло в голову, что пора встретиться с заместителем главного констебля Кловер Фриман и выяснить ее интерпретацию истории, приведшей к смерти диакона англиканской церкви.

Пока они ехали, Хейверс занималась поисками ЗГК. Начала она с Вестмерсийского управления полиции, но там сказали, что Кловер Фриман уже уехала домой. Тогда она умудрилась получить номер ее мобильного у секретарши главного констебля, сказав ей, что представителям Мет надо срочно переговорить с Фриман лично, потому что они «узнали о ее причастности к смерти Йена Дрюитта…». Большего не потребовалось. «Хорошая работа», – похвалил ее инспектор и, добравшись до деревни, остановился недалеко от разукрашенной деревом ратуши, перед которой дама с палкой для селфи скалилась в свой мобильный и таким образом портила, по мнению Линли, вид на самую фотографируемую достопримечательность города.

Он вполуха слушал переговоры Хейверс, сводившиеся к тому, что ЗГК считала – офицеры из Мет могут подождать до утра, особенно теперь, когда она уже едет домой.

За этим последовал обмен мнениями, во время которого сержант была сама обходительность, со всеми своими «нет, мэм», «это необходимо, мэм» и «мы вполне можем приехать к вам, мэм». В результате было достигнуто соглашение, что, принимая во внимание время суток, они с Линли смогут приехать в дом ЗГК в Вустере после того, как где-то пообедают. На месте они будут в половине девятого. «Вы не могли бы продиктовать адрес… Благодарю вас, мэм».

– Она будет ждать нас, – сказала Хейверс Линли, разъединившись. – Но радости в ее тоне я не услышала.

– Я это уже понял, – ответил инспектор.

Вустер, Херефордшир

Вернувшись с прогулки со «Странствующими бродягами», Тревор Фриман оценивающим взглядом осмотрел свои туристические ботинки. «Не пойдет, – решил он. – Слишком чистые».

Желаемого эффекта он достиг в саду позади дома, где использовал для этого шланг с водой и цветочный бордюр, который в действительности был не цветочным бордюром, а скорее раскопанным и совершенно невозделанным куском земли возле изгороди. Здесь он создал некое грязевое пятно, которое хорошо перемешал одной из своих палок для ходьбы, чтобы земля превратилась в липкую грязь, и, не скрываясь, сунул в нее свою обувь и палки для ходьбы.

Войдя в дом, Тревор нашел свой мобильный. Он не брал его с собой, поскольку во время прогулок со «Странствующими бродягами» мобильные телефоны были запрещены. Конечно, у лидера группы мобильный был, но использовать его можно было лишь в экстренных случаях. Клуб не хотел бы, чтобы один из его пожилых членов умер от сердечного приступа просто из-за отсутствия связи.

Найдя телефон, Тревор увидел, что, пока он гулял, ему звонили четыре раза. Три звонка были от Кловер. Четвертый – от Газа Раддока. Сначала Тревор прослушал сообщения от Кловер и сразу же удивился, услышав ее просьбу: «Ты можешь позвонить Газу Раддоку?», «Не пригласишь ли ты его на обед на завтра?». И наконец: «Почему ты не перезваниваешь?»

Все это показалось Тревору загадочным и, честно говоря, немного пугающим. «Почему, – подумал он, – Кловер не может сама позвонить Газу? Уж коль она нашла время трижды позвонить мужу, пока он находился на прогулке, то почему сама не сделала звонок, о котором просила?»

Размышляя об этом, Тревор открыл холодильник и достал оттуда бутылку воды с газом. Ее он выпил, пытаясь найти ответ на свой вопрос, но ему это не удалось, и он почувствовал некоторую тревогу, хотя выполнил просьбу и набрал телефон ПОПа.

Газ находился на рынке, где покупал продукты и приправы, чтобы вечером приготовить спагетти болоньезе. Но прежде чем он успел передать ему приглашение Кловер, Газ заговорил:

– Скотланд-Ярд опять здесь. Мне сообщила об этом сегодня мой сержант. И всё по поводу самоубийства Дрюитта. Ты что-нибудь слыхал об этом, Трев?

«Очень странный вопрос», – подумал Тревор. То, что Газа не вышвырнули на улицу после происшествия с Дрюиттом, случилось лишь благодаря вмешательству Кловер, ведь ПОП стал ее протеже, еще находясь в учебке. Естественно, Газ должен был догадываться о том, что Кловер все расскажет своему мужу.

– Кое о чем я наслышан, Газ, – ответил он.

– Да я не… знаешь… не о смерти. Я хотел спросить, ты знаешь, что Скотланд-Ярд приехал уже во второй раз? Тебе Кло говорила? Я просто не понимаю, почему она мне не позвонила. Я был уверен, что она это сделает. Ведь она об этом наверняка уже знает?

– Не имею ни малейшего представления. Я ее не видел. Могу попросить ее перезвонить, когда она появится дома.

– Буду тебе благодарен. Просто…

– Просто ты взволнован. Я понимаю. Это вполне объяснимо.

– Ходят слухи, что могут предъявить судебный иск.

– Старайся не думать о таком отдаленном будущем. День прошел – и хорошо. Кстати, Кловер попросила меня позвонить тебе и пригласить к нам на обед.

Они обо всем договорились, и, выполнив задание, Тревор занялся изучением внутренностей холодильника. В семье поваром был именно он – это началось с самого момента женитьбы на копе с кошмарным распорядком дня, – так что теперь Трев пытался понять, сможет ли он приготовить стир-фрай[135]. Он как раз нюхал пачку тофу и размышлял над вопросом, может ли тот испортиться, когда зазвонил его мобильный.

Увидев, что звонит Кловер, он снял трубку со словами:

– А я уже давно жду вас, миссус[136] Кловер. Как раз размышляю над тем, что мы сможем с вами сделать. Вам это интересно?

– Ты дозвонился до Газа? – с ходу спросила она. – Почему не отвечаешь на мои звонки?

– А что вообще происходит с этим Газом, Кловер? Кстати, он дергается по поводу того, что Скотланд-Ярд планирует приехать к нам в Шропшир еще один раз.

– Они не планируют. Они уже здесь, – ответила женщина. – Уайетт просто с катушек слетел. Да и кто может его винить за это? Все это напоминает мне яму с навозом…[137] – Она вздохнула. – Ладно, проехали. У меня просто плохое настроение. Я уже еду. Купить что-нибудь из еды? Или ты уже позаботился?

Еда навынос спасла бы его, но Тревор знал, что жена вымотана и хочет побыстрее добраться до дома.

– Нет смысла, – ответил он. – Я что-нибудь придумаю. – Хотя, по правде говоря, он уже успел заметить, что сельдерей стал мягким, как член евнуха, красный и зеленый перцы были ненамного лучше, а лук приобрел неприятный фиолетово-серый цвет. – Я как раз стряпаю диетический обед, чтобы произвести на тебя впечатление. Но я умею стряпать и кое-что другое.

– Да неужели?.. Посмотрим. У меня был жуткий день.

После того как они разъединились, Тревор поставил на огонь коричневый рис, очень много риса, потому что с остальным были серьезные проблемы. Сделав это, он пошел за вином. Принимая во внимание состояние, в котором находится Кловер, она наверняка захочет выпить большой бокал. Из винного шкафа под лестницей Трев достал бутылку «Темпранильо». Открыв ее, решил, что вино лучше наберет кислорода, если он разольет его по двум большим бокалам. А наполнив их, подумал, что его вино вполне может обойтись и без кислорода.

Он пил его, пока нарезал все овощи, оказавшиеся в холодильнике. Некоторое время назад Тревор купил себе электрическую сковороду вок[138], но пока так и не научился ею пользоваться. Поэтому он решил, что ему больше подойдет большая сковорода, на дно которой он щедро налил масла. Трев как раз хотел почистить чеснок, когда услышал хлопок двери машины перед домом. Схватив вино Кловер, Тревор быстро подбежал к входной двери и распахнул ее.

Как всегда, жена постаралась одеться на работу как бесполое существо: ее волосы были убраны в тугой узел, низко лежавший на затылке, на форме не было ни единой морщинки, хотя она проносила ее целый день, в ушах – сережки-гвоздики и никаких больше ювелирных украшений, кроме обручального и помолвочного колец. Она действительно выглядела выжатой как лимон, но даже в таком виде была для него, как и всегда, самым желанным существом на свете.

Тревор заметил, что, как он и ожидал, она рассматривает его туристические башмаки и палки. Затем перевела свой взгляд на мужа. Он протянул ей бокал с вином. Кловер взяла его и поинтересовалась:

– И сколько сегодня?

Когда муж ответил «двенадцать миль», она усмехнулась и сказала только:

– Свежо предание…

Но все-таки поцеловала его прямо на пороге. Поцелуй получился долгим, и Тревор не делал ничего, чтобы прервать его. Не отрывая своих губ от его, Кловер прошептала:

– Сегодня ты должен хорошо меня оттрахать, Трев. Да и соседям не помешает развлечься.

Он был только рад услужить. Несмотря на ее сложный день, появилась какая-то надежда на приятный вечер.

– Знаешь, ты все еще самое восхитительное существо на двух ногах, – сказала женщина и, дотронувшись до его промежности, добавила, рассмеявшись: – М-м-м… Кажется, у нас появилась третья нога.

Тревор решил, что ответом на это может быть только секс – в качестве прелюдии к обеду и приятной беседе. И после такой прелюдии – или в спальне, или в гостиной, или прямо здесь, на пороге, – Кловер, возможно, расслабится. Но прежде чем он успел поднять руку, чтобы дотронуться кончиками пальцев до ее левого соска, она пошевелилась в его объятьях со словами: «Кажется, что-то горит».

Боже… У него совсем вылетело из головы. Тревор отпустил Кловер.

– Чтоб тебя! – воскликнул он. – Надо идти спасать. Обед совсем скоро. Прости. Ну, по поводу третьей ноги… и всего такого.

– Ничего. Я все равно вымоталась.

– Может, позже?

– Посмотрим. Лучше займись… – Кловер принюхалась. – Это что, рис?

– Молодец, угадала, – похвалил ее Трев.

Он бросился на кухню, где быстро выяснил, что хотя нижний слой риса превратился почти в уголь, то, что было сверху, вполне можно было есть. Поэтому пока Кло, как он надеялся, переодевалась в спальне во что-то соблазнительное, удобное и подходящее для того, чтобы его можно было быстро снять, Трев занялся остальной едой.

Он как раз закончил поджаривать тофу, когда на кухню вернулась Кловер с бокалом вина в руках. Она допила вино и протянула ему бутылку с вопросительным видом, но Тревор отрицательно покачал головой. Те полтора бокала, которые он уже выпил, приятно кружили ему голову.

Кло села за стол. Трев заметил, что она никак не может найти себе места – передвигает столовые приборы, складывает бумажные салфетки, переставляет тарелки.

– Совсем плохо? – поинтересовался он.

– Ты это о Скотланд-Ярде? Я еще слишком трезва, чтобы говорить об этом. – Она взяла свой бокал, но только для того, чтобы полюбоваться гранатовым цветом напитка. – А ты действительно прошел двенадцать миль? – задала она неожиданный вопрос.

– Нет, – ответил он, зная, что у него сконфуженный вид.

– Приз за честность. И куда же ты ходил? До ближайшего паба?

– Я правда ходил со «Странствующими бродягами». Но… сегодня дистанция была короче.

– И какая же?

В этот момент Тревор решил перевернуть на сковородке тофу. Когда она говорила таким голосом, это значило, что она предупреждает его: «Если не ответишь, то будут проблемы».

– Три мили, – ответил мужчина и взглянул на жену.

– Я тебя умоляю, – Кло подняла глаза к потолку, – Ты же владеешь этим чертовым фитнес-центром, Тревор. И если ты не в состоянии найти время для нормальной тренировки…

– Знаю, – прервал он ее. – И скоро исправлюсь. Не усложняй свой день волнениями из-за меня. Я в порядке. И уже отказался от чипсов и пива.

– Ну, это еще вилами на воде писано…

Так они подтрунивали друг над другом, пока Тревор не закончил готовить обед. Скоро он накрыл стол в небольшом алькове, окна которого смотрели на сад на заднем дворе. По идее, в мае их лужайка должна была покрыться сочной и густой травой, но они, казалось, никогда ею по-настоящему не занимались. Единственное, что они сделали, чтобы превратить это место в нечто особенное, так это разбросали на ней четырнадцать пакетиков с различными сортами семян и положились на провидение. И все, в общем-то, получилось не так уж плохо: в некоторых местах на лужайке действительно имелись ростки цветов и травы – те, которые смогли эволюционировать, согласно теории Дарвина.

– Ну, так и что насчет Скотланд-Ярда? – вновь задал вопрос Тревор.

– Все еще недостаточно пьяна. Лучше расскажи, как прошел твой день.

Когда ты владеешь фитнес-центром, рассказывать обычно бывает не о чем. Занятия на велотренажерах, йога, плавание, Зумба[139], работа с весами – во всем этом нет ничего интересного, если только кто-то из занимающихся не переборщит с нагрузками и не придется вызывать ему «скорую». Время от времени кто-то из инструкторов начинает вести себя неподобающим образом, и с этим приходится разбираться – руки прочь от хорошеньких мамочек, пытающихся восстановить кондиции… Собственно, вот и всё.

– Докладывать не о чем, – ответил Трев. – Ходил с «Бродягами», видел много деревьев, спугнул с десяток оленей, наблюдал за кроликами, считал галок. Это помимо заполнения зарплатной ведомости в центре и разговора с Газом. Мне кажется, он хочет, чтобы ты позвонила ему и успокоила по поводу повторного приезда Скотланд-Ярда.

Тревор заметил, что жена еще не притронулась к еде. Она распустила свой пучок, и теперь ее волосы свободно падали ей на плечи; Кло провела по ним рукой от лба к затылку.

– Наверное, ты прав, – согласилась Кло. – Но я не знаю, что еще смогу для него сделать, Трев. Хотя в любом случае главной проблемой будет Финнеган.

Тревор нахмурился. И заметил, что она обратила внимание на выражение его лица.

– Мет, вероятно, захочет поговорить с ним еще раз, – продолжила Кловер.

– А! Ну что ж, в конце концов, Финн и Дрюитт действительно были друзьями.

– Нет, неправда. Йен Дрюитт был человеком, о котором Финн думал, что хорошо его знает. И кто бы что ни говорил ему, это не могло убедить его в том, что он ошибается.

– «Кто бы»?

– Что?

– Ну, ты сказала «кто бы ни говорил». Думаю, ты имела в виду «что бы я ему ни говорила».

– Понимаешь, я действительно знаю о темной стороне человеческой натуры чуть больше Финнегана.

– Не буду спорить. Но, с другой стороны, мальчик действительно прикипел к этому клубу. Он не занимался им как какой-то обязаловкой. В кои-то веки у него появился настоящий интерес. И он мог видеть все происходящее как бы изнутри, или нет?

– Мне кажется, что он видел лишь то, что хотел увидеть. Эта его святая вера в невиновность Дрюитта… Это совсем ненормально, Трев. Боже, как бы я хотела, чтобы он никогда не встречался с этим человеком!..

Тревор принялся было за еду, но вновь оторвался от нее. Он ничего не сказал, но этого и не требовалось. Как и всегда, жена его сразу же поняла.

– Да. Да, я все знаю, – согласилась она. – Именно я хотела, чтобы он занялся социальными программами. Именно я поставила участие в таких программах непременным условием его самостоятельной жизни, о которой он мечтал. И я одобрила выбор клуба как социальной программы, в которой он примет участие. Знаю, знаю, все знаю. Но ведь речь шла только о волонтерской работе в Ладлоу. И всё. Точка. А не о жизненном выборе.

– Ну, этого он еще не сделал, – заметил Тревор.

– А я не знаю. Все это провалилось куда-то в тартарары. А ведь я просто хотела, чтобы он чем-то занялся, чтобы в свободное время у него было что-то помимо… ну я не знаю, наркотиков, алкоголя, сексуальной распущенности… что там еще могло его соблазнить… и посмотри, что из этого получилось. Куда ни кинь, всюду клин, хотя все, чего я хотела, это чтобы он прожил нормальную жизнь, а не закончил ее в кутузке.

Тревор намеренно ничего на это не ответил, поскольку хотел, чтобы Кло услышала сама себя. И чтобы наконец поняла, что представляет собой их сын. Он с самого рождения не был подарком, но у него напрочь отсутствовали криминальные наклонности. Да, он был немного неуправляемым. Немного сумасбродным. Иногда дерзким. Но никогда никому не хотел причинить вреда.

Помолчав несколько мгновений, Кловер сказала уже совсем другим тоном:

– Ладно. Я догадываюсь, что ты от меня хочешь. Чтобы я поняла, что сейчас дело не в Финнегане. И, наверное, никогда в нем не было. И я признаю, что я не в духе. Это все стресс, Трев. Если деятельность Вестмерсийского управления попала под микроскоп, это значит, что мы все под микроскопом, и особенно деятельность Газа Раддока. И еще раз… Наверное, я боюсь, чтобы Финнеган не сделал хуже своими необдуманными заявлениями о Дрюитте, из-за которого все и так пошло наперекосяк.

– Хуже кому? – Тревор почувствовал, что задал этот вопрос с осторожностью, потому что сейчас входил в воды, о существовании которых и не подозревал до начала этого разговора.

– Наверное, Газу, – ответила Кло. – Ведь это, если задуматься, уже четвертый раз, когда его работу рассматривают под лупой. Его могут уволить.

– Вполне возможно. Но ведь он сам это заслужил, верно?

– Понимаешь ли, не думаю, что это справедливо – заставлять его проходить через все это еще раз.

– А разве речь идет о справедливости? – Тревор протянул руку за бокалом, но не стал пить, пока не закончил. – Если честно, Кловер, я не знал, что тебя так волнует то, что может случиться с Газом.

– Конечно, волнует. Почему это не должно меня волновать? Ведь это я сделала его, Тревор. Это я сказала себе, что в нем что-то есть, когда увидела его в самый первый раз и сделала его своим собственным, личным проектом, своим протеже. И все было прекрасно до этого… происшествия с Дрюиттом. За все время он ни разу не ошибся. И я не хочу, чтобы он потерял работу. Более того…

Тревор увидел, что жена колеблется, потому что, по-видимому, только что поняла что-то или собралась сказать ему нечто, что ему знать было не положено.

– Что «более того»? – поторопил он ее.

Кловер ничего не ответила. Посмотрела на свой бокал. Покрутила его ножку между пальцами. Сделала глоток вина.

– Что, Кловер?

– Дело вот в чем. Если у него будут проблемы, они же будут и у меня. Мне этого не хотелось бы, и, полагаю, принимая во внимание мое положение, тебе этого тоже не хочется.

– И это всё?

– А что же еще?

– Мне кажется, в этом-то и есть главный вопрос, – сказал Тревор после минутного колебания. Он знал, что его следующая фраза будет сомнительной, понимал, что она нарушит покой тех вод, о которых он только что узнал, но ему было необходимо приблизиться к ним, и он произнес: – Я об этом никогда раньше не думал, но… но что Газ Раддок действительно значит для тебя, Кловер?

Ему показалось, что она не отрываясь смотрела на него целую минуту, хотя промежуток, должно быть, был короче. И наконец ответила:

– О чем, ради всего святого, ты меня спрашиваешь?

– Только о том, что ты слышала: «Что Газ Раддок значит для тебя?» Он ведь для тебя больше, чем просто человек, судьбой которого ты заинтересовалась, потому что, как ты говоришь, «увидела, что в нем что-то есть»?

– Мне кажется, что я тебе уже все объяснила.

– Неужели? Я хочу сказать, все до конца?

– На что конкретно ты намекаешь?

– Я просто задал тебе вопрос. Мне показалось, что ты здорово дергаешься по поводу Газа Раддока, поэтому было вполне логично спросить тебя о нем. Или нет?

– Логично? – переспросила Кловер. – Мы с тобой по-разному смотрим на некоторые вещи. – Она положила салфетку на стол и сложила на тарелке приборы. – Думаю, мы закончили. Скоро здесь появится Скотланд-Ярд. Можешь обсудить свои сомнения с ними.

Вустер, Херефордшир

Заместитель главного констебля жила в новом поселке, где у стоявших на некотором расстоянии друг от друга кирпичных домов были отдельные гаражи и подъездные дорожки. Перед домами располагались ухоженные лужайки, разделенные клумбами с многокрасочными цветами. Дом Фриманов ничем не отличался от других, только лужайка перед ним выглядела довольно уныло.

Когда они позвонили в дверь, их впустили в дом, но сделала это не сама ЗГК, а мужчина, который представился Тревором Фриманом, ее мужем. Он был человеком с резкими чертами лица и выбритой головой, на которой тень щетины показывала границу быстро сокращающейся растительности. Ростом он был всего на один дюйм ниже Линли, но его большой живот сразу бросался в глаза. Фриман был слишком велик для мужчины его возраста, который Томас определил в пятьдесят с небольшим. «По-видимому, – подумал инспектор, – Кловер Фриман еще далеко до статуса бабушки. Так что если между ней и Финнеганом Фриманом есть какая-то родственная связь, то речь, скорее всего, может идти о матери или тетушке».

Кловер, сообщил им Тревор Фриман, готовит кофе. Если они присядут в гостиной, то она к ним вскоре присоединится. Мужчина указал на дверной проем справа, через который виднелись электрический камин с незажженными углями и висящий на стене очень большой телевизор с плоским экраном и выключенным звуком, на котором мелькали кадры из «Уитнэйл и я»[140].

Они вошли, и Тревор Фриман вошел вслед за ними. Детективам сразу же бросилась в глаза стена, отданная семейным фотографиям. По всей видимости, у пары был лишь один ребенок, потому что фото мальчика располагались по годам. Они с большим искусством были развешаны вокруг большой свадебной фотографии Фриманов, которым в ту пору было около тридцати: у Тревора были прекрасные вьющиеся волосы, а его жена, как и положено, вся сияла от счастья. Глядя на фото, Линли неожиданно вспомнил день своей свадьбы с Хелен и на мгновение вновь ощутил то, что почувствовал именно в тот момент, когда они стали мужем и женой. Он тогда пережил укол в самое сердце – так его существо отозвалось на то, чего он не осознавал до того момента, пока чуть не потерял. Но потом он все равно потерял ее. Правда, думать об этом было выше его сил.

– Это ваш мальчик? – поинтересовалась Хейверс.

– Да. Правильно. Это наш Финн, – ответил Тревор Фриман.

– Симпатичный, – заметила сержант.

– Был когда-то. Сейчас он сбрил волосы на половине черепа и сделал на ней татуировку. Не могу сказать, что это сделало его привлекательнее.

– Ничего себе! – воскликнула Барбара. – Но ведь он может ее скрыть под волосами, когда вновь отрастит их. Мне так кажется.

– Если он не унаследует вот это, – с этими словами мужчина почесал свою лысую голову.

– Он у вас один? – поинтересовалась сержант, взглянув на остальные фотографии.

– Мы хотели больше, но не получилось. Хотя еще не все потеряно.

– И сколько ему?

– Только что исполнилось девятнадцать. Он живет в Ладлоу. Учится там в колледже.

– И мы надеемся, что там он найдет себе занятие по душе. Я – Кловер Фриман.

Они развернулись от стены с фотографиями. В дверях стояла заместитель главного констебля, а в руках у нее был поднос, на котором стоял большой френч-пресс[141] с кофе, а также чашки и другие кофейные принадлежности. Ее муж мгновенно забрал у нее поднос, и она смогла протянуть руку сначала Линли, а потом Хейверс. Каждый из них представился. Фриман предложила им сесть и налила каждому по чашке кофе, не забыв и про себя. Четвертой чашки на столе не оказалось, но она быстро расставила все точки над i, сказав мужу:

– Трев, если у тебя есть чем заняться, то здесь, я полагаю, ты нам не понадобишься. – При этом она повернулась к Линли, как бы за подтверждением, и добавила: – Я права, инспектор?

– Вы же не по поводу Финна? – только и спросил мужчина, как будто от их ответа зависели его дальнейшие действия.

– По-моему, нет, – ответил Линли светским тоном. – А что, есть причины?

– По-моему, нет, – в тон ему ответила Кловер.

– Тогда я вас оставлю, – заявил Тревор и вышел из комнаты. Через мгновение они услышали, как он поднимается наверх. А еще через минуту заработал телевизор, звук которого мгновенно приглушили.

Все это дало Линли время получше рассмотреть Кловер Фриман, которая, теперь это было очевидно, была матерью Финнегана, о котором говорила Хейверс и которого допрашивала Изабелла. Она не была высокой, но находилась в отличной физической форме, о чем свидетельствовал топ в виде майки, открывавший крепкие руки и развитые плечи человека, занимающегося с весами. Укороченные легинсы довершали картину ее прекрасной формы. Одни мускулы и сухожилия, без малейших признаков дряблости.

Когда они все уселись за кофе, Кловер поинтересовалась:

– И чем я могу вам помочь? Главный констебль предупредил меня, что вы будете в управлении. К сожалению, я не смогла присутствовать при вашем с ним разговоре.

Линли кивнул Хейверс, предоставив ей вести беседу.

– Наш командир – старший детектив-суперинтендант Ардери – подробно переговорила с вашим Финнеганом, когда мы были здесь в первый раз, – начала сержант. – Он ни разу не упомянул, что его мать работает в полиции. И ни разу не упомянул, что именно она отдала приказ забрать в участок его приятеля Йена Дрюитта.

Кло Фриман перевела взгляд с Хейверс на Линли и опять на Хейверс.

– Я что, должна это как-то прокомментировать? – поинтересовалась она.

– Мы просто стараемся разобраться со всеми личными связями, с которыми сталкиваемся, – пояснил Томас.

– Ну, их наверняка не так уж много.

– А вот посмотрите. – Хейверс стала загибать пальцы. – Вы, ваш сын, Йен Дрюитт, Джеральдин Гандерсон, и, полагаю, сюда же надо добавить Гэри Раддока… Он, кстати, интересует нас больше всего.

– Почему?

– Копнули чуть глубже и под поверхностью обнаружили еще одну связь, касающуюся смерти Йена Дрюитта, – пожала плечами Хейверс.

ЗГК взяла ложечку и размешала кофе.

– Понятно. Но у меня здесь есть всего одна родственная связь – с моим сыном. Это у него была связь с Йеном Дрюиттом. Сама я его никогда не встречала. Все остальное – это или вертикаль управления, или причины, приведшие к самоубийству мистера Дрюитта.

Линли понял, что эта игра в вопросы и ответы может очень быстро закончиться обсуждением того, как каждый из трех присутствующих офицеров полиции оценивает события, связанные со смертью Йена Дрюитта.

– Мы вернулись в Шропшир, – объяснил он, – поскольку сержант Хейверс обнаружила, что с момента телефонного звонка и до момента ареста мистера Дрюитта прошло девятнадцать дней. А в отчете КРЖП о них не упоминается, и нет ни слова о том, что происходило в этот период. Из своей сегодняшней беседы с вашим главным констеблем мы поняли, что в это время не проводилось никаких расследований относительно обвинений в педофилии. А так как именно вы положили конец этому периоду на девятнадцатый день, мы надеемся, что вы объясните нам почему.

Кловер слушала очень внимательно, не отрывая взгляда от Линли.

– Это объясняется очень просто, – ответила она. – Я ничего не знала об анонимном звонке вплоть до того самого дня.

– И как же вы о нем узнали? – Инспектор заметил, что Хейверс достала свой блокнот. Это же, по-видимому, заметила и ЗГК, и по выражению ее лица стало понятно, что это ее не обрадовало.

Фриман нахмурилась и ответила после короткой паузы:

– Помнится, я услышала об этом в учебном центре. У нас тогда было большое мероприятие – это на территории управления, – и в какой-то момент пошел этот слух. «Церковный диакон. Педофилия…»

– А вы помните, в какой момент вы сами это услышали? – уточнил Линли.

– Сожалею, но в тот день происходило очень много всего. Могу лишь точно сказать, что я услышала, как несколько человек говорят об обвинениях против этого Йена Дрюитта. К сожалению, ничего больше я сказать не могу.

– А почему вы тогда приказали задержать Дрюитта для допроса? – поинтересовалась Хейверс. – Так что, всегда делается, когда появляется слух? То есть я хочу сказать, что, по процедуре, любой слух, связанный с ведущимся расследованием, должен быть немедленно передан офицерам, ведущим его, но этот слух не касался никакого расследования, насколько я просекаю…

– Все так, – ответила Фриман. – Но этот слух касался обвинения в педофилии, которое проигнорировали, и мне это не понравилось – ни как заместителю главного констебля, ни как матери.

– И вы позвонили Гандерсон и велели его арестовать.

– Это если кратко. А вообще-то я позвонила Гандерсон и велела ей организовать, чтобы кто-нибудь доставил его в участок.

– И как скоро вы сделали это после того, как узнали об обвинениях? – задал вопрос Линли.

– Как уже сказала, я позвонила в тот же вечер и сказала Гандерсон, чтобы кто-нибудь привез мужчину в участок, что она и организовала. Но у вас должны быть отчеты о вашем первом визите, где говорится обо всем этом.

– Мы просто хотим, чтобы вы освежили нашу память, – вежливо заметил инспектор.

Выражение лица Фриман изменилось. Всего на одно мгновение – вокруг глаз напряглись мышцы, – этого никто не заметил бы, если б не следил за каждой ее реакцией. И эта реакция сказала Линли о том, что ЗГК прекрасно понимает: ни он, ни Хейверс не нуждаются в «освежении памяти», а вопросы по старым материалам задаются лишь для того, чтобы попытаться сбить ее с толку.

– Ну, например, – продолжил инспектор, – почему вы просто не позвонили в Шрусбери и не отдали приказ заняться этим?

– Я так и сделала, – ответила женщина. – Но там не нашлось свободных людей, потому что у них была запарка, и я позвонила Джерри Гандерсон. Она отвечает за силы общественной поддержки в том районе. И я попросила ее, чтобы ПОП из Ладлоу выполнил это задание.

– А к чему была вся эта спешка? – не отставал Линли. – Если офицеры в Шрусбери были заняты, то это наверняка могло подождать до того момента, как они освободятся.

– Действительно, это могло подождать, – согласилась Фриман, – здесь я вины с себя не снимаю. Понимаете, Финнеган, – тут она кивнула на стену с фотографиями, – работал с Дрюиттом. И если был хоть малейший шанс, что это подтвердится… – ЗГК взяла чашку и обхватила ее руками. Видно было, что чувствует она себя крайне неудобно, но женщина продолжила: – Я хотела отодвинуть Финнегана подальше от Дрюитта, на тот случай, если хоть малейшая часть обвинений в педофилии подтвердится. И поэтому хотела, чтобы Дрюитта подробно допросили.

Она сделала глоток кофе и поставила чашку на стол.

– Я действительно слишком остро на это отреагировала, инспектор, – честно призналась Фриман. – Дрюитт, Финнеган, педофилия, детский клуб, слухи о том, что Дрюитт путается с детишками… И я хотела – из-за сына – знать, что происходит на самом деле. – Она кивнула в ту сторону, где скрылся ее муж. – Трев с удовольствием расскажет вам, что это не первый раз, когда мне приходится в первую очередь думать о Финнегане. Только на этот раз все закончилось совершенно ужасно.

– Гэри Раддок рассказал мне, – вмешалась Хейверс, – что он оставил мистера Дрюитта одного в участке в Ладлоу, пока разбирался с происходящим в городе.

– Но он же не говорил, что покидал участок, а?

– Простите. Нет. Он просто сказал, что оставил мистера Дрюитта одного.

– Я именно так и поняла, – согласилась ЗГК. – Мне сказали, что это было связано с массовой пьянкой в городе. Но я полагаю, что вам это уже известно. Не могу представить себе, что вы пропустили это во время своего первого визита.

– Мы вернулись из-за этого разрыва в девятнадцать дней, – напомнил ей Линли.

– Из-за этого и из-за Клайва Дрюитта, отца умершего, – добавила сержант. – Никому не нужна лишняя шумиха, если он подаст в суд.

– Мне очень жаль, – повторила Фриман. – И ответственность за то, когда это произошло, полностью лежит на мне. Я это знаю. Поверьте мне, если б я могла повернуть время вспять…

– Прямо как в песне, – согласилась Хейверс[142].

Ладлоу, Шропшир

Барбара знала, что ей надо будет сильно постараться, чтобы не возненавидеть Кловер Фриман. ЗГК была лет на десять старше ее, но выглядела как богиня с Олимпа. И Хейверс сразу же решила, что она или очень подозрительна, или действительно виновна в чем-то, хотя в действительности миссис Фриман была виновата только в том, что следила за своим здоровьем и формой с помощью спортивного оборудования, мельком замеченное Барбарой в зимнем саду, вид на который открывался из гостиной.

«Наверное, эта проклятая тетка еще и чертова вегетарианка», – подумала сержант.

Но она не стала обсуждать это с инспектором, когда они ехали в Шропшир, направляясь в Гриффит-Холл, который вновь должен был стать ее приютом. Вместо этого сержант остановилась лишь на одном факте из того, что им рассказала ЗГК – а именно, на ее признании в том, что она была чересчур заботливой матерью. Барбара разъяснила Линли, что – по ее мнению – то, что Кловер Фриман слишком печется о своем сыночке, могло означать одну из двух вещей в ситуации, когда кого-то обвиняют в педофилии. Или ЗГК пытается вмешаться в дело на тот случай, если в обвинении есть доля правды и она не хочет, чтобы имя ее сына ассоциировалось с обвиняемым, – или она волнуется из-за того, что сам Финнеган может быть каким-то образом замешан во всем этом.

«Какое-то время он наблюдает за Дрюиттом, а потом решает присоединиться к групповушке» – именно так она высказалась. А когда Линли бросил на нее косой взгляд, мгновенно извинилась: «Прошу прощения».

– Или он мог быть именно тем человеком, который изначально путался с малышами, – предположила сержант, подумав еще немного. – Его ловят, и, чтобы как-то отмазаться, он делает телефонный звонок, в котором во всем обвиняет Дрюитта. Кстати, живет он не так далеко от участка в Ладлоу.

После нескольких минут молчания – Барбара надеялась, что в это время Линли серьезно обдумывал сказанное ею, – инспектор заметил:

– Я не могу исключить такую возможность, как бы неприятно это ни звучало.

Полицейские опять замолчали. На город спускались сумерки. К северу от Лондона, где они сейчас находились – хотя расстояние было не такое уж большое, – дни казались длиннее. «Не так много высоких построек, которые заслоняют солнце, – догадалась сержант. – Больше открытой местности и изгибов холмов, когда панорама нарушается лишь рощицами, посаженными много лет назад».

– Это дело о педофилии, Барбара, – прервал наконец молчание Линли и вновь замолчал. Казалось, он погружен в размышления, и она не могла понять причину этого, пока он не заговорил снова. – Я знал кое-кого в Итоне, у кого была к этому предрасположенность.

– Преподавателя?

– Нет, бывшего выпускника. Он утверждал, что никогда этим не занимался, но у него были фотографии. Тщательно спрятанные, однако в процессе расследования я их обнаружил. – Инспектор посмотрел на нее, и Барбара с удивлением заметила, что впервые за все время их знакомства он испытывает не только стеснение, но и беспокойство.

– Боже. Джон Корнтел, – неожиданно пришло ей в голову. – Так это вы его закрыли? А вам никогда не приходило в голову, что он может заниматься этим прямо сейчас? Именно в этот момент. То есть заниматься тем, на что раньше только смотрел. Святой истинный Бог, сэр…

– Знаю, – ответил Линли. – И совсем не горжусь тем, что сделал. Он постоянно на связи со мной. Говорит, что полностью излечился, но правда известна одному Господу.

– А к чему вы это? Захотелось признаться в грехах? Тогда это можно было сделать и пораньше, особенно если подумать о всей той ерунде, в которой вы обвиняете меня.

– Из-за этого я не спал много ночей, Барбара. И полностью осознаю свою ответственность. Наряду со всем остальным, за что я тоже в ответе.

Сержант знала, что означают его последние слова: смерть Хелен. Линли ни на йоту не был виноват в том, что случилось с его женой, но отказывался признать это. И Барбара не стала говорить об этом, а задумалась о том, что он только что сказал. Он рассказал ей о таком колоссальном пренебрежении служебными обязанностями, что у нее даже голова закружилась. Но в то же время это позволило ей разглядеть в нем именно человека, что – и она должна была признать это – он всегда старался разглядеть в ней.

Они кружили по Леоминстеру, пытаясь найти выезд на А49, которая должна была довести их до Ладлоу, когда инспектор заговорил вновь:

– Из-за всего этого я подумал о фотографиях. Было ли среди вещей Дрюитта хоть что-нибудь, что, на ваш взгляд, говорило о педофилии?

– Вы имеете в виду фото обнаженных детей? Ничего подобного, если вы говорите о настоящих фотографиях. Но ведь сейчас все это делается через Интернет, правда?

– Да, следы обычно остаются именно там. У Йена Дрюитта был компьютер? Лэптоп? Планшет?

– Нам они никогда не попадались. И зная, что он не купался в деньгах, это не удивительно, не так ли?

– А что насчет Клайва Дрюитта?

– То есть не передавал ли он нам ничего такого? Если вы об этом, то ответ отрицательный. Хотя, возможно, он и придержал бы их, если б обнаружил. Ему компьютер не помешал бы. Правда… он не считает последние копейки, так что мог бы купить его сам. Зачем прятать то, что принадлежало сыну?

– Это становится логичным, если в нем что-то есть, – предположил инспектор.

– Но это необходимо было проверить. А это значит, что он должен был знать, что искать. Что до меня, мне это кажется маловероятным.

– А женщина, у которой он жил? Его квартирная хозяйка? Как ее звали?

– Флора Беванс. Думаю, что она вполне могла попридержать лэптоп или планшет, и не уверена, что она передала бы их Дрюитту, потому что могла сама найти им применение.

– В конце концов, он мог использовать мобильный, – сказал Линли.

– Вот только…

– Боже! Вы что, хотите сказать, что у него не было даже мобильного? – Линли посмотрел на сержанта. Он уже повернул на А49, и теперь перед ними простиралась прямая дорога на Ладлоу.

– В этом нет никакой логики, – продолжил Томас. – Он же не жил при церкви. Значит, викарию было необходимо как-то связываться с ним. Даже если в том месте, где он жил, имелась стационарная линия – насколько, по-вашему, это было удобно? Ему надо было вечно нестись домой, чтобы прослушать сообщения, или у него должен был быть кто-то, кто принимал бы их для него. Я этого не понимаю. Мобильный должен где-то быть. И мы должны его разыскать.

Барбара понимала его логику и в то же время чувствовала себя не в своей тарелке, потому что, когда она рылась в вещах Дрюитта, ей ни разу не пришло в голову хоть раз спросить себя о гаджетах, которыми мог обладать диакон.

– Полагаю, об этом стоит прежде всего поговорить с мистером Спенсером, – предложила она. – Это викарий. Он ко всему этому не имеет никакого отношения, если вы понимаете, о чем я. Думаю, что он скажет нам всю правду: компьютер, лэптоп, планшет, мобильный или что там еще…

– Значит, с ним надо переговорить завтра же утром.

До Гриффит-Холла они добрались довольно поздно. Линли осторожно проехал на своей драгоценной игрушке сквозь узкие ворота, ведущие на парковку, и нашел парковочное место, расположенное достаточно далеко как от остальных машин, так и от случайных прохожих, которые могли бы до нее дотронуться. Они забрали свой багаж, и уже через мгновение Миру Мир вновь приветствовал Барбару в Ладлоу и знакомил Линли со своей персоной и размерами своих ушных мочек.

– Я оставил вам те же самые номера, – любезно сообщил он и повернулся к Барбаре. – Могу показать вам дорогу, если забыли… Надо ли помочь вам с багажом?

Барбара хотела было ответить, что вряд ли когда-нибудь забудет дорогу до своей комнаты или ее роскошь и комфорт.

– Думаю, мы доберемся сами, – сказала она Миру. – За мной, инспектор. – И направилась в сторону лестницы.

Сначала они добрались до ее бывшей комнаты, и Линли, как всегда, галантно распахнул дверь.

– Ничего себе, – сказал он, прежде чем поставить свой чемодан на пол.

– Нет-нет, инспектор, эта комната моя. Вы должны жить в другой.

– Всё в порядке, сержант, – ответил Томас. – Главное, что есть крыша над головой.

– Вы в этом уверены? То есть я хочу сказать… Старший детектив-суперинтендант Ардери жила в другом номере. Он больше. А эта комната… Честно говоря, я думаю, что ей хотелось, чтобы я помучилась.

– Когда мы живем за счет Мет, то мучаемся все, сержант. Вам помочь донести вещи?

– Я справлюсь, – заверила его Барбара. – А то вы потом не сможете найти путь назад. Сплошные коридоры, лестницы и пожарные выходы… Но… вы точно уверены, что не хотите жить в комнате, в которой жила Ардери?

– А насколько эти комнаты могут отличаться друг от друга?

– Ну… кое-какое различие есть, – ответила сержант.

Май, 17-е

Ладлоу, Шропшир

Как только Барбара увидела гримасу на лице Линли, вежливо вставшего из-за стола, за которым завтракал инспектор, она поняла, что ей надо было настоять на своем. Накануне вечером сержант лишь быстренько осмотрела апартаменты – другого названия она не смогла придумать, – в которых жила Ардери во время их предыдущего визита, и чувство вины заставило ее немедленно вернуться в номер Линли с чемоданом в руках. Конечно, ей хотелось пожить в номере Ардери. Наверняка в ближайшее время она не сможет позволить себе жить в таких хоромах за свои собственные деньги. Но Барбара знала, что этот номер не про нее.

Инспектор открыл дверь с зубной щеткой в руках. На ней была толстенькая колбаска пасты. «Его дантист, – подумала сержант, – должен им гордиться».

– Сержант? – Томас прищурился. – Что-то случилось?

– Нам надо поменяться комнатами, – ответила она.

– Надо? Это еще почему?

– Поймете, когда увидите. Вы же еще не распаковались? Я имею в виду, помимо зубной пасты? Ну и зубной нити, если вы хороший мальчик, а у меня есть подозрение, что вы именно такой, когда речь идет о гигиене рта.

– Рад, что вы это заметили.

– Отлично. Но в любом случае собирайте ваши пожитки, и я покажу вам дорогу. – Свой собственный чемодан Хейверс поставила на пол и ногой протолкнула его в комнату.

– И все-таки почему?

– Почему нам надо поменяться номерами? Да потому, что другой пышнее и больше подходит вашей… вашему высочеству, или как там еще…

– Не говорите глупостей, сержант, – возразил Томас. – И вы и я пользуемся комнатами только для того, чтобы спать. Нам от них больше ничего не нужно. По крайней мере, мне. А вот если вы, возможно, встречаетесь здесь с каким-нибудь дьяволом в мужском обличье и в туфлях для чечетки, о котором я еще не узнал от Ди Гарриман, вам лучше остаться там, где вы разместились сейчас. Увидимся утром.

Сержант решила, что он об этом еще пожалеет, и, увидев утром его гримасу, поняла, что не ошиблась. Но Линли отказался обсуждать, как он спал – или не спал – ночью, поэтому, закончив завтрак, они направились к викарию.

Полицейские нашли его выходящим из церкви Святого Лаврентия, скорее всего после утренней службы, потому что он был окружен несколькими пожилыми леди, похожими на прихожанок и державшими в руках одинаково переплетенные книги.

«Такое количество паствы может вогнать в депрессию, – подумала Барбара. – Хотя сейчас середина недели и, наверное, именно в этом причина».

Попрощавшись с женщинами, Кристофер Спенсер заметил Барбару и Линли. Он подошел и присоединился к ним как раз за кованой решеткой, определявшей границы церкви.

– Сержант Хейверс, – дружелюбно произнес викарий. – Вы все еще в городе или недавно вернулись?

Барбаре было приятно, что он запомнил ее имя, хотя необходимость помнить по именам свою паству должна была, по ее мнению, заставить священника придумать способ, как хранить все имена у себя в голове.

– Недавно вернулась, – ответила она и представила Линли. – Мы надеемся поговорить с вами, когда у вас будет время.

– Ну конечно. Хотите пройти в дом? Правда, смогу предложить вам только кофе, ну и, может быть, пару закусок сомнительной свежести.

Барбара с инспектором отказались.

– Мы не задержим вас надолго, – пояснила сержант.

– Так, может быть… – Спенсер указал на дверь в церковь и сказал с сожалением: – Там сейчас абсолютно никого нет, если вам нужно уединение. На утренних службах теперь мало прихожан. Да и на воскресных тоже, если только очередной террористический акт не загоняет людей в церковь.

Детективы сказали, что не возражают, и Спенсер пошел вперед, туда, где располагалась, по его словам, часовня Святого Иоанна.

Барбара запомнила ее по своему предыдущему визиту: громадное вертикальное окно из цветного стекла, которое невозможно было забыть, потому что оно избежало разрушения.

Спенсер заговорил первым.

– Вы вернулись из-за Йена, – сказал он. – Не уверен, что смогу рассказать вам что-то новое, чего не сказал во время нашей последней встречи.

– Оказалось, что с его смертью еще не все ясно, – вмешался в разговор Линли. – Нам придется порыскать еще немного.

– И начинаете вы свое рысканье с меня?

– Мы занимались этим уже вчера.

– И что, всплыло мое имя?

– Только в связи с тем, что осталась пара вопросов, которые вам не задали в первый раз.

– Понятно. Что ж, я не уверен, что смогу помочь вам, но с удовольствием попытаюсь.

Линли поблагодарил его в своей обычной изысканной манере и кивнул Барбаре.

– Когда я была в городе в прошлый раз, – начала сержант, – мистер Дрюитт передал моему командиру вещи своего сына. Мы просмотрели их и не нашли в них ничего необычного, если вы меня понимаете.

– Вы хотите сказать, полагаю, что это были вещи человека, посвятившего себя Богу. – Спенсер передвинул очки с переносицы на лоб, и они немедленно стали двигаться обратно в сторону переносицы.

– Вот именно, – согласилась Барбара. – Но мы с инспектором… Мы подумали, что, возможно, нескольких вещей на месте не оказалось, и хотим проверить это у вас. Он ведь какое-то время жил с вами и вашей женой, так?

– Да, совсем недолго. Но я уверяю вас, что ни я, ни Констанция не позволили бы себе завладеть чем-то, что принадлежало Йену. Мы бы сразу заметили, если б он что-то забыл. И вернули бы забытое. Что же касается наших детей и внуков…

Барбара постаралась успокоить его, сказав, что они не собираются обвинять его потомков в клептомании.

– Нам просто интересно, – сказала она, – не видели ли вы его с какими-то из недостающих вещей. Мы даже не уверены, что они действительно недостающие, потому что не знаем, были ли они у него вообще.

– Понятно. И о чем идет речь?

– Мобильный телефон, персональный компьютер, планшет или лэптоп.

Спенсер кивнул и задумался.

– Живя у нас, он пользовался нашим компьютером, – ответил он наконец. – Это настоящий монстр – я хочу сказать, что он очень большой и довольно старый, но нам его хватает. Полагаю, что Йен получал на нем электронные письма и использовал его для связи с многочисленными людьми, с которыми встречался. Конечно, я не могу сказать, что у него было на его другой квартире. Может быть, он купил себе компьютер, когда стал жить отдельно. Но, когда жил со мной и Констанцией, он не пользовался ничем, кроме нашего компьютера. По крайней мере, я никогда ничего не видел у него в руках.

– Даже мобильного телефона?

– Ох, простите… О мобильном я не подумал. Да, конечно, у него был телефон. Одна из этим умных штучек, или как там они называются.

Барбара посмотрела на инспектора. «Есть!» – читалось у нее в глазах.

– В вещах, которые мы получили от его отца, мобильного не было, – сказала она. – И у Флоры Беванс – это женщина, у которой он снимал комнату, – его мобильного тоже нет. Вы не знаете, где он может быть?

– Странно, правда? – сказал священник, переводя глаза с одного детектива на другого. – Не могу понять, почему его не было, если только его не забрали. А не могли его взять в качестве вещественного доказательства после смерти Йена? Я спрашиваю потому, что он всегда очень тщательно следил за ним, поэтому в ту ночь телефон должен был быть у него. Ему ведь все время кто-то звонил. Телефон был необходим ему постоянно – он не любил, когда люди звонили и не могли дозвониться. То есть когда звонили ему или сюда, или на квартиру.

На минуту все замолчали, обдумывая услышанное.

– Насколько я помню, – задумчиво сказал Линли, – забрали его прямо из церкви, не так ли? Он то ли вел службу, то ли готовился к ней, то ли переодевался после нее…

– Ну конечно! Ризница, – улыбнулся викарий. – Йен должен был оставить его там, когда облачался в церковные одеяния. Сила привычки – ведь он не хотел, чтобы телефон звонил, вибрировал, или что там еще, во время службы. Прошу вас, пойдемте.

Викарий вывел их из часовни и пошел по главному нефу. Они дошли до алтаря, где тяжелая дубовая дверь, вмурованная в стены собора, открывалась в ризницу. Здесь Спенсер зажег несколько ярких электрических ламп, осветивших закрытые шкафы, задвинутые ящики и застекленные витрины. В последних лежали предметы, использовавшиеся во время службы: потиры, дискосы, кресты и тому подобное. Все остальное было развешано по шкафам и разложено по ящикам.

– Итак, – обратился Спенсер к детективам, – он должен быть где-то здесь. Скорее в ящиках, чем в шкафах. В шкафах висят сутаны, стихари и ризы. То есть крупные детали облачения. В сутанах есть карманы, но маловероятно, чтобы Йен положил мобильный в карман сутаны, в которой собирался служить, согласны? Давайте проверим ящики.

Барбара увидела, что в более широких ящиках хранились накрахмаленные белые одеяния для алтаря. Дальше шли праздничные хоругви. Больше в них ничего не было. Но имелся еще целый ряд меньших по размеру ящиков, в которых были аккуратно сложены столы, свечи, буклеты по истории церкви, открытки на продажу и, как оказалось, мобильный телефон со связкой ключей.

– Вот мы и нашли его, друзья, – произнес викарий. – Телефон должен быть Йена, потому что это точно не мой. А это ключи от его машины.

«Ну конечно, – подумала Барбара. – Йен не мог обходиться без чертовой машины!»

Он ни за что не стал бы пользоваться общественным транспортом для поездок в город из дома Флоры Беванс и ни за что не стал бы полагаться на него, направляясь на свои многочисленные встречи. Об этом она тоже не догадалась поговорить с Ардери, и сейчас сержант была сильно сконфужена. Она взглянула на Линли, чтобы определить, насколько тот недоволен ею и командиром, но на его лице было задумчивое выражение.

– А вы не знаете, где может быть его машина? – обратился он к Спенсеру.

Прежде чем ответить, викарий несколько раз дернул себя за нижнюю губу.

– Здесь везде парковка запрещена. Только для резидентов, доставки и все такое; правда, есть несколько мест, где можно припарковаться на срок до двух часов. Но не думаю, чтобы Йен ими пользовался, потому что в церкви он проводил больше времени… – Подумав еще, Спенсер продолжил: – Есть две парковки, которые ему подошли бы. Одна – за колледжем, Вестмерсийским колледжем, рядом с Касл-сквер, а вторая – совсем рядом с библиотекой. Это на другой стороне Корв-стрит, вверх по Булл-ринг. Оттуда очень легко добраться до церкви. Однако, – и в этом месте в голосе Спенсера прозвучало глубокое сожаление, – проблема в том, что ее должны были давно эвакуировать. Блокираторы они здесь не используют. Не имеют привычки.

– А не мог ее забрать его отец? С запасными ключами? – предположил Линли.

– Возможно. Если только он знал, где ее искать.

– А вас он об этом не спрашивал?

– Только вы, – покачал головой викарий.

– А что это была за машина? – поинтересовалась у него Хейверс.

– Боже! Мне искренне жаль, но я никудышный знаток машин. Я ее видел, но не удосужился запомнить ничего, кроме того, что она была голубой. И старой. Вот и все, что я могу сказать.

Ладлоу, Шропшир

Прежде чем они расстались с викарием, Линли предупредил его, что, возможно, они с Хейверс заберут его компьютер на экспертизу; поскольку им пользовался Йен Дрюитт, когда жил у Спенсеров, там, возможно, остались следы, которые могут помочь им в розыске. Казалось, Спенсер встревожился, когда услышал слово «следы», но не стал спрашивать, о каких именно следах говорит инспектор, и заверил детективов, что в случае необходимости будет готов предоставить свой компьютер.

Инспектор и сержант отправились дальше. Теперь их первоочередной задачей было найти зарядку для телефона Дрюитта, который полностью разрядился. Линли предположил, что в гостинице должны быть зарядки на любой вкус, специально для рассеянных постояльцев, забывающих свои дома, поэтому они тронулись в обратном направлении.

В это время рынок на площади уже вовсю функционировал. Оказалось, что сегодня был день одежды, постельного белья и всякой старинной мелочи. Линли удивился, что Барбара заинтересовалась всем этим, но его удивление сошло на нет, когда сержант сказала:

– Инспектор, а вон Гарри. – И повела его не к одному из прилавков, а к группе из пяти человек, предлагавших свой товар прямо с одеял, которые они расстелили на булыжниках на восточной стороне площади.

Линли понял, что Гарри – это пожилой мужчина с устрашающего вида немецкой овчаркой. Он был одет в чистую, хотя и сильно мятую одежду: слегка коротковатые брюки и рубашку для гольфа с надписью «Сент-Эндрюс»[143], вышитой на левой стороне груди. На ногах у него были сандалии-биркенштоки[144], а голову от солнца защищала соломенная шляпа с обвислыми полями. Ее он снял, когда увидел приближающуюся Барбару, и, встав, отвесил ей церемонный поклон. Овчарка поступила так же, но без поклона, – правда, с радостным вилянием хвостом. Линли понял, что ее зовут Малышка Пи, и, по словам Барбары, она была ласковой, как котенок.

– И что мы предлагаем сегодня? – поинтересовалась Хейверс. – Сколько вы планируете здесь просидеть, прежде чем ПОП вас выгонит?

– Как же я хочу подружиться с офицером Раддоком, – произнес Гарри голосом, потрясшим Линли своими модуляциями. – Мне доставляет значительное огорчение наше взаимное непонимание с этим человеком. Честное слово, я этого не хочу.

– Тогда зачем вы это делаете?

– Человеку бывает грустно видеть весь этот мусор, который производит наше общество.

Линли понял, что бродяга сейчас говорит о предметах, разложенных на его одеяле. Там были: пара потускневших ножниц для резки виноградных лоз, два кожаных собачьих поводка, четыре фарфоровые чашки без блюдец, две тарелки для сандвичей в отличном состоянии, древняя логарифмическая линейка, угломер и часы «Своч». Рядом лежали три аккуратно сложенных кардигана.

– Кроме того, естественно, – продолжал Гарри, – меня привлекает возможность пообщаться с прогуливающимися здесь людьми, что доставляет мне большое удовольствие. Такого не происходит, когда ты просто сидишь на тротуаре перед витриной магазина и играешь на флейте. За долгие годы я заметил, что люди старательно избегают бомжей. Уверен, они просто боятся, что те могут у них что-нибудь попросить, а они не будут знать, как на это реагировать. Да и Малышка Пи не сильно облегчает жизнь. Кроме вас, сержант, еще никто никогда не подходил ко мне в подъезде… А кто ваш спутник, если мне позволено будет спросить?

– Это детектив-инспектор Линли, – объяснила Барбара. – Он тоже из Мет, как и я.

– А можно ли узнать, что вы и инспектор Линли делаете в Ладлоу?

– Конкретно сейчас мы ищем зарядку для телефона. Нам удалось разыскать мобильный Йена Дрюитта.

– Неужели? Так что, это был какой-то заговор?

– Не узнаем, пока не зарядим телефон. У вас ведь нет зарядки, правда?

– У меня есть телефон. Много лет назад я уступил волнениям моей сестрицы по поводу моего сна и других привычек. Но зарядки у меня нет – по причине отсутствия места, где ее можно использовать. Иногда я отдаю свой телефон на пару часов своему банкиру, и он его заряжает.

Еще один сюрприз. Трудно представить себе, что у этого одетого как пугало человека есть банкир.

Гарри предоставил слово Хейверс.

– Происходило в городе в последнее время что-нибудь интересное, о чем стоит поговорить? – поинтересовалась сержант. – Что-нибудь вроде массовой пьянки? Или волнений на площади? А может быть, сыроделы решили выйти на забастовку?

Гарри непроизвольно поднял рубашку и стал почесывать тело, по цвету напоминавшее рыбье брюхо.

– На территории замка готовится ежегодный Шекспировский фестиваль, – сказал он, – но я сомневаюсь, что вы это имели в виду. Хотя кто-то там вчера провалился в люк на сцене и сломал ногу – крышку люка плохо закрепили. Дайте подумать, что еще… Ага. Два дня назад у нас перед концертным залом сломался автобус, и тридцать восемь пожилых леди в джемперах, жакетах и грубых башмаках были вынуждены три часа ждать замену. Можно было бы предположить, что пожилые дамы – которые так много повидали за свою жизнь – будут вести себя терпеливо. Но несколько тростей взлетели в воздух, и по крайней мере одна нога в ортопедическом ботинке грозно притопнула. Офицеру Раддоку пришлось с ними побеседовать. Если б он этого не сделал, то городу угрожали бы беспорядки синеголовых женщин[145].

– А пьяниц из «Харт и Хинд» ему не приходилось огорчать, после того как я уехала?

– Об этом мне ничего не известно, но это вполне возможно, если вспомнить, что за молодежь нынче пошла и что колледж находится совсем рядом.

– Значит, он никого не засовывал к себе в машину?

Гарри посмотрел сначала на нее, а потом на Линли. Инспектор заметил, что у него честные и умные глаза.

– Надеюсь, что бедняга не попал в беду, – заметил бродяга. – Он совсем не плох, хотя и не позволяет всем нам, – тут он указал на своих компаньонов и их одеяла, – заниматься бизнесом. Но все это он делает по требованию мэра и муниципалитета. Никто не в обиде на него за то, что он выполняет их приказы.

Линли не был уверен, что понимает, к чему Барбаре нужен весь этот разговор. И не знал, есть ли у нее какой-то план. Оказалось, что какой-то план все-таки существует, потому что, обменявшись с бродягой еще парой фраз, она распрощалась с ним, посоветовав внимательнее следить за происходящим в Ладлоу и вручив свою карточку на тот случай, если ему в голову придет что-то интересное.

Пока они шли до Гриффит-Холла, Барбара пояснила:

– Этот парень много чего видит. Он рассказал мне кое-что о том, как ПОП развозит пьяных студентов колледжа… по неизвестным местам. И я сама видела, как он – я имею в виду Раддока – занимался бог знает чем с молодой женщиной в патрульном автомобиле ночью на парковке за полицейским участком. При этом он сказал мне, что у него нет ни девушки, ни партнера, – речь опять о Раддоке, сэр, – это-то и заставило меня задуматься. Как я сказала командиру, если он занимался глупостями на парковке за участком с молодой девицей, любой мог войти в помещение и прикончить Дрюитта. Так что Раддок вряд ли заинтересован в том, чтобы кто-нибудь узнал, как все произошло на самом деле.

Когда они подошли к входу в Гриффит-Холл, их жестом руки остановил молодой человек, оказавшийся на этот раз не Миру Миром, и сообщил Хейверс, что для нее есть записка. Он передал ей сложенный лист писчей бумаги, который Барбара развернула. Прочитав записку, она сказала Линли:

– Это от ПОПа. Если он нам понадобится, надо просто позвонить. Он готов помочь. – Она подняла глаза от записки и добавила: – Полагаю, вы захотите с ним встретиться, сэр.

– Конечно, – ответил Томас.

– В холле вас ожидает какой-то джентльмен, – сообщил им молодой человек за стойкой. – Я сказал, что не знаю, когда вы вернетесь, но он пожелал подождать.

Джентльменом оказался Клайв Дрюитт. Когда они подошли к нему, он оторвался от чашки кофе и уточнил:

– Вы офицеры из Мет? Мой член Парламента сказал, что должны приехать двое.

Мужчина сообщил, что привез вещи Йена, на тот случай, если они захотят посмотреть на них еще раз.

Другой офицер – «та женщина», как он ее назвал; Линли увидел, как Хейверс напряглась, услышав такое определение, – заверила его, что они с сержантом все внимательно просмотрели, но у него «сложилось впечатление о той женщине. Еще раньше, когда я встретился с ней в Киддерминстере, от нее… слегка попахивало. Но не будем об этом. Она же больше не занимается этим делом?».

Слова Линли о том, что это «не совсем так», не добавили старшему мужчине спокойствия, но Томас не жаждал выслушивать его рассуждения о дыхании Изабеллы, поскольку прекрасно понимал, к чему это может привести их с Хейверс, и не хотел этого. Так что он поблагодарил Клайва Дрюитта за то, что тот доехал до них, и спросил – как уже спрашивал не в первый раз, – не было ли у его сына персонального компьютера, планшета или лэптопа.

– У Йена? – Дрюитт усмехнулся. – Ни черта подобного. Он полный профан в том, что касается техники. Несколько лет назад у него был компьютер, но Йен расколотил его вдребезги, когда понял, что удалил всю информацию, которой не пользовался. Все закончилось тем, что он зачистил всю операционную систему. И этого ему хватило на всю жизнь.

– То есть у него не было ни электронной почты, ни странички в Фейсбуке, или ЛинкдИн, или чего-нибудь в этом роде? – поинтересовалась сержант.

– Для всего этого он пользовался мобильным телефоном. Кстати, его не было среди его вещей. Хотелось бы знать, что с ним произошло.

– Он у нас, – сказал Линли.

В этот момент на сцене появился Миру Мир, который предложил кофе, минеральную воду или апельсиновый сок.

– Нам нужно, чтобы кто-нибудь перенес коробки в мою комнату, – сказал Линли молодому человеку.

– Лучше поставить их у меня, инспектор, – вмешалась Барбара. – Больше места, если мы будем их открывать.

– Я очень надеюсь на это, черт возьми, – заметил Клайв Дрюитт. – Я вообще надеюсь, что вы всё пересмотрите заново. На этот раз ничто не должно остаться незамеченным.

– Мы не уверены, что это имело место раньше, – заметил Линли. И, прежде чем Дрюитт успел возразить ему, попросил его сообщить даты рождения всех членов семьи Дрюиттов и телефонный номер каждого из них. Он объяснил, что на телефоне может стоять пароль, а люди есть люди, и умерший вполне мог использовать часть этих данных в качестве такого пароля.

Дрюитт спросил, когда нужны эти данные. Линли вежливо заметил, что, если он не возражает, они хотели бы получить их немедленно. Хейверс достала свою записную книжку, и на лице у нее заранее появилось выражение заинтересованности по отношению к любой информации, которую собирался сообщить им Дрюитт. Сообщение началось с того, что Клайв позвонил жене, так как оказалось, что он знает лишь дату рождения их старшего ребенка, да и то не уверен в этом до конца. К счастью, у жены таких проблем не было, и Дрюитт стал вслух повторять вслед за ней цифры, чтобы Барбара могла их записать. Закончив, он какое-то время слушал то, что говорила ему жена, а затем сообщил сержанту, что Йен очень любил свою двоюродную бабушку Уму, и немедленно сообщил Хейверс все ее данные.

Закончив свой разговор, Дрюитт резко спросил у Линли:

– А что вы хотите от этого телефона?

– Это стандартная процедура. Мы направим запрос его телефонному провайдеру, но ваша информация может помочь нам получить какую-то информацию еще до того, как они на него ответят.

– Мой сын был чистым мальчиком, – сказал Дрюитт. – Если кто-то скажет вам противоположное, знайте, что он врет.

Он достал довольно большой плотный конверт и вручил его инспектору. Линли увидел, что в нем лежат бумажник, Библия, Книга общих молитв[146], книжка с адресами и пачка счетов, которые отец Йена оплатил после его смерти. Хейверс написала расписку. Когда она передала ее Дрюитту, тот встал со словами:

– Если я больше ничего не могу для вас сделать…

– Только одну вещь, – предположил Линли. – Сейчас они занимаются поисками машины Йена, но, хоть у них и есть его ключи, они не знают ни производителя, ни модели, ни года выпуска. Не можете ли вы просветить нас? А может быть, машина уже у вас?

У Дрюитта машины не было, но он подсказал им, что надо искать «Хиллман»[147] 1962 года выпуска, голубой, с сильно проржавевшими арками задних колес. На заднем стекле наклеены переводные картинки, посвященные в основном «Кинкс»[148], но есть несколько, посвященных «Роллинг стоунз». Регистрационного номера он не знает, однако в городе наверняка не так много таких машин.

– Кто-то убил Йена, – сказал Дрюитт, доставая из кармана ключи от своей машины. – Вот здесь, стоя перед вами, я клянусь: кто-то убил моего сына.

– Выдать убийство за самоубийство через повешение крайне сложно, – заметил Линли самым мягким тоном, на который только был способен.

– Однако кто-то, – заявил мужчина, – смог это сделать.

Ладлоу, Шропшир

Брутал даже не удосужился придумать хоть какое-то оправдание. И это было самое ужасное. Да, Динь мутила с Финном, и да, Финн жил с ними в одном доме. Но ведь он и Брутал никогда не были близкими друзьями.

Динь была уверена, что Брутал сам выбрал Фрэнси. Наверное, он даже преследовал ее, подбадривая себя мыслями типа: «Дай-ка я посмотрю, западет ли эта цыпочка с большими сиськами на меня?» И в то же время он наверняка думал: «Если это то, чего тебе хочется, Динь, то смотри, что из этого может получиться». В этом тоже был весь Брутал. Все это было грандиозно нечестно, потому что ему за это ничего не было. А то, что ему за это ничего не было, его никак не извиняло, поскольку, когда он притащил Фрэнси в дом – хотя они вполне могли сделать это в доме Фрэнси, или в ее машине, или, на худой конец, где-то на берегу реки Тим, – Динь поняла, что Брутал подает ей сигнал. Ну что ж, решила она, пусть так и будет. Если ему хочется, чтобы все развивалось именно так, все будет развиваться именно так. Но только не с ее подругами, чего бы он себе там ни напридумывал.

Динь решила переговорить с Фрэнси. Она знала, что это будет достаточно просто, потому что – если только Фрэнси не трахалась до потери пульса с кем-то обладающим для этого соответствующим прибором, – она была человеком привычек. Поэтому, когда Динь достаточно пришла в себя, чтобы не думать больше о Фрэнси, стоящей на коленях перед промежностью Брутала, она направилась туда, где могла найти подругу, – на урок в класс по рисованию с натуры.

Он ютился на задворках кампуса Палмерс-Холл на Милл-стрит, в одном из трех мест города, где располагались классы и аудитории колледжа. Здесь художественная студия соседствовала с фотостудией, лабораторией цифровой печати и классами, предназначенными для изучения средств массовой информации. Нижняя половина стекол в окнах студии была заклеена плотной бумагой, так же как и стекло во входной двери. Динь знала, что это было сделано для того, чтобы обеспечить натурщикам хотя бы минимум прикрытия от желающих подсматривать в окна.

Когда Динь открыла дверь в аудиторию, к ней подошла преподаватель, поднявшая руки ладонями вверх и вперед, в универсальном жесте, означающем «вход запрещен». Динь объяснила этой довольно импозантной женщине в белом медицинском халате, заляпанном краской и вымазанном углем, что ей надо перекинуться парой слов с Фрэнси Адамиччи.

– Она занята, – ответила преподша. – Вам придется подождать перерыва. И прошу вас, подождите снаружи. Это закрытые занятия.

– Она не будет против. Это важно.

– Я против.

– Всё в порядке, миссис Максвелл, – подала голос Фрэнси с возвышения, на котором стояла, повернувшись в три четверти, абсолютно голая, с венком на голове и полупустой корзинкой с фруктами, которую она прижимала к бедру. – Я ее знаю. Если она хочет остаться, то я не возражаю. – Произнося это, она не повернула головы и не изменила позы, как будто хотела продемонстрировать Динь, что ее вмешательство в процесс обнаженного позирования ей ничуть не мешает.

– Если только она не будет вас отвлекать, – согласилась миссис Максвелл.

– Она не будет, – сказала Фрэнси. – Правда, Динь?

Та заверила преподавательницу, что будет краткой и быстро исчезнет, и ей позволили подойти к натурщице. Подойдя к Фрэнси, Динь наконец сообразила, что выбрала не лучшее время для разговора, поскольку ей хотелось остаться с подругой один на один, а это было невозможно, пока Фрэнси позировала. Кроме того, вид обнаженной привел ее в уныние. У подруги была роскошная фигура, не то что у самой Динь, у которой все тоже было в порядке, но не так.

В отличие от большинства молодых девушек, Фрэнси не стала удалять себе волосы на лобке. Они были аккуратно подстрижены в форме щита, но не превращали молодую женщину в девочку, модель, демонстрирующую нижнее белье, или порнозвезду. И вообще Фрэнси как-то заявила, что если парню не нравится, как выглядит настоящая женщина, то он может катиться ко всем чертям. Она не собирается изменять свое тело в угоду подростковым фантазиям. Однако убрала волосы во всех других местах. Волосатые подмышки и ноги? А может быть, еще волосатые пальцы на ногах? Волосы на сосках? На это она никогда не пойдет. «Есть просто женщины, а есть настоящие женщины», – говорила Фрэнси. Что бы это ни значило.

Динь подошла как можно ближе к помосту.

– Я просто хочу знать, это он или ты? – негромко сказала она.

– Ты имеешь в виду, кому пришла в голову идея? – Фрэнси не стала прикидываться непонимающей.

– Начнем с этого, а потом пойдем дальше.

– Но это же вообще ничего не значит, – сказала Фрэнси. – Брутал – милашка, но он… Я хочу сказать, что он мне не нужен, Динь. Ему… сколько? Восемнадцать уже есть? И что мне делать с восемнадцатилетним?

– Но отвечать ты не хочешь, так? – прошипела Динь.

– Что? Чего я не хочу?

– Ответить, чья была идея. Прежде всего я хочу знать именно это.

– Идея? Хорошо. Дай подумать… – Размышляя над тем, что произошло в комнате Брутала, или, по крайней мере, притворившись, что размышляет об этом, Фрэнси нахмурила брови. – Знаешь, – сказала она наконец, – я не совсем уверена.

– Просто класс! И ты хочешь, чтобы я в это поверила?

– Но ведь ты же меня знаешь, правильно? – Когда Динь ничего на это не ответила, Фрэнси вздохнула и произнесла: – Ладно. Я попробую. – И через несколько мгновений мнимых усилий добавила: – Он катался по реке на байдарке.

– Один?

– С ним была какая-то девица. Я ее совсем не знаю.

– Как она выглядела?

– Не помню. Я ведь специально их не изучала. Может, у нее были сутулые плечи. А, вот, вспомнила – у нее была жуткая прическа. Майка на лямках – это я тоже помню – и совершенно кошмарные шорты, которые я рассмотрела, только когда она вышла из байдарки. Они висели у нее на заднице. Цвет? Совершенно омерзительный. Испорченных мягких груш.

Динь закатила глаза. В том, что Фрэнси заметит прическу и одежду любой девчонки, она не сомневалась.

– Продолжай, – поторопила она подругу.

– Я стояла на Ладфорд-бридж. Шла из дома, когда услышала, как кто-то позвал меня по имени, и увидела их – Брутала и Отвисшую Задницу. На ней еще были очки, меняющие цвет на солнце. Да, а еще у нее было что-то на шее. Что-то огромное, как олимпийская медаль, или вроде того.

– Эллисон Франклин, – заключила Динь. По такому описанию ее легко было узнать.

– Может быть, – продолжила Фрэнси. – Так вот, я услышала, что кто-то меня приветствует, помахала рукой и сказала что-то вроде «ты такой мускулистый и изысканный», или что-то похожее.

– А ты хоть когда-нибудь делаешь перерывы? – поинтересовалась Динь.

– Я ничего не хотела сказать, – Фрэнси быстро взглянула на подругу и сразу же получила замечание от миссис Максвелл. – Это вообще ничего не значит. Просто фигура речи такая. А вот Брутал… Он воспринял это как приглашение к действию, потому что попросил меня подождать. Сказал, что хочет обсудить лабораторку по биологии.

– Ты же не учишь биологию. И он не учит.

– Вот именно поэтому я и подумала, что он подает мне какой-то знак. Может быть, он хочет избавиться от девицы и мне надо ему подыграть? Да и кто его осудит, увидев эти кошмарные шорты? Некоторым надо быть особо осторожными относительно того, что демонстрировать окружающим, согласна? Короче, выяснилось, что я права. Когда они выбрались из байдарки, Брутал взасос поцеловал девицу и похлопал по заднице – может, для того, чтобы убедить ее, что принадлежит только ей, или как там еще… Не имею ни малейшего понятия. И она отвалила, а мы с ним всерьез занялись биологией. Только, сама понимаешь, это была другая биология.

Динь стало душно. В комнате и так было жарковато – наверное, из-за присутствия обнаженной Фрэнси с торчащими сосками, – и некоторые из учеников сильно вспотели. Но что касалось Динь, ее душила ярость, которую она ощущала как горящий кусок угля в животе.

– Значит, это была его идея? Или твоя? – произнесла она громче, чем собиралась. – Чья же, ради всего святого?

Фрэнси внимательно посмотрела на нее и попросила у миссис Максвелл короткий перерыв: корзинка, мол, становится слишком тяжелой. Пять минут? Десять?

Миссис Максвелл согласилась на пять, и Фрэнси поставила корзинку и спустилась с помоста. Рядом лежал халат из сераскера[149] с поясом, но она не стала заморачиваться и осталась голой. Они с Динь отошли в угол комнаты, где были свалены мольберты, подрамники с холстами, планшеты и другие принадлежности для рисования.

– Послушай, – начала Фрэнси, – ты же всегда говорила, что вы с Бруталом не две половинки. Поэтому я и не подумала, что это так важно.

– Чья это была идея? – рыкнула Динь.

– Наверное, обоих… Динь, я не знаю.

– Тогда рассказывай, что произошло. И поточнее.

Фрэнси переступила с ноги на ногу. Вперед выдвинулось одно округлое бедро. Девушка машинально почесала лобок.

– Кажется, я спросила его, в чем там дело с этой биологией, – сказала она. – А он сказал, что ему захотелось чего-то новенького. Потом выдал мне эту свою ухмылку – надо признать, что он просто очарователен, хотя и слишком молод, на мой вкус, – и я спросила, в каком смысле новенького. В смысле кого, чего или как? Он ухмыльнулся еще раз, откинул назад волосы, как обычно это делает, и посмотрел как…

– Я знаю его стандартную программу. Ближе к делу.

– Ну, и мы пошли в дом. Выкурили по косячку и потискались. Вот и всё.

– Да ладно тебе, – голос Динь стал еще громче. Трое художников подняли головы от мольбертов. Она перешла на шепот: – Ты стояла на коленях и явно не молилась за мир во всем мире.

– Ну да, я собиралась сделать ему минет, – согласилась Фрэнси. – Но ведь все это было несерьезно. Мы просто оказались там, и он был тем Бруталом, каким иногда бывает, и мне показалось…

Неожиданно Фрэнси замолчала. Глаза Динь наполнились слезами. Она злилась на себя за то, что показала свою реакцию, не говоря уже о том, что вообще огорчилась.

– Динь! – воскликнула Фрэнси. – Боже мой! Но ведь вы же с ним не две половинки, да? И это ничего не значило. Просто развлечение, немного секса, он и я, двадцать минут, а может, и еще быстрее.

– Ты хочешь сказать… – Губы Динь настолько пересохли, что она боялась, что они сейчас лопнут. – Ты хочешь сказать, что когда я захлопнула дверь, вы… Вы что, продолжили? То есть вас поймали за руку, но вам это было все равно?

– А почему нет? Мы же поднялись для этого… Я не знаю, что тебе сказать. Динь, ты же сама рассказывала мне о парнях в Кардью-Холле. Об этом разносчике с банками для твоей матушки. И о том, который на задней скамейке в церкви на Пасху… А как насчет того, который перекрывал крышу в конюшне? Или что, все это было враньем?

– Сейчас дело не в этом, – ответила Динь. – Ты же знала, что я и Брутал… и мы вместе живем, Фрэнси.

– Но вы же не живете с ним вдвоем. И мне в голову не пришло, что это может тебя расстроить. Неужели ты думаешь, что я… И потом, мы же сделали все это не по-настоящему. И он не смог кончить. То есть не смог мне в рот. Поэтому пришлось…

– Замолчи немедленно! – завизжала Динь и непроизвольно подняла руки, чтобы заткнуть уши.

– Прости! Ну прости меня! – Фрэнси расплакалась. – Если б я только знала, что он что-то для тебя…

– Ничего он для меня не значит! Я думала, что да, а оказалось, что нет!

Фрэнси посмотрела на дверь. К ним двигалась миссис Максвелл.

– Я не хотела сделать тебе ничего плохого, – поспешно сказала она. – А то, что я сказала о групповушке… Так это было первое, что пришло мне в голову. Но когда я увидела твое лицо, то сразу поняла, что ты расстроена, только не могла сообразить почему; ведь все эти парни из Кардью-Холла и… А они вообще были, Динь? Или был только Брутал? Потому что если это так, то я прямо сейчас и здесь умру, потому что никак не хотела причинить тебе боль. Я просто вела себя как последняя дура. Вот и всё.

– Дамы, если вы закончили ваш тет-а-тет… – В словах миссис Максвелл звучал скрытый смысл.

– Динь. Дини…

Это было последнее, что услышала Динь, вылетая из двери. На глаза у нее навернулись слезы, но она не понимала отчего и боялась даже задуматься о том, что их вызвало. Правда состояла в том, что она никогда не врала Фрэнси насчет парней в Кардью-Холле и насчет того, что и где она с ними вытворяла. А многие вещи вообще не говорила. Но правда была и в том, что Брутал всегда значил для нее нечто большее. Только она слишком хорошо знала, кто он и что собой представляет, и не понимала, что ей с этим делать.

Ладлоу, Шропшир

Линли отправился на поиски машины Йена Дрюитта, а Хейверс осталась в гостинице с его телефоном вместе с зарядкой, которую – как они и надеялись – им дали на рецепции, и списком дней рождения и телефонных номеров членов семьи Дрюиттов, включая и тетушку Уму. Со своей стороны, Томас решил начать с окрестностей церкви Святого Лаврентия, на тот маловероятный случай, что Йен Дрюитт смог припарковаться где-то неподалеку, в стороне от запрещающих знаков.

Выйдя из гостиницы, он вновь направился в сторону Касл-сквер. На ней оказалось много народа. Три туристических автобуса, припаркованных неподалеку, недавно высадили в начале Милл-стрит десант своих пассажиров, и многие из них направились на площадь, привлеченные стендами со старинными безделушками.

Вместо того чтобы пробираться сквозь толпы на площади, Линли пошел по тротуару и пересек площадь уже в самом ее конце с восточной стороны. Здесь он увидел Гарри Рочестера и его коллег-бродяг, которых местный ПОП выгонял с площади. «Должно быть, это Гэри Раддок», – решил инспектор. Полицейский оказался крепким парнем ростом около шести футов с внушительной талией без грамма жира и круглым лицом. Выглядел полицейский старше, чем ожидал Линли. Инспектор думал, что ему около двадцати одного года, но мужчина выглядел на все тридцать. Они с Гарри Рочестером были погружены в беседу, в которой не замечалось никакой агрессии.

Подходить к ним Линли не стал, а вместо этого перешел через площадь у них за спиной и оказался на подступах к церкви Святого Лаврентия. Этот путь вывел его к мощенной булыжником улице шириной чуть больше древней телеги, которыми пользовались купцы, доставлявшие товары жителям замка; а улица – на Колледж-стрит, прямо напротив церкви. По дороге он увидел первую парковку. И не только ее, но и вывески с ограничениями, о которых говорил мистер Спенсер: посетителям разрешается парковаться на срок не более двух часов, по истечении которого машины будут вывезены на штрафстоянку. На самой улице располагались жилые дома – странная смесь зданий, отделанных сайдингом или красным кирпичом, – и она плавно переходила в Линни-стрит. Здесь здания были несколько моложе, чем те, что окружали церковь, и смотрели они прямо на реку Корв. Парковка там тоже была запрещена, и знаки сообщали о том, что случится с теми, кто нарушит эти ограничения. Если б Йен Дрюитт припарковался непосредственно рядом с церковью, его «Хиллман» немедленно эвакуировали бы – возможно, именно в ночь его смерти.

Прежде чем звонить по телефонам, указанным на предупреждающих знаках, Линли решил на всякий случай проверить ближайшую городскую парковку. На плане города он определил, что та находится за Вестмерсийским колледжем и добраться до нее можно с северной стороны Касл-сквер. «Что ж, короткая прогулка в погожий день…» – подумал инспектор.

Вернувшись на площадь, он вновь оказался на самой границе территории рынка, с которой уже успели исчезнуть нарушители правил торговли. ПОПа Томас увидел в дальнем конце площади с западной стороны, где стоял небольшой белый фургон. В нем торговали разными вариантами сосисок-гриль, аромат которых наполнял воздух мыслями о предстоящем ланче.

Раддок разговаривал с мужчиной, который, по-видимому, был хозяином фургона и которому он объяснял какие-то правила размещения рекламной доски с названиями различных блюд и цен на них. По-видимому, эта доска затрудняла проход на территорию Вестмерсийского колледжа, поскольку, когда офицер отошел, доску отодвинули, хотя хозяин фургона, судя по его виду, не очень этому обрадовался.

Линли отвернулся в поисках парковки, которую легко обнаружил за корпусами колледжа. Так как она действовала по принципу «оплатите и предъявите»[150], инспектор решил, что если б «Хиллман» и был припаркован здесь, то его уже давным-давно эвакуировали бы. И тем не менее он решил проверить. Парковка была заполнена – скорее всего, машинами студентов, – но она не была слишком велика, и Линли понадобилось не больше десяти минут, чтобы обойти ее всю. На ней не было никакого старья, подобного «Хиллману» 1962 года, хотя «фольксвагеновский» дом на колесах в жутком состоянии был не намного его моложе.

Как и раньше, телефон службы эвакуаторов был указан в нескольких местах. Вместо того чтобы идти и проверять парковку возле библиотеки, Линли решил позвонить по нему и выяснить адреса штрафных стоянок. Ему повезло – такая стоянка была только одна, и ему сказали, что ее можно обнаружить в двух милях к северо-востоку от Ладлоу, на дороге 4117, сразу за Рокгрином. Он сразу же узнает это место по громадному вращающемуся розовому слону, фигура которого установлена прямо перед стоянкой. Одному богу известно, для чего хозяева установили ее, но никто из разыскивавших стоянку никогда не проезжал мимо.

Следующий звонок инспектор сделал на штрафную парковку, потому что ехать на нее, даже имея в перспективе возможность полюбоваться на вращающегося розового слона, не имело смысла, если машины там не было. Но беседа с телефонисткой, за чем последовал длительный период ожидания, во время которого Томас заметил, как двое студентов обменяли деньги на прозрачный пакетик, несомненно содержащий запрещенные вещества, закончилась сообщением, которого он ждал. Да, на стоянке есть «Хиллман» 1962 года. А он что, его владелец?

Линли пояснил, что он не владелец, а инспектор полиции. А владелец умер, и поэтому они разыскивают его автомобиль.

Кто же в этом случае будет платить штрафы? За эвакуацию и за хранение машины?

Линли сказал, что все заплатит. Так было проще, чем использовать законный путь, позволявший вырвать машину из капкана стоянки без оплаты штрафов.

Так как стоянка находилась за пределами города, а машину с нее он хотел забрать сам, инспектор вызвал такси. Он ждал в начале Милл-стрит. Довольно скоро появилась машина; за рулем восседала похожая на бабушку водитель, а из динамиков несся классический – но, к счастью, мягкий – рок-н-ролл.

Женщина сразу же сообщила Томасу, что прямой дороги в Рокгрин нет, поэтому, пока они кружили по городу, он страдал под мелодии «В стране парней», «Черед плакать Джудит» и «Джонни Ангел»[151].

Вращающийся розовый слон появился как раз в середине «Скажи Лауре, что я люблю ее». Линли расплатился и задумался, почему его миновали все эти подростковые страсти. Правда, в возрасте шестнадцати лет у него были гораздо более серьезные проблемы: умирающий отец, мать, заведшая интрижку со своим врачом-онкологом, несчастный потерянный младший брат, его собственные горе и смятение…

Войдя на штрафную стоянку, Линли увидел фургон, по-видимому служивший хозяевам стоянки и домом, и офисом. Хозяевами оказалась пожилая пара лет семидесяти, одетая в одинаковые комбинезоны с вышитыми на груди именами. У него на груди было вышито «Конкретно Роджер», а у нее – «Чисто Люсинда». Было ясно, что она также выполняет обязанности телефонистки. Линли предъявил им свое удостоверение, объяснил причину своего появления и еще раз упомянул о том, что владелец «Хиллмана» – некто Йен Дрюитт – умер в марте. Ни Роджеру, ни Люсинде это имя ни о чем не говорило, а вот то, что инспектор оказался из полиции Метрополии, произвело на них впечатление. Раздались возгласы типа «И что же плохого он натворил, это парень?» (Роджер) и «А вы что, ребята, его преследовали?» (Люсинда), после чего хозяева заявили, что не смогут отдать машину без дополнительных доказательств того, что у детектива-инспектора Линли есть право ее забрать. Сначала Томас подумал, что они хотят оставить это старье для собственных нужд, но потом понял, что они просто решили воспользоваться редким шансом насолить полиции, и предупредил, что если он получит такое подтверждение, то им придется расстаться с машиной, потеряв при этом оплату за два месяца ее пребывания на штрафной стоянке.

Это быстро расставило все точки над i, и как только «Чисто Люсинда» прокатала его кредитную карточку, «Конкретно Роджер» провел его к машине. Коварная парочка уже успела задвинуть ее в самый конец одного из рядов машин. Они поняли, что проиграли, и решили получить хоть что-то.

Линли поблагодарил Роджера, и, когда тот ушел, внимательно осмотрел машину снаружи. Покрышки были практически лысыми, в правом переднем крыле зияла дыра, а в остальном машина выглядела в точности как ее описал Клайв Дрюитт: древняя, со ржавыми колесными арками и с украшенным старыми переводными картинками задним стеклом. Было видно, что ее первый владелец был любителем концертов. Память о своих походах он увековечивал переводными картинками, и Клайв Дрюитт был прав – сердце этого человека было безраздельно отдано «Кинкс», а на втором месте в нем были «Роллинги».

Линли отпер машину и распахнул водительскую дверь. Судя по состоянию обивки, она была такой же аутентичной, как и всё в этой машине. Ее надо было или капитально чинить, или менять. Швы на водительском сиденье разошлись, а верхняя часть спинки заднего сиденья сильно выцвела на солнце.

Томас залез внутрь и попробовал завести двигатель. «Хиллман», лишенный всех электрических новшеств, сажающих аккумулятор, сразу же заработал. Линли отъехал к забору стоянки, выключил двигатель и приступил к более тщательному осмотру.

Начал он с багажника, по виду которого сразу понял, что Дрюитт был не слишком-то аккуратен в том, что касалось машины. Помимо инструментов, необходимых для смены колеса, хотя самой запаски в багажнике не было, здесь же лежали несколько одеял мышиного цвета. Сверху и сбоку от них находились пять банок с моторным маслом, что говорило о том, что «Хиллман» просто пожирает смазку. Еще три банки были уже пусты и ждали, когда их выбросят. В самую глубь багажника был засунут древний пуловер, а под ним виднелась машинка для удаления катышков с одежды, вся липкая поверхность которой была залеплена толстым слоем меха животных. Наличие этого меха объяснялось присутствием двух ловушек, промаркированных надписями: «Общество охраны кошек от жестокого обращения», под которыми располагался телефонный номер.

Больше в багажнике, кроме пыли и грязи, ничего не было, поэтому инспектор перешел к салону автомашины. Здесь он заметил, что Йен Дрюитт использовал ее в качестве передвижного офиса. На заднем сиденье Линли нашел несколько картонных папок в специальном контейнере. Лежали они там в полном беспорядке, и в них Томас обнаружил счета за ремонт машины за многие годы; рекламу «Хэнгдог Хилбиллиз» – эксцентричной музыкальной группы, в которой, согласно отчету Хейверс, Дрюитт играл; результаты поиска в Интернете информации о программе «Божественный патруль» в крупных городах Соединенного Королевства; результаты еще одного поиска по запросу «волонтерские программы помощи жертвам насилия»; чеки за бензин за последние десять лет, включая информацию о километраже на момент заправки; сборник проповедей, произнесенных известными деятелями англиканской церкви, и сборник стихотворений Уильяма Батлера Йейтса[152] с закладкой на стихотворении «Второе пришествие». Под контейнером лежал большой дорожный атлас, изданный двадцать лет назад, истрепанные страницы которого говорили о его частом использовании. Линли пролистал его, но не нашел ничего особенного – никаких отметок на тех местах, которые представляли для Дрюитта особый интерес.

Удивительно, но на полу у заднего сиденья лежало корыто – оно было положено таким образом, чтобы половая щетка, приделанная к нему, могла под углом вместиться в салон. На щетке не было щетины, а вместо нее была прикреплена толстая струна. Нахмурившись, инспектор какое-то время размышлял над этой конструкцией, пока не понял, что это вклад диакона в саунд «Хэнгдог Хилбиллиз» – басовое корыто.

Он перебрался на переднее пассажирское сиденье и открыл перчаточный ящик. Здесь им было обнаружено, что Йен Дрюитт пользовался солнечными очками с диоптриями, которые он аккуратно прятал в кожаный очечник. Тут же находились документы на машину и бумаги, подтверждающие наличие страховки. В глубине лежала карточка члена Королевского автомобильного клуба и брошюра Национального фонда[153], говорившая о том, что владелец интересуется религиозной, архитектурной и аристократической историей страны. Однако самым интересным было первое найденное указание на то, что Йен Дрюитт был сексуально активным мужчиной. В перчаточном ящике лежала упаковка презервативов. Открыв ее, инспектор увидел, что половина из двадцати уже отсутствует.

Ладлоу, Шропшир

К концу первого часа работы с мобильным Йена Дрюитта Барбара уверилась в том, что если б она работала в Блетчли-парк[154], то Британия неминуемо пала бы под натиском нацистской Германии. В отсутствие старшего инспектора Линли она попыталась использовать каждую дату рождения, чтобы открыть телефон. Сержант вводила их слева направо, а потом справа налево. Потом произвольно перепутала их – спонтанная мысль, которая привела к полной неразберихе. После этого Хейверс принялась за адреса, которые сообщил им Клайв Дрюитт, но и это ни к чему не привело. Для того чтобы эта чертова штуковина окончательно не заблокировалась, ей приходилось выключать и снова включать ее после каждого третьего введения неправильного пароля. В конце концов Барбара решила бросить мучиться. Вместо этого она занялась еженедельником Дрюитта и стала просматривать его в обратном порядке, начиная с даты смерти диакона, пытаясь соотнести имена из еженедельника с адресной книгой Ладлоу. После этого начала обзванивать всех тех людей, которым была назначена встреча (неважно, состоявшаяся или нет), указанная в еженедельнике.

В местной адресной книге Барбара нашла не все имена, и сержант решила, что люди, скрывавшиеся под ними, жили или в другой части Шропшира, или их имена были попросту исключены из справочника. Те же, до кого ей удалось дозвониться, даже не пытались скрыть своей связи с Дрюиттом. Это заняло у нее несколько часов, но в результате Барбаре удалось выяснить несколько деталей, которые, хотя и не были интригующими, помогли им получить больше информации о передвижениях Дрюитта задолго до его смерти.

Когда Линли вернулся со своих поисков машины, Хейверс была на стоянке, в самом дальнем ее конце, где устроила себе перекур. Она была приятно удивлена, когда на ее глазах детектив-инспектор въехал на стоянку на разваливающемся «Хиллмане». До этого на ее памяти он оказывался в подобных машинах лишь тогда, когда ей удавалось заманить его в свой «Мини». Особенно ей понравился вид его сшитого на заказ костюма, испачканного об интерьер машины Дрюитта.

Линли остановился рядом с ней и выбрался из машины.

– Так вот какая это тачка… – протянула Барбара. – Она, кажется, еще хуже, чем моя, хотя я была уверена, что такое невозможно.

– Внутренности тоже очень похожи, – ответил инспектор. – Правда, в ней нет упаковок от еды, продающейся навынос. По-видимому, диакон предпочитал питаться дома.

– Или пользовался мусорными контейнерами.

– Возможно, – Линли выудил из машины пару вещей.

– Нашли какие-то улики? – поинтересовалась сержант.

– Вполне насыщенная общественная жизнь, а больше ничего. – С этими словами он сообщил Барбаре, что оставляет ее наедине с ее пагубной привычкой и что будет ждать ее в холле гостиницы.

Она быстренько прикончила сигарету. Когда сержант вошла в помещение, Томас раскладывал папки на кофейном столике и пытался донести до Миру Мира – который, сгорая от любопытства, вертелся неподалеку, – что с удовольствием выпил бы чая: «“лапсанг сушонг”[155], или, ежели такового не окажется, “ассам”[156]».

– А «Эрл Грей»[157] не подойдет? – с надеждой в голосе спросил Миру Мир.

– Прекрасно, – согласился Линли. Обратившись к Хейверс, он поинтересовался: – Сержант, для вас тоже «Эрл Грей»? Или он уничтожит далекий от полезного эффект вашей сигареты?

– Прекрасно, – ответила Барбара. – Я люблю «ПиДжи Типс»[158], – сказала она Миру Миру. – Но если его нет, то выпью и «Эрл Грей».

Когда молодой человек отправился заниматься чаем, Линли поинтересовался у Барбары о ее успехах. Она призналась, что ей практически пришлось выбросить белый флаг. Но, с другой стороны, заметила сержант, ей удалось кое-чего добиться, используя еженедельник Дрюитта и местную адресную книгу.

На время, пока она предавалась своей пагубной привычке, Хейверс спрятала свою записную книжку в сумку; сейчас она выудила ее на свет божий, убрала табачную крошку с кончика языка и начала свой рассказ. Рассказала о двух парах родителей, чьи дети посещали клуб, потому что Дрюитт назначил им встречу – как это было указано в ежедневнике – перед тем, как они появились в клубе впервые. «Они от него просто без ума, – сообщила она Линли. – Послушать их, так в клубе не было даже намека на что-то, помимо отеческих наставлений, подготовки к школе, игр на свежем воздухе и так далее».

– А еще Дрюитт встречался с человеком из Бирмингема, – продолжила свой рассказ сержант. – Эта женщина начала в своем городе успешную программу «Божественный патруль», призванную бороться с молодежью, которая ночи напролет проводит на улицах. Все эти походы по клубам, массовые пьянки, наркотики… Все как обычно. Только у них там есть еще и центр по отрезвлению. Пасторы выходят на улицу, собирают там молодежь и приводят ее в этот центр, где ей предлагают суп, кофе, чай, сандвичи и все такое прочее. Диакон хотел ввести здесь такую же систему. Думаю, что Гэри Раддок должен был быть в курсе – к слову, надо будет поговорить с ним, – потому что до сих пор всем этим в городе занимался только он, и, должно быть, это надоело ему хуже горькой редьки.

Кроме этого, она указала на имя Макмурра, появлявшееся в еженедельнике Дрюитта несколько раз накануне его смерти.

– Речь идет, – сказала Барбара, – о Деклане Макмурре, которого с диаконом связывала любовь к кошкам.

– Ловля, кастрация и выпуск на свободу? – уточнил Линли. – В багажнике машины Дрюитта я нашел ловушки.

– Ловушки принадлежат Макмурру, – сообщила Барбара. – Он спрашивал меня о них, когда я ему позвонила. Большой любитель кошек.

Потом речь дошла до Рэнди, Блэйка и Стю, имена которых в еженедельнике упоминались без фамилий. Оказалось, что они были членами «Хэнгдог Хилбиллиз». Выяснить ей это удалось только после того, как она вскрыла одну из коробок Клайва Дрюитта. Там была реклама с именами всех музыкантов: Рэнди играет на банджо, Блэйк – на гитаре, а Стю – на ударных. Но фамилий не было и в рекламе, поэтому Барбаре не удалось найти их, хотя она считает, что если они с Линли проедут в одно из мест, где проходили их концерты, то смогут найти там кого-нибудь, кто знает их полные имена. Если это будет необходимо.

Со Спенсерами в еженедельнике все было понятно, поскольку Дрюитт трижды записывал их на обеденное время. Еще два имени принадлежали людям, которых диакон посещал в изоляторе временного содержания в Шрусбери.

Услышав это, Линли достал одну из папок. Ее он вместе с другими вытащил из машины Дрюитта.

– Здесь информация, – произнес инспектор, – о добровольной программе по надзору за деятельностью изоляторов временного содержания.

– Прошлый раз все в один голос говорили о том, что этот человек был повернут на волонтерской деятельности.

– Что-то еще об этих именах в еженедельнике?

– Три из них относятся к лежачим больным, членам прихода церкви Святого Лаврентия. Один из них в тот момент находился в больнице. Четыре имени – жертвы преступлений. Ничего особо серьезного – всякая мелочь. Хотя один, ставший жертвой группового хулиганства, получил ранение головы.

– У него здесь есть информация еще об одной волонтерской программе, – заметил Линли. Он порылся в папках и протянул одну Барбаре. – Это программа помощи жертвам насилия. – Когда Хейверс открыла папку и просмотрела содержимое, инспектор добавил: – Странно все это.

– Что именно?

– Даже для человека, посвятившего себя служению Господу, такое количество волонтерских программ немного зашкаливает.

– Именно это мы с командиром и подумали с самого начала. – Барбара рассказала обо всем, что ей удалось выяснить во время своей первой поездки, и добавила: – Мистер Спенсер рассказал, что Дрюитт никак не мог сдать экзамен на настоящего священника, или как там у них это называется[159], сэр. Пытался пять раз, да так и не смог – и все из-за нервов. Может быть, все вот это, – тут сержант указала на стопу папок перед ними, – это его ответ на отсутствие возможности служить Богу и людям так, как он этого хотел?

Линли кивнул, но все еще выглядел задумчивым.

– В машине также были презервативы, – сказал он. – Упаковка на двадцать штук. Осталось только десять. О чем это может говорить?

– Он мог раздавать их ребятам в городе. Я имею в виду, тем, кто постарше, сэр. Это было бы в его духе, как вы думаете?

– Что-нибудь еще?

– Самое очевидное. У него где-то есть девушка, и он старался предохраняться. Хотя это и странно.

– Что у него была девушка?

– Что мы нигде не наткнулись на ее имя, – покачала головой Барбара. – Нигде никакого упоминания. Но, с другой стороны… – Сержант подняла еженедельник. – Здесь кое-что есть. Эта Ломакс. Женщина.

– Вы думаете, что презервативы имеют к ней какое-то отношение?

– Маловероятно. Если только ему не нравились бабушки. Мы с командиром с ней встречались. Ей лет семьдесят.

– И что?

– В еженедельнике ее имя упоминается семь раз. Мне с командиром она рассказала, что встречалась с Дрюиттом из-за кризиса в семье. Ей необходимо было с кем-то поговорить.

– А что с этим не так? Он ведь, в конце концов, служитель Церкви.

– Правильно, но она сама сказала нам, что не религиозна, и темнила по поводу того, как встретилась с ним в первый раз. Кроме того, вот еще что: Дрюитт никогда и никого не наставлял на путь истинный. То есть никто из тех, с кем я говорила, не упоминает об этом. Ни один. Все в один голос говорят, что он был классным парнем, но ни один не обращался к нему за наставничеством ни в духовном, ни в каком-нибудь другом смыслах. А эта Ломакс? Она встретила нас со своим адвокатом. Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что с ней надо встретиться еще раз.

– Так давайте этим и займемся, – предложил Линли.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Когда Рабия Ломакс открыла дверь и увидела на пороге офицера Замухрышку, имени которой она никак не могла вспомнить, и мистера Элегантность, у нее мелькнула мысль о том, что стоит побеспокоить Ахиллеса, но она этого не сделала. У нее было чем заняться в этот вечер, и в первую очередь надо было дозвониться до членов Комитета по техническому обслуживанию и текущему ремонту и сподвигнуть их на совещание. А если она позвонит Ахиллесу, то ей придется его дожидаться. Рабия решила, что проще будет самой разобраться с этими двумя и отправить их восвояси.

Офицер Замухрышка, обращаясь к ней, заговорила первая:

– Миссис Ломакс, не могли бы мы поговорить с вами? Это детектив-инспектор Линли. Прошу прощения за то, что нам пришлось вернуться. Мы хотели бы кое-что перепроверить. Вы не желаете позвонить своему адвокату?

«Интересный поворот событий», – подумала Рабия, ломая голову в попытках вспомнить имя женщины. С каких это пор копы сами предлагают вызвать адвоката? Такого не было ни в одном из сериалов, которые она смотрела по телику. Обычно все было как раз наоборот.

– Прошу прощения, – сказала она, – но я не могу вспомнить, как вас зовут.

– Барбара Хейверс, – ответила Замухрышка. – Так мы можем поговорить?

– Что-то случилось?

– А что, что-то должно было случится?

– Откуда я знаю… У меня точно нет никакой дополнительной информации о мистере Дрюитте. Вы же из-за этого пришли?

Мягким голосом, полностью соответствующим его костюму, который был не только превосходно скроен, но и предварительно ношен слугой для того, чтобы придать ему более «обжитой» вид, инспектор вмешался в разговор:

– Мы с сержантом Хейверс прибыли сюда для того, чтобы уточнить некоторые детали смерти мистера Дрюитта.

– А вы, ребята, разве это уже не сделали? Не знаю, что еще сказать помимо того, что я уже сказала.

– Правильно, вы сообщили нам кое-какую информацию, – сказала сержант Хейверс. – Но после этого произошло кое-что, и вот мы снова здесь. Вы позволите войти?

Совершенно рефлекторно Рабия обернулась – она не смогла бы объяснить, почему сделала это.

– Что с вами поделаешь, – ответила женщина, не стараясь придать своему голосу дружелюбный оттенок.

Миссис Ломакс сделала шаг назад и пропустила их в дом. Никаких напитков предлагать она не стала, и ее расстроила просьба сержанта принести стакан воды. Второй офицер попросил о том же, и у нее мгновенно возникло подозрение, что все это было частью какого-то заранее разработанного плана. Она чуть было не посоветовала им пройти в магазин через улицу и купить там по бутылке на брата, но сообразила, что это может настроить их всех друг против друга. Поэтому Рабия отправилась за водой – два стакана, каждый полон наполовину – и присоединилась к ним в гостиной. Она пришла как раз вовремя, чтобы увидеть, как сержант возвращает фотографию в рамке на каминную полку. Рабия с одного взгляда поняла, что это за фото: опять пилоты консорциума, с беспечным видом стоявшие перед приобретенным ими летательным аппаратом.

– Прошу вас, – Рабия протянула каждому из них стакан. Ни один не сделал ни глотка. «Они, – решила Рабия, – пытаются вывести меня из себя». Но она не собиралась терять присутствие духа. – И как же я могу помочь вам на этот раз?

Детектив-инспектор чуть заметно кивнул сержанту. Движение было настолько легким, что Рабия ни за что не заметила бы его, если б только не следила пристально за ним, как за старшим по званию.

– Ладно, начнем, – сказала сержант. – Мы потратили некоторое время, связываясь со всеми, кто упоминается в еженедельнике мистера Дрюитта. В том самом, в котором есть и ваше имя. Конечно, мы не смогли переговорить со всеми – он был человеком общительным, – но нам удалось нащупать некую систему, о которой мы хотели бы поговорить с вами.

– Сомневаюсь, чтобы я могла пролить свет на систему в чьем-то дневнике, сержант.

– Кто знает, кто знает… – Голос сержанта звучал почти весело. – Оказалось, что мистер Дрюитт умудрился засунуть свой нос в целую кучу социально ориентированных проектов. – Она стала перечислять их, загибая пальцы на руке, и Рабия поняла, что это делается для того, чтобы усилить впечатление. – Детский клуб и родители посещавших его детей; программа «Божественный патруль»; программа помощи жертвам насилия; программа по надзору за деятельностью изоляторов временного содержания, которая привела его в Шрусбери, где он проверил, чтобы все камеры были идеально чистыми; церковный хор; добровольная дружина в том районе, где он жил… А еще у него были встречи с мэром и тремя членами муниципалитета.

Рабия постаралась притвориться заинтересованной. При этом она почувствовала, как на границе ее волос на голове появляется тонкая линия испарины.

– Я не уверена, что понимаю, что вы хотите сказать всем этим, – произнесла миссис Ломакс. – Вы что, потратили на беседы с людьми, указанными в еженедельнике мистера Дрюитта, чертову уйму времени?

– Отличный вопрос. – Сержант Хейверс шутливо отсалютовала ей одним пальцем. – Все это я проделала по телефону, потому что все имена – за исключением мэра и членов муниципалитета – упоминаются в еженедельнике по одному разу.

– И все-таки я вас не понимаю, – заметила Рабия.

– Все просто: когда мы были здесь в прошлый раз – я и мой старший командир старший детектив-суперинтендант Ардери, – вы сказали нам, что встречались с диаконом, дабы обсудить ситуацию в вашей семье.

– Совершенно верно. Именно это я сказала, и именно для этого мы встречались.

– Понятно. Но все дело в том, что мистер Дрюитт никогда и ни с кем не встречался для обсуждения семейных проблем. Конечно, вы можете возразить, что иногда из-за этих семейных проблем малышей отправляют в детские клубы, правильно? Но все равно я решила уточнить, не хотите ли вы что-то поменять в своих показаниях. – Замолчав, сержант наконец сделала глоток воды. Рабия заметила, что второй офицер так и не прикоснулся к своему стакану.

– Вы это о чем? – поинтересовалась Рабия. «Я говорю слишком тихо. Не пойдет».

– Я о тех показаниях, которые вы дали мне и моему командиру, старшему детективу-суперинтенданту Ардери, как я уже сказала. О тех, в которых вы сказали, что встречались с мистером Дрюиттом по поводу вашей семьи. Семь встреч по поводу семьи.

Рабия поняла, что ей пора придумать что-то более конкретное, и отчаянно пожалела, что не делала заметок о том, что сказала во время первой встречи. Но что сделано, то сделано, так что она решила блефануть и навсегда избавиться от этих людей.

– Мы с мистером Дрюиттом говорили о моем старшем сыне, – уточнила она.

– Это сильно выделяет вас среди всех других, – заметила сержант. – Больше он никого и никогда не вразумлял.

– Соглашусь, что это меня выделяет, – парировала Рабия. После паузы, во время которой она поняла, что полиция ждет от нее еще что-то, чего она не хотела говорить, миссис Ломакс продолжила: – Что-нибудь еще?

– Может быть, вы скажете, о чем шла речь в беседе о вашем сыне?

«Но ведь у этой женщины, – подумала Рабия, – наверняка есть записи их прошлой беседы».

Ей захотелось посоветовать ей свериться с ними, но больше всего ей хотелось, чтобы они убрались из ее дома.

– Я уже говорила. О семейных проблемах.

– А их бывает очень много, – заметила сержант. Она выглядела одновременно торжественной и ожидающей продолжения. – Так о чем же шла речь?

– Не понимаю, какое это имеет отношение к полиции, – возмутилась Рабия.

– Абсолютно никакого. Вот только мужчина, с которым вы обсуждали вашу семейную ситуацию, вдруг взял да умер.

– Вы что, хотите сказать, что в этом есть какая-то связь? Как я уже говорила, мы беседовали по поводу моего сына Дэвида.

– Это тот, у которого умерла дочь?

– Нет, того зовут Тим, – машинально ответила Рабия, прежде чем поняла, что произошло.

– Поняла, – Хейверс кивнула. – Только в прошлый раз вы говорили нам, что обсуждали именно того, у которого умерла дочь. Он ведь человек зависимый. Алкоголь? Наркотики? Или что-то еще?

– У меня оба сына наркоманы, сержант, – пояснила Рабия. – Один в ремиссии, второй – нет. Возможно, что во время этих семи встреч с мистером Дрюиттом я говорила об обоих – ведь у Тима умерла дочь, а Дэвида только что оставила жена с детьми. Родители не прекращают участвовать в жизни своих детей лишь потому, что дети выросли. Когда-нибудь вы это поймете, если не понимаете сейчас. – Хозяйка встала и положила руки на бедра. – Что еще я могу для вас сделать?

Сержант взглянула на инспектора. Во время всей беседы тот только наблюдал за происходящим и был возмутительно молчалив, не сводя при этом глаз с Рабии. Несмотря на небольшой шрам на верхней губе, он был красивым мужчиной, молчаливым и торжественным, таким, каким, по ее мнению, и должен быть мужчина: видным, достойным восхищения, с которым можно пофлиртовать, и без закидонов, требующих отдельных объяснений.

– Пока больше ничего, – негромко произнес он первые слова с того момента, как вошел в дом.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Линли всегда мог определить, когда Хейверс собирается закусить удила. Это было видно, во-первых, по ее походке: она менялась с ее обычно неторопливого фланирования на нечто напоминающее атаку, как будто она шла против ветра там, где никакого ветра не было; и, во-вторых, по выражению ее лица: на нем мог быть написан или триумф «ЕСТЬ!», или уверенность в том, что она знает, что надо сделать, чтобы «ЕСТЬ!» оказалось не за горами. Сейчас, идя к машине, она демонстрировала и то и другое.

– Вы же ее видели, правда? – Голос Барбары звучал негромко, и она украдкой оглядывалась, как будто из ближайшего окна должен был выскочить некто с записывающим устройством.

– Видел. Но не уверен, к чему может привести это случайное совпадение.

– А что, если это вовсе не случайное совпадение? – Сержант остановилась прямо посередине улицы.

Инспектор оглянулся на дом – уютный, ухоженный, совсем не зловещий и ничем не выделяющийся среди таких же домов на улице.

– Рабия Ломакс и Кловер Фриман позируют на одной фотографии с еще восемью или десятью личностями, скорее всего пилотами, перед планером, – медленно произнес Томас. – Полагаю, они члены какого-то клуба?

Этот вопрос Хейверс проигнорировала, потому что у нее была информация, которой ей не терпелось с ним поделиться.

– Да, да. Но забудьте вы сейчас про Рабию Ломакс. Дело не в ней, а совсем в другой.

– В Кловер Фриман.

– В Нэнси Сканнелл.

– В ком?

– В Нэнси Сканнелл, сэр. Она на этой же фотографии. Вместе с Кловер Фриман. И с миссис Ломакс. Она одна из этих пилотов. А еще она патологоанатом, производившая вскрытие Йена Дрюитта. Именно она назвала его смерть самоубийством. Теперь понятно?

Линли было понятно только то, что Хейверс слишком сильно перевозбудилась. Кроме того, он понимал, что в членстве Нэнси – если это можно так назвать – в группе пилотов не больше случайного, чем в членстве в этой же группе Кловер Фриман и Рабии Ломакс.

– Барбара, просто задумайтесь, – сказал он, – почему вы придаете этому такое значение? Мне кажется совершенно естественным, что два человека, знающие друг друга по профессиональной деятельности, могут неожиданно обнаружить общие интересы. Здесь что, есть аэродром для планеров?

– Ну да, в Лонг-Минд. И мы туда забирались – мы с командиром – для того, чтобы поговорить с Нэнси Сканнелл. Она сказала, что может встретиться с нами только там, поскольку ей в тот день надо было помочь кому-то с запуском планера. А уже позже мы узнали, что Рабия Ломакс входит в ту же группу пилотов. Все они на паях владеют планером. Что, на мой взгляд, выглядит якобы совершенно случайным совпадением там, где случайностями и не пахнет.

– Глупости, – возразил ей Линли. – Маловероятно, чтобы в Шропшире было больше одного поля для полетов планеров. Так что если есть всего одно место для занятий этим видом спорта, то становится еще более вероятным, что две женщины – связанные по работе, Барбара, – рано или поздно выяснят, что обе интересуются планеризмом. Они вполне могли столкнуться друг с другом на взлетном поле. Или на доске объявлений могла появиться информация о том, что лица, заинтересованные в приобретении планера, должны связаться с тем-то и тем-то. Они могли уже раньше обсуждать идею совместного владения планером. А может быть, пришли к ней независимо друг от друга и только на первой встрече потенциальных владельцев выяснили, что они обе планеристки и желают быть членами этой группы. Я просто хочу сказать, что существует множество объяснений и ни одно из них не может быть промаркировано как подозрительное.

– Но ведь я тоже хочу сказать…

– И говорить здесь можно только об одном: о том, что у них есть общий интерес. Это можно отметить, но не более того. Возможно, в будущем это окажется полезным, а может быть полной глупостью, но я надеюсь, что вы не станете разрабатывать эту версию лишь потому, что можете прицепить к ней ярлык.

Сержант отвернулась от него, и по выражению ее лица Линли понял, что она готова еще долго спорить по этому поводу.

– Проверьте ваш телефон, – распорядился он, чтобы остановить ее. – Взгляните, не пробовал ли Раддок связаться с вами?

Перед выездом из гостиницы они позвонили ПОПу, но соединились лишь с его голосовой почтой. Барбара попросила его перезвонить как можно скорее, не объясняя причину. Но на время беседы с Рабией Ломакс она отключила звонок. Теперь сержант достала телефон, как и было велено.

– Пока ничего, – сообщила она Линли. – Так вы не думаете, что нам надо…

– Я думаю о том, что нам не стоит бежать впереди паровоза. Всему свое время, сержант.

– Время, – повторила Хейверс. – Разве не в нем все дело? Ведь именно его у нас нет.

– Ну, Барбара, пока еще не время впадать в отчаяние.

Но выражение лица сержанта говорило о другом.

Май, 18-е

Вустер, Херефордшир

Тревор Фриман проснулся в темноте, чувствуя себя так, будто накануне здорово напился. Он спал как человек, погруженный в анабиоз перед космическим путешествием длиною в целый век, и на мгновение ему действительно захотелось оказаться в одной из этих капсул, потому что возвращение к действительности вызвало в его голове сотни образов, без которых он вполне мог бы обойтись. Они быстро овладели его мыслями, и так же быстро он попытался от них избавиться. К сожалению, безуспешно. Происхождение у них было совсем разное. Это были обрывки беседы, случайно услышанные вчера вечером. Или его собственная неугасимая похоть.

Газ Раддок появился на обеде, на который его, по просьбе жены, пригласил сам Тревор. Но тот малоприятный разговор, который случился у них с Кловер и главной темой которого был ПОП, и та странная манера приглашения молодого человека на обед заставили Тревора заподозрить неладное. В результате он стал сверхнастороженно относиться ко всему происходившему как во время обеда, так и после него. Стейк, картофель, пудинг и салат они съели на патио. И с самого начала – и до самого конца – любое слово, действие, оттенок голоса и взгляд казались Тревору наполненными скрытым смыслом.

Тот наряд, который выбрала Кловер, тоже не облегчил ему жизнь. Обычно в его присутствии она всегда одевалась так, чтобы слегка приглушить свою сексуальность, а на обеде решила вдруг полностью отказаться от этого стиля – выбрала укороченные брюки, не скрывавшие лучшие коленки во Вселенной, сандалии, одна из которых постоянно спадала с большого пальца ее ноги, и топ, созданный, казалось, лишь для того, чтобы постоянно соскальзывать с ее плеча. Может быть, для того, чтобы подчеркнуть, что одеваться ей пришлось в спешке, Кловер не надела бюстгальтер, поэтому ее торчащие соски не смог бы проигнорировать даже слепец.

Правда, она постаралась оправдать такой стиль в одежде. На это у нее ума хватило. Тревор как раз был на кухне и переворачивал стейки в маринаде, когда услышал, как она вернулась с работы. Кло заскочила на кухню и сказала, что будет готова помочь ему, как только сменит форму на что-нибудь более удобное. Он как раз инспектировал запекающуюся в духовке картошку, когда услышал ее голос: «Трев, ты не можешь мне помочь?» Поскольку стейки еще мариновались, с картошкой все было в порядке и ему оставалось только нарезать салат, Тревор решил посмотреть, что ей нужно.

Он нашел Кло в спальне уже переодетой в костюм монашки. Тревор понял, что этот костюм, скорее всего, находился в том пакете, который он обнаружил на пороге, вернувшись домой сегодня днем. Там же, догадался он, был и костюм священника, который Кло разложила на кровати, чтобы он мог надеть его перед тем, как выполнить то, чего она от него ожидала: он будет католическим священником, которого соблазнила монашка. Или она будет благочестивой монашкой, которую священник соблазнит в самый разгар ее молитв. Это больше походило на правду, потому что Кло уже приготовила скамеечку для молитв, придвинув оттоманку к комоду. Сейчас она стояла на ней на коленях, перебирая четки.

Когда Тревор вошел в комнату, Кловер повернулась ему навстречу. У нее было лицо молодой Мадонны. Протянув ему руку, она сразу же объяснила ему, что будет дальше, произнеся:

– Святой отец, вы выслушаете мою исповедь?

Тревор ничуть не сомневался, что Кло намерена доиграть эту сцену до конца. И тем не менее у них была небольшая проблема: фактор времени.

– С большим удовольствием, – ответил он.

Кловер взглянула на кровать, где лежал костюм священника.

– А вам не надо надеть свои одеяния, святой отец?

– И это я сделаю с не меньшим удовольствием. Однако ты забыла кое о чем. На обед придет Газ.

И через мгновение перед ним вновь стояла его жена.

– Черт, я увидела пакет и забыла обо всем на свете… – Она рассмеялась. – Что ж, придется поторопиться. А я-то надеялась, что похотливый священник возьмет на себя инициативу… Но не расстраивайся. Иди сюда, милый. Сейчас сестра Мэри с четками тебе кое-что покажет…

– А ты настоящая шалунья…

– И не сомневайся. Ну, иди же, отец Фриман.

– Кловер, честное слово, – засмеялся Тревор. – У нас нет времени.

– Нет есть. Ты удивишься, когда узнаешь, на что я способна за…

В этот момент раздался звонок в дверь.

– Боюсь, что двадцать секунд – это слишком мало даже для тебя, девочка, со всеми твоими талантами. Придется подождать – и, надеюсь, не слишком долго.

Тревор подошел к ней, поцеловал и ласково провел рукой по ее промежности, а потом увернулся, когда она потянулась к его молнии. Затем вышел из спальни, открыл входную дверь и поприветствовал Газа Раддока в своем доме.

Казалось, что ее авансы должны были бы занимать все его мысли в ожидании того момента, когда они смогут переодеться в свои костюмы. И действительно, то, что ожидалось в спальне, вполне могло отвлечь его от всего, кроме собственного предвкушения, если б только он не услышал, как Газ говорил Кловер: «Мы всегда сможем попробовать, если…» – эту фразу он резко оборвал, когда из дома на патио вышел Тревор с послеобеденным кофе. Полицейский сразу же принялся хвалить еду и сообщил, что он хотел бы уметь готовить барбекю так, как его готовит Трев.

Однако того не так легко было заставить забыть услышанное, поэтому как можно более приятным голосом Тревор спросил:

– И что же вы двое хотите попробовать?

– Речь о Скотланд-Ярде, – ответила Кловер. – Ты же знаешь, каким он бывает, если на него надавить.

– Кто?

– Финнеган, кто же еще?

Тревор позволил этому вопросу немного повисеть в воздухе, прежде чем сказал:

– А я не знаю. Может быть, расскажешь?

Надо признать, что на лице у Кло появилось слегка удивленное выражение, но она продолжила:

– Если люди из Мет захотят встретиться с ним еще раз, то вести они себя будут жестче. Мне хотелось бы присутствовать при их визите. Если мне это не удастся, то там будет Газ.

Тревор хотел бы назвать ее слова умышленным уходом от ответа, но не мог, поскольку все, что она сказала, было абсолютно логично. Он попытался убедить себя, что это только его страсть к Кловер заставляет его с предубеждением относиться ко всему, что может хоть как-то напоминать желание со стороны любого другого мужчины. Он так и отправился бы в постель с этой мыслью, если б не услышал нежное «до свиданья», которое произнесла Кловер, когда Газ уходил.

«Поговорим после» тоже вызвало много вопросов: о чем конкретно? к чему вся эта тайна? к чему этот шепот, чтобы муж ничего не услышал?

Именно это занимало его мысли, когда Кловер закрыла за ПОПом дверь и, обернувшись, увидела, что муж стоит гораздо ближе, чем она предполагала. Но прежде чем он смог задать свои вопросы, она извинилась: «Милый, мне надо на минутку наверх» – и исчезла.

«Для Кловер все оказалось на удивление просто, правда?»

Тревор как раз разбирал детали барбекюшницы, чтобы вычистить их, когда жена вышла к нему на патио. Она вновь надела костюм монахини, но на этот раз с некоторыми вариациями. Теперь, когда Кло предстала перед ним, на ней были только вуаль и плат[160], а четки она повязала вокруг талии.

Его первой мыслью было: «Черт! Соседи!..» – и он оглянулся в поисках любопытных взоров, наблюдающих за ними из окон соседних домов, выходящих на задний двор. Но на протесты времени уже не было, потому что Кловер подошла совсем близко и объявила:

– У сестры Мэри с четками есть для вас кое-что очень интересненькое, – после чего положила руки на пояс его джинсов.

– Я совсем никакой, Кловер. Придется подождать, – смог сказать он, хотя это и была ложь, потому он уже чувствовал тепло внизу живота.

– Ни за что на свете, – ответила жена, дотрагиваясь пальцами до его молнии.

Тревор заметил, что Газ задержался гораздо дольше, чем он ожидал.

– Ты же знаешь, Трев, что воля Божья должна исполняться в первую очередь, – голос Кло был полон благочестия.

– Правда? – переспросил он, чувствуя ее пальцы на своей коже.

– Правда. – Она залезла на стол. Поманила его пальцем. Раздвинула ноги. И прошептала: – Иди же сюда. И да исполнится воля Господа.

Что, естественно, и произошло. Что и должно было произойти, потому что, когда дело касалось Кловер, он становился слабым, как котенок. Воля Господа была исполнена не только на патио, но и позже, в спальне, после того как, убравшись на кухне, Тревор нашел ее в том же образе, в котором она была в самом начале: монашки с четками. На этот раз Кло была полностью одета и очень удивилась и испугалась, когда увидела незнакомца, проникшего в ее келью во время молитвы.

Он был, черт бы его побрал, просто счастлив обнаружить ее в таком виде и сыграть роль незнакомца, решившего взять ее против девичьего желания. Ее испуганные вопросы: «Кто вы?», «Что вы здесь делаете?» – только подтвердили, что именно эту роль Кло предназначала для него. После этого они оба рухнули на постель и провалились в сон.

С Кловер так было всегда. Он позволил ей узнать себя лучше всех в мире, и особенно хорошо она знала то, что в душе Тревор остался все тем же похотливым шестнадцатилетним мальчишкой во всем, что касалось жены. И связано это было в основном с ее сумасшедшими ролевыми играми. Кловер прекрасно знала, что проще всего было дать ему доступ к своему идеальному телу, чтобы сбить его с толку, запутать и отвлечь от тайных помыслов.

И вот сейчас, ранним утром, Тревор зашевелился в их супружеской кровати. Он сам чувствовал, что от него дурно пахнет. Надо было бы принять душ, но вместо этого Трев влез в тренировочный костюм и кроссовки и спустился по лестнице. Из зимнего сада доносилось жужжание велотренажера Кловер. Она вращала педали со скоростью, которая для него была недостижима.

И это было еще одной ее отличительной чертой – она очень серьезно относилась к своей форме. До совсем недавнего времени Трев думал, что это как-то связано с ее отцом, который, будучи психоаналитиком, вел сидячий образ жизни, много пил и курил и умер преждевременно, в возрасте пятидесяти четырех лет. Она всегда говорила, что не собирается идти по стопам своего папаши, но Тревор, уважая ее желание всегда быть в форме – ведь именно из-за этого они с Кло встретились впервые, в те благословенные дни, когда он сам тоже был фанатиком фитнеса, а не нанимал таких фанатиков к себе на работу, – понимал, что она преследует и другую цель – всегда молодое, подтянутое и округлое в нужных местах тело. И не обязательно для него одного.

Пройдя в оранжерею, Тревор увидел, что сумерки раннего утра вот-вот сменятся рассветом. Хотя было еще достаточно темно, он все же смог рассмотреть в стекле свое отражение – немного осунувшееся, чуть более унылое и дрябловатое там, где кожа должна быть гладкой и обтягивающей челюсти. Кловер его не заметила – она была поглощена своей аэробикой. В ушах у нее были наушники, а на разложенные на полу возле велотренажера полотенца падали крупные капли пота.

Тревор прошел прямо перед ней и уселся на скамейку, бывшей частью ее стационарного спортивного зала. Жена подняла глаза, и в них промелькнул страх – обычно он не вылезал из кровати раньше семи. Кловер сняла наушники и продолжила давить на педали. Тревор не сомневался, что у нее сердце молодой женщины двадцати одного года.

Наконец раздался сигнал, возвестивший о конце тренировки. Кловер перешла к фазе торможения, глубоко дыша и замедляя вращение педалей.

– А рано ты выбрался из постели, – сказала она очевидную вещь, выпрямляя спину. – Но ведь это не я тебя разбудила, правда?

– Будем считать, что жаворонок. Я был просто в коме. Подумал даже, что ты мне что-то подсыпала.

– Вот именно. И даже два раза. И тебе, кажется, это понравилось так же как и мне. Хочешь повторить? Могу организовать.

Тревор знал, что она ждет: вот сейчас он с вожделением вскочит со скамейки и бросится к ней, чтобы дотронуться до ее бедер. Если он это сделает, то все закончится так, как этого хочет Кло, и он опять будет потом говорить сам себе, что «таких, как она одна на миллион, а значит, и ему повезло больше, чем оставшемуся миллиону, и почему бы ему просто не наслаждаться жизнью, а не раскачивать лодку». Но это предложение, которое последовало так быстро после их двух контактов предыдущей ночью, говорило не о том, что Кло просто опять приспичило и это можно вылечить только одним способом.

По выражению ее лица Тревор понял, что Кловер подозревает: с ним что-то не так. Иначе он, как обычно, продолжал бы дрыхнуть.

Кловер заговорила первая. Из этого Трев понял, что ей необходимо получить хоть какое-то преимущество. И тем не менее то, что он услышал, здорово его удивило.

– Мне надо кое в чем тебе признаться. Готов меня выслушать?

– В чем признаться? – Он мгновенно насторожился.

– Вчерашний секс не был спонтанным. Я действительно хотела тебя. Но будет нечестно, если я притворюсь, что у меня не было никаких побочных мыслей.

Тревор не ожидал, что она сразу возьмет быка за рога. И теперь не знал, что ему с этим делать, о чем и сказал жене.

– Просто я не хотела вчера вечером обсуждать с тобой Финнегана, – сказала она в ответ.

Еще один сюрприз.

– А поточнее? – спросил Тревор, нахмурившись.

Она почти прекратила вращать педали, взяла бутылку с водой и отпила половину.

– Тебе это не понравится.

– Я весь внимание.

Кловер глубоко вдохнула, быстро выдохнула и сказала:

– У меня есть договоренность с Газом. Ты не должен был об этом знать, но я заметила… В общем, ты не умеешь ничего скрывать от меня, и вчера я поняла, что ты вот-вот все выяснишь. Трев… Ты и я… Дело в том, что у нас никогда не было согласия в вопросах, которые касались Финнегана, правда? А теперь он в Ладлоу и наслаждается всеми теми свободами, которых у него не было здесь, а тут еще этот его план уехать в Испанию на Рождество… Понимаешь, мне пришлось… Ну ты же знаешь его, Тревор…

Он знал только, что не в ее характере лезть за словом в карман, и это сказало ему о том, что его ждет нечто, что ему совсем не понравится.

– Почему бы тебе прямо не сказать мне то, что ты хочешь? – предложил он.

Педали завращались еще медленнее, но, судя по ее виду, Кловер не собиралась слезать с тренажера.

– Дело вот в чем, – сказала она. – Я попросила Газа быть настороже.

– Что это значит?

– Я попросила его приглядывать за Финнеганом. И сообщить мне, если он… если Финнеган… в общем, если он соскочит с катушек. Ты же знаешь, каким он может быть. Эту его безрассудность… А теперь, когда он волен пить столько, сколько хочет, курить «травку» – ведь ты же не думаешь, что в Ладлоу он не делает ни того, ни другого, – и с этим доступом к другим веществам, которыми пользуются дети в его возрасте… Я стала беспокоиться. А так как я знаю Газа еще со времен учебного центра и видела, как он с удовольствием выполняет все, что поручают ему другие… Я подумала, что он согласится приглядывать за Финнеганом и даже проведывать его время от времени.

Погруженный в размышления, Тревор ничего не ответил. Он видел, что Кловер пытается расшифровать выражение его лица, так же как и он, в свою очередь, пытался расшифровать выражение лица своей жены.

Кажется, она решила, что это ей удалось, потому что продолжила:

– Мне бы надо было сказать обо всем раньше, но я знала, что ты этого не одобришь. И вот я решила, что Газ сможет делать это… без всяких усилий, если хочешь. И ни ты, ни Финнеган ничего об этом не узнаете. Все будет выглядеть так, будто Газ просто дружески относится к мальчику. А потом случилась эта вещь с Йеном Дрюиттом, и все стало похоже на какую-то грязь, а я не хочу, чтобы между нами была грязь. Поэтому я и признаю́сь тебе.

Всякий раз, когда речь шла о Кловер и их сыне, внутренности Тревора сжимались от разочарования. То же самое случилось и сейчас.

– Но дело не в Финне, – сказал он. – Все дело в твоем постоянном страхе, что с ним может что-то случиться… Финнеган еще лет в шесть показал тебе, что произойдет, если ты будешь себя так вести. Но, Кловер, тебе это не помогло.

– Милый, признаю, что мне надо было рассказать тебе, что я задумала, когда он переехал в Ладлоу, но я знала, что ты будешь возражать.

– Я возражаю, потому что ты продолжаешь совершать поступки, которые гарантированно возмутят его, не говоря уже о том, что подтолкнут его как раз к тем вещам, от которых ты хочешь его оградить: к пьянкам, наркотикам, бесконечным вечеринкам и так далее…

– Я не согласна. Но мы смотрим на вещи по-разному – ты и я. И так было всегда.

– Боже, Кловер. – Тревор потер лицо и свой лысый череп. – Мы можем воспитывать его просто потому, что мы его родители, а можем воспитывать его, не забывая при этом, что тоже когда-то были молодыми. Как ты думаешь, что из этого соответствует тому, что происходит между тобой и Финном?

– Соответствует? Ты это о чем? Говоришь прямо как мой отец. Но речь не о нем. И не о моей матери. И не о твоих родителях или родственниках, собиравшихся за столом большой счастливой семьей, чего я не смогла тебе дать, хотя ты и очень этого хотел, и за что я прошу у тебя прощения, согласен?

Очень умно, подумал Тревор, но он не собирается продолжать этот спор.

– Согласен. Полностью, – сказал он. – Речь только о нас двоих. О том, чем для каждого из нас является Финн, и о том, какое отношение ко всему этому имеет Газ Раддок.

– О каком отношении ты говоришь? Я просто попросила Газа присматривать за сыном. Точка.

– Да неужели? И больше ничего? И ты хочешь, чтобы я поверил, что такая просьба возникла на пустом месте?

– Эта просьба основана на том, что Газ день и ночь мотается по Ладлоу. Он много видит, много слышит. Так как ты думаешь, сложно ли ему будет сообщить мне, как у Финна идут дела? Мальчик оказался в совершенно новой для себя обстановке: вдали от дома, под одной крышей с друзьями из колледжа, открытый всему тому, от чего раньше был защищен. Да, я волнуюсь и, честно говоря, не понимаю, почему ты так спокоен. И почему это тебя и раньше никогда не волновало?

– Да потому, что невозможно каждую секунду держать ребенка под колпаком. Если ты попытаешься закутать его в вату…

– А я этого не делаю. – Кловер слезла с тренажера, подняла с пола одно из полотенец и энергично растерлась им. – Почему ты никак не хочешь видеть, что я, как могу стараюсь всегда быть рядом?.. Ладно. Я не хочу обсуждать это, как будто я какая-то дефективная мать, которая никак не может прекратить вмешиваться в жизнь своего сына. Если ты считаешь, что должен рассказать Финнегану о том, что организовала его мать ради его же собственной пользы, – что ж, вперед!

Сказав это, она взяла еще одно полотенце и бутылку с водой, оставив Тревора сидеть там, где он сидел. Наступило время для работы с весами, но, по-видимому, Кловер решила, что сегодня может обойтись и без этого.

Тревор подумал, что ему необходимо выпить кофе. Он прошел на кухню, чтобы приготовить его. И только когда наверху послышался шум душа, до него дошло, что Кло вновь сорвала ту беседу, к которой он готовился. И сделала это, заговорив о Финнегане.

Чертовски умная женщина. Он так и не узнал ничего из того, что она с самого начала решила ему не говорить.

Ладлоу, Шропшир

Линли только вылез из душа, когда зазвонил его мобильный. Он надеялся услышать Дейдру, но это оказалась Изабелла. Инспектор не очень был готов выслушать то, что суперинтендант собиралась сообщить ему в семь часов утра, поэтому позволил телефону переключиться на голосовую почту и вернулся в ванную – если ее можно было так назвать, – чтобы побриться.

Его впитанное с молоком матери желание во всем быть джентльменом, из-за которого он позволил Барбаре Хейверс занять бывшую комнату Изабеллы, на этот раз вышло ему боком. Кровать в его номере была настолько ужасной, что прошлой ночью он снял с нее матрас и спал на полу. Ванная комната могла подойти только карлику, а сама душевая кабина была меньше телефонной будки. Над умывальником висело единственное овальное зеркало – в комнате ничего подобного не было, если только не считать таковым экран антикварного телевизора, в который, по его мнению, можно было смотреться, когда сам телевизор был выключен, шторы задернуты, а лампы горели вполнакала. То мутное изображение, которое в этом случае можно было рассмотреть, могло как-то помочь, но лишь как способ увидеть внешние очертания предмета.

Он как раз стирал остатки конденсата с зеркала в ванной, когда телефон зазвонил еще раз. Томас подошел к нему и с удовольствием увидел, что звонит Дейдра.

Когда он ответил, она сказала:

– Думаю, что прежде всего мне надо поинтересоваться, занимается ли Барбара своей чечеткой, как ей было велено.

– Так как я уступил ей бо́льшую по размеру комнату, у нее должно быть достаточно места для этого. А вот хватает ли у нее для этого силы духа, еще предстоит выяснить.

– Может быть, мне позвонить Доротее и посоветовать ей провести с Барбарой духоподъемную беседу?

– Ты же знаешь, как Барбара относится ко всем этим накачкам. Думаю, что пусть лучше Ди будет приятно удивлена, когда увидит Барбару в действии. Будем надеяться, что ее туфли для чечетки будут мелькать с невероятной скоростью. То есть так, как и должны мелькать туфли для чечетки. Хотя я в этом не совсем уверен. Хочу сказать, что я все еще продолжаю подогревать интерес, хоть и не говорю Ма, что ждет ее впереди.

– Ты очень жесток.

– «Чтоб добрым быть, я должен быть жестоким»[161], – хотя я не думаю, что такая мысль могла бы понравиться Офелии… Как ты, милая? Уже в зоопарке или еще дома?

Повисла пауза. Это из-за «милой». Но он облегчил ей жизнь своим вопросом, и она ухватилась за него:

– Дома, Томми. Но мне кажется, я должна ехать в Корнуолл.

«Вот в чем настоящая ирония судьбы», – подумал Линли, хотя и понимал, что она не собирается заезжать в Ховенстоу, чтобы пожать руки членам его семьи.

– Что-то случилось? – спросил Томас.

– В общем, да. – Он услышал, как Дейдра вздохнула. «Интересно, – подумал Линли, – в каком месте своей квартиры она сейчас находится?» – и представил себе, как она в кухне, которую сама переделала, стоит перед французским окном, выходящим на руины заросшего сорняками сада. Она уже приготовила себе капучино без подсластителя. Она стоит на «кухонном островке»[162] и как раз повернулась, чтобы выпить его. Одета она не для работы, а для поездки в Корнуолл, поэтому ее одежда должна быть удобна для путешествия, а рыжеватые волосы убраны со лба назад. Линзы очков тщательно протерты, и все вчерашние следы с них аккуратно убраны.

– Вчера вечером позвонила Гвиндер, – сказала Дейдра. – Надо ехать, если я хочу успеть попрощаться.

– А ты хочешь?

– В этом-то все и дело. Я попрощалась так давно, что нынешнее прощание кажется мне каким-то лишним.

– Ясно. Мне кажется, я тебя понимаю.

– Я никак не могу понять, почему так активно сопротивляюсь возможности увидеть ее в последний раз – из-за злобы, обиды или полного отсутствия сострадания?

– Возможно, все вместе. Или ни то, ни другое, ни третье. Может быть, это просто отсутствие желания. Она ведь, по большому счету, не была тебе матерью. Она родила тебя на свет, но на этом практически все и закончилось. Для всех для вас, включая брата и сестру.

– Мне бы очень хотелось быть такой же, как Гвиндер. Чтобы смотреть на мать просто как на человека, который сделал все, что мог, но мне никогда не удавалось себя в этом убедить.

– Сомневаюсь, чтобы хоть кто-то из знающих все обстоятельства стал с тобой спорить, не говоря уже о том, чтобы бросать в тебя камни, если ты решишь не ехать.

– Но ведь дело еще и в моем имени, Томми. Я имею в виду мое настоящее имя. То, которое она дала мне при рождении, как будто видела будущее.

– Ах да. Эдрек[163], – сказал Линли. «Эдрек – значит раскаяние». Это имя, так же как сам факт ее рождения на придорожной площадке отдыха в Корнуолле и как ее детство, проведенное в доме на колесах на берегу реки, из вод которой ее папаша собирался добывать олово, чтобы заработать на жизнь, было частью ее прошлого, с которым Дейдра рассталась в тот момент, когда она, и ее брат, и сестра были отобраны у родителей. Речь шла о полном пренебрежении родительскими обязанностями: они не ходили в школу, у них не было медицинской страховки, жили они в жутких условиях, носили давно не стиранную одежду, их волосы, полные вшей, сбились в колтуны, а зубы качались и уже начали гнить. Томас хотел сказать ей, что она ничего никому не должна, несмотря на то что ее мать умирает. Но дело было в ее имени – Эдрек – и в том, что она будет чувствовать, если не совершит это последнее усилие, чтобы окончательно избавиться от своего прошлого.

– Мне очень хотелось бы, чтобы ты был сейчас рядом, – раздалось в трубке.

– А это еще почему? Я ведь вроде никудышный советчик.

– Зато ты отличный компаньон. Я бы попросила тебя поехать со мной. Просто чтобы ты был рядом.

– Ах вот как… Что ж, в настоящий момент это невозможно. Я, кажется, сам себя загнал в угол, и если не разберусь со всем этим, то дальше буду заниматься только прогулками в Пензансе[164]. Или патрулировать вместе с Барбарой улицы Бервика-на-Твиде. В любом случае, что бы ты ни решила, ехать тебе придется одной. Но мысленно я буду рядом. Позволь мне сказать тебе, что все эти вещи – те, которые на нас давят, – лучше всего отбросить куда подальше, если появляется такая возможность. Вот как-то так. Мне жаль, но сейчас ты находишься именно в такой ситуации. Надеюсь, что ты не жалеешь о том, что позвонила.

И опять повисла пауза. Довольно длинная. На мгновение Линли показалось, что их разъединили. Он даже позвал ее.

– Ах да. Да. Я здесь, – отозвалась Дейдра. – Просто задумалась.

– Ехать или не ехать?

– Совсем нет. В Корнуолл я точно еду.

– Тогда о чем?

– Я задумалась о том, буду ли когда-нибудь жалеть о том, что позвонила тебе, Томми.

– Боюсь спрашивать…

– Не буду. То есть не буду жалеть. Чем бы все это ни закончилось.

Они разъединились, и Линли какое-то время сидел на единственном в номере стуле перед узким столом, который он использовал как рабочий. Инспектор внимательно прислушался к мерному стуку своего сердца и задумался о том, что для человека может значить решение полюбить вновь после страшной потери.

Он все еще держал телефон в руках, поэтому, когда тот зазвонил вновь, Томас ответил, даже не посмотрев, что это опять звонит Изабелла.

– Что-нибудь нашли? – спросила она, не тратя время на приветствие.

Линли не стал спрашивать, что она имеет в виду, и не стал пытаться подсластить пилюлю, что, возможно, сделал бы, если б только что не поговорил с Дейдрой и не услышал, что она хотела бы, чтобы он был рядом с ней во время поездки в Корнуолл, – а это, естественно, было невозможно.

– У Йена Дрюитта был мобильный, – сказал он прямо в лоб. – И машина. Мы нашли и то и другое. А еще выяснили, что заместитель главного констебля Вестмерсийского управления полиции – мать того мальчика, которого ты допрашивала. Они вместе с патологоанатомом, производившим вскрытие тела Дрюитта, входят в одну группу пилотов-планеристов. Но это так, кстати. Кажется, все они на паях владеют планером. Так вот, заместитель главного констебля – ее зовут Кловер Фриман – позвонила сержанту, отвечающему за полицейских общественной поддержки, и велела доставить Дрюитта в участок для допроса. Все это говорит только об одном: Барбара была права, когда писала отчет, который ты заставила ее изменить.

Какое-то время Изабелла молчала, по-видимому обдумывая услышанное. И то, что она делает это именно сейчас, здорово разозлило Линли.

– О чем ты, черт возьми, думала, когда велела Барбаре изменить отчет? – спросил он. – Вас послали сюда…

– Не смей учить меня, как надо работать! – рявкнула суперинтендант.

– …для того чтобы вы выяснили, как КРЖП проводила расследование смерти в полицейском участке, и именно это и пыталась сделать Барбара. У нас есть девятнадцатидневный провал между звонком, ставшим причиной ареста, и самим арестом, Изабелла, и, как нам удалось выяснить, никто не пытался выяснить хоть что-нибудь про жизнь Дрюитта, а это значит, что никаких причин для его ареста не было. Именно это и пыталась сказать Барбара, так какого дьявола ты заткнула ей рот?

– Мы приехали в Ладлоу с единственной целью – выяснить, как КРЖП вела расследование после смерти Дрюитта, а не до. И именно это мы и сделали. Все остальное не имеет значения.

– Ты что, с ума сошла?

– Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Ты что о себе возомнил…

– Это мы уже слышали, Изабелла. Так что советую тебе сменить пластинку. И задуматься вот о чем: в гостиницу для встречи с нами приезжал Клайв Дрюитт. Он знает, что во время разговора с ним ты была пьяна. От тебя несло перегаром. И если он сказал об этом мне, ты же не станешь думать, что он не сказал этого своему члену Парламента? А что сделает с этой информацией член Парламента… – Инспектор замолчал, чтобы дать ей время подумать.

– Здравствуйте, приехали, – почти прошептала Изабелла и добавила изменившимся голосом: – И что же теперь будет, а? Ты ведь об этом думаешь, Томми, угадала?

Он не стал этого отрицать, потому что действительно думал о чем-то похожем. И в то же время Линли испытывал то чувство сострадания, которое может испытывать только человек, уже видевший нечто подобное.

– Изабелла, послушай меня. Не ты первая, не ты последняя, – начал Линли. – Если б все было так просто, то люди в твоем положении – которые уже почти все потеряли – просто останавливались бы. И ты остановилась бы, потому что уже потеряла своих сыновей, которых любишь, и своими собственными руками разрушила свою семейную жизнь. А сейчас очень велика вероятность того, что ты потеряешь работу. В какой-то момент ты это поймешь. Но даже тогда не избавишься от этого чудовища, и если только решительно не сбросишь его с себя – чего бы тебе это ни стоило, – то умрешь. Ты это понимаешь? Хоть чуточку?

– К чему все эти драмы, Томми? Я не такой уж конченый человек. Это ты считаешь, что я стою на самом краю, но это не так. Я стою вовсе не там.

Томас поднял глаза к потолку, к небу, к тому существу, которое могло бы до нее достучаться. Из своего личного опыта, из опыта того, что происходило в его собственной семье, он знал, что единственным человеком, способным достучаться до Изабеллы Ардери, была сама Изабелла Ардери. А произойдет это только тогда, когда она будет по горло сыта тем бардаком, который устроила из своей жизни.

– Надеюсь, что сегодня утром мы поговорим с ПОПом, – сказал инспектор. – Мы пытались найти его вчера, но тщетно. Барбара наговорила ему послание, но не получила ничего, кроме записки на рецепции. С Финнеганом Фриманом мы тоже собираемся встретиться. Что ты можешь о нем сказать?

– Он играет в «мальчика из низов, который ухватил жизнь за бороду», – здорово копирует акцент, – и имеет жуткую привычку говорить с набитым ртом. В моем случае рот был набит буррито. Твердо стоит на том, что Йен Дрюитт ни в чем не виновен.

– Интересно, правда? Он знал Дрюитта, а арест последнего был инициативой его собственной матери.

На какое-то время суперинтендант замолчала. Линли знал – Изабелла прекрасно понимает, что она умудрилась упустить из-за желания как можно скорее покончить с Ладлоу. И упоминать об этом еще раз не имело никакого смысла.

– Что ж, удачной охоты, Томми, – сказала наконец Ардери. – Может быть, тебе удастся вытрясти из ПОПа еще что-то. Барбара была права. Теперь я это понимаю.

«Это первая обнадеживающая фраза за все утро», – подумал инспектор. После этого разговор завершился. Впереди их ждали заботы нового дня.

Ладлоу, Шропшир

Рабия Ломакс уже давно поняла, что утренняя пробежка здорово прочищает мозги и отлично готовит к новому дню. Эта привычка появилась у нее в трудные годы взросления ее двух сыновей. Встав до рассвета и находясь на утренних улицах, она забывала об алкоголизме Дэвида – который все время говорил, что просто «экспериментирует», – и об увлечении Тима марихуаной. Тогда Рабия говорила себе, что это время принадлежит только ей, а к сыновьям и их трудностям она вернется позже.

Выйдя из дома наутро после вторичного визита представителей полиции Метрополии, миссис Ломакс изменила свой привычный маршрут. Обычно в пробежку включалась Брэдуок, грунтовая дорожка, проходившая под зарослями ольхи и древними липами и ведущая к высокому берегу реки Тим. Эта тропка шла от Нижней Динхэм-стрит и до самого Ладфорд-бридж, так что по утрам с нее можно было наслаждаться приятными видами древних городских крыш, освещенных первыми лучами восходящего солнца. Но сегодня ей необходимо было попасть в Тимсайд, поэтому она направилась в сторону Сент-Джулианз-Уэлл.

Рабии хотелось взглянуть на дом, в котором живет Дена Дональдсон. Накануне вечером она пообщалась со своей внучкой, и совершенно неожиданно разговор перешел на Динь.

Рабия не любила врать. Она всегда придерживалась мнения, что лучше говорить правду и тогда не запутаешься во лжи. Однако во время первого визита полицейских из Мет ей пришлось солгать – правда, сделала она это под давлением обстоятельств. А вот то, что ей пришлось соврать во второй раз, могло, по ее мнению, плохо отразиться на жизни ее самой и ее близких.

Поэтому после того, как детективы ушли, Рабия обдумала все возможные сценарии развития ситуации и пришла к выводу, что ей необходимо позвонить Миссе. Первый раз она не позвонила ей потому, что, как ей показалось, в этом не было никакой необходимости. Кроме того, в семье придерживались философии, что «не стоит будить лихо, пока оно тихо», и сама Рабия всегда ей следовала, надеясь на лучшее и убеждая себя, что не имеет права вмешиваться в жизнь своих взрослых сыновей, их жен и детей.

Однако, тщательно проанализировав два визита детективов из Скотланд-Ярда – что они сказали, что она сказала, о чем они спрашивали и как она им отвечала, – Рабия решила отказаться от политики невмешательства в жизнь своих мальчиков и их семей. Поэтому, подождав, когда станет достаточно поздно и Мисса уйдет в свою комнату, подальше от родительских ушей, Ломакс набрала номер ее мобильного телефона.

Со своей внучкой она притворяться не стала.

– Расскажи мне о своих свиданиях с Йеном Дрюиттом, Мисса.

Та надолго замолчала. В это время на заднем плане Рабия услышала песню, исполняемую в стиле крунеров[165] 40-х годов. «Интересно, – подумала она, – по телику что, идет очередная передача по поиску талантов?» По-видимому, Мисса смотрела ее в одиночестве, потому что сначала пение прекратилось, а потом она сказала:

– Ты это о чем, Ба?

– Я дважды встречалась с детективами из полиции Метрополии по поводу Йена Дрюитта. Мне хотелось бы избежать новых встреч с ними, хотя это маловероятно.

– Ты имеешь в виду лондонскую полицию?

– Именно ее. Во время их первого визита Ахиллес держал меня за руку и говорил вместо меня. На этот раз я была одна. Они охотятся за Ломакс, которая встречалась с диаконом церкви Святого Лаврентия, – полагаю, ты знаешь, что речь идет о Йене Дрюитте, – и так как я выдала за эту Ломакс самое себя…

– А зачем ты это сделала? Ты что, знала его, Ба?

– …то я чувствую себя не в своей тарелке. И не потому, что не хочу врать полиции – хотя я действительно не хочу ей врать, – а потому, что мне не нравится врать вслепую. Зачем вы с мистером Дрюиттом встречались? Если я буду продолжать врать, то должна хотя бы понимать, о чем идет речь.

Мисса опять замолчала. На этот раз она молчала так долго, что Рабия решила, что ее словам верить нельзя.

– Ба, я вообще никогда не встречалась с мистером Дрюиттом.

– Тогда почему наша фамилия упоминается в его еженедельнике семь раз?

– Семь раз? Мне и один-то раз ни к чему встречаться с диаконом любой конфессии, не говоря уже о семи. Кто-то воспользовался нашим именем.

– И зачем, ради всего святого? – Но, не успев еще закончить вопрос, Рабия уже знала несколько ответов на него. И все они начинались зловещим «чтобы никто не догадался…».

– Ну, мало ли… – ответила Мисса. А потом, еще немного подумав, добавила: – Ба, это наверняка Динь.

– Да зачем же…

– Она, наверное, советовалась с ним, как вести себя с Бруталом. Ну, с Брюсом Каслом. Он ее… ну, вроде как ее парень. И они не вылезают из кризисов. По крайней мере, так было, когда я обитала в Ладлоу. А может быть, она говорила с мистером Дрюиттом о том, что хочет изменить свою жизнь, но не знает как. Хотя не думаю, чтобы у нее это было серьезно. То есть я хочу сказать, что она вовсе не хотела причинить нам зло, используя нашу фамилию.

– Мне в принципе не нравится, когда используют мою фамилию, и не важно, почему и для чего, – заметила Рабия. – И я собираюсь поговорить об этом с Деной.

– Ба, пожалуйста, не делай этого, – быстро попросила Мисса.

– Это еще почему?

– Да потому, что из-за этого Брутала у нее вся жизнь наперекосяк. Он ей изменяет и считает, что ее это не должно волновать, а ее это волнует, но она долго притворялась, а теперь наконец собралась с духом, чтобы порвать с ним… И я бы не хотела, чтобы тот факт, что она пользовалась нашим именем, заставил бы ее отказаться от того, чтобы вышвырнуть Брутала из своей жизни. Ты меня понимаешь?

Проблема была в том, что Рабия не понимала. Одно дело – не вмешиваться в жизни своих сыновей и их семей. И совсем другое, когда кто-то, не будучи членом ее семьи, ставит эту семью под удар.

Сейчас она пересекала реку, которую освещали первые лучи восходящего солнца. По ее гладкой поверхности плыл одинокий лебедь. Птица почистила перья клювом, прежде чем взлететь для того, чтобы размять крылья. «Невероятно, – подумала женщина, – какие размеры и внешний вид…» И тем не менее лебеди выглядят такими мягкими, безмятежными, такими мирными. А потом, в какой-то момент, они совершенно меняются.

В домах вдоль Тимсайда стали загораться окна. Но в доме, в котором жила Дена Дональдсон, ничего не происходило. Через дверное стекло Рабия смогла увидеть полный теней холл. Она остановилась и стала размышлять о Динь: что она уже давно о ней знала и что узнала только вчера, из разговора с Миссой. Рабии хотелось пожалеть девушку с другом-гулякой, уверенном в том, что она будет рада любой крошке с его стола. И она действительно жалела ее. Но в то же время решила проигнорировать просьбу Миссы. Она хочет пообщаться с Деной Дональдсон. Ее совсем не радовало то, что имя Ломакс семь раз упоминалось в еженедельнике умершего мужчины.

Ладлоу, Шропшир

Динь провела беспокойную ночь. Ее разговор с Фрэнси Адамиччи закончился тем, что ей пришлось спросить саму себя, почему ее так бесит то, что Брутал проводит время с кем угодно, тогда как сама она – Дена Дональдсон – делала практически то же самое в течение последних пяти лет в Мач-Уэнлок и продолжает заниматься тем же с любым парнем, который посмотрит на нее больше одного раза. «Я это я» в данном случае не могло оправдать то, как она себя ведет. Это могло прокатить с Бруталом, но не действовало в отношении лично нее, потому что «я это я» предполагало «и такой я останусь», а судьба и слава самой безбашенной шлюхи в Шропшире вовсе не были ее жизненной целью. Хотя тот, кто видел ее прошлой ночью, так не подумал бы.

Из дома Динь вышла в одиночестве. Она сказала сама себе, что ей необходимо прекратить вымучивать работу, которую ждал от нее ее учитель, и, хотя написана была всего одна фраза, немедленно ухватилась за мысль о том, что ей необходимо передохнуть, а потом легко убедила себя в том, что ей станет лучше на свежем воздухе, потому что в комнате душно, а короткая прогулка поможет ей собраться с мыслями.

Правда, в реальности все случилось несколько по-другому, и ее короткая прогулка закончилась возле «Харт и Хинд», где она уже не бывала – в одиночестве – с того самого момента, как убежала от Джека Корхонена из комнаты № 2 на втором этаже паба. Она бы не вошла в бар, если б там был хоть кто-то, кого она знала. Но там никого не было, а это означало, что если ей так уж хочется выпить, она вполне может сделать заказ или Джеку, или его племяннику.

Динь легко могла бы заказать себе пиво и, выпив его, покончить со всем этим, если б племянник остался за стойкой. Но когда она подошла, то услышала, как Джек сказал: «Я сам подам, Питер, а ты займись стеклом», после чего племянник отправился убирать со столов.

– Сегодня тебе надо будет поточнее быть в своих желаниях, – заметил Джек. – Мы же не хотим, чтобы между нами вновь возникли непонятки, правильно?

– Не понимаю, о чем вы, – ответила Динь.

– Тогда скажу по-другому, – согласился мужчина. – Ты здесь для того, чтобы промочить горло или намочить что-то еще?

– Фу, как грубо.

– Да неужели? Но меня, милочка, грубость только возбуждает. Остается выяснить, возбуждает ли она тебя. Понимаешь, когда я увидел тебя здесь в первый раз – а было это несколько месяцев назад, – я подумал, что ты достойный противник. Подумал, вот настоящая горячая штучка. Пройдет всего несколько недель, и она подаст мне сигнал.

– Но прошло не несколько недель, верно?

– Правильно. Потребовалось несколько больше времени, но результат был все тот же. Ты мокрая, я со стояком и все такое.

– А знаете, что вы не джентльмен?

– Здесь я с тобой согласен. А ты что, в одиночестве ищешь здесь джентльмена или тебя интересует что-нибудь более захватывающее? Или ты осталась все такой же динамщицей, у которой что-то происходит с головой, когда дело доходит до главного?

– У меня всё в порядке – и со мной, и с головой.

– Как говорится, не попробуешь – не узнаешь… А не может быть так, что я вижу тебя не так, как ты видишь себя сама?

– У меня все хорошо. Все просто прекрасно.

– Это ты так говоришь, – бармен кивнул. – А если б на твоем месте был я? Я бы захотел это доказать. Понимаешь, девчонки твоего возраста – они часто не соображают, чего хотят. Влипают во всякие ситуации, а потом вдруг оказывается, что то, что с ними происходит, совсем не похоже на то, что они себе напридумывали. И что тогда происходит?.. Ты же это знаешь. Они растворяются в ночи.

Динь отлично понимала, о чем идет речь. Но тогда было тогда, а сейчас – это сейчас, и в ее жизни многое изменилось.

– Если ты так думаешь, Джек Корхонен, то дай мне один из твоих ключей. И все очень быстро встанет на свои места.

Джек повернулся к Корхонену-племяннику, который, к неудовольствию Динь, стоял достаточно близко, чтобы слышать весь разговор.

– Как ты думаешь, Питер, сынок? – обратился к нему Джек. – Стоит дать этой маленькой мисс еще один шанс?

– Если ты не хочешь, то это сделаю я, – ответил Питер, ставя пластмассовый ящик с бокалами на стойку.

– А вот этого я допустить не могу, – заметил его дядя. Он пошарил под стойкой и вручил один из ключей Динь. – Пять минут, детка. И на этот раз будь готова.

И она была. Динь сняла с себя все до последней нитки и встала у подоконника спиной к окну и спрятав лицо в тени. Она не ощущала никакого волнения. Когда дело шло о том, чтобы доказать самой себе, что она собой представляет, Дена Дональдсон никогда не волновалась.

Когда Джек вошел в комнату, она подошла к нему. У него были густые и чуть длинноватые волосы, и она, запустив в них одну руку, притянула его лицо к своему. Пока он целовал ее, нащупала его член. Уже твердый. «Отлично», – подумала Динь. Она сделает его еще тверже. Она заставит его желать ее так, как он не желал еще ни одной женщины, и они займутся этим так, как он никогда еще этим не занимался. Она поставила перед собой цель и добилась ее, и если бармен так ничего и не понял о Дене Дональдсон к двум часам утра, то до него наверняка дошло хотя бы то, что Дена Дональдсон никакая не динамщица.

Домой она возвращалась на дрожащих ногах. Доплелась до дома, взобралась по ступенькам и подумала, что после всего, что случилось, впадет в кому. Но вместо этого ей не давал покоя вопрос: «Да что с тобой происходит, Динь?» Она могла перетрахать все мужское население планеты, но это ничуть не помогло бы ей ответить на этот вопрос.

И когда она уже больше не могла думать об этом, Динь застонала, скатилась к краю кровати, высунула ноги из-под одеяла и стала размышлять о том, что, может быть, стоит принять душ и отправиться на лекцию. Она уже почти решилась на это, когда зазвонил ее мобильный. Он лежал на прикроватной тумбочке, так что она ответила на звонок не глядя. Но когда услышала голос, имя звонившего и его должность, пожалела, что не стала ждать, пока телефон не переключится на голосовую почту, которую она могла бы легко проигнорировать.

– Это Дена Дональдсон? – уточнил женский голос. – С вами говорит Грета Йейтс, советник ректора. Вам необходимо прийти ко мне в офис. То есть если вы хотите продолжить образование в Вестмерсийском колледже. Вы этого хотите?

Если по-честному, то Динь этого не хотела. Но это лучше, чем провести всю жизнь в деревне. Поэтому она сказала: «Ну конечно. И когда вы хотите меня видеть?»

Ладлоу, Шропшир

Барбара предложила Линли прогуляться до участка, но инспектор предпочел машину. «Кто знает, чем закончится беседа с Гэри Раддоком?» – возразил он. А вдруг им понадобится после беседы с ПОПом поехать куда-то или разыскать кого-то? В этом случае они сэкономят массу времени.

Полицейские выехали из гостиницы в половине девятого. Барбара указывала Линли дорогу – и вдруг поняла, что их маршрут на машине, в отличие от пешего, пролегает прямо мимо дома, в котором живет Финнеган Фриман. Она показала его инспектору, когда они проезжали мимо. А еще рассказала ему о том, что может ждать пешехода или велосипедиста на пути от этого дома к полицейскому участку.

В отличие от суперинтенданта, Линли задумчиво кивнул, размышляя над услышанным.

– Отличная работа, Барбара, – заметил он наконец. – Эта информация может оказаться очень важной.

Когда они добрались до участка на углу Таунсенд-клоуз и Нижней Гэлдфорд-стрит, ПОП уже ждал их, облокотившись на свою машину, стоявшую на парковке. В приветственном жесте он поднял вверх картонный стаканчик с кофе и, как только они припарковались, подошел, чтобы представиться Линли.

– Думаю, что вам захочется осмотреть здание внутри, – сказал он, указывая на безлюдный участок.

Томас ответил, что сделает это с удовольствием, особенно помещение, в котором умер Дрюитт. Раддок ответил, что все готово к их приходу. Дверь, пояснил он, уже открыта. Барбара может показать офис инспектору. Сам Раддок решил, что им будет удобнее произвести осмотр без него.

Хотя смотреть там особо было не на что, Барбара с благодарностью согласилась на это предложение, потому что в этом случае они с Линли могли общаться более свободно. Так что она прошла вперед, а Раддок расположился на ступеньках у задней двери, водрузив на нос темные очки, чтобы защититься от ярких лучей солнца, которые неизбежно должны были появиться в этот прекрасный день.

Барбара сразу провела инспектора в кабинет, в котором умер Йен Дрюитт. Как и раньше, в нем не на что было смотреть: письменный стол со сломанным стулом на колесиках, засунутым между тумбами, пустая доска объявлений, остатки клейкой ленты в тех местах, где когда-то висели карты, шкаф для одежды и дверная ручка, которая и помогла Йену Дрюитту покончить с жизнью. Сержант повторила инспектору то, что сама услышала от доктора Сканнелл: как можно убить себя, пережав яремную вену, что приведет к приливу крови в мозг, результатом чего станет потеря сознания и смерть. Пока она говорила, Линли осматривал комнату. Он вытащил из-под стола стул на колесиках, но тот ничем не заинтересовал его. Инспектор передвигался по комнате, внимательно разглядывая все, начиная с пыли на подоконниках и кончая царапинами на линолеуме.

Когда они вышли из кабинета, Барбара показала все остальное: бывшую столовую; мониторы за стойкой дежурного, на которые выводилась информация о всех входящих и выходящих, получаемая с камер наружного наблюдения; компьютеры, которыми пользовались офицеры, заходившие в участок во время дежурства; другие кабинеты, вполне пригодные для того, чтобы в них спрятаться.

Закончив экскурсию, они присоединились к Гэри Раддоку, который быстро встал со ступенек и отряхнул брюки.

– Ну что, нашли что-то интересное? – поинтересовался он.

– Я давно понял, – ответил Линли, – что интересным может оказаться абсолютно все. – Он облокотился на кирпичную стену и рассматривал парковку. Барбара ждала, о чем же инспектор решит поговорить с Гэри Раддоком после осмотра здания участка.

– Я осмотрел машину Дрюитта, – сообщил Линли. – Насколько хорошо вы его знали?

– Да в общем-то, не очень. Достаточно для того, чтобы кивнуть на улице, поздороваться и все такое. Ну и, конечно, я знал, где его можно было найти. Я хочу сказать, что он был связан с церковью Святого Лаврентия.

– И всё?

– Наверное, да. – Раддок тоже уставился на парковку. – А что, по вашему мнению, я должен был о нем знать? Ну, например… Вы нашли что-то в его машине?

– Интересный вопрос. А почему вы спрашиваете?

– Знаете, я не ожидаю, что этот парень приторговывал наркотой на стороне, но поскольку был звонок по поводу педофилии…

– Вы хотите знать, нашел ли я порнографические снимки или что-то в этом роде? Нет, ничего подобного там не было. Хотя… Никто не говорит, что у Дрюитта были отношения с кем-то, но в перчаточном ящике у него была коробка с презервативами. Может быть, я жертва стереотипов, но, на мой взгляд, презервативы в машине неженатого священнослужителя выглядят довольно неожиданно.

– Думаю, он раздавал их молодежи, – решил Раддок. – Он со многими встречался – и в церкви, и по всяким другим делам.

– Он знал мальчика Фриманов, – вставила Барбара. – Нам об этом рассказала сама ЗГК: о том, как Финнеган помогал Дрюитту с детским клубом. Вы знали об этом, Гэри?

– Может быть, он держал презервативы и для него, – Раддок кивнул. – Или, как я уже говорил, для других ребят его возраста. Дети быстро становятся взрослыми, и я могу понять, как это беспокоило священника.

– Логично, если эти дети сами не были Дрюиттами, – согласился Линли.

– А сколько лет мальчику Фриманов? – задала вопрос Барбара. – Восемнадцать? Девятнадцать? Может быть, Дрюитт услышал от него, что он и его девушка уже живут как взрослые, а он, как и большинство ребят, не предохраняется, так что дело может кончиться большим «УПС – С-С». И Дрюитт старался это предотвратить?

Раддок ничего не ответил. Неожиданно его молчание показалось Барбаре странным. Она расстроилась, что он надел очки. С ними она не могла понять, то ли он обдумывает сказанное, то ли обдумывает, как бы о нем не думать. Но в любом случае она не видела необходимости в этой паузе, если только он не хотел больше обсуждать Финнегана Фримана, потому что о связи последнего с Йеном Дрюиттом было широко известно, а сам юноша являлся сыном высокопоставленной полицейской в том же полицейском управлении, к которому относился и Гэри Раддок.

– И вообще, – сказала Хейверс в заключение, – может же получиться так, что все обвинения, выдвинутые против Дрюитта, – правда. Ну, то, что он путался с малышами, а презервативами пользовался для того, чтобы все выглядело опрятно, если вы меня понимаете.

– И такое тоже возможно, – согласился инспектор. – Хотя, сержант, хотелось бы добавить, что картину вы нарисовали неприглядную.

– А ведь анонимный звонок и указывал на педофилию, – напомнил Раддок.

– Ну-у-у… да. Хотя сама идея о том, что педофил будет пользоваться презервативами, кажется мне маловероятной. Так что, приняв все во внимание, я склоняюсь к мысли, что Дрюитт раздавал презервативы взрослым ребятам. Или что у него была связь, о которой нам только предстоит узнать.

– Но… вы позволите… – Казалось, что Раддок колеблется, но, получив разрешение от Линли, он продолжил: – Что вам все это даст? Я имею в виду презервативы и то, почему они были у Дрюитта.

– Честно говоря… возможно, это не даст ничего, – ответил инспектор. – Но этим стоит заняться, а в отсутствие каких-то других гипотез я всегда предпочитаю докопаться до того, что это может нам дать.

Бурвэй, Шропшир

Они решили поговорить с Флорой Беванс. Поскольку у них были вещественные доказательства – в виде презервативов, намекавших на наличие любовников в прошлом или настоящем, на любовников женатых и мстительных жен, на споры, конфликты, слезы, страсти и на смертные грехи, – логика подсказывала, что со всем этим надо разобраться. И если Гэри мог только высказывать предположения относительно найденных у Дрюитта презервативов, то, возможно, Флора Беванс рассказала бы что-то более интересное.

Пока Линли выбирался из города, Барбара перерыла все свои заметки о беседах, проходивших с людьми, имена которых были указаны в еженедельнике Дрюитта и которых ей удалось разыскать. Нигде не содержалось ни малейшего намека на то, что у мужчины были отношения с кем-то помимо Господа Бога, но ведь она и не спрашивала своих собеседников об этом. И если Флора Беванс не сможет ничем помочь им в вопросе, связанном с этими презервативами, то ей, Барбаре, возможно, придется связаться с этими людьми еще раз.

Когда они подъехали, фургон с надписью «Беванс Бьютиз» стоял возле дома, а это означало, что флористка дома. И она сама открыла им дверь, после того как сержант нажала на кнопку звонка. Флора говорила по мобильному и уже подняла палец вверх, чтобы показать пришедшим, что будет в их распоряжении, как только закончит. От удивления ее брови поползли на лоб, и она произнесла в телефон:

– Минуточку, – а потом обратилась к Хейверс: – Вот уж не думала, что увижу вас еще раз.

– Это детектив-инспектор Линли, – отреагировала Барбара. – Мы можем поговорить?

– Прошу вас, входите, – сказала Флора, широко распахивая дверь. – Я как раз заканчиваю с заказом.

С этими словами она ушла в глубь дома, продолжая разговор: «Понимаете, размер урны более важен, чем это может показаться на первый взгляд. Если она будет довлеть над тем местом, на котором стоит…»

Барбара и Линли остались стоять у входа.

– Кремация? – пробормотал Томас.

– Простите? – Барбара нахмурилась.

– Урна. Кремация, – повторил инспектор.

– А-а-а… Она занимается цветами. Высаживает их в больших горшках и все такое. Горшки бывают просто огромные. И для лестниц при входе, и, думаю, для цветников на задних дворах. И для домов тоже. В общем, для всего.

Флора Беванс присоединилась к ним со словами:

– Прошу прощения. Меня уговорили взяться за оформление бракосочетания, которое должно произойти в саду. После этого все цветы должны остаться там навсегда, а это значит, что невеста должна быть довольна цветовой гаммой, мать невесты должна иметь возможность расставить цветы в саду, который принадлежит ей, а мать жениха, как оказалось, уже выбрала свой наряд для торжества, и цветы не должны вступать в противоречие с цветом этого наряда, так же как и не должны противоречить цвету наряда главной виновницы торжества, которая собирается быть в платье цвета фуксии. Жуткий выбор, даже для летней церемонии, но ничего не поделаешь. Итак… Вы вернулись, и у меня есть предчувствие, что это не связано с заказом кашпо на вашу террасу. Простите, я не помню вашего имени…

Барбара представилась еще раз, а потом представила Линли.

– Это опять по поводу несчастного Йена? – поинтересовалась Беванс. – Хотите еще раз взглянуть на его комнату?

– Вообще-то мы пришли к вам поговорить о презервативах, – сообщила ей Хейверс.

– Боже!.. Да заходите же. Я совершенно заинтригована. – Флора провела их в гостиную. – Садитесь. Инспектор, эти журналы можно бросить на пол. Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе, чай, вода? Ой, я вижу, что Джеффри здесь… Простите. Дайте я переложу его.

Джеффри оказался котом, рисунок шкуры которого в точности совпадал с рисунком обивки софы. Он устроился в самом ее углу и поднял голову как раз в тот момент, когда Барбара уже была готова усесться на него. По его морде можно было понять, что он совсем не рад их видеть. Когда Флора взяла кота на руки, он попытался протестовать, издав что-то среднее между мяуканьем и урчанием. Но так как хозяйка переложила его на самый верх самого высокого «кошачьего дерева», которое Барбара видела в своей жизни, откуда ему хорошо была видна улица, он не выказал кровной обиды на то, что его дрему прервали.

И Барбара, и Линли отказались от напитков, и все наконец уселись.

– Не знаю, чем могу вам помочь, – сказала Флора. – Презервативы… Боже, я краснею, произнося это слово.

– Они были в машине Дрюитта, – пояснил Линли.

– Да неужели? Так он, оказывается, был шалуном…

– Или прагматиком, – заметила Барбара.

– Конечно, конечно. Но чем я могу помочь вам в этой истории про Йена и его презервативы?

– То, что они были в его машине, говорит о том, что ими пользовались, – сказал инспектор.

Флора какое-то время размышляла над сказанным.

– Инспектор просто хочет спросить, были ли вы с Йеном Дрюиттом любовниками, – вмешалась Хейверс.

– Боже мой, ну конечно, нет. Я же уже сказала вам и другому офицеру, что между нами не было никакого трепета, правда? Сомневаюсь, что он смотрел на меня иначе, чем на свою домовладелицу. Со своей стороны, я тоже не думала о нем как о чем-то – или правильнее сказать, о ком-то? – кого хотела бы видеть в своей постели. Но имейте в виду, я вовсе не хочу сказать, что с ним что-то было не так. Он был очень милым пареньком. И кроме того, не говоря о том, что между нами не было никакой химии, я считаю, что секс с человеком, который снимает у тебя квартиру, может привести ко всяким двусмысленностям. Обязательно возникнет вопрос: «И что дальше?» Стоит ли ожидать оплату в заранее оговоренные сроки? Что это было – разовое мероприятие или оно станет регулярным, и если да, то что потом? Так что, если Йен возил с собой презервативы, я совершенно точно не была его… м-м-м… выгодоприобретателем?

– А он никогда не называл имен других выгодоприобретателей в вашем присутствии? – уточнил Линли.

– Может быть, кто-то, на кого и подумать-то было нельзя, – с надеждой добавила сержант.

– Знаете, все это довольно сложно, – заметила Флора. – У Йена было так много знакомых… И не только благодаря церкви и ее пастве, но и благодаря его многочисленным общественным занятиям. Думаю, что это мог быть кто угодно.

– Мужчина или женщина? – задал еще один вопрос инспектор.

– Боже! Не имею ни малейшего представления. Но если у него и были с кем-то отношения – вы понимаете, о чем я, – то он был образцом благоразумия. Ни разу не упомянул ни единого имени, ему никто ни разу не позвонил, он не получил ни единого письма или даже открытки. А когда я упаковывала его вещи после безвременной кончины, то наверняка заметила бы хоть что-то – высушенный цветок, корешок театрального билета, половину билета в кино, – указывающее на то, что у него была любовница.

– Может быть, женщина была замужем? – предположил инспектор.

– Возможно, – согласилась Флора, – но опять же, инспектор, никаких следов.

– Может быть, речь идет о малолетке? – вставила сержант.

– О боже! Я не могу даже мысли допустить о том, что Йен этим занимался: человек, посвятивший себя Богу, и малолетняя девочка, или кто там еще?.. Знаете, я всегда чувствовала себя абсолютно спокойно, когда он бывал дома.

– А никто и не думает, что он занимался чем-то преступным, – заверил ее Томас.

– Ну… кроме этого обвинения в педофилии, сэр, – поправила его Барбара.

– А, ну да, конечно.

– Знаете, я с трудом переношу любой разговор об этом. Я в это не верю. Я не могу представить себе Йена, делающего нечто подобное. Мне бы хотелось вам помочь. Но все, что я видела, слушала и услышала – вы видите, что дом маленький, – говорит лишь о том, что он был образцовым человеком Бога. И я надеюсь, что не ошибаюсь. – Беванс вздохнула, уперлась руками в бедра и встала. – Мне очень жаль, что больше ничем не могу вам помочь. Так что добирались вы сюда совершенно зря.

Барбара покопалась у себя в сумке и вручила флористке свою карточку с обычной просьбой перезвонить, если та что-то вспомнит. Они с Линли тоже встали. И уже направились в сторону двери, когда Хейверс пришла в голову мысль, что женщина может помочь им кое в чем еще. Она спросила Флору, знал ли Дрюитт дату ее дня рождения. Ведь он жил у нее несколько лет…

– Какой странный вопрос, – удивилась женщина. – Да, знал. – А когда Барбара спросила ее о дате, назвала ее.

Прежде чем Беванс успела спросить, зачем полиции понадобилась дата ее рождения, Барбара захлопнула свой блокнот.

– Спасибо. Постараюсь не забыть прислать вам поздравительную открытку, – сказала она.

Они вышли на улицу. Только там Хейверс ввела цифры в заблокированный телефон Йена Дрюитта – и, улыбнувшись, подняла глаза на Линли.

– Есть! – вырвалось у нее.

Бромфилд, Шропшир

Так как они находились на Бромфилд-роуд, то из дома Флоры Беванс детективы направились в сам Бромфилд, где на второстепенной дороге, возле почты, нашли то, что гарантированно можно было найти в любой деревне страны, – паб. Все путешествие продолжалось восемь минут, да и то три из них были потрачены на поиски проезда на фермерское поле – Линли проскочил нужный переулок и для разворота был вынужден воспользоваться ухабистым съездом, предназначенным для тракторов. В течение всего этого времени Барбара разбиралась с мобильным Дрюитта, которым, естественно, не пользовались с ночи его смерти.

– Да это настоящий Клондайк, сэр, – сказала она наконец. – Боже, благослови смартфоны… Просто как в песне: «Мы теперь богаты»[166]. Кстати, откуда эта песня?

– Гораздо важнее, где вы могли ее услышать, – заметил Линли. – Ведь это не рок-н-рол пятидесятых.

– Однако под нее можно бить чечетку, – сообщила ему сержант.

– Ах вот как… Кстати, Дейдра просила меня узнать, как ваши дела. Имеется в виду чечетка.

– Дейдра? Какого черта…

– Она одна из тех, кого вы заинтриговали, сержант. Так же, как и меня, если помните. Так как ваши дела? Я спрашиваю, потому что в любой момент может раздаться звонок от Ди Гарриман. Мне придется отчитываться, чтобы не потерять ее расположения.

– Можете сказать, что в «пятка-носок-пятка»[167] я абсолютный фаворит, а вот ирландский вариант меня просто убивает. Так что стоит отдать предпочтение Умайме, если только Ди не хочет, чтобы ей оттоптали ноги в туфлях для чечетки в этот памятный вечер.

– Напомните-ка мне, когда это произойдет, сержант?

– Даже не пытайтесь, инспектор Линли. У вас нет никаких шансов.

Скоро они выяснили, что паб был не просто пивнушкой, но и местом сбора амбициозных мужчин, увлекающихся вязанием. Они внимательно выслушивали инструкции пенсионера, который, казалось, бóльшую часть своей жизни провел в море, – так обветренно было его лицо. Создавалось впечатление, что все они работают над одной и той же вещью. Она выглядела то ли как очень длинный носок, то ли как довольно короткий шарф. Судить было сложно, хотя цвета, выбранные вязальщиками, намекали на некую связь с армией. Урок сопровождался обильными возлияниями. И, если судить по шуму, они серьезно увеличивали радость от получаемого удовольствия.

Когда Линли и Хейверс присели за стол, сержант опять достала свой блокнот из сумки.

– А вы знаете, что эти очаровательные штучки, – обратилась она к инспектору, помахав мобильником в воздухе, – ведут учет ваших входящих и исходящих звонков за последние два месяца и вам не надо запрашивать их распечатку? Полученные звонки, сделанные звонки, пропущенные звонки, оставленные сообщения… А так как мы знаем, что данный телефон не использовался с ночи смерти Йена Дрюитта, мы с вами неплохо устроились. По крайней мере, лучше, чем если б это была более старая модель. В любом случае, если вы вспомните, что мы пришли в паб, и принесете мне лимонад, сэр, я попытаюсь выяснить, кто, когда, кому и почему.

– Что-нибудь еще? – уточнил Линли, прежде чем отойти к бару.

– Пакетик чего-нибудь съедобного не помешает. Чипсы с солью и уксусом, если есть. Свиные шкварки тоже подойдут. Вот умница…

Линли внутренне содрогнулся, но выполнил то, что она просила. За то время, которое понадобилось ему для того, чтобы привлечь внимание бармена, купить лимонад, чипсы и чашку кофе, которую пришлось подождать – кофе надо было приготовить, – и вернуться к столу, Хейверс успела просмотреть несколько первых недель звонков Дрюитта. Она сравнивала телефонные номера с теми, которые ей удалось разыскать в процессе изучения миссионерской и общественной деятельности умершего, отраженной в его еженедельнике. Она как раз перешла к четвертой неделе, когда Линли поставил на стол свои покупки.

– Спасибочко, – поблагодарила Барбара. – Если хотите, инспектор, угощайтесь чипсами.

– Я, пожалуй, воздержусь, – ответил Томас.

– Но обслужить-то вы меня можете?

Линли открыл пакет и протянул его сержанту. Она бесцеремонно высыпала его содержимое на скатерть, не обращая внимания ни на бактерии, ни на вирусы, ни на венерические заболевания, ни на остатки пищи на столе, и стала таскать чипсы прямо со стола. Линли предположил, что иммунная система Барбары вполне достойна тщательного изучения.

Чавкая, сержант стала делиться своими находками.

– Здесь есть мистер Спенсер, женщина из местной народной дружины, с которой я уже говорила, Флора Беванс, две жертвы насилия, которые есть в его еженедельнике, его отец и тот парень, который из группы по борьбе с жестоким обращением с кошками. Есть еще звонки людям, которых нет в моих списках и которым я позвоню, как только закончу с первым месяцем из тех двух, что у нас есть.

Кивнув, Линли положил сомнительного вида сахар в свою чашку с кофе. При этом он старательно избегал слипшихся комочков, которые остались от мокрых ложечек, запущенных в сахарницу ранее.

– Тогда получается, – сказал инспектор, – что радоваться особенно нечему.

– Может быть, и так, сэр. Но здесь кое-чего не хватает, а еще есть один телефонный номер, который я никак не ожидала здесь увидеть.

– Правда? Продолжайте…

Барбара засунула горсть чипсов в рот, почавкала и запила их глотком лимонада.

– Первое: если лишь один из неизвестных номеров не принадлежит Рабии Ломакс – будем надеяться, что у нее есть мобильный, – здесь нет ни одного звонка, связанного с ней. На мой взгляд, это довольно любопытно, поскольку она встречалась с Дрюиттом и, по логике вещей, должна была звонить ему, чтобы назначать встречи.

– Может быть, она звонила ему до этого двухмесячного периода, который отражен в телефоне, Барбара. И если она сделала это, чтобы назначить первую встречу, потом необходимость в звонках отпала, не так ли?

– Может быть, но если только в конце каждой встречи она напрямую договаривалась с ним о следующей. А с другой стороны, она вполне могла соврать.

– То, что, как правило, кто-то о чем-то все время врет, остается одним из неприятных фактов нашей с вами работы. Что еще?

– Гэри Раддок.

– А он здесь при чем?

– За тот период, который я успела просмотреть, Дрюитт звонил ему пять раз. Со своей стороны, Раддок за тот же период позвонил Дрюитту трижды.

– Вы не ошиблись?

– Думаю, что нам надо это запомнить, потому что Раддок говорил, что едва знает этого парня. – Барбара отправила в рот еще одну горсть чипсов и радостно зачавкала. – Мне показалось, сэр, что ПОП мгновенно замолчал, когда речь зашла о юном Фримане. А вдруг он ждал, что мы сменим тему прежде, чем он будет вынужден о ней заговорить?

– Или прежде, чем ему придется отвечать на вопросы. Я имею в виду вопросы о мальчике.

– Точно.

– Тогда в том, что он сказал о Дрюитте, что-то не стыкуется.

– Это вы о Раддоке? Совершенно верно. И вот что я вам скажу, инспектор: один его телефонный разговор с Дрюиттом… Отлично, что бы это ни было, его можно не принимать в расчет. Но восемь? От такого не отмахнешься.

– Правда, мы не можем исключить программу помощи жертвам насилия, которой занимался Дрюитт. Может быть, именно из-за этого ему пришлось связываться с Раддоком.

– Может быть, и так, но тогда в Ладлоу должен был произойти настоящий всплеск преступности, потому что все эти звонки были сделаны… – Барбара заглянула в телефон, – в течение одиннадцати дней.

– Еще это может быть связано с мальчиком. С Финнеганом, – инспектор задумчиво кивнул.

– Командир считает, что этот парень – тот еще тип. Может быть, он что-то задумал, а Дрюитт узнал, что именно… Или об этом знал Раддок, и он сказал Дрюитту, чтобы тот глаз не спускал с проныры.

– Наркота, взлом домов, групповое хулиганство, граффити, уличные драки…

– Мы знаем, что он занимался карате.

– …разрубание арбузов надвое указательным пальцем?

– Все что угодно, сэр, – сержант закатила глаза под потолок. – Но я должна вам сказать: есть в этом парне – я имею в виду ПОПа – что-то, что вызывает у меня сердцебиение. Все эти пустячки, с которыми мы постоянно сталкиваемся, начиная с того самого момента, как мы с командиром появились здесь.

– А вот отсюда поподробнее…

Барбара стала говорить так, как будто галочками отмечала пункты в воображаемом списке, лежащем на скатерти.

– Камера наружного наблюдения на фасаде участка была выключена на срок, позволивший изменить ее положение; какие-то шуры-муры Раддока с девушкой на парковке в ночь, когда умер Дрюитт; Раддок утверждает, что у него нет девушки, и в то же время совершенно ясно, что она была у него в патрульной машине; Раддок говорит, что оставил Дрюитта в кабинете одного, пока обзванивал бары; теперь еще выясняется, что он общался с Дрюиттом по телефону… А ведь мы наверняка не всё знаем. Думаю, что мы еще не вытянули из Раддока всего, что он может рассказать, сэр. Если хотите знать мое мнение – мы должны воспользоваться тисками для больших пальцев[168].

– Может быть, вы и правы, – согласился Линли. – Но в настоящий момент, как мне кажется, нам остается только одно…

– Тиски? Или что-то другое?

– Речь о мобильном ПОПа. Так как телефон Дрюитта оказался настоящим кладезем информации, то не исключу, что телефон Раддока тоже может представлять интерес.

Хейверс задумалась, перед тем как высказаться.

– Мы можем запросить распечатку его телефонных звонков. Но это займет много времени и сработает только в том случае, если нам удастся подмазать какого-то придурка мирового судью, чтобы он выдал нам ордер безо всяких видимых причин. Но даже с ордером нам придется затратить уйму времени на эти распечатки, так? А Хильер дал нам для этого достаточно времени?

– Не ждите, что я стану с этим спорить. Думаю, нам надо подойти к этому вопросу в лоб. Но с долей выдумки. Так как констебль заявил, что готов помогать нам чем угодно, предлагаю поймать его на слове.

– Вы что, хотите сказать, что нам надо просто попросить у него телефон? – Хейверс скептически посмотрела на него.

– Вот именно. Если хорошенько подумать об этом, как он может нам отказать? Если мы правильно проведем с ним беседу, то просьба показать телефон возникнет сама собой. Более того, он может предложить его нам вообще без всякой просьбы с нашей стороны.

– А ведь вы можете быть жутко коварным, инспектор, если захотите, – сказала Барбара, обдумав сказанное.

– Хотелось бы думать, что коварство – это одно из моих имен.

– В общем, я с вами. – Сержант захлопнула блокнот и запихнула его в сумку. Туда же последовал и мобильный. После этого она собрала все крошки со стола в руку.

В какой-то леденящий душу момент Линли подумал, что Барбара сейчас высыплет их в рот вслед за чипсами – прямо с антисанитарной поверхности стола.

– Я прошу вас, инспектор… – сказала Хейверс, увидев выражение его лица. – Я же все-таки человек принципов.

Но не успел Линли произнести: «Слава тебе Господи», как она добавила:

– Но на это они не распространяются, – и слизнула крошки с ладони.

Ладлоу, Шропшир

Хотя Барбаре и понравился прямой подход, предложенный инспектором для того, чтобы наложить руки на телефон Гэри Раддока, она не знала, насколько это может сработать. Полицейский не догадывался, что телефон Дрюитта у них, и в этом заключалось их преимущество. Но, с другой стороны, поскольку Раддок уже намекнул на то, что он знает, что между Финнеганом Фриманом и Йеном Дрюиттом была связь, сержант не понимала, как изучение журнала телефонных звонков в мобильном ПОПа может помочь им разобраться во всех этих странностях, связанных с парнем.

Позвонив полицейскому, они выяснили, что в участке его сейчас нет. И хотя, судя по голосу, Раддок удивился тому, что детективы из Скотланд-Ярда захотели встретиться с ним еще раз, он не стал отказываться. Гэри сообщил Барбаре, что в настоящий момент находится на большой коммерческой стоянке для домов на колесах недалеко от Ладлоу, где была взломана машина. Может быть, они хотят встретиться здесь? Это совсем рядом с А49. Или он может подъехать к участку. К сожалению, тот сейчас закрыт, а то он предложил бы им подождать его внутри.

Они выбрали участок, и Раддок сообщил, что будет там, как только сможет. Он предполагал, что на то, чтобы закончить все дела на стоянке, ему понадобится где-то час.

То время, которое им понадобилось, чтобы добраться до участка, Барбара потратила на звонки на номера, найденные в телефоне Дрюитта. Этим же она занималась, пока они ждали Раддока, и за это время смогла выяснить, что Дрюитт находился на связи с директорами трех начальных школ, направлявших детей в его лагерь; что он обращался к родителям детей, ходивших в клуб, с просьбой отвезти их на соревнования по гимнастике; что он разговаривал с органистом церкви и с одним из певцов церковного хора, который попросил внести изменение в хоральную музыку. Ей также удалось проследить звонки, сделанные им отцу, матери и своим трем братьям и сестрам, чтобы обсудить с ними день рождения своей бабушки по отцу, которой исполнялось девяносто пять лет.

Некоторые из номеров сразу соединяли ее с голосовой почтой, и ей не оставалось ничего, кроме как оставить послание владельцам телефонов.

Когда Хейверс закончила с мобильным, Линли сказал ей, что продумал план разговора с Раддоком, который неизбежно завершится передачей им мобильника ПОПа. Он успел объяснить ей план как раз перед тем, как появился полицейский, и когда детективы наконец прошли за ним в помещение участка, они приступили к выполнению этого плана.

Перед этим на парковке Барбара спросила Гэри:

– А мы можем где-нибудь присесть и немного поболтать? Мы с инспектором натолкнулись на кое-что интересное.

– Ну конечно, – ответил Раддок. – Буду только счастлив помочь.

С этими словами он провел их в бывшую столовую, где они уже сидели когда-то вместе с Барбарой, и попросил их подождать, пока принесет еще один стул. Этим стулом оказалось рабочее кресло от письменного стола, которое он на колесиках прокатил по коридору.

Линли был тем, кто сообщил ПОПу о том, что телефон Дрюитта находится у них. Йен Дрюитт оставил его в ризнице, сказал инспектор, в ту ночь, когда Раддок приехал в церковь Святого Лаврентия, чтобы отвезти его в участок.

Раддок кивнул. И стал ждать, что последует дальше.

– Мы его зарядили, – вставила Барбара, – и смогли выяснить правильный пароль, чтобы открыть эту штуковину…

– Благодаря усилиям Барбары, – добавил Линли.

– Спасибо, сэр, – поблагодарила сержант. – Я стараюсь. – А потом обратилась к Раддоку: – И вот когда он заработал, мы стали просматривать звонки. И входящие и исходящие.

– А так как его не использовали с марта, – добавил инспектор, – в нем остались звонки за два предшествующих смерти месяца жизни диакона.

– Там и мой номер должен быть, – удивил их Раддок. – Мы с ним немного общались.

– Я узнала ваш номер, – сказала сержант. – Видно, что он звонил вам, а вы – ему.

– Мы перезвонили всем, чьи номера оказались в телефоне, чтобы выяснить, зачем они звонили Дрюитту, и наоборот, – пояснил Линли.

– То есть вы хотите знать, о чем говорили мы с Дрюиттом, – сказал ПОП, переводя взгляд с Барбары на Линли и с Линли опять на Барбару.

– Именно так, – согласилась Хейверс.

– А можно мне взглянуть на телефон? – попросил Раддок, и Барбара протянула ему мобильный.

– Немного запачкался, нет? – произнес Гэри.

– Это потому, что им не пользовались с момента смерти хозяина, – пояснила сержант.

ПОП кивнул, казалось размышляя над тем, что и в каких объемах готов рассказать.

– Ну-у-у-у… это не имеет никакого отношения к случившемуся, – сказал он наконец. – Понимаете, он звонил мне по поводу Финна Фримана.

– Сына заместителя главного констебля, – уточнил Линли.

– Он немного беспокоил Дрюитта. Честно говоря, где Финн, там всегда беспокойство. Он сотворил с собой нечто в том, что касается его внешнего вида, и старается выглядеть жутко крутым. Все это наигрыш, но людей от себя он отталкивает. Думаю, что Дрюитт следил за ним больше, чем следил бы за любым другим своим помощником в клубе.

– Он что, ждал, что с ним что-то произойдет?

– Возможно. Он позвонил и спросил, попадал ли Финн в какие-нибудь неприятные истории в городе. Но ничего такого не было, кроме того, что он здорово пил. И я так и сказал диакону.

– Но он позвонил вам еще несколько раз. Значит ли это, что вы его не убедили?

– Насколько я помню, у него было какое-то предчувствие в отношении Финна, и он звонил или для того, чтобы его поддержали, или для того, чтобы разубедили. Но мне совершенно нечего было ему рассказать. Время от времени мальчик покуривал «травку», но все они сейчас так делают. Пьет, да, но ни разу не попадал здесь в беду. Все это я сказал Дрюитту. Но тем не менее он позвонил еще раз и спросил телефон родителей Финна. Он не стал рассказывать, зачем тот ему нужен, а просто сказал, что ему необходимо с ними поговорить, причем так, чтобы мальчик ничего не знал, поэтому у него он телефон просить не может. Дрюитт каким-то образом выяснил, что мать Финна – офицер полиции. Думаю, что ему сказал об этом сам Финн, или, может быть, он рассказывал об этом детям в клубе… Вот диакон и хотел узнать у меня, как с ней связаться, не привлекая к этому Финна.

– Желание позвонить родителям предполагает нечто довольно серьезное, – заметил инспектор. – А он никак не намекал, в чем дело?

– Да я его сам спросил об этом, – ответил Раддок, – но он ответил только: «Я не уверен» – и что-то насчет того, что не хочет заранее осуждать его. Мне показалось, что он беспокоится о Финне… ну, может быть, из-за того, как он влияет на детишек в клубе, и поэтому он хотел получить какую-то информацию у его родителей.

– Какую именно информацию?

– Честное слово, не знаю, – ответил Раддок. – Какую угодно, наверное. Например, не замечали ли они, как он таскает монеты из коллекции… Или не получал ли он серьезной травмы в детстве и не нуждается ли в болеутоляющих… Или не подвержен ли он внезапным изменениям в поведении, без всяких на то причин… Но я хочу сказать, что все это лишь мои предположения, потому что сам Дрюитт ничего не сказал мне, кроме того, что хочет поговорить с его родителями и не знаю ли, я как связаться с его матерью, потому что она тоже работает в полиции.

– Сдается мне, что Финн Фриман становится постоянной темой наших бесед, – заметил инспектор.

– Как говорится, все дороги ведут к Финну, – добавила Барбара.

– Хотел бы рассказать больше, – закончил Раддок, – но это всё.

– А вы не узнаёте никаких номеров, указанных в телефоне Дрюитта? – поинтересовался Линли и кивнул на мобильный, который все еще был в руках у Раддока.

Полицейский послушно посмотрел на них, но на лице у него было выражение сожаления.

– Должен вам сказать, что я в этом смысле абсолютный идиот, – пояснил он. – Ведь я как пользуюсь своим телефоном? Нахожу в списке имя и нажимаю на него. Я и своего-то номера не помню, не говоря о чужих. Понимаете, я все их путаю. Ввожу их задом наперед и все такое.

Барбара, припомнив, что в самом начале Раддок посвятил ее в свои проблемы с обучением, едва заметно кивнула Линли. В комнате повисла тишина. Лондонцы пытались притвориться глубоко задумавшимися: сама Барбара скрестила руки и надула губы, уставившись на линолеум отвратительного серого цвета, а инспектор поглаживал указательным пальцем шрам на верхней губе и, нахмурив брови, смотрел на улицу через окно, расположенное над столом, за которым они все сидели.

– Мы наткнулись еще на одну вещь, – сказал Линли спустя добрых тридцать секунд. – Может быть, вы нам поможете…

– С удовольствием, – откликнулся Раддок.

– Это связано с ночью, когда умер Дрюитт. Вы сказали сержанту, что какое-то время провели не с ним, обзванивая городские пабы, после того как узнали о начавшейся коллективной пьянке. И именно когда вы звонили в пабы, мистер Дрюитт и повесился.

– Я сожалею об этом с самого…

– Понятно. Но если сосчитать все пабы в Ладлоу и прикинуть, сколько времени надо на то, чтобы обзвонить их и потребовать, чтобы они закрылись…

– Речь шла о том, чтобы они не обслуживали больше молодежь студенческого возраста, – вмешалась сержант.

– А, ну да, конечно. Чтобы они не обслуживали молодежь. – Инспектор вновь обратился к Раддоку: – Мы с сержантом удивились, что эти звонки заняли у вас столько времени. Барбара?

– Почти девяносто минут, сэр, – откликнулась сержант, сверившись со своими записями.

– И мы стали спрашивать себя, что еще могло случиться за это время.

– Ничего. – При этом щеки ПОПа покраснели.

На этот раз в его сторону подалась Барбара.

– Гэри, когда я приезжала сюда в первый раз, – сказала она, – я подходила ночью к участку. Было… не помню точно… где-то половина одиннадцатого. Свет не горел, но на парковке стояла патрульная машина.

– Так обычно и бывает, – подтвердил Раддок.

– Эта патрульная машина пряталась в тени. Она стояла очень далеко от здания. Я знаю, что в обычных обстоятельствах это ничего не значит, но в ту ночь – то есть когда я там была – из машины вылезла молодая женщина. А потом – вы. И вы начали вроде как играть в гляделки. А потом оба забрались в машину. Да в ней и остались.

Раддок ничего не сказал. Он сидел абсолютно неподвижно.

– Вот. – Барбара произнесла это так, как будто поставила жирную точку, перед тем как продолжить. – Мужчины и женщины в машинах на парковках поздно ночью… Это ни о чем вам не говорит?

Гэри начал было отвечать, но сержант еще не закончила, поэтому быстро сказала:

– А я помню, как вы говорили, что у вас нет никого, кого можно было бы назвать вашей девушкой. А если это так…

– Мне пришлось вам солгать. – Кровь прилила к его шее, превращая кожу в один сплошной ожог. – Если б я сказал правду, вы пошли бы к ней. Я не мог этого допустить. Мне очень жаль. Я понимаю, что кругом виноват. И в том, что случилось с диаконом, – тоже, но я не мог сказать… Никто не поступил бы так на моем месте.

С этим необходимо было разобраться. Барбара взглянула на Линли, пытаясь понять, что он думает.

– Правильно ли я понимаю, что в ночь, когда умер Дрюитт, помимо телефонных звонков вы еще и…

– Трахался, – закончила Барбара, зная склонность Линли, джентльмена до мозга костей, к вежливым эвфемизмам. – Тешил своего одноглазого дружка. На парковке в патрульной машине.

Раддок отвел взгляд.

– Мы уже обо всем договорились. Она и я. Это было еще до того, как мне приказали доставить его. Но ведь даже тогда никто не сказал мне, что не так с этим Дрюиттом. Ну, об этой педофилии. Мне просто велели привезти его и ждать патрульных офицеров. Поэтому я подумал… Я же не мог подумать, что все так закончится!

– Вы оставили его без присмотра. – Линли подождал, пока Раддок кивнул, и продолжил: – И у него появилось время, чтобы повеситься.

– Или у кого-то появилось время обставить все как самоубийство, – добавила Хейверс, а когда полицейский быстро повернулся к ней, добавила: – Понимаете, как это могло произойти, верно? Вы и она, кем бы эта она ни была, трахаетесь в тени, как кролики, а в это время кто-то пробирается в участок… кто-то, кто знал, что вы и безымянная женщина будете заниматься именно тем, чем вы занимались…

– Нет! – закричал Раддок. – Этого не могло быть! Ни под каким видом…

– Вы понимаете, что нам надо будет получить ее имя? – сказал инспектор.

– Мы просто ставим галочки в клетках, Гэри, – заметила Барбара, – а она – одна из этих клеток.

– Это не имеет к ней никакого отношения, – горячо заявил ПОП. – Она не знает… она не знала Дрюитта.

– Возможно, это и так, но ей придется это подтвердить, – заметил Линли.

– И кроме этого, Гэри, если вы хорошенько подумаете, она обеспечит ваше алиби.

Барбара заметила, что эти слова произвели именно тот эффект, которого и ждали полицейские из Мет. Раддок остановился на самом краю. И теперь ему надо было или прыгать, или отступать. Другого выбора у него не имелось.

– Я не могу позволить, чтобы ее втянули в это. – Голос у Раддока охрип. – Она замужем. Во всем виноват только я. Я проявил халатность во время дежурства. И никто больше.

– Тогда нам понадобится ваш мобильный, Гэри, – сказала сержант. – Нам придется ее вычислить. Вы же понимаете это, правда? Будет легче, если вы сами отдадите его нам. Меньше официальных телодвижений. Все останется между нами. А если мы обратимся за ордером, то это станет известно всем…

Вот они и добрались до точки. Теперь все зависит от того, что, по мнению полицейского, могут и что не должны знать другие, особенно его начальство. Хейверс с Линли надеялись, что эгоизм Раддока перевесит все остальное.

Так и случилось. ПОП отдал им свой мобильный.

– Вы понимаете, что, если она есть в этом телефоне, мы ее отыщем? – уточнил Линли. – Поэтому, может быть, вы хотите что-то сказать, прежде чем мы начнем проверять ваши звонки?

– Ее там нет, – ответил Раддок.

– Естественно, мы это проверим, – пообещал ему инспектор. – Есть ли еще что-то, о чем вы хотите нам рассказать, прежде чем мы выясним это самостоятельно?

Раддок задумался, глядя в окно. Когда он вновь посмотрел на них, лондонцы не могли сказать, решил ли он врать напропалую или же просто обдумал последствия того, что собирается рассказать.

– Вы найдете мои звонки Тревору Фриману и его звонки мне.

– Речь о муже ЗГК, – уточнила Барбара.

– Он попросил меня присмотреть за Финном. Дома мальчишка был сущим кошмаром. Вот Трев и подумал… может, мне стать кем-то вроде его старшего брата… Потому что Трев и Кло…

– Создается впечатление, что ваши отношения с ЗГК гораздо ближе, чем можно было бы подумать. – Барбара не могла представить себе, как можно назвать командира Изабеллой, а Хильера – Дэйвом. Да за такое он спустил бы ее с ближайшей лестницы.

– Знаете, я никогда не назвал бы ее по имени в присутствии чужих. Просто… послушайте, она вроде бы как взяла меня под свое крыло. Представила семье, особенно Финну. Он понравился мне, а я – ему.

– Поняла, – сказала Барбара и повернулась к Линли. – Сэр?

– Я думаю, что мы получили все, что хотели, – инспектор кивнул. – Одно только продолжает меня удивлять, – добавил он, вставая.

– Что именно? – поинтересовался Раддок.

– То, что все, что бы мы ни узнали, обязательно ведет нас к Финнегану Фриману.

После этого детективы удалились, вместе с мобильным ПОПа. Когда они забрались в «Хили Элиотт», Барбара сказала:

– Уверена, что он на всех парах несется к стационарной линии, чтобы начать обзванивать все номера, которые сможет вспомнить. Ведь есть же такие, которые он помнит наизусть.

– Возможно, – согласился инспектор. – Но я почему-то верю всему, что он сказал о телефоне, Барбара. Вы не замечали, что высокие технологии сводят на нет необходимость в мозгах практически во всех областях? Зачем запоминать номер или записывать его в записную книжку или дневник, когда можно просто ввести имя в смартфон и…

– И вы в дамках, – закончила за него Барбара.

– Вот так технологии превращают всех нас в тупиц.

– Инспектор, – произнесла сержант нравоучительным тоном, – а вам не приходит в голову, какой на дворе год, или десятилетие, или столетие, наконец?

– Этот же вопрос мне часто задавала Хелен, – улыбнулся Томас. – Правда, так как она сама не знала, как работает микроволновка, думаю, что она простила бы мне подобный луддизм[169].

– Гм, – пробормотала Барбара.

– Самое главное – то, что у нас теперь есть телефон. – Линли опустил стекло, но не стал заводить двигатель и посмотрел на Барбару: – Позвольте задать вам вопрос, сержант. Вы поверили в эту историю о звонках Тревору Фриману?

– По поводу его сына Финнегана? О необходимости присматривать за ним? – Увидев, что Линли кивнул, сержант продолжила: – Может быть, за ним действительно надо следить, сэр. Повторю лишь, что сказала командир: это тот еще тип.

– Тогда нам необходимо встретиться с ним и составить о нем собственное мнение.

Вустер, Херефордшир

Тревор Фриман был вынужден признать, что в истории его знакомства с будущей женой не было ничего необычного. Она была молодым детективом-констеблем, только что закончившим обучение и поставившим себе целью быстрое продвижение по служебной лестнице. Еще одной ее целью было постоянно находиться в форме, для чего она наняла личного тренера. И этим тренером оказался Тревор.

С самого начала Кловер показалась ему очень напористой. Он часто замечал, что после нескольких недель интенсивных тренировок и мужчины и женщины начинали сачковать и искать причины для их пропуска. Но только не Кловер. Она появлялась в зале, где работал Тревор, выполняла все задания, скрипела зубами, истекала потом, и ее совершенно не волновало, как она при этом выглядит. Естественно, это сразу же его заинтриговало.

Он стал преследовать ее: то пригласит на чашку кофе после тренировки, то предложит выпить в соседнем заведении, то заговорит о совместном обеде. Но ничего из этого не сработало. Тревор уже решил было переключиться на кого-нибудь другого, когда невестка пригласила его на небольшой выпивон, на который также пригласила женщину, которая, по ее мнению, могла подойти Тревору. Сказала, что встретила ее на благотворительном марафоне.

Он пришел и увидел ее. Кловер. Женщина, которую встретила его невестка, действительно отлично подходила ему – у них были совместные интересы. Сначала они оба удивились, потом рассмеялись, и Тревору пришлось объяснить, что же все-таки произошло. А потом, после выпивона, Кловер согласилась пообедать с ним вдвоем.

Правда, во время обеда она сразу же отвергла идею о том, что они могут поддаться чувству взаимной симпатии, возникшему между ними.

– Никакого секса не получится, – предупредила Кловер еще до того, как им принесли меню. – Я уже проходила через все это, но теперь отказалась полностью. Думаю, что должна предупредить об этом сразу же, чтобы мы оба знали, на чем стоим.

Говорила она об этом настолько небрежно, что его полностью убила эта ее поразительная честность, которой Кловер придерживалась в течение всей их совместной жизни. И вот теперь ему приходится думать о Гэри Раддоке. Теперь Тревор услышал это «поговорим после…». И он вполне мог бы разобраться с этим «поговорим после» минут за пятнадцать, если б смог сохранить остатки разума, но его член в очередной раз взял над ним верх.

Он сидел в своем кабинете во «Фриман атлетикс» и размышлял над всем этим, когда на столе зазвонил телефон. А он только собрался пройти к тренажерам с весами… Там один из его работников устанавливал дружеские отношения с одной из посетительниц, являвшейся для него слишком легкой добычей. Ей надо было сбросить четыре стоуна[170], и она находилась в таком разобранном состоянии, что готова была принять ухаживания любого молодого жеребца, если только он был готов быть достаточно нежным. Бойд являлся специалистом по нежности, а Тревор не собирался допускать этого в своем клубе.

Но телефон остановил его еще до того, как он сделал первый шаг. Фриман отвернулся от окна и увидел, что звонок был по его частной линии. «Кловер или Финн», – подумал он.

Но оказалось, что это звонит Газ.

– Я пытаюсь дозвониться до Кло, – сказал он. – Ее мобильный не отвечает, а в офисе ее нет. Ты не мог бы передать ей кое-что, Трев?

Тревор сразу же понял, какой подарок посылает ему судьба.

– А это «кое-что» касается того, о чем вы с Кло планировали «поговорить после»? – поинтересовался он, даже не попытавшись облечь свой вопрос в более осторожную форму.

В трубке установилась тишина, прежде чем Газ произнес:

– Прости?

– Вчера вечером, – напомнил Тревор. – Когда ты уже уходил.

И опять тишина, во время которой, догадался Трев, Газ пытался придумать что-то правдоподобное, чтобы оправдать сказанное.

– Ах вот ты о чем, – сказал он наконец. – Мы говорили о Скотланд-Ярде. Я и сейчас звоню по этому же вопросу. Они сегодня дважды были здесь, и я подумал, что Кло захочет об этом узнать.

– То есть это не то, о чем вы планировали «поговорить после», – не отставал Тревор. Он хотел прижать к ногтю этого молокососа. С Кловер, когда ей было что скрывать, говорить практически бесполезно, но Газу Раддоку до нее было далеко.

– Послушай, – начал тот, – я могу сказать только… Все дело в Финне. Кло попросила меня… я бы сказал, занять Финна чем-то, после того как Йен Дрюитт умер, а детский клуб, в котором волонтерствовал Финн, закрылся. Конечно, будет другой клуб… То есть я хочу сказать, что рано или поздно он появится, а? Но сейчас его нет… И не будет до тех пор, пока кто-то из общественности не подхватит идею… или в церкви Святого Лаврентия не появится новый диакон, или что там еще должно случиться… Поэтому Кло заволновалась, что Финн будет делать без этого дополнительного занятия.

Тревору не понравились эти недомолвки Газа.

– Я все знаю про твое задание, Газ, – сказал он.

ПОП решил прикинуться дурачком.

– О каком задании речь?

– О том, которое Кло дала тебе прошлой осенью. Присматривать за Финном и обо всем докладывать ей. Так ты по этому поводу звонишь? Хочешь передать что-то о моем сыне?

– Фу-у-у, – Тревор услышал, как молодой человек выдохнул; он решил, что с облегчением. – Не на все сто процентов. Но, по правде сказать, я рад, что ты знаешь, о чем попросила меня Кло. Она, наверное, сказала тебе вчера? По твоему виду я понял, что ты догадываешься о том, что что-то происходит.

– Это было нетрудно, Газ. Может быть, объяснишь, что еще происходит?

– Не понял.

– Думаю, что понял, и очень хорошо. Мне непонятно, почему ты звонишь мне, вместо того чтобы оставить информацию на ее мобильном. К чему все это? Мне кажется, к тому, чтобы продемонстрировать свою непричастность.

– Непричастность к чему? Ты о чем, Трев?

Трев опять выглянул из окна. Он увидел, что Бойд присоединился к пожилой клиентке на скамейке для работы с весами. Сейчас они оба оседлали ее и сидели лицом друг к другу, широко раздвинув ноги. Боже… Бойду пора прочистить мозги, но сейчас у него были дела поважнее. И он сказал, продолжая сверлить череп Бойда взглядом, чтобы тот обернулся на него:

– Все о том же. О «поговорим после». О том, что я собираюсь узнать правду, и узнаю ее до того, как стану передавать своей жене твою информацию.

– Богом клянусь, Трев, я не знаю, о чем ты. – Голос Газа звучал так, как будто он о чем-то умолял. – Я звоню, поскольку считаю, что Кло захочет узнать, что Скотланд-Ярд был здесь и мы говорили о Йене Дрюитте, потому что между Дрюиттом и Финном была связь.

– Какого черта! Газ, может быть, все-таки расскажешь, что происходит?

– Просто когда Кло попросила меня присматривать за Финном… при прочих равных… – Раддок сделал паузу, как будто собирался то ли с мыслями, то ли с духом. Когда ПОП заговорил снова, чувствовалось, что он торопится. – Трев, послушай, Дрюитт несколько раз звонил мне по поводу Финна, и я говорил об этом Кло. И этим двоим из Скотланд-Ярда я тоже сказал. В основном из-за того, что у них его мобильный Дрюитта и они обнаружили, что он звонил мне, и, естественно, захотели узнать зачем. А теперь они забрали и мой, вот я и звоню тебе.

– Твой мобильный? И для чего он им?

– Они всё проверяют.

– И что ты понимаешь под словом «всё»?

– Оказывается, Кло пользовалась твоим мобильным, когда звонила мне по поводу Финна. Это то, что я понял, когда посмотрел, сколько раз мне звонили с твоего мобильного, на что я раньше не обращал внимания. – Еще одна пауза, которая была подозрительно похожа на внутреннюю борьбу за самообладание. – И я в конце концов сказал этим детективам из Мет, что приглядывал за Финном и что ты звонил мне со своего мобильного, чтобы узнать, как идут дела. Так что теперь они займутся тобой, поскольку твой номер есть в журнале вызовов моего телефона. Я им рассказал все это, но они будут искать подтверждение. Так всегда делается. Так что я надеюсь, что ты подтвердишь, что попросил меня приглядывать за Финном. Иначе в замес попадет Кло, а какой в этом смысл?

Тревор понял, что речь идет о защите, так же четко, как если бы прочитал об этой тайне на первой странице газеты. Газ думает о том, как защитить Кловер, и для этого должна быть какая-то, наверняка восхитительная, причина. Но пытаться выведать у ПОПа еще что-то было бессмысленно, поэтому Трев притворился, что согласен выполнить просьбу Газа. В действительности же он не собирался делать это до того, как проведет некое подобие очной ставки со своей женой.

Хиндлип, Херефордшир

Прежде чем отправиться в Хиндлип, Тревор изучил журнал полученных и сделанных звонков в своем телефоне. Он не знал, сколько времени продолжается это интимное общение Кловер с Газом, – его полная история была для него недоступна, – но на первый взгляд сразу обнаружил шесть разговоров, состоявшихся в период посещения города детективами из полиции Метрополии, причем происходили они или поздно ночью, или рано утром. «Кто бы сомневался», – подумал Тревор. В другое время суток его мобильный был для жены недоступен, если только не заряжался где-то недалеко от нее.

Когда он появился в главном здании Вестмерсийского управления полиции, ему сообщили, что Кловер не у себя в кабинете, а в здании тренировочного центра, предназначенного для полицейских общественной поддержки региона. «Она ведет дискуссию на тему “Варианты общественной безопасности”, – доложила ее секретарь. – Может быть, вы желаете пройти в центр и послушать конец дискуссии там или предпочтете ждать здесь?»

Тревор решил послушать дискуссию, которую вела Кловер. Он знал, где расположен тренировочный центр, и немедленно отправился туда.

Фриман намеренно решил бросить ей вызов именно на работе. Кловер идеально умела сбивать его с толку, а он был слишком слаб, когда дело доходило до способов, которые она при этом использовала. Их дискуссия должна состояться на территории, где она не сможет использовать свое искусство играть на его животных инстинктах.

Тренировочный центр находился за часовней, занимавшей дальний угол административного здания. Это было стандартное офисное сооружение, составлявшее непривлекательный контраст с более старым главным зданием, в котором сидела Кловер, главный констебль и руководители различных подразделений. Для того чтобы попасть туда, надо было просто толкнуть входную дверь. А оказавшись внутри, можно было легко найти аудиторию, где полицейские общественного порядка внимали мудрым словам офицеров, сидевших во главе аудитории и ведущих дискуссию.

Тревор занял позицию в самом конце зала и встал рядом с двойными дверями, склонив голову набок и с интересом наблюдая за своей женой. Посмотрев в его направлении, она никак не среагировала на его присутствие, разве что чуть-чуть улыбнулась. Однако его приход удивил ее, а так как Кло была далеко не дура, то сразу же поняла, что что-то случилось. Она просто не знала, что именно. Ее присутствие на этом занятии объясняло, почему Газ не мог до нее дозвониться. Но даже если б до нее и можно было дозвониться, Тревор сомневался, что Раддок стал бы звонить ей по стационарной линии, поскольку он явно не хотел рисковать и еще раз вступать с ней в переговоры – ведь главной его целью было защитить ее.

Окончание занятий значило, что ПОПы могут расходиться по домам. Коллеги Кловер, участвовавшие в дискуссии вместе с ней, обменивались комментариями, собирая свои бумаги и папки. Потом они тоже ушли, и Кловер, засовывающая бумаги в портфель, осталась в зале одна.

Тревор подошел к ней и начал с места в карьер:

– Ты пользовалась моим мобильным, чтобы звонить Газу. Я бы ничего не узнал, но он сам мне позвонил. Ему пришлось отдать свой мобильный детективам из Лондона.

– И тебе тоже привет, – ответила Кловер. – Я удивилась, когда увидела, как мой красавец муж слушает нашу дискуссию. И сколько же времени ты уже здесь? Ты, наверное, вконец измучился от тоски.

– Газ обратился ко мне с просьбой, и я решил, что будет лучше, если мы обсудим ее с тобой. Он хочет, чтобы я подтвердил полицейским из Мет, что это именно я попросил его приглядывать за Финном. Он хочет, чтобы я подтвердил, что соответствующие его звонки на мой телефон и мои на его связаны с моей просьбой и его периодическими отчетами о поведении Финна. Другими словами, если ты еще не поняла, он предлагает мне солгать. Ради него и, очевидно, ради тебя, поскольку если я скажу, что ничего не знаю о том, зачем Газ Раддок постоянно звонил на мой номер, лондонцы захотят узнать, кто еще мог им пользоваться. Ты меня понимаешь, Кловер?

Она провела наманикюренным ногтем по шву своего портфеля. Тревор ждал от нее какой-то реакции, но когда услышал ее, оказалось, что это совсем не то, что он ожидал услышать.

– Я почти слышу, как ты думаешь: «Как же умно она догадалась использовать мой телефон для назначения всех этих свиданий, – или как ты их там назвал, – потому что ведь действительно человек редко проверяет свои собственные входящие и исходящие звонки». И вот мы уже вплотную приблизились к тому, как я провожу кончиками пальцев по очаровательным тренированным грудным мышцам Газа и мы с ним оба воспламеняемся как от спички и уже готовы заняться этим в любом подвернувшемся месте.

Тревор хотел было сказать, что это не так, но понял, что попытка обсудить с ней «поговорим после», что он как раз собирался сделать, превращается для Кло в очередную возможность избежать неприятного разговора. Вместо того чтобы обсудить то, что происходит в реальности – а в центре всего этого находилась фигура Финна, – он был готов вцепиться в описанную ею картинку, и его мозг уже зациклился на том, как она связана с тем, что он услышал прежде. То есть его вновь, как ребенка, обвели бы вокруг пальца и заставили бы обсуждать именно это. Кловер Фриман во всей своей красе.

– Если ты, так же как и Газ, надеешься, что я буду врать полиции, когда они появятся у нас на пороге, то тебе, Кловер, придется нарисовать реальную картину происходящего, потому что иначе ничего такого не произойдет.

Какое-то время она молчала, и вдали залаяли собаки. «Время обеда», – догадался Тревор.

– Хорошо. Слушай, – наконец сказала жена. – Я буду краткой, потому что полагаю, что тебе нужны только голые факты, изложенные как можно проще.

– Правильно полагаешь.

– Отлично. У Йена Дрюитта были сомнения относительно Финнегана. Накапливались они постепенно, но в конце концов он позвонил Газу, чтобы обсудить их с ним, зная, что Газ с мальчиком находятся в дружеских отношениях.

– Что это были за сомнения?

– Те, которые обычно начинаются со слов: «Он хороший мальчик, но меня беспокоит то, что я вижу кое-что, что не должен был бы видеть». После разговора с Дрюиттом Газ перезвонил мне. Стоял вопрос о том, что нам с этим делать.

– С чем? Прекрати ходить вокруг да около, Кловер. Ты же сама сказала, что будешь излагать только голые факты, правильно?

– С Финнеганом и его пьянством, с Финнеганом и его курением марихуаны, с Финнеганом и его непристойной манерой выражаться, с Финнеганом и тем, что он вел себя с детьми не так, как должен был бы…

– А это что еще значит, черт побери? Уж не хочешь ли ты сказать, что Финн… Он что, поставлял детям пиво и вино? Продавал им «травку»? Сбивал их с пути?.. – Смысл сказанного заставил Фримана задохнуться. – Минуточку. Финн что, делал что-то с этими детьми? Ты это хочешь мне сказать?

– Я не знаю, что хочу тебе сказать. Просто передаю тебе ту информацию, которую получила. Ты хотел знать, и я даю тебе такую возможность.

– Я, черт побери, не верю в это!

– Я тоже не поверила.

– Не поверила? А теперь?

– Прекрати жонглировать словами. Я рассказываю тебе о том, что смущало Дрюитта. И объясняю, почему мы с Газом звонили друг другу. У него было задание – я сама ему его дала – не спускать глаз с Финнегана; и вот появляется этот Дрюитт с предположением, что Финнеган ведет себя как-то не так, что он может влипнуть в историю, которая будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, и не важно, что именно он имеет в виду – то ли пьянку, то ли наркотики, то ли неправомерные действия сексуального характера. Я тогда не знала. И сейчас не знаю. А знала я то, что не могу позволить этому случиться: Финнеган в беде. И мне было особенно тяжело, потому что именно я настояла на том, чтобы Финн занялся с детьми. Насколько я понимала тогда и насколько понимаю сейчас, Финнеган увидел нечто, происходившее между Дрюиттом и малышом, Дрюитт это понял и нанес превентивный удар. Он сдал Финнегана Газу до того, как Финн сдал его.

– Ну, а что потом?

– Потом Газ все рассказал мне. Я хотела как можно быстрее убрать Финна подальше от Дрюитта, но Финнеган, упрямый как осел – он всегда таким был, – отказался расставаться с детьми. Ты можешь себе представить, как это все выглядело? Он сказал, что помогает детям, что ему нравится Дрюитт, что он даже показывал детям свое искусство в карате и так далее и тому подобное. И ему пришлось рассказать хотя бы часть правды, во что – Финнеган есть Финнеган – он отказался поверить.

– Что значит «часть правды»?

– Только то, что Дрюитт говорил с Газом по поводу своих подозрений насчет того, как Финн обращается с детьми. Я постаралась напустить здесь тумана, поскольку это было необходимо.

– Это еще почему, Кловер? Почему ты не могла прямо сказать ему, что происходит, чтобы он мог защищаться?

– Ты сам-то себя слышишь, ради всего святого? Ты только подумай, что значит «защищаться», когда речь идет о Финне. Я боялась, что он может выйти из себя, может действовать так, что это обернется для него большой проблемой.

– То есть ты, должно быть, думала…

– Я не думала ни о чем, кроме того, чтобы оторвать нашего сына от Дрюитта и этого его клуба. Но потом Дрюитт завоевал эту гребаную награду, в анонимном телефонном звонке его обвинили в растлении малолетних и…

– Боже мой, ведь ты же думаешь, что звонил Финн, угадал? Постарался отомстить после того, как Дрюитт поговорил с Газом?

– Ничего я не думаю. И ничего не знаю. Но когда я услышала об этом звонке на «три девятки», то не смогла его проигнорировать, поэтому Дрюитта доставили в участок для допроса.

Услышав последнее, Тревор испытал приступ ужаса. Кусочки головоломки вставали на место таким образом, который не мог присниться ему даже в самом страшном сне.

– И Дрюитта убрали, – с трудом произнес он.

– Ты за кого меня принимаешь, ради всего святого? – Кловер схватилась за горло. – Его совсем ни к чему было убирать. Но все происходившее в этом клубе требовало тщательного расследования, потому как если б этого не было сделано, то взялись бы за Финнегана. А ты его хорошо знаешь, знаешь, что он собой представляет и как легко вывести его из себя. А когда это происходит, то он начинает действовать, повинуясь только инстинктам, и совершенно лишается возможности что-то соображать. Я не хотела, чтобы он оказался в подобной ситуации тогда, и не хочу этого сейчас. Не могу позволить себе этот риск.

С этими словами ЗГК взяла со стола, за которым сидели члены панели, свой портфель. Тревор понял, что, по ее мнению, их беседа дошла до логического конца.

Но он так не считал.

– А что конкретно значат эти твои слова «не могу позволить себе этот риск»? – спросил он.

– Я не хочу, чтобы детективы из Лондона с ним говорили. Я не хочу, чтобы они вообще смотрели в его сторону. И не потому, что он что-то натворил, а потому что…

– Он подумает, что их натравила ты. – У Тревора ноги подкосились, когда он понял, что для нее правда, а что ложь, что преступление, а что его последствия. – Боже, Кловер, дело не в том, что Финнеган о нас подумает. Неужели ты этого не понимаешь? Речь идет о возможном преступлении. Если Финн ничего никому не сделал, то ему и беспокоиться нечего.

– Ты не можешь быть настолько наивным. – Кловер направилась по проходу в сторону двери; добравшись до нее, повернулась в его сторону. – Ты ничего не понимаешь в том, как работает полиция, поэтому позволь немного просветить тебя: если они заговорят с Финнеганом и он скажет хоть что-то, что вызовет их интерес, они уже с него не слезут. Они перейдут от «подозрений» Дрюитта непосредственно к его самоубийству и приблизятся вплотную к тому, чтобы переквалифицировать его в убийство. В убийство, в котором наш сын будет их подозреваемым, потому что у него есть мотив, а уж от этого рукой подать до возможности. Хоть это ты понимаешь, Тревор?

– Ты тоже веришь, что это его рук дело. – Фриман с трудом смог произнести эти слова, потрясенный логикой Кловер. – Ты веришь, что Финн…

– Да ни во что я не верю, – ответила женщина. – Для этого у меня нет фактов. И никогда не было. Я знаю только то, о чем говорили, и это я выучила наизусть. Я знаю только, что Финнеган проводил время с этими детьми. Так, может быть, ты соизволишь взглянуть на это под более широким углом? Я – его мать, черт бы тебя побрал, и его защита – главная моя задача в этой жизни. Все остальное идет потом, и только после благополучия Финнегана. И ничто, Трев, не может быть важнее этого.

На какое-то время Тревор замолчал. Затем присоединился к ней возле двери, на ходу достав свой мобильный.

– Тогда подведем итоги, – сказал он, помахав им. – Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я тоже наврал полиции, в случае если они обратятся ко мне по поводу моего мобильного и мобильного Газа. Вы оба ждете от меня, что я скажу этим детективам, что мы с Газом общались по поводу воспитания Финна, по поводу моей просьбы об этом воспитании и по поводу его отчетов о том, как оно продвигается. Я все правильно сказал, Кловер? – Она ничего не ответила, хотя выражения ее лица было ему вполне достаточно. И Трев продолжил: – Вы двое, должно быть, полные идиоты, если думаете, что ребята из Мет все это схавают и уберутся, так и не поговорив с Финном.

– Тогда скажи им то, что считаешь нужным, – сказала Кло. – Можешь рассказать им то, что только что услышал от меня. Расскажи им о моей цели: не позволить Финнегану разрушить собственную жизнь из-за собственного ослиного упрямства. А потом молись, чтобы он смог выстоять в разговоре с ними.

Май, 19-е

Ладлоу, Шропшир

Сначала Динь решила было проманкировать своим свиданием с советником ректора колледжа, поскольку не видела ничего позитивного, что могло бы из него получиться. Правда состояла в том, что она совершенно не могла заставить себя посещать лекции, а когда речь шла о ее консультациях с преподавателями, то оказывалось, что она уже целую вечность посещает их от случая к случаю. Ее тьютор[171] уже несколько раз отлавливал ее. Бедняга даже попытался высказать ей строгое предупреждение. Поэтому в том, что Грета Йейтс настаивала на личной беседе, не было ничего удивительного. Удивительным было как раз то, что ей понадобилось столько времени, чтобы решить призвать Динь к порядку. Так что в назначенное время девушка все-таки появилась в кампусе Касл-сквер.

Накануне она плохо спала, но в последнее время это стало для нее нормой. Она обслужила Финна, они выкурили по косячку после этого, и она выставила его из своей комнаты, повернув ключ в замке под крики: «Эй! Не будь такой!», потому что он ждал благодарности за «травку» в виде возможности раздвинуть ее миндалины еще раз, а потом бросилась на постель в надежде на сон. Он наконец пришел, но так поздно, что голоса у нее в голове заткнулись лишь в три часа утра, после чего она смогла получить хоть какую-то передышку в виде беспокойных сновидений.

Грета Йейтс оказалась громадной женщиной с чахоточным дыханием и голосом, услышав который можно было решить, что ей не хватает кислорода. Путь от входной двери в ее кабинет, откуда она вызвала Динь из приемной, и до рабочего места заставил ее так покраснеть, что Динь испугалась, что у нее сейчас кровь польется из глаз. Грета опустилась на свой стул и вытащила коробку бумажных платков из ящика стола. Она поставила ее на гору папок, которая была так высока, что Динь не смогла понять, что это должно означать: желание продемонстрировать ее ежедневную нагрузку или полное отсутствие каких-либо понятий об организации труда.

Оказалось, что платки предназначены для самой миссис Йейтс. Двумя она промокнула свое лицо, а в третий высморкалась. После чего сложила перед собой руки, демонстрируя изумрудное кольцо таких размеров, что это могла быть либо дешевая бижутерия, или свидетельство нереального благосостояния ее семьи, и одарила Динь внимательным взглядом. Уже из первых ее слов можно было понять, к какому заключению она пришла.

– Вечеринки, бары или молодой человек? Как я поняла, ты не живешь дома. А раньше тебе приходилось жить без родителей?

Упоминание предков во множественном числе подсказало Динь отличную отмазку. Причем, хотя это и не было правдой, стопроцентной ложью это тоже нельзя было назвать. Когда она заговорила, слезы сами собой навернулись ей на глаза.

– Все дело в отце, – сказала она и почувствовала, как ее подбородок задрожал. – Несчастный случай. Дома.

У них насквозь прогнивший древний дом в районе Мач-Уэнлок, и им всем приходится делать все, чтобы поддерживать его в более-менее приличном состоянии. Сама она тоже ездит домой на уик-энды и вносит в это свою лепту. Надо было менять проводку, и папа полез наверх…

Динь уже давно поняла, что длительная пауза позволяет не только усилить тревожное ожидание, но и вызвать ужас от понимания того, что должно за ним последовать.

– Все дело в электричестве, – пояснила она, повторяя историю, которую услышала от матери, когда в самый первый раз спросила: «Мамочка, а что он делает?» При этом знала, что вся эта история – вранье от начала и до конца, хотя и не могла понять, откуда она это знает.

Миссис Йейтс мгновенно превратилась в само сочувствие. Последовали все эти «мне так жаль», «когда это случилось?», «почему же твой тьютор ничего об этом не знал?».

И, хотя все это произошло четырнадцать лет назад, Динь не смогла сказать ей об этом.

– На Пасху, – ответила она.

– А ты обсуждала это с кем-нибудь?

– Мы в нашей семье предпочитаем не распространяться о таких вещах, – покачала головой Динь.

– Но ведь ты же видишь по тому, что с тобой происходит здесь, в колледже, что такие вещи нельзя держать в себе.

Динь согласилась, что она все видит. Но пока все это еще очень больно. Открытая рана. Она просто не может говорить об этом. Но знает, что это необходимо, потому что – и это ей совершенно очевидно – она не может справиться с этим, и это отражается на ее учебе. Она все понимает. Правда.

– Теперь ты знаешь, где меня найти, – сказала Грета Йейтс. – Если надо будет поговорить – не стесняйся.

Видя весь этот бардак на столе женщины, Динь искренне не могла понять, откуда у миссис Йейтс может появиться время на что-нибудь, кроме неубедительной поддержки, упрощенного совета или несерьезного предупреждения о возможных последствиях для студента, переставшего посещать лекции и встречаться с преподавателями. Да и какое это имеет значение – все кругом, включая и ее саму, врут, поэтому успокоения все равно нигде не найдешь.

Поэтому Динь поблагодарила советницу и объяснила, что «хотя она и была в жутком зашоре, но теперь уже постепенно выходит из него». Она чувствует те изменения, которые с ней происходят. По ее мнению, это связано еще и с наступлением весны и всего того, что она приносит с собой: надеждой, возрождением, омоложением, и все такое прочее…

– Ты сможешь вернуться к своим занятиям? – уточнила миссис Йейтс. Произнесла она это теплым голосом, в котором, тем не менее, слышались и предостерегающие нотки.

Конечно, теперь Дена Дональдсон сможет вернуться к своим занятиям, миссис Йейтс может в этом не сомневаться.

– Иногда, – закончила Динь, – мне все еще бывает трудно, но я уверена, что худшее уже позади.

И ей очень захотелось поверить в эти слова, хотя она и знала, что это абсолютная ложь.

Ладлоу, Шропшир

Вместо того чтобы сразу из гостиницы ехать в Тимсайд, Хейверс сначала заставила Линли вернуться к полицейскому участку. «Хочется показать кое-что», – пояснила она. Когда инспектор тронулся с места, Барбара сначала указала ему путь на Брод-стрит, по которой они спустились к реке; оттуда они поехали на восток от Тимсайда, пока не добрались до Випинг-Кросс-лейн и, повернув налево, оказались в одной минуте езды от участка. По дороге сержант рассказала, что все учреждения у них на пути находятся на таком расстоянии от проезжей части, что их камеры наружного наблюдения не фиксируют никого из тех, кто проезжает мимо на машине, велосипеде, роликовых коньках или верхом на палочке.

– Иначе говоря, – подвела она итог, когда Линли повернул на Таунсенд-клоуз, – это быстрый и короткий маршрут от того дома, в котором живет Финнеган Фриман. Я сама прошла по нему, сэр. Уже тогда я подумала – и уверена в этом и сейчас, – что это интересная деталь.

– Она стала еще интереснее теперь, когда мы узнали, чем занимался Раддок на парковке в момент смерти Дрюитта.

– Для того, кому это было надо, не составляло труда добраться до участка именно этим путем. Никому не пришло бы в голову что-то заподозрить, увидев здесь велосипедиста или прохожего. Эта дорога ведет в центр города, на вокзал, к «Теско»… Да куда угодно, сэр. Проскользнуть мимо патрульной машины – незамеченным – в участок тоже было просто. А потом – короткий проход по коридору и в кабинет, где находился Дрюитт.

Линли проследил за направлением ее взгляда. Сержант смотрела на парковку.

– Надо разобраться с этим Финнеганом Фриманом, – решил он и добавил: – Кроме этого, у нас есть еще кое-что, над чем стоит поразмыслить.

– Что именно, сэр?

– ЗГК Фриман и Раддок.

Линли сдал назад и выехал на Нижнюю Гэлдфорд-стрит. Вернувшись назад по Випинг-Кросс-лейн, они вновь оказались у реки.

– Если Тревор Фриман считает возможным обратиться к Раддоку с такой просьбой о Финнегане, это может означать только, что Раддок Фримана хорошо знает. А почему бы ему не знать так же хорошо и ЗГК? А может быть, они знают друг друга настолько хорошо, что занимаются еще и вещами, далекими от полиции?

– Я могу представить себе их в качестве любовников, – согласилась Хейверс. – Она не меньше чем на двадцать лет старше его, но это ничего не значит, принимая во внимание ту форму, в которой она находится. А это значит, что мы не можем исключить вероятность ее постельных забав…

– …с молодым ПОПом…

– …из нашего списка. А телефон мужа она вполне могла использовать для того, чтобы назначать свидания.

– Вы правильно сказали, что ничего нельзя исключать.

Они добрались до дома, в котором жил Финнеган Фриман и который находился совсем рядом с Випинг-Кросс-лейн. Здесь им пришлось припарковаться практически на тротуаре, после чего детективы подошли к двери и нажали звонок.

Дверь им открыл юноша, одетый столь щеголевато, что походил на модель из журнала мужской моды. Рядом стояла девушка с массой взъерошенных темных локонов. Они держали друг друга за руки, как будто намеревались выйти, а не открывать дверь. И они действительно собрались уходить.

– Ой, простите. Я могу вам чем-то помочь? – спросил юноша. – Мы как раз собирались уходить.

Линли показал свое удостоверение и представил Хейверс. Прежде чем он успел объяснить причину их появления, юноша произнес:

– Вам, ребята, наверное, нужен Финн.

– А почему вы так думаете? – поинтересовался Линли.

– Потому как ежели перед дверью появляются копы, то никто другой им не нужен.

– А вы…

– Брюс Касл, – представился парень. – Я тоже живу здесь. А это Моника.

– Джордан, – добавила девушка.

– Она здесь не живет, – заметил Касл. – Заходите. Я поищу Финна.

Он оставил входную дверь распахнутой, подошел к лестнице и крикнул:

– Фриман! К тебе опять пришли свиньи![172]

После чего обернулся к Линли и, как бы извиняясь, пожал плечами:

– Прошу прощения. Случайно вырвалось. Это все телик, – сказал он, а затем вновь крикнул в сторону второго этажа: – Фриман! Да слезь же ты с нее, старый онанист, и спускайся! – Что вызвало нервный смех у его спутницы Моники.

На крики Брюса Касла никто не ответил. Финнеган Фриман или находился в коматозном состоянии, или его вообще не было дома.

– Ребята, вы хотите, чтобы я… – Касл повернулся к детективам. – Ну, я не знаю… Передал Финну, что вы его ищете? Попросил его перезвонить вам? Сообщил, если он появится?

Линли протянул ему свою карточку. Хейверс сделала то же, на всякий случай. Касл засунул карточки в нагрудный карман своей сшитой на заказ сорочки и сказал, что они вполне могут подождать, если, конечно, хотят. Или могут вернуться позже. Могут даже застать Финна врасплох, если понадобится.

– Дверь никогда не запирается, – рассказал он, небрежно пожав плечами. – Так что приходите за ним, если надо. Лучше всего утром. И чем раньше, тем лучше.

Потом он ушел, уведя с собой Монику и оставив дверь распахнутой перед детективами.

– Можем попробовать поискать под мебелью, – предложила Хейверс. Но когда она заглянула в гостиную, у нее вырвалось: – Она и так уже вся перевернута. Или нет?.. Черт побери, как люди могут так жить? Это какая-то мусорная свалка.

– Это просто свидетельство психологической устойчивости молодежи, – возразил Линли. – Мы вернемся. Если верить мистеру Каслу, визит с утра пораньше – это именно то, что надо.

Детективы прикрыли за собой дверь. Хейверс направилась к машине, а Линли задержался, чтобы проверить слова Брюса Касла. Тот не соврал: дверь легко открывалась. Если они собираются разбудить Финнегана Финна с первыми лучами солнца, то это большое подспорье.

Ладлоу, Шропшир

Динь тащилась по Тимсайду в сторону дома, когда увидела Брутала. Она не знала имени девчонки, шедшей с ним, но по выражению ее лица решила, что это одна из тупоголовых жертв его очарования. К своему удивлению, Динь поняла, что ничуть не забеспокоилась. После вынужденной встречи с Гретой Йейтс и необходимости вновь придумывать правдоподобную ложь тот факт, что Брутал вышел из дома с какой-то очередной неряхой, тащившейся за ним по пятам, не произвел на нее никакого впечатления.

А вот Брутал, все еще оставаясь в плену стереотипов, думал, что все будет наоборот. Естественно, он был уверен, что она устроит сцену. И Динь не могла его в этом винить, потому что так было всегда. Но вместо сцены она сказала:

– Просто скажи мне, что Финн вдруг свалил на лекции, и я буду счастлива. – И, прежде чем он успел ответить, она обратилась к его спутнице: – Я – Дена, но все зовут меня Динь. Моя комната рядом с комнатой Брутала.

– Моника, – представилась девушка с довольно приятной улыбкой. Она наверняка носила брекеты – ее зубы были слишком идеальными.

Было видно, что Брутал не знает, что ему делать дальше.

– Домой возвращаешься, Динь? – спросил он с подозрением в голосе, будто думал, что все это еще одна игра, в которой Дена Дональдсон сделала еще один глупый ход, чтобы вызвать у него приступ ревности.

– Пришлось пообщаться с советницей, – ответила Динь. Она запустила пальцы себе в волосы и поняла, что забыла причесаться, когда утром выходила из дома. – Я просто выжата как лимон. Надо выспаться. Ну скажи же, что дома никого нет.

– Дома никого нет, – произнес молодой человек.

– Кроме полиции, Бру, – заметила Моника. – Они все еще в доме. – С этими словами она обернулась и добавила: – Вон они как раз выходят. Похоже, решили не ждать.

– Копы опять хотят поговорить с Финном, – сказал Брутал и пристально посмотрел на Динь, как будто пытался взглянуть на нее по-новому. – Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

«Наверное, – подумала Динь, – более или менее». Но в одном можно было не сомневаться: ей не хочется, чтобы копы испортили ее день.

Их было двое: мужчина со светловатыми волосами, одетый, по мнению Динь, точно так же, как был бы одет Брутал, если б был дюймов на десять выше или лет на двадцать старше, и помятого вида женщина с короткими косматыми волосами, выглядевшими такими же непричесанными и немытыми, как и волосы самой Динь.

– И кто же на этот раз? – спросила она.

Брутал достал из кармана две карточки и протянул ей.

– Можешь передать их Финну, когда увидишь его. Не представляю, о чем они хотят поговорить, но, наверное, это опять насчет Дрюитта, потому что в прошлый раз речь шла именно о нем.

Динь взглянула на карточки и отметила про себя, что оба офицера были детективами и их вновь направили в Ладлоу из Лондона.

– Если увижу, то передам, – пообещала она Бруталу.

– А почему это ты его не увидишь? – с подозрением в голосе спросил молодой человек.

«Смешно, – подумала Динь, – он все еще думает, что я играю в игры».

– В настоящий момент мне совсем не хочется кого-то видеть, – пояснила она. – Приятно было познакомиться, Моника. – Это было все, что она хотела сказать.

Динь увидела, что копы смотрят в ее сторону, и решила, что они, наверное, видели, как Брутал передал ей карточки. А это, в их глазах, должно означать то, что она тоже знает Финнегана и что с ней стоит поговорить. Но ей с копами говорить совсем не хотелось. Она смогла избежать этого, когда они приезжали в Ладлоу в первый раз, и надеялась избежать этого и сейчас.

Динь размышляла, как ей лучше поступить, но в этот момент ситуация изменилась. Потому что как раз когда она уже собралась пойти в сторону Нижней Брод-стрит, притворившись, что неторопливо направляется на лекцию в колледже, что должно было увести ее от того места, которое полицейские заняли на тротуаре, как будто поджидая ее, Рабия Ломакс не только проехала мимо, но и посигналила ей. Она рукой подала Динь знак, который мог означать только одно: «Жди на месте». Припарковавшись и выбравшись из машины, она крикнула:

– Дена Дональдсон, я хочу поговорить с тобой! – Что, естественно, привлекло внимание копов.

Они посмотрели туда, где миссис Ломакс с грохотом захлопнула дверь своей машины. Потом посмотрели на Динь. Потом друг на друга.

Динь поняла, что ничего хорошего ждать не приходится.

Ладлоу, Шропшир

Рабия заметила детективов из Скотланд-Ярда через мгновение после того, как позвала Динь. У нее не было времени строить какие-то теории на предмет того, что они делают в доме, в котором живет девочка, или что могут подумать, увидев здесь саму Рабию Ломакс. Ее интересовали только те действия, которые могли предотвратить побег Дены Дональдсон.

А то, что она хочет сбежать, было совершенно очевидно. Рабия читала ее, как героя из мультиков: быстрый взгляд вокруг, полуповорот в сторону Ладфорд-бридж, нога, приподнявшаяся над тротуаром.

– Нам необходимо поговорить, Динь! – крикнула она. – Немедленно подойди. Только ты и я… – И добавила в сторону двух детективов, которые уже переходили улицу, направляясь к ней. – Моего адвоката зовут Ахиллес Конг. Его имя есть в справочнике. Позвоните ему и договоритесь о встрече, если вам надо поговорить со мной.

Динь замерла на месте. Детективы даже не замедлились.

– Да что же такое есть в словах о семейных проблемах, чего вы, ребята, никак не поймете? – сказала им Рабия, когда они подошли. – Динь, ты меня слышала! – крикнула она девочке. – Иди в дом, а я сейчас подойду. И даже не думай убежать – я легко могу догнать тебя и с удовольствием это сделаю.

Было очевидно, что Динь серьезно восприняла эту угрозу, – она знала, что Рабия пробегает марафон, тогда как сама была не в состоянии преодолеть стометровку не задохнувшись. Поэтому ухватилась за возможность скрыться в доме, не обращая внимания ни на Рабию, ни на копов.

Мужчина – Рабия помнила, что его зовут Линли, – сказал:

– Мы не займем у вас больше двух минут, миссис Ломакс.

Женщина – боже, да как же ее зовут – добавила:

– Мы заполучили мобильный Дрюитта, миссис Ломакс. У вас было назначено с ним семь встреч, но телефон не зафиксировал ни одного звонка от вас к нему или от него к вам.

– Ну и что? – огрызнулась Рабия. – Вы что, думаете, что у меня есть время на всю эту ерунду?

– Мы думаем, что вам как-то надо было назначать ваши встречи, – ответил Линли. – Не расскажете, как вам это удавалось без звонков ему?

– Слушайте, не говорите глупостей, – сказала женщина. – Я не представляю, на какой номер звонила, чтобы переговорить с ним. Скорее всего, на номер в доме священника. Других у меня нет, не говоря уже о его мобильном.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что в настоящий момент пытаюсь разобраться с ситуацией в своей семье. Поэтому у меня есть более важные дела, чем отвечать на все те вопросы, которые вы захотите мне задать. Еще раз, его зовут Ахиллес Конг. Ваш сержант уже с ним встречалась.

Сказав это, миссис Ломакс отошла от них, пересекла улицу и направилась к двери в дом Динь, которую распахнула, не удосужившись постучать или позвонить.

Она нашла девушку в комнате, вероятно использовавшейся в качестве гостиной, – в ней почти не было мебели и выглядела она так, как будто ее не пылесосили, не мыли и не очищали от крошек пиццы, пустых стаканчиков из-под йогурта и смятых пакетов от чипсов по крайней мере с начала осеннего семестра. А еще в комнате отвратительно воняло мужским бельем и обувью. Рабия не могла понять, как Динь может жить в таком месте.

Девушка сидела на диване, обитом ситцем и сплошь покрытом пятнами, происхождение которых Рабия боялась даже предположить. Ее колени были крепко сжаты, а голени слегка расставлены в стороны. Она была похожа на школьницу, которая прекрасно знает, что ее ждет выговор.

– И какого черта все это значит? – потребовала ответа Рабия. – Именно это я хочу знать, и именно об этом ты мне сейчас расскажешь. Я говорила с Миссой.

– Ах вот как… Значит, это связано с Миссой. – Динь дотронулась кончиком языка до верхней губы.

– Ты сама это прекрасно знаешь. Так что я повторю вопрос: что, черт побери, все это значит?

– По правде, миссис Ломакс? – Динь покачала головой с озадаченным видом. – Я даже не знаю, о чем вы.

– Тогда я объясню. Копы ходят вокруг да около моей семьи. Мисса утверждает, что причина называется Д-Е-Н-А. Я не передала им тебя с рук на руки лишь потому, что хочу знать правду. Или врет Мисса, или врешь ты, или врете вы обе. Но в любом случае мы уже добрались до финиша. Ты хочешь говорить со мной или с ними? Решай, пока у меня не кончилось терпение.

Динь положила одну ладонь на замызганную софу, вторая осталась лежать у нее на коленях.

– А о чем мы должны врать? – поинтересовалась она.

– О диаконе. О том, который умер. В его еженедельнике наше имя встречается несколько раз, и это здорово возбудило полицию.

– Именно поэтому они вас знают?

– Слушай, не пытайся меня запутать. Ты встречалась с ним семь раз. И использовала наше имя. Сначала об этом поговорим мы с тобой, а потом ты расскажешь об этом полиции, которая наконец-то уберется после этого из моей жизни.

– Не пойдет, – ответила Динь.

– Не спорь со мной. Просто поблагодари Господа, что я не сдала тебя копам три минуты назад.

– Я не о том… Миссис Ломакс, я никогда и ни для чего не пользовалась вашим именем. Я никогда не общалась с диаконом. Я вообще его не знала. И если Мисса вам это сказала… – Казалось, девушка не хочет заканчивать предложение.

– То Мисса врет, – закончила за нее Рабия. – Ты это хочешь мне сказать? И ради чего, черт меня побери, она пошла на эту ложь?

– Не знаю. Я даже не знаю, зачем она с ним общалась.

– Не держи меня за дуру. Я кое-что знаю о женской дружбе и знаю, что очень хорошие друзья – давай даже назовем их «лучшие подруги» – не имеют друг от друга никаких секретов. А еще я знаю, что ты и моя внучка были лучшими подругами. А потом, совершенно неожиданно, она решила уехать из Ладлоу, уехать просто так. И вот теперь я узнаю́, что у нее, возможно, была на это очень серьезная причина, и эта причина сейчас сидит в этой комнате, виновная в использовании нашего семейного имени в одному богу известной афере, которую она проворачивает.

– Это неправда! – запротестовала Динь. – Я ничего никому не сделала! А меня все обвиняют… и я уже не знаю… – Она расплакалась без всякой видимой причины. – И так ничего не получается, а теперь еще эта Моника, а ему каждую ночь хочется все больше и больше, и кажется, что это уже не остановишь, даже если б я захотела…

Рабия умела распознать истерику, когда видела ее.

– Святой Бог, – сказала она. – Детка, да что здесь происходит?

– Поговорите с Миссой, если вам это интересно! – выкрикнула Динь. – Если кто-то и врет, так это она.

Ладлоу, Шропшир

Барбаре Хейверс не хотелось ничего перепутать, поэтому после разговора с Рабией Ломакс она заколебалась. Сержант знала, что должна донести информацию до Линли с максимальной осторожностью, потому что сама не до конца в ней уверена. Конечно, Линли не станет действовать поспешно, когда узнает, что она хочет ему сказать, – это вообще не в его стиле, – но факт остается фактом: любой неосторожный шаг с их стороны может поднять целую бурю.

Поэтому когда Линли произнес: «Вот вам и еще одно совпадение, сержант», Хейверс ответила:

– Вы это о чем, сэр?

Казалось, что ее вопрос удивил его.

– А разве вы не находите странным, что Рабия Ломакс вдруг оказалась рядом с домом, в котором живет Финнеган Фриман?

– Ах вот вы о чем, – неопределенно отреагировала она.

– Как вы думаете, к чему все это? Ведь она приехала не затем, чтобы записать его в бойскауты, – продолжил Линли.

– Я думаю, что этих чертовых совпадений накопилось уже столько, что они перестали быть совпадениями.

– Не буду спорить.

– С ней надо поговорить еще раз.

– М-м-м… согласен. Правда, теперь она призовет своего адвоката, и в этом случае я сомневаюсь, что мы сможем вытянуть из нее что-то новенькое. Вы слышали, что она сказала той девушке?

Барбара утвердительно кивнула. Линли сам дал ей возможность начать рассказ, поэтому она решила ею воспользоваться.

– Кстати, сэр, здесь есть еще кое-что…

Так как в тот момент, когда столкнулись с Рабией Ломакс, они почти пересекли улицу, детективы прошли дальше, до самой реки, и теперь могли полюбоваться на семью лебедей. Эта задержка позволила Барбаре достать свои «Плейерс» и закурить. Линли автоматически перешел на наветренную сторону.

– Эта девушка, с которой разговаривала миссис Ломакс… – Барбара глубоко затянулась. – Кажется, Дена Дональдсон? Я не уверена на все сто процентов, потому что прошло уже десять дней и тогда было темно… Но эта девушка, Динь…

– Что в ней такого, помимо странного имени? Оно, кстати, смутно напоминает мне о моей матери. Ее зовут Дороти, но все всегда называли ее Дэйз. Я так никогда и не догадался спросить почему…

– А зачем вам было спрашивать, ведь вы называли ее мамочка? Или мама. Или мать. Или как там у вас называют madre[173]. Так вот, об этой Динь… Мне кажется, я ее уже видела.

– Я бы не назвал это сенсацией, сержант. Центр Ладлоу не так уж и велик. Хотя, конечно, важно то, когда и где вы ее видели. Так где это было?

– На парковке позади полицейского участка.

Линли оторвался от созерцания реки и повернулся к Барбаре.

– Это точно?

– Это она вылезла из машины Раддока, сэр. Было темно, поэтому я, как уже сказала, не уверена на все сто процентов, но похожа она очень здорово.

Линли перевел взгляд с Барбары на дом, в котором скрылись девушка и Рабия Ломакс. На лице у него появилось задумчивое выражение.

– Он все время врет, когда речь заходит о женщинах в его жизни, сэр, – сержант, казалось, оживилась. – Сначала он сказал мне, что у него нет женщины. Потом сказал нам, что она замужем и любовь, или что там еще, требует, чтобы он ее защитил. А теперь вот эта девушка… И мы видели, как она вошла в дом – по-видимому она там живет, – в котором также живет Финнеган Фриман и который очень удобно расположен почти возле самого короткого пути в полицейский участок. А это уже воняет, как протухшая рыба, вы не находите?

– Да, воздух это не ароматизирует, – заметил Линли. – Однако, как вы сказали, была ночь и видели вы ее только мельком.

– И припарковался он в самой тени. Согласна, поэтому и говорю, что могу ошибаться. Но когда она выходила из машины, в салоне, как обычно, зажегся свет. Потом выбрался он. Сказал несколько слов. Она вновь села в машину. Все выглядело так, будто она решила с ним распрощаться, а потом он сказал что-то, что заставило ее передумать. И она забралась в машину, он последовал за ней, и одному богу известно, чем они там занимались.

– Вопрос в том, – сказал Линли, – врет ли Раддок о замужней женщине или у него сразу несколько интрижек. В любом случае то, что он с самого начала сказал вам, Барбара, что у него в жизни никого нет… А как получилось, что разговор зашел именно об этом, сержант?

Барбара задумалась, пытаясь вспомнить поточнее.

– Все началось с татуировки, – сказала она. – Заглавными буквами К-Э-Т, как в Кэтрин. Я спросила его, любит ли он животных, а Раддок ответил, что его маму звали КЭТ и что он вырос в какой-то странной секте в Ирландии, в которой детей рано забирали у матерей и они жили совершенно отдельно от них. Татуировка, мол, была нужна для того, чтобы избежать кровосмешения, когда дети станут достаточно взрослыми. Помню, меня от этого рассказа аж затрясло. Может быть, стоило это проверить, но я думала, что должна делать… в общем, то, что мне поручала командир. Вы сами все знаете.

Казалось, что все это ничуть не удивило инспектора. Он отвернулся от реки, сложил руки на груди и прислонился к стене, отделявшей их от одной из плотин.

– Бедный Эдип, – произнес он. – Если б у него тоже была татуировка, это спасло бы его от стольких бед… Правда, они считали, что избавились от него, нет?[174]

Барбара уже давно привыкла к его историческим или литературным отступлениям, так что не стала обращать на это внимания. Она бросила окурок на землю и затоптала его носком ботинка. Инспектор посмотрел сначала на окурок, потом на нее, и сержант, тяжело вздохнув, наклонилась, подняла его и разорвала так, что крошки несгоревшего табака разлетелись по воздуху.

– Я думаю вот о чем, – начала Хейверс и, увидев, что Линли кивнул, продолжила: – Если ПОП мутит с этой девушкой, то кто-то, помимо самой девушки и ПОПа должен об этом знать.

– И как такое могло прийти вам в голову? – поинтересовался инспектор.

– Очень просто, сэр. Уж если я увидела их вдвоем, то наверняка кто-то еще должен был их видеть. Где-то. Когда-то. Нам просто надо его найти. И у меня есть идея, как это можно сделать.

Музей «Викторианский городок»

Блистс-Хилл, Шропшир

Так как сельская местность Шропшира не была нарезана на куски федеральными дорогами, попасть куда-то напрямую было чрезвычайно сложно, и это особенно хорошо было видно на примере дороги в музей «Викторианский городок» в Блистс-Хилле. Он располагался к западу от Айронбриджа, построенного на берегу реки Северн и, к сожалению, заливавшегося частыми наводнениями. Сам же Блистс-Хилл располагался на возвышенности, до которой можно было добраться сквозь рощи дубов, орехов и кленов, уже развернувших свои свежие листья, отбрасывающие пятнистые тени на шоссе. Озарением антрепренера, увидевшего, как можно использовать кирпичные домны, покинутую шахту и потрясающих размеров наклонную плоскость, по которой когда-то лодки из реки поднимали в Шропширский канал, Блистс-Хилл превратился туристический аттракцион и научный центр. Город был сохранен в том виде, как он выглядел в 1900 году.

Именно сюда и приехала Рабия, после того как рассталась с Динь в Тимсайде. Она не была здесь уже несколько лет, но по количеству машин на парковке поняла, что музей все еще не потерял своей популярности в качестве места для однодневной экскурсии среди туристов и пенсионеров или как место, где школьники могли увидеть собственными глазами то, о чем им рассказывали учителя в классах.

Чтобы купить билет, Рабия встала в очередь. Хотя она вполне могла позвонить и попросить внучку встретить ее, занеся ее имя в список гостей, миссис Ломакс хотела ее удивить. Так что она заплатила непомерную сумму – они что, никогда не слышали о специальных билетах для пенсионеров? – и вместе с билетом получила план музея, который был ей совсем не нужен.

Рабия знала, где искать Миссу. Мать девочки не переставала твердить ей об этом с того самого момента, как девочка сообщила ей, что, несмотря на то что в семье ее уговорили еще раз попытать счастья в Вестмерсийском колледже после зимних каникул, она приняла твердое решение и не собирается его менять. Колледжи и университеты не для нее.

– Она решила, что свечное ремесло – это именно то, что ей надо, – с горечью сообщила Ясмина по телефону. – Может быть, вам удастся переубедить ее, мама?

Рабия хотела было отметить, что музей – это шаг вперед по сравнению с забегаловкой, торгующей рыбой с картошкой, но поняла, что простой отговоркой здесь не отделаешься. Поэтому она попыталась убедить свою невестку, что молодежи свойственны частые смены целей в жизни и что внучка, без сомнения, сейчас переживает именно такой период. Но Ясмина в это не поверила, и Рабия не могла ее в этом винить – сама женщина никогда не меняла своей цели и прямиком шла к профессии практикующего педиатра. И хотя неожиданная беременность несколько замедлила это ее движение, на конечный результат она никак не повлияла. Поэтому для дочери Ясмины сменить нормальное образование на профессию, где ей всю жизнь придется макать фитили в воск, было совершенно немыслимо.

– У нее что-то с головой, – сказала Ясмина Рабии. – Она говорит, что Джастин не имеет к этому никакого отношения, но я ей не верю. Он каким-то образом умудрился вернуть ее. Он что-то сказал. Или что-то сделал. Или, может быть, пригрозил… Я не знаю. Пожалуйста, мама, постарайтесь переубедить ее, потому что мы с Тимоти уже пытались, но тщетно.

Рабия выполнила свою часть работы, но это ни к чему не привело. Правда, в то время она практически ничего не знала. Теперь же, по крайней мере, у нее были слова Миссы против слов Динь и уверенность, что от нее что-то скрывают.

Так как в музее демонстрировалась жизнь промышленного города в последние годы правления королевы Виктории, множество ремесленников показывали свое искусство в специально построенных для этого павильонах. Поэтому на улицах были жестянщики, шорники, кузнецы, металлурги, а также пекари, мясники, кондитеры и банкиры. Среди этих зданий была и мастерская, в которой делались свечи, – она находилась в самой середине главной улицы.

Мастерская освещалась только солнечными лучами, проникавшими в помещение через два окна и распахнутые настежь двери. Когда Рабия вошла внутрь, она оказалась среди десятка посетителей, слушавших, как Мисса объясняет процесс создания свечи. Это выглядело смертельно скучным, и Рабия бросила бы это занятие после первой же восьмичасовой смены: длинные фитили, прикрепленные к узким доскам, надо было погружать в прямоугольный бассейн со свечным воском, потом ждать, пока они высохнут, и погружать еще и еще раз, и так до тысячи раз, пока воск на фитиле не станет достаточно толстым, чтобы свечу можно было зажечь. Если на планете и существовало еще более нудное занятие, то Рабии оно было неизвестно. Она встала на место, где Мисса могла увидеть ее, оторвавшись от своей работы. Ее внучка была одета в хлопковое одеяние того периода, которое закрывал тяжелый длинный передник, защищавший его от капель воска. Она как раз рассказывала экскурсантам, что обычно свечи делались мужчинами, поскольку в то время большинство женщин работали или учительницами, или помощницами в магазинах, или просто женами и мамами.

Когда один из детей произнес: «Мисс, а можно задать вам вопрос?», Мисса подняла глаза и увидела Рабию. Миссис Ломакс обрадовалась, что внучка встретила ее радостной улыбкой. Она указала на свои часы и сделала движение, будто пьет чай. Мисса понимающе кивнула. Рабия обрадовалась еще больше.

Но вместо того, чтобы сразу заглянуть в павильон с напитками, Рабия прежде зашла в кузницу. Там она увидела, что Джастин Гудейл, давнишний «молодой человек» Миссы, как раз закончил демонстрацию того, как куется подкова. В мастерской не было лошади, которую надо было бы подковать, но в кузнечном горне ревело пламя, а рядом лежали инструменты, позволявшие превратить куски металла, валявшиеся по всему помещению, практически во что угодно. Рабия заметила, что некоторые из этих кусков были уже перекованы. В дополнение к подкове в шкафах и на стенах располагались металлические части граблей, мотыг, лопат и вил. Кроме того, на полу лежала гора кованых крюков разных размеров.

Рабия подождала, пока небольшая аудитория Джастина перешла в другой павильон. Тогда он увидел ее и громко поздоровался, стараясь перекрыть рев пламени. Казалось, что молодой человек, как и Мисса, рад ее видеть.

– У меня перерыв, – с этими словами Джастин снял тяжелый кожаный фартук и пару древних защитных очков. На его фланелевой рубашке виднелись пятна пота, лицо было мокрым; струйки влаги бежали с его лба, по щекам и исчезали в аккуратно подстриженной бороде. Вытащив из кармана платок, он вытер лицо.

«Он всегда был симпатичным мальчиком, – подумала Рабия, – а сейчас превратился в очень красивого парня». Целая копна густых каштановых волос, длинных и завязанных на затылке – возможно, в традициях кузнецов викторианской эпохи. Карие глаза были темными и проникновенными, а выражение лица – чрезвычайно привлекательным. Джастин был крупным и дородным мужчиной, каким, наверное, и должен быть кузнец: с мускулистыми руками и широкой грудной клеткой. «Наверняка многие местные девицы, – пришло в голову Рабии, – готовы потерять от него голову».

– Если у тебя перерыв, то может ли пожилая леди купить тебе чашку чая? – поинтересовалась она.

– Я здесь не вижу ни одной пожилой леди, – ответил Джастин. – А вот если красивая дама решит предложить мне чашечку, то я не откажусь.

– Льстец, – заметила женщина. – Наверное, мечтаешь и о булочке.

– Я подумывал насчет пирога, – признался кузнец.

Рабия рассмеялась, и он присоединился к ней. Кузнец внимательно проследил, чтобы кузня была хорошо заперта, а потом предложил ей руку на манер настоящего джентльмена, и они прошли в павильон с напитками. Тот находился как раз напротив викторианской ярмарки, и, купив чай и кусок лимонного торта для Джастина, они расположились за столиком, смотревшим на палатки, в которых предлагались разные азартные игры. Здесь за викторианский двухпенсовик дети могли испытать свою удачу и попытаться выиграть конфеты, мешочки со стеклянными шариками или ярко раскрашенные гипсовые фигурки.

– Итак, – начала Рабия, поднимая чашку с чаем, – ты рад, что Мисса вернулась домой?

– Несомненно. – Джастин впился в свой пирог.

– Тебе, должно быть, приятно, что она решила сменить колледж и универ на более простую жизнь.

– Я никогда не был против ее универа, – заметил кузнец, взглянув на Рабию. – Я хочу для Миссы того же, чего она хочет для себя. Но не буду врать – я рад, что она отказалась от этой мысли. Она ведь хотела уйти еще в декабре, но ее Ма отговорила ее.

– Ясмина рассказывала мне об этом, – сказала Рабия. – Честно говоря, никто в семье не может понять, почему Мисса решила бросить колледж.

– Она говорила мне, что не справляется с учебой. Думаю, что для некоторых людей это может быть тяжеловато, а? Но эти науки совсем не пригодятся ей в будущем. Я буду содержать семью, у нас появятся дети, и она по-любому захочет сидеть с ними дома.

– Значит, вы все уже спланировали, – решила Рабия. – Мисса ничего не говорила мне об этом. А ее родители знают?

– Про что?

– Про ваши планы. Ты, Мисса, дети…

– Ах вот вы о чем… Ну-у-у, нет еще. Я хочу сказать… Мы уже так давно вместе, я и Мисса, что это не удивит ее Ма и Па, правда? А пока мне надо копить деньги. Для того, чтобы купить для нас дом. Но не до тех пор, когда мы поженимся, конечно… Этого мы не сделаем. Мисса никогда не станет… Знаете, она не такая. То есть не до свадьбы. Ее Ма об этом позаботилась. То есть я не считаю, что это плохо. До свадьбы, я хочу сказать. Но Ясмина – доктор Ломакс – все ей объяснила. Вы, наверное, знаете об этом. Поэтому Мисса всегда говорит, что до свадьбы ничего не получится.

Рабия на мгновение задумалась. Джастин был человеком абсолютно бесхитростным, но иногда он изъяснялся на таком языке, что понять его мог только он сам.

– Ты хочешь сказать, – уточнила она, – что до свадьбы не будет никакого секса из-за того, что произошло между Ясминой и моим Тимом?

Джастин откусил кусок и взглянул на нее.

– Мисса говорит, что первая брачная ночь должна быть особенной. Она говорит, белое подвенечное платье – это белое подвенечное платье. Я должен это уважать, правильно?

Он зажмурился на солнце и уставился на молодую пару, которая проходила мимо. Их руки были засунуты в карманы партнера. В какой-то момент они остановились и впились в губы друг друга.

– Такое мне не шибко нравится, – заметил Джастин, отворачиваясь. – Глядя на все это, я просто краснею. Иногда мы с Миссой… Только ничего в этом роде. Все и так произойдет достаточно быстро, так что я подожду.

– Но ведь есть же и другие девушки, – заметила Рабия. – Они с удовольствием с тобой покувыркаются, или как это у вас сейчас называется… Я хочу сказать, пока у вас с Миссой ничего не произошло. Секс без обязательств? Сошлись и разбежались?

Казалось, что эти слова потрясли Джастина.

– Это что же вы говорите… для снятия стресса, что ли? Нет, я никогда этого не сделаю, миссус Ломакс. Я не какой-нибудь прохиндей. Да и потом, Мисса вернулась домой, так что ждать осталось недолго. У меня есть кое-какие сбережения, да и то, что я делаю помимо этой работы, приносит деньги.

– То есть у тебя есть вторая работа? – поинтересовалась Рабия.

– Начинаю свой собственный бизнес, – ответил кузнец. – Не хочу говорить, потому что еще слишком рано, но занимаюсь я тем, что у меня всегда лучше всего получалось. – Он поднял вверх свои руки; они сплошь были в ссадинах, порезах и ожогах, которые он заработал в кузне. – Вот мои лучшие инструменты. До тех пор, пока с ними всё в порядке, я могу делать все, что угодно.

– Бабуля, как здорово, что ты приехала!

Рабия подняла глаза и увидела Миссу, которая вошла в павильон и уже успела купить кусок бисквитного пирога. Она поцеловала Рабию в макушку и уселась за стол. Первым делом разделила кусок пирога пополам и передала Джастину его часть.

– Сумасшедший день! – сообщила девушка. – Бо́льшую часть времени я провожу, защищая ванну с воском от десятилетних мальчишек. А как ты, Джасти? Кто-то из детей пытается засунуть палец в горн?

– Да почти все они. – Джастин допил чай, доел свой пирог и взглянул на часы, которые достал из кармана. Затем встал, увидел кусок бисквита, завернул его в бумажную салфетку и спросил: – Значит, в половину? – что Мисса, по-видимому, хорошо поняла.

– Ба, ты же заедешь к родителям, правда? И к Сати? Я могу поехать с тобой, если ты останешься до закрытия.

Но Рабия хотела пообщаться с матерью Миссы наедине.

– К тому времени я уже уеду, милая, – сказала она. – Женщина моего возраста может наслаждаться викторианством только в малых дозах. А ты лучше поезжай с Джастином.

Было видно, что парень доволен. Он наклонился к Миссе, словно хотел поцеловать ее, и она повернулась, чтобы подставить ему щеку. Кузнец поколебался, потом поцеловал ее так, как она этого хотела, и, кивком попрощавшись с Рабией, вышел из павильона. При этом, как заметила Рабия, девушка за прилавком и две другие, одетые в викторианские наряды, которые пили чай неподалеку, проводили его восхищенными взглядами. Мисса, казалось, не обратила на это никакого внимания.

– Так что ты здесь делаешь? – обратилась она к бабушке с радостной улыбкой.

– Приехала посмотреть на тебя.

– Правда? – Мисса обеими руками заправила выбившиеся локоны за уши. Волосы, как и всегда, имели здоровый блеск, что обрадовало Рабию, хотя она и не могла объяснить почему.

– И зачем же я тебе понадобилась? Только не думай, что я не рада, – поспешно добавила Мисса, но Рабия увидела, что у нее появились подозрения. Если ее бабушка приехала из Ладлоу специально для того, чтобы посмотреть на нее, на это должна быть веская причина, и вероятность того, что она ей не понравится, была достаточно высока.

– Кажется, Джастин влюблен, как всегда, – заметила Рабия. На территории викторианской ярмарки медленно завертелась карусель под аккомпанемент каллиопы[175].

Мисса дотронулась пальцем до пирога, который купила, но не стала его есть.

– М-м-м, – вот и все, что она ответила.

– Он рассказывал о своих сбережениях и о том, что собирается с ними делать, – поделилась с ней Рабия. – О том бизнесе, который он сейчас развивает и который строится на его руках. Наверное, это большой секрет, но мне кажется, что целью всего этого является покупка дома.

– Но ведь глупо предполагать, что он останется со своими родителями навсегда и станет за ними ухаживать в старости. Хотя они думают именно так. Его отец всегда говорит: «Джасти у нас дурачок. Он останется дома и, когда мы станем трястись от немощи, будет рядом». Как будто Джастину приятно, когда его называют дурачком. И как будто он не хочет жить самостоятельно.

– Без сомнения, он хочет жить своей жизнью. А ты что-нибудь знаешь об этом его таинственном бизнесе? Он тебе о нем рассказывал?

– Только то, что он копит деньги, – ответила Мисса. – А о бизнесе я ничего не знаю.

– Может быть, стоит спросить? И вообще поговорить с ним. Или… сделать что-нибудь… еще…

– Ты это о чем? – Мисса широко раскрыла глаза.

– Не прикидывайся тупой. Ты прекрасно знаешь, что он хочет, чтобы вы поженились, наплодили детей и рука об руку шли по жизни, пока не заболеете старческим слабоумием. Если ты тоже этого хочешь, то всё в порядке. Но если ты этого не хочешь… Ты, уж пожалуйста, реши. Когда ты впервые уехала в Ладлоу, считалось, что вам надо отдохнуть друг от друга. Год назад, в сентябре, ты сама мне об этом говорила. А что же теперь? То есть как ты все видишь теперь? Версию Джастина я уже слышала.

– А мы не изменились, Ба, – ответила Мисса. – Мы остались такими же.

– Неужели? – Рабия оглядела ее с ног до головы. – Но ты же не дура, Мисса.

Девушка склонила голову набок. Она умела посмотреть на своего собеседника так, что тот сразу начинал думать, что чем-то ее обидел. Но Рабия не собиралась сдаваться. Правда, она надеялась, что причина для их конфронтации будет совсем другая, но и эта сойдет, на худой конец.

– Интересно, как он среагирует, если ты скажешь, что не собираешься навечно поселиться в Айронбридже, нянчить его детей, менять им пеленки, стирать его одежду и, возможно, выращивать органические овощи где-нибудь в закутке сада.

– Я не люблю тебя, когда ты так говоришь, – заметила Мисса.

– А тебя есть за что любить?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Пустое. Все ты прекрасно понимаешь. Только посмотри на себя – ярая защитница девственности, если судить по его рассказам: ни секса до свадьбы, ни чего-то другого – а это, по моему мнению, значит ни рук…

– Бабушка!

– …ни рта, ни пятой точки – и… боже! Да что с тобой?

Глаза Миссы наполнились слезами. Рабия поняла, что перегнула палку.

– Милая, прошу тебя, прости, – попросила она.

Девушка ничего не ответила, но отвернулась в сторону.

– Мисса, что, между вами с Джастином что-то произошло, что…

– Я просто хочу жить, Ба. Почему люди не позволяют мне просто жить?

– Ну, хорошо, – согласилась Рабия. – Прости меня, милая. Ведь я ехала сюда совсем не для того, чтобы обсуждать тебя и Джастина.

– Тогда для чего ты приехала?

– Я сегодня поговорила с Динь. После двух посещений детективов из полиции Метрополии ты могла не сомневаться, что я переговорю с этой девочкой, прежде чем натравить их на нее, как стаю псов…

Мисса посмотрела на Рабию, но открытое и искреннее выражение ее лица ничуть не изменилось.

– И что она сказала?

– Я застала ее врасплох. Хорошо, что ты не позвонила ей после нашего с тобой разговора, – она не имела ни малейшего представления, что ей делать или говорить, когда я обвинила ее в использовании нашего имени в беседах с мистером Дрюиттом. Если б ты ее предупредила, то у нее было бы время подготовиться. Она могла бы придумать сколько угодно историй по поводу своих семи встреч со священником. Со своей стороны, я бы сразу поверила ей, если б она объяснила, что наше имя было необходимо ей для того, чтобы ее разговоры с Дрюиттом не могли связать с ней напрямую. Но, как оказалось, она стала отрицать сам факт этих встреч. А когда я надавила… Наверное, точнее всего ее состояние можно описать словами «она просто развалилась».

– Но ты же поймала ее на лжи, – заметила Мисса.

– Скорее на том, что у нее не было времени придумать эту ложь. Короче, в конце концов она посоветовала мне поговорить с тобой. И вот я здесь. Но прежде ты должна знать, что часть нашего с Динь разговора происходила на улице. К сожалению, на глазах детективов из Нового Скотланд-Ярда. Почему они оказались там – не знаю. Но то, что они там были, значит, что теперь Динь у них под колпаком. Когда я говорила с ними в последний раз, они интересовались, почему моего телефона нет в журнале телефонных вызовов мобильного Дрюитта. Я тогда еще подумала, что за мое объяснение мне вполне можно присудить премию БАФТА[176], но теперь, после того как они увидели меня с Динь, я в этом сомневаюсь. Так что ты хочешь рассказать мне, Мисса? Спрашиваю потому, что ты обязательно что-то расскажешь, и мне хотелось бы услышать правду.

Сказав это, Рабия стала ждать. Во время ожидания она обдумывала причины, которые могли заставить Миссу встретиться с церковнослужителем семь раз перед тем, как уехать из Ладлоу. Рабия не могла не признать того, что на девочку давила ее мать с требованием не бросать колледж, когда она в первый раз решила сделать это в декабре, да и сама Рабия назвала эту идею совершенно сумасшедшей. Ее друзья и преподаватели в Вестмерсийском колледже тоже, без сомнения, присоединились к этому осуждающему хору. Так что после того, как она вернулась в колледж после Рождества, не оставив при этом идеи бросить его, вполне логичным выглядело ее желание найти кого-то, с кем она могла спокойно и не торопясь обсудить создавшуюся ситуацию. Это должен был быть человек, не имеющий к происходящему никакого отношения, а разве священник не был в этом случае идеальной кандидатурой? Конечно, был. Кроме того, разве Мисса не имела права на то, чтобы принять это решение самостоятельно? Конечно, имела. Так кто, черт возьми, может ругать ее за это?

– Мистер Дрюитт позвонил мне сам, – сказала Мисса.

Такого начала Рабия никак не ожидала.

– Священник позвонил тебе сам?

– Он сказал, что ему сказали, что мне нужен кто-то, с кем я могла бы поговорить о своем уходе из колледжа. Думаю, что его послал ко мне мой тьютор. Понимаешь, он был против. Так же, как и все остальные.

– Дрюитт был против?

«Ничего себе загогулина», – подумала Рабия.

– Мой тьютор был против. Я рассказала ему, что собираюсь уходить, а он считал, что я слишком тороплюсь.

– И поэтому он натравил на тебя священника?

– Именно так все и произошло. Мне кажется, он думал, что я смогу лучше во всем разобраться с помощью… я не знаю. Человека, посвятившего себя Богу?

– Но так как ты сейчас здесь, мистер Дрюитт, очевидно, поддержал идею бросить колледж. Это так? – Рабия постаралась, чтобы вопрос прозвучал небрежно, потому что самоубийство этого человека было свершившимся фактом. А Мисса уехала из Ладлоу вскоре после этого. – Полиция тебя вычислит, Мисса.

– Но ты же говорила, что сказала им, что это ты встречалась с Дрюиттом.

– Правильно. Но от Динь такого подарка можешь не ждать. А они наверняка захотят поговорить с ней после того, как сегодня видели нас вместе.

– Хорошо. Я все поняла. Кроме одного – какое отношение все это имеет к самоубийству?

– Полагаю, что, среди всего прочего, они захотят узнать, каковы были ваши отношения накануне его смерти. Ты готова рассказать об этом?

Пока Мисса обдумывала сказанное, ее рука непроизвольно сжалась в кулак, который смял бумажную салфетку.

– Мои отношения с ним? – переспросила она.

– Если между вами что-то было…

– Не понимаю. Что это могло быть?

– Мисса, я не знаю. Но наше имя появлялось в еженедельнике этого человека так часто, что это вызвало подозрение у полиции. А так как они приехали в Ладлоу по поводу его самоубийства, логично предположить, что здесь они решат выяснить причины, которые привели его к нему.

– Но это не может быть как-то связано со мной. Мы говорили только о колледже и универе.

– Тогда так ты им и ответишь, если тебя спросят. Правда, в этом случае возникает простой вопрос – почему ты не сказала мне об этом, когда я звонила тебе? – Рабия замолчала в ожидании ответа. Здесь было что-то еще. Она видела это по напряженному телу Миссы. И осторожно продолжила, хотя ее недовольство внучкой все росло и росло: – А если существует какая-то другая причина, Мисса, то ты должна будешь назвать ее полиции… если, как я уже сказала, детективы возьмут тебя в оборот.

– Других причин нет, – заверила ее Мисса. – Просто я наконец-то стала самой собой, Ба. Я стала тем, кем я стала, и вовсе не хочу продолжать оправдываться за свои решения. И ничего другого я к этому добавить не могу.

С этими словами она встала. Ее перерыв закончился, и пора было возвращаться в мастерскую. «Все хорошо, – заверила она, – все хорошо и со мной, и в жизни, и вообще…» И ее бабушке совсем не обязательно врать полицейским, чтобы защитить ее от них. Если они захотят задать ей вопросы по поводу мистера Дрюитта, она с удовольствием все им расскажет.

– Он не сделал ничего, кроме как попытался помочь мне принять решение, – сказала Мисса. – В тот момент мне нужен был хоть кто-нибудь, с кем я могла бы поговорить, и он оказался этим человеком, Ба.

Колбрукдейл, Шропшир

Работая в своей клинике, Ясмина Ломакс ежедневно старалась не смотреть туда, где в аптеке трудился ее муж. И бóльшую часть времени ей это удавалось, потому что она бывала по горло занята своими маленькими пациентами и их родителями. Поэтому женщина могла убедить себя в том, что Тимоти не ворует опиаты. А еще в том, что ей не о чем больше беспокоиться, потому что он смог резко завязать с выпивкой сразу же после рождения Миссы. И тогда у нее появлялась уверенность, что со временем он опять найдет дорогу к ней, так же как и она найдет дорогу к нему. Она не могла представить себе, во что превратится их жизнь, если этого не произойдет. Сложности возникли у них еще до того, как умерла Янна.

Они были слишком молоды, когда встретились. Ясмина была совершенно неопытна – дитя родителей, чей договорной брак оказался неожиданно удачным. Теперь ее родители были уверены, что будет мудро так же подойти и к будущему их дочери. Впервые Ясмина услышала об их планах, когда была с ними в Индии, где кузина рассказала ей о своем собственном договорном браке с человеком, который уже успел изнасиловать и забить до смерти одну жену и сейчас заканчивал делать то же самое со второй. Все заверения родителей, что это было нехарактерно для договорных браков, мало успокоили страхи Ясмины. Но так как родители пообещали, что ни о каком браке не пойдет речи до тех пор, пока Ясмина не закончит своего образования, девушка стала смотреть в будущее с некоторой надеждой.

Она не собиралась ни с кем заводить шашни, учась в университете, и была сосредоточена лишь на своих занятиях. И именно этим она занималась, когда встретила Тимоти Ломакса, с его глупыми, слегка торчащими ушами, вьющимися волосами и сияющей улыбкой, увидев которую люди забывали обо всем, даже о торчащих ушах.

Он появился после очередной университетской пьянки. Ясмина сидела с учебником в кафе, держа в руках чашку совсем остывшего чая. Он был немного пьян и сразу же признался ей в этом, добавив, что если б не напился, то никогда не набрался бы храбрости подойти к ней.

– Вы просто роскошны, – сказал Тимоти. – А таких простых парней, как я, роскошь отпугивает.

У нее не было достаточного опыта, чтобы поинтересоваться, была ли эта фраза стандартной в его разговорах с понравившимися ему женщинами, хотя позже она и задумалась над этим. Но к тому времени Ясмина уже успела влюбиться в него по уши, или, по крайней мере, находилась в таком состоянии, когда мозг отключается и работают только инстинкты, которые жестоко разрушают планы на будущее в угоду наслаждениям плоти. Так что она назвала свою страсть к его телу и к тому, что его тело может делать с ее телом, единственным известным ей словом – любовь. Ведь именно его используют во всех фильмах, правильно? А что еще это может быть?

Они провели вместе четыре счастливых месяца, прежде чем Ясмина забеременела. Он предохранялся, но стопроцентной гарантии не было. Кроме того, был один-единственный раз, когда желание взяло верх над здравым смыслом – презервативов под рукой не оказалось, но как, черт возьми, она может залететь, если они не собираются закончить акт традиционным способом? В результате последовало изгнание из родной семьи. Появление на свет Миссы, а позже Янны и Сати смягчило для нее эту потерю, а поддержка и доброта Рабии помогли им преодолеть самые большие сложности, связанные с тремя маленькими детьми и двумя карьерными амбициями.

Но жить становилось все труднее, несмотря на помощь Рабии. Ясмина была слишком занята своей практикой и подрастающими девочками, чтобы заметить, что их отношения с мужем превратились в набор стандартных телодвижений. Она уверяла себя, что делает все возможное, потому что даже когда валилась от усталости, старалась быть своему мужу хорошей любовницей, считая, что это одна из обязанностей добросовестной жены, доставшихся ей вместе с поспешным замужеством. В конце концов, она выросла в обществе, в котором считалось, что разница в двух хромосомах превратила ее в то, чем она была, – в женщину. Поэтому Ясмина соглашалась с тем, что в ее обязанности входит готовка, уборка дома, купание, кормление и обихаживание детей, еженедельные поездки в магазины и тщательное отглаживание рубашек мужа. А когда он касался в темноте ее бедра или рано утром будил ее, лаская грудь, она уступала его желаниям в надежде, что он быстро кончит и она сможет еще поспать.

«И этого достаточно, – говорила Ясмина самой себе, – Тимоти должен радоваться тому, что я могу ему дать».

А потом случилась это несчастье с Янной. Идеальный мир вокруг имеет свойство рушиться, когда ребенок серьезно заболевает. И человек, независимо от его вероисповедания, начинает задумываться о том, что Бог наказывает его за то, чем он не был… Не был хорошей матерью. Не был хорошей женой. Вообще ничем не был…

Все это напрямую было связано с тем, почему они с Тимоти поставили свою супружескую жизнь на паузу, в ужасе наблюдая, как в черепе их дочери растет щупальценосный монстр. Тот факт, что Тимоти не верил в то, что болезнь может быть наказанием, ни в коей мере не умалял страдания Ясмины. Он не хотел ничего слышать о том, как она – педиатр по профессии, ради всего святого – предала их дочь. Он вообще ни о чем не хотел слышать.

К опиатам Тимоти пристрастился во время болезни Янны. Он объяснял это тем, что ему нужно высыпаться, хотя, по правде говоря, хотел просто закрыться от того, что лежало прямо перед ними, – от разрушающего душу горя из-за потери ребенка. В диагнозе Янны таилась страшная правда, хотя команда ее лечащих врачей и постаралась, как это и должно было быть, сделать хорошую мину при плохой игре. Они дали дочери пять лет в случае энергичной терапии и восемнадцать месяцев в том случае, если пустить дело на самотек. Но смертельный исход был неизбежен. Он всегда неизбежен, независимо от возраста и здоровья больного. Очень, очень, очень жаль.

Ясмина думала, люди считают, что смогут восстановиться после кошмара потери ребенка и вернуться хотя бы к подобию того, чем они были до этого. Возможно, с кем-то это и происходило, но только не с ней. Хотя старалась она изо всех сил. Для своих оставшихся двоих детей Ясмина хотела только самого лучшего и заставляла себя быть для них хорошей матерью, оставаясь при этом хорошим педиатром. Но на мужа ее уже не хватало.

И вот теперь эта история с Миссой… И все эти перемены, которые произошли с ней и которые ясно показывали ее матери, что ребенка можно потерять не только в случае его смерти. Но все предыдущие потери закалили Ясмину, поэтому, когда очередь дошла до Миссы, она не собиралась сдаваться. Она видела, каким будет будущее девочки, если она, Ясмина, ее мать, не обсудит с ней подробно результаты ее дурацкого решения.

– Она сама должна найти свой путь, – возражал ей Тимоти, – и ты за нее этого не сделаешь, как бы ты этого ни хотела.

Но если ничего не делать, чтобы положить этому конец, «путь» Миссы приведет ее к тому, что дочь превратится в одну из тех, кого Ясмина каждый день видела в своей клинике, – слишком молодую мамочку со слишком большим животом, сопливым ребенком в коляске и еще одним, цепляющимся за ее юбку.

– Именно такой она станет, если свяжет свою жизнь с Джастином Гудейлом, – сказала Ясмина мужу. – А ты не хочешь с этим согласиться, потому что мальчик тебе нравится. Мне тоже, но не в качестве мужа моей дочери.

– Если будешь так продолжать, Яс, – ответил ей тогда муж, – она точно выйдет за него замуж.

«Интересно, почему он так считает?» – задумалась Ясмина. Ей всегда хотелось только одного: чтобы карьеры ее дочерей не развивались так, как ее собственная, которая была омрачена потерей собственной семьи и неожиданными беременностями. «По крайней мере, об этом им не стоит волноваться», – думала Ясмина. Если только Мисса не залетела во время своей учебы в Вестмерсийском колледже, если только Мисса не сделала аборт, если только Мисса сейчас не мечтает о ребенке… или, может быть, уже носит его под сердцем… или если не это, то…

Ясмина понимала, что все эти мысли могут скоро довести ее до психушки. Поэтому, выйдя из клиники, она остановилась у рынка на Билдвоз-роуд и провела там полчаса, двигая тележку перед собой по проходам, в надежде на то, что все, что она сейчас положит в нее, дома волшебным образом превратится в обед.

Супермаркет был недалеко от того места на Нью-роуд, где жили Ломаксы. Их крепкий кирпичный дом с окнами с двойными рамами стоял на склоне холма, заросшем плющом и кустарником. Вдоль дома шла узкая тропинка. Она взбиралась по склону в сторону городской церкви, которая располагалась над людной Варфейдж-стрит, ведущей к главной дороге, соединяющей Айронбридж и соседнюю деревню Колбрукдейл. Окна дома Ломаксов выходили на Варфейдж и на реку Северн, которая протекала на юге.

У них даже был собственный гараж, но когда Ясмина подъехала к дому, то увидела, что подъезд к нему закрывает машина ее свекрови. Она постаралась втиснуть свою как можно дальше от дороги, после чего собрала все пакеты с заднего сиденья и вошла в дом – далеко не в лучшем настроении.

Рабию она увидела за столом на кухне, где та помогала Сати делать домашнее задание. Это разозлило Ясмину еще больше.

– Она должна делать его самостоятельно, – заметила женщина своей свекрови.

– Тебе нужно погреться в ванне и выпить чашечку чая, милая, – мягко ответила ей Рабия. – А я здесь все сделаю. И, прошу тебя, не забудь пену.

– Мне нужно готовить обед, мама. А Сати нужно самостоятельно готовить домашнее задание.

Рабия встала из-за стола и, прежде чем забрать у Ясмины пакеты с покупками, нежно потрепала ее по плечу.

– Она не сможет его сделать, если не знает как. И потом, какой смысл иметь в бабушках учительницу математики на пенсии, если я не могу ей помочь?

– Она просто объясняет мне, – сказала Сати. – Ты же разрешаешь Миссе объяснять, мамочка.

– Это потому, что Мисса точно не подскажет тебе ответы, – объяснила Ясмина. – Потом я проверю твою работу, дорогая моя. Хочу надеяться, что она будет написана твоим почерком, а не почерком бабушки.

– Успокойся, – сказала Рабия, ничуть не обидевшись. – Я ставлю чайник. А что у нас тут? Ага, баранина. Идеально для приготовления кебабов, и всем нам здорово повезло, потому что кебабы – это единственное блюдо, которое я умею готовить.

– Но ведь на Рождество ты готовишь гуся, бабуля, – заметила Сати. – И ростбиф. А еще индейку.

– Праздничные блюда готовить легко, – заметила Рабия. – Меня убивает ежедневная готовка – вот почему я живу на томатном супе с тостами. Ну и еще, наверное, на чечевичном, но это когда хочется психануть. Так что давай-ка заканчивай с заданием, и будешь мне помогать, пока твоя мама отмокает в ванне. Я не шучу, Ясмина. Скоро принесу тебе твою чашку, и если к тому времени ты не будешь сидеть в горе пены, я здорово рассержусь.

Ясмина знала, когда со свекровью бесполезно спорить. А так как она еще не придумала, что делать с бараниной и другими покупками, то не возражала, чтобы Рабия превратила их в кебабы. Кроме того, погрузиться в воду будет просто очаровательно. Ванна, чашка чая, тишина, покой…

Она уже успела погрузиться в пену, когда поняла, что получит свою ванну и чай, но не все остальное. Рабия постучала в дверь, и когда Ясмина позволила ей войти, появилась не с одной, а с двумя кружками чая. Одну она протянула Ясмине, вторую оставила себе и устроилась на крышке унитаза.

– Понятно… – Ясмина даже не попыталась скрыть усталость в голосе. – Этого-то я и боялась.

– Ну, ты же не подумала, что я заехала только для того, чтобы помочь Сати с ее домашней работой. Нам надо поговорить – тебе и мне. В Ладлоу направили копов из Лондона, чтобы они разобрались со смертью этого парня-диакона. Ты знаешь, о ком я? Он убил себя в полицейском участке.

Ясмина сделала глоток чая. Он был слишком слабым – отличительная черта чая, приготовленного Рабией, потому что та совершенно не умела дозировать заварку в пакетиках. Единственным выходом было, если у нее под рукой оказывался йоркширский чай[177]. Она кипятила воду пару секунд, и заварка становилась такой крепкой, что, казалось, эмаль с зубов вот-вот отвалится. Все остальное в исполнении Рабии напоминало слегка подкрашенную питьевую воду.

– Но вы же, мама, не для того приехали, чтобы рассказывать мне о лондонской полиции, – предположила Ясмина. – А про этого «парня-диакона» я действительно слышала. О нем писали повсюду.

– Не писали лишь о том, что с ним ассоциируется фамилия Ломакс, – рассказала ей Рабия. – А так как я своей фамилией в этом контексте не пользовалась, то решила, что ею воспользовалась Мисса. Она говорила тебе, что знала его? Нет? Скажу больше – фамилия Ломакс упоминается в еженедельнике диакона семь раз. То есть она встречалась с ним регулярно. Кстати, детективы из Скотланд-Ярда были у меня уже во второй раз, так что что-то там происходит, и, на мой взгляд, довольно серьезное. Мне удалось их отогнать, но сейчас я уже сомневаюсь, что это надолго.

При этих словах Ясмине захотелось вылезти из ванны, но природная скромность не позволила ей сделать этого – свекровь знала, что делала. Рабия не зря предложила ей воспользоваться пеной. Теперь Ясмина была покрыта только ей и, таким образом, стала заложницей их беседы. Все, что ею оставалось, – это смотреть на Рабию: на это изящное лицо без единой морщинки, честные карие глаза и стройное тело бегуньи на длинные дистанции. А думать она могла лишь о том, что Мисса лгала ей месяц за месяцем, и каждый раз, когда Ясмине казалось, что она наконец докопалась до самого главного, оказывалось, что она вообще ничего не знает.

– А вы говорили с Миссой? – спросила она.

– Прежде чем приехать сюда, я заскочила в этот викторианский музей. Поговорила с Джастином и с ней. Кстати, он говорит, что никогда не возражал против того, чтобы Мисса училась в колледже и университете. Мне показалось, что, по его мнению, согласие с колледжем и универом – это… как же это называется… Такое псевдорелигиозное слово… Ага – это то, что поможет ему получить твою имприматуру[178] на брак между ним и Миссой.

– А что сказала Мисса?

– Об этих рандеву со священником? Сначала она попыталась убедить меня, что нашим именем воспользовалась ее подруга Динь. После того как мы закончили с этой небольшой сказкой, она сказала, что кто-то натравил его на нее, чтобы отговорить от ухода из колледжа. Она думает, что это был ее тьютор. И говорит, что он, как и ты, был против ее ухода, и когда этот священнослужитель – его звали Дрюитт – с ней связался, она решила, что это дело рук тьютора. Это так?

Ясмина понимала, почему Рабия задает ей этот вопрос. И понимала, что ее ответ свекрови не понравится. Но правда лежала где-то посередине между тем, что Ясмина сделала, и тем, что после этого произошло, поэтому она призналась:

– Да, я говорила с ее тьютором, мама. Мисса постоянно меняла свою историю. У меня не было выбора.

– О какой истории идет речь? О том, почему она хотела уйти из колледжа?

– Сначала она сказала, что это все из-за Сати и из-за того, что Сати нужно, чтобы она была дома после…

Ясмина все еще никак не могла произнести эти слова. И попыталась скрыть свою неспособность поставить точку в этой вызывающей мучительную боль смерти тем, что осторожно отставила свой чай в сторону. Вместо чая взяла в руки мыло, как будто собиралась мыться.

– Это случилось на Рождество, и мы с Тимоти смогли отговорить ее. Но после того, как вернулась в Ладлоу, чтобы сделать вторую попытку, Мисса стала жаловаться на голову. Говорила, что не может сконцентрироваться. Она была уверена, что у нее развилась не то дислексия[179], не то синдром дефицита внимания[180], потому что перестала понимать свои научные работы. Говорила, что обязательно провалится. Я попыталась объяснить ей, что такое возможно лишь при серьезной травме головы, но она, естественно, не хотела этого слышать. Просто хотела вернуться домой. Поэтому я поговорила с ее тьютором. Так что да, мама, я уже знаю об этом. Мисса вышла бы из себя, узнай она о моем вмешательстве. Поэтому я попросила его не говорить ей о том, что мы с ним были на связи. Но это и не имело смысла. Мисса сама уже успела поговорить с ним, и он был так же обеспокоен, как и я.

Наверху стопки только что отглаженных полотенец лежало одно из фланели, девственной чистоты. Рабия протянула его Ясмине со словами:

– И он… что? Позвонил викарию?

– Он сказал, что говорил с советником колледжа. Я испугалась, что она не успеет поговорить с Миссой до того, как девочка бросит колледж, поэтому узнала ее имя и сама позвонила ей. Наговорила на автоответчик. Дважды. Вот и всё. Она так и не перезвонила.

Рабия кивнула и, просчитав все возможные варианты, спросила:

– А Тимоти знает обо всем этом?

Ясмине не понравилось то, что было скрыто в этом вопросе.

– У меня нет секретов от Тимоти, – ответила она. И не смогла не добавить с сожалением: – А вот у него такие секреты есть, Рабия.

«Рабия» вместо «мама» говорило о том, что если ее свекровь захочет поговорить об этом, Ясмина с удовольствием это сделает, но беседа будет очень непростой.

– Мы сейчас не Тимоти обсуждаем, – заметила Рабия. – Он должен сам справиться с тем, что грызет его изнутри… и мы не можем заставить его это сделать.

– Поверьте мне, дело зашло гораздо дальше, чем единичные срывы, – сказала Ясмина. – Но вы не волнуйтесь. Мы будем продолжать копаться в этой грязи, пока кто-то не пересчитает свои таблетки и не начнет задавать вопросы. – Увидев боль на лице Рабии, она добавила: – Мне жаль, мама. Очень жаль. Но это все из-за вашего вопроса… Нет, позвольте мне все-таки ответить. Я сказала Тимоти, что собираюсь сделать, – что я буду звонить тьютору Миссы. А он сказал, что я вмешиваюсь в ее жизнь. И когда она все-таки ушла в марте из колледжа, он во всем обвинил меня. Сказал, что это я ее заставила. Что если б я дала ей возможность разобраться во всем самой, она приняла бы правильное решение. И все было бы хорошо.

– Ну, это прямо сказка какая-то, – сказала Рабия.

– Если так, то сказочник – Тимоти, – ответила Ясмина.

Аллингтон, Кент

Как и предполагала Изабелла Ардери, поездка в Кент оказалась совершенно жуткой, принимая во внимание время дня и его близость к Лондону. И хотя это не стало для нее новостью, ее нервы все-таки не выдержали транспортных пробок. Поэтому Изабелла свернула на площадку для отдыха и попыталась успокоиться. Она попробовала технику глубокого дыхания, чтобы освободиться от мыслей, не дававших ей покоя: начиная с того, какая хрень случилась во время поездки в Ладлоу, продолжая хренью, происшедшей с ее замужеством, и заканчивая хренью, в которую она превращает свою жизнь. Ардери сидела неподвижно, пытаясь переключить эмоции на свое тело, чтобы они не добрались до ее голосовых связок, от чего она просто завизжала бы. Вцепившись в руль, суперинтендант смотрела на медленно ползущий мимо нее транспорт.

Надо было ехать на поезде. Он был бы забит под завязку, но, по крайней мере, доставил бы ее в Мэйдстоун без того, чтобы испытывать ее на прочность. Именно сейчас Изабелла не могла себе этого позволить. Ей были необходимы все ее силы, чтобы в итоге добраться до дома Боба, где, согласно договоренности, она могла побыть с близнецами наедине. Правда, беседа состоится у них в саду – на тот случай, если Джеймса опять «захлестнут эмоции», как это назвал Боб. Изабелла была готова принять и это условие, потому что для нее самой важной была возможность пообщаться с детьми.

Перед тем как выехать с работы, она выпила для храбрости. После этого прошла в комнату для дам, где дважды почистила зубы, прополоскала их и поработала зубной нитью – в результате чего ее дыхание пахло только мятой, в чем Изабелла смогла убедиться, выдохнув в ладонь. Кроме того, она пожевала мятную жвачку и рассосала мятную таблетку, пока ехала в машине. Но этот кошмарный трафик все-таки достал ее. И вот сейчас, остановившись на площадке, Ардери испытывала непреодолимое желание и растущую потребность – она не могла думать ни о чем другом, как бы ни старалась.

У нее с собой было. Как всегда – в перчаточном ящике. Там же лежала зубная щетка, паста и полоскание. А это – Изабелла была в этом уверена – значило, что она может…

Ардери сказала себе, что не сделает этого. Она выехала с площадки, как только заметила просвет между машинами, и двинулась дальше. Однако через двадцать минут увидела вывеску «Велком брейк». А так как было уже поздно, она проехала на парковку и оттуда позвонила Бобу с мобильного. Разговор получился очень коротким, и экс-супруг был довольно мил. Она сказала ему, что движение оказалось гораздо хуже, чем она предполагала, поэтому в Аллингтон приедет несколько позже, чем она надеялась. «Всё в порядке!» – заверил он ее. С трафиком действительно ничего не поделаешь.

Закончив разговор, Изабелла уставилась на здание «Велком брейк». Оно показалось ей громадным, и она знала, что где-то там, внутри, продается еда и можно выпить кофе. Но кофе или чай только еще больше вздернут ее нервы. Так что она решила поискать какую-нибудь еду.

Хотя внутренне Ардери не могла даже думать о еде, кофе, чае или своих нервах. Ведь когда дело доходит до нервов, то сколько реально требуется времени, чтобы их успокоить? Все, что ей надо, у нее с собой, здесь, в машине. После двух – или, может быть, трех – маленьких бутылочек водки… Нет, только не трех. Она еще не дошла до крайней точки. Двух будет достаточно, потому что после них прекратится дрожь в руках, которая может испугать мальчиков, особенно если она будет сильнее – тут она подняла руки перед собой, – чем сейчас.

Так быстро, как это только было возможно, Изабелла опрокинула две бутылочки водки. Подождала, пока та усвоится, и попыталась закрыть перчаточный ящик до того, как ей в руки попадется третья. Но в последний момент достала и ее. И выпила, ощутив колоссальное облегчение.

Так как все остальное было у нее с собой, она заперла машину и прошла в здание, где разыскала дамскую комнату. Здесь вновь почистила зубы, обработала их нитью и прополоскала рот – так же, как сделала это в Скотланд-Ярде.

Покончив с этим, Изабелла зашла в крохотное заведение в «Маркс и Спенсер»[181] и купила себе на обед маффин[182], который и съела по дороге к машине. Теперь она чувствовала себя на все сто.

Боб и Сандра жили недалеко от шлюза на реке Мидуэй, и когда Изабелла припарковалась перед их большим, с укосинами, коттеджем, крытым черепицей, она постаралась не сравнивать его со своим собственным жильем в полуподвале к югу от Темзы. Там она была зажата между Вандсуортской тюрьмой Ее Величества и Вандсуортским кладбищем. Здесь дом стоял посреди фруктового сада, в тени огромного граба, и перед ним был роскошный вид, которым можно было наслаждаться, сидя в саду.

Вымощенная плиткой дорожка, по которой она шла к дому, была чисто выметена, а по обеим сторонам от нее располагались клумбы с желтыми, розовыми и белыми цветами. Подойдя к крыльцу, Изабелла тайком проверила свое дыхание и поправила волосы. Поправляя их, она заметила, что потеряла где-то одну сережку, что было очень непросто сделать, потому что уши у нее были проколоты. Она быстро сняла вторую, прежде чем позвонить в звонок, располагавшийся на кованом столбике, который обвивал такой сочный плющ, что он казался съедобным.

Дверь открыл Лоуренс.

– Мама приехала, Джеймс! – крикнул он, обернувшись через плечо. За его спиной сразу же возник Роберт со словами: «А вот и ты». Изабелла заметила, что он исподтишка ищет в ней признаки опьянения.

Сандра появилась еще до того, как гостья успела пройти в дом. Ардери дружески поздоровалась с ней, но не могла не искать глазами Джеймса. Лоуренс еще раз позвал брата, и тот наконец показал лицо из-за притолоки двери, которая вела в столовую и за которой он по каким-то причинам решил спрятаться.

– Поздоровайся же со своей мамой, милый, – сказала Сандра, прежде чем Изабелла успела заговорить с ним. Она предложила мальчику руку, за которую тот ухватился, а потом обняла его за худенькое плечо и прошептала ему на ухо что-то, чего Изабелла не смогла разобрать.

Она изо всех сил постаралась побороть свое негодование, потому что ей самой хотелось схватить сына – своего, а не Сандры – и прошептать ему что-нибудь на ухо, хотя она и не знала, что именно.

– Привет, дорогой, – сказала она вместо этого. – Мы с Лоуренсом собираемся поболтать в саду. Пойдешь с нами? – Когда он ничего не ответил, Изабелла заставила себя сдержаться и добавила только: – Что ж, если соберешься, приходи.

Боб посмотрел на обеих женщин, прежде чем пригласить Ардери:

– Сюда, пожалуйста, – как будто она не знала, где находится сад. Однако Изабелла послушно пошла за ним, одной рукой обнимая сына.

– Тебе уже хочется в Новую Зеландию? – спросила она у него.

Пока они шли через гостиную, Ардери увидела множество коробок для багажа. Все они находились в сложенном виде, но очень скоро Сандра начнет укладывать в них свой «споуд»[183], добившись наконец полного превращения сыновей Изабеллы в своих собственных.

По идеально подстриженной лужайке Боб провел их к беседке, увитой виноградом, в которой стояли стол и стулья. Изабелла заметила, что беседка хорошо просматривается из дома. Еще один укол, который ей придется проигнорировать. Она знала, что Боб будет пытаться давить на нее до тех пор, пока она не сломается. А так как сама она ломаться не собиралась, Изабелла сказала:

– Очень мило. Спасибо, Боб, – и с удивлением услышала, как, прежде чем уйти в дом, тот пробормотал: «Сейчас посмотрю, что там с Джеймсом».

Лоуренс весело рассказывал о Новой Зеландии, о школе, в которую они будут ходить вместе с Джеймсом, и о том, что самое плохое во всем этом – то, что «у нас не будет летних каникул, Ма. То есть я хочу сказать, что в этом году у нас их не будет. Понимаешь, в Новой Зеландии все наоборот. И летние каникулы у них зимой. То есть ихней зимой. Я хочу сказать, что наше лето – это их зима, а так как у них каникулы уже были, то мы их пропустили. И мне это совсем не нравится».

– Но школа вроде хорошая? Она тебе понравится?

– Па говорит, что понравится… – Сын взглянул на дом через плечо и признался: – А вот насчет Джеймса я не уверен, Ма. Он ведет себя как ребенок. И сильнее, чем обычно, потому что он вообще-то пока еще полный ребенок.

– Иногда то, что легко для одного, может быть трудно для другого, – попыталась объяснить Изабелла.

– А мне кажется, что он просто дурак. – Лоуренс пнул ножку стола.

Дверь из дома в сад открылась, и в ней показалась Сандра. Она несла в руках поднос, а за ней робко следовал Джеймс, опустив голову так низко, что волосы закрывали ему глаза, а подбородок упирался в грудь.

– Я подумала, что в такой прекрасный день от мороженого никто не откажется – весело крикнула Сандра Изабелле.

Когда она поставила поднос на стол, Ардери увидела, что хозяйка дома приготовила три порции клубничного мороженого, полив их шоколадным сиропом с орехами и положив сверху по вишенке. А еще она воткнула в каждую порцию по вафельному печенью, которое теперь изящно торчало в сторону. Было видно, что Сандра старается, чтобы Джеймс остался со своей матерью и братом.

– Думаю, это поможет, – негромко сказала она Изабелле, а потом обратилась к Джеймсу: – Иди сюда, Джеймс. Ты же не хочешь остаться без мороженого?

Помогли радостные крики Лоуренса. Джеймс уселся на стул – «самый дальний от меня», – заметила Изабелла – и стал есть мороженое, зажав ложку в кулаке. Ардери хотела было сделать ему замечание, поскольку он был уже достаточно большим, чтобы знать, как держать ложку, и она сама это видела, – но воздержалась. Изабелла понимала: все, что он сейчас делает, это своего рода шоу. Так что она промолчала, похвалила мороженое и подождала, пока Сандра не ушла.

– Ты тоже хочешь ехать? – спросила она у Джеймса, когда Сандра исчезла в неизвестном направлении, где-то по пути к ближайшему окну. – Для тебя Новая Зеландия будет настоящим приключением. Лоуренс говорит, что для вас уже нашли школу. Вы пропустите каникулы, но только подумай, милый: Рождество летом, вместо зимы… Классно, правда? Можно пойти на пляж. Можно устроить барбекю. Совсем не так, как здесь!

Но Джеймс все еще отводил взгляд. По сравнению с братом он всегда был более закрытым, однако сейчас это перешло все границы, и Изабелле стало казаться, что он ее просто наказывает, что было совсем несправедливо.

– Джеймс, это ты мной недоволен? – спросила она. – Или чем-то еще? Может быть, идея поездки в Новую Зеландию…

В это мгновение на них как гром среди ясного неба свалилась полубезумная собака, как будто появившаяся из параллельной вселенной, – и бросилась к столу. Пес был большим, абсолютно черным и невероятно возбужденным – сплошной виляющий хвост, болтающиеся уши и отчаянное желание присоединиться к ним, если не за столом, то где-то рядом. Он жизнерадостно лаял. Носился кругами. Бросался на вазочки с мороженым. И наконец практически сбил Джеймса со стула.

Мальчик закричал. Казалось, что среди них неожиданно появился Кинг Конг. Джеймс спрыгнул со стула и без оглядки бросился к реке. Естественно, собака решила, что с ней играют в догонялки. Она счастливо взвизгнула и бросилась вслед за ним.

– Нет! Нет! Папа! Мама! Мамочка! – визжал Джеймс.

Из дома вылетел Роберт.

– Оливер тебя не тронет! – закричал он. – Джеймс, остановись! Он думает, что ты с ним играешь.

Но мальчик продолжал свой бег. По берегу он добежал до фруктового сада и стал петлять между деревьями – Изабелла увидела, что он плачет. Джеймс действительно был в ужасе от этого животного. Ардери вскочила и сделала несколько шагов в его направлении.

Неожиданно из дома, выкрикивая имя мальчика, выскочила Сандра. Она тянула к нему руки.

– Боб, да поймай же ты, наконец, эту ужасную тварь! – крикнула она и повернулась к Изабелле: – Все будет хорошо. Сидите на месте. Джеймс! Джеймс, все хорошо. Папа уже догоняет его. Видишь? Посмотри на папу. А вот и мистер Хортон – он сейчас уведет его домой.

В этот момент пес прижал Джеймса к одной из яблонь. Любой, кто знает собак, понял бы, что собака настроена на игру, но Джеймс, по-видимому, этого не понимал.

– Уберите его! Мамочка, убери его!!!

Крики не прекращались. Когда Боб наконец добрался до него, ребенок был вне себя. Он свернулся в узел, как дикобраз. Даже через сад Изабелла слышала его рыдания.

– Я просто в отчаянии, – сказал мистер Хортон. – Сандра, Боб, не успел я открыть входную дверь, как он вырвался. Мы только и делаем, что дрессируем его, но… Оливер! Хватит. Ко мне!

В этот момент Боб добежал-таки до пса, и тот решил, что у него появился еще один партнер по играм. Так что схватить его за ошейник оказалось достаточно просто, так же как оттащить от Джеймса и передать хозяину.

А Сандра тем временем подбежала к Джеймсу и, как малыша, взяла его на руки. Она что-то шептала ему и гладила по голове – по мнению Изабеллы, обращалась с ним, как с двухлетним крохой.

Все это время Лоуренс не двигался. Он продолжал уплетать мороженое и наблюдать за происходящим, как за телевизионной программой. Когда Изабелла вернулась к столу, он откровенно признался ей:

– И вот так все время, Ма. Оливер любит реку, и когда вырывается, то прибегает сюда. И когда видит нас, то хочет поиграть. А Джеймс этого не понимает. Честное слово, он придурок.

– Лоуренс, нельзя так говорить, – заметила Изабелла.

– Джеймс, ты придурок! – крикнул Лоуренс своему брату.

Боб подошел к Сандре, взял у нее Джеймса и, положив его голову на свое плечо, принес его к столу.

– Прекрати, – сказал он, обращаясь к Лоуренсу.

– Но он же придурок. Придурок, – объявил Лоуренс. – Ма, он каждый вечер проверяет у себя под кроватью, нет ли там монстров, а ведь я в это время нахожусь в той же комнате! Я же не смотрю у себя под кроватью, а? А все потому, что он придурок. Придурок, придурок, придурок, ну кто же боится глупой собаки?

– Достаточно. – Боб строго посмотрел на сына. – Что тебе еще непонятно?

– Боб, может быть, я… – Сандра шла за ним след в след, как послушная пастушья собака.

– Нет, – сказал он ей и продолжил: – Джеймс, собаки больше нет. Я оставлю тебя с твоими мамой и братом. Можешь доесть свое мороженое, а об Оливере позаботится мистер Хортон.

– А если не съешь ты, Джеймс, то съем я, – добавил Лоуренс. – Вообще-то… – С этими словами он дотянулся до порции брата и стал ее есть.

– Лоуренс, немедленно прекрати! – Изабелла даже не задумалась, что можно сказать, а что нельзя. – Ты не Джеймс, поэтому не можешь знать, что он думает или испытывает из-за этого своего страха или из-за чего-то там еще. И я не хочу слышать, чтобы ты когда-нибудь называл его придурком. И немедленно прекрати есть это мороженое.

Все в шоке замолчали. Изабелла слышала глухой стук своего сердца. Рука Лоуренса с ложкой с мороженым остановилась на полпути к его рту, Джеймс поднял голову с отцовского плеча, Роберт смотрел на нее совершенно потрясенный, а у Сандры отвалилась нижняя челюсть. Она с усилием захлопнула рот.

Только теперь Изабелла поняла, насколько далеко зашла. Она очень сожалела об этом, потому что это в очередной раз продемонстрировало ее несдержанность. Но потом губы бывшего растянулись в некоем подобии улыбки, а Лоуренс положил ложку в вазочку брата и подтолкнул ее к тому месту, где сидел Джеймс. Роберт опустил Джеймса на стул, поцеловал в макушку и отвернулся от стола. Затем взял Сандру за руку, и они пошли в дом, оставив Изабеллу наедине с мальчиками.

– Я была немного резка с тобой, Лоуренс, – негромко сказала Ардери. – Прости. Но я не могу терпеть, когда ты вот так дразнишь своего брата. Это нечестно. И, по правде говоря, совсем тебе не идет.

– Прости, Ма, – сказал Лоуренс, переводя взгляд с нее на Джеймса и обратно.

– Мне кажется, что извиняться тебе надо не передо мной, – заметила Изабелла.

– Прости, Джеймс, – Лоуренс повернулся к брату. – Но мне хотелось бы… хотя прости. Просто прости.

Джеймс смотрел только на свое мороженое, к которому еще не притронулся. Он все еще переживал то, что может переживать девятилетний мальчуган после такого эпизода, и Изабелла с трудом представляла себе, что это может быть такое. Но она видела, насколько мальчики отличаются друг от друга, хотя и были однояйцовыми близнецами. А еще понимала, что если Джеймс Ардери был трусливым ребенком, то в этом есть и ее доля вины.

– В том, что ты боишься, Джеймс, нет ничего необычного, – сказала она, обращаясь к ним обоим. – Человек может бояться собак, монстров под кроватью, всяких созданий в шкафах, змей в кустах и чего угодно еще.

Мальчик не ответил и не поднял головы. Лоуренс фыркнул, и Изабелла строго посмотрела на него. После чего продолжила:

– Самое сложное – это посмотреть своим страхам в лицо и позволить им пройти сквозь тебя. И ты должен помнить, что это единственный способ победить их. А если ты не сможешь победить страх, то он станет только еще больше. А ты знаешь, откуда мне это известно, Джеймс? Ты знаешь, почему я знаю это лучше, чем любую другую вещь на свете?

Джеймс помотал головой. Она заметила, что Лоуренс прекратил есть мороженое и внимательно следит за ней.

– Потому что в своей жизни, дорогой, я никогда не могла посмотреть в лицо своим страхам. Именно поэтому вы живете с папой и Сандрой, а не со мной. Именно поэтому я воспользовалась первой же возможностью, чтобы сбежать из Мэйдстоуна в Лондон. И вот что я поняла, после стольких лет бегства: если ты бежишь, то твои страхи бегут вместе с тобой. И остаются с тобой до тех пор, пока ты не поворачиваешься к ним лицом.

– Но ты же коп, – запротестовал Лоуренс. – А копы ничего не боятся. Разве не так должно быть?

– Если б я боялась плохих людей, с которыми мне приходится встречаться, то ты был бы прав, – повернулась Изабелла к Лоуренсу. – Но в моем случае я боюсь узнать, что произойдет со мной, если я повернусь лицом к своим страхам.

Лоуренс нахмурился, Джеймс поднял голову. Казалось, что он тоже сбит с толку. А еще он выглядел как мальчик, который пытается разобраться с теми мыслями, которые возникли у него в голове. Так что Изабелла решила подождать.

– То есть ты хочешь сказать, что ты боишься бояться, Ма? – уточнил он.

– Это, – Изабелла взяла мальчика за кисть руки, сжала ее своими пальцами и впервые почувствовала, насколько она хрупкая, – именно то, что я имела в виду. И вот что я стала делать со своими страхами, – стала запивать их.

– Лекарством?

– Нет. Зельем, которое пьешь, когда хочешь забыться. Я стала пить водку и делала это слишком часто, а когда ваш папа попросил меня остановиться, я уже не могла этого сделать. Не могла, потому что уже слишком боялась даже попытаться. Поэтому я потеряла его, потеряла вас, а сейчас теряю вас еще раз. И от этого мне очень больно. Поэтому я и говорю, что страх всегда заканчивается потерей. Человек теряет все, начиная со счастливых воспоминаний и кончая людьми, которые должны быть в этих воспоминаниях. Я не хочу, чтобы нечто подобное произошло с тобой, Джеймс. И Лоуренсу я такого тоже не желаю.

– Лоуренс никогда не боится, – возразил Джеймс.

И в этот момент Лоуренс, размешивая мороженое и не глядя на брата, сказал:

– Понимаешь, Джеймс… я тоже боюсь.

– Чего? – Было видно: Джеймс не верит в то, что Лоуренс может чего-то бояться.

– Того, что мы уедем и можем никогда не вернуться, и… – Губы ребенка задрожали, и он с ожесточением шлепнул ложкой по мороженому.

– И что? – спросил его Джеймс.

– И я никогда больше не увижу Ма, вот что… – И Лоуренс расплакался.

Изабелла почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она попыталась заговорить, но не смогла.

Май, 20-е

Вандсуорт, Лондон

Чего же она тогда боялась больше всего? Не потерять мужа, потому что была совершенно уверена – правда, безосновательно, – что мужу, как и большинству мужчин, не хватит духу уйти от нее после того, как она все это время была у него на побегушках, и это при том, что желание быть на побегушках занимало, пожалуй, самое последнее место среди ее супружеских достоинств. И детей она тоже не боялась потерять. Она была их матерью, она кормила их и меняла им пеленки даже тогда, когда эти пеленки были совершенно отвратительны, что случалось практически каждый день. Она купала их, старалась убрать подальше от них опасные предметы, покупала защитные ворота, чтобы они не свалились с лестницы. И работу потерять тоже не боялась, потому что, будучи женой и матерью, умудрялась оставаться тем, кем была всегда, – компетентным и хладнокровным профессионалом, вне зависимости от того, что происходит у нее дома. Нет. Всего этого она совсем не боялась. А больше всего она боялась, что закончится водка.

Возвращаясь домой после встречи с Джеймсом и Лоуренсом, Изабелла ощущала именно то, что – она это знала – и должна была ощущать: громадную, зияющую пропасть вины, которую ничем невозможно было заполнить и которую она создала своими собственными руками. Она была виновата в страхах своих сыновей. Она была виновата в их боли. Она сама оплатила все их тревоги по поводу отъезда из дома, в котором они жили столько лет, в чужую страну, где им придется столкнуться со всеми теми проблемами, с какими дети сталкиваются в незнакомой обстановке, – начиная со школы, где им придется заводить новых друзей, и кончая перевернутым годом, в котором лето – зимой, а зима – летом. И она понимала, что у нее практически нет слов, чтобы подбодрить их.

Вернувшись из поездки в Кент, Изабелла даже думать не могла о том, что сейчас спустится по кованым ступенькам в свое полуподвальное жилище, тишина которого только еще сильнее подчеркнет те обстоятельства, что она хотела бы проигнорировать. Поэтому, припарковав и заперев машину, Изабелла направилась в сторону Тринити-роуд, решив гулять до тех пор, пока не свалится от усталости.

И она совершенно не планировала заходить в торгующий спиртным магазин. Она даже не думала искать его. Но она таки наткнулась на него, причем всего через пятнадцать минут после начала прогулки, что было хуже всего.

Изабелла убедила себя, что ей необходимо купить бутылку воды. Ей хочется пить, а так как она собирается гулять до тех пор, пока не свалится от усталости, ей необходимо поддерживать водный баланс. Поэтому, войдя в магазин, она смотрела лишь в одну точку – на огоньки в холодильнике в задней части магазина. Она не позволила себе отвлечься на что-то кроме пластиковых бутылок с водой в этом холодильнике.

С гордостью схватив одну из них, Изабелла подошла к кассе, поставила ее на прилавок и стала искать в сумке мелочь. Но когда продавщица вдруг сказала: «Ой, привет! Я живу как раз напротив вас. Вы же полицейская, правильно? Так, по крайней мере, говорит моя Ма, а она так любопытна, что знает все, что происходит в каждом доме на нашей улице», Изабелле пришлось поднять глаза. Перед ней стояла девочка лет двадцати – выбравшая из всех причудливых вещей на свете цветную татуировку в виде краба на шее, – за спиной у которой располагались полки с бутылками.

Ардери автоматически улыбнулась, как это обычно происходит, и подтвердила, что она действительно полицейская, но не думает, что знает мать девочки.

– Да вы и не можете, – рассмеялась та. – Вы ее никогда не увидите, потому что она вечно прячется за занавесками, время от времени раздвигая их. В любом случае с вас девяносто пенсов, если вам ничего больше не нужно.

Вот так Изабелла и купила две бутылки водки «Серый гусь»[184]. И потому что всю свою жизнь жила по принципу «не смейте говорить мне, что я должна делать, не читайте мне лекции, ни на что мне не указывайте, потому что, видит бог, я буду кусаться и вы об этом пожалеете», на этом она закончила свою прогулку и вернулась домой. Одну из бутылок Изабелла положила в морозилку, а вторую открыла.

Проснулась она от воя охранной сирены на соседней улице. Сначала подумала, что все происходит вечером, потому что с улицы в ее квартиру проникали сумерки. Но потом увидела перевернутый стакан на кофейном столике, стоявшем напротив дивана, на котором она лежала. Там же, в луже чудовищно дорогого алкоголя, которому не давали разлиться приподнятые края столика, лежала и бутылка водки, которую, Изабелла была готова в этом поклясться, она оставила на кухне.

Ей казалось, что во рту у нее переночевал полк солдат. Испытывая страшную жажду, Изабелла опустила ноги на пол и увидела, что брюк на ней нет, а трусики-бикини держатся лишь на одной ноге.

На какое-то мгновение ей пришло в голову, что она могла пустить кого-то в квартиру. Но потом Ардери смутно вспомнила, как в туалете подумала, что будет гораздо проще оставить брюки валяющимися там, на полу, а потом стала хихикать над абсурдностью того, что ей приходится ходить на кухню за бог его знает каким по счету мартини. Вот только… как она могла так напиться, когда сейчас только… сколько?.. Когда прошел всего час с того момента, как она вошла в квартиру…

Изабелла посмотрела на часы, которые, слава тебе Господи, все еще были у нее на руке, и увидела, что сейчас чуть больше пяти. Она нахмурилась, потому что это могло значить только то, что ее часы остановились, или то, что время повернуло вспять, или то, что сейчас уже утро. Но в любом случае ей необходимо поспать еще пару часиков, потому что встать с кровати сейчас решительно невозможно. Правда, перед тем как снова заснуть, она решила позвонить к себе в офис и оставить послание для Доротеи Гарриман. Она скажет ей, что заболела. В конце концов, у нее «тупая» голова, а когда она последний раз брала отгул по болезни?

Этого Изабелла так и не смогла вспомнить, и она сомневалась, что Ди Гарриман ведет подобный учет.

Ладлоу, Шропшир

На Линли произвело впечатление то, что, несмотря на ранний час, Барбара Хейверс уже ждала его на улице. По-видимому, в какой-то момент вчера вечером она решила подровнять волосы. Когда он взглянул на них – естественно, косо, – она сказала:

– Наверно, мне нужно было второе зеркало, чтобы видеть виски и затылок. Век живи – век учись.

– Прекрасный девиз, – ответил Томас, – хотя и в асимметрии есть свои прелести.

– Вы никогда не задумывались, сэр, как мы любим кучи камней? – спросила сержант, махнув рукой в сторону развалин замка на другой стороне улицы. – Думаю, что мы единственная страна в мире, где по телику показывают специальные программы о той или иной куче.

– Хейверс, вы меня поражаете, – заметил инспектор. – Неужели вы изменили своим зрительским привычкам?

– Да нет, – ответила Барбара, – просто вставила новую батарейку в пульт.

– Ну вот, одним этим словом вы разрушили все мои надежды.

– А я знаю, что этот замок имеет отношение к Плантагенетам, сэр. Последний раз, когда я была здесь, этот парень, Гарри, рассказывал мне что-то о Йорках, выезжающих из замка, а я слыхала, что они были частью этого клана. Правда, он не сказал, кто именно из них. А так как я к тому времени уже здорово прокололась на Эдуардах, мне не хотелось углубляться в обсуждение монарших династий, если вы меня понимаете.

– Ну да. Понимаете, вы могли бы назвать целую кучу Эдуардов, потому что Ладлоу в те времена переходил от одной группы к другой, как теннисный мячик. Хотя неизбежно оказывался в конце концов в лапах узурпатора. Так же, как и все остальное, включая и привилегию писать историю, как это выяснилось впоследствии.

– Простите?..

– Это Гаррих Тюдор[185], сержант. «Историю пишут победители». Ну что, поехали?

На улицах еще никого не было, кроме одинокого молочного фургона. На то, чтобы добраться до дома, в котором жил Финнеган Фриман, им потребовалось всего несколько минут. У входной двери Линли позвонил в звонок. Не дождавшись ответа, он несколько раз сильно стукнул в дверь. Когда и это не подействовало, подергал за ручку.

Оказалось, что дверь не заперта, а в доме стоит мертвая тишина. В воздухе пахло сгоревшими яйцами и каким-то запашком угля, переходящим в вонь серы, источником чего была сковорода, стоявшая на нижней ступеньке лестницы. Она была полна остатков окаменевшей яичницы-болтуньи, покрытых тонким слоем «Фейри»[186].

Хейверс прошла в заднюю часть дома, где располагалась кухня. Оттуда она покачала Линли головой, как бы говоря, что там нет никого, кто готовил бы себе бекон и тосты. Потом подняла палец вверх, и инспектор услышал звук выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Зная Хейверс, он понимал, что она способна на что угодно – включая намерение приготовить себе еду, – но Барбара скоро появилась с двумя кастрюльными крышками в руках, и он мгновенно понял ее замысел. Убедившись на всякий случай, что гостиная тоже пуста, они направились к лестнице, стараясь не перевернуть сковороду и не вылить все на пол.

На втором этаже полицейские увидели три спальни и одну ванную на всех. И опять-таки вокруг никого не было. Первая дверь, которую они попробовали, оказалась заперта, а вот вторая легко открылась. Линли осторожно распахнул ее и услышал, как Хейверс прошептала:

– И никакой это не Прекрасный Принц.

И это было правдой. Во сне Финнеган Фриман выглядел совсем непривлекательно. Рот у него был широко открыт, он слегка похрапывал, а его трусы выглядели так, будто им не помешало бы сутки помокнуть в отбеливателе.

Хейверс осторожно пересекла комнату, и Линли вошел вслед за ней. Окно было закрыто, и воздух был спертый, воняющий пóтом и щедро испускаемыми газами. Инспектор проследил, как Хейверс заняла позицию. Взглянув на него, она приподняла брови. Он кивнул. И она с криком «Подъем! Подъем!» хлопнула крышками.

Это произвело необходимый эффект. Финнеган скатился с кровати и встал в позу каратиста. Крикнув «Кий-я-я-я!», он поменял позу, что впечатляло, принимая во внимание его белье.

– Ну что, этим и ограничимся? – поинтересовалась Хейверс, опуская крышки.

– Детектив-инспектор Томас Линли, Новый Скотланд-Ярд, – представился Томас, протягивая свое удостоверение. – Мы позвонили, но нам никто не открыл. Кстати, дверь была не заперта.

– Вам, ребята, надо за этим следить, – добавила Хейверс. – Воровать-то у вас нечего, а вот то, что в один прекрасный день в постели может оказаться Златовласка[187], вам вряд ли понравится. Или наоборот…

Финнеган все еще стоял, низко пригнувшись к земле.

– Вас прислала она! – крикнул он, распрямляясь. – Это она, черт вас побери!

– Златовласка? – уточнила Барбара. – Нет. Мы с инспектором сами по себе. Поэтому кем бы «она» ни была – а я полагаю, что речь идет о вашей матери, ЗГК, – она никого никогда и никуда не посылала. Хотите одеться?

– Я никуда с вами не поеду!

– Это все болтовня, Финн. Мы можем поговорить с вами здесь, пока вы в трусах, усевшись в рядок на кровати, как те мартышки, которые ничего не видят и не слышат, или можем пройти на кухню или в гостиную и поболтать там. Я бы порекомендовала кухню, потому что вам может захотеться чаю, а я с удовольствием сыграю роль хозяйки.

– Одеваться я хочу в одиночестве.

– Я останусь с ним, сержант, – сказал Линли. – А вы, может быть, достанете приборы и поставите чайник?..

Барбара кивнула и вышла. Линли увидел в углу стул, поставил его перед дверью, которую предварительно закрыл, и уселся.

– Мне надо в туалет, – сказал Финн.

– Прошу вас, сначала оденьтесь. И давайте не будем… Финнеган.

– Финн, – поправил его юноша.

– Финн. Мне самому выбрать для вас одежду?

– Ну конечно. Как будто я сам не могу… – Юноша подобрал с пола одежду – джинсы и майку, – которые натянул безо всяких церемоний. После этого он подошел к Линли со словами: – Может быть, освободите дорогу?

Инспектор подчинился, хотя и прошел вслед за ним в ванную. По дороге туда Финн заорал:

– Ребята, копы! Прячьте вещи с последних ограблений!

Войдя в ванную, он не закрыл дверь, позволив инспектору насладиться видом его струи и шумом испускаемых газов. Закончив, не спустил воду и не стал мыть рук. Линли мысленно запретил себе пожимать ему руку после окончания беседы.

– Вы нарушаете закон, – сказал Финн, протискиваясь мимо него. – Не думайте, что я этого не знаю. И права свои я тоже знаю. Вы не можете просто так войти в частный дом, как вы это сделали. Это уже тянет на взлом. И на похищение. Это… это… все равно что… что вы, ребята, делаете по вечерам? Смотрите телик, чтобы научиться действовать как копы? Тогда почему вы не вынесли дверь, как какой-нибудь придурковатый частный детектив? Думаете, что можете унизить любого в любое время и в любом месте и никто вам не возразит и не ответит? Так вот, вы чертовски здорово ошиблись в том, что касается меня. Я знаю, как все должно происходить.

– Не сомневаюсь. Ну что, пошли на кухню?

Одна из дверей открылась. «Брюс Касл, – подумал Линли, – так, кажется, зовут парнишку». За его спиной виднелась вчерашняя девочка: Моника «она здесь не живет». Она покусывала свой указательный палец.

– Фриман, когда ты уже разберешься со всеми этими копами в своей жизни? – обратился Брюс к Финнегану. – То, что происходит, уже начинает действовать на нервы.

– К дьяволу и тебя, и ее, кем бы она ни была. А где, твою мать, Динь? – Юноша подошел к последней двери и забарабанил в нее. – У тебя там кто-то есть, Динь? Он что, лучше нас с Брюсом?

– Финнеган, я думаю, что вы уже выполнили обязательную программу, – сказал Линли, беря его за руку.

– Финн, – повторил подросток, выдергивая руку. – И если вы еще раз дотронетесь до меня, я сломаю вам ключицу.

– Любопытный выбор, – заметил инспектор. – Готовы пить чай?

Финн бросил на него, как догадался Линли, свой самый испепеляющий взгляд и направился к лестнице. Спустился он по ней с подходящими к моменту стенаниями. На кухне они нашли Хейверс, которая уже достала три кружки и пачку пакетиков «ПиДжи Типс».

– Молоко скисло, но есть нечто, напоминающее сахар, – доложила она.

– А я вам, ребята, чай пить не разрешал, верно? – заявил Финн. – Я свои права знаю. Вы не можете, твою мать, просто взять и…

– А мы все воспользуемся одним и тем же пакетиком, – заверила его Хейверс. – Я, конечно, могу сходить к соседям и набрать воды в чайник у них, но мне кажется, что вам хочется, чтобы мы поскорее свалили, так что, может быть, начнем дружить?

Парень плюхнулся на один из трех стульев, стоявших вокруг стола в углу. Над столом висела доска объявлений, к которой было прикноплено расписание уборок, обязательных для всех жильцов. Но было совершенно очевидно, что они его дружно игнорировали. Особенно это было заметно на кухне, где раковина полнилась использованной и невымытой посудой, плита выглядела так, будто на ней проводили эксперимент с неожиданно печальным концом, ящики стояли открытыми, а все рабочие поверхности были засыпаны пустыми жестяными банками, коробками и пакетами.

Чайник отключился, и Барбара обслужила всех, используя, как и обещала, один-единственный пакетик чая.

– Мне еще сахар надо, – сказал Финн, и сержант протянула ему емкость с чем-то твердым и коричневым, от чего он отколол несколько кусков, которые опустил в свою чашку.

– Ну, и чё вам надо? – спросил Финн. К удивлению Линли, он не стал прихлебывать чай, к чему инспектор уже был мысленно готов. – Могу дать вам только пять минут. У меня лекция, и вы не заставите меня ее пропустить. И не надейтесь, что сможете загнать меня в ловушку, потому что все равно не сможете. Я ведь в любом случае…

– Знаете свои права. Правильно. Об этом вы уже сказали. И задерживать вас здесь мы не можем, хотя что-то подсказывает мне, что в такое время лекций не бывает.

– Кто рано встает… и все такое, сэр, – подсказала Хейверс.

– М-м-м… Может быть. Правда, я сомневаюсь, что здесь это подойдет…

– Что вам надо? – решительно повторил Финн. – Ведь это она вас подослала, да?

– Ваша мать? – уточнила Хейверс.

– А кто, вашу мать, еще?

– А зачем ей нас подсылать? – задал вопрос Линли.

– Это вы у нее спросите. Откуда я знаю…

– Она нас не подсылала. Так дела не делаются. Мы хотим поговорить с вами о Йене Дрюитте.

– А с чего это я все время должен говорить о Йене? Я уже сказал все, что сказал, и добавить мне больше нечего. Он был хорошим парнем, все со всеми у него было ровно, и он пальцем не дотрагивался до этих малышей. Все это гребаное вранье, поэтому-то и донес он на него тайно, ведь никто не мог открыто сказать подобное о Йене. Никто.

– Интересно, что вам известно, что донес именно мужчина, – сказала Хейверс.

– Что? Вы что, думаете, что это я позвонил? Да я даже не знаю, кому звонить по поводу такой чуши.

– Это тоже интересно, потому что ваша мать – полицейская, – заметила сержант.

– Как будто я пожаловался бы ей, если б думал плохо о Йене, – чего не было, нет и никогда не будет.

– А что, если это Йен «плохо» думал о вас? – спросила Барбара.

Парень поднял свою чашку, и они услышали-таки хлюпающие звуки.

– И что вы всем этим хотите сказать?

– Что у него, по-видимому, были какие-то сомнения по вашему поводу, – пояснил Линли.

– Оказывается, – добавила Хейверс, – мистер Дрюитт хотел переговорить с вашими родителями.

– Ни хрена подобного, – откликнулся Финн. – Йен их даже не знал. Он с ними никогда не пересекался.

– Это мы знаем, – заметила Хейверс. – Он спрашивал о номерах их телефонов.

– И кто сказал вам эту хрень?

Хейверс подняла вверх руки.

– Это закрытая информация. Но могу гарантировать – так же, как и инспектор, – что он хотел поговорить с ними, и именно по вашему поводу.

– Полная ерунда. Если б у Йена были какие-то проблемы со мной, он бы прямо сказал мне об этом. Он всегда таким был. Да и проблем у него не было, потому что я делал именно то, что должен был делать. Я должен был помогать детишкам то с тем, то с этим, когда они приходили на сборы, – и я так и делал. Я должен был показать им, как использовать Интернет для домашних заданий, – и я показал. Я должен был составить из них команды для групповых игр – и я составил.

– Отлично. Все правильно. Абсолютно. Но у нас создалось впечатление, что Йена волновало не то, как вы делали то, что должны были делать, а то, что вы делали то, что не должны были делать.

– Например? Продавал наркотики? Расхваливал «травку»? Скармливал им экстази? А может быть, учил их проползать в собачьи двери для того, чтобы мы могли вместе обносить дома?

– Список очень интересный, – согласилась Хейверс. – А что из него, по-вашему, наиболее вероятно?

– Мистер Дрюитт употребил термин «влиять», – сказал Линли. – Его волновало то влияние, которое вы оказывали на детей.

– Насколько я знаю, это входило в мои обязанности, – заметил Финн.

– Может быть, да, а может быть, и нет, – сказала сержант. – А может быть, сказав «влияние», мистер Дрюитт использовал этот… как его… сэр?

– Эвфемизм, – подсказал Линли.

– Да. Вот именно. Ведь влиять можно по-разному, вы меня понимаете? – не отставала Хейверс.

Финн молчал. На улице божьи твари занялись охотой на червяков, весело чирикая при этом. Где-то взревела машина, хозяин которой нажал на газ, думая, что двигателю от этого будет только лучше. Взгляд Финна блуждал между Хейверс, Линли и опять Хейверс. Он еще больше согнулся на своем стуле.

– Почему бы вам сразу не сказать то, что вы хотите, – сказал он, держа кружку обеими руками, – так, чтобы я мог выбросить вас за дверь?

– Если у мистера Дрюитта возникли сомнения по поводу того, как вы вели себя с детьми в клубе, – продолжил Линли, – он вполне мог захотеть поговорить об этом с вашими родителями.

– И чё?

– А то, что вести себя можно по-разному, – сказала Хейверс. – Или, как вы только что рассказывали, быть для сборища этих сосунков, которые смотрят на вас и думают, что вы новый король Артур[188], старшим братом, или вести себя так, чтобы никто ничего не заметил. А если кто-то подобное поведение заметит, то это может привести к неприятным последствиям.

– Я ваще не догоняю, о чем вы, – сказал Финн.

– Мы вот о чем, Финн, – сказала сержант. – Перед нами целая паутина фактов, и в ней запутались разные фигуры, которым известно кто, что и когда сделал и кто что сделает в будущем. И нас постоянно тянут в самый центр этой паутины, где притаился паук. А похож он больше всего на вас.

– А еще мы узнали, что ваш отец просил местного ПОПа приглядывать за вами, – добавил Линли. – То есть у него – я имею в виду вашего отца – тоже были сомнения.

– Не может такого быть. – Финн облизнул губы. Язык у него был серого цвета. Он перевел глаза на Хейверс. Потом опять посмотрел на Линли. Сейчас он был похож на маленького мальчика, с которого вдруг сбили всю спесь.

– Чего именно «не может быть»? – уточнила Барбара. – Мне кажется, что вы в состоянии встать на нашу точку зрения. – С этими словами она сделала неопределенный жест правой рукой. – А еще я уверена, что вы знаете, как это просто, особенно ночью, осторожно добраться до Випинг-Кросс-лейн – а она у вас практически за углом – и уже по ней до участка так, чтобы об этом никто не узнал. И знаете, как прокрасться прямо на парковку позади здания, где вас не зарегистрирует камера наружного наблюдения, потому что она не работает. Так что вы даже можете незаметно войти в участок через заднюю дверь. А зная о том, чем иногда занимается со своей подругой в патрульной машине Гэри Раддок…

– Да у Газа и подруги-то нет. Он постоянно ноет об этом.

– …вы можете творить в участке все, что вам вздумается, – например, позвонить в колл-центр…

– Я же уже говорил! Я ничего не знаю об этом дурацком анонимном, или как его там, звонке по поводу Йена, и вообще все это ложь!

– …или в одну прекрасную мартовскую ночь обнаружить там мистера Дрюитта и придушить его, потому что он мог увидеть что-то, чего не должен был видеть.

– Что? Да ни за что! Кто вам все это наговорил? Газ? Тогда он вам все врет! Или врал Йен. Или какие-то малыши, которые на меня обиделись и которые даже не понимают, что это ложь… Но вот что я вам скажу: говорить я с вами не обязан и больше не собираюсь. Дошло? Потому что все это хрень собачья и я ничего не хочу об этом слышать, а то, что обо мне говорят, – так это все полная чушь.

Финн резко отодвинул назад стул, оставив на линолеуме царапину, которая пропадет очень не скоро, и вылетел из комнаты. Сначала, когда он открыл переднюю дверь, детективы решили, что он хочет сбежать. Но потом парень закричал:

– Убирайтесь! Я знаю, к чему вы ведете, но меня на это не возьмешь! Убирайтесь!

Когда они не пошевелились, так и оставшись стоять в дверном проеме, он захлопнул входную дверь с такой силой, что на кухне зазвенели оконные стекла, взлетел по лестнице и с такой же силой захлопнул дверь в свою спальню.

– Вот это, я понимаю, возмущение, – сказала Хейверс, направляясь к выходу.

Но в это время у них над головой открылась дверь, по лестничной клетке прошлепали шаги, и раздался девичий голос:

– Финн? Они ушли? – Девушка осторожно постучалась к нему в спальню. – Ты здесь, Финн? Что им было нужно?

Хейверс посмотрела на Линли. Тот поднял руку. Детективы замерли. Последовала долгая пауза, а потом девушка спустилась по лестнице. Увидев полицейских, она замерла на месте. На ней была тонкая хлопковая ночная рубашка, ворот которой она целомудренно сжимала у горла. Дена Дональдсон. Девушка стала медленно отступать назад.

– Мы хотели бы поговорить, Дена, – сказал Линли.

– Почему?

– Из чистого любопытства.

– А о чем?

– О Рабии Ломакс.

Девушка осталась стоять где стояла. Она по очереди осмотрела детективов.

– Я ничего не сделала. Не понимаю, зачем мне говорить с вами.

– Вы можете не говорить. Мы просто просим вас. И вы можете отказаться.

– Хотя, – вмешалась Хейверс, – это наведет нас на некоторые мысли.

– Просто слишком много вещей указывает прямо на этот дом, – пояснил Линли. – И вы можете объяснить одну из них, а мы за это в долгу не останемся…

Им не показалось, что эта идея понравилась Дене, но девушка медленно спустилась по ступенькам. «А она не такая уж высокая», – заметил инспектор. Но фигурка у нее была ладная, и выглядела она даже симпатично, хотя сейчас ее лицо было напряжено.

– Ну хорошо, – сказала Дена, подходя, – и что вы хотите, чтобы я объяснила?

– Спасибо, – поблагодарил Линли. – Не могли бы рассказать нам о ваших отношениях с Рабией Ломакс?

– А зачем?

– Затем, что она тоже каким-то образом связана с тем, чем мы сейчас интересуемся.

– Но ко мне это не имеет никакого отношения.

– Согласен.

На это девушка ничего не сказала.

– Так что, если не возражаете… – заговорила Хейверс.

– Я знаю Миссу. Это ее внучка. Миссус Ломакс приходила сюда вчера, потому что Мисса попросила ее кое-что мне передать.

– Странно, что она не сделала это по телефону, – заметила Хейверс.

– У Миссы было мое ожерелье. Она забыла его вернуть. Миссус Ломакс принесла его.

– Вы сейчас говорите об ожерелье или о просьбе? – уточнил инспектор.

– Что? А почему я не могу говорить и о том, и о другом?

– Так что же она попросила передать на словах? – поинтересовалась Хейверс.

Дена наклонила голову набок и внимательно осмотрела сержанта.

– Не думаю, что обязана перед вами отчитываться, – сказала она. – Это личное послание, и мне кажется, что оно не имеет никакого отношения к тому, что привело вас сюда. У нее есть молодой человек, они разбежались, а теперь снова вместе. Больше я ничего не скажу.

– А как насчет вас? – спросила Хейверс. – У вас тоже есть молодой человек?

– Не сейчас.

– И это даже не Гэри Раддок?

– Кто?

– Местный ПОП. Я однажды ночью видела вас с ним у полицейского участка. Между прочим, в машине. И что же вы там делали?

Глаза Дены заметались между детективами.

– Я этого парня вообще не знаю, – сказала она. – Все, что мне известно, так это то, что он появляется в «Харт и Хинд» каждый раз, когда раздается хоть малейшая жалоба на шум. Такое впечатление, что там все ложатся в постель в половине восьмого. Так что я никак не могла оказаться с ним в патрульной машине, о’кей? Я, кажется, ответила на ваши вопросы, а теперь, если не возражаете, мне надо наверх. У меня…

– …лекция, мы знаем, – закончила Барбара. – Все вы здесь прямо образцовые студенты.

Они взглядом проводили девушку наверх и услышали, как захлопнулась дверь. Через мгновение раздался звук набирающейся в ванну воды.

– Богом клянусь, эта девушка была с Раддоком, сэр, – Барбара повернулась к Линли.

– Нельзя быть абсолютно уверенной, сержант, – заметил инспектор. – Ночь. Машина стояла в тени.

– Правильно. Но тут есть одна вещь…

Инспектор посмотрел на нее. Барбара вся сияла.

– И какая же? – спросил он.

– Я ни слова не сказала о патрульной машине. Это она упомянула про нее.

Линли еще раз посмотрел на лестницу.

– Придется искать свидетелей. – Он в задумчивости кивнул.

– Правильно. И я, кажется, знаю где. Надо просто найти этого человека.

Вустер, Херефордшир

Тревор Фриман никак не мог сообразить, кто может звонить ему в такую рань. Еще даже не половина шестого. Но когда он увидел имя звонившего на экране, по коже у него пробежали мурашки. Тревор сбросил одеяло и схватил телефон.

– Финн? С тобой всё в порядке?

В ответ она услышал какую-то смесь рыданий и криков. Разобрать ничего было нельзя.

– Не так быстро, – сказал Тревор. – Я тебя не понимаю. Что случилось? Несчастный случай? Ради бога, Финн, сделай глубокий вдох. Ты сидишь? Нет? Так вот, сядь. Найди куда. Сядь. Я здесь. Возьми себя в руки.

Он замолчал. В трубке слышались звуки – сопение, шарканье, тяжелое дыхание. Наконец сын стал рассказывать, отрывочно и с большими паузами, но смысл Тревор понял достаточно быстро: Новый Скотланд-Ярд, те же детективы, что приходили к ним, чтобы поговорить с Кловер, что-то связанное с крышками и сковородками в спальне сына, а потом требования, обвинения, допрос, – и все было бы ничего, если б все это не касалось его собственного сына. В конце отрывочного перечисления Финном всех фактов Тревор почувствовал, как его сердце сжала невидимая рука. Он собрался – достаточно для того, чтобы успокоить мальчика, что в основном заключалось в заверениях, что папа со всем разберется.

– Па, он врал. Врал!

Тревор не мог понять, относится ли это к Газу Раддоку или к Йену Дрюитту.

– Я во всем разберусь, Финн, – только и смог сказать он. – Только ты ничего не делай. Ты меня понял?

– Вся эта история насчет малышей… Я ведь делал только то, что должен был делать, Па… Я бы не… Почему кто-то говорит… А теперь они думают… Теперь они вбили себе в голову, что это я ходил в полицейский участок… А я ничего не делал, то есть вообще ничего, твою мать.

– Позволь мне во всем разобраться, Финн. Ты доверишь мне это?

– Что? Что ты сказал?

– Просто подожди. Ничего не предпринимай. Я свяжусь с тобой.

– Я, твою мать, хочу…

– Понятно. Успокойся. Я тоже этого хочу. Но ты держись в стороне. Верь мне.

Отключившись, Тревор почувствовал, что невидимая рука теперь сжимает его желудок. Из кухни внизу еле доносились звуки радио – передавали утренние новости. Кловер все еще была дома. Ну конечно, а как же иначе? Ведь сейчас всего двадцать пять минут. Она еще не уехала на работу. Тревор бросился к двери, понял, что он совсем голый, и стал шарить вокруг в поисках шортов. Пока он занимался поисками, радио замолчало, послышались шаги, входная дверь открылась и закрылась, и Тревор понял, что Кло вышла из дома.

Он бросился к окну. Но она шла спиной к нему и успела сесть в машину, прежде чем ему пришло в голову постучать в стекло. Тогда Тревор схватил свои шорты, натянул их и скатился вниз по ступеням, но жена отъехала прежде, чем он успел открыть дверь. Кловер всегда была помешана на безопасности, поэтому заперла дверь на два оборота, а ключей на крючке не оказалось.

Она их нарочно спрятала! И все это она ожидала. Кловер знала, что это произойдет, и не собиралась теперь отвечать за последствия всего того, что она сама накликала на всех них.

Тревор перевернул вверх дном единственный ящик в прихожей, куда они обычно сваливали дневную почту, пока не разобрали ее. Ключа не было. Потом на кухне он перебрал все, что лежало на столе. Ключ обнаружился в корзинке с бумажными салфетками, и Тревор готов был поклясться именем Господа, что сам он его туда не клал. Схватив ключ, Фриман выбежал на улицу, где была припаркована его машина.

Только когда он попытался вставить ключ в замок зажигания, Тревор понял, насколько сильно дрожат у него пальцы. Дрожали его ноги и руки, а еще что-то заставляло его содрогаться всем телом, как ребенка, которого посадили в темноту. «Что это – злоба, страх, ужас, нетерпение, отчаяние?.. И вообще, разве можно трястись от отчаяния?»

Тревор поехал вслед за женой. Она всегда была человеком привычек. Да разве не все они были такими, когда дело шло о дорогах, которыми они добирались до работы? Это была не какая-то увеселительная поездка – речь шла о наиболее коротком и быстром пути, и в случае с Кловер это означало шоссе А38.

Выехав на трассу, Тревор включил габариты. Периодически он использовал звуковой сигнал. По дороге был всего один отрезок с движением в два ряда, и на нем он утопил педаль газа в пол. Где-то через пять миль Тревор догнал ее – Кловер, в отличие от него, ничего не нарушала. При первой же возможности она съехала с трассы. Это была даже не площадка для отдыха, а просто широкая обочина, обсаженная тополями. Здесь они оба вылезли из машин – в руках у Тревора был мобильный, которым он махал в ее сторону. Кловер выглядела озадаченной, и это было не удивительно, потому что он щеголял без рубашки, без обуви и в одних шортах; прохладный утренний воздух заставил его яйца съежиться.

– Мой лежит в сумке, Трев, – сказала Кловер. – Это, должно быть, твой. Надо было просто позвонить, и все встало бы на свои места.

– Все провалилось в тартарары, – ответил Тревор. – Не знаю, что вы там вдвоем планировали, но все провалилось к чертовой матери.

Услышав это, Кловер побледнела.

– Что происходит? Ты меня пугаешь.

– Речь идет о нашем сыне. Он только что звонил мне. Я никогда не слышал его таким.

– Он… что он?..

– Эти двое лондонских детективов появились у его постели, как два рождественских привидения. Они разбудили его, вытащили на кухню и стали допрашивать.

– Боже… – Кловер посмотрела на телефон, который он все еще держал в руках. Потом посмотрела ему за спину, где транспорт двигался слишком близко к тому месту, где они стояли, поэтому она поставила мужа между двумя машинами. – И что он говорит? Его же не арестовали?

– То, что я смог понять в промежутках между рыданиями и криками…

– Он дома? Его не арестовали?

– Копы захотели узнать, что он делал с шестилетками, или с восьмилетками, или сколько там лет детям, которые ходят в это гребаный лагерь, который ты, черт побери, выбрала в качестве социальной работы для него. Твои лондонские копы…

– Они не мои копы.

– …по-видимому, решили, что сомнения, мучавшие Дрюитта по поводу Финна, как-то связаны с тем, как Финн вел себя с этими детьми. Так что я хочу знать только одно – ты знала об этом?

– О чем? О том, что лондонская полиция будет…

– Да хрен с ней, с этой лондонской полицией! Ты знала о том, что Дрюитт звонил Газу по поводу того, как Финн ведет себя с детьми? Именно об этом вы с ним общались?

– Я же уже пыталась объяснить тебе это, Тревор. Все дело в полиции Метрополии, с самого начала и до самого конца. Я знаю, что они думают и как работают. Когда они в первый раз появились в Ладлоу, я пыталась убедить Финнегана, что он не должен говорить с ними один на один. Но он меня не послушался – и вот результат. Это именно то, чего я боялась.

– Чего? Того, что копы решат, что наш сын – развратитель малолетних?

– Конечно, нет! Речь идет только о полиции Метрополии. И точка! Я не хотела, чтобы он один встречался с ними, независимо от причины, но он не понял, насколько это важно. Он думал, что сможет достойно противостоять им, поскольку был уверен, что речь пойдет только о Дрюитте и детях. А речь идет и об этом, и о расследовании КРЖП – а я уже было подумала, что со всем этим наконец-то покончено… Но они опять вернулись, и…

– Финн считает, что вы с Газом натравили их на него. Как думаешь, почему он так думает, Кловер?

– Не говори глупостей. Смотри, ты весь дрожишь. Может быть, мы сядем в одну из машин, если этого разговора не избежать?

– Только вот этого не надо.

– Не надо чего?

– Не надо пытаться поставить меня в те условия, которые устраивают тебя. Мы оба знаем, черт побери, что в этом ты настоящий эксперт.

Кловер подняла руки, как будто хотела сжать их в кулаки, или выдрать себе волосы, или обратиться за помощью к Богу.

– Тревор, – сказала она, – ну зачем мне натравливать Мет на своего собственного сына? Я жизнь положила на то, чтобы защитить его от самого себя; так зачем мне в самый последний момент решать, что овчинка выделки не стоит, и натравливать на него Лондон, потому что сама я расписываюсь в собственной несостоятельности?

– Потому что все это – превосходная дымовая завеса, – пояснил Тревор. – Особенно если ты знаешь, что против него нет ни малейших улик, так что можно не беспокоиться о том, что случится с ним в ближайшем будущем, потому что тебя интересует бег на длинные дистанции.

Все это Кловер выслушала, медленно вдыхая воздух. Тревор знал, что она или изо всех сил пытается успокоиться, или притворяется, что изо всех сил пытается успокоиться.

– Скажи честно, что ты имеешь в виду? – спросила Кло.

– Есть вещи, которые ты хочешь скрыть от всех – включая меня, – и это отличный способ достичь цели.

– Вещи? Какие вещи?

– А вот это ты сама мне расскажешь, Кловер. Я уже по горло сыт тем, что ты постоянно делаешь из меня дурака.

– То есть ты так думаешь…

– Да, я так думаю.

Кловер подошла ближе. И заговорила прямо ему в лицо.

– А теперь послушай меня, – прошипела она. – Я была против Вестмерсийского колледжа, но согласилась на него. Я была против того, чтобы он жил отдельно, но согласилась с этим. Да, у меня были сомнения, что он сможет жить самостоятельно, но я согласилась с тем, что хотел он и что хотел ты. А теперь посмотри на результат. Одному богу известно, что он наговорил этим детективам из Скотланд-Ярда. И бог знает, что они по этому поводу думают. Я хотела бы, чтобы ты – хоть на мгновение – понял: то, что сейчас происходит, не имеет ничего общего с тем, как я отношусь к своему сыну или к кому-нибудь еще на этой планете. И если ты собираешься стоять здесь и обвинять меня во вмешательстве в жизнь сына, то вспомни заодно, как ты сам вмешивался в любые гребаные взаимоотношения между мной и им. Включая, наверное, даже то, как я меняла ему подгузники. С того самого момента, как он родился, мы не можем договориться ни о чем, что касается его. Так что я советую тебе задуматься об этом. А также о том, к чему это нас привело. Сейчас я поеду на работу и посмотрю, что можно сделать, поскольку все-таки надеюсь, что хоть об одной вещи, касающейся Финнегана, мы сможем договориться.

– И о какой же? – поинтересовался Тревор.

– О том, что нет никаких следов того, что Финнеган когда-то кому-то что-то сделал. И это сейчас самое главное. А что касается остального, – тут она показала на него и на себя, – с этим мы разберемся позднее.

Кловер отвернулась и пошла к своей машине. Она не глушила двигатель, поэтому сразу же отъехала и оставила мужа стоящим на обочине и пытающимся сообразить, кто же из них выиграл и с каким счетом.

Ладлоу, Шропшир

Барбара Хейверс ожидала, что ей придется потрудиться, разыскивая в центре Ладлоу Гарри Рочестера. Поэтому она была удивлена, когда увидела его идущим по Ладфорд-бридж в тот самый момент, когда они с Линли двигались в сторону Брод-стрит, взбирающейся к средневековому центру города. Хейверс указала на него инспектору, который остановил машину со словами: «Займитесь этим сами, сержант. Думаю, что мое присутствие в данном случае не понадобится».

Когда Барбара вылезла из машины и окликнула бродягу, тот в ответ весело помахал ей своей флейтой и произнес:

– А вы сегодня рано, Барбара, нет?

– Вы тоже, – ответила она. – Мы можем поговорить?

– Ну конечно.

Они встретились у оконечности моста со стороны Ладлоу. Хейверс поприветствовала Малышку Пи, которая, как и всегда, послушно держалась сбоку от хозяина. Когда овчарка услышала свое имя, она замахала хвостом, но так и осталась стоять возле его ног.

– Что, так рано и уже трудитесь? – спросил Гарри у Барбары.

– Обычно в это время я еще состою в содержательной связи со своей подушкой, если вы меня понимаете, но сегодня нам надо было сделать кое-что с утра пораньше. А вы откуда идете? Решили прогуляться с Малышкой Пи?

– И да, и нет, – ответил мужчина. – Мы провели ночь над рекой.

– Вас что, выгнали из центра города?

– Нет, нет. Когда погода налаживается, мы с Пи иногда по вечерам отправляемся на природу. Вдоль Брэдуок есть открытое пространство с прекрасным видом на замок. Кроме того, у него есть еще одно преимущество – оно достаточно далеко от пешеходной тропинки, и я могу оставить там свои причиндалы – какими бы они ни были – и провести день налегке. Или могу забрать их вечером и выбрать новое место для сна вниз по течению. Естественно, на этой стороне, потому что противоположная слишком крута. – Неопределенно махнув рукой в сторону Чарльтон-Армз, он спросил, переходя к светской беседе: – Вы когда-нибудь гуляли по Брэдуок? Городские жители занимаются там спортом: катаются на велосипедах, гуляют, бегают, выгуливают собак… Отличная дорога между нижним окончанием Динхэм-стрит и этим местом.

– Кратчайший путь?

– Ну да. А еще меня потрясает ее история. Тропа называется Брэдуок[189], потому что рабочим, которые использовали ее десятки лет назад, платили не деньгами, а хлебом. Считалось, что в этом случае они не смогут пропить заработок, не успев донести его до дому. Идея неплоха, если принять во внимание, как слаб человек, когда дело касается выпивки.

– Правда, немного досадна для тех, кто решил кое-что отложить на старость, нет?

– Да, такая проблема существует, хотя я не уверен, что люди в то время доживали до старости. Пройдетесь с нами, сержант? Мы с Пи идем на Касл-сквер.

– Что-нибудь продать?

– К сожалению, не сегодня. Нас интересуют палатки, потому что сегодня рынок продуктовый, а мы испытываем голод. А еще сегодня – и это особенно радует Пи – на площади будет трейлер с колбасами. Для торговли еще слишком рано, но нам надо заскочить в «Спар»[190], чтобы забрать там некоторые предметы личной гигиены, которые оставили для меня на кассе. Да и от номера «Гардиан» я тоже не откажусь. Правда, новости в ней вчерашние и, как правило, плохие, так что иногда задаешь себе вопрос, зачем их вообще читать. Но бывает, как сегодня, хочется.

– Предчувствие?

– Надеюсь, что нет. Мои предчувствия обычно касаются природных катаклизмов: землетрясений, цунами, ураганов, торнадо, городов, целиком сползающих в море… Ну и так далее. А вы с инспектором?

– Он в машине, – сержант махнула рукой в направлении того места, откуда пришла, чтобы перехватить Гарри. – Может быть, вас подвезти?

– Боюсь, что не смогу находиться внутри машины. С трудом переживаю те тридцать секунд, которые необходимы мне в «Спар» для того, чтобы оплатить покупки. Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь, Барбара? Спрашиваю потому, что хотя я и рад нашей утренней встрече, но то, что вы – детектив, заставляет задуматься о том, что в ней может быть двойной смысл.

– Очень мудрый подход к делу. Это действительно связано с ПОПом…

Барбара напомнила Гарри то, о чем он уже рассказывал ей: как видел Раддока в компании молодых людей, которых он развозил по домам, или доставлял в участок, или еще бог знает куда, когда они поздно вечером начинали вести себя в городе агрессивно. Он помнит эти свои рассказы?

Конечно, помнит, заверил он ее.

Тогда Барбара спросила, сможет ли он узнать этих молодых людей, если снова увидит их, но на этот раз не в компании полицейского? В этом бродяга не был уверен. Когда он видел мистера Раддока с молодыми людьми, стояла ночь или поздний вечер… в общем, было темно. И он не очень хорошо их видел, если только они не проходили под фонарем. Поэтому поклясться он ни в чем не может. Кроме того, по городским улицам постоянно ходит масса молодых людей, особенно в районе Касл-сквер, откуда прямая дорога в Вестмерсийский колледж. Поэтому довольно трудно утверждать, увидев то или иное молодое лицо, что ты уже видел его в компании Гэри Раддока. Сержант его понимает?

Сержант его поняла.

– А может быть, все-таки попробуете? – тем не менее спросила она.

– Конечно. Мне что, позвонить вам, когда я увижу знакомое лицо?

Барбара объяснила, что она имеет в виду нечто другое. Погода сейчас становится все лучше – хотя Англия есть Англия и с началом июня она может резко испортиться, – так что не согласится ли Гарри встретиться с ней и инспектором в «Харт и Хинд» сегодня вечером?

Бомж с радостью согласился, при условии что встреча, даже в случае ливня, пройдет на свежем воздухе и что Пи будет присутствовать при этой встрече.

С этим Барбара согласилась. Они назначили время и распрощались. Сержант вернулась к Линли и увидела, что тот вылез из машины и созерцает запруду на реке. В ней мирно плескалась дикая утка с выводком утят.

– Рано он сегодня поднялся, правда? – сказал Линли.

– Говорит, что любит менять пейзаж вокруг, если погода позволяет.

Линли кивнул с задумчивым видом.

– Хорошо, что теперь мы знаем это, не так ли? – заметил он после паузы. – Это значит, что его можно использовать как угодно: как исполнителя, как заказчика, как свидетеля…

– И вот что я подумала, сэр…

Тут Барбара рассказала Линли о плане, который она разработала для Гарри: «Харт и Хинд», вечер сегодняшнего дня, и остается только скрестить пальцы на удачу. Она как раз заканчивала, когда зазвонил ее мобильный. Порывшись в сумке, Хейверс успела достать его до того, как тот переключился на голосовую почту.

Оказалось, что звонит Флора Беванс, еще одна ранняя пташка. Женщина сказала, что у нее появилась мысль, которая не дает ей покоя, и она никак не может решить, стоящая она или нет.

– Мне бы не хотелось мутить воду, – сказала Флора, – но я вспомнила кое-что, связанное с Йеном, о чем раньше вам не рассказывала.

Барбара показала Линли поднятый вверх большой палец руки.

– Любая информация может нам помочь, – сказала она и стала ждать, что же последует дальше.

– На самом деле это связано с моей сестрой, – начала Беванс. – Так как вы в городе, то есть я полагаю, что вы в городе…

– Стоим прямо перед Ладфорд-бридж и любуемся водоплавающими птицами.

– Ах да… Он такой милый, этот мост, правда? С этими его изумительными арками для пешеходов… Мне он очень нравится.

– Так ваша сестра…

Флора поняла, что сержанта совсем не интересует ее отношение к мосту.

– Это случилось несколько месяцев назад, – продолжила она свой рассказ. – Грета позвонила мне и спросила, не согласится ли Йен поговорить кое с кем из колледжа. Не помню, шла ли речь о студентке или о студенте – я вообще, честно говоря, не уверена, что знала об этом с самого начала. Но помню, что Грета спросила меня, не смогу ли я передать Йену номер ее телефона, чтобы она могла объяснить ему, в чем, собственно, дело, потому что, как я поняла, оно было срочным.

– А она как-то связана с колледжем? – поинтересовалась Барбара.

– Ой, простите, я же вам не сказала. Грета – советник ректора Вестмерсийского колледжа. Единственный его советник.

– И речь шла… о чем же? О чем-то, с чем она не могла справиться? О чем-то, что было вне ее компетенции, или как?

– Думаю, что это скорее было связано с ее нагрузкой. Она абсолютно компетентна во всем, что делает, но вот времени у нее не хватает, потому что… я не представляю, сколько студентов учится в колледже, но их, должно быть, сотни, не так ли? С другой стороны, если у студента случался какой-то душевный кризис, то Йен был, несомненно, лучшим собеседником, потому что Грета еще в детстве отказалась от религии. В любом случае я подумала, что должна рассказать вам об этом, потому что речь идет о Йене. Вам дать ее номер? Уверена, что она с удовольствием с вами пообщается.

Барбара сказала, что будет ей очень благодарна и что если Флора Беванс вспомнит еще что-то, то может звонить в любое время дня и ночи.

– Надеюсь, что это хоть чуточку вам поможет, – закончила разговор Флора Беванс.

– Нам все поможет, – заверила ее сержант. Закончив разговор, она передала все услышанное инспектору. Тот согласился, что этим стоит заняться.

– После завтрака? – предложил он.

– Вы меня знаете, сэр, – Барбара была рада услышать это. – Я еще никогда не отказывалась от еды.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Соглашаясь на предложение, Рабия Ломакс даже представить себе не могла, сколько времени будет занимать у нее председательствование в комитете по техническому обслуживанию и текущему ремонту в Volare, Cantare. И почему, собственно, так было? Ведь прелесть планера по сравнению с моторным летательным аппаратом состоит в том, что в нем нет практически ничего, что надо было бы обслуживать или ремонтировать. Но вскоре после того, как она села в кресло председателя, один из членов клуба забыл выпустить шасси перед посадкой – и вопрос о том, кто должен заплатить за вред, нанесенный планеру, стал самым обсуждаемым за последние годы. Одна группа членов считала, что это должен сделать пилот. Так нечестно, заявляла другая, их взносов должно хватить на что-то еще, помимо выпивки и закусок на их ежемесячных встречах в Чёрч-Стреттоне, не так ли? А как насчет страховки? Случайный эпизод, считала третья группа, и вообще, не пора ли задуматься о приобретении совершенно нового планера? С каждым годом планеры становятся все сложнее с точки зрения систем безопасности и технических компонентов. А они летают на настоящем антиквариате, поэтому стоит воспользоваться создавшейся ситуацией и принести выгоду всем членам клуба. Таким образом, комитету по техническому обслуживанию и текущему ремонту была поставлена задача подготовить рекомендации для членов клуба, а перед членами стояла задача их принять. Этим утром на встречу собрались по одному из представителей враждующих группировок. Рабия была очень рада, что настояла на том, чтобы совещание началось как можно раньше, потому что все шло к тому, что Денис Крук и Найо Марш Стюарт (ее мать была, по-видимому, фанаткой Родерика Аллейна[191]) выберут драку, а не компромисс.

Они как раз подошли к тому моменту, когда Найо произнесла: «Послушайте сюда, мой милый» – что всегда значило: то, что она скажет далее, не понравится ее собеседнику, – когда раздался звонок во входную дверь. Рабия извинилась, хотя и была рада, что звонок поможет ей избежать нарастающего напряжения, но, увидев кто звонит, обрадовалась уже тому, что у нее есть причина не впускать звонивших в дом.

– Мне очень жаль, – сказала миссис Ломакс, – но в настоящий момент я занята. – При этом она напомнила себе, что мужчину зовут детектив-инспектор Линли, а женщину – сержант Хейверс. – У нас сейчас заседание комитета, а я – его председатель.

– Мы с удовольствием подождем, – ответил Линли.

– И послушаем, – добавила Хейверс.

– К сожалению, у меня не хватит сидячих мест. Да и тема, гарантирую, не такая уж интересная. Мы спорим по поводу того, чинить ли наш планер или купить новый.

– Мне это кажется очень интересным, – сказала сержант. – А вам, сэр?

– Несомненно, – произнес Линли. – Но если для нас нет места…

– Я позвоню вам, когда мы закончим.

– …мы вполне можем посидеть на кухне. Или в саду. Или можем поговорить прямо здесь, если вы к нам выйдете.

– Миссис Ломакс, мы говорили с Гретой Йейтс из Вестмерсийского колледжа. – На этот раз тон Хейверс уже не был таким дружелюбным, как раньше. – Оказалось, что она опосредованно свела Йена Дрюитта – диакона, вы же его помните? – с девушкой по имени Мелисса и по фамилии Ломакс. Я и инспектор, мы подумали, что перед нами два варианта: или это невероятное совпадение, что два человека, оба по фамилии Ломакс, общались с человеком, который умер в местном полицейском участке, или общалась с ним только одна из Ломаксов, а вторая рассказывает сказки копам, пытающимся разобраться в случившемся.

– Вы не могли бы пролить некоторый свет на происходящее, миссис Ломакс? – попросил Линли. – Миссис Йейтс была так добра, что сообщила нам все о Мелиссе Ломакс…

– А это значит, что мы легко найдем ее, – вежливо добавила сержант.

– …но мы подумали, что вы сами захотите нам все объяснить.

– Конечно, это не обязательно, – продолжила сержант, – но это дело становится все любопытнее и любопытнее, если вы меня понимаете, потому что Дена Дональдсон, оказывается, тоже связана с вашей внучкой, и теперь нам уже особо интересно понять, что же все это значит. Кстати, судя по телефону мистера Дрюитта, Мелисса звонила ему дважды. Я сама позвонила по этому телефону, тоже дважды, но наткнулась на голосовую почту. Владелец телефона – как я полагаю, это Мелисса – мне не перезвонил.

Как только было произнесено имя Греты Йейтс, Рабия почувствовала, как у нее вспотели ноги под коленками. Однако она не собиралась сдаваться. Ей было необходимо немного времени на обдумывание, и она попыталась еще раз использовать заседание комитета, чтобы получить его. Мол, дело в том, что они сейчас решают сложный вопрос, и это займет гораздо больше времени, чем они готовы ждать. Так что она позвонит…

– Я уже сказал, что мы с удовольствием подождем. Вероятно, вы также захотите позвонить своему адвокату.

– Потому что совсем не дело вешать копам лапшу на уши, – добавила Хейверс.

Рабия поняла, что у нее нет выхода.

– Если вы подождете на кухне… – произнесла она. – И я буду благодарна, если вы не станете никому сообщать о том, что вы полицейские.

– Я ничего не имею против этого, – сказала Хейверс, – а вы, сэр? Вы вполне сойдете за кровельщика, нет? Или за водопроводчика, потому что ждать мы будем на кухне…

– Жаль, что я забыл захватить свой гаечный ключ.

Рабия поспешно завела их в дом, где вновь присоединилась к членам комитета и выяснила, что за время ее отсутствия было решено, что вопрос будет поставлен на голосование перед всеми членами клуба. Оказалось, что сам комитет не собирается ничего рекомендовать. Три враждующие фракции так и не смогли прийти к компромиссу.

К тому моменту, как за последним участником совещания закрылась дверь, Рабия уже знала, что скажет детективам. Она прошла на кухню – ее поразило, что мужчина встал ей навстречу, чего она не видела вот уже много лет, – и заговорила прежде, чем они смогли задать ей вопрос.

– Когда вы говорили со мной в первый раз, моей главной задачей было защитить свою внучку. Совсем недавно ее семья – моя семья – пережила громадное горе. Сестра Миссы умерла около года назад после долгой болезни. Мисса решила уйти из колледжа и вернуться домой, чтобы поддержать свою третью, самую младшую сестру. Она, Сати, этого очень хотела, но в семье никто больше не хотел с этим соглашаться. Впервые Мисса заговорила об этом на Рождество, но мы уговорили ее вернуться в колледж. Однако было видно, что она несчастлива, хотя никто из нас не знал, что девочка ищет помощи у мистера Дрюитта. Я-то уж точно этого не знала, когда вы, ребята, появились у меня впервые. И мне захотелось поговорить с Миссой, прежде чем выдавать ее вам. Уверена, что вы поступили бы так же, окажись вы в моем положении.

– А может быть, она встречалась с диаконом по другой причине? – предположил Линли.

– Она не врушка, – ответила Рабия. – Всем нам было нелегко после смерти Янны, а еще тяжелее было пережить период, предшествовавший ее смерти. Так что у Миссы была уважительная причина, чтобы искать утешение.

– Но ведь ее имя передала Йену Дрюитту Грета Йейтс, а это значит, что сама ваша внучка не искала с ним встречи, – заметила сержант.

– Не важно, как она с ним встретилась. Какое отношение их встречи могут иметь к его смерти?

– У нас нет ответа на этот вопрос, – признался Линли.

– Но мы над этим работаем, – добавила Хейверс. – Понимаете, получается, что здесь всё и вся взаимосвязано: мы поговорили с вами о Йене Дрюитте, и вот вы уже беседуете с Деной Дональдсон, которая живет в одном доме с Финнеганом Фриманом, который, в свою очередь, помогал Йену Дрюитту в лагере. Йен Дрюитт встречается с вашей внучкой, а она, в свою очередь, – близкая подруга Дены Дональдсон.

– Количество таких совпадений просто невероятно, – заметил Линли.

– Я легко могу объяснить свое место во всем этом, – возразила Рабия. Подмышки у нее тоже вспотели. – Мне надо было обсудить с Деной некое недопонимание. Я посчитала, что это она использует нашу фамилию для встреч с Йеном Дрюиттом.

– Почему? – спросила Хейверс.

– Мне показалось это логичным, потому что они с Миссой были близкими подругами.

Линли рассматривал ее откровенно оценивающим взглядом. Рабия обратила внимание на цвет его глаз – карий. «Странно для блондина», – подумала она. В доме повисла тяжелая тишина. Мимо проехала машина, и в окно донеслись раздражающие звуки рэпа.

– Не могли бы мы еще раз вернуться к вероятности того, что ваша внучка встречалась с диаконом по причинам, отличным от тех, которые она вам сообщила? – сказал наконец Линли.

«Святый истинный Боже, – подумала Рабия, – да он мягко стелет…» Она мгновенно напряглась.

– Мы люди далекие от религии, если вы это имеете в виду. Я не могу представить себе, чтобы Мисса обсуждала с ним Иисуса, Троицу, загробную жизнь или что-то еще, связанное с религией.

– В машине мистера Дрюитта обнаружены презервативы. Открытая коробка, в которой не хватает нескольких штук.

– Вы хотите сказать, что между ним и Миссой была связь?.. Нет. В это невозможно поверить. У Миссы давно есть молодой человек в Айронбридже, но даже если б его не было, она повернута на том, что замуж должна выйти девственницей. Я знаю, это старомодно, но это так.

– Иногда девушки так делают, – согласилась Хейверс. – То есть я хочу сказать, что они говорят, что сохранят чистоту или что там еще до тех пор, пока… ну, вы меня понимаете.

– То есть она нашла диакона привлекательным и решила с ним переспать? Это не в ее характере.

– Нам придется с ней поговорить. Думаю, вы это понимаете, – сказал инспектор.

Рабия понимала это слишком хорошо. Но меньше всего на свете она хотела, чтобы этот разговор состоялся. Корабль ее семьи и так уже достаточно потрепан жизненными бурями.

– Прошу вас, не надо, – попросила она. – Ей нечего вам сказать. Этот бедняга, который умер… Это не имеет к ней никакого отношения. Как же мне вам это объяснить, чтобы вы поняли?

Она уже знала ответ на свой вопрос, едва успев задать его.

Ладлоу, Шропшир

Ясмина Ломакс верила, что настоящим источником всех проблем Миссы стала смерть ее сестры. Поскольку то, что она увидела не только смерть Янны, но и возможность расставания своих родителей, как следствие этой смерти, заставило Миссу попытаться изменить свою собственную жизнь. Однако способ, который она для этого выбрала, был обречен на провал. Только поэтому Ясмина попыталась с утра поговорить с Миссой. И только из-за этого она отменила все свои дела в клинике и отправилась в Ладлоу.

Разговор с Миссой ни к чему не привел. Проснулась Ясмина рано – впервые в жизни она порадовалась тому, что Тимоти довел себя до такого состояния, что разбудить его нельзя было даже из пушки, – и прошла в спальню дочери. Осторожно открыла дверь и остановилась в дверном проеме, рассматривая спящую Миссу и ее комнату. Ясмина задумалась, почему ее никогда не удивляло то, что комната совсем не изменилась с тех пор, когда Мисса была ребенком: все те же любимые книжки на полках; куклы, сидящие все в тех же позах на сундуке возле окна; набитый опилками медведь, которого давным-давно назвали Иши Биши по причине, которую сейчас уже никто не помнил; шкатулка с драгоценностями на комоде. Когда ее открываешь, пластмассовая балерина начинает танцевать на зеркале под «тему Лары»[192], эту хвалебную песнь обреченной любви, каждый раз подчеркивая, что страсть всегда ведет к катастрофе.

Ясмина открыла шкатулку, прислушалась к мелодии и услышала, как дочь зашевелилась в кровати.

– Ма, сколько время? – спросила она.

Закрыв шкатулку, Ясмина ответила:

– Нам с тобой надо поговорить. Ты спустишься на кухню и выпьешь чаю или поговорим здесь?

Мисса перевернулась на спину. Глаза ее уставились в потолок, и на мгновение Ясмина испугалась, что она вообще не станет разговаривать. Но потом девушка села и сделала глоток из стакана, стоявшего на прикроватной тумбочке.

– Давай здесь, – сказала она.

Ясмина вытащила стул из-под письменного стола и подвинула его ближе к кровати.

– Твоя бабушка рассказала мне, что к ней приходили из лондонской полиции, – начала она. – А еще она рассказала, о чем вы с ней говорили. – Ей показалось, что лицо Миссы стало жестче, но она не остановилась. – Обычно люди не общаются со священниками, когда хотят уйти из колледжа, Мисса. Поэтому я хочу знать правду.

Мисса отвернулась и посмотрела в окно, как будто хотела присоединиться к птицам, чирикающим на улице. Она ничего не сказала.

– Я не понимаю, почему ты вдруг решила, что не можешь со мной поговорить. У тебя что-то случилось. Я это вижу. Что-то помимо колледжа заставило тебя искать этого человека. Но почему ты…

– А почему бы тебе самой не рассказать мне, что, по твоему мнению, произошло? – резко прервала ее Мисса. – Потому что со своей стороны я вижу, что ты никак не хочешь признать того, что я на тебя не похожа. Я не хочу, чтобы у меня жизнь прошла так же, как у тебя, а ты не можешь с этим смириться.

Ясмине показалось, что ей дали пощечину.

– Это неправда.

– Неужели? Да ты просто осмысли тот факт, что не можешь оставить меня в покое. Вот ты опять хочешь поговорить об этом… – дочь сделала жест пальцами, как будто взяла последние три слова в кавычки, – когда я уже сто лет назад попыталась объяснить тебе: то, чего я хочу в этой жизни, не похоже на то, чего для меня хочешь ты, и мы с тобой никогда по этому поводу не договоримся.

– Тогда скажи мне еще раз. Чего ты хочешь?

– Ну что, опять говорить об одном и том же? Ты уже забыла?.. Ладно. Повторю еще один раз. Я хочу быть женой, матерью и вести простую жизнь, поддерживая любимого человека и наших с ним детей. А так как подобное не может удовлетворить тебя даже на мгновение, значит, со мной что-то не так. А не так со мной было то, мам, что мне не хватало смелости быть такой, какой хочу я, а не такой, какой хочешь видеть меня ты. Именно поэтому я и общалась с мистером Дрюиттом, понятно?

– Потому что хотела набраться смелости, чтобы поговорить с собственной матерью? И для этого тебе понадобилась не одна встреча, и не две, а целых семь!

– Именно! Да ты только посмотри на эту свою реакцию. Ты пытаешься найти какую-то серьезную причину, по которой я решила бросить колледж, тогда как нет ничего серьезнее того, что я уже тебе сказала. Или пыталась сказать в декабре, когда ты меня не слушала.

– Я слушала…

– Нет. Ты слушала, но не услышала. Поскольку опять сказала, что решение слишком поспешное, что я должна вернуться, что должна закончить курс, даже если универ не для меня. Ты что, не помнишь? И я вернулась, правда? И сделала это потому, что я всегда это делаю. И не важно, насколько я против чего-либо, – я всегда это делаю: поступаю так, как хочешь ты. Или поступала раньше. И вот я встретилась с ним – с диаконом – семь раз, потому что мне не с кем было поговорить и не было никого, кто выслушал бы меня до конца, а не попытался бы сразу же сделать из меня нечто, чем я не являюсь.

– Это ты о ком сейчас?

– Я уже все сказала! Но тебе этого недостаточно. Ты меня не слышишь, потому что ты ничего не слышишь, когда что-то уже решила для себя.

– Но я же слушаю. И пытаюсь понять. Я хочу знать, в чем провинилась перед тобой настолько, что тебе пришлось прибегать к помощи диакона. Ведь это ты нашла его?..

– Какое это имеет значение? Нет. Не я. Он сам меня нашел, и я этому рада, потому что он помог мне многое понять. Он объяснил мне, что я должна сделать, и я сделала это. А теперь я хочу остаться одна. Понятно? Оставь меня.

С этими словами Мисса натянула на себя одеяло и отвернулась. И Ясмина оставила ее одну, как и хотела дочь.

Но их спор еще не закончился, и уверенность в том, что в произошедшем есть нечто большее, чем лежит на поверхности, заставила Ясмину поехать из Айронбриджа в Ладлоу. Здесь она добралась до Брод-стрит, нашла парковку и пешком дошла до Касл-сквер. Пройдя между рыночными палатками, вошла в арку на северо-западной границе площади. В ярком свете прекрасного весеннего дня на арке блестели слова «Вестмерсийский колледж».

Позже Ясмина выяснила, что советника Греты Йейтс нет на месте – она отъехала куда-то на совещание. Ей предложили подождать, но не дали никакой гарантии, что миссис Йейтс сможет ее принять, так как ее расписание очень плотное. Ясмина решила рискнуть. Она объяснила, что вопрос у нее очень важный.

Прошло сорок минут, прежде чем появилась Грета Йейтс. Как только она вошла в дверь, Ясмина поймала себя на том, что смотрит на нее как врач, наблюдающий за факторами, убивавшими женщину: высокое давление, вес и диабет 2-го типа. Дышала советник тяжело, кровь прилила к ее лицу, а над бровью виднелась пленка пота. Когда Ясмина вошла в кабинет – а это произошло быстрее, чем ее пытались уверить, – к своему списку она добавила еще и рабочую нагрузку женщины.

Кабинет производил впечатление того, что его только что покинули бандиты, предварительно вывалив все, что было в комнате – папки, компьютерные распечатки, университетские брошюры, книги и все остальное, – на крышку стола Йейтс или рядом с ним. Из стола Грета достала коробку с бумажными платками. Взяв один, промокнула им лицо и сказала, обращаясь к Ясмине:

– Ситуация очень необычная. Второй раз за день меня хотят видеть по поводу вашей дочери, миссис Ломакс.

Ясмина не стала исправлять «миссис» на «доктора», что обязательно сделала бы в спокойной обстановке. Тот факт, что кто-то еще приходил к советнику поговорить о Миссе, был гораздо важнее.

– А кто же еще? – спросила она.

– Двое офицеров из Нового Скотланд-Ярда.

Ясмина попыталась сообразить, что все это значит, – то ли Рабия изменила свое решение и рассказала полиции, что между Дрюиттом и Миссой была связь, то ли у полиции появилась другая причина, чтобы поговорить с Гретой Йейтс о ее дочери. Она попыталась притвориться озадаченной и скрыть то волнение, которое испытывала по поводу происходящего.

– Надеюсь, вы не откажетесь поделиться со мной, что привело их к вам? У Миссы же нет проблем с полицией, так?

Грета Йейтс отрицательно взмахнула полной рукой, один из пальцев которой был украшен кольцом с впечатляюще большим зеленым камнем.

– Боже упаси. Они пришли ко мне, потому что я просила мою сестру передать информацию мистеру Дрюитту.

В этом не было никакой логики.

– Информацию о Миссе?

– О том, что с Миссой надо встретиться. Понимаете, – тут она обвела рукой пачки материалов, разбросанных по всей комнате, – тьютор Миссы попросил меня, чтобы я с ней поговорила, потому что она стала отставать в учебе. Осенний семестр закончила хорошо, а вот потом стала… «сдуваться». Думаю, что это самое подходящее слово. Тьютор переговорил с ней в частном порядке и хотел, чтобы я тоже с ней пообщалась. Он сказал, что девочка собирается бросить колледж и у него есть подозрение, что с ней что-то не так. Принимая во внимание ее возраст, он решил, что все дело в делах сердечных, и подумал, что говорить со мной ей будет легче.

– Она что, сказала ему об этом?

– Она сказала только, что хочет уйти из колледжа. Его это удивило, потому что она, как я уже говорила, успешно закончила осенний семестр.

– А что она сказала вам?

– Вот об этом и речь. Ее руководитель имел в виду индивидуальные беседы, причем «беседы» во множественном числе. В идеальном мире я могла бы заняться подобными консультациями, потому что именно этому меня учили. Но в моем неидеальном мире мне приходится воевать с целыми кучами всякого мусора – только не надо меня цитировать – в попытках не утонуть в нем. – Йейтс вновь указала на бумаги и папки. – Так вот, – продолжила она, прежде чем Ясмина успела открыть рот, – я знала, что моя сестра сдает комнату священнику. Она говорила, что у него степень по социологии, так что я попросила ее узнать, не возьмется ли он за это. Священник перезвонил мне, и я рассказала ему о Миссе. Если верить полиции, которая была здесь сегодня утром, она встречалась с ним несколько раз.

– И тем не менее она все-таки бросила учебу. И ничего не хочет говорить по этому поводу, кроме того, что университет – это не для нее, так что нет смысла ходить туда. Но я ей не верю.

Видно было, что Грета ей симпатизирует.

– Я вас понимаю. Большинство родителей на вашем месте думали бы так же. Но за долгие годы работы с людьми я поняла, что бывают случаи, когда родительское вмешательство может больше навредить, чем помочь.

– Но вы же знаете, что он умер. Я имею в виду этого священнослужителя. И, по-видимому, полиция из Лондона появилась здесь именно из-за этого.

– Флора – это моя сестра – говорила мне, что он умер. Она сказала, что это было самоубийство. – Какое-то время Грета сидела молча, глядя на заполненную доску для объявлений, но по ее глазам было видно, что она ее не видит. – И вы думаете, что ваша дочь имела к этому какое-то отношение, так? – спросила она наконец.

– Я не знаю, что мне думать. Мисса ничего не объясняет. Я говорила с ней, но она закрывается от меня. Она стала совсем другим человеком. И я не знаю почему. – Ясмина физически ощущала какое-то мерцание в глазах, вызванное постоянно усиливающимся беспокойством. Мисса, колледж, мертвый диакон, будущее, прошлое, смерть Янны, пристрастие Тимоти к наркотикам… Все это вертелось у нее в голове, и ей был необходим кто-то, кому она могла бы объяснить, что дошла до ручки, чтобы этот кто-то или решил вопрос, или разрубил, наконец, этот гордиев узел, или повернул время вспять, или сделал хоть что-то, потому что она больше не знает, что ей делать, и ей нужно, чтобы ей пришли на помощь и сняли с нее груз ответственности…

Словно в ответ на рой этих ее мыслей, Грета сказала:

– Совершенно очевидно, что с этим надо разбираться. Вы сможете привезти Миссу в Ладлоу?

– Она не поедет. Мы с ней… в настоящий момент…

– Понятно. А есть кто-то, кто способен ее уговорить?

Ясмина задумалась. Такой человек имелся, но его надо будет заставить согласиться действовать против его собственных интересов.

– Если вы сможете привезти ее сюда, я с удовольствием встречусь с ней, – продолжала меж тем Грета. – Вполне возможно, что-то отвратило ее от колледжа, и я уверена, что смогу добраться до самой сути. А когда я это сделаю, то предложу ей вернуться, чтобы она могла закончить этот семестр и осенью начать все с чистого листа. – Тут советник подалась вперед и сжала руки, словно в порыве откровенности. – Но вы должны понимать, миссис Ломакс, очень часто все, что требуется в таких случаях, – это просто время, за которое люди взрослеют и начинают лучше понимать, куда они идут и что будет, если они продолжат двигаться в этом же направлении. Правильно ли будет сказать, что вам было очень трудно предоставить ей это время?

– Правильно, – ответила Ясмина.

– Тогда вам должно быть ясно, что делать дальше. Найдите человека, который сможет уговорить ее встретиться со мной. Пусть он ее уговорит. А потом – как это ни трудно – наберитесь терпения. Мы во всем разберемся.

Вустер, Херефордшир

Впервые за черт знает какое время Тревор Фриман почувствовал, что ему не просто нужна физическая нагрузка – она ему необходима. Он надеялся, что если нагрузит себя достаточно сильно, то сможет избавиться от мыслей о телефонном звонке сына, последовавшей за этим беседе с женой и том выборе, который ему предстояло сделать.

Приехав в «Фриман атлетикс», он сразу прошел к беговой дорожке. Оттуда перешел на тренажер с утяжелениями. Оттуда – на статические тренажеры. И снова на беговую дорожку. Пот лил с него ручьями. Одна из его тренеров прекратила работу с клиентом и подошла к нему на пару слов. «Или вы притормозите, или доведете себя до сердечного приступа», – сказала она. И ему пришло в голову, что сердечный приступ, «скорая» и больница могут быть не самым худшим выходом из сложившейся ситуации.

А потом появились полицейские. Тревор удивился, увидев их, потому что не мог понять, как им удалось добраться до него, если только они не приехали к нему в дом, не выяснили, что его там нет, и не поговорили потом с соседями. «Интересно, – подумал Фриман, – а почему они мне не позвонили? К чему эта поездка в Вустер?»

Ответ он получил, как только увидел их лица и то, как каждый из них изучает его. Конечно, они не хотели говорить по телефону. Они хотели рассмотреть под микроскопом все его телодвижения, в то время как он отвечает на их вопросы.

Когда полицейские попросили о разговоре наедине, Тревор провел их в свой кабинет. Он знал, что от него воняет пóтом, поэтому постарался поплотнее прикрыть за собой дверь. Если им так хочется допросить его, пусть наслаждаются запахом его тела.

– Сын звонил мне по телефону, – сказал Фриман офицеру-мужчине. – Вы опять говорили с ним в мое отсутствие, и за это вам придется ответить перед вашим руководством. Вы, вообще, что о себе думаете, ребята, когда врываетесь в спальню спящего ребенка и пугаете его до потери сознания?

– Его было трудно застать дома, – пояснил мужчина.

«Его зовут Линли», – вспомнил Тревор.

– Мы стучали и звонили в звонок, – добавила женщина; Фриман помнил, что она – сержант. – Вы бы посоветовали ему запираться на ночь. А то одному богу известно, кто в один прекрасный момент может оказаться в его кровати, если он не будет за этим следить…

– Как я понимаю, его возбудило наше посещение, – сказал Линли.

– Если это так у вас называется. А что вы от него ожидали, черт побери?

– Он позвонил вам, а не матери? – уточнила сержант. – Странно, ведь она имеет отношение к полиции… И странно, что он не позвонил ПОПу, потому что тот живет неподалеку.

– Меня не касается то, что кажется вам странным.

– Просто мы никак не можем понять – я и инспектор, – какое отношение полицейский общественного порядка имеет к семейству Фриманов.

– Он хороший парнишка. Моя жена приняла участие в его судьбе, что, кстати, является частью ее работы. И я не вижу, как это может быть связано с тем, что вы вломились в спальню моего сына на рассвете.

– Я бы не стала называть ПОПа парнишкой. А вы, сэр? – обратилась женщина к Линли.

– Он для этого слишком стар, – согласился инспектор.

– Да какое, к черту, имеет значение, сколько ему лет? – задал вопрос Тревор. Он никак не мог понять, чего им от него надо и как им удалось так быстро заставить его оправдываться, тогда как именно это он сам хотел сделать с ними. – Тренировочный центр для полицейских общественного порядка находится на территории полицейского управления, в котором работает моя жена. С Газом я и Финн познакомились через нее.

– Она что, привела его в дом? – не отставала Хейверс.

– Моя жена хотела, чтобы наш сын с ним встретился. Думала, что Газ будет хорошо на него влиять. Вроде старшего брата, потому что у Финна нет ни сестер, ни братьев. С этого все и началось.

– И?..

– Что «и»?

– И чем все это закончилось?

– Вы это уже знаете. Вам не кажется, что вы зря теряете время?

– И все-таки мы хотели бы, чтобы вы ответили, – заметил Линли.

– Просто мы любим раскладывать факты по полочкам, – пояснила сержант.

– ПОП, – продолжил Линли, – рассказал нам – и вы это наверняка знаете, – что вы вместе с ним разработали целый план, как ему следить за вашим сыном в Ладлоу.

– Это была идея Кловер, – заметил Тревор. – Она не хотела сама просить об этом Газа. Боялась, что он не решится отказать ей в этой просьбе. Из-за их положения относительно друг друга.

– И о каком именно положении идет речь? – Этот вопрос задала сержант.

Тревор радовался тому, что его лицо еще оставалось красным после физической нагрузки, потому что мгновенно почувствовал, как тело среагировало на этот двусмысленный вопрос.

– Об очевидном. Жена намного старше его по званию. Она не хотела, чтобы Газ подумал, что она требует от него каких-то услуг, поэтому поговорила со мной. Мне эта идея понравилась, и я попросил его об этом.

«Ну вот, наконец-то», – подумал Тревор. Ложь произнесена. Белую, черную или в крапинку, но он ее озвучил, как его и просили. Ему не хотелось думать, что этот факт может рассказать что-то о нем самом или о его отношениях с женой.

– Почему? – задал следующий вопрос Линли.

– Я вам только что объяснил.

– Инспектор не спрашивает о том, почему вы об этом попросили, – пояснила Хейверс. – Он хочет знать, почему вы и ваша жена решили, что за вашим сыном надо следить. По-видимому, вас что-то беспокоило?

– Я бы назвал это осторожностью, а не беспокойством. Финн всегда был трудным ребенком, и внутренний голос подсказал его маме, что у него могут быть сложности в Ладлоу, где ему придется жить в условиях абсолютной свободы, которой до этого у него не было. Она просто пыталась структурировать его свободное время.

– В его возрасте, – сказал Томас, – это обречено на провал.

– Что?

– Инспектор имеет в виду, – еще раз объяснила Хейверс, – что большинство юношей в возрасте Финна не согласились бы с тем, что их мать или сама занимается их свободным временем, или дает поручение другим людям следовать за ними тенью.

– Ничего подобного Газ не делал. Он просто приглядывал за ним.

– Дрюитт тоже должен был «просто приглядывать» за Финном? – спросил Линли.

Тревору не нравилось, что полицейские постоянно меняют направление беседы. Ему казалось, что они перебрасываются им, как теннисным мячиком.

– И эту хрень вы сегодня утром сказали сыну? – спросил он, стараясь вернуть себе контроль над разговором. – О том, что у Дрюитта были «сомнения» относительно мальчика, или что там еще? Откуда бы ни пришла вам в голову эта идея – это полная чушь.

– Что именно? То, что у мистера Дрюитта были сомнения относительно вашего сына, или то, что мистер Дрюитт стал их открыто высказывать?

– И то и другое. Финн – хороший парень. И ничего другого о нем вы ни от кого не услышите.

– Но, по всей видимости, мистер Дрюитт хотел сказать вам именно «другое», – произнесла Хейверс. – Нам говорили, что он пытался связаться с вами и узнавал, как это можно сделать.

– С нами он так и не связался и так ничего и не сказал – не знаю уж, о чем именно идет речь, но полагаю, что вы имеете в виду эти его «сомнения», которые он пытался, или был не прочь, разрешить. Наверное, что-то убедило его не делать этого.

– Вот мы и пытаемся разобраться с этим «чем-то», – задумчиво кивнул Линли.

– А поконкретнее?

– А поконкретнее получилось так, что мистер Дрюитт умер, не успев поговорить с вами, – пояснил Линли.

– А смерть – это одна из тех вещей, – добавила сержант Хейверс, – которые очень интересуют копов, чепуха это, по вашему мнению, или нет.

Мач-Уэнлок, Шропшир

Кардью-Холл открывался для ежедневных посещений только первого июня, так что Динь знала, что ее появления никто не ожидает, что ее вполне устраивало. Не ожидает и, если ей повезет, не заметит или не обратит внимания. Она была не совсем уверена, почему ей хочется, чтобы ее приезд остался именно таким. Она просто чувствовала это всем своим существом, которое находилось в состоянии то ли жуткого напряжения, то ли тяжелой болезни. Правда, для этого существовало достаточно причин.

Для нее Холл и его окрестности всегда были чем-то особенным, потому что именно здесь и чуть дальше, в Мач-Уэнлоке, началось ее увлекательное путешествие в мир секса, в которое она погрузилась, как только у нее появилась такая возможность. Динь достаточно долго убеждала себя, что впервые сделала это шутки ради, чтобы было что рассказать подругам, и потому, что испытала реальную необходимость. Но правда заключалась в том, что не в этом были главные причины. Все дело было в том, что она вообще не знала, почему сделала это, – ей тогда казалось, что это выглядит как плевок в рожу мужикам, а это было именно то, чего ей хотелось больше всего на свете. А почему ей хочется плюнуть, более того – укусить, расцарапать, ударить в тот самый момент, когда кто-то овладевает ее телом?.. Вот именно это ей и необходимо выяснить, потому что, помимо всего прочего, этот эксперимент с траханьем, который она проводит вот уже многие годы, должен наконец чем-то закончиться. Поэтому, посетив две лекции, как она и обещала Грете Йейтс, Динь села на автобус, который должен был довезти ее до окрестностей Кардью-Холла.

Она полагала, что ее Ма сейчас находится в громадной старинной кухне, где готовит порцию за порцией фирменных джемов и чатни Кардью-Холла, которые потом будут предлагаться туристам после их посещения дома. Ее отчим тоже должен быть занят проверкой ламп в местах общего пользования, поисками грязи, оставленной работниками, еженедельно убиравшими дом, и полировкой мебели. Если она постарается, чтобы ее не услышали и не увидели, то сможет сделать все, что захочет, – у нее будет время и для поисков, и для размышлений, и для медитации.

Динь понадобилось минут двадцать, чтобы добраться от остановки автобуса до самого здания. Здесь она увидела, что все вокруг него цветет – сады и клумбы купаются в ярких красках, от желтых примул в цветочных бордюрах до пурпурных ирисов, которые, разбросанные повсюду, смягчали эффект каменных стен.

С подъездной аллеи она увидела черепичную крышу церкви Святого Иакова, которая являлась не только приходской, но и домовой церковью владельцев Кардью-Холла. Именно здесь предки Динь, набитые деньгами, царственно кивали своим нищим вассалам, безмятежно проплывая по проходу к своей личной церковной скамье. На ней все еще была прикреплена табличка с ее фамилией. Но не Дональдсон, конечно, потому что фамилия, о которой идет речь, принадлежала ее матери, а не отцу.

Эта мысль заставила Динь остановиться – ее отец. Не его фамилия, а сам факт его наличия. С этим была связана еще какая-то мысль, прятавшаяся где-то в глубинах ее сознания. Глядя на церковную колокольню, девушка заколебалась, словно пыталась что-то вспомнить. Но ощутила только пустоту, сопровождаемую легкой дрожью, которая обозначала… страх? Да, это был именно страх.

Динь решила, что ей надо прекратить рассматривать эту церковь, хотя, когда она сделала это, зайдя за угол здания, являвшегося ее домом, ничего не изменилось. Динь прошла на задний двор, к двери, ведущей в подвал, до которой можно было добраться по такой старой каменной лестнице, что ноги, ходившие по ее ступенькам в течение сотен лет, оставили на них глубокие следы.

Зайдя внутрь, Дин оказалась в длинном, вымощенном камнем коридоре, тускло освещенном свисающими на проводах лампами. Место отличалось влажностью, паутиной и пылью настолько обильной, что стропила выглядели скорее серыми, – тогда как если провести по ним пальцем, они становились черными, потому что были сделаны из английского дуба, поднятого с древних утонувших кораблей.

Этот коридор вел в обширное подбрюшье Кардью-Холла, в его рабочие внутренности. Публика никогда не ходила сюда, поскольку здесь располагались кухня, кладовая, буфетная, помещение для мытья посуды, винный погреб, погреб для хранения овощей и прачечная, в которой работали «девушки, рожденные быть прислугой» – как их называли в те времена, – с руками, разъеденными мылом.

Динь остановилась в полутьме и прислушалась. Где-то работало радио, а это значило, что ее мать на кухне, как она и ожидала. До нее донесся аромат приготавливаемых фруктов. Это было здорово, потому что такая готовка требовала от матери предельного внимания и она никак не могла оказаться на пути у Динь.

Потом девушка услышала голос отчима. тот тоже был на кухне, чего Динь никак не ожидала, и говорил то ли с ее матерью, то ли по мобильнику. Звуки его голоса произвели на нее – ну почему так всегда получается? почему? – свой обычный эффект. Сначала она вся покрылась мурашками. А потом ощутила ярость.

Динь не могла понять, почему так реагирует на Стивена, который всегда был с ней добр, – она смертельно устала от того, что не понимает вещей, которые обязана понять, если только хочет распрощаться с той жизнью, которую сейчас ведет. А она сейчас действительно хочет с ней распрощаться, поскольку то, что произошло между ней и Джеком Корхоненом, заставило ее резко остановиться – она впервые переспала с мужчиной, который годился ей в отцы.

Именно мысль об отце заставила Динь пройти к лестнице, расположенной в самом конце коридора, которая должна была привести ее к обитой зеленым сукном двери. Сейчас сукно было настолько потрепанным, что, казалось, его покусали сотни мышей, и, возможно, так оно и было, поскольку что может быть лучше сукна для вьющей гнездо мыши? Ни для кого не было секретом, что в Кардью-Холле было множество мышиных гнезд, так же как и птичьих гнезд в его трубах. И вот прямо здесь, совершенно неожиданно, Динь вспомнила о гнезде из волос, из которого торчал его член, но почему это было так важно и почему она никак не могла посмотреть на него, и почему она заставляла себя раз за разом дотрагиваться до него, брать его в рот, как будто он этого хотел, а разве он действительно не хотел этого, разве все они не хотят именно этого, и разве все это не заканчивается всегда одним и тем же: членом и тем, что с ним делают и поэтому боже боже боже да что же с ней такое?…

Прежде чем Динь сообразила, что происходит, она уже поднялась по ступенькам и прошла в глубь дома, а потом – вверх по следующей лестнице, стены которой были отделаны панелями; на них в тусклом свете, падающем из окон на лестничной площадке, висели пыльные портреты безымянных предков. А потом Динь увидела перед собой полный теней коридор, тоже отделанный деревянными панелями, и вот она уже стоит перед широкой дверью. Дверь, как и всегда, закрыта, потому что никто не хочет в нее заходить, поскольку никто не хочет вспоминать, хотя она и не может сказать точно, что именно они не хотят вспоминать. Но, чувствуя мурашки по всему телу и дрожь в руках, Динь знает, что должна зайти внутрь.

Она знает, где находится ключ. Сейчас ей пришло в голову, что она всегда это знала, потому что перед глазами у нее стоит картина, на которой она сидит, скорчившись, в тени и – уже после того, как приехала и уехала полиция – смотрит, как ее мать запирает дверь и кладет ключ на трехсекционный шкаф, такой высокий, что она еле до него дотягивается, и Динь, конечно, так никогда его и не нашла бы, если б не видела этого, но она видела из своего убежища, куда убрали ключ, и то, что за все это время ее Ма не проронила ни слезинки, ни одной слезинки, и что же такое с ней случилось?..

Трехсекционный шкаф все еще здесь. В Кардью-Холле никогда ничего не передвигают, а такую громаду не передвинут ни за что на свете. Но миниатюрная Динь не может добраться до его верха. Ей надо на что-то встать, поэтому она идет в комнату Ма и отчима и берет оттуда один из тех древних стульев – с резными узорами и аккуратнейшими швами, – которые люди с большими надеждами возят на блошиные рынки лишь для того, чтобы с сожалением узнать, что красная цена им не больше двадцати пяти фунтов.

Динь волоком притащила стул в коридор и поставила возле шкафа. Теперь она оказалась достаточно высоко и стала шарить рукой по крышке в пыли и саже, у краев и в самой середине, пока наконец не нашла ключ.

Когда девушка слезла со стула и подошла к двери с ключом в руках, ей показалось, что она сейчас описается от страха. Она должна это сделать. Потому что теперь она поняла: что бы ни скрывалось за дверью, это что-то ужасное, и ей необходимо узнать, что это такое, потому что ей показалось, что это единственная вещь, которая может объяснить ей, почему она такая, какая есть, и почему она останется такой, если не откроет дверь и не войдет в комнату, расположенную за ней…

Ключ обжигал ей ладонь. Тогда Динь поспешно вставила его в замок и повернула. Ее сердце громко колотилось, поэтому она остановилась на пороге и крепко зажмурила глаза, но не для того, чтобы ничего не увидеть, а для того, чтобы по щекам не полились слезы. «Это глупо, – подумала она про себя. – Это всего лишь комната. И что я ожидаю увидеть внутри? Пляшущие скелеты? Джека Потрошителя? Полтергейст, двигающий мебель?»

Она должна это сделать. Динь распахнула дверь. Хотя ее конечности тряслись так, что она сомневалась, что сможет сделать хоть шаг, она его сделала. Глаза открыты, руки прижаты к телу, ноги поднимаются и опускаются на поцарапанный пол, а потом на старый персидский ковер…

Динь увидела, что перед ней обычная спальня, только вся покрытая пылью из-за того, что ею давно не пользовались. Спальне не хватало свежего воздуха, пылесоса и влажной уборки. В комнате было темно, поскольку тяжелые шторы были задернуты, но Динь смогла рассмотреть контуры мебели. Ее дыхание стало чаще, когда она увидела комод, тяжелое кресло, изысканно украшенный шкаф, кровать с четырьмя столбами по углам, туалетный столик, и неожиданно для себя Динь поняла, что ей нельзя было заходить в эту комнату, но она в нее вошла, и почему… почему именно сейчас, и вот теперь она вспомнила собаку, а разве собака была? Да, собака была, но разве в комнате? Нет, не в комнате, но собака была наверху, где ей нельзя было находиться, и она прижалась к полу, как научил ее отец, а когда Динь подошла к ней и попыталась ее увести, потому что никому не разрешалось беспокоить отца, когда он был в этой комнате, собака оскалилась, чего никогда не делала, потому что знала, что скалиться нельзя, а потом заскулила, и поэтому Динь открыла дверь, потому что поняла, что собака хочет, нет, ей необходимо войти внутрь этой комнаты так же, как и ей самой, но что с ней было, что было с этой комнатой?

– Динь! Боже мой! Недаром мне показалось, что что-то двигают…

Динь резко обернулась. В дверях стояла ее мама, прижав пальцы к губам и с таким выражением лица, что Динь сразу же поняла, что там, в глубине ее сознания, действительно что-то прячется.

– Ты меня так испугала, – сказала женщина, протягивая ей руку. – Что ты здесь делаешь? Выходи.

Да! Жест. Слова, сопровождаемые этим жестом. «Что ты здесь делаешь выходи» – и Динь вспомнила. Все и сразу.

– Это не был несчастный случай, – сказала она. – Это ты мне так сказала. Ты сказала, что он работал по дому и что-то там случилось с электричеством из-за провода. Это действительно был провод, и ты решила, что я поверю…

Неожиданно Динь показалось, что вместе с этими словами из нее вытекает какая-то смертельная субстанция, в которой утонут и она, и мать.

– Ты мне лгала! – закричала она. – Ты лгала, лгала, лгала – и продолжаешь лгать!

– Динь, выйди отсюда. Сейчас же. Пожалуйста.

А потом, позади матери, Динь увидела в дверях своего отчима, и ей мгновенно стало гораздо хуже, потому что она помнила что он был другом ее отца его школьным другом его лучшим другом и он тоже был здесь сразу же после того как все произошло, а почему он здесь был? Что он здесь делал? Почему он пришел?

– Вы убили его! – закричала Динь. – Я помню! Он был… – Она оглянулась вокруг и нашла, и указала пальцем на один из двух столбов в изножье кровати. Они были массивными и вырезанными из того же самого тяжелого и крепкого дуба из которого был сделан почти весь дом и именно на одном из них он повесился.

– Шнур… тот шнур… он был у него вокруг шеи, и он был… Мам, он был голым и мертвым.

Тогда ее мать сама вошла в комнату.

– Стивен, позволь, я сама с этим разберусь, – сказала она мужу через плечо. – Позволь мне…

– Соврать, – всхлипнула Динь. – «Стивен, позволь мне соврать» – вот что ты хочешь сказать. Стивен, позволь мне соврать, позволь мне сказать ей кое-что, чтобы она даже не поняла, что я сделала, что мы сделали потому что это сделали вы вдвоем вы оба спланировали это вы хотели быть вместе так ведь и…

– Прекрати! Стивен, ради всего святого, уйди!

– Она должна знать, что произошло, – сказал отчим Динь.

– Хорошо. Я это уже поняла А теперь иди! Динь, выйди из комнаты.

Конечно, конечно… Она выйдет. Сделав это, Динь проскользнула мимо матери и отчима, бросилась по коридору в сторону широкой лестницы, которая вывела ее в главный холл, и дальше, к входной двери, и наконец оказалась на свежем воздухе, и только за спиной у нее раздавались крики матери «Стой!», «Стой!», «Остановись!», но она ее не послушалась, просто не стала, и вот уже церковь с кладбищем, а дорога… дорога идет в противоположном направлении, и ей надо немедленно на нее попасть, потому что на ней она найдет автобус, который отвезет ее…

– Он убил себя, Дена! Он не хотел… Это был несчастный случай. Но он убил себя.

– Ты врешь, потому что ты всегда это делаешь, – Динь резко развернулась к матери, – врешь, врешь, врешь, и я тебя ненавижу!

Но она уже знала, что никуда больше не побежит. Девушка опустилась на нескошенную траву возле такого старого памятника, что на нем уже ничего нельзя было рассмотреть, и лишь само его существование указывало на то, что под ним покоится кто-то давным-давно позабытый. Она не стала сопротивляться, когда мать подошла к ней. А когда мать села рядом, она не попыталась отодвинуться.

Мать заговорила не сразу, словно чего-то ждала. Динь решила, что она или набирается смелости, или старается успокоиться.

– Динь, тебе тогда еще и четырех лет не было, – начала она наконец. – Я ничего не могла тебе сказать, потому что не существует способа объяснить четырехлетней малышке, что ее папа делал в той комнате и что то, что он делал, убило его. Ты бы ни за что не смогла понять, что он использовал эту комнату для… что когда ему хотелось… В общем, это был аутоэротизм[193]. Вот так он умер. Ты знаешь, что это такое? Наверняка, потому что в твои годы дети знают многое из того, что они никогда бы не знали раньше, до этого проклятого века информации. Я не знала, чем он там занимался. Все, что я знала, это то, что нам нельзя было входить в эту комнату, когда дверь была закрыта, потому что, как он говорил, «ему хотелось почитать, и он хотел бы, чтобы его хоть на час оставили в покое». Немножко времени на расслабление. Еще раньше, до того как ты родилась, я поймала его за этим делом, но не в той комнате, потому что это было еще до того, как я унаследовала дом. Он сказал тогда, что прочитал об этом в одном из романов и ему стало интересно, но он сделал это всего один раз – и сразу понял, насколько это опасно. Он поклялся, что ничего подобного больше не повторится. Конечно, твой отец лгал, потому что это обычное человеческое состояние. В этом ты права, Динь, – люди лгут. И я тоже лгала тебе, поскольку не знала, как объяснить четырехлетней крохе, которая только что наткнулась на своего мертвого, голого повешенного папу, что он сделал это сам, потому что хотел… потому что ему было необходимо… что речь шла только о нем и о его удовольствии и он совсем не думал в тот момент о нас. И вот субботним вечером он висит на столбе со шнуром на шее, с искаженным лицом и глазами, глазами… да, ты абсолютно права, я ничего не сказала тебе, потому что совсем не хотела, чтобы ты запомнила только то, как он умер, а не то, что привело его к такой смерти.

Рукой Динь зажала себе рот. Ее мать давно уже плакала. Сама же девушка видела прошлое как ряд образов, прятавшихся так глубоко в ее подсознании, что ей не верилось, что все это было в действительности: полицейские в форме; кто-то несущий… что? медицинский мешок?.. фигуры людей, двигающиеся по коридору; черное одеяние священника; тележка, катящаяся по коридору; длинный черный мешок, застегнутый на молнию; собака, лающая на входящих и на все происходящее; плачущая мать; вопросы и ответы; женщина, которая вошла в ее комнату и присела на край кровати. Она ведь, кажется, была педиатром и сказала кому-то через плечо: «Такой маленький ребенок». А потом обратилась к Динь: «Давай-ка посмотрим, чем я могу тебе помочь, милая…»

«Ведь все это был просто кошмар, правда, от которого я в ужасе проснулась, а если засну еще раз, то проснусь так, как будто ничего и не было».

Динь поняла. Не почему ее отец сделал это и не почему ее мать лгала ей все эти годы, но почему сама она выбрала тот путь, который выбрала, тот, который ничего ей не давал и никогда не даст, до тех пор пока она будет его придерживаться.

Колбрукдейл, Шропшир

Когда Ясмина вернулась к вечеру из Ладлоу, Тимоти все еще был в аптеке. Она застала его за отсчетом таблеток антибиотика для пожилого джентльмена, которого направил к нему фармацевт из Брусли, у которого, очевидно, закончился товар. Приготовив таблетки, Тимоти сделал то, что делал всегда: подробно объяснил, как их нужно принимать. Когда он убедился, что старый джентльмен все понял, то положил ему руку на плечо и сказал:

– Вы же меня не подведете, правильно?

– У меня создается впечатление, что вы тогда с меня с живого не слезете, – сердито ответил пациент.

Тимоти пообещал, что это обязательно произойдет, сжал плечо мужчины и отправил его восвояси, а именно к минивэну, в котором его, похоже, ждала дочь. После этого повернулся к Ясмине.

– Решила сегодня посачковать? – Тон у него был дружелюбный, и он улыбался той же самой улыбкой, которая уже когда-то свела ее с ума. – И где ты была? В кино? Шаталась по магазинам?

– Ездила в Ладлоу.

Улыбка исчезла. Он насторожился.

– С мамой все в порядке?

– Я ездила в колледж, – призналась Ясмина.

Прошла минута, прежде чем муж произнес «Ясмина» таким тоном, как будто не мог решить, то ли еще раз предостеречь ее, то ли смириться. Он отошел, чтобы запереть входную дверь. Вернувшись, занялся кассой – открыл ее и вынул ящик, в котором лежали банкноты и монеты. А отставив его в сторону, наконец-то заговорил:

– Ты знаешь, что это ни к чему не приведет.

– Как ты можешь так говорить, когда не знаешь, зачем я туда ездила?

Тимоти достал банкноты из ящика, а из-под прилавка извлек кожаный бумажник на молнии, в который складывал деньги на ночь.

– Я не дурак, – сказал он, сложив в него банкноты и добавив к ним монеты. – Если ты ездила в колледж, то это наверняка по поводу Миссы.

– Конечно, ты прав.

Ясмина провела рукой по прилавку. Его надо было бы хорошенько вымыть, и она задумалась, сказать ли об этом прислуге или, что проще, вымыть его самой, потому что с прислугой она уже говорила дважды, указывая на небрежность, которую та допускала в своих действиях, – казалось, что она не делает ничего, кроме как небрежно протирает пол.

– Ясмина, ты должна наконец понять, что такие твои действия только оттолкнут ее от нас. Это элементарная психология.

– А я просто хочу удержать ее от того, чтобы она не превратилась в нечто, о чем никогда не помышляла, и не жалела бы потом об этом всю оставшуюся жизнь.

Тимоти вздохнул. Разобравшись с деньгами, он перешел к лекарствам. Собрал с полок опиаты и сложил их в пластмассовый контейнер, в котором они, вместе с деньгами, на ночь запирались в аптечный сейф.

– В этом-то вся проблема, – сказал Тимоти. – Ты действуешь так, будто видишь будущее, хотя с трудом понимаешь настоящее.

– Но я хорошо понимаю свой материнский долг, который заключается в том, чтобы помочь ей выбрать правильный путь в жизни. А так как ты не понимаешь, что это и твой отцовский долг, то мне приходится заниматься этим в одиночку.

Муж не стал реагировать на подобное обвинение. Ясмина подумала, что его молчание значит, что он обдумывает ее слова, но Тимоти неожиданно ответил:

– Я не должен настаивать на том, чтобы Мисса делала то, что она, совершенно очевидно, делать не хочет, – ответил он.

– А ты, кажется, совсем забыл, что когда-то она хотела поступить в колледж. И в университет. У нее были планы на жизнь, а теперь они улетучились. Это не кажется тебе странным?

– Не кажется, потому что я в принципе не согласен с картиной, которую ты рисуешь.

Тимоти прошел в глубь помещения, где находился сейф. Звуки, доносившиеся оттуда, говорили о том, что он прячет в него деньги и опиаты. Через минуту муж вернулся. Ясмина заметила, что он снял свой халат и теперь остановился прямо перед ней. Сейчас Тимоти был ближе к ней, чем за многие прошедшие месяцы – если не считать того времени, когда они спали в одной кровати, – и женщина заметила, насколько измученным он выглядит, как состарили его последние годы. Носогубные морщины шли от носа к уголкам губ, а оттуда продолжались дальше, к подбородку. Волосы быстро приобретали цвет соли, а не перца[194], а глаза уже не выглядели яркими и заинтересованными. Казалось, что они молят о том моменте, когда он сможет взять в аптеке что-то, что позволит ему провалиться в забытье.

Было очевидно, что Тимоти не хочет с ней спорить, но тем не менее он попытался.

– У Миссы есть планы. Возможно, они сейчас не те, что были в самом начале, но ты о них знаешь. Просто не хочешь согласиться с ними.

– Невозможно измениться до такой степени. Такого попросту не может быть без веской на то причины.

– А вот Мисса изменилась, и в этом есть своя логика. Она попробовала поучиться в колледже и поняла, что это не ее. И решила пойти другим путем, о чем рассказала нам в декабре. Она хотела уйти из колледжа и вернуться домой. Но смириться с этим ты не смогла.

– Дело не в том, смогла я или нет. Дело в том, чтобы все разъяснить ей. В ее возрасте…

– Я не понимаю, почему ты пытаешься убедить во всей этой ерунде саму себя, – прервал ее Тимоти. – Или почему ты пытаешься переписать историю своих отношений с Миссой. Факты есть факты. Ты настояла на том, чтобы она после Рождества вернулась в Ладлоу и попыталась еще раз. Мисса всегда была послушной девочкой – об этом мы можем поговорить с тобой в другой раз, – поэтому сделала то, о чем ты просила. Но если ты хочешь знать правду, то я и тогда считал, и сейчас считаю, что ты, Ясмина, заставила ее подчиниться тебе.

Женщина почувствовала, как от обиды кровь бросилась ей в лицо.

– То есть ты вот так видишь все произошедшее?

– А так все и было на самом деле.

– Неужели? У тебя что, мозг окончательно высох от всей этой дряни, которую ты принимаешь каждую ночь, и ты не в состоянии вспомнить то, что реально происходит в твоей семье?

– Остановись, Ясмина.

Она увидела, как напряглись его руки, которые он держал скрещенными на груди.

– И не подумаю, – сказала Ясмина. – Нам давно пора поговорить об этом. Ты каждую ночь дурманишь себя тем, что воруешь из аптеки. И не видишь у себя под носом того, что умоляет о том, чтобы быть замеченным, потому что когда ты не в интоксикации, то начинаешь думать о Янне и не можешь…

– Яс, прошу тебя, – Тимоти поднял правую руку, давая ей сигнал, чтобы она остановилась.

– …позволить себе пережить все это так, как переживаем это все мы, потому что это действительно ад, и это всегда им было и всегда им будет. Посмотри на меня, Тимоти, на врача, на этого гребаного педиатра, которая ничего не заметила, не обнаружила вовремя, которая не знала, что думать, когда ее ребенок чувствовал себя плохо, потому что заметить, думать и понять значило… Боже, как бы я тоже хотела забыться… И оставаться в таком состоянии все дни и все ночи… А что потом? А потом, ответишь мне ты, будет все то же самое. Жизнь твоей старшей дочери рушится как карточный домик, а ты все твердишь, что «она должна стать тем, кем она хочет стать», что бы это ни значило, поскольку тогда с тебя снимается вся ответственность, правда? И ты можешь опять продолжать дурманить себя…

– Я даже слышать этого не хочу. – Тимоти отошел, чтобы включить верхний свет.

– Да наплевать мне на тебя. – Ясмина не отставала от него ни на шаг. – Но Миссу я так просто не отдам.

– И что же это означает? – Тимоти развернулся к ней лицом.

– Грета Йейтс – советник в Вестмерсийском колледже, – пояснила Ясмина. – Она хочет поговорить с Миссой, чтобы понять, что пошло не так. А еще она сказала, что Миссе будет достаточно просто догнать группу, но прежде надо определить причину, по которой она ушла, чтобы помочь ей.

– Ты что, вообще не слышишь, что я тебе говорю? – Муж не отводил от нее глаз.

– Первое, что пришло мне в голову, это если мы с тобой выступим единым фронтом и… – Ей было трудно говорить. Она замолчала, потом сказала себе самой, что может, и продолжила: – Если мы с тобой выступим единым фронтом – только по поводу того, что Миссе надо поговорить с советником, – она это сделает.

– Ясмина, я в эти игры не играю.

– Конечно, она согласится, особенно если будет знать, что это просто беседа, от которой ничего не ждут.

– Хватит, Яс.

– Я уверена, что и Джастин захочет, чтоб она съездила в Ладлоу на эту встречу, особенно если мы правильно построим разговор. Я тоже собираюсь поговорить с ним. Собственно, уже перекинулась с ним парой слов. У меня с ним назначена встреча, и если б ты поехал со мной…

– Мир изменить невозможно, – сказал Тимоти. – И я не хочу участвовать в твоей попытке его исправить.

– Что, как я понимаю, должно означать, что тебе неинтересно узнать ответ на вопрос «ПОЧЕМУ»?

– Тебе виднее, Ясмина. – И Тимоти засмеялся неприятным, лающим смехом.

Так что ей пришлось изменить свой план и действовать в одиночку.

Позвонив Джастину днем из Ладлоу, Ясмина удивилась, когда он назначил ей встречу на территории музея изразцов. Тот находился в одноименной деревушке Джекфилд, на противоположном от Айронбриджа берегу реки Соверн, к юго-востоку от моста, давшего название городку.

Сам музей состоял из нескольких зданий, расположенных на западной оконечности жилого квартала, ближе к верхней границе поросшего лесом склона, который успешно защищал их от частых паводков, заливавших речные берега. Здесь все еще производили некоторые изразцы – вручную раскрашивая и обжигая их в память о расцвете прикладного искусства в период правления королевы Виктории и короля Эдуарда. В самом музее находились тысячи уникальных подлинных изразцов, начиная с тех, из которых можно было сложить целую картину, и кончая теми, которые можно было поставить в качестве украшения на каминную полку, вделать в пол, в крыльцо или в предмет мебели.

Но зданий в музейном комплексе было гораздо больше, чем того требовалось, поэтому некоторые из них сдавались в аренду. Ясмина выяснила, что Джастин Гудейл арендовал одно из них и теперь в назначенное время ждал ее перед входом.

Рядом с ним стояла молодая женщина в запачканном красками переднике; это указывало на то, что производство изразцов так и не прекратилось. Насколько поняла Ясмина, девушка самозабвенно общалась с Джастином. Последний не мог не замечать этого флирта, но у него, казалось, уже выработался иммунитет на ее улыбки и легкие прикосновения и на то, как она убирала свои волосы цвета осенних листьев, выбившиеся из-под платка, не позволявшего им закрывать ее лицо.

Увидев Ясмину, Джастин весело помахал ей, а когда она припарковалась и подошла к нему и его спутнице, представил ей девушку как Хизер Хоукс. Девушка улыбнулась и сказала, что ей уже пора.

– Просто подумай об этом, Джас. Миссу я тоже приглашаю.

– Я поговорю с ней, – откликнулся молодой человек. – Хотя она и не очень любит шумные сборища.

– Тогда приходи один.

– Поживем – увидим.

Казалось, что такой ответ ее удовлетворил. Когда девушка повернулась и пошла в сторону цеха, в котором раскрашивали изразцы, Ясмина посмотрела ей вслед и сказала:

– А она теперь от тебя не отстанет, Джастин.

Кузнец широко улыбнулся своей бесхитростной улыбкой, которая сказала Ясмине о том, что он не совсем понимает, что она имеет в виду.

– Эта девочка будет счастлива тебя приватизировать, – пояснила она.

– Не думаю, доктор Ломакс. Мы с Миссой ходили в школу вместе с сестрой Хизер. Так что я знаю Хизер с пеленок. Пойдемте, я хочу вам кое-что показать, прежде чем мы поговорим.

С этими словами он подошел к громадным двойным воротам в кирпичном здании, возле которого они стояли вместе с Хизер. На ходу достал из джинсов связку ключей. Один из них подошел к блестящему замку, который запирал ворота. Джастин широко распахнул их, чтобы Ясмина смогла увидеть то, что находилось внутри.

Это была удивительная сцена, освещенная солнечными лучами, проникавшими через фонарь в потолке и рядами трубок дневного света, которые зажег Джастин. Одна из таких трубок висела над испещренным неровностями верстаком, стоявшим возле одной из стен. Над ним висели аккуратно подобранные инструменты, а вдоль стены тянулись жестяные коробки с различных размеров гвоздями и винтами. На одном конце верстака лежали свернутые бумаги, причем некоторые из них были туго перетянуты резинками, а другие – только слегка свернуты в трубки. В глубине помещения располагались несколько вариантов электрических пил и стенд на колесах, на котором были развешаны инструменты. На противоположной от верстака стене висели полки, заставленные банками с краской, кистями, роликами для покраски и новые ряды ламп дневного освещения.

В воздухе витал запах опилок и свежей краски, и казалось, что он как-то связан с тем, что занимало самый центр очень большой рабочей плоскости. Это было деревянное сооружение, похожее на очень элегантный садовый сарай. Выкрашенное голубой краской с тончайшей белой обводкой, сооружение могло похвастаться французскими окнами, расположенными у него в передней стене. Над этими окнами, через которые можно было попасть внутрь, висели небольшие шпалеры, подходящие, по мнению Ясмины, для глициний, винограда и вьющихся роз.

– Ну, как вам? – Искреннее нетерпение Джастина делало его еще моложе, чем он был на самом деле.

– Потрясающе…

Ясмина подошла ближе, размышляя над тем, кому могла понадобиться такая изысканная постройка для того, чтобы хранить в ней газонокосилку или мешки с землей для клумб.

– Дайте я покажу вам все остальное. – Джастин проскользнул мимо нее и распахнул французское окно. – Это демонстрационная модель. Предназначена для выставок. Можете посмотреть сами.

Ясмина увидела внутри аккуратно заправленную двуспальную кровать и маленький столик с двумя стульями. На столике стоял электрический чайник, а над ним висели полки с тарелками и чашками. С потолка свисала бронзовая люстра. С обеих сторон у изголовья кровати крепились светильники для чтения.

«Все это просто великолепно», – подумала Ясмина. Хотя она никак не могла понять, для чего все это сделано.

– Просто очаровательно, – сказала женщина. – А как это называется? Я хочу сказать, у этого есть имя?

– Вы хотите сказать, какое-нибудь «Тенистое бунгало» или что-то в этом роде?

– Я хочу сказать что-то вроде «садовый сарай», – улыбнулась Ясмина.

– А! Эта штука предназначена для того, чтобы пустить пыль в глаза, хотя ее можно использовать и для других целей.

– Пустить пыль в глаза?

Доктор прошла сквозь французские окна и остановилась у изножья кровати. Подголовник был выкован из металла и выкрашен в тот же белый цвет, что и внешняя отделка, в то время как внутренности сооружения были выдержаны в успокаивающем оттенке желтого цвета, а покрывало на кровати украшали цветы того же колера.

– Это потрясающе, Джастин, – Ясмина повернулась к кузнецу. – Мне и в голову не приходило… – Тут она не стала добавлять то, что думала в этот момент: что он может быть настолько хорош. Но, с другой стороны, почему бы и нет?

– Большинство людей об этом ничего не знают. – Казалось, что он так и не объяснит ей, как это связано с пусканием пыли в глаза. – А это на ступеньку выше, чем просто отдых в кемпинге. А может быть, на все три ступеньки. Понимаете, кемпинг означает, что надо добраться до места – например, до фермерского участка в Озерном районе – или с прицепом, который вы тащите за машиной, или с палаткой, которую вы готовы установить. Может задуть ветер или полить дождь, и палатку снесет. А эти сооружения надежные и крепкие, и когда туристы приедут, они уже будут стоять на своих местах. Это называется контейнер, который обычно ставится на колеса, с тем чтобы городской совет, или «Английское наследие», или кто там еще не могли сказать, что фермер построил стационарный объект там, где они запрещены.

– Вы хотите сказать, что он может как угодно передвигать его по своей земле или где-нибудь еще?

Джастин кивнул и с энтузиазмом продолжил рассказывать о том, что контейнер можно подключить к электричеству или даже к канализации там, где это разрешено. Он достаточно велик, чтобы в нем разместились двое взрослых, а если со складными кроватями, то еще и двое детей.

– Эти контейнеры можно использовать для чего угодно, – продолжал Джастин. – Я сделал один для леди, которая превратила его в художественную мастерскую, а вторая использует его как миниатюрный чайный домик в саду приличных размеров. А еще их вполне можно использовать в качестве пляжных кабинок на берегу – правда, это уже немного навороченно, если вы меня понимаете, – или как убежище от плохой погоды. Один джентльмен из Шрусбери хотел, чтобы я сделал для него логово, где он сможет хранить свои рыболовные снасти, и я сделал такое, наполовину из дерева. Вот. Я сейчас покажу.

Ясмина прошла за ним к верстаку, на котором лежали свернутые в трубки бумаги. Джастин взял одну, не стянутую резинкой, развернул ее и придавил края жестянками с гвоздями и винтами. Ясмина увидела, что это детально проработанный рисунок одного из контейнеров, на этот раз походившего на амбар в миниатюре, войти в который можно было через голландскую дверь[195], полуотворенную на рисунке.

– А я и не знала, что у тебя такие таланты, – сказала Ясмина. – То есть я, конечно, знала, какой ты хороший кузнец, но такая работа с деревом… Я под впечатлением.

– С моими мозгами я никогда не переверну мир с ног на голову, – Джастин кивнул с видимым удовольствием, – но уверен, что мои руки могут практически все, что угодно. Ма всегда говорила, что человек должен всегда идти туда, куда ведет его призвание, так что я не сделал ничего нового. Другие? Мой брат с сестрами? Они в семье умные. «Джасти у нас дурачок», – говорит обычно мой Па, но Ма однажды сказала, что если я пойму, для чего предназначен, то она сделает так, чтобы я мог этим заниматься.

– И как давно ты этим занимаешься?

– Около трех лет. Я коплю деньги для нас с Миссой. Когда их будет достаточно… – парень неожиданно покраснел. – Ну, вы все сами знаете.

Ясмина была благодарна ему за то, что он сам перевел разговор в нужное ей русло.

– Но Мисса тоже может внести свою лепту в вашу совместную жизнь, Джастин.

– Конечно, – согласился тот. – И будет вносить, потому что мы оба хотим семью и начнем работать над этим, не откладывая в долгий ящик. Но только не очень большую. Может быть, с тремя малышами. Три – хорошее число. Мы с ней говорили об этом. И в основном о том – когда. Когда наступит приемлемое время и для нее, и для меня – вот о чем мы себя спрашиваем. Теперь, когда Мисса устроилась в Блистс-Хилл, а этот мой бизнес потихонечку растет, и это помимо кузницы, на мой взгляд, время как раз подошло. Ма тоже с этим согласна. Она говорит: «Заводите своих малышей, пока достаточно молоды, чтобы за ними угнаться. А потом, когда они вырастут и вылетят из гнезда, у вас впереди еще будет целая жизнь для вас самих». Мисса считает, что Ма права.

Он говорил так открыто, что в какой-то момент Ясмина пересмотрела свой план – нет, не желаемый результат, который мог быть только один, но способ его достижения. Джастин был милым мальчиком, а теперь превратился в очень достойного молодого человека. И он просто боготворит Миссу. Но их свадьба – это что-то немыслимое и неправильное. Однако Ясмина понимала, что не может сказать ему об этом прямо. Потому что это может повлечь за собой его отказ помочь ей – Ясмине – в ее задумке.

Женщина притворилась, что обдумывает его слова.

– Я тебя понимаю, – сказала она наконец. – Ты абсолютно прав.

Услышав это, Джастин расцвел, поэтому Ясмина поспешно добавила:

– Но ведь надо подумать еще и над тем, чтобы у вас у обоих было какое-то дело, такое, что если с кем-то из вас что-то случится, у вас все равно был бы постоянный источник дохода.

– Это как? – Улыбка Джастина несколько потускнела. – Мне кажется, я не совсем вас понимаю.

– У тебя есть кузница и этот твой новый бизнес, но у Миссы тоже должно быть какое-то занятие.

– Ах это… Я думаю, что она будет вести всю бухгалтерию этого растущего бизнеса. Она может заниматься этим, когда малыши будут спать, а позже – когда они будут в школе. Таким образом, она всегда будет дома.

– А если с тобой что-то произойдет? Мисса же не сможет делать эти контейнеры. И она никакой не кузнец. Она будет только мамой и хранительницей твоего очага, ну и, может быть, свечных дел мастером в викторианском городке, но ты должен спросить самого себя, будет ли этого достаточно для того, чтобы содержать всех вас в том случае, если ей придется стать главным кормильцем в семье.

Обдумывая услышанное, Джастин нахмурился.

– Но почему вдруг ей придется им стать, доктор Ломакс? До тех пор, пока у меня есть мои руки…

– Никто не знает своего будущего. То есть я хочу сказать, что мы не знаем, что случится с нами завтра. Неожиданная болезнь, изменение физических кондиций, о которых мы и не думали, несчастный случай, наконец… Я именно это имею в виду.

Джастин смотрел на свои руки. Молчал он дольше, чем ожидала Ясмина. «Он что, пытается разложить по полочкам то, что я ему сказала?» – подумала она, но, услышав его следующие слова, сильно удивилась.

– Вы хотите, чтобы она вернулась в колледж. А потом пошла в универ.

– В Ладлоу есть советник, которая хочет поговорить с ней, Джастин. Я встречалась с ней сегодня. Она рассказала, что ее работа заключается в том, чтобы добираться до самой сути, когда студент решает уйти из колледжа, но Мисса – так сказала эта женщина – уже приняла это решение. Поэтому она хочет убедиться, что оно – это решение – для Миссы самое подходящее, вот и всё.

Джастин поднял на нее глаза. И уже не в первый раз ей пришло в голову, что у него слишком замедленная реакция, словно внешний вид и умственные способности должны обязательно соответствовать друг другу.

– Так вы хотите, чтобы я уговорил ее встретиться с советником, да? – спросил юноша.

– Именно, Джастин. И я хочу, чтобы ты сам отвез ее на эту встречу. Я хочу, чтобы ты на ней присутствовал. Всем сердцем я верю в то, что Мисса способна на большее, чем вести твои бухгалтерские книги, нянчить детей и время от времени делать свечи. И, Джастин… дорогой мой… мне кажется, что ты думаешь так же.

Молодой человек медленно скатал рисунок в трубку и аккуратно положил ее к остальным картинкам.

– Она не захочет ехать в Ладлоу, – сказал он.

– Согласна. Не захочет. Но я уверена, что ты сможешь ее уговорить и она тебя послушает, если ты правильно построишь разговор.

– А это еще что значит? – Джастин повернулся к верстаку спиной и оперся на него, засунув руки в карманы джинсов.

Ясмина все продумала заранее.

– Скажи ей, что я приходила к тебе. Скажи ей, что это я попросила тебя поговорить с ней. Скажи ей, что я ни за что на свете не откажусь от идеи, что в будущем она должна стать профессионалом, таким же, как и я сама.

– А как это заставит ее согласиться?

– А так, что еще ты скажешь ей, что единственный ее шанс заставить меня забыть про это – встретиться с Гретой Йейтс, советником колледжа. Ты должен сказать ей, что она должна настойчиво потребовать – я имею в виду у меня, – чтобы ты отвез ее в Ладлоу и чтобы ты присутствовал на ее встрече с миссис Йейтс. А еще скажи ей, что сам ты согласен с любым ее решением, включая решение бросить Вестмерсийский колледж, но после того, как я целый час давила на тебя, ты решил, что единственный способ заставить меня оставить вас в покое – это встретиться с советником, чтобы она – Мисса – смогла лично объяснить причину, по которой она бросила учебу и не хочет к ней возвращаться.

Брови Джастина сошлись на переносице. Ясмина не могла не задуматься, хватит ли у него ума на все это. «Наверняка ему понадобится шпаргалка», – пришло ей в голову. Но она сказала себе, что должна в него верить, потому что собирается предложить ему весь мир на ладони.

– И когда ты будешь на этой встрече, Джастин, – продолжила Ясмина, – я хочу, чтобы ты понял, что в возвращении Миссы в колледж для подготовки к университету есть очень большой смысл. И я думаю, что ты тоже хочешь, чтобы у нее всегда был источник дохода, на тот случай, если с тобой что-то произойдет. А после того, как с твоей помощью она согласится на это, я хочу, чтобы ты назначил дату.

– Дату чего?

– Дату вашей свадьбы, мой дорогой, – негромко сказала Ясмина. – Конечно, сразу же это будет невозможно. Но как только она закончит образование, на той самой неделе, когда она получит свой диплом, состоится ваше венчание. Восхитительное, со всеми прибамбасами, после которого ты увезешь ее в свадебное путешествие в какое-нибудь прекрасное место. А после этого займешься домом, достойным того, чтобы в нем жили ваши дети, которых вы собираетесь завести.

Джастин, покачав головой, пошаркал ногой, обутой в ботинок, по неровному полу.

– Я коплю деньги, – сказал он. – Но все это… Это не так… по крайней мере, пока…

– Ты меня не понял, мой дорогой. – Ясмина положила руку ему на плечо. – Дом и свадебное путешествие будет нашим подарком вам к свадьбе. Моим и отца Миссы.

Джастин быстро поднял голову. Ясмина заметила, что выражение лица у него стало испуганным.

– Я не смогу, доктор Ломакс. Это будет неправильно. Я мужчина и, как мужчина, должен… И вообще, это заставит Миссу хуже думать обо мне. А мне этого не хочется.

Ясмина сжала его руку и взглянула на него с любовью, потому что действительно по-своему любила его.

– Я не верю, что что-то может заставить Миссу хуже думать о тебе. Но сейчас нам ни к чему обсуждать все мелочи. Сейчас мне надо только знать… могу ли я позвонить Грете Йейтс и назначить с ней встречу? Для Миссы и для тебя, чтобы обсудить все то, о чем мы с тобой говорили?

– Миссе все это не понравится. – В голосе молодого человека слышалось сомнение, но уже не такое сильное, как прежде.

– Посмотрим. Все зависит от тебя. Ты ведь сделаешь это для меня? А также для нее и для вашего будущего?

Казалось, Джастин тщательно обдумывает услышанное. «Возможно, – подумала Ясмина, – он как раз обдумывает, что скажет Миссе».

– И когда же? – спросил наконец Джастин.

– Ты поговоришь с Миссой? Или вы поедете в Ладлоу?

– И то и другое.

– Как можно скорее.

Куолити-Сквер

Ладлоу, Шропшир

Конечно, всегда существовала вероятность, что Дена Дональдсон вообще не появится вечером в «Харт и Хинд», но, так как ждать в компании Гарри Рочестера возле дома в Тимсайде, пока она соизволит выйти, было совсем уж глупо, Барбара решила, что паб – это наилучший из всех вариантов.

– Если между Гарри Рочестером и ПОПом пробежала черная кошка, – заметил Линли, когда они подходили к Касл-сквер, – то вся наша деятельность не стоит и ломаного гроша, Барбара. Вы это понимаете.

– Понимаю, – ответила сержант. – А еще я понимаю, что в каком бы направлении мы ни двигались, я рано или поздно упираюсь в тот факт, что Газ Раддок с самого начала или скрывал правду, хотя в этом не было никакой необходимости, или утаивал детали, которые – и он это знал – были для нас важны. И чем больше мы этого парня изучали, тем больше утаенных деталей узнавали. Женщина, с которой у него связь, девушка, с которой он трахается, мальчишка-студент Финнеган Фриман, за которым он должен был присматривать, мать этого мальчишки, его отец, его соседи по дому… Мне кажется, нам нужна некая веская улика, чтобы выложить ее перед ним и заставить его начать говорить правду. Ради этого я готова пойти на все, включая использование бомжа номер один в этом городе.

Когда они дошли до паба – при этом им пришлось уклоняться от опасных летающих фрисби[196], пока они шли по самой Куолити-сквер, – Гарри Рочестера еще не было. Так как вечер был приятным, довольно большое количество посетителей паба сидели на террасе перед самим заведением. На ней много чего происходило, но самым интересным был необычный шахматный матч. Играли две команды – мальчики против девочек. За пятнадцать секунд надо было решить, кто будет ходить, и успеть сделать ход. Играли на раздевание. Если фигуру снимали с доски, то игрок, виновный в этом, снимал с себя какую-то часть одежды. И девочки уже, если можно так сказать, раздели мальчиков до трусов.

Барбара нырнула в помещение бара. Внутри посетителей было меньше, чем снаружи, так что ей хватило двадцати секунд, чтобы понять, что сегодня они выиграли в рулетку. Дена Дональдсон вместе с подругой пила что-то из пинтовых кружек. Отлично. Теперь надо только, чтобы Гарри Рочестер всего на несколько мгновений заглянул внутрь. Если он узнает в Дене девушку, которую видел с Гэри Раддоком, то они в шоколаде и на один шаг ближе к выяснению правды о том, что же произошло в ночь смерти Дрюитта.

К сожалению, Хейверс не подумала о том, насколько сильно болен Рочестер. Да и что такое тридцать секунд в пабе? Но оказалось, что это гораздо больше, чем он может выдержать.

Вернувшись к Линли, сержант увидела, что Гарри уже прибыл в сопровождении Малышки Пи. Он притащил с собой свои спальные принадлежности и объяснил, что поскольку обстоятельства требуют допоздна находиться сегодня в центре города, он захватил свое барахло с противоположного берега реки и воспользуется возможностью разместиться на свежем воздухе – как высокопарно выразился Рочестер, – которая представится ему где-то неподалеку, в центре Ладлоу.

– Давайте зайдем внутрь, – предложила Барбара Томасу и Гарри. – Это займет меньше минуты. Вы осмотритесь на предмет девушки, которую видели с Раддоком. Просто запомните, что на ней надето, и…

– Внутрь? – Кадык Гарри судорожно задвигался. – Я не могу…

– Мы подождем вас у входа. Или, если хотите, я зайду вместе с вами и буду держать вас за руку.

– Нет, нет, – сказал Гарри. – Вы не понимаете. Я просто не могу это сделать.

– Но вы же заходите в банк, чтобы поговорить с вашим банкиром, так? Тут нет никакой разницы.

– Он выходит.

– Он… что?

– Банкир выходит. Я звоню ему с мобильного, и он выходит на тротуар. Я не был в здании… уже многие годы. Помимо «Спар» – но там, как я уже говорил, знают, что мне нужно, и все это уже ждет меня на кассе.

– А когда вы болеете? Вы что, не ходите к доктору?

– Господь наградил меня отменным здоровьем.

– Но нам необходимо…

– Мы подождем, пока девочки выйдут, – вмешался Линли и посмотрел на свои карманные часы. Барбара заметила, как Гарри впечатлился тем, что Линли носит карманные часы – еще одну из его архаичных штучек. – Паб скоро закрывается, – добавил инспектор. – Это займет у нас не больше часа.

Было видно, что Гарри отпустило. Они нашли место в стороне от главной террасы, так чтобы, когда Дена Дональдсон выйдет, они могли бы незаметно рассмотреть ее. А пока следили за развитием шахматной игры. «Мальчики, – решила Барбара, – совершенно не подготовились к соревнованию». На них было слишком мало одежды. Две из них были уже в трусах, а ни одна из девушек так пока и не открыла своего тела. Сержант не могла понять, что будет, когда объявят мат. И сомневалась, что ей захочется это увидеть. Хотя по виду играющих было понятно, что это их мало беспокоит. Она перевела взгляд на двери как раз в тот момент, когда из них показалась Дена Дональдсон.

Барбара посмотрела на Линли. Дена была одна, так что у Гарри Рочестера не должно было быть никаких проблем с опознанием. Сержант стала ждать. Дена вошла в круг света, отбрасываемый одним из уличных фонарей. Кто-то окликнул ее, и она обернулась, оказавшись к ним лицом. К ней подошла подружка, и они обе направились в сторону Куолити-сквер, погруженные в беседу.

– Ага, – произнес Гарри. – Да. Ее я видел.

«Отлично», – подумала Барбара.

– Которую из двух? – раздался голос Линли, который стоял по другую сторону от Рочестера.

– Блондинку.

– Они обе блондинки, Гарри, – заметила Барбара.

– Ой, простите. Ну конечно… Ту, что повыше, – сказал бродяга.

– Но…

– Вы в этом уверены? – задал вопрос Линли.

– Насколько это возможно, потому что тогда была ночь.

Барбаре захотелось ударить его. Это был не тот результат, которого она ждала. Это был не тот гребаный результат, который был им нужен. Гарри Рочестер не имел права не заметить Дену Дональдсон из-за кого-то там еще.

– А другая девушка? – уточнила сержант. Попробовать все-таки стоило. – Другая блондинка? Та, что пониже? Вы же хорошо рассмотрели ее лицо, правда?

– Обязательно. Ее я тоже видел. Но это не так уж важно, правильно? Я ведь многих вижу.

– Но не с Гэри Раддоком?

Бомж покачал головой.

– С мальчиками из колледжа и с этой другой девушкой, но не с Раддоком, насколько я помню. – Рочестер виновато взглянул на Барбару. – А вы надеялись, что я укажу на нее? Мне очень жаль. Я правда хотел помочь.

– Вы и помогли. – Голос Линли звучал как образец вновь обретенной уверенности, хотя Барбаре хотелось удушить бродягу.

– Сержант? Вам не кажется, что нам пора? Может быть, мы позволим мистеру Рочестеру заняться поисками спального места?

Барбара поняла, чего хочет Линли. Они должны проследить за более высокой девушкой – и сделать это немедленно.

Ладлоу, Шропшир

Но оказалось, что за девушкой совсем не обязательно следить. По-видимому, они с Деной Дональдсон обсудили все, что хотели, и через минуту после того, как она скрылась за углом здания с Деной, девушка появилась вновь одна и прошла в бар.

– Может быть, мне остаться? – предложил Гарри Рочестер, увидев ее, хотя по голосу было понятно, что такая перспектива его совсем не радует.

Линли ответил, что в этом нет необходимости. А вот сержанту Хейверс необходимо подождать его на улице. Было видно, что Барбара недовольна, но причина была очевидна. Бармен знал, что она коп. А вот о Линли он этого не знал.

Войдя в помещение, Томас увидел девушку за стойкой. У него создалось впечатление, что она клянчит у бармена бесплатную выпивку. Он решил подождать, пока она или купит, или выпросит то, что собиралась употребить, и отойдет с этим к столику. Но не произошло ни того, ни другого. Тогда инспектор подошел к бару.

– Я могу с вами поговорить? – обратился он к девушке и добавил для оживления беседы: – Что пьете?

Девушка повернулась вполоборота и осмотрела его с ног до головы.

– Ну разве это не прелесть? – произнесла она. – Я пила пиво, но сейчас не откажусь от джина с тоником.

Линли кивнул бармену, который громко фыркнул, словно не в первый раз наблюдал такое поведение девушки, – что, вполне возможно, так и было.

– А вы сами не выпьете? – спросила девушка у Линли. Она на мгновение опустила глаза, то ли для того, чтобы взглянуть на его брюки, то ли для того, чтобы продемонстрировать свои ресницы, которые действительно были длинными и казались настоящими, но кто может знать наверняка? – Я не люблю пить в одиночестве. Меня зовут Фрэнси. А вас?

– Томас Линли, – ответил инспектор. И, понизив голос, добавил: – Новый Скотланд-Ярд. Нам надо поговорить.

Фрэнси подняла голову. Ее голубые глаза расширились, но скорее от насмешки, чем от удивления.

– Мне кажется, что в последнее время я не нарушала никаких законов, – сказала она. – Но если ошибаюсь, то могу я надеяться, что вы будете тем офицером, который произведет арест? – Она протянула руки и с напускной скромностью добавила: – Или я могу сделать для вас что-то еще? – Повернувшись к бармену, спросила: – Джек, как ты думаешь, мне пойдут наручники? Этот джентльмен из Скотланд-Ярда хочет меня забрать. Ты ревнуешь?

Джек прямо посмотрел Линли в лицо и произнес:

– Опять вы, ребята? Сначала было посещение Скотланд-Ярдом номер раз, теперь номер два… Вы что, с той женщиной, которая «изучает Плантагенетов»?

– Так у вас уже есть партнер на сегодня? – поинтересовалась Фрэнси. – Какая жалость…

Она получила свой джин, пару кубиков льда, ломтик лимона и маленькую баночку тоника. Открыв последнюю, плеснула тоник в джин, сделала глоток и с улыбкой сказала:

– Офицер, я… скажем так, готова.

Держа стакан в руке, Фрэнси продефилировала к двери. Здесь она остановилась и подождала Линли. Тот прошел за ней.

Когда они вышли на улицу, к ним присоединилась Барбара. Фрэнси осмотрела ее с ног до головы, посмотрела на Линли, улыбнулась полуулыбкой, которая в ее понимании выглядела многозначительной, и спросила:

– И где же будем беседовать?

Томасу не хотелось, чтобы их заметил Гэри Раддок, если тому придет в голову заскочить в паб, и он вопросительно посмотрел на Барбару.

– Здесь недалеко церковь Святого Лаврентия, – предложила сержант. – Там есть кладбище…

Линли кивнул, и Барбара пошла вперед.

– Вы собираетесь допрашивать меня на кладбище? – удивилась Фрэнси. – Чем же это полиция может заниматься на кладбище?

– В основном откапывать трупы, – бросила Хейверс через плечо. – Но, полагаю, сегодня мы можем забыть об этом, поскольку свежих могил не наблюдается. В любом случае нам надо поговорить с вами так, чтобы этого никто не увидел. Но мы можем сделать это и в другом месте. Вы живете дома? Одна? С соседями? Или…

– Я ничего не имею против кладбища, – мгновенно отреагировала Фрэнси, чем ответила на вопрос Барбары. Ее родители начнут задавать всякие ненужные вопросы, если она появится дома в сопровождении двух детективов из Скотланд-Ярда.

Церковный двор был не темен, но пуст. Один из больших тисов отбрасывал густую тень, а так кладбище освещали уличные фонари по обеим его сторонам. Хейверс направилась к дереву, и Фрэнси вприпрыжку последовала за ней. Линли двигался в арьергарде.

– Ну, хорошо, – Фрэнси встала так, чтобы на нее падала самая густая тень и чтобы она могла облокотиться на ствол дерева. – Что вам нужно?

Прежде всего им нужно было понять характер их отношений с Деной Дональдсон.

– А у нее что, проблемы? – В голосе девушки было больше любопытства, чем беспокойства. Она сделала глоток и посмотрела на Линли поверх края стакана. Хейверс они игнорировала.

– Интересно, что это первым пришло вам в голову, – заметил Линли.

– А что мне еще должно прийти в голову, если полиция хочет о ком-то со мной поговорить? Вы зачем-то ее проверяете, и наверняка не потому, что она подала заявление о приеме на работу.

– Умно, – произнес инспектор.

– Мы с ней побеседовали, – добавила Хейверс. – И теперь хотим проверить то, что она наговорила.

– Что значит «проверить то, что она наговорила»? – Детективы ничего не ответили, и какое-то время Фрэнси размышляла над сказанным. Затем переступила с ноги на ногу и положила руку на бедро. – Она что, рассказывает обо мне какие-то глупые сказки? Если да, то позвольте сообщить вам, что все началось с того, что она застала меня, когда я делала минет Бруталу. До этого мы с ней были наилучшими подругами. А когда она нас поймала, я ей объяснила, что ни за что не дотронулась бы до Брутала, знай я, что она хоть чуточку в нем заинтересована. А так – почему я должна была вести себя по-другому; ведь весь мир знает, что он не пропускает ни одной юбки, а она – часть этого мира, насколько я понимаю. И то, что я оказалась в его комнате, ничего не значит… Послушайте, я уже сказала, что все ей объяснила. И не устаю объяснять. То есть как я оказалась с ним в одной комнате, чего больше никогда не произойдет. Я говорила ей об этом до посинения. Так что если она пытается меня подставить, чему я не удивлюсь, потому что она… я не знаю… она стала какая-то дерганая в последнее время.

– Как все запутано, – заметила Хейверс.

– Если я вас правильно понял, то, что сейчас происходит, касается вас, Брутала, Дены и различных частей тела, так? Как в песне – поиск любви там, где ее нет[197], – подал голос Линли. – Всю это, конечно, очень любопытно с точки зрения изучения человеческих отношений, но то, что произошло между Деной, Бруталом и вами, нас сейчас не интересует. Гораздо больше нас интересуют ваши отношения с местным полицейским общественной поддержки. Дена заявила, что…

– Что? Что я сосу и у него тоже? Она точно хочет подставить меня. И все из-за Брутала. Из-за этого придурка. Или она пытается подставить Раддока? Ха. Тогда я скажу вам, что сотни людей будут счастливы, если это произойдет.

– А почему? – поинтересовался Линли.

Фрэнси сделала еще один глоток.

– А вы поспрашивайте вокруг, если так уж хотите все знать. – Она задумчиво прищурилась. – А я не собираюсь быть вашим осведомителем в Ладлоу. И вообще, лучше подумайте о взаимоотношениях самой Динь с Газом Раддоком, вместо того чтобы выводить меня среди ночи для невинной беседы. Да еще на этом гребаном кладбище.

– Все дело в том, что вас опознали.

– В качестве кого?

– В качестве женщины, которую видели с ПОПом. У него в машине.

– И кто же меня там видел? И когда?.. Можете не отвечать. Не хочу знать, потому что тот, кто сказал такое, – гребаный лжец.

– Если верить нашему осведомителю, Раддок куда-то вез вас в своей машине. О чем здесь идет речь?

– Вы хотите сказать, что кто-то наплел вам, что меня арестовали? Я никогда в жизни законов не нарушала. Можете проверить в ваших компьютерах, или в айфонах, или где вы там храните информацию. Фрэнси Адамиччи. А-д-а-м-и-ч-ч-и. Второе имя – София.

– Никто не говорит о том, что вас арестовали, – заметил Линли.

– То, чем вы собирались заняться, – добавила сержант, – говорит о том, что ни вы, ни ПОП, ни ваш ангел-хранитель, ни архиепископ Кентерберийский[198] и не думали об аресте.

– Как мы уже поняли, – пояснил Линли, – ПОП прекрасно умеет разбираться с жалобами по поводу массовых пьянок, которые случаются в городе. А еще мы узнали, что он грузит пьяных в свою машину и куда-то их увозит. Ну, и последнее – у него отношения с кем-то, которые он всячески старается скрыть, особенно в свете смертельного случая, произошедшего в местном полицейском участке. Так вот, что из всего этого касается именно вас?

– Вы что, хотите сказать, что я кого-то убила?

– Об этом речи не было, – заметила Хейверс.

Фрэнси топнула ногой. Линли заметил, что она старается не расплескать свой напиток.

– Меня ничего из этого не касается, и я не хочу об этом говорить.

– В конце концов вы можете захотеть, – предупредил инспектор, – если захотите вывести себя из-под подозрения.

– Подозрения в чем?

– В соучастии в убийстве.

– Какого черта?! Да что здесь вообще происходит? Я ничего не сделала и никогда не делала. Динь окончательно выжила из ума, если она…

– Дело не в Динь, – объяснил ей Линли. – Она ничего не говорила нам о ваших отношениях с полицейским.

– Тогда кто сказал? Назовите имя.

– Мы не можем его назвать, – сказал инспектор, – но мы можем сказать, что вас опознали как женщину, которая в ту самую ночь была в патрульной машине ПОПа. А еще я могу добавить, что для нас это оказалось полной неожиданностью.

– Я никогда в жизни не была в его патрульной машине, за исключением того случая, когда он развозил нас по домам после того, как мы напились на Куолити-сквер.

– Кого это «нас»? – спросила Хейверс.

– Меня и Челси, потому что мы были вместе, когда это произошло. И всё. Так что тот, кто сказал вам что-то другое, или врет, или ему надо проверить зрение, или он хочет меня подставить.

– А почему, как вы думаете?

– Может быть, потому, что я сделала другу этой таинственной личности минет, как это произошло с Динь, а? Так что если за всем этим стоит она… Я уже все сказала. Да я вообще не знала, что он ее парень. Знала, что они так… иногда трахаются. Но так все делают. Никто ничего никому не должен, все это знают и делают это ради смеха. Но если это не Динь, то вам стоит присмотреться к тому, кто вам все это наплел, потому что могу вам сказать, что этот человек морочит вам голову, и на это может быть очень интересная причина. Вот о чем вам надо думать, вместо того чтобы тащить меня на это гребаное кладбище. Можете кого угодно спросить в «Харт и Хинд» была ли я когда-нибудь с Раддоком. Спросите тех, кто пьет сейчас на веранде. Спросите любого на Касл-сквер. Да кого угодно на этом шарике… И вообще, почему вы, ребята, не займетесь Раддоком, вместо того чтобы доставать меня?

– Вам надо выражаться яснее, – заметил Линли. – Вы хотите сказать, что нам надо что-то знать про Раддока?

– Если хотите услышать ответ, то поговорите с кем-нибудь другим. Или с ним самим. Но только не со мной.

Высказавшись таким образом, Фрэнси протиснулась мимо них и пошла назад тем же путем, каким они пришли на кладбище.

– Что касается темперамента, то эта птичка даст фору любому, – сказала Хейверс Линли.

– Вот только я не знаю, верить ей или нет.

– Я вообще не знаю, кому сейчас можно верить. Но сдается мне, что наш следующий клиент – Гарри Рочестер. И мы или должны проверить его зрение, или выяснить, что с ним происходит.

– Боже… – Линли с шумом выдохнул. – Этому конца не видно, правда?

– Хотите, чтобы я сама им занялась?

– Полагаю, что информацию о мистере Рочестере, которая сможет нас заинтересовать, в Ладлоу мы не раскопаем, – Линли отрицательно покачал головой. – Завтра утром я свяжусь с Лондоном.

Май, 21-е

Айронбридж, Шропшир

Как всегда, Ясмина проснулась раньше всех. Лучи раннего солнца проникали сквозь задернутые шторы, и за окном слышались оживленные трели лесных коньков[199], сообщавшие об их раннем прилете. Они облюбовали лесистые холмы сразу за домом Ломаксов, и хотя их пение было даже приятным, его оглушительные заключительные трели вполне можно было принять за сигнал будильника, хочешь ты этого или нет.

Пение птиц не беспокоило Тимоти. Когда-то оно ему сильно досаждало, и он стал пользоваться берушами, чтобы спать дольше, чем позволяли ему лесные коньки. Но необходимость блокировать этот шум исчезла в тот момент, когда он стал пользоваться своими «средствами для сна». И теперь, если Ясмина не будила его, вполне мог проспать до часа-двух дня.

Но сегодня наркотический сон Тимоти не раздражал Ясмину. Ее настроение изменилось после того, как она перетащила на свою сторону – с помощью плана, целью которого было вернуть Миссу на путь истинный, – Джастина Гудейла.

В тишине дома Ясмина спустилась по ступенькам лестницы. Утренний чай она выпьет на кухне, за столом, глядя на холмы. Оттуда видно цветущий куст ладанника, растущий на залитом солнечными лучами склоне; его цветы выглядят как легкий розоватый туман на фоне сочной зелени. Трагедия в том, что он быстро отцветает, но в период цветения от него невозможно оторвать глаз, и Ясмине казалось, что в эти тихие минуты наедине с чаем и цветами она может…

– Доброе утро, Ма.

Услышав голос Миссы, Ясмина быстро повернулась в сторону гостиной. Она увидела дочь, сидящую в кресле с двумя чемоданами с одной стороны и тремя большими картонными коробками с другой. На коробках яркими красными буквами была написана реклама хлопьев для завтрака. Первая идиотская мысль, которая пришла в голову Ясмине, была о том, что Мисса не любит хлопьев, а предпочитает на завтрак йогурт и фрукты.

После этого пришло понимание того, что Мисса сама решила, что Айронбридж не для нее и ей пора вернуться в Ладлоу. Сразу же после этого – так иногда меняются идеи в рамках уже существующего сценария – последовала удивившая Ясмину мысль о том, что Мисса сама уже переговорила с Гретой Йейтс и теперь возвращается в Ладлоу, чтобы приступить к самостоятельным занятиям в доме своей бабушки, нагнать то, что она пропустила в этом семестре, и успешно сдать экзамены, когда он закончится.

Ясмина постаралась притвориться удивленной, что было не так уж сложно, потому что она действительно никак не ожидала столь быстрого результата. Но и удивление, и триумф поблекли, когда она увидела выражение лица дочери. Оно было скорее неподвижным, чем мрачным, как будто Мисса провела в кресле многие часы, думая думу, которая заставила ее лицо одеревенеть.

– Боже, что это, милая? – спросила Ясмина, указывая на чемоданы и коробки.

– Я жду Джастина, – ответила девушка. – Мы с ним поговорили вчера вечером.

Ясмина почувствовала холодный сквозняк, овевающий ее колени, – неужели она оставила кухонное окно открытым на ночь? Не удивительно. Ей так много надо было обдумать…

– Я не уверена… – начала она, но так и не смогла придумать, чем закончить фразу.

– Мы поговорили с его родителями, – продолжила Мисса. – То есть с его мамой. И говорил с ней Джастин. Это было важно. Отцы обычно ни на что не обращают внимания, а вот мамы… С ними бывает довольно сложно, не так ли?

Ясмина не могла понять, какое отношение родители Джастина имеют к тому, что Мисса возвращается в Ладлоу, но не стала задавать вопросов. Правда, ей надо было выяснить еще кое-что, поэтому она сказала:

– Я не совсем понимаю. Коробки… чемоданы… Ты что, собралась куда-то?

Мисса ничего не ответила, и Ясмина почувствовала, что дочь пристально изучает ее так, как не изучала никогда раньше. Казалось, что по ковру в ее сторону движется что-то коварное и невидимое, изливающееся из Миссы, как потоки лавы. Неожиданно Ясмине захотелось остановить этот поток или, на худой конец, попытаться его перенаправить, но у нее не было слов, чтобы перевести разговор непосредственно на коробки, родителей Джастина и бог знает на что еще.

– Ты совсем не знаешь Джастина, – заговорила Мисса. – Ты лишь думаешь, что знаешь. И я понимаю почему. Он кажется таким… Ты бы использовала слово «простодушный» правда? Простодушный в мыслях, простодушный в поступках, простодушный во всем…

– Это неправда, Мисса. Джастин всегда был милейшим…

– Давай не будем об этом, – голос Миссы изменился и посуровел. – Он рассказал мне, Ма. Все, от А до Я, с начала и до конца, или как ты это захочешь назвать. Большой План. Главную Цель. Ты не думала, что он это сделает, но это потому, что ты видишь его таким же, каким видят все окружающие, – податливым, как глина. А он не глина. Он – сталь. Но самое главное – он настоящий. И с самого начала продемонстрировал тебе это. Но вместо сильного человека ты, как я уже сказала, предпочла увидеть простодушного. Решила, что сможешь использовать его и…

– Мисса, это не так!

– …и я никогда не смогу об этом догадаться. Но ты не сообразила, что для него правда может быть важнее всех его желаний, или – как в этом случае – важнее всего, что ему могут предложить.

Ясмина хотела остановить дочь. Она заметила, что в воздухе появился какой-то новый запах. Какой-то больничный. Ей он не понравился. «Надо будет поговорить с уборщицей». Сейчас запах в доме отдаленно напоминает бассейн. Это недопустимо.

– Я не уверена, что понимаю, о чем ты, Мисса, – сказала она.

– Боже! – воскликнула Мисса. – Боже мой, Ма… Вот здесь, сейчас, в этой гостиной, я говорю тебе, что вчера вечером Джастин выложил мне весь твой Большой План. Да, он хотел начать именно так, как ты его научила: с того, что ты наехала на него с требованием, чтобы он поговорил со мной о Вестмерсийском колледже; что, по его мнению, единственный способ отвязаться от тебя – это съездить в колледж и поговорить с советником и что он готов меня туда отвезти… Только… понимаешь, он не смог. Но не потому, о чем ты сейчас думаешь. А потому, что понял: как только я усядусь в его машину, чтобы ехать в Ладлоу, я все прочитаю у него на лице. Поэтому он рассказал всю правду.

– Мисса, но ведь ты должна понимать важность…

– Я. НЕ. ПОНИМАЮ. – Мисса вскочила на ноги. Говорила она очень громко. Она разбудит Сати. И все рассыплется в прах.

– Прошу тебя, – сказала Ясмина, – мы можем поговорить об этом, когда ты…

– Мы не будем говорить. С разговорами покончено, потому что разговоры с тобой сводятся к выслушиванию твоих мыслей и робким попыткам вставить хоть слово. А потом эти попытки терпят крах, и я не могу говорить… не могу сказать… и мне это все надоело. Надоело, надоело, надоело!!!

– Прекрати свои крики. Ты разбудишь сестру. Или отца.

– А это очень плохо, правильно, Ма? Вдруг они поймут, что ты замышляла? Они могут понять, что ты собой представляешь и что ты хочешь, и что для тебя важен только внешний вид, а не внутреннее содержание. И если они это поймут, тебе конец, правда? Такой же конец, какой уже наступил для этой семьи, но ты не хочешь этого видеть и признавать, а я не хочу больше во всем этом участвовать. Это понятно? Ты меня слышишь? Слышишь? – С этими словами Мисса схватила со стола фотографию в рамке и разбила ее об пол. – Я не хочу быть частью этой гребаной шарады! Я – не ее часть! И никогда ею не буду! Я…

– Немедленно прекрати. Прикуси язык и прекрати истерику!

– Не буду! – кричала Мисса. – Ни за что на свете не буду!

И крики сделали свое дело.

Сверху слетела Сати. Она увидела ссору Миссы и Ясмины, увидела чемоданы и коробки.

– Нет, Мисса! Нет! – завыла она. – Нет! Нет! Я хочу с тобой! Я хочу уехать с тобой! Пожалуйста!

Сати бросилась к Миссе, но Ясмина схватила ее за руку.

– Вернись в свою комнату, Сати, – прошипела она. – Немедленно! Иди! – И с этими словами подтолкнула девочку к лестнице.

– Прекрати! – завизжала Мисса. – Оставь ее в покое!

– Мисса! – закричала Сати.

– Не волнуйся! – крикнула ей Мисса. – Я вернусь за тобой. Скоро. Не волнуйся, Сати.

– Сати никуда не поедет. И ты тоже. – Ясмина повернулась к Миссе лицом. – Немедленно вернись в свою комнату. И захвати свои чемоданы. А с остальным мы разберемся, когда твой отец…

– Ты ничего не знаешь! Ты совсем не знаешь меня и никогда, черт побери, не узнаешь, потому что… потому что…

Мисса зарыдала, как Сати, только еще отчаяннее и с такой мукой, что Ясмина почувствовала, как кровь замерзает у нее в жилах.

– Боже мой, Мисса, – только и сказала она, но дочь оттолкнула ее в сторону.

В этот момент зазвонил дверной звонок. Конечно, это был Джастин. И, естественно, Мисса бросилась ему на грудь. И он заговорил так, как умел говорить только он:

– Спокойно, Мисса. Всё в порядке. И с моей Ма, и с моим Па, как я и обещал тебе.

– Она останется здесь, – сказала Ясмина, и Мисса как с цепи сорвалась. Она вылетела на улицу, туда, где наверняка стояла машина Джастина.

Джастин остался стоять где стоял. Он разрывался между желанием успокоить Миссу и необходимостью забрать ее пожитки, что, видимо, входило в его обязанности. Ведь это, в конце концов, было частью плана, который они с Миссой разработали во время вчерашнего разговора.

– Доктор Ломакс, – сказал молодой человек, – я не смог. Я сказал, но она ответила, что все это ее не волнует. Ни дом, ни свадьба, ни свадебное путешествие, ничего… – Тут Джастин покраснел так, как умел краснеть только он. – Я не говорю о том, что мы не поженимся. Обязательно. Мы оба этого хотим. Но придется немного подождать. Я имею в виду все остальное. Но вы не волнуйтесь. Ма сказала, что Мисса сможет жить в комнате сестер. Она уже давно пустует, и…

Ему хватило ума ничего не сказать про слезы, которые текли по щекам Ясмины. А ведь он не мог их не заметить. Он даже погладил ее по плечу, когда прошел за чемоданами Миссы. «Через минуту он вернется за коробками». Все просто, когда план уже готов.

А потом они уехали. Но оставалась еще Сати с ее истерическими рыданиями, которые Ясмина слышала даже сквозь закрытую дверь спальни девочки. Но когда она поднялась по лестнице, то увидела, что Сати не вернулась к себе в комнату, а вместо этого попыталась разбудить отца, чтобы тот вмешался в происходящее.

– Мамочка, он не просыпается! – всхлипывала девочка, дергая отца за руку. – Папочка! Папочка!

Ясмина подбежала к кровати, оттолкнув Сати в сторону.

– Жди у себя в комнате, – велела она.

– Но он… Что с ним такое, мамочка? Что случилось?

Ясмина наклонилась над мужем. У него был плохой цвет лица и затрудненное дыхание. Но он все-таки дышал. Она громко позвала его. Никакой реакции. Ясмина закричала, а в это время у нее за спиной Сати опустилась на пол с рыданиями:

– Нет… не-е-е-е-ет…

Ясмина отбросила в сторону одеяло и, вскочив на кровать, оседлала тело мужа и кулаком стала отчаянно тереть его грудную клетку. Вес своего тела она использовала для того, чтобы давить на нее как можно сильнее.

– Мамочка, что с ним?! – кричала Сати у нее за спиной. – Я позвоню в «три девятки»! Мне звонить?

– Нет, нет! – вырывалось у Ясмины. Потом она обратилась к мужу: – Тимоти, ради бога! Тимоти! Тимоти!

Она не может допустить, чтобы его забрала «скорая». Если это произойдет, то все раскроется: его зависимость, то, как он крал таблетки у пациентов, то, что он законченный наркоман…

– Все хорошо, милая, – сказала она Сати. – Просто он не очень хорошо себя чувствует… Но все будет хорошо. Видишь? Сати, посмотри, папа приходит в себя…

И, благодарение богу, он действительно пришел в себя. Его веки затрепетали. Тимоти зажмурил их. Она дала ему пощечину. Очень сильную. Он раскрыл глаза. Ясмина сначала посадила его, а потом поставила на ноги.

– Ты видишь, Сати? Вот он уже встал. С ним все будет в порядке. Вчера папа выпил снотворное. Сейчас я отведу его в ванную. Нам надо будет остаться наедине, но с ним все будет в порядке. Понимаешь?

Девочка выглядела убитой горем. Ясмина почувствовала, как ее охватывает ярость. Она дала ей нечеловеческие силы. Ей показалось, что она может отнести Тимоти на руках, но делать этого ей не пришлось.

– Сати… – сказал он, хотя голова болталась у него на груди, – со мной все будет… – И обмяк на руках у Ясмины.

Но этих слов оказалось достаточно, чтобы Сати, с прижатыми к подбородку кулачками, вышла в коридор, чтобы освободить путь в ванную. Прежде чем закрыть дверь, Ясмина посмотрела на дочь.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Сати, милая, мне очень жаль.

Ладлоу, Шропшир

У нее были десятки способов довести человека до белого каления, но в том, что касалось текущего расследования, нюху Барбары Хейверс можно было абсолютно доверять. В этом Линли был уверен. Поэтому, по пути с кладбища к Гриффит-Холлу, он внимательно слушал ее соображения, после того как они обговорили все мелочи, с которыми им пришлось столкнуться за прошедший день.

– Вся проблема в том, что она слишком высокая, – начала Барбара.

– Фрэнси А-д-а-м-и-ч-ч-и, как она себя называет?

– Вот именно. Они обе блондинки, и у обеих прически напоминают вариант «девушка-в-поисках-своего-образа». – Услышав это, Линли приподнял бровь. – Ладно, знаю. И кому я это все рассказываю?.. Но вы меня поняли. Все эти девицы вокруг выглядят так, как будто их перенесли сюда из шестидесятых. Не хватает только цветочных венков и билетов в Сан-Франциско, или куда там еще[200]… Я просто хочу сказать, что, несмотря на то что обе они блондинки, их сходство на этом заканчивается. Тип тела совершенно разный. Девушка, которую я видела с Раддоком, была миниатюрной. А эта Фрэнси?.. Гибкая, высокая, грудастая и что там еще… Вы меня понимаете – воплощение мужского идеала, являющийся основным кошмаром для женского населения планеты. Я понимаю, что было темно, но когда девушка вылезла из машины и зажегся свет, то я смогла зафиксировать лицо, и это была не та девушка. – Тут Барбара ткнула большим пальцем себе за спину, в том направлении, откуда они сейчас возвращались. – Да и в любом случае главным является сам факт патрульной машины.

– То, что Дена Дональдсон заговорила о патрульной машине, когда вы упомянули просто машину? Точка.

– А это кое-что да значит. И значит это то, что она была с Раддоком. Так что, если хотите знать мое мнение, кто-то пудрит нам мозги. Или Дена, или Фрэнси А-д-а-м… и так далее, или даже Гарри Рочестер, который мог видеть Дену, но по какой-то причине притворяется, что видел Фрэнси. Вы меня понимаете, да?

Линли понимал лишь одно – их время заканчивается и скоро Хильер потребует от них результатов, потому что ему совсем не улыбается в одиночку отдуваться за всех в кабинете министра. Поэтому, прежде чем они подошли к зданию гостиницы, инспектор сказал:

– Что касается запудривания мозгов, сержант, то, сдается мне, этим здесь занимается не один человек. Утром я позвоню Нкате.

Что он и сделал, когда был уверен, что сержант уже сидит на своем рабочем месте. Услышав характерный голос сержанта – смесь западноафриканского произношения с карибским и с добавлением чуточки Брикстона, – Томас произнес:

– Могу ли я обратиться к вашему искусству исследователя, Уинстон? Мы здесь немного запутались.

– Обращайтесь, – дружески разрешил сержант.

Линли продиктовал ему список имен, начиная с Гарри Рочестера и кончая Кристофером Спенсером, которого он включил в него просто от отчаяния. Выслушав до конца, Нката присвистнул:

– На это потребуется время… А что я ищу?

– Все, что может показаться подозрительным. Сейчас нас больше всего интересует Гарри Рочестер, но если кто-то другой из них наступил кому-то на ногу и не извинился, то сообщите нам об этом. Вы сможете сделать это за сегодняшний день?

– Сделаю. У меня здесь есть еще кое-что, но я думаю… – Нката остановился, потому что, как услышал Линли, с ним кто-то заговорил. Затем ответил: – Да. Правильно. Он сам только что позвонил. – И произнес в трубку: – Инспектор, с вами хочет поговорить Ди Гарриман.

Услышав ее слова «детектив-инспектор Линли, сам Бог мне вас послал…», Томас отрапортовал, демонстрируя, на его взгляд, полнейшую лояльность:

– Насколько я могу судить по ее измученному виду по утрам, Барбара тренируется все ночи напролет, Ди. Или прямо перед завтраком. Признаюсь, что я не спрашивал ее напрямую, когда именно она роет могилу Джинджер Роджерс[201]. Но она, по-видимому, уже стерла свои стопы – или фаланги? – до кости. Минутку. Простите. И то и другое ведь кости, правильно? В любом случает она настроена стать звездой вашего танцевального вечера. Да, и проследите, чтобы у меня в календаре была соответствующая запись – несмотря на все ее угрозы, я намерен его посетить.

– Я в этом не сомневаюсь, так что если это шутка с вашей стороны…

– Поверьте мне, я не позволю себе шутить над возможностью увидеть сержанта Хейверс в туфлях для чечетки.

– Это будет просто великолепно. – Ди рассмеялась. – Вот увидите. Она будет великолепна. Но я не об этом хотела с вами поговорить.

– А что же тогда значит эта ваша фраза «сам Бог мне вас послал»?

На мгновение в трубке установилась тишина. А потом Ди заговорила sotto voce[202] – казалось, что она даже отошла от стола Нкаты или, по крайней мере, повернулась к нему спиной:

– Она опять позвонила. Сказалась больной. Она никогда не болеет, детектив-инспектор. Что мне делать?

– Старший детектив-суперинтендант Ардери?

– Кто же еще?

– Может быть, правильнее будет сказать, что она раньше никогда не болела, Ди. – Томас старался говорить беспечным голосом, но от беспокойства крепче сжал свой мобильный. – А теперь стала болеть.

– Но что мне делать? Вы так и не сказали.

– Вы с ней говорили?

– Она наговорила на автоответчик. Но ведь кто-то может ей позвонить – в любой момент, детектив-инспектор, – или могут позвонить мне и справиться о ней… А я не знаю, что мне отвечать. Может быть, вы ей позвоните? Понимаете, все это меня беспокоит. Сейчас вы скажете, что беспокоиться не о чем или что меня ее болезнь не касается, но если б вы слышали, как она говорила… Мне кажется… Ну, вы знаете. Как вы считаете, детектив-инспектор Линли, имею я право сказать вам, что мне кажется?

– И что же вам кажется?

– Вы все знаете. Я знаю, что вы знаете, потому что иногда голоса доносятся через дверь, даже когда она закрыта. Не подумайте, что я подслушиваю, я и не думаю, но я видела, как вы стояли у нее под дверью и сами слушали и…

– Ди…

– Сэр?

Линли обдумал, что он сейчас ей скажет. Ди Гарриман была человеком очень лояльным, и по отношению к Изабелле Ардери тоже. Именно поэтому Томас был уверен в чистоте ее намерений.

– Здесь мы бессильны, – сказал он.

– Да. Понятно. Но мне показалось, что если она узнает, что другие люди знают… Я хочу сказать… Хотя она наверняка знает, что вы знаете, да?

– И что, по вашему мнению, это изменило?

Ди замолчала, и Линли услышал голоса на заднем плане. Рабочий день в Лондоне был в самом разгаре. Ди правильно озаботилась, поскольку кому-то скоро придется взять ситуацию в свои руки. Но это будет не Томас Линли. Это просто невозможно. И не Доротея Гарриман.

– Наверное, ничего… – ответила девушка. – Так… так что же делать конкретно мне?

– Вы сами знаете ответ.

– Боже, но мне же не надо на нее доносить, правильно?

– Вам надо делать свою работу, – пояснил Линли. – Она наговорила на автоответчик, что больна. Вы уверены, что это не так, и, вполне возможно, вы правы. Но поскольку вы не знаете этого наверняка и она лично вам ничего не сказала…

– Не будет же она говорить мне, что у нее с утра похмелье или что она слишком набралась, чтобы появиться в офисе!

– …вы можете лишь повторить то, что услышали на автоответчике, когда – и если – вас об этом спросят.

– А если не спросят?

– Мне кажется, что и этот ответ вы знаете.

– Но так ведь не может долго продолжаться, детектив-инспектор.

– И не будет. Такие вещи долго не продолжаются.

Они разъединились. Разговаривая с Ди, Линли сидел на краю своей тюремной койки. Опустив глаза вниз и посмотрев на свои туфли, он решил, что их необходимо почистить. К сожалению, инспектор не захватил с собой ваксу, но даже если б и сделал это, он сильно сомневался, что качество его чистки удовлетворило бы Чарли Дентона. Томас размышлял, не стоит ли позвонить ему хотя бы для того, чтобы узнать, как продвигаются дела с Мэметом. А потом стал думать, не позвонить ли Дейдре. Но у нее были свои заботы – ее биологические родители, брат и сестра, и последний путь, в который собиралась ее мать. И тем не менее он не мог понять, почему она ни разу не позвонила ему, почему она – вернувшись в тот мир, с которым, как думала Дейдра, успела навсегда распрощаться, – предпочитает справляться со своими худшими воспоминаниями без него. Томас не мог не задать себе вопрос: «Почему я не нужен ей в такой момент?» И так, незаметно, он перешел к глобальному вопросу: «А нужны ли люди друг другу вообще?»

Ответа на него не было, и Линли даже не стал пытаться найти его.

Ладлоу, Шропшир

Проснувшись, Динь поняла, что всю ночь проспала в одиночестве. Это был тот редкий случай, когда она осталась одна за бог знает какой долгий период времени. Точно Динь вспомнить не могла, но ей казалось, что все началось через две недели после начала осеннего семестра, потому что именно тогда она впервые переспала с Бруталом. И хотя тот стал ухлестывать за другими девицами недель через пять после начала семестра, он, тем не менее, постоянно оказывался в ее постели, за исключением тех ночей, когда она отказывала ему из-за чистой злобы по поводу того, что он… он такой Брутал во всем.

Но накануне днем, или ночью, Динь не переспала ни с Финном, ни с кем-нибудь еще. В принципе, это было не так уж впечатляюще, но впечатлило ее то, что она смогла заснуть и проснуться без всякой ломки по этому поводу. В прошлом Динь немедленно стала бы размышлять над вопросом «кто будет следующий?», как будто «кто следующий» – что, по правде говоря, являлось эвфемизмом «потрахаться» – имел какое-то отношение к тому, кем она была в действительности.

Динь все еще очень смутно понимала, кто же она на самом деле. Но сейчас, по крайней мере, у нее появилась возможность провести линию от своего детства через отрочество к той молодой женщине, в которую она превратилась. И, проведя эту линию, Динь поняла, что все это время бежала. Она не знала почему, но чувствовала, что ей всегда отчаянно хотелось добраться до точки, о существовании которой она даже не подозревала. А так как Динь не могла определить эту искомую точку – не говоря уже о том, чтобы узнать ее, когда доберется, – она увязла в поисках того, что ей было давно известно, хотя и не представляла себе, откуда ей это было известно.

Очевидно, что, увидев мертвое обнаженное тело своего отца, она в какой-то момент подумала, что все его беды были связаны со штукой, которая висела у него между ног. И что-то решила для себя, потому что только этим можно было объяснить отвращение, которое она испытывала каждый раз, когда какой-нибудь парень намекал ей, насколько для него важно, чтобы она сделала что-нибудь – практически что угодно – с его членом.

Лежа в постели и глядя в потолок, Динь пыталась понять, не в этом ли источник ее ярости, особенно по отношению ко всем тем девицам, которых Брутал трахал, лизал или которым он совал свой член в рот. С них она вины тоже не снимала, но откуда все это и что все это значит?

Пока она размышляла над этим, перед ее мысленным взором медленно возник ответ, возник настолько ярко, что она сразу же поняла, в чем дело. Она увидела выражения их лиц в тот момент, когда они были с ним: Эллисон, Моника, Фрэнси… Она видела, как менялись их лица, и понимала, с чем это связано, – удовольствие, наслаждение или как еще это назвать? Но сама она ничего этого никогда не испытывала. В этом было все дело. Эллисон хихикала, Моника выглядела как удовлетворенная кошка, Фрэнси пригласила ее присоединиться к забаве, потому что для Фрэнси это всегда было только забавой, тогда как для Динь… Она трахала, сосала и мастурбировала в постоянном ожидании – ожидании чего-то, или когда могла убедить себя, что только ей дано видеть, насколько жалким существом является мужской представитель Homo sapiens.

Динь выбралась из постели. Порывшись в шкафу, она выудила одежду, предназначенную для занятий йогой, которую носила в доме. Напялив ее, вышла из комнаты. Дверь Финна была закрыта, так же как и дверь Брутала. К ней она подошла и постучала.

– Бру? Можно с тобой поговорить? – Она услышала приглушенный разговор и больше ничего, поэтому добавила: – Не беспокойся, так, одна мелочь.

Казалось, что это сыграло свою роль. Она услышала скрип кровати, и через мгновение Брутал открыл дверь. Тот факт, что он пытался заслонить собой комнату, сказал Динь, что у него, скорее всего, новая пассия.

Брутал выскользнул в коридор и прикрыл за собой дверь со словами: «Ну? Что тебе нужно?»

В его голосе слышалось подозрение. Он взглянул на дверь Финна, а потом вновь посмотрел на Динь. Кроме трусов, на нем больше ничего не было.

– С тобой можно поговорить? – спросила она. – Это не займет много времени. Можешь зайти ко мне?

– Мы с тобой не…

– Речь не о нас, – быстро прервала его Динь. – Мы оба знаем, что «нас» больше не существует. Но мне надо тебя кое о чем спросить, и лучше сделать это там. – Она кивнула с сторону своей спальни.

Когда Брутал заговорил, было видно, что он пытается успокоиться.

– Динь, я уже много раз все это объяснял. Я не знаю, что еще тебе сказать.

– Я не про это. Есть одна вещь, которую ты никогда не пытался объяснить, потому что я тебя никогда не спрашивала. И о ней я хочу сейчас поговорить. Я же сказала, что это ненадолго.

– Ладно. Я сейчас, – вздохнул Брутал.

Он нырнул в комнату – как змея, – для того чтобы не открывать дверь больше чем на десять дюймов, и через мгновение Динь услышала его голос и голос какой-то девицы. Ее укололо присутствие неизвестной, но она поняла, что это скорее не из-за Брутала, а из-за нее самой, как это и было всегда – с самого начала.

Когда он вышел, на нем были джинсы и майка. Войдя вслед за ней в комнату, остался стоять у двери.

– Я тебя не съем, не бойся, – сказала Динь.

– Я знаю, но мне надо было сказать ей…

– Понятно.

Произнеся это, Динь вдруг осознала, что все это не имеет никакого значения: кто эта девица, зачем она здесь, чем они занимались… В действительности ничего не имело значения.

– Да всё в порядке, Бру, – сказала она. – Я теперь все поняла. Мы с тобой ничем друг от друга не отличаемся. Просто понимаем вещи по-разному, вот и всё.

– Согласен. – Казалось, что это обеспокоило его еще больше.

– Но сейчас я не об этом, – сказала Динь. – Хочу спросить тебя о той ночи в прошлом декабре, когда шел сильный снег и мы здорово надрались в «Харт и Хинд».

– По ночам в декабре снег идет достаточно часто. – Брутал нахмурился. – Да и напивались мы тоже не один раз.

– Правильно, но я говорю о той ночи, когда мы, ты и я, пришли в «Харт и Хинд» с заранее продуманным планом. Мы пили сидр вместо пива. Я о той ночи, Брутал. – Динь дала ему возможность вспомнить и, когда этого не произошло, добавила: – Единственное, что мы не планировали, так это то, что наберемся до такой степени. Финн тоже был. Но он пил «Гиннесс», а мы все – сидр, и ты помнишь, как нам было плохо? Мы не собирались так нажираться – ты и я, – но это именно и случилось.

– Что-то припоминаю, – парень кивнул. – Да. Полный идиотизм, правда?

– Хуже. Это было просто ужасно. Я не шучу. Из-за этого и произошло то, что произошло.

– А что произошло? Не пойму, о чем ты, Динь.

– Я никому ничего не сказала. Но сейчас мне надо знать. У меня вот уже многие годы полный эклер в голове, и я пытаюсь сейчас привести все хоть в какой-то порядок, поэтому хочу знать, где ты был. Понимаешь, я проснулась ночью, а тебя рядом не оказалось, а ты всегда говорил, что остаешься у меня, если мы… ты понимаешь… если мы делаем это ночью, а не утром или днем. Вот только той ночью я проснулась, а тебя рядом не было, и ты так и не вернулся. Так где же ты был?

Брутал все еще выглядел сбитым с толку, как будто не мог понять, почему после всех этих месяцев ее интересует подобная ерунда.

– Я с унитазом обнимался, – тем не менее ответил он.

– Что?

– Ну, я встал в сортир. Только… у меня жутко кружилась голова, а потом затошнило, и я решил, что меня вырвет прямо на пол. Тогда я наклонился над толканом, и мы с ним здорово подружились. Потом я, видимо, отключился, потому как помню, что я еще подумал, что отдохну на полу перед толканом всего секундочку, а очухался уже, когда Финн ссал у меня прямо над головой. И не только над головой. Ты же знаешь Финна. В любом случае у него мочевой пузырь крепче, чем у меня, да и сидр он в тот раз не пил.

Динь поднесла пальцы к губам.

– Ванная, – сказала она. – Так той ночью, когда я проснулась, ты был в ванной?

– Ага, пока не появился Финн. Но к тому времени уже рассвело, и я пошел к себе в комнату – вот и всё. Динь, а что, черт возьми, происходит?

Девушка покачала головой, потому что не была уверена в том, что знает. То есть сначала она думала, что знает. Но потом ситуация изменилась, и ей предстояло решить, что делать.

Ладлоу, Шропшир

– С самого начала, когда мы приехали сюда с командиром, этот парень кормил нас полуправдой, сэр. Он утаивал детали и рисовал произошедшее сначала так, а потом иначе. А потом начиналось: «Ой, а разве я не сказал вам о моих телефонных звонках мужу заместителя главного констебля и самому Йену Дрюитту? Ой, ну коне-е-ечно, я знаком с Финнеганом Фриманом; и что, я никогда не говорил, что у Йена Дрюитта были какие-то сомнения по его поводу? А еще я больше чем знаком с девчонкой, которая совершенно случайно живет в одном доме с Финнеганом».

Барбара и Линли вышли на террасу гостиницы, где утренняя прохлада не давала насладиться завтраком любителям поесть al fresco[203]. Сами они тоже не завтракали. Но с каждым днем в Ладлоу прибывало все больше туристов, и многие из них размещались в Гриффит-Холле. Линли рассказал Барбаре о своем звонке Нкате, и она захотела, чтобы он позвонил ему еще раз и добавил в список Гэри Раддока. Когда сержант стала объяснять эту свою просьбу, Линли вывел ее на террасу. Сейчас они стояли над лужайкой, и их не было видно ни из ресторана, ни из холла гостиницы. Среди кустарников и цветов трудились двое садовников, но они находились от них на расстоянии, не позволявшем услышать то, о чем говорят Барбара и ее начальник.

Линли был что-то слишком задумчив. Казалось, что он поглощен наблюдением за тем, что делают садовники, как будто сравнивал их работу с той, что делалась в громадном поместье, относящемся к той части его жизни, в которой он звался лордом Ашертоном. Барбара хотела, чтобы инспектор поскорее перешел к действиям, хотя и плохо представляла себе, о каких действиях идет речь.

– Сэр?.. – сказала она. – Земля вызывает инспектора Линли. Соединяю с Ладлоу.

– Я совсем не отрицаю всех тех странностей… – инспектор пошевелился.

– Странностей?

– …о которых вы говорите. Но факт остается фактом – все, что мы с вами видели и слышали до сих пор, вызывает некоторые вопросы…

– Вопросы?

– …и, я думаю, вы согласитесь с тем, что у нас нет никакого мотива, который мог подвигнуть кого-то на какие-то действия и… – тут он поднял руку, чтобы не позволить ей перебить себя, – хоть я и согласен, что бывают немотивированные самоубийства, так же как и немотивированные убийства, наравне с чем угодно немотивированным, и вы не можете не признать, что это чертовски странно, принимая во внимание то, что произошло в реальности.

– Вы имеете в виду эти девятнадцать дней?

– И это тоже, но не только.

– И?.. – Барбара попыталась поторопить его.

– Мы знаем, что в деле скрыто гораздо больше, чем лежит на поверхности, и это еще одна причина, по которой я обратился к Нкате. Но проблема остается все та же, Барбара. Мы ничего не знаем, кроме того, что офицер Раддок куда-то увозил участников коллективных пьянок; скорее всего, развозил их по домам. И мне нет нужды напоминать о том, что других убедительных свидетельств о чем-либо у нас нет.

– А это не кажется вам странным? Я сейчас не о Раддоке и пьяницах. Я о том, что нет никаких следов – например, на записи с камеры наружного наблюдения не видно, кто сделал тот звонок, который изначально послужил причиной ареста Йена Дрюитта. А не выглядит ли большой удачей то, что положение камеры было изменено так, что она не смогла зафиксировать звонившего? А еще большей удачей – то, что она внезапно перестала работать на те самые двадцать секунд, которых оказалось достаточно, чтобы кто-то вышел на улицу, повернул камеру и вернулся в участок? И кто, черт побери, по-вашему, наиболее вероятный подозреваемый?

– И опять я не буду с вами спорить, хотя мы не должны забывать о том, что десятки людей имели доступ на этот участок, и эта цифра включает практически всех работников Вестмерсийского управления полиции. В какое время был сделан звонок?

– Около полуночи.

– И вы что, реально можете представить себе, как офицер Раддок – который мог изменить положение камеры и позвонить в любое время – добирается в самое темное время суток до участка, чтобы сделать это, тогда как все, что ему надо было, – это оказаться в участке в одиночестве, что случалось практически постоянно, сделать с камерой все, что надо, и совершить анонимный звонок?

– Если только он не хочет представить все так, будто его подставили, – заметила сержант.

– Такое возможно, – согласился инспектор. – Но я хочу сказать, что у нас опять нет ничего, что могло бы привести нас к такому заключению.

– То есть вы хотите сказать, что мы получили бессмысленное поручение. Так?

На лужайке один из садовников завел косилку и теперь двигался в их сторону. Другой начал обрызгивать чем-то вьющуюся розу, покрывшую цветами дальний угол садовой стены. Линли увел Барбару с террасы и двинулся в сторону замка Ладлоу, но остановился через улицу от развалин, чтобы продолжить беседу.

– Я ничего не хочу утверждать, – сказал он. – Но вы, так же как и я, хорошо знаете, что идеальное убийство в принципе невозможно. В какой-то момент обязательно всплывают улики, если только убийце каким-то образом не удается выдать свое преступление за смерть от естественных причин, да так искусно, что это ни у кого не вызовет вопросов. И в этом случае – я сейчас про возможность идеального убийства, – если нет никаких улик, мы можем прийти к тем же выводам, какие уже были озвучены. Как это ни прискорбно – произошло самоубийство.

– И вы действительно в это верите?

– Барбара, я согласен, что ПОП выглядит подозрительно. Но здесь главное слово – и вы это отлично понимаете – «выглядит». И пока мы с вами не предложим что-то другое, помимо того, как все это «выглядит», мы будем продолжать тыкать пальцем в небо. А ведь нам еще грозит отзыв в Лондон, что, по моему мнению, случится скорее рано, чем поздно…

Сержант пнула ногой небольшой кустик сорняков, проросших сквозь щель между тротуарными плитками, пробормотав: «Как хотите». Но потом ей в голову пришла неожиданная мысль, и она подняла глаза на инспектора.

– Но у нас еще остается поле для маневра, сэр.

– Поверьте мне, я уже думал об этом. Однако мне кажется, что время для этого еще не наступило.

На одной из ближайших бойниц крепостной стены кто-то прикрепил баннер, который в развернутом виде рекламировал предстоящий Шекспировский фестиваль на территории замка. В программе был «Тит Андроник»[204]. Линли взглянул на рекламу и произнес лишь: «Боже мой».

– В чем дело? – поинтересовалась Барбара.

– Изнасилованные женщины, отрубленные руки, вырванный язык, пироги с человечиной… Вы еще до нее не добрались?

– Я пока остановилась на трагедиях. Это что, одна из них?

– То, что это поставили, само по себе уже трагедия.

Против своей воли Барбара рассмеялась.

– А что тогда делать с Фрэнси Адамиччи? – спросила она. – Она ведь ясно дала понять, что хочет, чтобы мы присмотрелись к Раддоку. Может быть, в нем и есть корень всего, что происходит вокруг? Раддок, пьяные студенты, поездки некоторых из них в участок… или, по крайней мере, на парковку возле участка. Может быть, у нашего Газа вообще нет никакой постоянной партнерши для плотских утех, имя которой ему якобы не позволяет назвать совесть? Может быть, он собирает напившихся, развозит их по домам, но каждый раз оставляет кого-то, чтобы отвезти на парковку?

– А почему она – я полагаю, вы имеете в виду, что на парковку он возит особ женского пола – соглашается с ним поехать?

– Может быть, по каким-то причинам она не хочет, чтобы ее доставили домой. На ум сразу приходят возможные проблемы с мамочкой и папочкой, хотя, мне кажется, нельзя исключать возможные проблемы с тьютором в колледже, с соседом по квартире и, наконец, с кем угодно еще. А избежать их, оказывается, очень легко – достаточно просто выполнить фантазии Газа по поводу использования патрульной машины.

– И что все это нам дает, Барбара?

– В первом приближении отвечает на вопросы, с ним связанные. Тогда все остальное выглядит хоть и сомнительно, но вполне очевидно: встреча с женщиной, имя которой ему не позволяет назвать «честь» – кстати, неплохо звучит, – и кувыркание с ней в ночь смерти Дрюитта, пренебрежение служебными обязанностями, то, что Газ, как сэр Ланцелот, готов броситься на меч[205], и все остальное.

– Ланцелот никогда…

– Я все знаю. Просто хочу сказать, что он пытается выставить себя как само благородство, в то время как в действительности вполне может принуждать пьяных студенток к сексу. А вот это уже не столь очевидно. В этом случае нам необходимо, чтобы хоть одна из них сделала официальное заявление. И в этой связи давайте вернемся к нашим маневрам – представим себе, что мы убедили его, что одна из них это сделала…

– И если нам это удастся, то что это нам даст?

Барбара задумалась, что может им дать комбинация из Раддока, пьяных студенток и автомобильной парковки. И неожиданно поняла.

– Черт бы нас всех побрал, сэр! Это дает нам студентку, которая исповедуется человеку, посвятившему себя Богу. И человека, посвятившего себя Богу и решившего «поговорить» с Раддоком о его поведении. И мы получаем девочку Ломакс, общающуюся с Йеном Дрюиттом.

– Но вы же не можете предположить, что ей понадобилось семь встреч с Дрюиттом, дабы наконец поведать ему о том, что делает Раддок с молодыми женщинами в своей патрульной машине…

– Но если она одна из них…

– Подумайте вот о чем, Барбара, – не проще ли не попадать в категорию «одна из них», просто прекратив напиваться? Или напиваться дома, если уж совсем невмоготу?

– Если мы правы относительно того, что происходит и как он их набирает…

– И если он вообще их «набирает», потому что никто нам об этом прямо не сказал.

– Гарри Рочестер, сэр.

– Гарри Рочестер видел ПОПа с молодыми людьми – среди которых были девушки, – выглядевшими пьяными. Точка. Вы же понимаете, в чем проблема?

Хейверс вновь посмотрела на зáмок. На другой бойнице был развернут еще один баннер. «Как важно быть серьезным»[206]. Линли, тоже увидев его, пробормотал: «Трудно назвать это антидотом к предыдущей, но хоть что-то».

– Итак… – обратился он к Хейверс.

Она знала, что сейчас инспектор имеет в виду не Оскара Уайльда.

– Мы никуда не можем деться без доказательств, – произнесла сержант.

– Даже если сценарий о Раддоке и студентке нам нравится, ради него мы с вами забываем о некоторых деталях.

– Я это знаю, – согласилась сержант. – При чем здесь Финн; что это за обмен звонками между Дрюиттом и Раддоком; почему Раддока попросили присматривать за Финном и имеет ли это какое-то значение; откуда этот промежуток во времени между арестом Дрюитта и моментом получения обвинения в педофилии… Что еще, сэр?

Щелкнув пальцами, Линли произнес:

– Мы с вами полные идиоты, Барбара.

– Это вы о чем? Почему?

– Все дело в том, что кому-то надо было, чтобы арест произвел именно Раддок. А это могло произойти лишь в том случае, если патрульные из Шрусбери – ведь это их прямая обязанность – были бы чем-то заняты. Вот на это и потребовалось девятнадцать дней.

– То есть Раддок ждал, пока у этих ребят появится какое-то занятие где-то еще… например, серия ограблений?

– Совсем нет, – Линли покачал головой. – Не бойтесь очевидного, Барбара. Ждал вовсе не Раддок.

Ладлоу, Шропшир

Накануне вечером Тревор Фриман сделал то, чего не делал уже многие годы. Он пошел в паб и напился. Кло дома не было – она позвонила и сказала, что задерживается на поздней встрече, – поэтому он решил не готовить на одного, а отправился в паб, где заказал себе скампи[207] с горошком и солидную порцию жареной картошки. Все это Тревор запил пинтой светлого, а потом заказал еще одну. В конце концов он выпил четыре. Залакировал все это порцией «Джеймисона»[208] на два пальца, после чего вернулся домой и нашел Кловер за столом на кухне, просматривающей накопившуюся почту.

– Надеюсь, что тебя кто-то довез до дома, – сказала она, поднимая на него глаза, когда он вошел.

Тревор подошел к столу, встал перед женой и шутливо отдал честь.

– Образцовый солдат прибыл в ваше распоряжение, – отрапортовал он. – Скотланд-Ярд был, и я рассказал им сказку. Так что в мире все спокойно.

– Я не люблю, когда ты пьян, Трев. Но если ты хочешь об этом поговорить…

– Я этого не говорил. – И Тревор отправился спать. Ночь он провел на узкой постели в комнате Финнегана.

Утром, когда он проснулся, Кло уже не было дома. Тревор решил, что это к лучшему. Ему надо было сделать несколько важных вещей, и он не хотел тратить время на еще одну попытку добиться правды от своей жены.

Фриман отправился прямо в Ладлоу. Его разговор с Газом Раддоком не должен был быть слишком длинным, но он обязательно должен состояться.

Приехав, он позвонил ПОПу на мобильный, чтобы выяснить, где тот находится. «Неплохо бы поговорить» – так Тревор объяснил свой звонок. А еще добавил, что он в Ладлоу и легко может встретиться с Газом там, где тому будет удобно.

Было слышно, как Раддок удивился, что Тревор в городе, но не стал задавать лишних вопросов. Вместо этого он сказал, что совершает свой ежедневный обход территории и в настоящий момент идет от гипермаркета в сторону Стейшн-драйв. Потом он заглянет на вокзал и мимо библиотеки пройдет на Булл-ринг. Может быть, Тревор пересечется с ним где-то по дороге?

«Это было бы здорово, – ответил Фриман. – Сейчас я как раз возле полицейского участка, а это от Булл-ринг совсем недалеко. Мы скоро увидимся».

Поговорить можно было и по телефону, но Тревор хотел видеть Газа перед собой. Поэтому, как только место встречи было назначено, он поехал вверх по Нижней Гэлдфорд-стрит в направлении Тауэр-стрит. Она выведет его на Булл-ринг как раз в том месте, где находилась самая красочная достопримечательность Ладлоу – причудливое многобашенное, многоуровневое, многооконное строение, называвшееся «Физерс Инн».

Как всегда, гостиница привлекала множество фотографов, потому что ее балконы были сплошь увиты виноградом и цветами, а граненые оконные стекла с добавлением свинца сверкали на солнце. Здесь Тревор и увидел Газа Раддока, охотно позировавшего с группой туристов. Казалось – хотя на нем и не было обязательной формы и каски, – они приняли его за традиционного и теперь не существующего английского «бобби», обходящего свой участок.

Газ заметил Тревора, ухмыльнулся и пожал плечами, как бы говоря: «А что делать?»

Фриман дождался конца фотосессии, когда туристы двинулись за своим гидом с флагом, на ходу поправляя наушники.

– Ну, и куда теперь? – спросил он, подойдя.

– На Милл-стрит по Брэнд-лейн и Белл-лейн, но это может подождать, если ты что-то хочешь. Например, кофе, или что-то еще? Но только в «Булле»… – тут Раддок махнул рукой в сторону гостиницы с ее двором, где когда-то экипажи высаживали своих пассажиров, – а не здесь.

Тревор не хотел ни пить, ни есть, но ему хотелось во время разговора смотреть в лицо Газу. А это будет невозможно, если они будут идти рядом. Так что против «Булла» он возражать не стал.

Время было такое, что единственными посетителями бара были профессор – если судить по его одежде – и трое молодых людей, которых Тревор принял за студентов. Они забились в дальний угол помещения и никак не могли наговориться. На входящих собеседники не обращали никакого внимания.

Тревор отказался от кофе. Пока Раддок ходил за своим, Фриман решал, за какой столик сесть, чтобы было побольше света. Вокруг столов стояли табуретки, а не стулья, так что сидеть на таком насесте будет трудновато, но он и не собирался задерживаться здесь надолго.

– Как Финн? – Газ поставил кофе на стол, влил в него молоко и осторожно помешал в чашке, как будто боялся, что кофе выплеснется из нее, если он будет слишком активно двигать ложкой.

– Не настолько хорошо, как мне хотелось бы. Вчера утром на него наехал Скотланд-Ярд.

– По-моему, у этих ребят шило в одном месте, – полицейский нахмурился. – Хочешь, я поговорю с Финном? Могу рассказать ему, что он не единственный, к кому они приходят, так что беспокоиться не о чем.

Тревор не отрываясь смотрел на Газа. У того было совершенно невинное выражение лица. То ли это его естественное выражение, отражающее саму его сущность, то ли он наловчился искусно управлять своей физиономией. Правда, стоит еще добавить немного сосредоточенности. Это наверняка помогало ему в учебке и поможет в будущем, особенно после смерти в участке Ладлоу. Но такое выражение лица может сослужить службу не только в профессиональной сфере. И об этом Тревор не забывал ни на минуту.

– Это ни к чему, – ответил он. – Финн неплохо справляется. Он был немного ошарашен, когда они появились у него в спальне…

– Какого черта?

– Вот и я о том же. Они явно хотели вывести его из себя. Но сейчас он уже успокоился. Я сказал ему, что поговорю с кем надо, – и обязательно это сделаю.

– А Кло знает?

– А почему ты спрашиваешь?

Газ сдвинул брови. Казалось, что этот вопрос удивил его, потому что ответ был слишком очевиден.

– Она старше любого из них по званию. Мне кажется, она могла бы что-то предпринять, если они появились в спальне у ее сына. Например, позвонить в Лондон или что-то в этом роде.

– А-а-а, – протянул Тревор. – Ну да. На это власти у нее хватит. Меня только удивляет, что тебя это никогда не останавливало. Большинству парней в твоем положении понадобилось бы время, чтобы познакомиться со старшим по званию, но только не тебе.

– Я с ними со всеми перезнакомился, Трев, вот в чем дело. Я имею в виду всех тех шишек, которые у нас преподавали.

– Ты уж точно познакомился с Кловер, – заметил Тревор. – Особенно если судить по количеству звонков с моего мобильного. Вы с ней перезванивались, как ненормальные.

– Я же уже говорил – это все по поводу Финна.

– Ну да. Ты уже говорил, – Тревор бросил на него взгляд, который в его понимании должен был бы быть добродушным. Но он не был уверен, что у него получилось, потому что никакого добродушия в этот момент Фриман не испытывал. Считая, что наступило время положить всему этому конец, он сказал:

– Ты можешь заканчивать, Газ.

– О чем ты?

– О наблюдении за Финном и докладах его матушке.

– Кло что, больше не хочет, чтобы я этим занимался?

– Уверен, что хочет. Если б она могла, то организовала бы слежку за Финном до конца его дней. Это я прекращаю всю вашу бодягу. С Финном всё в порядке, так что пусть сам строит свою жизнь.

Газ посмотрел на свой кофе. На его челюсти дрогнул мускул.

– Ты хочешь, чтобы это закончилось именно так, Трев?

– Совершенно точно, – ответил Тревор. – И Финн тоже этого хочет. И я уверен, что, когда расскажу об этом Кло, она тоже согласится, что это только к лучшему. Ни один мальчишка – или мне надо сказать, молодой человек? – не хочет, чтобы его мать приставляла к нему ангела-хранителя. Или просто хранителя. Или охранника. Что касается всего остального, то пусть все остается как есть. Ведь ты же теперь уже вроде как друг семьи.

– Надеюсь, что так, – Раддок взглянул на него. – Вы для меня очень важны. Все вы…

– Помимо всего прочего, Газ? – улыбнулся Тревор. – Я это знаю.

Ладлоу, Шропшир

Динь шла в сторону Ладфорд-бридж, хотя и не так быстро, как ей хотелось бы. Она опаздывала на встречу со своим тьютором и знала, что если даже бросится бежать, то все равно опоздает, о чем незамедлительно будет доложено Грете Йейтс. Но идти быстрее Динь заставить себя не могла, поскольку была погружена в комбинацию воспоминаний и раздумий, выводы из которой заставляли ее чувствовать себя более тревожно, чем за все последние месяцы. Она наконец поняла, что Финнеган Фриман обвел ее вокруг пальца. Как, впрочем, и всех остальных.

Правда состояла в том, что даже используя его в качестве противовеса Бруталу, Динь о нем никогда всерьез не задумывалась, если не считать его непригодности в качестве любовника. Но сейчас она видела, что эта «непригодность» была ключом к тому, кем Финн был по жизни, а она этого так и не заметила. Таким образом, до нее дошло то, чего она не должна была понимать или даже знать. И вся проблема заключалась в том, что она совершенно не понимала, что ей со всем этим теперь делать.

Как раз над этим и размышляла Динь, двигаясь по Ладфорд-бридж в сторону Чарльтон-Армз. Она выбрала Брэдуок, поднимавшийся высоко над рекой и проходивший прямо под независимой пивной[209]. Так она быстрее выйдет на Динхэм-стрит, где ее тьютор встречался со своими студентами в бывшей часовне, переделанной в жилой дом.

Она неслась по тропинке, когда кто-то окликнул ее. Окликнувший был впереди, и она увидела, что, как это ни странно, им оказалась Челси Ллойд. Насколько Динь знала, Челси никогда не вылезала из кровати раньше десяти, и вся ее лекционная программа и встречи с тьютором были организованы соответственно. Так что она сразу поняла: что-то случилось. Челси поспешно направилась в ее сторону.

– Слава богу, – сказала она. – А я ждала у дома мистера Макмурры. Ты знаешь, что возле его дома спит бомж? Там есть открытое место, которое раньше было частью крипты[210], или чем-то в этом роде и…

– Ты ждала меня? Зачем? – прервала ее Динь. – Я так опаздываю, что мне надо бежать, Челс.

– Ах, ну да. Прости. – Челси старалась не отстать. – Фрэнси хотела, чтобы я с тобой поговорила. Она сказала, что уже попыталась объяснить тебе тот случай с Бруталом, но ты не захотела ее понять… Боже, ты что, занялась спортом? Можно потише? Я еле дышу. Но, по-любому, она обо всем этом очень сожалеет, Динь. Ты же знаешь, какая она? Это же для нее просто развлечение, ведь верно? Да и ты никогда ни одним намеком не показала нам, что Брутал для тебя больше, чем просто… ну, ты меня поняла.

– Он для меня ничего не значит.

– Ах вот как… Мы можем немного притормозить?

– Я уже опоздала, Челс. А у меня и так проблемы с колледжем, так что я должна бежать. Она что, хотела, чтобы ты поговорила со мной о Брутале? Если да, то можешь передать ей, что он больше ничего для меня не значит. Когда-то – да, но больше – нет. Так что вперед и с песней, или как там говорится…

– И что, я могу передать ей, что ты больше не хочешь выцарапать ей глаза?

– Можешь передать все, что угодно. Это всё?

– Фу-у-у… – Челси задыхалась. – Надо будет заняться бегом или чем-нибудь в этом роде. Но, по-любому, это еще не всё. То есть это не то, о чем я должна была с тобой поговорить. – Тропинка сузилась из-за кустов и сорняков, буйно разросшихся на солнце, и ей пришлось идти вслед за Динь, но говорить она не перестала. – Она хочет, чтобы ты знала: вчера вечером на нее наехали копы. По поводу Газа Раддока. Они сказали ей, что ее опознали как девушку, которая была с Раддоком.

– И что? Меня это не сильно удивляет. Она же была практически со всем мужским населением города, если уж говорить начистоту.

– Ну да. Правильно. – Челси попыталась поравняться с Динь. Река, протекавшая внизу, сверкала в солнечных лучах. Птицы снялись с деревьев и, весело чирикая, полетели в сторону моста. – Но она никогда не была с ним так, как была с ним ты. Если ты меня понимаешь. Он попытался, но ты же знаешь Фрэнси. Ее бесполезно брать на испуг. Да и в любом случае ее предки знают обо всем: о пьянках, о парнях, о том, что она с ними делает… Они просто забили на нее. Поэтому непонятно, чего он хотел добиться, ведь он ее совсем не знает. Ну, или не знал. Да и вообще, когда это все было? В прошлом октябре?

Динь наконец притормозила. Более того, она остановилась на мгновение и спросила, уперев руку в бедро:

– Ты к чему-то ведешь, Челс?

– В общем… да. Понимаешь, Фрэнси никогда не согласится с тем, чтобы из нее делали посмешище. Знаю, знаю, ты все это уже слышала. Но все дело в том, что копы давили, и она… В общем, она немного психанула.

Динь снова двинулась вперед. Не важно, куда заведет их эта бессмысленная беседа, но она должна показаться на встрече с тьютором.

– Ну хорошо. Я все поняла. Она психанула.

– Правильно. А когда психанула, то… то как бы сказала копам, чтобы они поговорили с тобой, если их интересует правда о Газе Раддоке.

Динь показалось, что у нее ноги стали как ватные. Она повернулась к Челси:

– А почему она это сказала? Она этим здорово меня подставила, Челс.

– Ну, я же уже сказала, что она психанула. Совсем запуталась. Копы же всегда так делают, правда? Они все время пытаются поймать тебя на чем-то. Понимаешь, Фрэнси сама не своя из-за того, что назвала твое имя, и хочет, чтобы ты об этом знала. А еще она сказала им что-то вроде «все мы будем рады, если с Газом Раддоком наконец разберутся». А это вроде как ложное направление, правильно? То есть я хочу сказать, что теперь они будут меньше думать о тебе, да? И потом, она ведь ничего не придумывала…

Силы вновь вернулись, и Динь опять вышла на тропинку, сказав:

– Ты знаешь, у меня просто камень с души свалился, когда ты сказала, что она ничего не придумала.

– Ей жаль, Динь. Реальн, очень жаль. Она просила меня передать тебе это, как только я смогу, – и вот видишь, я передаю. Она хотела предупредить тебя и дать тебе шанс.

– На что именно?

– Не знаю. Но думаю, что она хочет дать тебе шанс обдумать все, что ты будешь говорить. Про Газа и про все остальное.

Ладлоу, Шропшир

Когда Линли постучал в дверь комнаты Хейверс, он совершенно не ожидал, что первое, что он услышит, прежде чем она его впустит, будет: «Я правда дико извиняюсь. Я ведь пыталась вас переселить, инспектор. Помните?»

А когда она отошла от двери, Томас наконец-то понял причину ее смущения. Гостиная, диван, два стула, кофейный столик, а на заднем плане спальня со стенным шкафом, в который вполне мог поместиться весь его номер.

Осмотрев все это, Линли заметил:

– Теперь, сержант, у вас нет вообще никаких причин увиливать от репетиций.

– Боже, только ей не говорите. Вот. Взгляните сюда. – Барбара вывернула свою сумку на диван и выудила из ее содержимого туфли красного цвета. – Видите?

– Вы меня не убедили. Они выглядят слишком новыми.

– Нет! Клянусь вам. Я репетирую каждый вечер. Тот, кто живет подо мной… Думаю, они уже решили, что здание захвачено дятлами. – Барбара бросила туфли в направлении остальных своих пожитков и сказала: – Я освободила кровать.

– Приятно слышать. Давайте приступим.

Из кармана пиджака Линли извлек очки. Лежащие на кровати отчеты и фотографии он разделил на две кучки. И полицейские стали их раскладывать.

– Мне кажется, что мы упустили то, что все здесь сводится к тому, – заметил Томас, пока они занимались этой работой, – чтобы убрать некоторых людей – заметьте, я употребляю множественное число – с дороги. Одного из них надо было убрать навсегда…

– Дрюитта.

– …а другого, Раддока, надо было любым путем вывести из дела на время. КРЖП рассматривала самоубийство Дрюитта в ту ночь и то, что происходило после его смерти. Вы с Изабеллой – со старшим детективом-суперинтендантом – смотрели на это под тем же углом и пытались найти причины, по которым его могли захотеть убить, – исследовали анонимный звонок, обвинения в педофилии, его дневники, встречи с другими людьми. Вы задавали себе вопросы: «что он сделал?», «кого он знал?» и «почему надо было его убивать?» – на тот случай, если это не простое самоубийство. Мы с вами пошли дальше, но, как теперь понятно, недостаточно далеко, потому что мы никогда не рассматривали Раддока и Дрюитта как единое целое.

– Дрюитта надо было доставить в участок, – сказала Барбара, – но только в том случае, если это сделает Раддок.

– Правильно. Потому что главной целью было оставить Дрюитта в Ладлоу, чего не случилось бы, если бы сотрудники из Шрусбери сами забрали его в изолятор временного содержания.

– То есть после звонка о педофилии некто стал следить за происходящим, ожидая удобного момента для ареста, и вот девятнадцать дней спустя – свершилось! Раддок сделал то, что ему было велено – арестовал Дрюитта, – а после этого его тоже убрали с дороги. – Хейверс смотрела на фотографии, которые лежали под документами. – Но как? Мы знаем, что он обзванивал пабы, но это чистая случайность, что ему пришлось этим заняться. Да и времени на это ушло недостаточно для того, чтобы кто-то проник внутрь и убил Дрюитта. Если только эти звонки не были ложкой дегтя в бочке меда, чем-то, что он обязан был сделать, прежде чем приступить к основному действу на автомобильной парковке. Но с кем?

Линли смотрел на нее приподняв бровь, ожидая, пока до нее наконец дойдет. Это случилось довольно быстро.

– С кем-то, кто договорился с ним, вроде как «сегодня-наша-ночь-и-будь-готов-мой-неутомимый-самец». – Она, нахмурившись, постучала себя по губе, а потом продолжила: – Но это значит, что Раддок…

– Сейчас находится в ситуации, в которой не может себя защитить, будучи уверенным, что Дрюитт совершил самоубийство, пока он, Раддок, находился в патрульной машине…

– …трахаясь с кем-то, чье имя он предпочитает хранить в тайне. То есть в том, что касается ночи, в которую умер Дрюитт, наш парень не врет. Он просто не говорит нам имя этой женщины. Черт побери, сэр… Получается, что ему ни к чему падать на меч, чтобы выглядеть настоящим джентльменом, правда? На меч он падает потому, что, скорее всего, понял все, как только это произошло. И сейчас, если он сделает неверный шаг, – а это шаг практически в любом направлении, не так ли? – ему конец. Потому что он знает, что произошло в действительности и что никаких свидетельств этому не существует.

– Так что ПОПу проще отдаться на волю волн и признать, что это было самоубийство. Предположу, что он был в панике, когда позвонил в «три девятки», потому что вначале действительно подумал, что это самоубийство, пока не сложил все кусочки этой головоломки воедино.

– А теперь все посыпалось, и неудивительно, что он стал звонить в Вустер.

– Действительно неудивительно.

Хейверс посмотрела на бумаги, разложенные на кровати, а потом перевела взгляд на инспектора.

– Но что все это нам дает, сэр? Мы не продвинулись вперед ни на йоту. У нас нет улик.

Линли взял две фотографии и положил их рядом.

– Вы не совсем правы, Барбара. Улики есть. Где-то здесь. Нам просто надо их найти.

Вандсуорт, Лондон

Изабелла не собиралась брать второй отгул. Правда, она и первый-то не планировала. Но человек предполагает, а Бог располагает, как это часто случается в жизни. В ее случае все как-то разом навалилось на нее, и оказалось, что на работу нельзя идти ни под каким видом, и единственный выход – это позвонить в офис и наговорить на автоответчик сообщение о том, что она заболела.

Проснувшись в первый раз, Ардери почувствовала себя полностью отдохнувшей и восстановившейся. Встала она гораздо раньше, чем обычно, и решила, что это положительный знак. Прошла на кухню и поставила воду для кофе, но прежде налила себе утренний апельсиновый сок, добавив в него совсем чуть-чуть водки. Выпила его залпом и неожиданно почувствовала, что с ней что-то не то. Наверное, подумала она, это из-за того, что у нее крошки во рту не было последние сорок восемь часов.

Эта мысль привела к тому, что Изабелла решила: ей необходимо съесть яйцо. Она всегда любила яйца всмятку с кусочком поджаренного цельнозернового хлеба. Поэтому достала кастрюльку, яйцо и поставила все на плиту. С хлебом все оказалось сложнее, поскольку с одной стороны на нем уже появилась плесень. Но Ардери решительно срезала эту часть и засунула кусок в тостер. К этому моменту вода для кофе закипела, а так как она уже размолола кофейные зерна, Изабелла задумалась, что же дальше. Мысль о еще одной порции апельсинового сока ее порадовала. Правда, вкус сока показался ей немного горьковатым, но она решила эту проблему, сдобрив его водкой. Теперь наступила очередь чашечки утреннего кофе.

Пока у нее все получалось. Все складывалось просто отлично. Правда, Ардери забыла засечь время для яйца, но, бросив взгляд на кухонные часы, решила, что оно варится уже достаточно долго, да и тост был уже готов и намазан маслом.

Как раз яйцо ее и доконало. Разбив скорлупу и счистив ее, она поняла, что ошиблась в расчетах. Яйцо было так переварено, что, опустив в него ложечку, Изабелла извлекла на свет какую-то скользкую массу, при виде которой ее внутренности сделали кульбит, и ей не помог даже большой кусок тоста, который она тут же откусила и проглотила. Все внутри нее взбунтовалось: сок, кофе, тост… Она бросилась в ванную, и ее вырвало.

И сразу же началась головная боль, которой не было при пробуждении. После того как Ардери освободилась от своего завтрака, боль накатывалась пульсирующими, слепящими волнами. Такую не могли вылечить ни одна, ни две, ни даже двадцать таблеток парацетамола. Но Изабелла была настроена избавиться от нее с помощью одной силы воли, чтобы все-таки добраться сегодня до работы. Но сначала ей необходимо прилечь. Она доковыляла до кровати, шепча про себя, что это просто борьба духа с материей, а материя – это не более чем набор каких-то там сосудов у нее в мозгу. Суперинтендант повернулась на бок и прижала подушку к животу. «Десять минут», – подумала она.

Но это не помогло, и Изабелла знала, что есть только одно средство, которое может избавить ее от этих физических мук. Водка.

Она попыталась убедить себя в том, что, как настоящая женщина, полностью контролирует ситуацию. Пришлось сделать волевое усилие, чтобы добраться до кухни, и ей это удалось. Здесь она решила, что несколько граммов «Серого гуся» не приведут ее к еще одному дню забытья. Поэтому она их выпила.

Разбудил ее телефонный звонок. Изабелла посмотрела на циферблат. Прошло больше двух часов. Первое, о чем она подумала, были Мет, Доротея Гарриман, Хильер и Джуди – без «т», пожалуйста, – хотя опаздывала Изабелла еще не так сильно. Она резко села, почувствовала, как ее желудок подступил к горлу, и схватила мобильный.

Однако звонили не из Скотланд-Ярда. Звонил Боб.

– Изабелла, причин для паники нет, – сказал он, – но с Лоуренсом случилось несчастье.

Ардери прижала пальцы к вискам. Она знала, что обязана говорить нормальным голосом.

– Ш-т-то с-случилсь? – произнесла суперинтендант.

Повисла пауза, после которой Боб объяснил:

– Он неудачно упал в школе, и мы отвезли его в приемное отделение «скорой помощи». То есть я его отвез. Сандра сейчас с Джеймсом. Как ты можешь себе представить, он здорово расстроился.

– «Скорая помощь»? Б-боже, он что, п-поломалс-сь? – Это было совсем не то, что она хотела сказать. Изабелла прижала подбородок рукой, будто это могло помочь ей говорить правильно.

Еще одна пауза. На этот раз длинная, после которой Боб сказал:

– У него микротрещина в черепе. Он немного заигрался – мальчишка, что с него возьмешь – и упал с одной из каменных стен на задворках школьного участка, где ему в принципе нечего было делать. Потерял сознание…

– Б-боже…

– …правда, ненадолго. Они вызвали «скорую», и вот мы здесь.

«Что делать, когда не можешь членораздельно произнести ни одного звука или слова, не говоря уже о том, чтобы встать с постели?»

– М-м-не н-надо…

– С ним все будет в порядке, – сказал Боб. – Надо будет пару недель внимательно наблюдать за ним и постараться, чтобы он поменьше двигался, но больше ничего сделать нельзя, пока трещина сама не зарастет.

– Б-боже…

– Проблема в том, Изабелла, что он зовет тебя. У него сейчас это прямо какая-то идея фикс – что на Лоуренса совершенно не похоже. Скорее такой реакции можно было ждать от Джеймса… Но тем не менее он зовет тебя. Сначала я, конечно, подумал, что речь идет о Сандре…

«Конечно», – подумала Изабелла.

– …потому что он спрашивал «мамочку», а так мальчики обычно называют ее. Но когда она приехала в больницу, то он ясно дал понять, что хочет видеть тебя.

Ей бы надо вскочить на ноги. И броситься к своему ребенку. И ничто не должно было ее остановить. Изабелла это знала, как и то, что она вообще ни на что не способна.

– Б-боб, – сказала она. – М-м-не так ж-жаль… Т-ты м-м-ожешь с-скзать ему… с-скзать ему…

– Ты что, пьешь? – резко спросил он. – Ты на работе? Нет. Этого не может быть. Конечно, не может.

– Нет. Я п-прсто больна. Д-думаю, это грип-п-п. У м-меня голова рас-скалывается.

– Изабелла, прекрати. Ради всего святого, замолчи.

– П-пжалуста. П-пжалуста… Я п-прее-ду. Пжалуста, с-скажи ему, ш-што мамочка п-пре-дет, как только с-сможет.

– И когда же это произойдет? – Боб не стал ждать ответа, да он ему и не был нужен. – Я не собираюсь за тебя извиняться. Он не дурак. Так же, как и Джеймс.

– Б-боб. Б-боб. Хоть т-тлефон ему д-дай.

– А ты себя со стороны слышишь? Я не позволю ему услышать тебя в таком состоянии.

– Но с-скжи ему…

– Я ничего не буду говорить. Соберись, Изабелла. А когда это наконец произойдет, сама все ему скажешь.

Он разъединился, а Ардери продолжила звать его по имени, требовать Лоуренса, требовать Джеймса, заявлять, что с ней всё в порядке и что она уже едет, хотя прекрасно знала, что для нее сейчас доехать до Кента так же невероятно, как долететь туда на вертолете. Изабелла откинулась на кровати. «Я смогу. Смогу. Смогу», – повторяла она. Ей просто надо отдохнуть. Еще один день.

Изабелла позвонила в Мет и смогла наговорить информацию на автоответчик – на ее счастье, Доротея то ли еще не пришла на работу, то ли покинула рабочее место. А после этого, так как заняться больше было нечем, она прошла на кухню. Точнее, проковыляла туда. В голове у нее что-то стучало, конечности тряслись. «Расстроена», – подумала она. «Волнуюсь», – пришло ей в голову. Лоуренс сейчас в больнице и зовет мамочку, так что совершенно естественно, что она вне себя от волнения, и все это именно из-за этого.

Когда Изабелла достала водку, причина стала ей абсолютно ясна. Ей необходимо успокоиться, приготовиться к поездке к сыну, вновь стать человеком, а не существом, которое весь день притворяется, что…

Нет. Нет. Все не так. Сначала она поест. Нет. Выпьет. Нет. Ей поможет чашка кофе, а потом она сможет зажить той жизнью, которой должна, а не той, которой живет сейчас.

Ардери еще раз отпила из горлышка и сказала себе, что этого достаточно. Больше она не будет. Но ее достали этот мандраж и тот факт, что она не может поехать к нему, когда должна к нему ехать, потому что она, в конце концов, мать, которая его любит, которая его родила, которая меняла ему пеленки и кормила грудью – а Сандра кормила грудью? она вообще знает, что это такое, когда в тебе растет ребенок? – два ребенка? – и когда они выходят на свет божий с такой болью и в таких мучениях, что единственный способ справиться с этой болью и этими мучениями и со всем остальным, что гложет ее изнутри… У нее есть причины, а не какие-то отмазки, и их тысячи, и никто не может освободить ее от них, и не сможет в будущем…

Изабелла была в сознании, когда раздался звонок в дверь. Она сидела в гостиной, была неодета, действительно пила, но пребывала в полном сознании. И знала, что не должна отвечать на звонок. Или на стук, который раздался после третьего звонка.

А потом ей пришло в голову, что это Боб. Ну конечно Боб. Он решил проявить милосердие и приехал за ней. И ей надо только быстренько принять душ, и она будет готова и поклянется ему всем, чем он захочет, чтобы просто показать, насколько она благодарна ему за то, что он приехал в Лондон, чтобы отвезти ее к сыну.

Вот только… Она подошла к двери, но, благодарение богу, не открыла ее. В двери был глазок, и когда она посмотрела в него, то ощутила ни с чем не сравнимый ужас, который ни разу не испытала за все те годы, пока сама контролировала свою собственную жизнь. Потому что за дверью стояла, во всей своей офисной красе, Доротея Гарриман, и то, как она по своей привычке произносила полное звание Изабеллы, говорило о том, что барабанить в дверь она перестанет не скоро.

Ладлоу, Шропшир

Они со всех сторон изучали фотографии мертвого тела Йена Дрюитта до самого вечера субботы. Барбара уже решила, что легко сможет нарисовать и тело, и окружающую обстановку по памяти, когда Линли наконец решил закончить. Он отобрал два фото, остальные положил в папку, в которой они лежали до этого, и снял очки.

– Нам необходим свежий воздух, – сказал инспектор. – Пойдемте, хотя вам придется показывать дорогу, потому что я представления не имею, как мы добрались до этой комнаты.

Барбара, согласившись исполнить обязанности хозяйки, повесила сумку на плечо, и они двинулись по лабиринту лестниц, пожарных выходов и коридоров. Когда полицейские наконец добрались до ресепшна, Миру Мир, сидевший за стойкой, посмотрел на них взглядом, который Барбаре показался «всепонимающим». Отель с совместным проживанием мужчин и женщин, исчезновение мужчины и женщины на несколько часов в глубинах вышеупомянутого отеля – все это привело его к единственному выводу, который основывался на его предыдущем опыте. «Просто обхохочешься», – подумала Хейверс. Она уже почти решила рассказать об этом инспектору, но испугалась, что его тонкая душевная организация может не выдержать такого ужаса. Поэтому просто вышла вслед за ним из гостиницы.

Линли направился в сторону зáмка. У Барбары появилось смутное ощущение, что сейчас ее знания о королях, королевах и королевских битвах значительно расширятся.

– Это всё Плантагенеты, сэр, – она попыталась остановить Линли. – Их целое стадо, и я в них окончательно запуталась.

– Вы о чем, сержант? – спросил он, останавливаясь и поворачиваясь к ней.

– Вот об этом. – Хейверс указала на замок. – Ведь мы же туда идем, правда? В казематы, в цитадель, во внутренний двор, или как там это называется?

Томас посмотрел сначала на нее, потом на замок, а потом опять на нее.

– Хейверс, – сказал он. – Иногда я в недоумении, что же вы думаете обо мне в действительности. Хотя, – тут она увидела, что он пытается сдержать улыбку, – на меня произвело впечатление ваше знание замков.

– Пустое. Это все из романтических романов. Девицы в казематах в разодранных платьях и все такое… А кроме того, у меня на видео есть «Принцесса-невеста»[211]. «Меня зовут Иниго Монтойя…»[212] и так далее. Наверное, я смогу наизусть пересказать весь фильм.

– А-а-а… И тем не менее я впечатлен. Но пойдемте дальше.

Линли пересек улицу на пути к замку, но выбрал скамейку у основания его стен. Вокруг было много людей, и все они или выгуливали собак, или проветривали своих малышей, сидящих в колясках. Их вполне можно было рассматривать вместо фасадов стоявших напротив зданий.

Томас протянул ей одну из фотографий, которые захватил с собой.

– Что вам приходит на ум, сержант?

Барбара пристально посмотрела на фото. Фотограф запечатлел каждый дюйм пространства, в котором умер Дрюитт, но конкретно на этом фото был изображен угол кабинета. В нем на боку лежал ничем не примечательный желтый стул из пластмассы. Над ним висела доска для объявлений, испещренная выцветшими пятнами в тех местах, где когда-то висели эти самые объявления. Рядом располагалось окно. Была видна лишь его часть с жалюзи, поставленными в вертикальное положение.

– Жалюзи, – сказала сержант. – Снаружи через них ничего не увидишь. Но ведь мы об этом уже говорили. Это не поможет нам кого-то в чем-то обвинить, так что никакой ценности не имеет. Любой мог поставить их в такое положение.

– Абсолютно верно. Что-нибудь еще?

Барбара присмотрелась, не пропустила ли она чего-то важного, как, например… Она ни в чем не была уверена, так что имя виновного, нацарапанное на линолеуме, пришлось бы как раз кстати.

– Так как здесь только стул и доска для объявлений…

– Да. И что обращает на себя внимание?

– Вы о чем?

– О стуле.

– То, что он перевернут?

– То, что он вообще находится в этой комнате. Как вы помните, второй предмет мебели в комнате – это письменный стол.

– Правильно. Но ведь никто не намеревался посадить Дрюитта в комнату, в которой не на что было присесть.

– Согласен.

– Так вы хотите сказать… – Барбара еще раз посмотрела на фото и перевела взгляд на Линли. – Вы говорите именно об этом конкретном стуле, правильно?

Она посмотрела на фото под другим углом. Барбара чувствовала, что Линли наблюдает за ней, и знала, что на фото есть нечто, что он заметил. Но ей не бросились в глаза ни кровь, ни волосы, ни нитки ткани, потому что их – за исключением крови, которой вообще не было, – невозможно разглядеть на фотографии.

Она вспомнила о своих посещениях полицейского участка города Ладлоу с Линли и еще раньше, без него. А вспомнив, поняла, о чем он говорит, – и ощутила досаду, что не заметила этого сразу же.

– Когда мы с вами встречались с Раддоком, – сказала Хейверс, вспоминая, что ПОП делал в тот день, – мы были в помещении бывшей столовой, там же, где я встречалась с ним в первый раз. Но трех стульев в комнате не оказалось, и ему пришлось притащить один для вас.

– Именно, – сказал инспектор.

– Он прикатил его. Вы к этому ведете, да, сэр? Но что это может означать? Рабочее кресло могло появиться откуда угодно.

Линли забрал у нее фото и посмотрел на него еще раз.

– В принципе, вы правы, – сказал он. – И нас интересует не просто рабочее кресло, которое предложил мне Раддок. Гораздо интереснее отсутствие этого рабочего кресла на данном фото.

– Понимаю, но его вполне могли передвинуть – как, например, Раддок передвинул его бог знает откуда, чтобы предложить вам.

– Не сомневаюсь, что его передвинули, – согласился инспектор. – Но мы можем задать себе вопрос, почему его заменили на простой стул?

– Можем, – Хейверс кивнула. – Но это сильно притянуто за уши, нет? То есть я хочу сказать, что да, рабочее кресло – то, что на колесиках, – более удобно, но кто захочет, чтобы педофил чувствовал себя удобно?

– Не скажу, что не согласен. Ситуация «пусть он как следует помучается» вполне возможна, но это подразумевает, что ПОП знал, за что он привез Дрюитта в участок, а как мы с вами узнали, причина была ему неизвестна.

– Или он так говорит.

– И такое возможно. – Линли положил фото в файл и вытащил второе, которое забрал в комнате Барбары. Сержант заметила, что это фото лежащего навзничь тела Дрюитта со снятой лигатурой, лежащей рядом, уже после того, как ПОП пытался спасти его. Она посмотрела на фото, а потом на Линли и хотела уже было задать вопрос «и что дальше?», когда он остановил ее.

– Давайте назначим встречу с патологоанатомом, сержант, – предложил инспектор. – Если мы смогли что-то пропустить – а это именно то, что случилось, если речь идет о стуле, – то она тоже могла чего-то не заметить.

Колбрукдейл, Шропшир

Сати удалось уговорить пойти в школу. Когда Тимоти наконец встал и прислонился к стене душевой кабины с потоками воды, льющимися ему на голову, Ясмина пошла к младшей дочери и заверила ее, что с папой все в порядке, а мамы с дочками иногда ссорятся, что Сати и видела, перед тем как Мисса уехала вместе с Джастином. Такое иногда случается, но волноваться не стоит, потому что мама сегодня же поговорит с Миссой и та вернется домой. А что касается папы, милая, то он просто спал и его было трудно разбудить, потому что накануне он выпил таблетку.

Сати неохотно отправилась в школу, сжимая коробку с ленчем с надписью «Hello Kitty». Теперь Ясмина могла заняться Тимоти. Она вернулась в ванную.

– Ты мог умереть. – Это было первое, что она сказала мужу. – Через что еще, по-твоему, мы должны пройти? Сати видела, как умерла ее средняя сестра, только что наблюдала, как Мисса ушла из дома с вещами, а теперь еще и это… Ты. Практически без сознания, с женой, которая колотит тебя, чтобы ты пришел в себя. Ведь могло потребоваться ввести тебе «Налоксон»[213], а она наблюдала бы за всем этим. Ты этого хочешь? Мы теперь к этому стремимся?

– А мы уже добрались, – нечленораздельно пробормотал Тимоти.

Ясмине захотелось броситься в душ, схватить его за вьющиеся седеющие волосы и ударить пару раз головой о плитку на стене. Но вместо этого она закричала:

– Из-за тебя это место проклято! Не удивительно, что Мисса не смогла здесь жить. Не удивительно, что она уехала.

Услышав это, Тимоти приподнял голову и уставился полуоткрытыми, налитыми кровью глазами на жену.

– У нее, по крайней мере, хватило духа что-то сделать, Яс. Об остальных я такого сказать не могу.

Такое его отношение заставляло Ясмину задумываться, знала ли она когда-нибудь своего мужа по-настоящему. Именно из-за этого его отношения она целыми днями следила через стекло, отделяющее ее кабинет в клинике, когда же он стащит свои пилюли. Но сейчас Ясмина не могла остаться и контролировать его, поскольку должна была выполнить обещание, данное Сати. Так что она отменила последних четырех пациенток, назначенных на этот день.

Место, в которое ей очень не хотелось ехать, называлось музей «Викторианский городок» в Блистс-Хилл. Но еще больше ей не хотелось ехать в дом к семье Джастина Гудейла, так что женщина села в машину и выехала из Колбрукдейла.

Она прошла прямо в мастерскую по изготовлению свечей. Но здесь Ясмина увидела на месте Миссы другую молодую женщину, которая объясняла небольшой группе туристов, как во времена королевы Виктории создавались свечи. Когда девушка посмотрела в ее сторону, Ясмина произнесла одними губами: «Мисса?» Девушка прервала свой рассказ, вернувшись в настоящее время, и сказала:

– Добрый день, доктор Ломакс. Она сегодня в кафе, где готовят рыбу с картошкой. Мэри Рейд заболела, а Мисса – единственная, кто знает, как обращаться с фритюрницей.

Ясмина вышла на одну из главных улиц городка. Кафе, которое она разыскивала, можно было найти по соблазнительному запаху и по рекламе, к которой сообщалось, что «здесь вы можете попробовать жареную рыбу и картошку фри, приготовленные на чистом животном жире». Внутри, спиной к прилавку, на котором было несколько пустых картонных конусообразных стаканов, стояла Мисса, а перед ней толпились четверо покупателей. Она ничего им не объясняла. Да и что можно было объяснить о процессе погружения ломтиков картошки в кипящее масло?

Когда Мисса повернулась и увидела среди остальных покупателей Ясмину, то никак на это не прореагировала. Просто наполнила картонные пакеты картошкой фри и добавила к ним две порции трески в кляре. Когда довольные покупатели покинули заведение, Ясмина подошла к прилавку. Она заказала порцию картошки, а получив ее, обратилась к дочери с вопросом:

– Когда ты освободишься, Мисса? Нам надо поговорить.

– По-моему, мы уже давно обо всем поговорили, – заметила дочь.

– И тем не менее, когда ты освободишься? Сомневаюсь, чтобы тебе понравилось, если я буду ошиваться в кафе, ожидая тебя.

Мисса сжала губы, будто обдумывала услышанное.

– У меня перерыв через двадцать минут, – сказала она наконец. – А ты пока можешь пообщаться с Джастином. Я знаю, что тебе этого хочется.

Ясмина не позволила поставить себя в положение обороняющегося.

– Я подожду тебя у карусели, милая, – сказала она и вышла из кафе со своей картошкой. Эта ужасная еда была выброшена в ближайший мусорный контейнер.

Карусель находилась совсем близко от кафе, и возле нее были расставлены скамейки, с которых родители могли наблюдать за своими детьми, скачущими верхом на антикварных лошадках-пони. Ясмина нашла себе место и стала рассматривать этот викторианский парк с аттракционами.

В пяти киосках можно было поиграть в азартные игры, но самым популярным местом среди семей с маленькими детьми была, конечно, карусель. В этот день на галопирующих пони было не так много наездников, но те, кто ехал на них, махали руками и смеялись под веселую музыку на глазах у внимательных родителей и бабушек с дедушками.

Когда Ясмина увидела все это, на глаза у нее навернулись слезы. Ее собственные дочери катались на этих же пони. И они тоже смеялись и махали руками. Особенно любила карусель Мисса, так же как она любила и весь викторианский городок. Ясмина поддерживала эту любовь яркими книжками и бумажными куклами. Ей и в голову не могло прийти, что викторианская эпоха станет делом жизни ее дочери…

Женщина терпеливо ждала. Она обещала самой себе, что выслушает Миссу, вместо того чтобы спорить с ней или пытаться ее умаслить. «Я хочу сделать это», – сказала женщина сама себе. Потому что если здесь и сейчас она не сможет достичь мирного соглашения с дочерью, то уже ничего нельзя будет исправить.

Когда Мисса наконец появилась, она плюхнулась на скамейку и тоже уставилась на карусель.

– Тебе она когда-то очень нравилась, – заметила Ясмина. – Ты еще говорила, что в один прекрасный день станешь ее директором. Помнишь?

– Мы уже обсосали тему Блистс-Хилл со всех сторон, – едко заметила Мисса.

– А я здесь не для того, чтобы обсуждать его.

– Тогда что ты хочешь сказать? Что ты извиняешься за обещанные фейковые свадьбы, свадебные путешествия и особняки из сновидений? Ты для этого приехала? Кстати, на Линду все это произвело большое впечатление. Она и не подозревала, какими средствами располагаете вы с папой.

– Это так ты ее теперь называешь? Не «миссис Гудейл»?

Мисса убрала со щеки несуществующую прядь.

– Мы с ней подумали, должна ли я называть ее мамой после того, как мы с Джасти поженимся, но ни мне, ни ей это не понравилось. Она сказала, что не возражает против «Линды». Ей это нравится больше, чем «мама Гудейл» или «мама Линда». Сказала, что иначе будет чувствовать себя монашкой из монастыря.

Ясмина не собиралась обсуждать будущую жизнь Миссы в клане Гудейлов.

– Я поступила неправильно, – сказала она. – И прошу у тебя прощения. Я приехала, чтобы просить тебя вернуться домой. Сати очень расстроена тем, что произошло.

– А чем именно? Своим новым знанием о том, что ты пыталась использовать Джастина для того, чтобы я сделала так, как ты хочешь, – или тем, что я положила этому конец?

– Всем вместе… Тем, что ты уехала из дома… Ей не надо видеть подобного в ее возрасте. Надеюсь, что ты это понимаешь, Мисса.

– Не надо видеть? – Лицо дочери затвердело, что всегда так не нравилось Ясмине. – Но мы не подаем ей плохих примеров, если тебя это беспокоит, мам. Ты можешь сказать Сати, что у меня будет отдельная спальня. Я не сплю с Джастином. – Девушка посмотрела на карусели и смеющихся детей, затем помолчала несколько мгновений, перед тем как сказать: – И я, кстати, все еще хочу того, чего научила меня хотеть именно ты: помолвку в белом платье и девственность, чистую, как шерсть жертвенного ягненка.

– Сати уже потеряла Янну, – сказала Ясмина. – Ей…

– Мы все потеряли Янну.

– …всего двенадцать лет. И ты для нее – всё.

– То, что я значу для Сати, для тебя не важно, Ма. – Мисса коротко рассмеялась.

– Это неправда.

– Как скажешь. В любом случае с Гудейлами я буду жить лишь до тех пор, пока у нас не появится свой дом, у меня и у Джастина. Мы как раз сейчас ищем подходящий коттедж. Подумываем о том, что расположен над рекой. В Джекфилде. В нем всего одна спальня, но нам кажется, что пока этого хватит. Естественно, Джастин будет спать на диване, пока не наступит «благословенный» день. Так что, как всегда, нет причин для беспокойства, Ма. Потом мы найдем что-то побольше, но это займет какое-то время. Дела у Джастина идут совсем неплохо, но пока доходов хватает лишь на покупку материалов, аренду помещения в музее изразцов, ну и на что-то сверх этого. А когда он сможет нанять помощника, объем производства возрастет. Конечно, этот человек не будет так же талантлив, как Джастин, и он сможет помогать только с работой, не требующей большого мастерства. – Мисса посмотрела Ясмине прямо в глаза. – Ты ведь никогда не думала, что у Джастина окажется талант, правда?

– Сейчас меня больше волнует Сати, – сказала Ясмина. – Я уже поняла, что ты поступишь так, как считаешь нужным. Все вы уже четко сообщили мне об этом. Но ты нужна Сати. Вот и всё – я прошу тебя сделать это ради нее.

– Скажи Сати, что если мы снимем этот коттедж, она сможет жить с нами, – сказал Мисса. – Случится это скоро, и тогда она освободится.

– Что, мы уже и до этого дошли, Мисса? Неужели это все, что ты хочешь сказать своей маме?

Мисса покачала головой. Это был один из тех невозможных жестов, который говорил о том, что дочь заранее знает, что скажет ей мать. Одно из тех движений, против которого у Ясмины все восставало внутри.

«Когда же, – подумала она, – когда же моя дочь так изменилась? И, что важнее, когда начались эти перемены?»

– Ты меня ничуть не удивила, Ма, – заметила Мисса. – Я знаю, что ты воспринимаешь все сказанное мной как оскорбление. А я ведь просто констатирую факт.

Ясмина отвернулась от нее и стала смотреть на бесконечное вращение карусели и на детей, которые были так захвачены волшебством езды на искусственных пони.

– Тогда мне больше нечего сказать тебе, милая.

– Перестань называть меня так. Я вовсе не твоя милая.

Ясмина повернулась к ней лицом.

– Конечно, милая. Несмотря ни на что ты остаешься моим ребенком. Любимым ребенком. То… то, что сейчас происходит между нами, пройдет. Может быть, не так, как мне этого хотелось бы…

– Не так, Ма? Что конкретно значит это твое «не так»? Мы поженимся. Я знаю, что ты все равно попытаешься сделать все, что в твоих силах, чтобы остановить нас, но мы обязательно поженимся. Хоть это ты можешь понять?

– Мисса… – От всех этих волнений Ясмина почувствовала, как у нее сдавило сердце. Давило так сильно, что она испугалась, что у нее сердечный приступ. – Я все поняла. Мне нет смысла сопротивляться далее. Я это понимаю. Но, может быть, ты объяснишь мне, к чему вся эта спешка? Вот этого я понять не могу. Спешка, напор… Как будто ты чувствуешь, что должна кому-то что-то доказать, как будто тебе надо торопиться.

– Мы так хотим, – ответила дочь. – Мы хотим, чтобы это случилось поскорее. Прямо сейчас. Потому что все уже решено. Потому что я все решила. Не для тебя, не для папы, не для Сати, не для бабушки и даже не для Джастина. Для самой себя. – С этими словами Мисса встала, и Ясмина с удивлением увидела, что та едва сдерживает слезы. Она поняла это по тому, с каким трудом Мисса закончила: – Я этого хочу. И я это сделаю. Вот и всё.

Но это было еще не все. То есть абсолютно нет. Ясмина это знала и видела. А потом неожиданно она прозрела. И произнесла почти шепотом, не будучи уверенной, что дочь ее услышит:

– Ты хочешь наказать… Так?

– Не думай, что на тебе свет клином сошелся, – ответила дочь.

– Нет, нет. Ты меня не поняла, – сказала Ясмина. – Я не говорю о том, что ты хочешь наказать меня. Я хочу сказать, что ты наказываешь саму себя. Я только не знаю почему. Но ведь это правда?

– Да и на правду у тебя тоже нет монополии, – раздалось в ответ.

Вандсуорт, Лондон

Она не задержалась надолго. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять, чем страдает старший детектив-суперинтендант. В Вандсуорт Ди – да поможет ей бог – приехала с супом и сандвичами, купленными по дороге.

– Мы все… Мы… – только и смогла сказать она, суя еду в руки Изабеллы. – Мы все надеемся, что вы скоро поправитесь.

Ардери едва смогла сдержаться, чтобы не обвинить ее в шпионстве. На языке у нее так и вертелись слова «ах ты, маленькая полицейская стукачка». Изабелла не сомневалась, что Доротея Гарриман ничего не расскажет о том, что увидела, в присутствии офицеров, находящихся в подчинении у суперинтенданта, но знала, что Ди обязательно расскажет обо всем тому единственному, от которого Ардери хотела бы все скрыть.

Когда ей удалось выпроводить Гарриман, она немедленно вылила суп в туалет, а сандвичи выбросила в мусор. Ей не нужно ни того, ни другого, и их забота ей тоже не нужна.

До конца дня Изабелла беспрерывно звонила Бобу. Тот не отвечал. Она попыталась дозвониться до Сандры, чтобы поговорить с ней, что ей наконец удалось в районе шести часов. За все это время Ардери выпила всего одну поддерживающую дозу. Она не собиралась пропускать еще один рабочий день, поскольку была хозяйкой своих базовых потребностей.

– Прошу вас, прекратите звонить мне, Изабелла, – ответила Сандра на ее звонок. – Я сняла трубку лишь для того, чтобы сказать, что я не буду отвечать на ваши звонки. Если вы хотите с кем-то поговорить, то разговаривайте с Бобом, а не со мной.

– Как Лоуренс?

– Отдыхает и поправляется. Он не слишком обрадовался, когда узнал, что его мать не сможет приехать к нему, но Бобу удалось придумать приемлемое объяснение.

– Он передал ему то, что я просила?

– Я не знаю, о чем идет речь, и ни в коем случае не собираюсь узнавать у Боба, просили ли вы передать слова поддержки собственному ребенку.

– Это мама? Мамочка? Можно мне с ней поговорить?

В голосе Джеймса было столько надежды, что Изабелла почувствовала, как у нее разрывается сердце.

– Дай мне поговорить с Джеймсом. Пожалуйста.

– Боб сказал…

– Не сомневаюсь, что сказал. Но я все равно хочу с ним поговорить.

– Мне это не нравится, Изабелла. Милый, а тот фильм все еще в проигрывателе? Ты знаешь, о чем я. Мы смотрели его вчера вечером.

– Я хочу поговорить с Ма. Хочу рассказать ей о Лоуренсе.

– Она все знает о Лоуренсе, Джеймс.

– Не надо его так наказывать, – подала голос Изабелла. – Я не виню тебя за то, что ты хочешь причинить мне боль. Но Джеймс ни в чем не виноват, за исключением того, что его угораздило родиться моим сыном. Дай мне поговорить с ним. Пожалуйста.

Казалось, что жена Боба прониклась услышанным, потому что через мгновение в трубке раздался голос Джеймса:

– Ма, ты приедешь в Мэйдстоун? Когда?

– Как только смогу, милый.

– А Лоуренс выздоровеет?

– Обязательно. Тебе не надо волноваться.

– Па волнуется. Я вижу.

– Это нормально, Джеймс. Родители всегда волнуются. Мы волнуемся даже тогда, когда вы завязываете шнурки, – а вдруг вы завязали их плохо и теперь запнетесь о них? Если ты хочешь волноваться, то волнуйся как его брат.

– Я не знаю, как это.

– Волнуйся по поводу того, как сделать для Лоуренса что-то совершенно особенное, когда он вернется домой.

В трубке повисла тишина. Изабелла могла представить себе лицо сына, напрягшееся от умственных усилий, пока он все это переваривал.

– Но я не знаю, как это сделать, – сказал наконец Джеймс.

– Ну, давай подумаем вместе. У тебя есть что-то такое, что ему очень нравится?

– Что-то, что можно было бы ему дать?

– Может быть, даже то, чем тебе не очень хотелось бы с ним делиться.

– Мой бронтозавр? Мы были в музее – естественной истории, – и Па сказал, что мы можем выбрать по динозавру, и Лоуренс выбрал ти-рекса[214]. Но его все выбирают, поэтому я выбрал бронтозавра. Мы брали их в школу, и все в классе хотели узнать про моего, потому что про ти-рексов они уже все знали. Про них все всё знают, правда? Это из-за фильмов. Никто не хочет верить, что бронтозавры были совсем не опасные, поэтому все задавали мне вопросы, а Лоуренса никто ни о чем не спрашивал, и он разозлился. Я мог бы дать ему своего бронтозавра. То есть на время. Навсегда мне не хочется.

– Значит, ты можешь дать его Лоуренсу на время, – согласилась Изабелла. – Это будет очень мило, Джеймс. Сделай так, чтобы он ждал на кровати, когда Лоуренс появится дома.

– Конечно. – Но по голосу было слышно, что он все еще о чем-то думает. – Я ведь могу отдать его Лоуренсу, правда, Ма? Может быть, даже навсегда… Вот тогда это будет что-то совершенно особенное.

– Это зависит от тебя, Джеймс. Тебе решать.

– А когда ты приедешь?

– Сразу же, как только смогу.

– Сегодня?

– Сегодня не смогу, милый. Но скоро. Очень скоро. Я тебе обещаю.

Через мгновение трубку взяла Сандра.

– Надеюсь, что вы ничего ему не пообещали, – сказала она. – А то вы делали это уже тысячу раз, а нарушенные обещания…

– Я сказала, что приеду, – значит, приеду, – прервала ее Изабелла. – Джеймс это знает, а ты можешь передать это Лоуренсу.

– А Бобу ничего передавать не надо? – В голосе Сандры слышалась насмешка.

Изабелла хотела попросить ее передать Бобу, что ему не повезло ни с первой, ни со второй женой, но решила промолчать.

– Пожалуйста, попроси его связаться со мной, когда он вернется домой. Я волнуюсь по поводу Лоуренса.

– Кто бы сомневался, – успела ответить Сандра, прежде чем Изабелла разъединилась.

Суперинтендант осталась на софе, на которой сидела во время разговора, и таращилась на жуткую некрашеную бетонную стену за окном, попиравшую землю и асфальт. Она размышляла о том, что сказала ей Сандра, – и была вынуждена признать, что та права на все 100 процентов. Изабелла нарушала обещания, которые давала мальчикам. «Мы сделаем это вместе. Я приеду в воскресенье вечером, и, если погода позволит, мы покатаемся на лодке по реке. Побродим вокруг замка в Лидсе[215]. Поедем на день в Рай»[216]. Она была настоящим кладезем нарушенных обещаний. Она давала мальчикам слово – и легко его нарушала. И не только мальчикам, но и Бобу с Сандрой, и коллегам по работе. А хуже всего было то, что она нарушала практически все клятвы, которые давала себе самой. «Только одна порция сегодня, Изабелла. Ну хорошо, пусть будут только две. Не клади эти бутылочки в сумку. Ради бога, не ставь их в стол». Список очень длинный. Наверное, его можно продолжать до бесконечности.

«Надо прогуляться», – подумала Ардери. Да, она прогуляется. Это лучший способ начать наконец выполнять клятву, которую она дала себе, – не пить ни сегодня вечером, ни завтра утром.

Выйдя на вечерний воздух, Изабелла направилась в сторону Хитфилд-роуд. Чтобы добраться туда, ей надо было пройти вдоль мрачных юго-восточных стен Вандсуортской тюрьмы. Оттуда Ардери прошла на Магдален-роуд и впервые почувствовала жажду. Она сказала себе «НЕТ». Не сейчас и не сегодня. И ускорила шаги, пока не оказалась на Тринити-роуд с ее магазинами, новостными агентствами, кафе и заведениями, торгующими спиртным, в которые она часто заходила.

Желание было таким же сильным, как и жажда, но она опять сказала себе «НЕТ», перешла через дорогу и поспешила на север, туда, где можно было войти в общественный парк Вандсуорт, побродить под деревьями и полюбоваться на любительскую игру в футбол. Однажды Изабелла даже видела, как играли в бейсбол, но потом ей объяснили, что это был софтбол и что это две большие разницы.

Изабелла пошла по первой же попавшейся тропинке. Шла она быстро. Вечер был мягким, и люди наслаждались им. Молодая пара устроила пикник на лужайке; семья запустила на пруду три парусные лодочки; на ближайшей скамейке сидели две подружки, восторженно таращившиеся в свои смартфоны; на другой скамейке пожилая женщина в чулках, собравшихся на коленях в гармошку, доставала из сумки раскрошенный хлеб и кормила им голубей.

«Вот что ждет Изабеллу Ардери в семьдесят лет», – подумала Изабелла. Одна в обществе, в котором люди никогда не бывают одни, кормящая птиц, потому что больше ей ничего не осталось.

А потом раздался крик: «Ба! Бабушка!» – и к женщине бросились две маленькие девочки, которые намного обогнали своих родителей.

– Мам! – крикнул ей их отец. – Если дать голубям шанс, то они сожрут весь Сомерсет[217]. Лучше покорми лебедей.

Женщина обняла внучек. Те покрыли ее лицо поцелуями. Она расцеловала их в ответ, и все трое рассмеялись.

«Что ж, даже этого мне не дано», – подумала Изабелла. Ей пора убираться отсюда, пока ее желание не взяло над ней верх.

И она опять пошла. Все дальше и все быстрее, не глядя по сторонам. Ардери была в ужасе от того, что может заметить винный магазин, если поднимет голову. А если это случится, то ей действительно конец.

Изабелла удивилась, когда поняла, что дошла до Темзы, потому что не шла специально в сторону реки. А еще больше удивилась, когда увидела, что мост, пересекающий реку, вовсе не Вандсуортский мост. На мгновение она запуталась, пока не увидела знакомый книжный магазин, обычно располагавшийся на Патни-Хай-стрит, а это означало, что перед ней Патни-бридж, по которому машины, велосипедисты и прохожие двигались в сторону «Парсонс-Грин»[218] на северной стороне реки.

Она уже не могла остановиться, ибо знала, что если это произойдет, то опасность будет такой же огромной, как и желание. Поэтому пошла в сторону моста и притормозила лишь тогда, когда заметила, что подошла к церкви и поняла, что дальше идти просто не может, потому что совершенно измучилась за день.

На табличке на двери висело расписание служб. Сейчас было время вечерней. Изабелле надо было выбрать из двух вариантов: или напиться, или помолиться. Она знала, что Бог не поможет ей в ее нынешнем физическом состоянии. Но выбирать было практически не из чего, и суперинтендант ухватилась за соломинку, какой ей представлялась вечерняя служба.

Когда она вошла, служба уже началась. В церкви было очень мало людей. В дни торжества секуляризма[219] люди посещают церковь только в Рождество, на Пасху, во время венчаний и отпеваний. Изабеллу заинтересовало, не испытывают ли священники по этому поводу уныния. Она знала, что ее это не миновало бы.

Ардери подошла к церковной скамье и села. Остальные стояли на коленях, и Изабелле пришло в голову, что она, должно быть, выглядит очень странно, поскольку была в церкви в последний раз, когда крестили ее близнецов. Суперинтендант смутно услышала, как священник выпевает какую-то молитву:

«…как потерянные овцы. Мы слишком часто следовали за собственными желаниями; мы слишком часто нарушали законы Божии; мы бросили то, что должны были выполнить; и теперь…»

Изабелла заткнула уши. Она не будет слушать это. Бога нет. Вообще ничего нет. Лишь пустота вселенной, в которой плавают люди, пытаясь найти место, где в одиночестве нет ничего страшного, потому что смерть означает одиночество, а они все двигаются навстречу смерти, и поэтому «мы делали вещи, которые не должны были делать». Изабелла зажмурила глаза и поднесла кулак ко рту. Потом раздалось «Боже, прости тех, кто покаялся в своих прегрешениях». Она не хотела этого слушать, потому что не могла слышать.

Ардери открыла глаза, и ей показалось, что священник в своих одеяниях смотрит прямо ей в душу. Это было невозможно, потому что она сидела далеко от него, но Изабелла чувствовала, как его взгляд прожигает ее, и вот это уже не он, а кто же? – Бог, или ее совесть, или ее вина…

Она взяла одну из сделанных вручную подушек со скамьи, стоявшей перед ней, и опустила ее на пол. Молитва продолжалась, слова стремились чему-то научить ее. Но ей не нужно было учиться, хотя, очевидно, только это ей и могли предложить.

Какое-то мгновение суперинтендант колебалась, а потом сползла со скамьи. Сейчас никто уже не стоял на коленях, но это не имело значения. Ей было необходимо стать на колени, потому что если она этого не сделает, то быстро уйдет из церкви и так же быстро найдет выпивку. Ей больше ничего не оставалось. Если и есть какое-то спасение, то она сама должна стать его источником.

Но эти люди, эта небольшая группа, молившаяся вместе со священником, так не думали. Они верили во что-то совершенно другое. И Изабелла тоже хотела во что-то поверить, потому что верить в себя уже не было сил.

– Пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста, – прошептала она и после третьего «пожалуйста» разрыдалась.

Май, 22-е

Ладлоу, Шропшир

Первым позвонил помощник комиссара полиции, и Линли не стал дожидаться, пока телефон переключится на голосовую почту. Поздоровался Хильер словами: «Ну и что вы, черт возьми, сделали за эти шесть дней?» Томас решил не напоминать ему, что прошло только пять дней, или максимум пять с половиной, поскольку почти целый день у них заняла поездка до Шропшира и разборки в Вестмерсийском управлении полиции. Но он так и не успел сформулировать хоть какой-то ответ, потому что Хильер продолжил:

– Мне звонил Квентин Уокер – справлялся о последних новостях. Он начинает наезжать на Хоум-офис[220], хотя одному богу известно, с чего он взял, что этот министр сможет развернуть работу в нужном направлении, что бы это ни значило. Итак, что же вы с этой наводящей на всех ужас сержантом Хейверс смогли выяснить?

Линли представил себе, как и без того апоплексическое лицо помощника комиссара при этих словах наливается кровью. То, что этот человек находится в жутком стрессе, было совершенно очевидно. А вот то, что его еще не хватил удар, было настоящим чудом.

– Мы сужаем круг, сэр, – ответил инспектор.

– Черт побери, и что это должно означать?

– Нам кажется, что ПОП из Ладлоу пытается кое-кого водить за нос.

– Что делает?

Линли не хотел распространяться на эту тему из боязни, что у Хильера может случиться кровоизлияние в мозг. Поэтому он сказал только:

– Мы еще не дошли до допросов, сэр. Но сегодня мы еще раз посетим место преступления и встретимся с судмедэкспертом.

– То есть эта смерть подозрительна? Мне что, сказать об этом Уокеру?

– Да, я этого не исключаю.

– И что, черт вас побери, значит это ваше «я этого не исключаю»?

– Полагаю, это значит, что если имеется такая возможность, члену Парламента говорить об этом не стоит.

– Значит ли этот ваш духоподъемный совет, что, услышав информацию о «подозрительной смерти», Клайв Дрюитт отложит в сторону чековую книжку и отзовет своих адвокатов?

– Мне кажется, что сейчас это может привести к прямо противоположному результату.

– А вы знаете, что мне остается в таком случае? Мне остается только сказать: «Они движутся в правильном направлении, и я буду на связи…»

– Боюсь, что все складывается именно так.

– Боже… Я уже жалею, что позвонил вам.

С этими словами Хильер отключился. По номеру на экране инспектор понял, что помощник комиссара звонил со своего мобильного, и это, к сожалению, лишило его шанса грохнуть трубкой по аппарату, что ему, вне всякого сомнения, хотелось сделать.

Линли только закончил бриться, как раздался второй звонок. Он уже перестал ждать звонка от Дейдры, поэтому к вызову Нкаты отнесся совершенно спокойно.

– Чист, как новорожденный младенец, – было первое, что тот произнес в трубку.

– А вы когда-нибудь наблюдали процесс появления на свет нового человека?

– Никогда, инспектор.

– Я тоже. Видел только на фотографиях. Так вот, я в этом случае не выбрал бы слово «чистый».

– Понял. Есть. Но вы понимаете, о чем я. Рочестер, Гарри Джеффри, называемый Гарри. Он именно тот, за кого себя выдает, – профессор истории, которому пришлось бросить профессию. Панические атаки на лекциях, широко открытые посреди зимы окна и все такое. Единственная подозрительная вещь – обвинение в бродяжничестве, но его сняли уже много лет назад.

– Ах вот как… И никакой информации о его связях со студентками, студентами или существами среднего пола?

– Ни малейшей. Но я выяснил, откуда у него взялась эта его проблема.

– Клаустрофобия?

– Ну да. История страшноватая.

Линли подошел к окну и отдернул штору. В утреннем воздухе он мог разглядеть замок. Оказалось, что на баннере, анонсирующем «Тита Андроника», заглавные буквы были написаны так, как будто за ними находились лужи крови. «Что ж, аудитория, по крайней мере, предупреждена», – подумал он.

– А это как-то связано с тем, чем мы здесь занимаемся?

– Наверное, нет. – И Нката продолжил свой рассказ о том, что отец Гарри был гением во всем, что касалось электротехники; он верил в то, что его гений перешел по наследству к Гарри; все ожидали, что гений сына проявит себя в той же области, что и гений отца; а когда этого не случилось, разочарование сопровождалось мыслью о том, что неспособность сына к науке была результатом его притворства. – И его папаша решил, что важность электротехники он сможет объяснить сыну, только засунув его в полную темноту. Там, где они жили, необходимую темень можно было найти, лишь посадив сына в платяной шкаф, что и делалось каждый раз, когда оценки мальчугана не соответствовали ожиданиям папаши. В этом же шкафу Гарри проводил и праздники, и каникулы. До того момента, как поступил в университет, – но к этому времени дело было сделано.

Пока Линли слушал все это, душа его постепенно озлоблялась.

– Когда-нибудь, Уинстон, я все-таки выясню, что происходит у таких людей в головах.

– Флаг вам в руки, сэр, – ответил Нката.

– А как вам удалось все это выяснить?

– Вы о платяном шкафе? Разыскал его сестру. Хочу еще раз подчеркнуть, что он ни в чем не замешан. Ему ничего не надо прятать и еще меньше надо доказывать.

Как и во всех гостиничных номерах, в номере инспектора был электрический чайник. Продолжая разговаривать, Линли включил его, чтобы вскипятить воду и приготовить себе утренний чай.

– А найдется время еще для одного клиента? – спросил он.

– Попробую найти. О ком речь? – ответил сержант.

– Гэри Раддок, полицейский общественной поддержки. Если верить тому, что он сказал Барбаре во время ее первого приезда, его прошлое может оказаться достаточно интересным. Секта в Донегале. Я не имею ни малейшего представления, стоит ли этим заниматься, но сегодня мне звонил Хильер, и, если он позвонит еще раз – а это неизбежно, – хотелось бы дать ему хоть что-то, что удержит его от самодефенестрации[221].

– Сэр?

– От выбрасывания из окна офиса.

До того как раздался третий звонок, Линли успел одеться, спуститься в ресторан и позавтракать в компании Барбары Хейверс, клявшейся жизнью любимого кота – которого, как Томас хорошо знал, у нее никогда не было – в том, что она целый час била чечетку, дабы поразить Доротею Гарриман своим танцевальным искусством. Так что, когда раздался третий звонок, они уже ехали в полицейский участок. Линли, занятый управлением машиной, достал аппарат из нагрудного кармана и протянул его Барбаре.

Сержант взглянула на экран.

– Их высочество, – сказала она. – Хотите?..

Инспектор не хотел. Изабелла Ардери была последним человеком, с которым он хотел поговорить, вне зависимости от того состояния, в котором она находилась.

– Пусть переключится на голосовую почту, – сказал Томас. – Прослушаем позже.

– Я тоже так подумала, – согласилась сержант.

Они предупредили Раддока, что хотят осмотреть кабинет, в котором убил себя Йен Дрюитт, еще раз. Казалось, что это удивило ПОПа, но он согласился встретиться с ними в участке перед своим обычным обходом. Когда лондонцы приехали, он уже был на месте, хотя вместо того, чтобы ждать их на парковке, заранее открыл заднюю дверь. Они нашли его в бывшей столовой возящимся со старой микроволновкой. Встретил он их словами:

– Такое впечатление, что вы делаете успехи. Если б мне так же повезло вот с этим старьем… – С этими словами Раддок поставил микроволновку на старую плиту. – Эта штука уже давно превратилась в антиквариат, но время от времени еще умудряется работать.

Линли объяснил, что они быстро осмотрят кабинет, в котором умер Дрюитт, и поедут дальше.

– Вы знаете, как его найти, – сказал Раддок. Казалось, он не считает, что должен идти вместе с ними.

В кабинете ничего не изменилось с прошлого раза, хотя он выглядел не так, как на фотографиях. Пластиковый стул, находившийся в нем в ночь смерти Дрюитта, был заменен рабочим, на колесиках. Но это единственное изменение.

Ни до́ски для объявлений, ни корзина для мусора, ни крючки, на которых когда-то висели фотографии, не сообщили им ничего нового. На линолеуме виднелись следы от когда-то стоявшей на нем мебели, но это были следы от шкафов для хранения документов, возможно, двух рядов полок и, может быть, серванта. Помимо этих следов, было заметно, что линолеуму здорово досталось, если принять во внимание возраст здания.

– Что до меня, так мне кажется, что здесь кто-то тоже устраивал танцевальные репетиции, – заметила Хейверс.

– Вот видите? Вы не одиноки.

Линли как раз изучал жалюзи, когда сержант произнесла:

– А вот этому мы в первый раз не придали должного значения. – Хотя прозвучало это не очень оптимистично.

Линли повернулся и увидел, что Хейверс рассматривает пол в проеме для ног письменного стола, для чего вытащила оттуда стул на колесиках. Томас подошел, чтобы посмотреть, что она там обнаружила. Он увидел потертости, которые могут оставить резиновые подошвы человека, отталкивающегося от пола, когда он вылезает из-за стола. Инспектор перевел взгляд на Барбару.

– Хорошо, хорошо. Я все знаю, – та кивнула. – Может быть, кто-то бросил курить и сучил ногами по полу… А вы, кстати, это делали?

– Когда бросал? – уточнил Линли. – Нет. Я два года грыз ногти.

– Вот видите. Вот вам и ответ, сэр. Поэтому я и не бросаю. Не могу позволить, чтобы с моим маникюром что-то случилось.

Барбара встала, и они подошли к ручке шкафа, на которой повесился Дрюитт. Та была прочной, вовсе не такой, которая сразу же сломалась бы под тяжестью человека. От шкафа они еще раз осмотрели комнату.

– Мертвецы и их тайны[222], – заметила Барбара.

– Если бы было по-другому… – вздохнул Линли.

Они вернулись в столовую. Раддок успел снять заднюю панель микроволновки. Он поднял на них глаза и, кажется, заметил что-то в их лицах, потому что спросил:

– Опять не повезло?

– Не уверены, – ответил ему Линли. – Есть кое-что, что выглядит странно.

– И что же это такое? – Полицейский отложил в сторону отвертку.

Линли рассказал ему о фотографиях, сделанных на месте преступления сразу же после смерти Дрюитта.

– Вы можете сказать что-нибудь по поводу этого стула? – спросил он у Раддока и продолжил рассказ о том, что тот был перевернут, что это был пластиковый стул, а не рабочий и что – если подумать – по высоте он не подходил для того, чтобы сидеть на нем, работая за столом.

Подумав несколько мгновений, Раддок покачал головой.

– Я об этом стуле вообще не думал. Он уже стоял в комнате, когда я привел туда диакона. То есть я хочу сказать, что ему надо было на что-то присесть, а стул уже был в комнате. И больше в ней ничего не было. А вот как он перевернулся, я знаю. Мне надо было положить Дрюитта на пол, чтобы сделать ему искусственное дыхание. Я отодвинул с дороги стол, и стул, по-видимому, упал. Я был… Наверное, можно сказать, что я запаниковал.

Если принять во внимание, что ПОП делал на парковке в ту ночь, в чем уже признался, это было совсем не удивительно.

– Гэри, – обратился к нему Линли, – у нас есть свидетель, который видел вас ночью со студентками колледжа. Я имею в виду, в вашей патрульной машине. Не расскажете об этом поподробнее?

Казалось, что ПОП колеблется.

– Думаю, что это связно с пьянками, – сказал он наконец. – Когда они здорово напиваются, им опасно одним находиться на улице. Я усаживаю их в машину и развожу по домам. Это происходит не каждый раз, когда я занимаюсь этими массовыми пьянками, но довольно часто, поэтому неудивительно, что кто-то меня с ними видел.

– Речь идет о ней, а не о них, – заметила Барбара.

– Понимаете, я развожу их по очереди, – пояснил полицейский, – так что в конце всегда остается или один, или одна, потому что большинство студентов проживают или с родителями, или в небольших арендуемых помещениях на одну кровать.

– Это относится к вашим обязанностям? – поинтересовался инспектор. – Вас просили этим заняться мэр или городской совет?

– Просто мне кажется, что в этом есть смысл. Для того чтобы избежать дальнейших осложнений. А кроме того, это помогает бороться с проблемой в самом ее зародыше. Я имею в виду, с пьянством. Мне не нравится наблюдать, как эти дети катятся по наклонной, если вы меня понимаете. В их возрасте это происходит очень легко, а мне кажется, что если их родители будут видеть их в разобранном состоянии достаточно часто, они начнут что-то предпринимать. Хотя это и не входит в мои обязанности. Вот так.

– А Дена Дональдсон относится к этим пьяницам? – задал следующий вопрос инспектор.

– Да, конечно. Кстати, ее все зовут Динь. Она одна из тех, кто живет на съемной квартире, а не с родителями. И у нее реальная проблема с алкоголем. Но она совсем не хочет, чтобы я рассказал об этом ее предкам. Так что я держу ее в узде тем, что она знает, что я в любой момент могу доставить ее домой, к маме с папой.

– Вас видели с ней здесь, на парковке, – сказал Линли. – Видели ночью.

– Это не удивительно. Я много раз привозил ее сюда, чтобы вправить ей мозги. Меня ведь совсем не радует перспектива тащить девушку к ее родителям, принимая во внимание то, где они живут. Да и вообще хочется, чтобы тебя считали приличным копом. То есть таким, кто помогает так, как помогают обычно местные констебли. Так что я читал ей здесь лекции на тему, что с ней может произойти, если она не остановится, что она может вообще умереть и все такое… И тогда ситуация менялась к лучшему – я хочу сказать, что она слегка притормаживала – пьянки прекращались. А потом все начиналось по новой.

– Это смахивает на превышение служебных полномочий, – заметила Барбара.

– Когда эти дети пьют, возникают проблемы. И жители города начинают жаловаться. Садятся на телефон – и вот вам пожалуйста… Мне хочется прекратить все это, и я делаю что могу.

– Как мистер Дрюитт.

Полицейский склонил голову набок, как будто не мог понять, что это должно означать.

– Он хотел запустить в городе программу «Божественный патруль». Чтобы напившуюся молодежь собирали на улицах, поили ее кофе, кормили супом и так далее… Хотя это ему так и не удалось.

– И это, по-моему, лишний раз говорит о том, какой это позор, что он умер, – сказал Раддок.

Чёрч-Стреттон, Шропшир

Вместе с нагорными пустошами Лонг-Минда холмы вулканического происхождения Стреттон сформировали долину, в которой расположился викторианский городок Чёрч-Стреттон. Сейчас он все еще походил на тот город, каким был когда-то, – город-курорт XIX века, куда стареющие джентльмены приезжали попить местных минеральных вод.

Впрочем, больше чем за век город значительно изменился и превратился из курорта для престарелых в центр для здоровых душой и телом. С рюкзаками за плечами и складными палками для ходьбы в руках, эти энтузиасты покоряли вершины Лонг-Минда в поисках роскошных панорам Уэльса.

Увидев этих туристов, собиравшихся на улицах, Барбара сказала с раздражением:

– Не хотела бы я быть на их месте. И что только происходит с людьми? Куда подевались старые добрые времена?

– Верно, – согласился Линли, и она услышала саркастические нотки в его голосе. – Эти старые добрые времена с подагрой и туберкулезом были намного лучше, сержант.

– Только не начинайте, – предупредила она его. – Что я должна искать?

– Место называется «Мэйн Ивент»[223]. М-э-й-н.

– Заумные названия я тоже не переношу. Разве я об этом не говорила?

– Вам нужна сигарета? Что с вами происходит?

– Я все думаю о нем. Она была с ним. Эта девочка Дена, Динь, или как там ее…

– Но он этого не отрицает, Хейверс. И, кажется, мы знаем причину. Если, конечно, он говорит правду.

– Значит, врет по поводу другой? То ли замужней, то ли нет?

– Возможно. Сейчас у него наверняка ум зашел за разум.

– А все эти звонки Тревору Фриману, сэр? Прекрасный способ скрыть тот факт, что он трахает жену, используя телефон мужа для того, чтобы назначать свидания. Сколько людей в мире проверяют свой собственный журнал вызовов, чтобы выяснить, кому они звонили? Вам такое придет в голову? Мне – нет. Но у вас для этого есть Дентон. Это он пользуется вашим мобильным, чтобы связываться с Бродвеем в Нью-Йорке. И с Голливудом тоже.

– Да, Голливуд никогда не стоит забывать, – согласился Линли. – Кстати, вот это место.

– «Мэйн Ивент»?.. Прошу прощения, сэр. Отвлеклась.

Когда они вошли в помещение, Барбара решила, что назвать это парикмахерским салоном было слишком амбициозно. Хотя в нем и стояли два кресла, в которых можно было стричь и красить волосы, одновременная работа двух стилистов превратилась бы в постоянное толкание локтями. В настоящий момент в салоне едва помещались парикмахер и клиент.

Именно здесь Нэнси Сканнелл назначила им встречу для беседы. Линли попытался объяснить ей, что парикмахерский салон не входит в число его десяти любимых мест для разговоров, но она ответила, что или они встретятся здесь, или им придется дожидаться конца ее выступления в суде. Она и так идет на практически беспрецедентные жертвы, чтобы встретиться с ними. Очередь к Дасти иногда растягивается на недели. Не каждый парикмахер может работать с волосами, которые вьются, как у нее. А ей пора подстричься к лету.

Когда они подъехали, процесс стрижки был в самом разгаре. Судмедэксперт сидела в кресле, а Дасти порхала вокруг нее, вооружившись двумя парами ножниц и зажав в зубах расческу, как танцор фламенко зажимает розу. Клочья волос летели в разные стороны. Создавалось впечатление, что Нэнси решила подстричься покороче и Дасти твердо намерена удовлетворить ее желание. А еще она хотела, как поняли детективы, когда мастер вынула расческу из зубов, слегка подкрасить клиентку. Видимо, Сканнелл сказала на это твердое «нет», но Дасти все-таки надеялась достичь компромисса, заключавшемся во «всего чуть-чуть пурпура. Ничего экстраординарного. Вам это понравится. Будете просто классно выглядеть». Однако патологоанатом твердо стояла на своем: «Мне нравятся мои седые волосы». Мол, она заработала их во время своей замужней жизни, и чем меньше о них говорят, тем лучше.

Дасти взглянула на Барбару и Линли, в основном обратив внимание на волосы сержанта.

– Что вы с собой сделали? – поинтересовалась стилист. – Это был нож для чистки овощей?

– Ножницы для ногтей, – поправила Барбара.

– Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Они слишком короткие. Вам придется вернуться, когда они отрастут.

– Я обязательно запишу это в свой еженедельник, – сказала Барбара и обратилась к патологоанатому: – Детектив-инспектор Линли; доктор Сканнелл.

– Я уже догадалась, – ответила женщина. – И что же вы хотите?

– Здесь? – Барбара решила, что Линли, по всей видимости, полагал: встретившись со Сканнелл в ее парикмахерской, они найдут другое место для беседы.

– Если вы хотите поговорить сегодня, – ответила Сканнелл. А потом добавила, обращаясь к Дасти: – Есть наушники?

– Ах, ну да. Конечно. Минуточку. – Дасти порылась в ближайшем ящике и извлекла из него наушники, которые присоединила к мобильному телефону, чтобы слушать музыку, вместо того чтобы подслушивать. Через несколько секунд ее голова уже ритмично дергалась. Казалось, это никак не повлияло на ее профессиональное обращение с ножницами, потому что она спокойно продолжила резать, ровнять и причесывать, пока они разговаривали.

– Мы были в кабинете, в котором умер Дрюитт, – объяснил Линли патологоанатому. – И просмотрели ваш отчет. Вместе с фотографиями. Насколько вы уверены в том, что Дрюитт совершил самоубийство?

Сканнелл попросила показать ей фото.

– Прошло слишком много времени, – пояснила она.

Барбара обратила внимание на то, как заинтересовалась Дасти, увидев через плечо женщины фото, сделанные на месте преступления. Потом она отвела взгляд и занялась своим делом.

– Эта церковная штука, которой он воспользовался, – сказала Сканнелл. – Из-за нее тело и место выглядели мудреней, чем обычно. – Она указала на красную столу, лежавшую на полу рядом с телом. – Шелк не оставляет на теле таких же следов, какие оставляют другие лигатуры – например, кожаный или парусиновый пояс, полоса, оторванная от халата, или какой-нибудь шнур… А эта штука… как она называется? Я это знала, но память с каждым годом становится все хуже.

– Стóла, – подсказал Линли.

– Точно. В любом случае след от нее… Вот видите, его видно на этих фото… можно даже разглядеть петехии. Кровоподтек слабый, но указывает на то, что речь идет о самоубийстве. Я уже говорила вашему сержанту, когда та была здесь в прошлый раз… то есть это было в центре планеризма, а не в парикмахерском салоне.

– А тело все еще висело, когда вы прибыли?

– Офицер здорово наколбасил на месте преступления. Он пытался сделать жертве искусственное дыхание – и за это его трудно осуждать, – поэтому снял его с дверной ручки и убрал с шеи столу. Но если б он этого и не сделал, вывод остался бы тем же самым. Попытки выдать насильственную смерть за самоубийство почти всегда обнаруживаются. – Сканнелл подняла глаза от фото. – А вы, как я понимаю, хотите что-то обнаружить? Могу лишь пожелать вам успехов, но не изменю свой изначальный вывод о самоубийстве. Здесь признаков больше чем достаточно: начиная с судорог на лице, с выпученных глаз и кончая, как я уже сказала, петехиями. Конечно, это не все возможные признаки, но в случае загадочной смерти все они вместе встречаются крайне редко, что вам, несомненно, известно.

– Мы прочитали ваш отчет, – сказал Линли, – и готовы согласиться, что лицо и шея являются основными источниками информации в случаях, когда совершается самоубийство, подобное этому. Повреждения кистей рук соответствуют тому, что ПОП рассказал об аресте, при котором он воспользовался наручниками, и нам понятно, почему он снял их, когда они добрались до участка. Но если, как вы сказали, здесь видны не все признаки самоубийства, то чего, по вашему мнению, не хватает?

Сканнелл вернула им фотографии и отчет. Затем дотронулась до руки Дасти, чтобы привлечь ее внимание, и указала ей на точку на своей голове, где, по ее мнению, надо было еще поработать с прической.

– При самоубийстве такого типа – я имею в виду повешение на дверной ручке – очень часто наблюдаются конвульсии нижних конечностей. Если вспомнить, как располагалось тело, на полу должны были остаться следы этих конвульсий, которых тут не видно. Правда, у него конвульсий могло и не случиться или он носил обувь, не оставляющую следов, – например, кроссовки пол не портят, – но само отсутствие таких следов ничего не значит, если остальные признаки налицо.

Услышав это, Хейверс почувствовала неожиданный прилив энергии.

– Сэр?.. – обратилась она к Линли, но тот уже понял ее мысль.

– Вы сейчас говорите о следах как от шарканья ногами, так? – уточнил инспектор у патологоанатома.

– Ну да. Они могут быть на месте такого самоубийства. Но, как я уже сказала, конвульсии не гарантированы – если вы простите мне такое выражение, – да и в некоторых случаях от них может не остаться следов.

Барбара посмотрела на Линли. Тот, в свою очередь, посмотрел на нее. Сканнелл в зеркале заметила этот обмен взглядами.

– В чем дело? – поинтересовалась она.

– А если человек сидит на стуле, – задал вопрос Линли, – может кто-то подойти к нему сзади и совершить преступление – убийство, – выдав его впоследствии за самоубийство?

– Да, возможно, что в этом случае стола оставила бы след, который наводил бы на мысль о самоубийстве, – медленно сказала патологоанатом, подумав несколько секунд, – но здесь – в кабинете – я не вижу ни малейших следов борьбы на полу. Я не могу представить себе, чтобы бедняга просто сидел и ждал, когда у него на шее затянут удавку. Даже если б все еще был закован в наручники, он, без сомнения, брыкался бы и пытался вывернуться.

– Оставляя, таким образам, следы на полу, – закончил Линли.

– То есть шаркая по полу, – уточнила Барбара.

– Оставляя следы, шаркая, царапая – как вам будет угодно. – Кивнув, Нэнси Сканнелл извинилась перед Дасти, которая осторожно придержала ее за плечо. – Могу сказать, что в этом случае на полу должны были остаться потертости.

«Бинго! Ур-р-ра! И все такое…» – подумала Барбара. Наконец-то им удалось что-то обнаружить.

Вустер, Херефордшир

Поменяться телефонами с Кловер было легко. Они заряжали их каждую ночь, а так как код доступа у них был один и тот же – на тот случай, если кому-то из них вдруг понадобится воспользоваться телефоном другого, – надо было лишь проследить, чтобы обои на экране его собственного телефона были такими же, как на экране телефона Кловер. Это было совсем просто, поскольку его жена была не тем человеком, который ставит фоном для нескольких используемых им приложений сентиментальные личные фото ребенка, собаки или кошки. Поэтому, для того чтобы найти соответствующее изображение катящихся океанских волн в собственном смартфоне, Тревору понадобилось всего тридцать секунд.

Он предполагал, что в течение дня Кло заметит подмену, но был уверен, что у него будет достаточно времени, чтобы провести снупинг[224], который, после их вчерашней беседы с Газом Раддоком, был, по его мнению, необходим. Потому что Газ врал не так хорошо, как казалось ему самому.

Немедленно после своей беседы с полицейским Тревор очень внимательно изучил журнал вызовов своего собственного телефона за последние два месяца. Это не составило большого труда, ведь эти данные хранились в памяти самого аппарата. И здесь он обнаружил, что начиная с 22 марта и по 16 мая звонки Газу Раддоку и от Газа Раддока следовали регулярно. Как и те, которые он обнаружил, посмотрев в журнал первый раз. Все они случались или поздно ночью, или рано утром. Иногда это был лишь один звонок, а иногда таких звонков было по четыре в день.

После изучения собственного телефона Тревору захотелось узнать больше. То, что Кловер и Газ уже объяснили, что звонки были связаны с секретным планом «заботы» о Финне в Ладлоу, было понятно, но возникал дополнительный вопрос, связанный с тем, что же это была за «забота» такая, если она требовала такого интенсивного обмена звонками. Тревор хотел получить ответы и начал с того, что позвонил своему телефонному провайдеру. Он назвал бездушной и безымянной машине все необходимые комбинации цифр и слов и объяснил, что хотел бы проверить несколько звонков, которые мог сделать его непослушный ребенок. После этого ему оставалось только подождать, пока ему пришлют эту информацию.

Получив ее, Тревор сразу же заметил интересную особенность. Интенсивный обмен звонками между Кловер и Газом с помощью его собственного телефона начался 1 марта. До этого, как бы далеко он ни уходил в пошлое, звонков от Газа или Газу не было.

Удивительным было то, что человек, назначенный опекать Финна – Газ, – не звонил регулярно на номер Тревора со своими отчетами Кловер до начала весны. Это значило, что до того момента он или звонил ей напрямую, или совсем не следил за Финном.

Тревор хотел сам решить, что же это было в действительности, и это желание и привело его к мысли о необходимости поменяться телефонами с женой. Изучив ее журнал вызовов и проделав все те же телодвижения для того, чтобы получить более раннюю историю ее звонков, Фриман понял, что не сможет дождаться вечера, чтобы поговорить с Кловер. Поэтому он набрал номер своего собственного телефона и, когда она ответила, сказал, стараясь говорить как можно небрежнее:

– Прости. Мы поменялись телефонами, любовь моя. Должно быть, когда брали их из зарядника.

– Неужели? – удивилась она. – Так вот почему этот все время молчит… Я уже решила было, что наконец-то выдался день, когда меня не будут отвлекать. Обычно звонки начинаются в половине седьмого и уже не прекращаются до конца дня. Кстати, а у тебя были звонки?

– Как только я обнаружил, что взял твою трубку, я давал ей переключиться на голосовую почту. Но звонков было столько, что я понял, что должен сообщить тебе о подмене. Тебе проиграть их? Я имею в виду сообщения.

– Не надо.

«Не слишком ли быстро она ответила?», – подумал Тревор.

– Хочешь, я привезу его тебе? – спросил он. – В зале у меня пока ничего нет. Или, если есть время, можем встретиться на полпути?

– У меня встречи одна за другой.

– Тогда я привезу его тебе.

– Трев, мне кажется, ты слишком заморачиваешься.

– Нет проблем. Так мне ехать?

Жена ответила, что будет очень благодарна, если он привезет телефон ей в Хиндлип. Она встретит его у проходной, на границе территории Управления – так ему не придется сидеть и ждать, пока его пропустят. С этим Тревор согласился; ведь то, что он встретится с ней на таком расстоянии от главного здания, гарантировало, что их беседа – если она вообще состоится – будет конфиденциальной.

Когда он подъехал, Кловер уже ждала его. Она появилась из проходной с трубкой в поднятой руке. Припарковавшись, Тревор опустил пассажирское стекло.

– Присаживайся, – предложил он, когда она подошла.

Было видно, что Кло удивилась, хотя говорил он вполне дружелюбным тоном.

– У меня всего лишь несколько минут, Трев.

– А нам больше и не надо, – сказал он.

Усевшись в машину, жена протянула ему его телефон. Он же не спешил расставаться с ее, чего она не могла не заметить. ЗГК с любопытством склонила голову набок.

– Вся эта штука с телефонами… – начал Тревор. – Я специально поменял их местами.

Говоря это, он не отрывал от жены глаз. Выражение ее лица не изменилось, и она даже не пошевелилась. Просто сказала: «А-а-а…»

– А почему ты не спрашиваешь зачем?

– Полагаю, ты приехал для того, чтобы рассказать мне это. Хотя, должна признаться, не понимаю, почему это не могло подождать до моего возвращения домой.

В ее словах слышалась напускная бравада. Тревор удивился, почему никогда раньше не обращал внимания на то, насколько искусно умеет притворяться его жена. А надо было. Многие годы они занимались ролевыми играми, и в каждом сценарии ее игра была совершенно естественной, что делало все происходящее еще более возбуждающим. Школьница, монашка, шлюха, контролер в поезде, почтальон, тренер по йоге, горничная в отеле… Кловер не притворялась. Она в них перевоплощалась. Теперь ему надо будет рассматривать ее, как насекомое под микроскопом.

– Я соврал детективам из Мет, как ты велела, – сказал Тревор. – Но мне захотелось узнать чуть больше об этих ваших перезвонах с Газом. Не думаю, что ты будешь ругать меня за это желание. Если я должен лгать полиции, то хотелось бы знать хотя бы часть правды. Иначе становится очень тяжело. Я хочу сказать, тяжело сводить концы с концами. Но ты же это хорошо знаешь. Ведь ты сама – коп.

– А разве мы уже не закончили со всем этим?

– Частично. Но ты ведь знаешь, что любопытство делает с человеком. А в моем случае сработало еще и то, что я женат на копе. В общем, я задумался над этими звонками и понял, что простейший способ забыть о них – это их изучить. Понимаешь, Кловер, у меня было такое ощущение, будто в этой старой башке работает вечный двигатель.

Она слегка прищурила глаза. Ее не обманул его небрежный тон, да он на это и не рассчитывал.

– Все логично, – согласилась она. – В последнее время от тебя потребовалось слишком много всего.

– Рад, что ты меня понимаешь. То есть ты согласна с причиной, по которой я стал изучать твой перезвон с Газом, пытаясь понять, почему мой телефон использовали так часто.

– Когда Финнеган…

– Все это я уже слышал. Кстати, я прекратил все это «наблюдение» за Финном, которое организовали вы с Раддоком. – Он сделал в воздухе жест, означающий кавычки, что не укрылось от внимания Кловер.

– Так мы что, опять возвращаемся к тому же самому? – спросила Кловер. – Я вся горю от нетерпения и желания почувствовать Газа между ног, а Газ изнывает от жажды туда попасть? А свои свидания мы назначаем с помощью твоего телефона…

– По-моему, я этого не говорил, Кло… Но вот что пришло мне в голову: создается впечатление, что ты сама хочешь, чтобы я это сказал.

– Я хочу только, чтобы ты говорил то, что думаешь.

– А если это так, то что такого натворил Финн, чего я не должен знать?

Кловер отвернулась. К проходной подъехала машина. ЗГК рассматривала ее так, как будто у нее было задание следить за ней. Из машины вылезла женщина средних лет с сумкой таких размеров, что сразу было ясно, что ей предстоит тщательный досмотр. Если б речь шла о тюрьме, то в сумке наверняка бы оказался «торт королевы Виктории»[225], в котором был бы запрятан лом.

– Я не знаю, что еще сказать тебе, Трев. – Кловер тяжело вздохнула. – Мы с тобой все талдычим об одном и том же. Мне больше нечего тебе сказать.

– А ты попытайся вспомнить начало марта.

ЗГК повернулась к нему. Она выглядела искренне озадаченной.

– Это когда начались ночные звонки Газа на мой мобильный, – продолжил ее муж. – Если б вы с Газом так беспокоились о Финне, то один ночной звонок в день начиная с начала марта выглядит вполне логично. Но если у всех ваших перезвонов была причина и имя ей действительно «Финн», то я хочу знать, и немедленно, что именно он натворил.

– Я не знаю, в чем ты пытаешься обвинить меня и за кого ты меня принимаешь, но мне кажется, Тревор, что сказано уже вполне достаточно, – сказала Кловер, берясь за ручку двери и нажимая на нее.

– Не совсем. Ведь мы еще не поговорили о твоем телефоне.

– Не думаю, чтобы это что-то нам дало.

– Ты так полагаешь? Я спрашиваю это потому, что Газ Раддок шесть раз звонил на твой номер двадцать шестого и двадцать седьмого февраля. А потом звонки полностью прекратились и шли только на мой телефон. То есть или что-то произошло накануне или двадцать шестого февраля, или вы с Газом договорились не звонить друг другу, если не можете воспользоваться моим мобильным.

– Да. Конечно. Думай что хочешь. – Кловер с отвращением покачала головой. – Мы ведь уже много раз говорили об этом. Мне нужен более молодой мужчина, потому что ты меня не удовлетворяешь. Ты это хотел услышать?

– Я хочу услышать правду. И если Финн что-то натворил, то я хочу знать – что именно?

– Да что, ради всего святого, он мог натворить?

– У Дрюитта же были сомнения, а? Наркотики, алкоголь, малолетки… что там еще? Речь идет об этом?

– Тревор, ради бога, мы же оба знаем, что все это полная ерунда. Или тебе надо напоминать, что информация о том, что Йен Дрюитт хотел переговорить с нами, исходит только от Газа?

– Ты что, хочешь сказать, что Газ хочет по каким-то причинам подставить Финна?

– Я не знаю! Знаю только, что жизнь Финнегана в Ладлоу совсем не походила на ту, о которой он нам рассказывал. Финн много пил, курил «травку», пропускал лекции и занятия. Может быть, перешел на более тяжелые наркотики. Газ рассказывал мне обо всем, что с ним происходило. Так что, может быть, после смерти Йена Дрюитта он подумал… да бог знает, о чем думал Газ, потому что я не позволяла ему даже упоминать об этом, понятно? Но мне приходилось отвечать на его звонки, поскольку они касались Финна. Ты хоть понимаешь, в какой ситуации я оказалась?

Тревор придерживал последнюю порцию информации, потому что не хотел о ней думать, не говоря уже о том, чтобы упоминать о ней. Но сейчас он понял, что час настал.

– В ночь, когда умер тот парень, было три звонка, Кловер. Я проверил даты.

– Ты это о чем?

– Один звонок от тебя Газу и два звонка от Газа тебе. В ту самую ночь, когда умер Йен Дрюитт.

Кловер уставилась на мужа. А потом открыла дверь. Он подумал, что она вылезет, так ничего и не сказав, но ошибся.

– То есть, если я правильно понимаю, ты считаешь, что это было совсем не самоубийство, а умер он или от моей собственной руки, или по моему приказу? Так? – Кловер замолчала. Не услышав его возражений, она продолжила: – Ты за кого меня принимаешь, Тревор?

Ответ вырвался у него совершенно неожиданно.

– Не знаю, – произнес он. – И это самое ужасное, Кло.

Ладлоу, Шропшир

– Я знала, что он замазан, – сказала Хейверс, когда они припарковались в Тимсайде, забравшись двумя колесами и большей частью «Хили Элиотт» на тротуар. Подождав, пока проедет машина, они перешли улицу.

– Не думаю, что у нас есть основания для таких заявлений, Барбара, – заметил Линли. – Может быть, немного испачкался, но «замазан»… До этого мы еще не дошли.

– Но вы сами подумайте, инспектор. Следы на полу; то одетые, то снятые наручники; анонимные телефонные звонки; камеры наружного наблюдения, которые отключаются на двадцать секунд, а когда включаются, то смотрят уже не в ту сторону; девушки-студентки, которых по непонятной причине возят по городу; обзвоны пабов; женщины, которых пользуют… Вам еще что-то нужно?

– Начнем с того, что нам нужно понять, почему прошло девятнадцать дней между анонимным звонком и смертью Йена Дрюитта. При этом мы не должны забывать: этот период завершился по приказу матери Финнегана. А после этого нам надо разобраться в том, что все это значит.

– Ну хорошо. Я человек понятливый. Это значит, что Финнеган как-то в этом замешан. Или его матушка. Или папаша. Или Раддок. Но в любом случае кто-то из окружения ЗГК.

– И именно поэтому нам надо знать, кто именно, если это так, был с Раддоком в машине в ту ночь.

– Может быть, сам полковник Горчица с этой чертовой свечкой[226], – пробормотала Барбара.

– Рад, что вы меня понимаете.

Кашлянув, Линли взглянул на свои карманные часы. День клонился к закату. Скоро Хильер потребует результат. Если все это попадет на стол министру, у всех них возникнут проблемы, о которых лучше не думать. Когда раздался телефонный звонок, первое, что пришло ему в голову, было то, что в Лондоне услышали его мысли. Томас посмотрел на экран и понял, что почти угадал. Звонила Ардери.

Сейчас ему не хотелось с ней разговаривать, хотя он и понимал, что разговаривать все равно придется, имея в виду все, что Ди Гарриман рассказала ему о состоянии Изабеллы. Хотя главным было то, что сейчас на руках у него было дело, оказавшееся и так достаточно серьезным, без дополнительного вмешательства суперинтенданта.

Он подождал, пока включится голосовая почта. Хейверс молча следила за ним.

– Опять она, – пояснил он.

– Свят, свят, свят, – сказала Барбара, и в этот миг зазвонил ее телефон. Она взглянула на него и сказала: – Черт побери. Мне что…

Кто-то из них был просто обязан ответить начальнице.

– Попытайтесь понять, в каком она состоянии, – сказал инспектор.

– А что сказать ей про вас?

– Что я куда-то ушел и что вы передадите мне все, что надо, когда увидите.

– А куда вы ушли?

– Сержант, не похоже, чтобы ваши способности к креативному мышлению покинули вас в самый последний момент. Если она звонит по поводу расследования – а наиболее вероятно именно это, – скажите, что мы сужаем круг…

Он мог слышать только то, что говорила Барбара, а именно: «Командир?.. Только собиралась… Что? Он вышел… Мы сегодня рано начали. Хочу сказать, что собираемся поговорить с теми, кто окажется в доме в Тимсайде. Или с Финном Фриманом, или с этой его соседкой – Дена, кажется… А? Нет. Простите. Это просто фигура речи. Я сейчас одна… Он отошел в…» Было видно, что ей никак не приходит в голову какое-то конкретное место, где инспектор был бы недоступен для звонков Изабеллы, поэтому она быстро сменила тему: «Он разыскивает судмедэксперта, чтобы… Минуточку, командир. Мы уже делали это дважды, я и инспектор… Хорошо. Так точно. Я посмотрю. Чуть попозже, а потом перезвоню вам, хорошо? Обязательно, мэм».

Хейверс отключилась и обиженно посмотрела на Томаса.

– Звучит так, как будто выпила пятнадцать чашек кофе. Хочет, чтобы мы еще раз изучили фото с места преступления. И позвонили ей, когда будем этим заниматься. Что до меня, так она пытается спуститься с елки, не ободрав задницы.

– Это ничего не будет нам стоить. Я позвоню ей позже.

– Нет, вы только посмотрите на него, – возмутилась Барбара, засовывая телефон назад в сумку. – А вы можете хоть на минуту отбросить это ваше джентльменство?

– Я впитал его с молоком матери, сержант… Ага. Кажется, мы как раз вовремя.

Томас указал на дом, из которого только что вышла Динь. С рюкзаком на плечах она направилась прямиком к велосипеду и стала открывать замок, который, видимо, заело. Когда они подошли ближе, то услышали, как она приговаривает: «Ну давай же, давай».

– Вам помочь? – поинтересовался Линли.

Девушка резко обернулась. Увидев детективов, отступила на шаг.

– Финна нет, – сказала она.

– И это прекрасно, – заметила Хейверс. – Потому что нам надо поговорить с вами.

Девушка мгновенно насторожилась. Ее взгляд перепрыгивал с Линли на Барбару и обратно, как птичка с ветки на ветку.

– Я знаю, меня подставила Фрэнси Адамиччи, если вы об этом хотите поговорить, – сказала Динь. – Может быть, вам поможет, если я скажу, что Фрэнси готова переспать с кем угодно.

– Мы не займем много времени, – пообещал инспектор. – И, кстати, вы правы. Фрэнси Адамиччи упоминала о вас. ПОП подтвердил ее слова, но мы хотели бы услышать вашу версию событий.

– Они оба врут, и у меня…

– Нет времени. Правильно? А у кого оно есть? – задала вопрос Хейверс.

– Я хотела сказать, что у меня нет причин разговаривать с вами. И вообще, меня ждут дома.

– Это там, где живут ваши родители? – продолжила сержант. – Куда вы не хотели, чтобы Гэри Раддок вас отвез?

– Кто вам это сказал? – резко спросила девушка.

– Он сам. Он говорил, что это связано с вашей проблемой.

– С какой еще проблемой?

– Если вы уделите нам несколько минут, мы всё объясним, – сказал Линли.

Динь вернулась к двери и демонстративно распахнула ее. Затем вошла внутрь, но всем своим видом показала, что ни на дюйм не отойдет от входа, хотя они, конечно, могут втащить ее в гостиную силой, если решатся на демонстрацию полицейской жестокости, которую она, без сомнения, ожидала от них и им подобных. Весь свой вес девушка перенесла на одну ногу, а руку уперла в бедро. Эта поза яснее любых слов говорила: «Ну и что вам нужно?»

– Несколько человек видели вас с полицейским общественной поддержки Раддоком, – начал Линли.

– Тогда вам врут уже несколько человек, – немедленно прервала его Динь.

– Мы не собираемся выяснять подробности, – объяснил Линли.

– Если хотите, – вставила Хейверс, – нас они вообще не интересуют. Ни под каким видом. Ваши секреты в полной безопасности.

– Я никогда…

– Ложь. Это было.

Казалось, что девушка вот-вот расплачется, что никак не вязалось с ее вызывающим поведением. «Здесь кроется что-то еще», – подумал Линли.

– Динь, вам ничто не угрожает, – сказал он вслух. – Но несколько человек, и среди них сержант Хейверс, видели вас с полицейским Раддоком. Все, что мы хотим знать, – это были ли вы с ним в патрульной машине в ночь, когда этот диакон, Йен Дрюитт, умер в полицейском участке. Ваши отношения с Гэри нас совсем не интересуют, но…

И тут Динь, закрыв лицо руками, расплакалась. Через несколько мгновений она рыдала так, как будто никакая сила в мире не могла утешить ее в ее горе.

– Черт побери, – пробормотала Хейверс, а Линли подошел к девушке.

– Что с вами, Динь? – негромко спросил он. – Сами видите, что пора рассказать нам обо всем.

Сержант предпочла скрыться на кухне. Послышались звуки льющейся воды – она наполняла чайник. «Истинно британский ответ на любые проблемы», – подумал Линли.

Динь стала вдруг сползать по стене, но инспектор подхватил ее. Когда ее рыдания превратились во всхлипывания, Томас осторожно снял с нее рюкзак и обнял за плечи.

– С вами все в порядке? – уточнил он. – Здесь есть еще кто-нибудь?

Она покачала головой, и Линли повторил свой вопрос:

– Вы с ним были?

– Нет… – Девушка почти провыла это слово.

– Динь, вы можете помочь нам понять… – говорил Линли, ведя ее в сторону кухни.

– Да, но нет, – всхлипывала она. – Нет.

Хейверс уже вытащила стул из-под стола. По своему предыдущему визиту она помнила, где находятся кружки и чай, и все приготовила. Казалось, что она поняла то, что не дошло до Линли.

– Вы хотите сказать, что были с ним, но не в ту ночь, когда умер диакон? – уточнила она.

Девушка утвердительно кивнула. Хейверс протянула ей кухонное полотенце в тот самый момент, когда Линли достал один из своих идеально чистых платков. Динь выбрала полотенце и прижала его к лицу.

– Я… не… хотела… – сказала она и, глубоко вздохнув, произнесла: – Он это знал. Я не хотела… попасть домой.

– Он сказал нам, что вы не хотели оказаться в доме родителей, – сообщил Линли. – Сказал, что это связано с вашим пьянством и что вы не хотите, чтобы ваши родители об этом узнали. Он несколько раз забирал вас среди других пьяниц. Я угадал?

Плачущая Динь была совсем не красавицей. Да и кто был бы ею, окажись он на ее месте? Ее кожа покрылась пятнами, нос покраснел, а губы непроизвольно дергались.

– Не только это, – смогла произнести девушка. – Остальные не парятся по поводу того, что он говорит, да им и не надо, а для меня это важно, вот поэтому это и случилось. Все началось с групповой пьянки, и я сказала «ладно, о’кей». Потому что если б моя Ма узнала обо всем этом, то заставила бы меня жить дома, а не здесь, а я не могла, не могла, не могла, только я тогда не знала почему, только сейчас узнала. Он это понял – то есть первую часть. Что я не могла… Поэтому сказал: «Мы, ты и я, можем договориться, и вот что это будет тебе стоить на парковке за полицейским участком», а я сказала: «Все сделаю, потому что вы даже не представляете себе, как я не хочу домой», и я все сделала, а он отвез меня домой, но не к родителям, а в Тимсайд.

Вода закипела. Хейверс принесла кружки на стол. Линли обдумывал то, что заявила им Динь, слово за словом, но сержант сделала мгновенный вывод из всего услышанного, на который, наверное, была способна только женщина.

– Вы оказали ему сексуальные услуги после того, как он поймал вас на групповой пьянке. А если б вы этого не сделали, то он отвез бы вас, пьяную, домой к родителям, – предположила она.

Динь кивнула и вновь разрыдалась.

– А другие девушки? – поинтересовался Линли.

– Некоторые. Я не знаю. Но точно не Фрэнси, потому что, понимаете, ей наплевать на то, что скажут ее родители, она же и так живет дома, и им… Они много разъезжают, а она делает что захочет, и они знают, что не могут… Я не знаю, как это сказать… связать ее, что ли?

Линли тоже кивнул. Тушь на глазах Динь уже давно размазалась по ее щекам, ее маленький кусочек попал даже на лоб, и Томасу вдруг захотелось вытереть ее щеки. Он знал, что это было вызвано желанием защитить, а не чем-то там еще.

– Но вы продолжали пить? – спросил он.

– Почти перестала, – Динь покачала головой, – но это уже… Уже не имело значения. То есть для него. А потом это уже никак не касалось пьянства. Он… он забирал меня, когда сам решал, что я пьяная. Иногда я возвращалась из библиотеки, и он… Он появлялся, а к родителям ехать мне было невмоготу, и он об этом знал. После того как это началось, я все время боялась, потому что я как бы избежала, но не знала, чего именно, и я думала, какая разница, ведь я делаю это с другими парнями, и я не могу там жить, просто не могу…

– И вы уверены, что не были с ним в ту ночь, когда умер Йен Дрюитт? – уточнил Линли. Ведь если ее обвинения в адрес Раддока справедливы, то как эта девочка может знать, когда она была с ним, а когда нет, если только она не ведет какой-то дневник?

– Не была, – ответила Динь. – Если там кто-то и был, то не я.

– А откуда такая уверенность? – спросила Хейверс.

– Это был день рождения Ма, – пояснила девушка. – Я была дома. В Мач-Уэнлоке. Можете спросить Челси или Фрэнси, потому что это было еще до того, как Фрэнси… Мы тогда были подругами. И они были вместе со мной.

Айронбридж, Шропшир

Ясмина не стала брать тележку, потому что та была ей не нужна. Вместо нее, войдя в супермаркет, она взяла корзину. Обедать они будут только втроем, но женщина даже думать не могла о том, чтобы заниматься готовкой, поэтому решила купить уже готовые замороженные блюда, которые сможет достать из контейнеров и выдать Тимоти и Сати за еду собственного приготовления.

Она рассматривала полки. Трудность состояла в том, что Ясмина была не голодна – ежедневная еда была для нее теперь чем-то похожим на медицинскую процедуру. Кроме того, она должна подавать пример Сати: «Видишь, мамочка ест, и ты тоже должна, милая».

Может быть, киш?[227] Или лазанью? Или пикшу с горошком? Или камбалу с картошкой фри? Как трудно выбрать, когда ты не голоден…

– Ба, да ведь это доктор Ломакс, или я ошибаюсь?

Ясмина подняла глаза. Приятного вида женщина с васильковыми глазами, в клетчатом пиджаке поверх узких брюк, робко улыбалась ей. Ясмина нахмурилась, так как не могла ее вспомнить.

– Селина Осборн, – представилась женщина. – Мисса училась у меня в четвертом классе.

– Боже мой, ну конечно, – сказала Ясмина, хотя, по правде говоря, лицо женщины ей ни о чем не говорило. – Я вас сначала не узнала.

– Это из-за волос, – пояснила женщина. – Новый цвет, новая прическа… Как поживаете? Думаю, Мисса и Джастин вас приятно удивили и обрадовали.

Ясмина ничего не поняла. Слово «обрадовали» было последним, которое могло прийти ей в голову.

– Я не уверена, что…

– Ой. Простите, – засмеялась Селина. – Я видела объявление в загсе, когда мы с Тоби ходили туда, чтобы зарегистрировать свой брак. – Покраснев, она показала Ясмине обручальное кольцо. – Для нас обоих это случается по второму разу, поэтому я не хотела колец, но он настоял. Мы решили ограничиться загсом, но, думаю, вы планируете нечто большее для Миссы и Джастина, я права? Я так хорошо их помню… Особенно Джастина, с его милым и всегда серьезным лицом и челкой, которая вечно падала ему на глаза. С самого начала было ясно, что главное для него – это Мисса. И вот теперь они размещают объявление о своем бракосочетании… – Она опять рассмеялась и, прижав руку к груди, добавила: – Вы представить себе не можете, какой старухой я себя чувствую.

– Нет, отчего же, могу, – еле слышно ответила Ясмина, согласно кивнув.

– Передайте им мои наилучшие пожелания, хорошо? Скажите, что миссис Осборн – которая скоро станет миссис Джойс – желает им всего самого наилучшего.

– Обязательно, – пообещала Ясмина.

Когда Селина Осборн отошла, радостно толкая перед собой тележку, миссис Ломакс повернулась назад к полкам и стала не глядя брать с них упаковки с едой. Ей хотелось надеяться, что все это какая-то ошибка. Она не могла поверить, что дело зашло так далеко, хотя все время догадывалась, что это обязательно случится. Это предсказывал Тимоти, и Рабия – по-своему – тоже пыталась предупредить ее об этом, но Ясмина не хотела их слышать.

Ей ничего не оставалось, кроме как обратиться к единственному человеку, который мог реально видеть всю нелепость раннего брака между Джастином и Миссой, к единственному человеку, которого это наверняка волнует так же, как и ее. Она отнесла покупки к кассе и, заплатив, поехала в Музей Ущелья[228].

Музей располагался на берегу реки Соверн. Это было здание бывшего литейного цеха, который архитектор замаскировал кирпичными украшениями на фронтонах, зубцами на крыше западного и восточного фасадов и печными трубами с дополнительными зубцами так, что строение походило скорее на замок, а не на литейное производство. Кроме того, фронтон здания, выходивший непосредственно на Айронбридж и украшенный стрельчатыми перпендикулярными окнами с граненым остеклением, делал его похожим на церковь, как будто его создатель никак не мог решить, что больше убедит жителей города в том, что ни качество воздуха, которым они дышат, ни качество воды, которую они пьют, не страдают от близкого соседства литейного цеха. Правда, вся маскировка разрушалась наличием железнодорожной ветки, идущей прямо в здание, и самим его расположением в опасной близости от реки, из-за которого цех так часто заливало паводками, что само его существование после всех этих лет казалось настоящим чудом.

До закрытия оставалось совсем немного времени, и на парковке стояли всего три машины. Ясмина прошла внутрь и спросила у билетерши Линду Гудейл, потому что мама Джастина, как хорошо было известно Ясмине, была директором музея. А еще Ясмина знала, что весь клан Гудейлов гордится тем, что Линда много лет назад начинала еще с билетерши в музее, мало похожем на нынешний современный образовательный центр. Она поднималась по ступенькам карьерной лестницы так же, как ее муж поднимался по ним в музее «Викторианский городок» в Блистс-Хилл. Несмотря на то что ни у нее, ни у него не было университетского образования и они даже не окончили колледж, эти Гудейлы были настоящими работягами, готовыми бесконечно что-то делать, перестраивать и выдумывать.

Переговорив по телефону, билетерша сказала, что директор музея сейчас закончит кое-какие дела и скоро подойдет. Если Ясмина хочет, она может осмотреть экспозицию – в ней как раз появилась новая диорама. Ясмина сказала, что лучше выйдет на улицу, на весеннее солнышко. Билетерша равнодушно пожала плечами и вернулась к своему компьютеру.

Выйдя из музея, Ясмина прошла к стене на границе парковки. Она заметила, что на низких берегах полноводной реки колокольчики перемешались с золотистыми соцветиями камнеломки. Чем выше становились берега, тем гуще росла на них трава, среди которой виднелись склоненные головки соцветий борца. Напротив того места, где она стояла, протягивали свои свежие весенние листья навстречу солнечным лучам ивы и ольха. Май всегда был любимым месяцем Ясмины. Правда, в этом году она с удовольствием провела бы его в коме.

– Доктор Ломакс?..

Ясмина обернулась. Конечно, она узнала Линду Гудейл, поскольку они были знакомы вот уже много лет. Миссис Ломакс сразу сообразила, что означает тот факт, что женщина не назвала ее по имени.

– Прошу вас, – сказала она, – меня зовут Ясмина. Могу я поговорить с вами, Линда? Это очень срочно.

Та наблюдала за ней с совершенно равнодушным выражением лица.

– Ага, я так и думала, – сказала она. – Такие, как вы, не любят сюрпризов.

Ясмина была не настолько глупа, чтобы не понять, что Линда нарочно выбрала этот акцент. Она использовала его для того, чтобы гостья еще раз поняла: «У нас разное происхождение, и я хорошо понимаю, что вы обо мне думаете».

Ясмина прикусила губу. Она не хотела, чтобы их разговор начался таким образом. Неожиданно быстро Линде Гудейл удалось взять над ней верх.

– Но жизнь полна сюрпризов, прауда? – Линда порылась в сумочке и достала упаковку жевательной резинки. Ясмина заметила, что это была антиникотиновая жвачка, которую обычно используют люди, бросающие курить. И тут она поняла, что вообще не знает о том, что Линда курит, и задумалась, не превращает ли ее такое неведение в сноба.

– Так вот, этот ваш разговор, Ясмина… Это же о моем Джастине, прауда? – Линда засунула пластинку жвачки в рот, а пачку убрала в карман кардигана, доходившего ей до колен. – То есть я хочу, конечно, сказать о моем Джастине и вашей Миссе. Ведь вы приехали сюда из-за этого?

«Пожалуйста, ну пожалуйста, прекратите говорить со мной в такой манере», – хотелось сказать Ясмине, потому что Линда ставила ее в невыгодное положение. Но она знала, что подобная просьба неизбежно приведет к разговору о классовом и социальном неравенстве, которое существовало между их детьми, и к тому, что, по мнению Линды, Ясмина думает по этому поводу. Но то, что им необходимо обсудить, не имеет никакого отношения к социальному положению, хотя, возможно, Гудейлам это никогда не приходило в голову.

– Вы наверняка знаете, что они собрались пожениться, – сказала Ясмина. – Уже разместили объявление о бракосочетании.

Такое прямое начало заставило лицо Линды окаменеть.

– Ну, я не живу, спрятав голову в песок, как некоторые, – сказала она, – и я об этом слыхала. Должна сказать, што ждала, скока же вам потребуется времени, штоб это выяснить. Вы же не бегаете каждое утро в загс, штобы посмотреть на объявления. Но информация дошла до вас довольно быстро.

– Одна из их бывших учительниц только что рассказала мне об этом. Хотела меня поздравить.

– Спорю, што вас это здорово удивило, нет? Вы наверняка думаете, што в этом случае больше подходят соболезнования.

– Линда, я прошу вас. Я знаю, что они этого хотят. Я знаю… Мне кажется, что этого хотят все вокруг. – Линда открыла было рот, чтобы ответить, но Ясмина быстро продолжила: – И я тоже не против этого.

– Я слыхала другое.

– Я просто не хочу, чтобы они женились в таком раннем возрасте. Когда люди так молоды и женятся…

– Вы меня, должно быть, за дуру держите. – Линда надула пузырь, который громко лопнул. Это было так же нарочито, как ее акцент и выбор слов. Однако сейчас она, по-видимому, решила отказаться от этой игры в рабочий класс. И сказала:

– Мне кажется, вы считаете, что в нашей семье тупость – это семейная черта. Но это… во что бы вы ни верили и что бы вы ни думали… Дело совсем не в их возрасте. Ваше отношение не изменилось бы, если б Джастину было двадцать восемь, а Миссе – двадцать шесть. Так что в действительности все дело в том, что вы думаете о Джастине.

– Это неправда. Он прекрасный мальчик. И всегда был важен и для нашей семьи, и для Миссы. Я лишь против…

– Теперь вы понимаете, в чем дело? «Вы против»! Вот мы к этому и пришли. Теперь зачитывайте список…

– Я никогда не отрицала, что хочу, чтобы Мисса окончила университет. У нее очень хорошая голова…

– Чего, по-вашему, не хватает Джастину, да?

– …и я была бы плохой матерью, если б не поддерживала ее в этом. Так же, как вы были бы плохой матерью, если б не поддерживали Джастина в этом его начинании так, как вы это делаете. Он рассказал мне об этом, когда показывал, что делает с этими… этими своими маленькими домиками…

– Контейнерами, – резко поправила ее Линда. – То, что он делает, называется контейнерами. И, кстати сказать, делает он это весьма успешно. Что меня совсем не удивляет, ибо я всегда верила в то, что руки – это его сильная сторона.

– Да. Я согласна. А голова – это сильная сторона Миссы.

– А вот здесь мы с вами расходимся.

– Как? Почему? Вы же не можете сказать, что Мисса…

– Я могу сказать только, – перебила ее Линда, – что дети сами должны находить свои сильные стороны. Эти сильные стороны не должны вбиваться им в голову лишь потому, что у родителей есть какой-то план на их счет. Вы же называете ваши мысли о Миссе мечтами о ее будущем, так? Но они никогда не были мечтами. Это ваши собственные планы – какую бы стезю вы для нее ни выбрали. И я готова поспорить, что выбрали вы ее в тот самый день, когда Мисса родилась.

– Это неправда. Мисса сама хотела поступать в университет. И видела свое будущее в науке. Она этого хотела, а теперь не хочет. Она отказалась от своего будущего и не говорит мне почему.

Линда отвернулась от нее, как будто хотела, чтобы слова «отказалась от своего будущего» эхо на парковке повторило несколько раз. Она смотрела на выкрашенный в ослепительный пурпурный цвет дом на противоположной стороне улицы, в котором женщина торговала горным хрусталем, минералами со всего света и плохими серебряными украшениями. Хозяйка как раз собиралась закрыть магазин, что в ее случае значило убрать свечи и свернуть скатерть из золотой материи, которой был накрыт небольшой столик перед входной дверью.

– А теперь она еще сказала Сати, что когда они с Джастином поженятся, – добавила Ясмина, – то девочка будет жить у них в доме. Вы же понимаете, что этого нельзя допустить.

Линда повернулась к ней. Затем подошла к стене и выплюнула жвачку.

– Речь идет о том доме, который вы обещали Джастину купить, если он уговорит Миссу вернуться в колледж, а потом поступить в универ? Об этом доме, Ясмина? И он, естественно, вам поверил, правда? И должен был поверить, но не потому, что он тупой – как вы о нем думаете, – а потому, что честный. Он открыт перед людьми и полагает, что другие будут вести себя так же. Но только он ошибается, особенно в том, что касается вас, его будущей тещи.

– Линда, прошу вас… Не может быть, чтобы вы хотели их свадьбы.

– Жизнь моих детей не зависит от моих желаний. Мои дети сами принимают решения и отвечают за их последствия. Вы считаете, что Джастин недостаточно хорош для Миссы…

– Я этого не говорю. И никогда не говорила.

– …и, может быть, вы абсолютно правы. И, может быть, моему Джастину предстоит понять это на собственном опыте – убедиться, что он не пара для такой девушки, как Мисса. А может быть, и наоборот – Мисса не пара такому парню. Может быть, в глубине души она такая же, как ее мамаша, которая не верит ни в талант Джастина, ни в его достоинства. Может быть, как и вы, она думает, что собрать россыпь университетских дипломов гораздо важнее, чем проживать каждый день своей жизни просто как человек. Я не знаю. И вы тоже не знаете. Но я полагаю, Ясмина, что рано или поздно мы это узнаем.

Она резко кивнула и направилась в сторону своей машины – старой как мир «Ауди», стоявшей на специальной парковке с табличкой «Директор». Ясмина так и не смогла ничего сказать и собиралась уже пойти к собственной машине, когда Линда снова повернулась к ней.

– Я не стану вас поддерживать, – сказала она. – Ведь вы же за этим сюда приехали, не так ли? Все попытки провалились, и теперь настала очередь родителей Джастина. «Положите конец этому безумию и верните Миссу в отчий дом, где ей место». Я не буду этого делать. Я не стала бы делать этого ради собственных детей и, уж конечно, не сделаю ради вашей дочери.

Ясмина так и осталась стоять, когда Линда резко сдала назад и выехала с парковки. Слабость в ногах словно пригвоздила ее к земле. Она не могла поверить в то, что мать может позволить жизни своих детей развиваться так, как сейчас развивалась жизнь собственного сына Линды. Будущее неслось на них со скоростью курьерского поезда, и никто не хотел и пальцем шевельнуть, чтобы хоть немного отойти в сторону.

Она выехала с парковки и поехала вдоль реки Северн, ничего не видя вокруг. Холмов с городскими домами, поднимавшихся слева от нее, как бы вообще не существовало, а громадные заводы из кирпича, которые когда-то производили сталь для товаров, расходившихся по всей Англии, казалось, рассыпались в прах. Она видела перед собой только будущее – но не таким, каким оно могло бы быть, а таким, каким теперь будет.

Ясмина решила, что теперь ее единственная надежда – это Сати. Приехав домой, она увидела, что Тимоти тоже уже вернулся. Миссис Ломакс надеялась, что по ее лицу муж ничего не сможет понять. Иначе он не одобрил бы ее беседу с Линдой Гудейл, так же как не одобрял все ее попытки помочь Миссе преодолеть трудные времена.

Ясмина забрала свои покупки и сумочку. Заставила себя надеть на лицо улыбку и вошла в дом, где сразу же поняла, что проницательности Тимоти можно не бояться. Сати сидела на кухне, тщетно пытаясь сделать домашнее задание по арифметике, и Тимоти с ней не было. Приглушенным голосом Сати сообщила ей, что он решил прилечь. Сказал, что совсем вымотался за день. И велел передать, что обедать не будет. Очень жаль, но ему необходимо отдохнуть.

Ясмина знала, что значит это его желание «отдохнуть». Ей захотелось броситься наверх. «Но сколько, – спросила она себя, – может выдержать одна женщина и не наступает ли рано или поздно момент, когда она вынуждена решать жизненные проблемы по очереди, начиная с самых важных?»

– Тогда мы с тобой пообедаем вдвоем. – Ясмина положила сумку на буфет и улыбнулась дочери. – Какая же ты умница, Сати… С домашкой всё в порядке?

Дочь покачала головой. Затем медленно втянула в рот свою нижнюю губу с такой силой, что у нее деформировался подбородок. Это была самая ужасная ее привычка. Однако Ясмина не стала обращать на это внимания. Вместо этого подошла к столу, встала у дочери за спиной и заглянула в тетрадку.

– Боже, – только и сказала она, увидев весь этот ужас. Подчистки, зачеркивания и большое пятно, которое, похоже, осталось от слез. – Но ведь это совсем не сложно. Ты же у меня умница. Тебе просто надо научиться пользоваться своим умом.

– Я ничего не понимаю, – пожаловалась Сати. – И никогда не пойму. Мне это никогда не понадобится, и я не понимаю зачем…

– Тебе это обязательно понадобится, Сати. Это основа всего – науки, бизнеса, технологий…

– Но не поэзии. И не литературы. И не искусства.

– Но ведь даже… Ты же не хочешь стать профессиональным писателем, правда? Думаю, если ты станешь учительницей… хотя почему с такой головой ты должна становиться учительницей? Мы найдем тебе репетитора.

Сати молча смотрела на нее. Ей исполнилось всего двенадцать, но глаза у нее были совсем древними.

Ясмина выложила на стол покупки, чтобы посмотреть, что она успела схватить в супермаркете. Чили-кон-карне, брюква с чеддером, тушенка с хрустящим картофелем, спагетти карбонара. Со смехом она объявила, что сегодня у них будет обед сюрпризов – это, она знала наверняка, должно было особенно понравиться Сати.

– Мне Мисса может помочь, – пробормотала дочь, не отрывая глаз от тетради перед собой. – Она сказала, что поможет.

– Конечно, – согласилась Ясмина, – однако, когда она сама вернется в колледж, ей это будет трудновато. Но, как я сказала, не стоит волноваться. У тебя будет репетитор, а пока мы его ищем, тебе поможет бабушка. А поисками мы займемся с завтрашнего дня, хорошо? Я только сегодня видела в супермаркете миссис Осборн. Ты ее помнишь? Позвоню ей – она наверняка кого-то знает. Почему бы тебе сейчас не закончить и не помочь мне с обедом? А потом посмотрим телик, согласна?

Сати, утвердительно кивнув, закрыла и собрала учебники и отнесла их к себе в спальню – идеальный ребенок, который всегда делает то, что ему говорят.

Ясмина уже накрыла на стол и теперь изучала инструкции на упаковках непонятно по какому принципу выбранной еды.

Когда Сати вернулась, миссис Ломакс стала беззаботно болтать с дочерью о «дурацком обеде», который у них получится. Она рассказала о том, что совершенно не понимает, о чем думала, когда выбирала эти блюда; скорее всего, ее голова была занята совсем другим – свадьбой в королевском семействе, разводом в королевском семействе и странной историей, прочитанной ею за ленчем, об одной глупой американке, которая отправилась в Скалистые горы, решив, что спреем против медведей надо поливать детей! «Но ведь его надо использовать, когда приближается медведь, и лить спрей надо на него! Дети попали в больницу, Сати. Ты можешь себе представить, в каком они были состоянии?»

Казалось, что история заинтересовала дочку. «Как могло кому-то прийти в голову, что спреем против медведей надо пользоваться так же, как спреем от комаров?! Хотя, с другой стороны, тебе не кажется, что в этом есть логика, Ма?» – «Конечно, милая, но только в том случае, если бы на упаковке было написано “репеллент”. А этого, совершенно очевидно, на упаковке не было». Кстати, а что Сати хочет посмотреть по телевизору? Может быть, она поищет в программе? Она может сама выбрать. Они заберутся с ногами на диван и, наверное, съедят по шоколадному мороженому. Будет очень мило, правда?

Когда еда разогрелась, Ясмина выставила все на стол и, достав ее из контейнеров, разложила по тарелкам. Затем похлопала по стулу Сати и положила ей чили-кон-карне. Себе она положила немного брюквы и спагетти карбонара.

– Я не очень голодна, Ма, – сказала Сати, встав за стулом и рассматривая еду.

– Не может быть, – сказала Ясмина. – Нам обеим надо поесть. Садись, милая. А потом…

– Мам…

– Нет уж. Садись. Поешь хоть немножко. Для меня, ладно?

Сати тяжело вздохнула и, отодвинув стул, буквально плюхнулась на него. Взяла ложку и после долгого ковыряния в тарелке положила наконец в рот немного чили. Ясмина не стала ее больше заставлять. Вместо этого она сама вооружилась ложкой, погрузила ее в тарелку и постаралась не обращать внимания на неприятный смешанный запах, шедший от разных блюд.

За столом миссис Ломакс продолжала болтать с дочерью обо всем и ни о чем. О телевидении дополненной реальности, о тяжком проступке в королевском семействе, о росте случаев буллинга[229] и о способах сокращения случаев буллинга. В общем, обо всем, что приходило ей в голову. Пока наконец не решилась на то, на что необходимо было решиться.

– Сати, милая, – начала она, – должна рассказать тебе кое о чем, что услышала сегодня от миссис Осборн. – Остановилась, ожидая, что дочь проявит хоть какой-то интерес. После того как этого не произошло, продолжила: – Я уже говорила тебе, что встретила ее в супермаркете. Так вот, сначала я расскажу тебе, что услышала от нее, а потом попрошу тебя об услуге.

Сати посмотрела на нее своими древними глазами. «Она такая хорошенькая», – подумала Ясмина. Как будто в ней соединились все лучшие черты ее родителей. То есть Мисса и Янна были результатом эксперимента в области смешения генов, а Сати была уже законченным продуктом, доведенным до абсолюта первыми двумя попытками. В двенадцать она была ребенком, на которого приятно было посмотреть. В двадцать люди будут останавливаться и оглядываться на нее. Женщины станут ей завидовать, а мужчины – страстно желать. И главной задачей Ясмины будет объяснить своей младшей дочери, насколько все эфемерно в этом мире: красота явление временное, а вот мудрость – нет.

– О какой? – спросила Сати. – О какой услуге, Ма?

– Сначала я расскажу тебе, что узнала от миссис Осборн…

И Ясмина выложила дочери все, что рассказала ей бывшая учительница Миссы: о загсе и об объявлении о свадьбе Миссы и Джастина Гудейла.

– Понимаешь, миссис Осборн зашла в загс, чтобы зарегистрировать свою собственную свадьбу. И увидела объявление… Мисса и Джастин… собираются пожениться. Ты меня понимаешь?

Пока Ясмина говорила, Сати не поднимала глаз от миски с чили. В то же время она вилкой гоняла по своей тарелке брюкву с чеддером. Но когда Ясмина закончила, девочка подняла глаза, посмотрела прямо на нее и совершенно неожиданно произнесла:

– Я же не дурочка, Ма.

Ясмина рассмеялась. Ее смех прозвучал неестественно, но она ничего не могла с собой поделать. В тоне Сати было что-то необычное. По-видимому, она обидела дочь, сама того не желая.

– Прости, милая, – извинилась она. – Я не хотела. Наверное, я хотела сказать, что такое объявление означает: регистрация совсем не за горами. Конечно, все делается по закону. Они уже взрослые. Но, думаю, нам стоит задуматься о том, не является ли это в данный момент не самым лучшим решением.

Женщина сделала паузу, чтобы собраться с мыслями и решить, что говорить дальше.

– Вот что я хочу сказать тебе, Сати, – продолжила она, – женитьба в таком молодом возрасте почти никогда не приводит ни к чему хорошему, а я не желаю Миссе такого испытания, как неудачное замужество. А ты?.. Вот и я думаю, что нет. Я просто уверена – Мисса послушается, если ты с ней поговоришь. Она знает, как ты скучаешь по ней. Она знает, что нужна тебе. И я хочу, чтобы ты с ней поговорила. Ты меня понимаешь? Я хотела бы, чтобы ты встретилась с ней в доме Гудейлов или в Блистс-Хилл – я сама с удовольствием отвезу тебя туда – и попросила бы ее вернуться домой. Скажи ей правду: мама сожалеет о том, что произошло с Вестмерсийским колледжем, и очень просит простить ее, а ты хочешь быть с ней, чего не произойдет после ее замужества…

– Она сказала, что я смогу жить вместе с ними, – резко прервала ее Сати.

Ясмина взяла стакан и отпила глоток воды.

– Милая, но ведь если они снимут этот коттедж в Джекфилде…

– Это было еще до всего этого, Ма. Она сказала мне, что когда они с Джастином поженятся, я смогу, если захочу, жить с ними. И они не собираются жить в маленьком коттедже. Они найдут себе что-то побольше. И еще она сказала, что там для меня будет комната – и не какая-то гостевая, а моя собственная спальня, – в которой я смогу жить.

Ясмина почувствовала, что во рту у нее пересохло. Губы тоже стали сухими. Даже ладони, казалось, полностью лишились влаги.

– Сати, милая моя девочка, – сказала она, – ты еще не в том возрасте, чтобы жить без мамы и папы.

– Она сказала, что сообщит мне, когда будет помолвка, чтобы я могла на нее прийти. А после этого они с Джастином заберут меня, и я буду жить с ними.

До Ясмины дошло, что она пропустила одну очень важную деталь в рассказе дочери.

– Так ты что, уже знала, что они вот-вот поженятся?

– Мисса говорила, что они собираются. То есть они оба говорили. И еще спрашивали, не хочу ли я пойти с ними в загс, но я сказала, что ты рассердишься, а они сказали, что ну и пусть, а если мне страшно, то Джастин может за мной приехать. Я сказала, что мне не страшно, но я не хочу еще больше расстраивать тебя, поэтому лучше подожду. А вот потом, когда у них все будет готово, я к ним перееду.

– А почему ты ничего об этом мне не рассказала? – Ясмина откинулась на спинку своего стула.

– А я знала, что ты скажешь «нет».

– Я не про твою жизнь с ними. Этого никогда не произойдет, можешь быть в этом уверена. Я про загс, свадьбу, их намерения… – Ясмина схватила Сати за руку. Ее пальцы сжались так сильно, что девочка вскрикнула. – Это ее будущее, – прошипела женщина. – Ты это понимаешь? Это не игрушки. И это не еще один способ дать маме пощечину. Это ее жизнь, глупая ты девчонка. И ты знала… Все это время ты знала…

– Мне больно, Ма! – Сати попыталась вырвать руку.

– Это еще цветочки… Что с тобой? Где твоя голова? Я могла бы встретить их там. Могла бы помешать этому. Я могла бы…

– Вот именно это и сказала Мисса, – глаза Сати наполнились слезами. – Она сказала, что ты на все пойдешь. Сказала, что ты ее ненавидишь. Сказала, что ты ненавидишь Джастина. Она сказала, что ты ненавидишь всех, кто с тобой не согласен.

– Я не…

– Ты делаешь мне больно! Твои ногти… Прекрати. Мам, ну пожалуйста… – Сати расплакалась. – Я здесь не останусь. Не останусь с тобой. Янны больше нет, Мисса уехала, и у меня никого больше нет, потому что я не вещь, и я буду жить с Миссой и Джастином, и ты не сможешь меня остановить, потому что если ты это сделаешь, то я убегу, и ты меня никогда не найдешь, и я поеду в Лондон и буду жить на улице и…

Ясмина ударила ее так сильно, что голова Сати откинулась назад. Понадобилось какое-то время, чтобы женщина поняла, что она дала дочери не пощечину, как намеревалась, а ударила ее сжатым кулаком.

– Сати… – сказала она. – Боже… Сати, доченька моя…

Говоря эти слова, она разжала руку. Сати вскочила на ноги и бросилась к двери. Ясмина закричала ей вслед с отчаянием, рожденным сожалением, печалью и осознанием произошедшего.

Хлопок двери сказал ей о том, что сделанного уже не вернешь.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Первое, что пришло на ум Рабии Ломакс, когда раздался звонок в дверь, была мысль о том, что полиция хочет допросить ее еще раз. Если верить телесериалам, копы прекрасно знают, что визит во внеурочное время – особенно после десяти вечера – даст лучший результат, чем тот, которого они добились в прошлый раз.

Однако, открыв дверь, Рабия нос к носу столкнулась со своим младшим сыном. Ей не очень понравилось то, что в руках у него была сумка, в которую он, по-видимому, засунул кое-какую одежду. Выражение его лица ей тоже не понравилось – оно было таким измученным, что Рабия сразу поняла: случилось что-то ужасное.

Она отошла от двери. Тимоти вошел в дом. Сначала он ничего не сказал, а просто прошел в гостиную, опустился на софу и разжал пальцы, позволив сумке упасть на пол.

– И Сати тоже, – были его первые слова, от которых у Рабии похолодело под ребрами. Она опустилась на ближайший к ней предмет мебели. Им оказалась оттоманка.

Тимоти провел ладонью по лицу, и со своего места Рабия услышала, как скрипит под пальцами щетина. Когда он посмотрел на нее, Рабия увидела, что глаза у него налились кровью, и испугалась, что он опять начал пить. Но Тимоти смог проехать весь путь от Айронбриджа и не вел себя как выпивший человек. Тогда она подумала о таблетках, но он не походил на человека под действием наркотиков.

– Она и Сати живы, – сказал он. – Я, когда спустился, сразу бросился за ней. Наверху я просто отдыхал, ничего больше, а она, наверное, подумала, что я что-то принял и теперь потерян для окружающего мира. Но это было не так, поэтому я слышал голоса и хлопок двери. Сильный. Я имею в виду хлопок. Даже окна в спальне зазвенели. Почему это так? Разучились строить, что ли?

– Что происходит, Тим? – спросила Рабия. – Ты меня пугаешь.

– Можно мне воды, Ма? Холодная из-под крана подойдет, но если у тебя есть с газом… Черт меня побери совсем! И почему я все время думаю о том, чего хочется именно мне?

Она могла бы ответить: это все потому, что он эгоист, что подтверждается наличием самого главного признака: я, я, я и опять я, и только я.

Но вместо этого она принесла ему то, что у нее было, – открытую бутылку «Пеллегрино». Тимоти стал пить прямо из горлышка.

– Так что же случилось? – повторила Рабия свой вопрос.

– Вчера утром из дома ушла Мисса. А сегодня в обед – Сати.

– Что значит «ушла»?

– Думаю, что она сначала побежала к какой-то подружке, поэтому я и стал искать ее по подругам. Но в конце концов нашел ее в доме Джастина, что вполне логично, потому что Мисса сейчас живет у него. То есть, насколько мне удалось выяснить, пока живет. До свадьбы, после которой Сати настроена переехать к ним. То есть к Миссе и Джастину.

Говорил он нудным голосом, и когда закончил, Рабия поняла, почему у него красные глаза, – они наполнились слезами. Она хотела ощутить эту боль, от которой он сейчас страдал, чтобы облегчить ее. Но неожиданно поняла, что сама не испытывает вообще никакой боли. Скорее ее охватила ярость. И не только по отношению к Тимоти, но и по отношению к ним всем.

– Я не могу с ней больше, – продолжил Тимоти. – Я пережил… пережил смерть Янны, но я не могу… Такое впечатление, что она уверилась… Но этого не может быть. Она не могла ни в чем увериться. Она всегда была уверена, а я не хотел этого видеть. Сначала я пытался с ней поговорить. Постарался объяснить, что все ее действия лишь испортят нашу жизнь. Но она отказывалась это понимать. Говорила, что это ее долг. Так же, как говорили ей ее родители. Лепи, подгоняй, строгай, дели. Все что угодно, только чтобы загнать их всех в форму, которую ты для них предназначила. Как будто своего собственного опыта ей не хватило, чтобы понять, что матерью она стала просто по залету. Но, как оказалось, ей хватило собственного опыта сделать все, чтобы девочки учились на ее ошибках. Она так это видит. Что все, что было, – ошибка. Она, я, мы вместе, всё… Ну что ж, да будет так. Я устал. У меня нет больше сил.

Рабия чувствовала, что у нее есть только один способ усидеть на месте, а не броситься на Тимоти и вытрясти из него всю душу, – это заставить сына рассказать все, от начала и до конца, хотя из его бормотания она многое уже поняла.

– Я пытаюсь разобраться в том, что произошло, – сказала женщина. – Ясмина что-то сделала. И после этого вы все ушли из дома.

Этого было достаточно, чтобы он заговорил: о плане Ясмины, по которому Джастин должен был уговорить Миссу вернуться в колледж, а потом поступить в университет; о том, как Мисса быстро об этом узнала; о том, как она ушла из дома и они с Джастином решили – то есть, может быть, они решили это давно, но кто сейчас может сказать наверняка – разместить объявление о бракосочетании; о том, как Ясмина обо всем узнала; о ее разговоре с Линдой Гудейл и о результатах этого разговора; о попытках Ясмины воспользоваться помощью Сати для разгребания всей этой навозной кучи.

– Она была вне себя, когда я спустился, – сказал Тим. – Мол, Мисса поспешно женится, а ее отец ничего не предпринимает по этому поводу, поэтому ей – Ясмине – приходится самой умолять Линду Гудейл о помощи, а потом, когда это не срабатывает – а почему это вообще должно было, черт побери, сработать? – ей приходится обращаться к Сати. Что после всего этого ей оставалось, как не обвинить во всем меня? В смерти Янны, в решении Миссы взять свою жизнь в свои руки, в том, что Сати убежала из дома после того, как ее мама заехала ей по лицу…

– По лицу?

– Так она мне сказала, но к тому моменту у нее уже началась истерика.

– Сати? Тебе что, удалось с ней поговорить?

– Речь о Ясмине, а не о Сати. А потом мне велели «отправляться на ее поиски, вместо того чтобы, черт тебя побери, глушить себя наркотой, как последний бомж под мостом. Давай, пошевеливайся!. И я дал, Ма. Одному богу известно, как я дал. Схватил кое-какую одежду, несессер для бритья и ушел, как она того и хотела.

– Ты что, хочешь сказать, что не стал искать Сати? Но ты же уже сказал…

– Стал. Как и говорил. Я хотел привести ее с собой, но она не отходит от Миссы, а Мисса – от Джастина, а Джастин категорически против того, чтобы кто-нибудь куда-нибудь уходил, после того как увидел лицо Сати. Ты знаешь, как выглядит лицо двенадцатилетнего ребенка после удара кулаком, Ма? – Тимоти уставился в потолок. Потом опять посмотрел на Рабию. – Боже, я настолько устал от того, что не могу ничего сделать, чтобы защитить их от нее…

Рабия решила, что с нее достаточно. Она встала со скоростью бегуна, услышавшего стартовый пистолет.

– Это уже, черт побери, – сказала она, – предел всему, что происходило в этом семействе.

– Слава богу, что ты это понимаешь, Ма. – Тимоти сложил руки так, как будто собрался молиться. – Ведь нет никакого способа…

– Я сейчас не о Ясмине! – рявкнула Рабия. Она подошла к софе и нависла над сыном. – И не о Миссе, или Сати, или несчастной Янне. Я говорю о тебе. Что, ради всего святого, с тобой происходит? Можешь не отвечать. Не затрудняйся! То же самое происходит с твоим братом, и от этого же умер твой дед. Так почему эта чаша должна была миновать тебя, а? С того момента, когда ты решил, что не предохранишься всего один раз – «да и как она может забеременеть от одного раза, да и я выну в самый последний момент, обязательно успею вынуть…». Так вот, с того самого момента твоей феноменальной глупости ты все время старался выбрать самый легкий путь, а я была рядом и все старалась помочь и облегчить тебе жизнь. Но больше этого не будет. Ты меня слышишь? Ты хоть немного меня понимаешь? Может быть, ты действительно дошел до предела с Ясминой, а вот я точно дошла до предела с тобой. Ты не будешь жить у меня, Тимоти, – не смей говорить, что не в этом твой главный план, – это так же невозможно для тебя, как жизнь на Таити. Ты уже вырос, и тебе придется сделать все самому, потому что я не собираюсь брать на себя ответственность за твою жизнь и вечно тащить ее на своих плечах. Если Ясмина что-то не так сделала с девочками – а я не говорю, что этого не может быть, – то что, разрази тебя гром, ты сам сделал правильно? Ей приходилось растить девочек одной. Правда, это не объясняет и не оправдывает того, что она сделала. Но это делает ее поступки логичными, если вспомнить, что она выбрала, когда решила соединить свою жизнь с твоей.

Этот ее монолог, без сомнения, оказался для Тимоти громом среди ясного неба. Но он сейчас находился всего в нескольких дюймах от обрыва, и падение в пропасть означало, по мнению Рабии, что он окажется таким же лузером, как и его брат, и лишится всего по той простой причине, что не сумел взять себя в руки – боже, она рассуждает сейчас как психолог в телевизоре! – и стать хозяином своей собственной судьбы. Ведь гораздо проще считать, что все тебе должны – должны выпивку, наркотики, секс и все, что, черт побери, угодно. Но если так не думать, то приходится заняться чем-то другим. А это, видит бог, требует напряжения. Жизнь вообще требует усилий, и ему пора наконец понять это.

– Прекрати на меня таращиться! – прикрикнула Рабия. – Закрой рот, сядь прямо и прекрати сваливать вину на всех, кроме себя. Сегодня ты можешь остаться здесь, Тимоти, и то только потому, что уже поздно. Завтра утром ты разберешься со всем этим бардаком как муж, отец и мужчина, а на тот случай, если ты этого не станешь делать, «потому что пытался уже много раз, и какой во всем этом смысл, и все равно я не могу достучаться до Ясмины и бу-бу-бу и ба-ба-ба», я буду рядом. Но не для того, чтобы сделать это за тебя. А для того, чтобы убедиться, что ты пытаешься это сделать. А теперь отправляйся в гостевую комнату и не попадайся мне на глаза до утра.

На мгновение Рабия подумала, что зашла слишком далеко, но он вдруг, совершенно неожиданно, сказал: «Спасибо, Ма», после чего вместе с сумкой отправился в гостевую и закрыл за собой дверь.

Май, 23-е

Ладлоу, Шропшир

По собственному опыту Линли знал, что если человек решился солгать один раз, он будет продолжать лгать и дальше. Поэтому, после разговора с Деной Дональдсон, он согласился с мнением Барбары Хейверс, что ПОП замазан по самую макушку – по крайней мере, в плане девушек-студенток в Ладлоу. Вся проблема заключалась в том, что у них не хватало доказательств. И хотя Гарри Рочестер действительно не один раз видел, как Раддок загружает пьяниц в свой патрульный автомобиль, а также действительно видел Фрэнси Адамиччи в компании с полицейским, больше ничего на ПОПа у них не было, а такие свидетельства ни один обвинитель в мире не решился бы представить суду.

Была еще сцена между Раддоком и Деной, которую ночью наблюдала сама Барбара, но это тоже практически ничего им не давало. Обе девушки могли обвинить ПОПа в сексуальных домогательствах, а Раддок с тем же успехом мог обвинить их в лжесвидетельстве, связанном с тем, что девушки хотят отомстить ему за то, что он выполняет свою работу и освобождает улицы от пьяниц. И чем больше об этом будут говорить, тем больше появится свидетелей, подтверждающих его точку зрения, и тем меньше будет фактов, которые свидетельствовали бы в пользу девушек. Итак, хотя и у Томаса Линли, и у Барбары Хейверс создалось определенное мнение о Гэри Раддоке и о том, как он пользовался своим положением полицейского общественной поддержки, ничего конкретного на него у них не было.

Томас позвонил Нкате с утра, сразу после того, как встал, принял душ, побрился, оделся и взял в руки чашку утреннего чая, приготовленного в номере. О кофе, приготовленном в номере, он не мог даже подумать. Усевшись на край кровати, Линли набрал номер сержанта и спросил, как только услышал его голос:

– Ну как, есть что-нибудь? Видит бог, нам это сейчас просто необходимо.

– Что, все так плохо уже с утра? – поинтересовался Нката.

– Просто готовлюсь к новому дню, – ответил инспектор.

Нката начал с Вестмерсийского управления полиции, где Раддок проходил подготовку полицейского общественной поддержки. Он смог выйти на нескольких бывших инструкторов Раддока, и то, что они о нем рассказали, свидетельствовало, по словам Нкаты, о том, что «Раддок – парень серьезный и преданный делу». По всей видимости, он был настроен стать кадровым полицейским – несмотря на все проводимые сокращения – и выбрал правильный путь. Раддок оказался умнее, чем большинство…

– Минуточку, – прервал сержанта Линли. – Нам говорили, что у него были какие-то проблемы с обучаемостью. Разве не так?

– Я имел в виду «умнее» в несколько другом аспекте, инспектор, – пояснил Нката.

Оказалось, что в тренировочном центре Раддок научился компенсировать свои проблемы умением завести тесные связи со всеми, кто стоял выше его по служебной лестнице. «Благодаря этому его имя было на слуху и его все знали», – рассказал Нката.

– Могу сказать, инспектор, что место ему было практически гарантировано. То есть место ПОПа, поскольку, пока он учился, сокращения приняли массовый характер.

Все это было интересно, но мало о чем говорило, за исключением того, что молодой человек нашел удачный способ компенсировать свои недостатки.

– Что-нибудь еще? – спросил Линли.

– А вот биография у него интересная.

– Думаю, что речь идет об этой секте в Донегале? – Инспектор заварил себе чай в одном из вездесущих гостиничных жестяных чайников и сейчас наполнил чашку по второму разу.

– Именно, – согласился Нката. – И здесь начинается самое интересное. Он говорил Барбаре, что на секту наехала Гарда?[230] Это было лет десять назад.

– А что случилось?

– Сексуальные преступления массового характера. Лидеры секты утверждали, что указания Господа написаны в Библии: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…»[231]. Так что они просто следуют им, понимаете? Только они никому не оставляли выбора, включая мальчиков и девочек. Если мальчик выглядел достойным кандидатом в «департамент приумножения и размножения», его забирали в место, которое называлось «Дворец Воли Господа» и которому, по моей информации, было далеко до дворцовой роскоши.

– Не буду спорить, – заметил Линли.

– Там ему разрешали заняться делом с той женщиной, которую для него подбирали. Возраст не имел никакого значения. Для мальчиков все это начиналось где-то в возрасте двенадцати лет, для девочек – как только они достигали детородного возраста. Больше везло тем, кто развивался медленнее. Остальные же… Самая младшая родила в возрасте одиннадцати лет.

– Боже… Я ничего такого не помню, Уинстон. А об этом писали в газетах?

– Наверное, но так как это было в Республике, а не на Севере[232], то большого шума здесь это не наделало. Да и вообще, вы что, можете вспомнить, где были и чем занимались десять лет назад? Я помню лишь, что пытался развязаться с армией, и то, что происходило в других странах, меня мало интересовало.

– А что произошло с теми детьми?

– Несовершеннолетних отправили в приюты… Сколько лет тогда было вашему клиенту?

– Думаю, лет шестнадцать. Он говорил Барбаре, что сбежал, когда ему было пятнадцать.

– Вполне возможно. На какое-то время он исчезает с радаров. А потом появляется в Белфасте, где занимается строительством; ему уже восемнадцать. Оттуда через Уэльс он добирается до Англии, где работает плотником. За все это время Раддок ни разу не нарушал закон, инспектор. Может быть, он не рассказал Барбаре всего об этой секте – например, об этом «Дворце Воли Господа» и обо все остальном, – но, с моей точки зрения, он чист.

«Хотя это не значит, – подумал Линли, отключаясь, – что он не может быть замазан в чем-то другом». Однако изыскания Уинстона опять ничего им не дали, и они ни на йоту не приблизились к возможности загнать Раддока в угол на основе обвинений, касающихся его поведения с молодыми женщинами.

Когда телефон зазвонил вновь, Томас взял его машинально, будучи уверенным, что это звонит Нката.

– Что-нибудь забыли? – спросил он – и услышал в трубке резкий голос Изабеллы Ардери.

– Ты что, избегаешь моих звонков, Томми? – поинтересовалась она. – Какого черта ты не перезвонил?

Голос у нее был абсолютно нормальным, что принесло ему некоторое облегчение. Голос у нее был абсолютно нормальным, что заставило его слегка напрячься.

– Простите, командир, – извинился Томас. – Мы здесь немного закрутились.

– Когда я вам звоню, инспектор, вы должны мне перезванивать. Я ваш старший командир. И если про себя вы сейчас добавили «пока», то я посоветовала бы вам не торопиться.

– А я и не подумал ничего такого, командир.

– Рада это слышать. Достаньте-ка фото с места преступления. Когда они будут у вас в руках – на что я даю вам не больше десяти минут, – перезвоните мне. И звоните из такого места, где никто не сможет услышать наш разговор. Я ясно выразилась?

– Это относится и к Барбаре Хейверс? – уточнил Линли.

– Не говорите ерунды. Я не настолько глупа, чтобы поверить в то, что вы не перескажете ей нашу беседу практически дословно. Так что быстро за фотографиями, и перезвоните.

Айронбридж, Шропшир

Рабия подняла сына на рассвете. Сама она вполне могла бы поспать еще пару часиков, но это было одной из тех вещей, которые сегодня были исключены. Так же как и то, что кто-то из них – Ясмина или Тимоти – отправится на работу. Они должны будут остаться дома, даже если ей придется привязать обоих к кухонным стульям. С Тимоти никаких проблем не будет – наверняка он уже давно появляется в аптеке когда бог на душу положит. А вот с Ясминой будет посложнее, потому что ей придется отменять прием пациентов. Но она это сделает. По мнению Рабии, наступало время последнего, отчаянного усилия.

Направляясь будить своего младшего сына, миссис Ломакс подготовилась, как на войну. То, что он сообщил ей вчера, было настолько чудовищно, что, когда Тимоти появился у нее на пороге, она забыла обыскать его карманы и сумку. Так что она была почти уверена, что он наглотался всякой дряни, а в этом случае разбудить его будет непросто. Поэтому Рабия захватила с собой кувшин с водой, так как это было единственное доступное ей оружие. Но оказалось, что Тимоти сидит в кровати. Правда, глаза у него были закрыты, но он не спал и сразу же открыл их, как только открылась дверь.

– Я приехал без них, – сказал он, увидев кувшин. – Торопился. Иначе, поверь, обязательно захватил бы их. Я совсем не спал.

– Я тоже. Вставай. Мы едем в Айронбридж.

– Ма…

– Ты что, думаешь, что мне все это доставляет удовольствие? Что у меня есть какие-то готовые решения относительно той хрени, в которую ты превратил свою жизнь?

– А если нет, то какой во всем этом смысл?

– Смысл в том, детка, что тебе самому придется их искать. Они должны быть у тебя с Ясминой, и сегодня вы их обсудите.

– Она не захочет.

– Ты что же, действительно думаешь, что меня хоть как-то волнуют желания Ясмины? Вставай, одевайся, и в машину. Ты поедешь в Айронбридж, а я поеду за тобой.

Она дала сыну четверть часа, потому что он захотел принять душ. Пока Тимоти был в ванной, Рабия собрала с пола разбросанные вещи и сложила их в сумку. Ее она отнесла к входной двери. Теперь это наглядно покажет Тимоти, насколько ей не хочется, чтобы он прятался от своих проблем у нее в доме.

Одевшись, сын ни словом не обмолвился о сумке. «Повезло, – подумала Рабия, – что какую-то одежду он захватил с собой в ванную, иначе ему пришлось бы ехать в Айронбридж в пижаме». Правда, ей это было все равно.

В такой час транспорта на улицах еще не было, за исключением двухсекционного грузовика в районе Бриджнорта, который пытался въехать в центр верхнего города. А так им приходилось следить лишь за тем, чтобы не наехать на какое-то испуганное животное, выскочившее на дорогу, по которой они неслись навстречу занимающемуся рассвету.

Приехав в Айронбридж, Рабия зашла в дом одна, велев Тимоти ждать у входной двери. По звукам на кухне она догадалась, что Ясмина тоже встала сегодня пораньше. Сразу не увидев своей невестки, Рабия сделала знак Тимоти, что тот может войти в прихожую, где должен отсиживаться до тех пор, пока его не позовут.

Ясмину Рабия нашла на кухне – женщина стояла перед открытой коробкой с надписью «Hello Kitty», принадлежавшей Сати. Она обрезала корочки у сандвича, который, очевидно, приготовила для дочки. Вместе с ним она положила яблоко, небольшую упаковку фиников, такую же упаковку чипсов и пачку апельсинового сока с приклеенной к ней трубочкой.

Ясмина резко обернулась, услышав слова Рабии:

– Неужели ты думаешь, что она сможет съесть все это после вчерашнего?

Женщина быстро оправилась от удивления, что ее свекровь появилась у нее на кухне в шесть часов утра, и вернулась к своему занятию.

– Как я вижу, Тимоти все вам рассказал, – сказала она. – Я отвезу это Сати в школу. Хочу извиниться перед ней.

– А ты не слишком торопишься?

Ясмина оглянулась через плечо, но ничего не сказала.

– Мне кажется, ты слишком оптимистична, – продолжила Рабия. – Прежде всего, она вообще может не появиться в школе со следами вчерашнего на лице. И потом, она может не захотеть говорить с тобой, даже если будет там.

– Пусть будет что будет, – ответила Ясмина с чувством собственного достоинства, что было довольно странно, принимая во внимание все, что случилось. – Я должна это сделать, мама.

Рабия сделала шаг вперед, протянула руку и захлопнула коробку для ленча.

– Если уж мы заговорили о том, кто что должен сделать, то вот тебе мой совет: ты должна, черт возьми, сесть – хочешь здесь, хочешь в другом месте, – и мы все трое должны поговорить.

– Но вы же знаете, что Сати ушла.

– А речь вовсе не о Сати… Тимоти, где ты там?! – крикнула Рабия.

Тот появился от входной двери. Сейчас он напомнил Рабии маленького мальчика, и она вдруг поняла, как мало ее сын изменился за все эти годы. У него было то же самое виноватое выражение лица, которое появлялось у него всегда, когда его ловили на том, что ему запрещалось делать, и в котором была надежда на прощение, если он будет выглядеть достаточно трогательно. Когда-то это срабатывало, и сейчас Рабия корила себя за это.

Когда Тимоти присоединился к ним на кухне, она сказала:

– Я здесь не затем, чтобы решать проблемы вашего супружества. Этим вы, если захотите, займетесь сами. Но я здесь для того, чтобы сказать вам: вы не выйдете из этого дома до тех пор, пока здесь не появлюсь я, так как меня волнуют Мисса и Сати, а не вы двое. Сейчас я уезжаю, чтобы поговорить с ними. Если мне повезет, я смогу привезти с собой одну из них, а если на то будет воля Господа, то и обеих. Но мы трое прекрасно знаем, что ничего этого не произойдет, если кто-то из вас решит выйти из игры.

– Ма, – подал голос Тимоти, – можно я съезжу? Я не сделал ничего…

– Ради всего святого, не пытайся убедить меня, что ты ни в чем не виноват. Я здесь не для того, чтобы доискиваться до причин, и вам тоже не стоит этим заниматься. Я здесь потому, что мы пока еще одна семья, и я надеюсь, что мы ею и останемся. О чем-то другом я даже думать не хочу, и если вы с этим не согласны, то советую вам поменять точку зрения. Нам предстоит сделать чертовски много помимо того, что мы все должны измениться. Извинения никому не нужны, если они не подкреплены переменами. Хоть кто-то из вас понимает, о чем я сейчас говорю? Можете не отвечать. Просто дайте мне этот гребаный адрес Гудейлов и оставайтесь в доме до моего возвращения.

Ни один из них не попытался спорить. Ясмина нашла и передала Рабии адрес. Женщина уехала.

Найти дом Гудейлов оказалось не так уж сложно. Они жили в самой высокой части города, почти на опушке леса. Для того чтобы добраться туда, Рабии пришлось проехать по тому району, в котором во время промышленной революции жили магнаты, владельцы местных производств, менявшие под себя все, начиная с кованых решеток вокруг жилища и кончая формой изысканного фарфора. Они занимали гигантские георгианские усадьбы, построенные из кирпича, которые за прошедшие сто лет значительно обветшали, но некоторое из них в последние годы были уже отреставрированы во всей своей классической красоте. Гудейлы жили не в этих домах, а скорее за ними и выше их. Это был еще один район, переживший тяжелые времена, но, опять-таки, некоторые дома в нем находились в процессе реставрации. Чего нельзя было сказать о доме Гудейлов.

Он, как и многие другие вокруг, был построен из брозелейского кирпича[233]. Перед домом располагался палисадник, что отличало его от домов, расположенных ниже по склону, которые выходили прямо на дорогу. Когда Рабия припарковалась, вылезла из машины и направилась к входной двери, она поняла, что палисадник был настоящим полем боя. Гномы из гипса, одетые в самодельные килты[234], противостояли здесь своим английским врагам, тоже гипсовым гномам, но одетым на этот раз в нормальную гномскую одежду. Их принадлежность к Англии подчеркивалась «Юнион Джеком»[235] на заднем плане и пластмассовыми мушкетами и резиновыми саблями в руках. Некоторые из этих солдат, увы, пострадали от рук горцев. Двое из них потеряли головы, а один – руку.

Рабия невольно улыбнулась. Насколько она помнила, у Гудейлов имелось пятеро детей, и самый взрослый из них был лет на десять старше Джастина. Так что здесь наверняка играли их внуки. И довольно креативные внуки.

Она громко постучала, и дверь ей открыла Сати. В руках у нее была миска с хлопьями и ложка, а на подбородке красовалась молочная капля. Когда она увидела Рабию, глаза у нее увеличились до размеров однопенсовика. Было видно, что она не знает, как поступить, потому ее рот сначала открылся, потом закрылся, а потом девочка втянула в него нижнюю губу, прежде чем оглянуться через плечо в глубь дома.

– Сначала пригласи бабушку войти, – сказала Рабия. – Потом крепко обними ее. И этого для начала будет довольно.

Сати отступила со все еще вытаращенными глазами. Миску можно было поставить только на пол, что она и сделала, подчиняясь прямому приказу. И то, что она это сделала, заставило Рабию почувствовать мимолетное сожаление. Дочерям Ломаксов надо было бы научиться бороться за право быть личностями, но, к сожалению, в этом вопросе они потерпели поражение. Почему она не обратила на это внимания раньше?

Рабия крепко обняла девочку и поцеловала ее в макушку. Затем, приподняв ее голову за подбородок, взглянула на след от удара.

– Твоя мама очень расстроена случившимся, – сказала она. – И хотела бы лично попросить у тебя прощения.

Большие глаза девочки предательски заблестели, но ей удалось сдержать слезы.

– Мисса говорит…

– Не надо, Сати. Я приехала не для того, чтобы уговаривать тебя вернуться домой. Я хочу поговорить с Миссой. А когда ты поедешь домой, если вообще поедешь, зависит только от тебя. Понятно?

Сати подняла с пола миску с хлопьями.

– Хорошо, – прошептала она.

– Все еще проблемы с математикой?

Девочка кивнула.

– С этим надо будет разобраться. А пока, девочка моя, позови мне Миссу. Скажи ей, что я хочу поговорить, но не о том, когда вы собираетесь вернуться домой, к маме.

– Хорошо, – ответила Сати и улыбнулась Рабии такой робкой улыбкой, что у женщины защемило сердце. Девочка ушла наверх, а миссис Ломакс отыскала гостиную.

Она была – так же как и палисадник перед домом – сделана для того, чтобы доставлять радость детям. В ней находились десятки игрушек, и все они были аккуратно разложены по коробкам, на каждой из которых значилось имя ребенка. Целую полку занимали настольные игры, а в дверном проеме, ведущем в столовую, висели детские качели. Повсюду стояли фотографии: внуки, свадьбы, крещение, выпускные. Здесь же была витрина, предназначенная для коллекционных предметов, в которой находились гипсовые отпечатки детских ручек и ножек, а также несколько бронзовых копий детской обуви.

– Полагаю, миссис Ломакс?

Рабия обернулась. Перед ней стояла почти пожилая женщина, аккуратно одетая в клетчатую юбку, сшитую на заказ блузку и жилет. «Должно быть, это Линда Гудейл». В ее голосе не было никакого радушия, но Рабия объяснила это тем, что мать Джастина полагает, что бабушка Миссы появилась на пороге ее дома в качестве эмиссара семьи.

– Меня зовут Рабия, – представилась она. – Прошу прощения за это вторжение. Я приехала поговорить с Миссой. Кстати, ее мать меня не посылала. Это не имеет никакого отношения к… – Рабия не знала, как поточнее выразить свою мысль, и жестом обвела вокруг комнаты. – Ни к чему это не имеет отношения, кроме как к Ладлоу…

– Она не вернется, если вы приехали за этим. Мисса попыталась объяснить это своим родителям. Правда, безуспешно.

– Все абсолютно понятно, – сказала Рабия. – Я хочу сказать, что Мисса достаточно взрослая, чтобы иметь свое собственное мнение. Я могу с ним не соглашаться, но я полностью за то, что молодая девушка обязана его иметь.

Тут Рабия услышала, как кто-то спускается по лестнице, и в комнате появился Джастин. Она была потрясена тем, какой же он огромный, – это было не так заметно, когда он находился в кузнице Викторианского музея. Как и его мать, молодой человек был одет в рабочую одежду, а волосы завязал на затылке, как того требовала традиция.

– Если вы приехали, чтобы отговорить ее, миссус Ломакс, то ничего не выйдет, – сказал Джастин.

– Отговорить от чего? – задала вопрос Рабия. – От того, чтобы она жила у вас? Я приехала не для этого.

– Я о свадьбе, – пояснил молодой человек. – Моей и Миссы. В следующем месяце.

Рабия почувствовала легкий ужас от самой идеи, что Мисса всего через месяц выйдет за кого-то замуж, и это принимая во внимание хаос, царивший у нее в семье. «Интересно, может быть, именно она это обсуждала с Дрюиттом?»

– В таком случае прими мои поздравления, – с трудом выдавила она. – Мне не говорили когда. Сказали просто, что скоро.

– Мама этого не хочет, – раздался голос Миссы. Она абсолютно неслышно спустилась по лестнице и теперь стояла возле Джастина. В отличие от молодого человека и его матери, было видно, что ее только что подняла с кровати сестра, потому что одета Мисса была в халат и тапочки, а волосы со сна торчали во все стороны. – Так что если ты хочешь поговорить об этом, то можешь сразу повернуться и уезжать, Ба.

Рабия отмахнулась от нее, надеясь, что это небрежное движение успокоит не только девушку, но и Джастина с матерью.

– Боже мой, да обними же ты меня, наконец, – сказала Рабия. – По мне, так выходи за кого хочешь и когда хочешь. А вот если не пригласишь на свадьбу, я сильно обижусь.

Казалось, что ее слова не убедили Миссу, но она вошла в гостиную и позволила бабушке обнять себя, ответив ей тем же. По мнению Рабии, это был шаг номер один. Шагом номер два было избавиться от присутствия Джастина и его матери, чтобы они с Миссой могли переговорить с глазу на глаз. И Рабию совершенно не волновало то, что она может показаться им слишком нахальной.

– Можно мне чашечку кофе, Джастин? – попросила она.

Тот обменялся взглядами со своей матерью. Казалось, что они сказали друг другу что-то важное.

– Конечно. Сейчас сделаю. Прошу вас, располагайтесь, – произнесла Линда Гудейл, стараясь продемонстрировать гостеприимство в столь раннее утро.

Линда была нейтрализована, но Джастин стоял как столб, и Рабия сказала ему прямо в лоб:

– Джастин, мне надо поговорить с Миссой наедине. И я не собираюсь обсуждать ваши отношения, поэтому беспокоиться тебе не о чем.

Мисса посмотрела на молодого человека, который ждал ее решения.

– Джасти, бабушка не сможет ни в чем меня переубедить, – сказала она после небольшой паузы. – Всё в порядке, не беспокойся. И передай это Сати, хорошо?

Джастин наконец ушел, но Рабия видела, что сделал он это неохотно. Она подождала, пока его шаги не смолкли наверху, и быстро заговорила с Миссой:

– Речь пойдет не о Сати. И не о твоей матери или отце. Не о том, что они собой представляют, что сделали и тому подобное. Речь пойдет о нас с тобой.

Казалось, что Мисса озадачена этими словами, что вполне могло быть правдой. Рабия и ее внучка всегда были очень близки, и то, что вдруг появилась необходимость обсудить их взаимоотношения, могло озадачить кого угодно.

– Детективы из Лондона были у меня уже три раза, Мисса, – продолжила Рабия, – и все три раза я им врала. Насколько я понимаю, в нашей семье все врут, за исключением, может быть, Сати, которая слишком мала, чтобы этому научиться, но я хочу положить этому конец. Подожди, ничего не говори. Я была готова поверить, что ты семь раз встречалась с Йеном Дрюиттом для того, чтобы получить от него какую-то поддержку в твоем решении оставить Вестмерсийский колледж. Я могу понять, что такая поддержка была тебе необходима, поскольку в другом месте ты ее найти не могла. Но я не могу понять одного – почему ты вдруг решила, что твоя родная бабушка не поддержала бы тебя в твоих начинаниях? Более того, я совершенно не могу понять твое внезапное решение бросить учебу. Подожди, милая, не отвечай. Вижу, как тебе хочется, но я еще не закончила. Ты жила у меня в доме, и мы были далеко не чужими друг другу людьми, правда? Я знала это тогда и знаю сейчас – тебе нравилось в колледже, ты отлично училась, тебе нравился твой тьютор и предметы, которые ты изучала. А потом, неожиданно… все стало с точностью до наоборот.

– Мне стало трудно, Ба, – подала голос Мисса. – Но никто…

– Прошу тебя, прекрати. Такой человек, как ты, не может неожиданно превратиться из блестящего ученика в полного неуча. Поэтому… Что-то произошло между этими двумя периодами в твоей жизни. Несмотря на то что Дена Дональдсон изворачивалась как могла, когда я говорила с ней, я поняла: она в курсе того, что произошло. Но она хранит тебе верность… Так что же это было?

Мисса горько рассмеялась, при этом стараясь не смотреть на бабушку.

– Что? – повторила вопрос Рабия. – Ты должна рассказать мне. У лондонских полицейских есть твои данные. Они знают, где тебя искать.

– Но у них нет данных об этом адресе, – заметила Мисса. – Они о нем ничего не знают. Конечно, ты можешь сообщить им его, но…

– И именно это я собираюсь сделать, если ты будешь продолжать врать мне. Я не шучу, Мисса. Они занимаются самоубийством, которое, по их мнению, таковым не является, и только очень наивная девочка может надеяться на то, что они не перетрясут всех, чтобы добраться до сути. Мне всегда нравилось твое простодушие, но… Мисса, что случилось?

Девушка стала беззвучно всхлипывать. Она прикрыла рукой рот, как будто хотела остановить слезы, а когда это не помогло, то впилась ногтями себе в кожу. Рабия встала, подошла к ней и, обняв девушку, прошептала ей на ухо:

– Что, Мисса? Прошу тебя, ты должна мне все рассказать.

– Это все сидр, – сказала наконец Мисса.

– Сидр? Какого черта… Сидр?

– Я все пила и пила. Не думала, что сидр такой… А потом я внезапно опьянела. Это произошло совсем неожиданно, и домой мне ехать было нельзя. Потому что ты решила бы, что я такая же, как папа и дядя Дэвид, так что я не могла… Не могла, Ба…

Ладлоу, Шропшир

Резкий стук в ее дверь сопровождался приятным на слух баритоном инспектора Линли, который произнес: «Барбара? Прошу прощения, но вынужден вас разбудить. Мне позвонила Изабелла, и…»

«Изабелла, Изабелла…» – подумала Барбара и ухмыльнулась про себя.

– Так точно, – сказала она. – Уже иду. – И выкатилась из кровати.

Она уже почти дошла до двери, когда сообразила, что на ней надета одна из тех безразмерных футболок с лозунгом на груди, которые она покупала и использовала вместо ночных рубашек. То, что было написано на ее груди сейчас, по определению не могло позабавить ни одного командира: «И вы всё еще говорите, несмотря на выражение моего лица?»

– Сейчас, только наброшу на себя что-нибудь! – крикнула она.

– Конечно, – ответил инспектор. – Но я уже видел ваши веселенькие ночнушки, если помните. Где это было – в Корнуолле? Или в Касвелине? У меня тогда была голубая пижама, а вы щеголяли в своей живописной маечке. Не припоминаете?

– Мне кажется, сэр, что на вас тогда было банное полотенце. Вы тогда как раз закончили ваше утреннее бог знает что. – Барбара поспешно натягивала пару брюк на шнуровке.

– Неужели? – опять подал голос инспектор. – Просто кошмар… Подумать только, я в полотенце в общей ванной! Страшно даже представить себе… Послушайте, Барбара, командир ждет моего звонка. Она совсем не рада, что мы оба проигнорировали ее вчерашние вызовы. Мне нужны лишь фото с места преступления, вот и всё. Если хотите, можете подсунуть их под дверь.

Но этого Барбара делать не собиралась. Она хотела знать, что пришло в голову суперинтенданту. Поэтому решила не париться по поводу футболки, ведь поиски в багаже дали ей еще две, схожие по дизайну. Так что она подошла к двери и открыла ее.

Линли, что совершенно естественно, был полностью и очень тщательно одет. Она увидела, как он прочитал лозунг на ее груди.

– Впечатляет, – только и сказал инспектор.

– Прошу прощения, – извинилась Барбара. – Я просто не думала, что вы вот так заявитесь.

– Я бы и не заявился, если б только она не перевозбудилась. Это я о командире. И не волнуйтесь вы так по поводу майки. С того момента, как мы стали встречаться, мне случалось видеть на вашей груди надписи и похуже… – Нахмурившись, Линли продолжил: – Прошу прощения. Я не это хотел сказать. Можно?.. – Это относилось к разрешению войти. Сама Барбара просто ворвалась бы в помещение, если б они вдруг поменялись местами, – но не таким человеком был Линли.

Сержант открыла дверь. Файлы лежали на кофейном столике, поэтому инспектор сразу же направился к дивану. Со своей стороны, Хейверс более внимательно просмотрела весь ворох одежды и наконец нашла подходящий топ. Она захватила его с собой в ванную комнату, где избавилась от футболки, нашла бюстгальтер именно на том месте, где повесила его на крючок для халата, и, надев все это, натянула через голову свитер. Когда сержант вышла из ванной в этом более презентабельном одеянии, то увидела, что Линли уже надел очки и набрал номер на мобильном. А еще она заметила, что инспектор включил громкую связь, так чтобы она тоже могла слышать Изабеллу Ардери.

Та как раз произнесла: «…тела и того, что рядом». И терпеливо ждала, пока инспектор не просмотрит все фото и не выберет из них те, на которых было изображено тело Йена Дрюитта там, где его обнаружили. Их Томас отложил на столик.

– Они передо мной, – сказал он.

– Там на них видна удавка?

– Это не удавка, – поправил Линли, – это называется…

– Я знаю, как это называется, Томми. Ты можешь называть это как хочешь, но только найди мне это фото и скажи, что ты на нем видишь.

Барбара присоединилась к Линли на диване. Они переглянулись. Но инспектор сделал то, что ему было велено, и отыскал фото, на котором было видно и тело Дрюитта, и стóлу – на ней он повесился. Стола была похожа на змею, греющуюся на солнце.

– Нашел, командир, – доложил Томас.

– Какого она цвета? – поинтересовалась Ардери.

– Стола? Красного.

– Что и требовалось доказать, – выдохнула Изабелла.

Барбара не понимала, что это доказывает, но суперинтендант продолжила:

– Вчера вечером я была в церкви…

Оба детектива подняли брови.

– …возле реки. Я пошла прогуляться, добралась до Патни-Бридж, а там в церкви как раз шла вечерняя служба. Все как положено – хор, священник, молитвы и песнопения.

От мысли о том, что Ардери ударилась в религию, Барбара закатила глаза. Но Линли, казалось, понимал, что суперинтендант начала этот разговор не просто так.

– Священник, Томми, – сказала Ардери. – Священник, диакон, или как там еще… Я его увидела, но сначала не сообразила. Его одеяние было зеленым.

Барбара никогда не ходила в церковь, даже на Рождество, на Пасху или во время национальных трагедий. Она не была верующим человеком. А вот Линли не зря имел целую церковь в своем поместье. Там не только были похоронены его предки и члены его семьи, но и проходили службы. Он ведь был продолжателем ветви графов Ашертонов, которые вот уже более трех сотен лет служили примером для своих подданных.

Именно поэтому Барбара не слишком удивилась, когда услышала:

– Боже… Он ведь умер в Великий пост. Облачение должно было быть фиолетового цвета.

– Мне и в голову не приходило, что цвет может что-то значить, – сказала Ардери, – но стало любопытно, и, вернувшись домой, я пошарила в Сети. Красный – это самый редкий из всех используемых цветов, Томми. Его надевают лишь на День всех святых, на Пятидесятницу и во время конфирмации[236], или рукоположения. Я проверила – Днем всех святых и не пахло.

– И это было накануне Пасхи – значит, Пятидесятница тоже отпадает, – добавил Линли. – Я должен был сам заметить это, командир.

– Неважно, – сказала Изабелла, – но я могу сказать, что теперь он у нас на крючке.

– Похоже на то, – ответил инспектор.

Он разъединился и взглянул на Барбару. Выражение лица у него было созерцательное, но Хейверс решила, что сейчас не до загадок.

– Как мы всегда и говорили, сэр, – сказала она.

– О чем вы, сержант?

– О том, что невозможно предусмотреть всего, когда дело касается убийства.

Айронбридж, Шропшир

Ясмина услышала его шаги наверху. Он так хлопал дверьми и с таким шумом выдвигал и задвигал ящики, что напоминал грабителя, обшаривающего дом в поисках сокровищ. Когда она поднялась, Тимоти скрылся в ванной. Это было странно, потому что ей казалось, что туда он должен был заглянуть в первую очередь.

Естественно, Ясмина знала, что ищет муж. Просто он еще не знал, что, когда накануне не вернулся домой, она предприняла некоторые шаги. Но понял он это, если судить по его судорожным поискам в ящике, где хранились лекарства, довольно скоро. Ясмина догадалась, что ванную он, скорее всего, обшаривает по второму разу. Наверное, уже осмотрел шкафчик с лекарствами, перешел на комнаты, а потом вновь вернулся сюда.

– Я их выбросила, – сказала Ясмина, стоя в дверях.

– Кто бы, твою мать, сомневался… И что еще ждет меня в будущем?

Тимоти протиснулся мимо нее и прошел к их супружеской кровати. Опустившись на нее, он положил голову на руки и ладонями сжал череп. Потом вцепился пальцами в волосы и стал дергать их вперед-назад.

– А ты вообще можешь хоть во что-нибудь не вмешиваться? – спросил он наконец, подняв голову.

– Мне жаль, что с Сати так получилось, – сказала Ясмина. – Когда я дала ей…

– Ты хочешь сказать, Ясмина, когда ты ударила ее кулаком. Речь идет не просто о «дала ей», потому что этого никогда не было. Хотя и «дать ей» было бы достаточно мерзко – наказывать собственного ребенка, потому что он не хочет сделать то, что ты от него требуешь… Но ударить кулаком? Ты хоть представляешь себе, чем все это может закончиться? Или ты надеешься на то, что она что-то соврет, когда завуч спросит ее, что случилось с ее лицом? А он обязательно это сделает, и ты об этом прекрасно знаешь. Это же его работа. Она что, скажет, что столкнулась с дверью? Думаю, что такую отмазку еще никогда не использовали дети, которым грозила бы опасность в виде органов опеки…

Тимоти расхохотался, встал с постели и подошел к окну. По его позе можно было предположить, что он хочет заехать кулаком прямо по стеклу, но вместо этого муж резко повернулся лицом к комнате, и Ясмина вздрогнула от испуга.

– Тимоти, Сати никогда… – начала она.

– Немедленно заткнись. Сати надо будет просто рассказать, что произошло в действительности, и после этого уже никто не поверит в историю, которую ты сочинишь для того, чтобы объяснить разбитое лицо нашей дочери.

Она сделала шаг к нему, но постаралась не подходить слишком близко.

– Я не била ее по лицу! Я вообще не хотела ее ударить!

– Это просто дежавю какое-то… Ты прямо как твой отец. Что ты сотворила с Сати? Он поступил бы точно так же.

В этом что-то было… но это было неправдой.

– Я пытаюсь… – заговорила Ясмина, – я пытаюсь… Тимоти, всю свою жизнь я старалась…

– Только не заводи свою шарманку о том, что ты старалась сделать как лучше, – всю эту муру ты просто пытаешься использовать в свое оправдание. Я сэкономлю твое время и сам все расскажу. Вот что в действительности происходит, Ясмина: ты никогда даже не пыталась, и я не имею права судить тебя, потому что тоже не пытался. Я мог бы попытаться остановить тебя, или обратиться к закону, или пригрозить тебе, или что еще может сделать мужчина, чтобы вернуть разум в свой дом, – но я этого не сделал, поскольку благодаря тебе мне было очень просто отойти в сторону. И я это сделал – поверь мне, что теперь мне совсем не хочется во всем этом признаваться, чтоб тебя…

– Я хочу возвратить своих детей, – сказала Ясмина. – Я должна их защищать.

– А от чего, позволь поинтересоваться?

– От всего плохого. – Она произнесла это так, будто искала ответ, способный разом объяснить все, что касалось их детей. – Чтобы они не разрушили свою жизнь, чтобы не наделали ошибок. Это мой долг. Но ты этого понимать не хочешь. Да и зачем тебе это? Гораздо проще обвинить во всем меня, хотя все, что я хотела, это чтобы всем нам было хорошо.

– А кто определяет, что такое хорошо?.. Нет, можешь не отвечать. Я уже знаю. И Мисса тоже. А с недавнего времени и Сати. – Тимоти направился к двери спальни.

– Ты не можешь сказать, что я… – Ясмина загородила ему дорогу. Он оттолкнул ее в сторону.

– Ты опять меня совсем не слушала – ведь это твой фирменный приемчик. Я уже сказал тебе, что тоже несу за это ответственность. Ты просто повторяешь то, что когда-то делалось с тобой. А у меня такой отмазки нет.

Он вышел из комнаты, но Ясмина не отставала от него. Когда он спускался по лестнице, она шла за ним шаг в шаг.

– Все, что «делали со мной», как ты это называешь, так это следили, чтобы я получила хорошее образование, чтобы я нашла свой путь в жизни. И если то, что я хочу того же для своих детей, ты считаешь неудачей, – тогда да, я виновата.

Тимоти стоял уже в самом низу; он обернулся, положив сжатый кулак на перила.

– Богом клянусь – ты ничего так и не поняла. Твоя семья отказалась от тебя, Ясмина. Ни один из них ни слова не сказал тебе за последние двадцать лет. А почему? Да потому, что ты совершила всего одну ошибку. Ты залетела… Нет, подожди, так нечестно. Я помог тебе залететь, а они никак не хотели понять, что одна ошибка не должна разрушить всю жизнь.

– Но она может сделать жизнь труднее. А я не хочу, чтобы у моих дочерей была трудная жизнь.

– Да неужели? – съязвил Тимоти. – А как же с тобой-то так получилось?

Ясмина промолчала. Да и что ей было говорить, когда она наконец поняла, что они говорят об одном и том же, снова и снова, и конца этому не видно?

– Ты останешься ни с чем, Ясмина, – сказал Тимоти. – Что же до меня… Я тебе не пара.

С этими словами он направился к двери.

– Твоя мама сказала… – вырвалось у Ясмины.

– Прекрати, – оборвал он ее. – Немедленно прекрати.

И как раз в этот момент открылась входная дверь. В дом вошла Рабия. Следом за ней шла Мисса.

– Слава тебе Господи! – воскликнула Ясмина, слетая с лестницы. Но тут же, присмотревшись, спросила: – А почему вы не привезли с собой Сати?

– Сати ни к чему слышать такое. – Рабия втянула Миссу в дом и закрыла дверь.

Ясмина ясно почувствовала приступ ужаса, который был хуже всего, что она испытывала с того момента, как ей сообщили смертельный диагноз Янны. По лицу Миссы было видно, что она плакала. А взглянув на Рабию, Ясмина поняла: то, что не следует слышать Сати, расскажет им именно Мисса.

Неожиданно она не захотела ничего слушать. Ее, как цунами, накрыло осознание одной простой вещи: то, что все эти месяцы мучило ее дочь, не имеет никакого отношения к Айронбриджу, Джастину Гудейлу и свадьбе.

Рабия провела Миссу в гостиную, села на диван рядом с ней и велела Ясмине и Тимоти тоже сесть. Ясмина уселась в одно из кресел с высоким подголовником, а Тимоти, войдя в комнату, остался стоять.

– Я здорово напилась сидром, – Мисса говорила себе под нос, ее сжатые руки лежали у нее на коленях.

Волна осознания сменилась облегчением. Так вот о чем Мисса не хотела говорить! Она знала, как расстроит ее родителей сам факт пьянства, потому что знала истории своего дяди, отца и прадедушки. С самого начала ей внушали, насколько страшен алкоголь для членов ее семьи, и она всегда соглашалась с тем, что пьянство может быть для нее очень опасным.

– Мисса, милая моя, милая… – сказала Ясмина. – Тебе ни к чему…

– Дай ей договорить, – произнесла Рабия таким резким тоном, что та поглубже вжалась в кресло.

Мисса посмотрела на бабушку. Рабия кивнула. Ясмине отчаянно хотелось сказать дочери, что ничто в жизни не заставит их меньше любить ее и что произошедшее с ней – это просто издержки взросления, которые случаются со всеми. Она просто экспериментировала, как и все они в молодости, и в этом нет ничего страшного.

– Я не думала, что сидр так на меня подействует, и когда он все заказывал и заказывал, я пила, потому что он был таким вкусным. Сначала у меня просто слегка закружилась голова, но я не обратила на это внимания, потому что… ну, было просто весело, и мне хотелось взять и выбраться из той скорлупы, в которой я всегда пряталась, и попробовать что-то новенькое, потому что вы все знаете, как я всегда ненавидела алкоголь. А потом я страшно напилась и практически ничего не помню, вот какой пьяной я была. Не помню ничего, кроме…

Даже со своего места через всю комнату Ясмина чувствовала, насколько напряжена Мисса. Рабия убрала локон девушки ей за ухо и прошептала ей на ухо что-то, чего Ясмина не расслышала.

Мисса судорожно вздохнула и совсем опустила голову.

– Я спала на диване. Даже не помню, как там очутилась. Помню только, что, когда проснулась, в комнате было абсолютно темно. И он… – Она подняла один сжатый кулак и уперлась им под правый глаз. – Он был на мне. Я не могла пошевелиться. Даже дышать не могла. А потом… – У нее затряслись плечи. Ясмина видела, что девочка не только плачет, но и не хочет, чтобы это увидели ее родители.

– Ты должна все рассказать, Мисса, – сказала Рабия. – Они должны знать, чтобы начать понимать.

Тимоти сделал шаг вперед, как будто собирался подойти к дочери, но Рабия остановила его, сказав:

– Сядь и не шевелись. Немедленно.

И он сразу же выполнил ее приказ. Уселся в еще одно кресло с высоким подголовником, стоявшее недалеко от Ясмины, но остался сидеть на самом его краешке, словно был готов вскочить при малейшей необходимости. Тем не менее голос у него прозвучал нежно: «Мисса, пожалуйста, поговори с нами…»

Девочка подняла голову. Ясмина чуть не задохнулась, потому что теперь на лице дочери была видна вся та мука, которую она скрывала многие месяцы.

– Когда проснулась, я была не одета, – продолжила Мисса. – Я хочу сказать, на мне не было юбки, колготок… Сначала я этого не ощущала, но, когда он стал тыкать своим… Это было… Я попыталась сопротивляться, но лежала на животе, а он зажал мне рот рукой и оттянул назад голову, а потом… он засунул свой…

– Боже! – Ясмина зажала рот рукой.

– Я слышала, как он все хрюкал и хрюкал, и было так больно, так больно…

– Кто? – потребовал Тимоти, вскочив на ноги. – Кто? Кто это был?

– Ма, – сказала Мисса, не замечая льющиеся по щекам слезы, – мамочка… Мне было так больно, и я хотела, чтобы это прекратилось, но не могла ничего сделать… Ба, не заставляй меня, не заставляй меня… Ну пожалуйста…

Рабия обняла девочку. Ясмина почувствовала на губах вкус крови – она прокусила себе пальцы во время рассказа Миссы.

Тимоти заметался по комнате.

– Кто это был? Немедленно скажи мне…

– Ради всего святого, она не знает, – сказала Рабия. – И никогда не знала.

– А ты? – Сын развернулся к ней. – Она говорит, что лежала на гребаном диване, Ма. Кто-то забрался к тебе в дом и надругался над моей дочерью, ты это понимаешь? У тебя где-то в мозгу должно быть это имя, так думай же! – Тимоти подошел к Рабии, схватил ее за лицо и сжал так, как будто хотел раздавить.

– Не надо! – закричала Мисса.

Рабия оттолкнула его в сторону.

– Ты так ничего и не понял.

– Только не говорите Джасти, – умоляла Мисса. – Пожалуйста, Джасти нельзя этого говорить. Я все уши ему прожужжала насчет девственности, и как я хочу быть девственницей из-за случившегося с мамой, и как она забеременела, и как ей было трудно, потому что она была не готова, и мы тоже не готовы… – Мисса повернулась к матери. – Мамочка, я ведь все еще девственница, правда? Из-за того, как он это сделал, я ведь все еще девственница, да?

Ясмина наконец почувствовала весь тот ужас, который пережила Мисса.

– Так ты поэтому хотела вернуться домой, – сказала она. – И только одна я догадывалась… Все время именно это тебя мучило, милая. – Ясмине хотелось хлестать себя по щекам. Она поняла желание женщин в трауре отрезать себе волосы и осыпать себя с ног до головы пеплом. Если б у нее была такая возможность, она бы это сделала.

– Храни тебя Бог, Мисса, – расплакалась Ясмина. – Девочка, скажи мне… Что я могу сделать?

Ответ у Рабии был уже наготове:

– Вы можете выслушать ее до конца. Оба.

Ладлоу, Шропшир

Линли корил себя за то, что не заметил этого раньше. Он не мог винить Хейверс. Насколько знал инспектор, она не посещала церковь, и, хотя ее отца отпевали в храме, каким образом она могла знать о значении цветов в одеяниях клириков? Изабелла тоже признавалась, что не относится ни к одной конфессии. Но он-то сам… Томас не мог сказать, что верит в божественное начало, но ведь он посещал службы, пока не поступил в университет. А когда закончилось длительное охлаждение между ним и его матерью, он всегда, когда находился в Корнуолле, стоял на службе рядом с ней. Так что Томас не только должен был обратить внимание на то, что стóла на полу возле Дрюитта красного цвета, но и сразу же понять, что это должно означать.

Он дал Хейверс время, чтобы привести себя в порядок, а сам вернулся в свой номер, чтобы обдумать дальнейшие действия. У них был целый набор маловразумительных свидетельств, указывавших на то, что почти наверняка произошло убийство. Но, хотя их могло и хватить на подтверждение уверенности Клайва Дрюитта в том, что его сын не совершал самоубийства, их было явно недостаточно, чтобы предъявить обвинение, произвести арест и добиться того, чего больше всего хотел Дрюитт и требовало правосудие, – обвинительного приговора. Если они с Хейверс передадут имеющиеся у них материалы в Королевскую службу уголовного преследования, врожденная недоверчивость любого из работающих в ней юристов приведет к позору, который падет и на Вестмерсийское управление полиции – за то, что допустило подобное на своей территории, и на полицию Метрополии – за то, что подсуетилась и попыталась загасить скандал вокруг богатого человека, у которого было полное право (теперь Линли знал это доподлинно) или обратиться к помощи адвокатов, или передать дело журналисту национального уровня, склонного к проведению журналистских расследований, направленных на унижение виновной стороны. Он уже даже слышал первый вопрос, на который ему придется ответить, если они предстанут перед КСУП со своими материалами: «А что же конкретно доказывает наличие красной столы на полу?», за чем непременно последует: «И вообще, инспектор, жертва вполне могла быть дальтоником. Возвращайтесь, когда выясните это, а заодно и то, кому нужно было это убийство».

Линли знал, что им с Хейверс не остается ничего, кроме как изучать новую информацию по мере ее поступления. Однако времени у них было мало, а людей не имелось вообще, так что следующий их шаг просто обязан был пролить хоть какой-то свет на произошедшее. Томас как раз обдумывал их возможные действия, спускаясь на завтрак, где должен был встретиться с Хейверс. Последняя ждала его возле стойки администратора с таким выражением на лице, что Линли сразу стало понятно, что о еде она думает в последнюю очередь.

– Его надо брать, сэр, – заявила сержант.

– Ну, до этого мы пока еще не дошли, – ответил инспектор и сразу же заметил, что такой ответ вызвал у нее недовольство.

– Черт возьми, это полная хрень! Что нам еще нужно? Окровавленный кинжал с отпечатками пальцев?

– Это не помешало бы, – согласился Томас. – Но прежде всего нам надо пообщаться с викарием.

– А это еще с какой стати?

– С той, что он сможет открыть для нас ризницу.

– А для чего нам надо лезть в нее по второму разу?

– Для того, чтобы убедиться, что то, о чем мы думаем, действительно могло произойти. А сейчас у нас нет ничего, кроме наших предположений.

Оказалось, чтобы попасть в ризницу, достаточно одного телефонного звонка. Викарий ответил, что он будет рад встретиться с ними в церкви в любое удобное для них время. Так что после завтрака полицейские направились через Касл-сквер вдоль полого поднимающейся вверх Динхэм-стрит.

Как он и обещал, Кристофер Спенсер уже ждал их в церкви, всегда готовый помочь. Когда Линли попросил викария оставить их в ризнице одних, тот слегка удивился, но, поколебавшись всего секунду, с радостью провел их туда и сказал, что будет ждать в молельне Святого Иоанна.

Прежде чем он ушел, Томас поинтересовался, не был ли диакон дальтоником. Спенсер заверил их, что Йен Дрюитт таковым не был. «Он никогда не путал цвета церковных одеяний, а разве это не является лучшим доказательством его нормальности?» – в свою очередь спросил он.

Линли также полюбопытствовал, известно ли викарию о том, что Йен Дрюитт, по всей видимости, выбрал красную столу для того, чтобы повеситься?

Этого Спенсер не знал. И он так и не заметил бы, что красная стола пропала, потому что до Пятидесятницы было еще далеко. После этого викарий удалился.

– Мы знаем, что Дрюитт как раз закончил службу, когда явился Раддок, чтобы арестовать его, – негромко сказал Линли, оставшись наедине с Хейверс. – А еще мы знаем, что перед тем, как уехать, он снял с себя церковные одеяния и убрал их.

– А диакон ведет вечернюю службу при полном параде? – поинтересовалась Барбара. – Ну, или викарий?

– Думаю, что на данном этапе это не должно нас волновать, – ответил инспектор. – Мы просто не должны забывать, что столу надевают в последнюю очередь. Уже после всего остального. – Он подошел к большим шкафам, стоявшим вдоль одной стены помещения, и открыл их, чтобы увидеть ряды черных сутан и белых стихарей[237].

Как и предполагал Томас, Хейверс немедленно сообразила, к чему он клонит.

– Если столу надевают в последнюю очередь, то снимают в первую. Открывая большие шкафы, вы стоите спиной к комодам на этой стороне комнаты, где хранятся столы. Но Раддок не мог не увидеть, как Дрюитт снимает фиолетовую столу, правильно? Так что если он тот, кого мы ищем, то почему не взял ее? Или любую другую, но тоже фиолетовую… – Барбара открыла ящик, чтобы посмотреть, сколько всего в нем стол. – Фиолетовая здесь только одна. То есть по одной каждого цвета. Так что же произошло? Если Дрюитт снял ее, то почему не засунуть столу в карман, как только он отвернулся?

– А может быть, Дрюитт не снял ее рядом с ящиком, в котором хранятся все столы? Может быть, он снял ее в другом конце комнаты и положил на крышку комода, пока снимал стихарь и сутану и вешал их на место, а потом взял столу и повернулся, пересек комнату и положил ее на место?

– Дав таким образом Раддоку время на то, чтобы выдвинуть ящик…

– И, может быть, даже не один…

– …и схватить первую попавшуюся. Но почему ПОП не заметил разницы?

– Если он не посещает церковь, то вообще не знает, что она существует. Кроме того, он еще не знал, как прикончить Дрюитта. Знал только, что должен это сделать.

– А это значит… – Казалось, что Барбара не хочет произносить очевидное, что было не в ее характере. Это свидетельствовало о том, как ей не хочется признавать то, что коп может так опуститься.

– Вот именно. Дрюитта привезли в участок совсем не из-за педофилии. И он не ждал перевозки в Шрусбери. Те девятнадцать дней подтверждают это, Барбара. И вы это сами поняли, когда увидели реальную дату звонка, с которого все началось.

– С самого начала Раддок подчинялся приказам. И если он преступник, то не единственный… – Подумав несколько мгновений, Хейверс добавила: – Черт меня побери совсем, инспектор.

– Вот именно, – ответил Линли.

Он повернулся к ней спиной, чтобы обдумать следующий шаг, и в этот момент зазвонил ее мобильный.

Сент-Джулианз-Уэлл

Ладлоу, Шропшир

Разъединившись, Рабия положила карточку сержанта туда же, куда спрятала ее после первой своей встречи с представителями полиции Метрополии. Затем вернулась в гостиную, где, вжавшись в угол дивана, сидела Мисса, прижимавшая к груди подушку, как ребенок прижимает к себе спасительное одеяло. В Айронбридже она поставила твердое условие: еще раз она расскажет свою историю лишь в том случае, если при этом не будет ни одного из ее родителей. «Сейчас полиция ничего уже не может сделать, не по прошествии такого долгого времени», – заявила Мисса. Поэтому Рабия полностью поддержала внучку, когда разговор пошел о возвращении в Ладлоу без Ясмины. Что касается Тимоти, то он исчез из виду сразу же после окончания рассказа дочери.

Во второй раз ее история прозвучала не менее ужасно, чем в уединении дома Гудейлов. Сейчас это, ко всему прочему, осложнялось реакцией Тимоти. Как только он понял, что произошедшее с Миссой случилось не в доме его матери, его вопросы к дочери стали такими же яростными, как и требовательными.

– Кто это был? – требовал он громким и жестким голосом, не обращая внимания на слезы Миссы. – Кто? Вспоминай! Ты должна это знать!

– Прекрати! – Это закричала Ясмина, которая, встав с кресла, попыталась отодвинуть его от дочери.

– Я не знаю! – рыдала Мисса. – Было темно, и я не могла…

– Тогда кто покупал тебе сидр и какого черта ты продолжала им накачиваться?

– Не надо винить ее в этом, – заметила Рабия.

– Мы праздновали, – Мисса с трудом могла дышать от рыданий, – конец семестра… Мы… мы сдали экзамены. И… Только не говорите Джасти. Прошу вас, не говорите Джасти.

– Черт бы тебя побрал, ты мне расскажешь…

В этот момент вмешалась Рабия, для которой было совершенно очевидно, что ее внучка находится на грани нервного срыва:

– Динь приехала за ней, чтобы вместе ехать на вечеринку. Я сама посоветовала ей немного оторваться. И легла в постель, потому что знала, что придет она поздно. Я заранее оплатила такси, которое должно было привезти ее домой с Куолити-сквер, поэтому была уверена, что всё под контролем.

– Я была слишком пьяна, – всхлипывала Мисса.

– Поэтому она решила провести ночь у Динь – и вот результат.

– Я не могла приехать домой к бабушке, папа. Я просто не могла с ней так поступить.

– То есть она отключилась на диване в доме Динь, и там кто-то ее изнасиловал, потому что она отключилась, и если б все прошло, как рассчитывал этот насильник…

– Боже! Мисса! – рыдала Ясмина.

– …то она не пришла бы в себя во время акта и узнала бы о том, что с ней произошло, лишь по следам крови и болевым ощущениям на следующее утро.

– Ну почему же ты ничего нам не рассказала? – не могла успокоиться Ясмина.

– Один из сосунков, живущих в этом доме, поил тебя сидром, – продолжил Тимоти, – и ты мне скажешь, кто именно, потому что он за это дорого заплатит. Кто это был?

– Я бы ни за что не заставила тебя вернуться в Ладлоу, если б знала, – Ясмина протянула к Миссе руки со сжатыми кулаками, как будто ждала, что на нее оденут наручники. – Почему ты мне ничего не сказала?!

– Во всем виновата я сама. – Мисса повысила голос. – Вы что, не понимаете? Я пила, потому что мне понравился вкус напитка. Никто меня не заставлял. Никто не подпаивал меня. Я сама во всем виновата, а теперь просто хочу забыть об этом, хотела с самого начала. И больше я вам ничего не скажу, потому что это моя вина и я получила сполна за то, что была такой дурой и напилась так, что не смогла даже до дома добраться.

– Нет! – Ясмина подошла к ней, так же как и Тимоти. При ее приближении девочка вся сжалась. – Ты пытаешься сама себя наказать.

– Нет! – закричала Мисса. – Нет! Нет!

– Но Мисса, любовь моя, теперь ты должна понимать…

– Прекрати! – завизжала девушка, закрывая уши руками. – Ба привезла меня сюда, чтобы я все вам рассказала, и больше я не хочу об этом говорить!

– Боже! Боже! – С этим криком Тимоти выбежал из дома.

И вот теперь в Ладлоу Рабия и Мисса ждали. Сержант Хейверс сказала Рабии, что они появятся как можно быстрее.

Появились лондонцы через двадцать минут после телефонного звонка. Рабия ни за что не поверила бы, если б ей сказали, что она будет радоваться появлению полиции Метрополии на своем пороге, но это было именно так. Она провела детективов в гостиную, где сидела Мисса. Сержант Хейверс достала из сумки блокнот и механический карандаш и уселась в кресле рядом с камином. Инспектор Линли сел на оттоманку, служившую еще и кофейным столиком.

– Ну вот, Мисса, наконец-то мы встретились, – обратился он к девушке с приятной улыбкой. – Нам о тебе рассказывали Грета Йейтс и твоя подружка Динь. Насколько я понимаю, во время осеннего семестра ты была отличницей.

Рабия увидела, как рука Миссы сжалась на подушке, которую она все еще прижимала к груди. По-видимому, инспектор тоже заметил это, потому что сказал:

– Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы поговорить с нами? Это может подождать, если сейчас тебе не хочется.

Рабия заметила, что после этих слов сержант быстро взглянула на него. В ее глазах читалось: «Вы что несете?» – так же ясно, как если б она произнесла эти слова вслух.

– Я спрашиваю, потому что иногда беседа с полицейскими может здорово выбить человека, особенно молодого, из колеи. У твоей бабушки есть адвокат. Может быть, тебе будет спокойнее в его присутствии?

И опять последовал взгляд сержанта. На этот раз в нем, казалось, был вопрос: «Вы что, совсем с ума сошли?»

– Нет, – ответила Мисса. – Ба, я не хочу…

– Нет, нет. Это не обязательно, – успокоила ее Рабия. – Тебе решать, милая. Он мой адвокат, и ты вовсе не обязана приглашать его. Если хочешь, я побуду с тобой. Или я могу оставить тебя наедине с полицейскими…

Мисса выбрала «побыть», и Рабия села возле нее на диван, так же как в Айронбридже. Девушка повторила свой рассказ. Сержант Хейверс писала с такой скоростью, которая говорила о том, что она фиксирует каждое слово. Линли просто слушал с мрачным видом.

Когда Мисса закончила, инспектор какое-то время молчал, казалось тщательно обдумывая услышанное.

– Мне невероятно жаль, – произнес он наконец. – Могу ли я предположить, что именно об этом вы говорили с Йеном Дрюиттом?

Мисса покачала головой. На подушке, которую держали ее руки, была бахрома, и она теребила ее пальцами.

– Он позвонил мне по просьбе моего тьютора. – Девушка объяснила цепочку телефонных звонков, после которых с ней связался Йен Дрюитт. – И спросил, не хочу ли я с ним встретиться, поскольку в колледже беспокоятся о моей успеваемости. Я не хотела с ним говорить, но пришлось, потому что… – Она отвернулась. Брови Миссы нахмурились, как будто она старалась понять, что же с ней такого произошло, чтобы она согласилась встретиться с Йеном Дрюиттом.

– Потому что ты всегда выполняешь просьбы взрослых, – ответила за нее Рабия.

Мисса, негромко застонав, кивнула.

– Я говорила с ним о том, что хочу уйти из колледжа. Сказала, что мне стало трудно учиться, но он понял, что за этим стоит что-то еще, поскольку было очевидно, что осенью проблем с учебой не было. Так что он все пытался выяснить истинную причину. Он был добрым.

– И вы рассказали ему то, что сейчас поведали нам? – поинтересовался Линли.

– Не всё. Я просто не могла.

– Вы сейчас про анальный секс?

– Об этом я рассказать не смогла. Это было… это было слишком ужасно. Да и в любом случае было уже слишком поздно. Прошло уже несколько месяцев, и, честное слово, сейчас меня волнует только, чтобы Джасти ничего не узнал.

– Это вполне понятно, – инспектор кивнул. – А можешь объяснить, что ты имеешь в виду, когда говоришь «слишком поздно»?

– Что нет никаких доказательств.

Рабия увидела, как сержант подняла голову и быстро взглянула на инспектора, который произнес:

– Когда происходит нечто подобное, улики всегда остаются. На твоем теле, когда ты говорила с диаконом, их могло уже и не быть, потому что повреждения зажили, а ДНК давно смылась. Но в других местах… Что ты сделала со своей одеждой?

– Я именно об этом, – сказала девушка. – Она у меня.

– У тебя? – Первой среагировала сержант Хейверс, да так быстро, как будто не смогла сдержаться.

– Я положила ее в пакет, – сказала Мисса. – Я имею в виду свое белье. Колготки. И засунула их в самый дальний угол шкафа, потому что… не хотела забывать о том, что со мной произошло, из-за того, что я была в ту ночь такой дурой.

– Ты не была дурой тогда, да и сейчас ты не дура, – сказал Линли.

Но сержант продолжила:

– И что, она еще здесь? В этом доме? Или ты забрала ее в Айронбридж?

Линли взглядом заставил ее замолчать.

– Ты просто совершила ошибку, – обратился он к Миссе, – одну из тех, которые совершают миллионы людей твоего возраста. И из-за нее ты сильно пострадала…

– Потому что я…

– Ни о каком «потому что я…» речи не идет. В этом твоя главная ошибка. Ты видишь эти два события как связанные друг с другом. «Я была пьяна, ergo[238] на меня жестоко напали». Но, хотя эти события и произошли одно за другим, второе не является следствием первого.

– Но я бы…

– А вот этого ты не знаешь.

В повисшей тишине раздался голос сержанта.

– Сэр… – произнесла она с настойчивостью, напрочь, казалось бы, отсутствующей у инспектора. Рабия почувствовала, как сердце ее наполняется благодарностью к этому человеку за то сострадание, которое он демонстрировал по отношению к ее внучке.

– Я… Наверное, – согласилась Мисса.

– Я – коп с многолетним стажем, – обратился к ней Линли, – поэтому имею право посоветовать тебе не зацикливаться на мыслях о том, что было бы, если бы… – Он взглянул на Рабию; та кивнула и одними губами прошептала: «Спасибо вам». Инспектор продолжил: – Так что же с твоей одеждой? Белье ты засунула в шкаф. А потом?

– Вот поэтому-то я и знаю, что уже слишком поздно. Я отдала белье мистеру Дрюитту. Он сказал, что все передаст в полицию и там все проверят, а мне больше никогда и ни с кем не придется говорить об этом.

– И что показал тест? Он тебе рассказал?

– Он сказал, что ему сказали, что никаких следов не осталось. То есть я хочу сказать, что не было никаких следов того, что кто-то… ну, вы сами знаете.

Рабия увидела, как сержант открыла рот, чтобы заговорить, но вновь закрыла его, поскольку Линли, казалось, задумался над тем, что сейчас услышал.

– А что с остальной одеждой, которая была на тебе в ту ночь, Мисса? Что он сказал о ней?

– А больше ничего не было, – покачала головой девушка. – То, что было на мне? В ту ночь? Это было не мое.

Рабия почувствовала себя так, как будто впервые в жизни видит рассвет, потому что осознала наконец всю историю.

– Боже, – пробормотала она, – конечно же, вещи были не твои…

Ладлоу, Шропшир

Когда Динь захотела встретиться с Фрэнси Адамиччи, она легко добралась до нее на велосипеде, потому что Фрэнси жила в Ладфорде, совсем рядом с бывшими домами для престарелых, недалеко от моста. Так как было еще довольно рано, Динь, как и предполагала, застала подругу дома. Та как раз собиралась оседлать свой собственный велосипед, но когда Динь проехала по полукруглой подъездной дороге, покрытой гравием, Фрэнси притормозила и с настороженным видом – что было для нее совсем необычно, если принять во внимание ее обычный пофигизм, – произнесла: «Привет!»

– Мы можем поговорить? – спросила Динь. – Ты меня здорово подставила с полицией, Фрэнси.

Адамиччи через плечо взглянула на окна дома, будто опасалась, что их кто-то подслушает или что-то в этом роде. Но на глубоких подоконниках была видна лишь выставка безделушек, смахивающих на африканские, вырезанные из дерева фигурки, пара изломанных корзинок и действительно страшная маска. Динь решила, что все это стои́т для того, чтобы отогнать грабителей. Что можно найти в доме, где на подоконнике красуется подобное?

– Ага, – сказала Фрэнси. – Мне так жаль, Динь… Но это просто как-то сорвалось с языка. Этот Раддок и вся хрень… Слушай, а похоже на песню: Раддок и вся хрень. Или на заголовок книги.

«В этом вся Фрэнси», – сказала про себя Динь. Она могла за десять секунд поменять тему любой беседы. И не потому, что хотела этого. Просто так работал ее ненормальный мозг.

– Да? Может быть. Так мы можем поговорить?

– В любом случае первой у меня география, – пожала плечами Фрэнси. – Оно мне надо? Мир разрушит какой-нибудь идиот, который запустит ядерную ракету в другого идиота… Не понимаю, почему я должна париться по этому поводу. Пошли.

Динь вовсе не собиралась говорить в доме, но Фрэнси направилась именно туда.

– А твои предки… – начала Динь.

– Ты что, думаешь, они дома? – хихикнула Фрэнси. – Сегодня двадцать третье мая. Наверняка где-то на этой планете сейчас происходит какое-то мегаважное этнокультурное что-то там… – С этими словами она засунула ключ в замок и открыла дверь.

Динь прислонила свой велосипед к одной из колонн, расположившихся по фронтону здания. Она никогда не была у Фрэнси, поэтому не знала, что дом подруги представляет собой такое серьезное строение, наверняка находящееся под защитой государства.

– А что здесь было раньше? – поинтересовалась она, входя вслед за Фрэнси в холл с высоченным потолком.

Та осмотрелась так, словно видела дом впервые.

– Понятия не имею. Ни центрального отопления. Ни двойного остекления. Штукатурка сыплется, трубы не функционируют. В жизни мне хочется только одного – переехать в дом, построенный после тысяча девятисотого года. Я свалю отсюда, как только смогу.

– Я не знала…

– Чего?

– Про дом. То есть там, где я живу… моя Ма… ты же видела. Почему никогда не рассказывала?

– Твоя Ма, по крайней мере, хоть что-то пытается сделать. А это место успело развалиться задолго до того, как моим предкам пришло в голову проверить, можно ли здесь вообще жить… Хочешь чего-нибудь? – Фрэнси провела Динь на кухню, которая хотя бы была модернизирована по стандартам послевоенного времени. – Могу приготовить тосты. У меня есть «Мармайт»[239].

Динь не была голодна. Посреди кухни стоял поцарапанный стол, окруженный стульями, и она уселась на один из них. Сама Фрэнси разместилась на крышке кухонной тумбы, вытащила из-за кучи моркови и лука на подоконнике банан, предложила его Динь, а когда та отрицательно покачала головой, очистила его для себя.

– Копы сказали, что тебя видели с Раддоком, как и меня, – начала Динь. – Почему ты никогда не рассказывала мне об этом, Фрэн?

Та откусила кусок банана и почесала голову.

– Это было всего один раз – когда он попытался развести меня, – поэтому я не придала этому значения. Да и потом, я с ним сама разобралась. Все получилось совсем не так, как с тобой.

– Это почему?

– А мне здесь нечем угрожать. – Девушка небрежно обвела рукой вокруг себя, но казалось, что она имеет в виду весь дом. – Ты что, реально думаешь, предки всполошились бы из-за того, что Фрэнси напилась? Ведь это заставило бы их конкретно отвлечься от своей «этнокультурной хрени». Так что его заходы насчет того, что он может насильно отвезти меня домой, если я его не удовлетворю, не сработали, потому что я и так здесь живу. Чесслово, Динь, я вообще не знаю, чего этот придурок надеялся от меня получить.

– И поэтому это случилось всего один раз? Когда он запихнул тебя в свою машину?

– Ну… вообще-то два раза. Но во второй раз я с ним сама встретилась. Понимаешь, в первый раз я сказала ему, что когда захочу сделать ему минет – сейчас, офицер, мне этого не хочется, – то сама его найду. «А так как у нас с вами сейчас не получится, то можете просто отвезти меня домой – все равно же собирались».

– И он отвез?

– Конечно. Я вообще-то не знаю, что он ожидал увидеть, но предки сказали типа: «Зачем вы нас разбудили, констебль, или как вас там…» А после того, как он уехал, началось: «Не пей, Фрэнси, козленочком станешь…» И на этом все закончилось. Знаешь, Динь, скажу тебе честно: иногда здорово, когда твои предки придерживаются политики максимального невмешательства. И им тоже здорово повезло, что я бросила мысли о том, чтобы обратить на себя их внимание, сразу же после того, как они забыли о моем десятом дне рождения.

Но смех Фрэнси прозвучал совсем не весело.

– Какой кошмар, – сказала Динь. – А я и не знала…

– Да мне они до фонаря. – Фрэнси спрыгнула с крышки, бросила шкурку от банана в мусор и сладко потянулась. – По-любому, первый раз он подкатился – и у него ничего не получилось, а я сказала, чтобы он дал мне свой мобильный, и если мне захочется, я ему звякну. Сначала я так и подумала: «если?», а потом однажды напилась в пластик, и мне захотелось попробовать копа, вот я ему и позвонила. Наверное, тогда меня и увидели наедине с ним.

– А ты куда ходила? То есть куда он тебя возил?

– На парковку за колледжем. А тебя?

– В полицейский участок.

– Вот дерьмо… Внутрь?

– В основном тоже на парковку, но все зависело от его настроя.

– Гребаное животное… Тебе надо заявить на него, Динь.

– Да я уже сказала лондонским копам. Просто пришлось, знаешь ли…

– Они с ним разберутся. – Фрэнси ходила по кухне, будто с шилом в одном месте. Внезапно она остановилась. – Динь, прости меня.

– Ты же не знала… То есть не знала, как все запущено.

– Конечно. Хотя я сейчас про Брутала. Я знаю, что уже извинялась, но мне кажется, что сейчас мне еще жальче и все такое…

– А-а-а… – Динь не знала, хочется ли ей сейчас говорить о Брутале, особенно после того, как то, что она о нем думала, совершенно не совпало с тем, что она от него узнала. Но Фрэнси выглядела такой возбужденной, что Динь решила заодно покончить и с Бруталом.

– Тебе не за что просить прощения. Я же никогда не говорила, что он был для меня чем-то особенным.

– Ну да, но… понимаешь, я знала, как он относится к тебе, а все-таки сделала это.

– Поверь мне, Фрэнси, я для него ничего не значу.

– Тогда ты его совсем не знаешь. Ты для него значишь абсолютно все. Ему еще во многом надо разобраться – начиная с того, откуда у него эта ненасытная страсть к женщинам. Он ведь может даже не знать об этой своей особенности – большинство таких парней, как он, не знают. Но ты – его настоящая половинка. Номер один.

– Я что, должна писать от счастья, что иду под первым номером в бесконечной очереди его подстилок?

– Боже, я же не говорила, что тебе обязательно с ним оставаться. Я говорила о том, как он себя ведет… А это не имеет никакого отношения к тому, что ты для него значишь. И вообще, если б я была на твоем месте, то давно придала бы ему ускорение, соединив свою правую ногу с его задницей. Он милый мальчик, но с какой стати тратить на него время?

– Вот именно. – Динь почувствовала, что готова улыбнуться Фрэнси, что точно не могло прийти ей в голову, когда она решила переехать через реку, чтобы пообщаться с ней. Но сейчас Динь понимала свою подругу гораздо лучше, чем думала раньше, и это заставило ее задуматься о том, что друзей надо изучать глубже, а не просто разыскивать о них информацию в «Гугле».

После разговора девушки остались чрезвычайно довольны друг другом. Они вместе переехали через Ладфорд-бридж и расстались в начале Брод-стрит, договорившись через пару дней поесть в китайском ресторане. Динь отправилась в Тимсайд, а Фрэнси переключила скорость, чтобы взобраться на холм.

Однако перед домом Динь притормозила, потому что входная дверь была распахнута настежь, а девушка точно помнила, что прикрыла ее перед уходом. Запирать она ее не запирала, потому что ключи были давным-давно потеряны, да и воровать в доме было нечего, за исключением их лэптопов. Но ее сейчас лежал у нее в рюкзаке, и она знала, что мальчики, уходя, наверняка захватили с собой свои. А дверь, тем не менее, была широко распахнута, и это было уже слишком. Одно дело – проявить небрежность, и совсем другое – самим пригласить бандитов в дом.

Зайдя внутрь, Динь застыла – когда она закрыла входную дверь, ей послышались какие-то глухие удары на втором этаже. Потом что-то сломалось, раздался крик, какое-то рычание и визг. Затем опять последовали удары, и чей-то голос бросил кому-то: «Ты, твою мать, до нее дотрагивался…»

«Брутал», – подумала Динь и бросилась вверх по лестнице, решив, что до него добрался хахаль одной из его девиц.

Юноша лежал в проеме двери в свою спальню. Лежал он на животе, а рука была вывернута под невероятным углом. Динь опустилась на колени, выкрикивая его имя. Но когда она дотронулась до него, он взвизгнул, как раненое животное.

– Это Финн? – крикнула Динь. – Ты что, подрался с Финном?

А потом она поняла, что звуки не прекратились, а Брутал с трудом выдавил из себя:

– Он сейчас с Финном…

– Кто? Что происходит? Финн! – Динь бросилась в комнату последнего.

За наполовину открытой дверью стало тихо, и она испугалась заглядывать внутрь. А когда уже почти решилась распахнуть дверь, из нее вылетел мужчина. Выглядел он настолько дико, что она решила, что к ним в дом вломился метамфетаминовый наркот. Она присела в стороне и закрыла голову руками, но вместо того, чтобы наброситься на нее, мужик прогромыхал вниз по ступенькам. И тогда Динь увидела Финна. Его состояние было гораздо хуже, чем у Брутала. Из ужасной раны на голове шла кровь, а лицо казалось разорванным, как будто кто-то пытался вырвать у него щеку.

Динь бросилась вниз, вслед за нападавшим. Она не то чтобы знала, что делать, – просто ничего не соображала.

Ладлоу, Шропшир

Линли напрягся, когда узнал, что Мисса все рассказала родителям лишь в то утро. Еще больше его напрягло то, что после рассказа дочери ее отец в полубезумном состоянии, что было неудивительно, исчез из дома и с тех пор его никто больше не видел. Но когда они с Хейверс подъехали к дому в Тимсайде и увидели возле входа полицейский патруль и «скорую помощь», инспектор испугался, что они опоздали, что случилось самое страшное и что к их куче проблем добавится еще одна трагедия.

Припарковавшись у тротуара, инспектор увидел, как молодого человека – Брутала – вывел из дома патрульный офицер. Рука юноши, во временной шине, была прижата к груди, и Линли решил бы, что его взяли под арест, если б не тот факт, что офицер подождал, пока к ним подойдет парамедик, после чего занял свое место за рулем, включив проблесковые огни. Брутала в машину посадил уже парамедик, который что-то сказал ему, пристегнул ремень безопасности и заторопился назад в дом. Машина отъехала и дважды рявкнула сиреной, чтобы очистить дорогу. Полицейский повернул на Олд-стрит, а так как этот путь не вел в участок, Линли понял, что юношу везут в ближайшее отделение экстренной помощи.

Карета «скорой помощи» осталась на месте.

– Очень плохой знак, сэр, – заметила Хейверс.

– Боюсь, что это знак смерти, сержант, – откликнулся инспектор.

Они вошли в дом. В дверях гостиной их немедленно остановил еще один полицейский. В руках у него был блокнот на пружинках.

– Дальше нельзя! – рявкнул он. – Это место преступления.

Линли и Хейверс предъявили свои удостоверения. Слова «Новый Скотланд-Ярд» не сотворили чуда, но из дома их все-таки не вышвырнули.

– Вам необходимо разрешение, если вы собираетесь помогать там, где вас никто не ждет, – заявил патрульный.

– Мы не собираемся ни во что вмешиваться, – объяснил ему Линли. – Но нам необходимо переговорить с Деной Дональдсон по совсем другому вопросу, и сделать это надо немедленно. Она здесь?

– Финн! Он добрался до Финна! – Линли увидел Динь в гостиной, где еще один патрульный снимал с нее показания. Заламывая руки, девушка бросилась к ним.

– Вы видели, кто это был? – задал вопрос Линли.

– Разве я только что не сказал вам…

Динь прервала эту тираду патрульного, заявив:

– Говорить я буду только с ними.

– Ты будешь говорить с тем, с кем тебе прикажут говорить, – огрызнулся офицер.

– Мне кажется, что такой подход контрпродуктивен, – заметил Линли.

– И это еще мягко сказано, – пробормотала Хейверс.

– Вы что, хотите, чтобы вас двоих выкинули…

– О боже! – Динь зажала рот рукой. – Он же не умер, правда? – Она смотрела куда-то им за спины.

Все обернулись. По лестнице двое парамедиков несли носилки с убранными колесиками. Над пристегнутым к ним человеком висела капельница. Третий парамедик нес в руках очень большую медицинскую сумку. Наличие капельницы внушало надежду, так же как и то, что юноша, лежавший на носилках, был укрыт простым одеялом, а не упакован в пластиковый мешок. На шее у него был воротник Шанца[240], голова плотно забинтована. Полудюжина пластырей-«бабочек» стягивали края раны на лице.

– Поезжайте за «скорой помощью», – негромко велел Линли Барбаре. – Думаю, что она поедет туда же, куда поехала патрульная машина. Если удастся, поговорите с мальчишкой. Но не с Финном, а с другим. Сомневаюсь, чтобы Финн смог заговорить в течение нескольких ближайших часов.

После того как Хейверс кивнула, взяла ключи от машины и вышла, Томас повернулся к Динь:

– Он жив. Кстати, Брутал уехал на патрульной машине.

– Но я видела, что он ничего не сделал! Здесь был какой-то мужик!

– Нет, нет, – быстро сказал Линли, – я не говорю о том, что его арестовали. Думаю, его отвезли в больницу. В «скорой помощи» просто не было места. Им нужен простор, чтобы заниматься Финном.

– Только не заставляйте меня рассказывать его матери о том, что произошло! – попросила Динь. – Прошу вас, не заставляйте!

– Об этом вы можете не беспокоиться. На такой случай существуют стандартные процедуры, и ваша беседа с любым из родителей в них не входит.

– Если вы уже закончили… – со значением произнес патрульный офицер.

Однако инспектор не собирался покидать своего места.

– Я уже говорил вам, что мне необходимо переговорить с Деной, – повторил он офицеру. – Боюсь, что это не может ждать. Вопрос пойдет совсем о другом, но, возможно, это как-то связано с тем, что произошло здесь… Мы с сержантом Хейверс только что приехали после разговора с Миссой, – пояснил он Динь. – Она рассказала нам о нападении.

– Об этом что, уже кому-то известно? – взвился патрульный офицер. – Да что здесь, черт побери, происходит?

– Это связано с изнасилованием, которое произошло в данном доме в прошлом декабре, – пояснил Линли и снова обратился к Динь: – Получается так, что ее бабушка вытянула из нее эту историю и заставила рассказать все родителям. Я должен задать вам один вопрос, Динь: вы видели, что здесь сегодня произошло?

– Меня не было дома… – Девушка всхлипнула, голос у нее задрожал. – Брутал… Он был на полу, а из комнаты Финна были слышны… Там было очень шумно. Я подошла к двери, и… – Ее глаза наполнились слезами. – Понимаете, я была у Фрэнси. Я не думала, что кто-то… Мы же никогда не запираем дверь – ключи потеряны бог знает когда. Обычно мы запираем двери собственных комнат, но не сам дом. Именно поэтому вы в прошлый раз так легко к нам проникли. Финн тогда чуть с ума не сошел, и его Па сказал, что со всем разберется, и я думала, что все мы решили – по крайней мере, так решила я…

Динь вдруг остановилась, как будто ее поразило громом. А потом неожиданно стала тянуть себя за щеки, словно хотела выцарапать глаза, и завизжала:

– Это я во всем виновата! Я! Только я не знала я не понимала я сбежала потому что смогла а она нет только я не знала и не моя вина что я не знала… Вот.

– Какого черта она несет? – задал вопрос патрульный. – Я хочу, чтобы вы побыстрее убрались отсюда. Тогда я смогу получить от нее нормальную информацию.

Линли повернулся к нему, удивившись, откуда так неожиданно взялась вся его злость. Только теперь он заметил, насколько молод полицейский, насколько он неопытен, насколько непростительно плохо проинформирован.

– Отойдем-ка в сторонку, офицер, – предложил он.

– Я не собираюсь выслушивать приказы от…

– Я сказал – отойдем.

Эти слова прозвучали громче, чем хотел Линли. В них слышалась сталь. Впервые в жизни Томас стал похож на своего отца – последнего человека в мире, на которого он хотел походить. Инспектор вывел офицера из дома и теперь уже негромко, но все с тем же металлом в голосе заговорил:

– У нас уже есть убийство, изнасилование, а теперь еще и нападение с попыткой убийства. – Это он произнес прямо в лицо офицеру. – Все эти преступления так или иначе связаны с одними и теми же людьми. Так вот, если вам пришло в голову помешать расследованию, которое ведет полиция Метрополии, лишь потому, что я потоптал вашу делянку, то советую вам хорошенько подумать, прежде чем примете решение. И речь здесь не о том, кто сейчас на своей территории, а кто нет, – это вам понятно? Речь идет о жизнях людей, подвергающихся риску, и, поверьте мне, я с громадным удовольствием запишу ваши данные и прослежу, чтобы ваша карьера в полиции завершилась уже на следующей неделе. Я ясно выражаюсь? У вас есть какие-нибудь вопросы? Если есть, то задавайте их сейчас, потому что с этой минуты, если вы захотите остаться в доме, вам придется держать рот на замке.

Офицер открыл было рот, но мгновенно закрыл его, как только Линли произнес:

– Слушаю вас. Что конкретно вы хотите сказать?

Оказалось, что ничего, потому что мужчина вернулся в дом, где прошел в гостиную. Там он стал сбоку от телевизора по стойке, смутно напоминающей ту, по которой встают после команды «смирно!», и позволил наконец Линли поговорить с Динь.

Но начать разговор инспектору никак не удавалось, потому что не успел он войти в гостиную, как Динь бросилась к нему со словами: «Я не смогу сказать его маме. Пожалуйста, не заставляйте меня».

– И родители Финна, и родители Брутала будут проинформированы или полицией, или сотрудниками отделения экстренной помощи. Вы здесь ни при чем. – Линли указал рукой на потертую и покрытую пятнами софу и, когда девушка уселась на нее, присоединился к ней. Другим вариантом было сесть на один из нескольких больших, набитых шариками мешков, но инспектору не очень понравилась мысль о том, как он будет выбираться из него после окончания разговора.

– Вы видели человека, который избивал Финна?

– Я видела его со спины, – со слезами в голосе ответила Динь. – У него в руках была кочерга. – Тут она указала на кованую стойку, на которой висели каминные принадлежности. Кочерги среди них не было, так что она, возможно, исчезла вместе с мужиком, выбежавшим из дома. – Он уже избил Брутала и стоял над Финном. – Глаза Динь расширились от осознания, и она воскликнула: – Но ведь Финн знает карате! Он все время талдычил, что его руки – это смертельное оружие; так почему же он не воспользовался карате?

– Возможно, он не так хорош, как рассказывал, – сказал Линли. – А может быть, ему не хватило времени. Он мог крепко спать, когда кто-то на него набросился… Вы узнали этого мужчину? Или это был юноша, кто-то из сокурсников Финна?

Динь отвернулась с таким видом, с каким люди обычно стараются припомнить все подробности преступления.

– Это был мужчина, а не студент, – сказала она. – Он старше нас.

– А это не мог быть отец Миссы Ломакс?

– Я никого из ее семьи не знаю, кроме бабушки, потому что Мисса живет… то есть жила у миссис Ломакс, когда училась в колледже. Я никогда не видела ее отца.

– А вы сможете узнать его по фото?

Динь сказала, что не знает. Она знала лишь, что мужчина, должно быть, услышал ее, когда она бежала к Бруталу, или, может быть, ему показалось, что Финну пришел конец. В любом случае через мгновение он уже летел мимо нее к лестнице, а Финн… Он лежал там, и его голова была вся в крови, и когда Динь выбежала из дома, то смогла набрать 999. «Я слишком боялась оставаться внутри, – пояснила она, – потому что там могли быть другие, а я была совсем беззащитной».

– Только никому не говорите, – девушка понизила голос. – Я же должна была сделать искусственное дыхание, или что там еще, но испугалась и подумала, что это метамфетаминовый наркот, который хочет нас ограбить, только грабить у нас нечего.

– Есть серьезные подозрения, что этот мужчина не был наркоманом, – сказал ей Линли. – И искал он не лекарства или что-то, что можно обменять на наркотики. Он искал именно то, что нашел: Брутала и Финна. Сейчас я попрошу этого офицера… – Линли указал на патрульного, все еще стоявшего по стойке, которую он принял раньше, хотя инспектор видел, что он тоже делает записи, – привезти сюда фотографии от миссис Ломакс, чтобы вы могли посмотреть на них. А пока я позвоню вашей матери.

– Зачем? – Казалось, что Динь охватил смертельный ужас.

– Затем, что мы сейчас находимся на месте преступления. И скоро сюда прибудут офицеры для сбора улик. Кроме того, я не могу оставить вас здесь одну после всего того, что случилось. – Тут Томас вытащил свой мобильный и попросил Динь продиктовать номер ее матери.

– Но Ма заставит меня… – пыталась протестовать девушка.

– Я все ей объясню, – прервал он ее. – Она не будет сердиться. Никто не будет сердиться на вас, Динь.

– Я не хочу домой. Умоляю, не отправляйте меня домой!

– Это ненадолго, пока эксперты не соберут все улики. Обещаю, что ваша мама поймет все как надо. – Он ввел номер мобильного и, пока слушал гудки, сказал Динь: – Я обязательно объясню ей, что все, что произошло здесь сегодня, не имеет к вам никакого отношения. – Линли подождал, пока ему ответил женский голос, а потом прикрыл трубку рукой и добавил: – Но это будет неправдой, не так ли, Динь? И то, что я скажу вашей маме, когда она за вами приедет, будет зависеть от того, что вы расскажете мне после того, как я закончу этот звонок.

Конечно, это было нечестно – ставить условия девочке, находящейся в таком состоянии. Но честная игра давно осталась где-то за горизонтом и пребудет там до тех пор, пока он не доберется до сути всего, что произошло в Ладлоу после декабря прошлого года.

Томас заверил мать Динь – которую звали, как оказалось, миссис Уэлсби, а не миссис Дональдсон, – что, хотя с ее дочерью всё в порядке, в доме, в котором она живет в Ладлоу, произошло нечто, что требует, чтобы ее на пару дней забрали домой. Не смогла бы миссис Уэлсби приехать как можно скорее? Сама Динь поговорить с ней не сможет, потому что ее сейчас нет. Но она будет ждать приезда мамы.

Закончив разговор, Линли посмотрел на Динь.

– А теперь расскажите мне о завершении осеннего семестра, о празднестве и о том, что случилось после него.

Королевская больница Шрусбери

Пригород Шелтона, Шропшир

До больницы им удалось добраться так быстро лишь потому, что Кловер организовала патрульную машину. Она нашла офицера, согласившегося мчаться по дороге так, будто его преследовал сам дьявол, с включенными сиренами и проблесковыми маячками. Притормозил он только у входа в отделение неотложной медицины, где они выбрались из машины и направились к дверям.

– Мой сын, – сказал Тревор женщине, сидевшей за стойкой в приемном отделении. А когда она не сразу обратила на него внимание, грохнул кулаком по стойке и повторил: – Где мой сын?

Потом рядом с ним оказалась Кловер, и краем глаза он увидел, что она держит в руке свое полицейское удостоверение. На ней была форма, так что это казалось лишним. Но когда Кловер произнесла: «Заместитель главного констебля Кловер Фриман. На нашего сына напали в Ладлоу», на них сразу же обратили внимание. Приемный покой встал по стойке «смирно».

– Джордж, тот коп все еще у тебя? – спросила женщина в телефонную трубку. – Тут подъехали родители того парня… Имя? Как вас зовут? – переспросила она у Кловер.

Та посмотрела на нее таким взглядом, будто хотела сделать ей замечание, потому что уже назвала свое имя и должность.

– Кловер Фриман. Тревор Фриман. Нашего сына зовут Финнеган, – сдержавшись, повторила она.

– Фриман, – повторила женщина в трубку. – Хорошо, я им скажу. – Она повернулась к Кловер: – Сейчас сюда спустится офицер и поговорит с вами.

– А почему мы не можем его увидеть? Что с ним случилось?

Тревор хорошо понимал паническое состояние жены. Кловер прекрасно знала, что если к родственникам выходит офицер, чтобы «поговорить», значит, дело пахнет керосином.

Ждать им пришлось не больше двух минут, но время для них замедлилось, как в ночном кошмаре. А потом появился человек, которого он никак не ожидал увидеть в больнице. Это была женщина по фамилии Хейверс, детектив-сержант из полиции Метрополии. В руках у нее был блокнот, словно она собиралась снимать с них показания, чего – Тревор это знал – Кловер ни за что не допустила бы.

– Он жив, – сообщила она, подойдя. Тревор был так благодарен ей, что испугался, что у него сейчас подогнутся колени.

– Что случилось? – спросила Кловер. – Он сильно пострадал?

– Не знаю, насколько серьезны его травмы. – Казалось, что сержант старается говорить с ними, как можно более тщательно подбирая слова. – Что же касается произошедшего, то это похоже на типичное незаконное вторжение. Мой командир сейчас с девушкой, которая первая сообщила об этом, и там еще один полицейский.

– Газ Раддок? – уточнила Кловер.

Хейверс нахмурила брови – казалось, что она не только не ожидала этого вопроса, но он показался ей слишком изобличающим.

– Нет, не Раддок, – ответила она. – Это патрульный офицер, которого вызвали из центра. Я говорила с другим парнишкой – с соседом по дому. Вы ведь его знаете, да? По его словам, на него напал какой-то мужик, размахивавший то ли кочергой, то ли металлическим прутом, он точно не знает. Паренек считает, что преступник проник в дом через парадную дверь, которая была не заперта.

– Боже! А почему они не заперли эту гребаную дверь? – воскликнул Тревор.

– Дети. Да. Так вот, это было вторжение в классическом понимании этого слова. Юноша, – тут Хейверс заглянула в свой блокнот, – его зовут Брюс Касл. Он вышел из комнаты в туалет, а этот мужик стал размахивать своей кочергой прямо перед ним. Парень инстинктивно поднял руку, чтобы защититься, и получил по полной. Рука оказалась раздробленной. Он закричал вашему сыну, чтобы тот позвонил в «три девятки», но прежде чем это произошло, ворвавшийся был уже в спальне Финнегана и напал на него. – Сержант подняла голову вверх, и на мгновение Тревор решил, что она уже закончила. Но Хейверс внимательно осмотрела их и добавила: – Брюс сказал, что мужик кричал что-то о том, что его дочь подпоили, а потом раздели и изнасиловали…

Из всего этого Тревор услышал только слово «изнасиловали». Он посмотрел на Кловер. В голове у него раздался какой-то шум, и десятки разрозненных фактов вдруг встали на свое место. Так вот что старалась скрыть Кловер… Именно об этом она узнала двадцать шестого февраля. Это действительно требовало интенсивного перезвона между ней и Раддоком. И с тех пор она пыталась с этим бороться.

Тревор вернулся к действительности как раз вовремя, чтобы услышать, как Кловер говорит: «…о своей дочери? Значит, преступник был взрослым человеком? Брюс смог описать его?»

– Довольно подробно. Думаю, что он его опознает, когда мы его возьмем.

– Вы знаете, кто это был, – резким голосом произнесла Кловер.

Какое-то время Хейверс молчала, как будто оценивая тон ЗГК.

– Так как мужик кричал об изнасиловании своей дочери, думаю, что, узнав имя дочери, мы узнаем и имя нападавшего, – сказала она наконец.

– Вы что, хотите сказать, что мой сын… что наш сын… – начал Тревор, взяв себя в руки.

– Вы уже сняли с Финнегана официальные показания?

– С ним все еще работают медики.

– А эта девушка, которая звонила?

– Я уже сказала, что с ней мой командир. Это та девушка, которая жила в том же доме.

– А она…

– Спасибо, сержант, – прервала мужа Кловер.

Тревор почувствовал, что гнев, словно обручем, сжимает ему голову все сильнее и сильнее, и не только из-за этого публичного пренебрежения со стороны жены, но и из-за того, что он сам уже много раз позволял такому случаться, что и привело их в конце концов туда, где они сейчас стояли.

– Могу я спросить вас, как вы оказались на месте преступления? – поинтересовалась Кловер.

И опять последовала зловещая пауза, во время которой сержант постукивала карандашом по своему блокноту. Тревор стал замечать жизнь отделения неотложной помощи, которая разворачивалась вокруг них: по коридору поспешно катили еще одни носилки, женщина-индианка выкрикивала кому-то названия медицинских препаратов и процедур.

– Мы с моим командиром приехали поговорить с девушкой, – услышал он наконец. – С Деной. Ее еще называют Динь. Вы ее знаете?

– Поговорить об изнасиловании? – уточнил Тревор.

– Мы с ней встречались, – вмешалась Кловер, – но знаем ее не очень хорошо. Она тоже подверглась нападению?

– Когда все это началось, ее не было дома. Она вернулась в самый разгар схватки.

– Благодарю вас, сержант. – Повернувшись к Тревору, миссис Фриман сказала: – Милый, пойдем поговорим с медиками.

Она взяла мужа за руку, и они направились обратно к стойке приемного покоя.

– «Милый, пойдем поговорим…» – на ходу передразнил ее Тревор. – И это все, что ты смогла вынести из этого разговора?

Кловер отошла в сторону и почти притиснула мужа к стене. Когда она заговорила, ее голос сел от ярости.

– Я не собираюсь здесь ни во что вмешиваться и тебе тоже не советую. Мы должны понять, что произошло, и…

– Да нам же только что сказали, что произошло, твою мать: кто-то ворвался в дом к Финну, и этот кто-то уверен, что его дочь изнасиловали. Или ты пропустила это мимо ушей? – Когда Кловер отвела взгляд, Тревору захотелось силой заставить ее посмотреть ему в глаза. Но вместо этого он сказал: – Ты ведь от этого пыталась его защитить, нет? Вместе с Газом, и вот уже несколько месяцев. Ты считаешь, что Финнеган решил подпоить девочку, а когда она стала совершенно беспомощной – изнасиловал. То есть ты веришь, что наш сын…

– Прекрати. Прекрати немедленно, – прошипела Кловер, развернувшись в его сторону. – Ты хоть представляешь себе, как часто такое случается? Ты сидишь в этом своем драгоценном фитнес-центре и совершенно ничего не знаешь о том, что происходит в мире. Так вот, позволь я расскажу – это происходит повсеместно. Безмозглые девицы, которые слишком много пьют, и не менее тупоголовые сосунки, которые этим пользуются. Иногда речь идет просто об алкоголе, а иногда и о кое-чем еще. Иногда в него подмешивают таблетки для ускорения процесса… Ты что, правда этого не понимаешь?

– Я понимаю только то, что ты считаешь Финна вполне способным на такой поступок.

– Считаю, потому что это случается сплошь и рядом! – Жена говорила с яростью, и по выражению ее лица Тревор понял, что она готова кулаками вбить ему в голову эту мысль. – Одни идеальные мальчики договариваются с другими идеальными мальчиками и придумывают план или читают о чем-то подобном в Сети и начинают думать: «А почему бы и нам не попробовать?» И вот они принимают решение и совсем не думают о последствиях, потому что молодежь в их возрасте никогда не думает о последствиях своих действий. А когда они совершают нечто подобное, нечто находящееся за гранью добра и зла и об этом становится известно – их жизнь разлетается на мелкие осколки. И я сейчас говорю и о его жизни, Тревор, о жизни Финнегана. Хоть теперь ты это понял? И мы – ты и я, его родители, – ничего не сможем сделать, чтобы защитить его, если ему предъявят такие обвинения. Конечно, мы найдем ему адвоката и постараемся на все сто процентов убедиться – а это еще под вопросом, как и всегда, позволит ли он нам в этом убедиться, – что он ничего и никому больше не скажет ни под каким видом. Но это всё. А если то, в чем его обвиняют, будет подтверждено вещественными доказательствами – и поверь мне, что на свете не существует девочки, которая мечтала бы, чтобы ее насильно трахнули в задницу, так что доказательства обязательно отыщутся, – адвокат тоже ничего не сможет сделать, потому что в мире не существует адвокатов, которые могли бы оспорить результаты тестов ДНК, какими бы хорошими они ни были.

Тревор выслушал все это – и ничего не услышал, потому что жизнь вокруг него замерла, как только он услышал о содомии. По-видимому, Кловер поняла это по его реакции.

– Да, – сказала она, – ты не ослышался. Именно это и произошло. Теперь ты доволен?

– А откуда, черт побери… – Тревор облизал губы; они были как наждачная бумага. – Откуда, твою мать, тебе все это известно? Боже, Кловер, Финн что, сам тебе все рассказал?

Женщина долго смотрела на стену у него за спиной.

– Йен Дрюитт передал доказательства Газу, – произнесла она наконец.

– Дрюитт?

– Дрюитт. Ну, теперь ты понимаешь, что происходит?

Ладлоу, Шропшир

Как только патрульный офицер отправился к миссис Ломакс за фотографиями, инспектор Линли отвел Динь наверх, чтобы она смогла собрать свои вещи. Девушка знала, что ее мать примчится из Мач-Уэнлока, чтобы забрать ее в Кардью-Холл, и понимала: ей надо как можно активнее сотрудничать с детективом, чтобы не угодить туда навечно. Поэтому она посмотрит на фото, которые привезут от бабушки Миссы, и если на каком-то из них окажется папаша Миссы, она обязательно его покажет, если только он окажется тем человеком, который сломал руку Бруталу и раскроил череп Финну. Что же касается самого Кардью-Холла, то объяснение, которое она нашла своим ночным кошмарам, практически ничего не изменило. Ей все еще чудилось обнаженное тело отца, висящее на прикроватном столбе. И все те мысли, все эти годы заставлявшие ее поступать так, как она поступала, никуда не делись. Поэтому то, что она будет жить там с мамой и отчимом, пока не прояснится здесь, в Ладлоу, было само по себе достаточно печально. А вот с тем, что там придется жить до тех пор, пока она не поступит в универ, Динь не смогла бы смириться ни за что на свете.

Пока они поднимались по лестнице, Линли предупредил ее, что надо быть очень осторожной и ни к чему не прикасаться. «На всем, включая поверхности, – пояснил он, – могут быть следы». Когда они вошли в комнату, инспектор прежде всего попросил Динь осмотреться и убедиться, что все находится на своих местах. Когда она подтвердила, что в комнате ничего не изменилось, он протянул ей пару перчаток из латекса и сказал, что она может взять с собой три перемены одежды. У Динь был мешок, в который она постаралась как можно быстрее запихнуть необходимые ей вещи. Инспектор спокойно ждал, но Динь чувствовала, что он следит за каждым ее шагом. Когда она посмотрела в его сторону, выражение его лица сказало ей, что, хотя он и способен на сострадание, в друзья его записывать рано.

Динь собрала свои пожитки, и они вышли на улицу. Здесь остановились на бетонной площадке, на которой они с Бруталом оставляли свои велосипеды и которую громко называли палисадником. Девушка была рада выйти на свежий воздух, а вот то, что на противоположной стороне улицы собралась небольшая толпа, ее расстроило.

В толпе стоял мужчина; в нем Динь признала их соседа. Когда они с Линли вышли из двери, он быстро пересек улицу. Полицейской ленты[241] нигде не было видно – то ли ни у кого не хватило на нее времени, то ли копы не возили ее в своих машинах, – поэтому мужчина свободно прошел на участок. Неожиданно Динь вспомнила его имя – его звали мистер Киган.

– Сэр, это место преступления, – остановил его Линли. – Вам надо вернуться на противоположную сторону улицы.

Мистер Киган объяснил, что у него есть важная информация. Он как раз удобрял свои розы – вон там, указал он на крохотный палисадник возле ближайшего дома – и видел, как преступник выбежал из дома и бросился в сторону Олд-стрит. А в руках у него была палка или что-то в этом роде. Мистер Киган не смог рассмотреть поточнее, потому что мужик уже отбежал достаточно далеко, а очки для дали он не успел надеть, но, что бы мужик ни нес в руках, он, скорее всего, перебросил это через стену прямо в реку. И сейчас, вполне возможно, это что-то покоится на дне реки или, может быть, валяется на берегу.

– Я телик часто смотрю, – добавил мистер Киган. – Так что вам, ребята, надо будет поискать. Но, конечно, не девушке. Вам и другим копам.

Линли вежливо поблагодарил его, сказав, что его информация им очень поможет. Как только прибудут эксперты-криминалисты, они обязательно осмотрят место.

Было видно, что мистер Киган чрезвычайно доволен собой – не просто как гражданин, выполнивший свой долг, но и как человек, внесший неоценимый вклад в работу полиции по выяснению обстоятельств произошедшего в доме.

Он вернулся на противоположную сторону улицы, чтобы продолжить наблюдать за тем, что, по его мнению, должно было произойти дальше, а Динь сказала:

– А вы не знаете, Финн… с ним все будет в порядке?

Казалось, что Линли ждет, пока мистер Киган смешается с толпой зевак, прежде чем ответить.

– Мой сержант позвонит мне, как только будут какие-то новости… Расскажите мне о том, как закончился семестр в декабре. И постарайтесь ничего не упустить.

– Но вы же сказали, что Мисса…

– Мы должны выслушать все версии, Динь. Сержант Хейверс поговорит с Брюсом – то есть с Бруталом – в больнице. А если будет такая возможность, то и с Финном.

– Чтобы узнать, кто вам врет…

– Чтобы иметь всю возможную информацию.

Динь рассказала ему все, как она запомнила. Было большое сборище студентов в «Харт и Хинд» в заснеженную ночь. На дворе стоял собачий холод, но Джек Корхонен – это местный бармен – всегда выставляет нагреватели для курильщиков и для тех, кому не хватило места внутри, ибо не хочет терять деньги. Они приехали достаточно рано, и им достался столик в помещении – по крайней мере, Брутал занял его пораньше, – а Финн пришел минут через сорок пять…

– А как вы туда добрались?

Динь пояснила, что бабушка Миссы вызвала такси из-за погоды, чтобы им не пришлось волноваться по поводу того, как добраться до дома после окончания вечера, если они… ну… если они будут навеселе. Миссис Ломакс хотела, чтобы Мисса повеселилась, потому что она только и делала, что училась и – хотите честно? – была вся из себя такая чопорная и правильная, и ей давно уже пора было расслабиться. Динь и сама так думала, и ей показалось, что бабушка Миссы придерживается такого же мнения.

– Я думаю, что она вообще никогда не была в пабе, – сказала Динь. – Это я о Миссе. Кажется, у нее отец алкоголик. Она об этом не распространялась, но мне так показалось, а один раз она проговорилась и о своем дяде. Так что она здорово беспокоилась о том, как выпивка может повлиять и на нее тоже. Поэтому никогда не пила. Я имею в виду спиртное. Никогда.

– А что же такого особенного произошло в тот вечер?

– А мы хотели – то есть я и Брутал, – хотели, чтобы она расслабилась. Так, хохмы ради. Только мы не думали ничего такого. Да и ее бабушка тоже хотела, чтобы она немного зажгла. Она так и сказала. Вроде «зажги там» или что-то в этом роде. Понимаете, Мисса всю жизнь только училась, и поэтому, конечно, ее оценки были офигительными. Ну и еще, как мне кажется, этот ее молодой человек…

– Из колледжа?

– Нет, нет. Не из колледжа. Это был ее «домашний» молодой человек. Они должны были отдохнуть друг от друга, пока Мисса ходит в колледж, но это не сработало, потому что он звонил ей практически каждый день и писал тоже… я не знаю… может быть, раз по шесть на дню?

– А как она к нему относилась? Она вам говорила?

– Да нет. Знаю только, что ее Ба не была от него в восторге. Однажды, когда он позвонил, у Миссы вырвалось что-то вроде «слава богу, что я не у Ба». Такое впечатление, что все у нее в семье хотят, чтобы она… ну, я не знаю, как это сказать… встретила кого-то, что ли? Но ведь это же было невозможно, если б только она от него не освободилась, хотя бы на какое-то время, правда? – Динь все еще держала в руках свой мешок с вещами. Сначала она опустила его на землю, а потом взяла вновь, потому что поняла, что ей надо чем-то занять руки, а мешок для этого вполне подходил.

– Но, по-любому, мы с Бруталом хотели добиться именно этого, – сказала Динь. – Хотели, чтобы она поняла, что в жизни много веселья и надо не стесняясь этим пользоваться. Поэтому мы договорились, что начнем с сидра и посмотрим, понравится ли он Миссе. И он понравился, так что все шло к тому, что у нас будет веселенький вечерок, если бы Брутал не облажался…

– Облажался?

– Простите. Он продолжил беспрерывно подливать ей сидр – не успевала она выпить одну пинту, как перед ней сейчас же появлялась следующая. А когда появился Финн, он присоединился к нам – только он пил «Гиннесс», а не сидр, – и мы все нажрались до потери пульса. И такими и сидели, пока не появился Газ Раддок. – Вспоминая тот вечер, Динь крутила в пальцах лямки мешка. Она понимала, какая ответственность лежит на ней за произошедшее, и в то же время не хотела отвечать за это. – Думаю, он приехал, чтобы проверить Финна, или что-то в этом роде, потому что, когда Финн его увидел, у него… вроде как мозг вынесло. А потом Газ увидел меня, понял, в каком я состоянии, и сказал: «Ах, если так, то я отвезу тебя домой к матушке», потому что ей якобы уже давно пора узнать, чем я занимаюсь в Ладлоу.

– Он что, действительно собирался отвезти вас домой или это больше походило на то, о чем вы рассказывали нам вчера?

– Думаю, на этот раз все было серьезнее, потому что он упомянул мою матушку. Но для того, чтобы у него все получилось, ему надо было развезти по домам всех остальных, поскольку иначе это выглядело бы очень странно – все в дупель пьяные, а выбирает он меня одну… Поэтому он забрал нас всех. Но сзади места всем не хватило, и он посадил меня на переднее место, откуда мне удалось сбежать, когда мы приехали в Тимсайд. Всех остальных он запихнул в дом…

– И Миссу тоже?

– Думаю, что в таком состоянии ей не очень хотелось показываться бабушке на глаза, только я тогда об этом не знала – и попыталась как можно быстрее смыться. Я просто не хотела… не хотела, чтобы… ну… с ним.

– И куда же вы побежали?

– Было скользко из-за снегопада и все такое, и я знала, что если он побежит за мной, то легко догонит, поэтому нырнула в магазин ковров. В тот, что дальше по улице. – Динь махнула рукой куда-то в сторону. – Там как раз стоят мусорные контейнеры на колесиках, вот за ними я и спряталась. Но было зверски холодно, да и снег опять пошел, поэтому я пробыла там минут пятнадцать. Может быть, двадцать. Что-то в этом роде. А когда терпеть больше не было сил, подошла к тротуару и заглянула за угол, но патрульной машины перед домом уже не было, поэтому я пошла в дом.

– И Мисса была там, в гостиной на софе?

– Не знаю, – ответила Динь. – Я туда даже не взглянула. Подумала, что она позвонила этому парню-таксисту, который вез нас до Куолити-сквер. У нее же была его карточка. Так что я решила, что она уехала домой. Поэтому, придя домой, я сразу же побежала наверх.

– Значит, вы увидели ее на следующее утро, – предположил Линли.

– И даже не тогда. Понимаете… утром ее не было. Она все-таки… она, должно быть, позвонила этому таксисту, как я уже сказала, потому что утром ее не было.

Линли отвернулся. До этого он все время не отрываясь смотрел девушке в лицо, как будто пытался что-то на нем прочитать. Это делалось намеренно, чтобы Динь была убеждена: рано или поздно, но он все равно узнает правду. Пока она ждала его следующего вопроса, к дому подъехал белый микроавтобус, из которого выпрыгнули три парня, подошли к его задней двери, открыли ее и стали натягивать на себя белые комбинезоны. Динь видела достаточно детективов по телевизору, чтобы сообразить, что это прибыли эксперты-криминалисты. Инспектор попросил ее подождать, подошел к людям в белом и перекинулся с ними парой слов, после чего возвратился к Динь. Вскоре после этого первые двое экспертов исчезли в доме с впечатляющими по размерам ящиками с инструментами в руках, а третий натянул желтую полицейскую ленту так, как ее всегда натягивали по телевизору.

Когда все трое экспертов скрылись в доме, Линли вновь обратился к Динь:

– Когда Мисса рассказала вам о том, что с ней произошло?

– Через несколько дней. Я видела, что-то случилось, и когда она мне все рассказала, то подумала, что это был Брутал. Ведь это же он накачивал ее сидром, правда? И он знал, что после этого она совсем развалится. А у него… у Брутала, есть такая черта: он просто не может пропустить ни одной юбки.

– А помимо этого что-то еще намекало на то, что это сделал Брутал?

Динь пришлось отвернуться. «Наверное, это из-за его глаз», – подумала девушка. Он был симпатичным мужчиной, но его глаза заставляли человека… Девушка не знала, как это сказать, – они были глубокого карего цвета, и они заставляли ее говорить правду. Когда она вновь посмотрела на инспектора, его глаза все еще ждали.

– Когда я поднялась к себе в комнату, он был там.

– Брутал?

– Мы почти все ночи спали вместе, вот он и был там, как и всегда. Когда я вошла, он проснулся, и ему, как обычно, захотелось секса. Только мне не хотелось. Какое-то время он злился, а потом мы заснули. А позже я проснулась и… В общем, его рядом не было. А после того как Мисса мне все рассказала… Я решила, что это был Брутал, только потом оказалось, что он просто пошел в туалет, отключился там и всю ночь проспал возле стульчака. Он сказал, что в какой-то момент ночью проснулся, потому что Финн писал через него и делал это не очень аккуратно. И смеялся этим своим смехом, типа «ага, попался!», которым Финн всегда смеется. Только, понимаете, тогда я ничего этого не знала. Знала только, что, когда проснулась, Брутала рядом не было.

– И вы не стали его искать?

– Мне это и в голову не пришло. С какой стати? И только когда Мисса мне все рассказала, я кое-что поняла. То есть я подумала, что что-то поняла. Но уверенности у меня никакой не было. А Мисса ничего не знала.

– Мисса объяснила нам, что все рассказала мистеру Дрюитту. Он видел, что с ней произошло что-то очень нехорошее, и в конце концов выведал у нее всю эту историю. Кажется, она вообще не хотела, чтобы кто-то об этом знал, потому что считает, что это лишь ее вина. А как же вам удалось разговорить ее?

– Ах, это… Наверное, так же, как и мистеру Дрюитту. А потом, она еще чувствовала себя очень виноватой из-за моего топа, потому что знала, что он дорогой, а денег на одежду у меня не так уж и много.

– Из-за вашего топа? – Казалось, инспектор окончательно запутался.

Динь пришлось объяснить ему, как она одолжила Миссе одежду на тот вечер и даже купила ей выпендрежный лифчик в качестве рождественского подарка. На Миссе были ее собственные трусики, колготы и все такое, а вот юбка и топ принадлежали Динь.

– У Миссы вообще ничего не было, что можно было бы надеть на вечеринку, если вы меня понимаете, поэтому-то я с ней и поделилась. Она знает, что я сама себе покупаю одежду лет с одиннадцати. И люблю, чтобы вещи всегда были в порядке. Когда она их возвращала, то сначала извинилась за то, что топ был порван, а потом расплакалась.

– И все вам рассказала.

– Она была не… я не знаю, как сказать. Но по этому топу, который, как я сразу поняла, можно было починить, уж точно так убиваться не стоило. И вот она все мне рассказала, после того как я сказала ей, что топ можно зашить и он будет как новый и что всё в порядке, но она не переставала плакать, а я все спрашивала ее, и у нее все это вылезло. Но она попросила меня «пожалуйста, ну пожалуйста» ничего никому не говорить, потому что была так… наверное, унижена? На ее месте я чувствовала бы себя точно так же. И я обещала не говорить и убрала вещи в шкаф, но никак не могла прекратить думать о том, что Брутал… Ну, вы меня понимаете. А потом она поговорила с диаконом, и он попросил, чтобы она отдала ему то, что на ней было надето, – для проверки. И вот здесь – мне очень жаль, но я соврала. Потому что… понимаете, я бы не смогла смириться с тем, что это был Брутал. Просто не смогла бы. И я наврала, хотя и понимаю, что это плохо, но тем не менее… Я сказала ей, что выбросила топ в мусор, а юбка, после того что случилось, оказалась такой заношенной, что ей была необходима химчистка.

– Но в реальности все было по-другому?

– Я сохранила и то и другое – и юбку, и топ. А потом в один прекрасный день здорово разозлилась и швырнула их в физиономию Бруталу.

– А вы не знаете, что он с ними сделал? Например, вынес их из вашей комнаты?

– Да нет, я швырнула их в его комнате, а не в своей… – Динь не хотелось ударяться в подробности, поскольку инспектору стало бы понятно, насколько тупой была их долгая связь с Бруталом. Поэтому она продолжила: – Понимаете, Брутал притащил домой эту девицу, а до этого он никогда такого не делал. А я его все это время прикрывала, потому что, как уже сказала, боялась, что это он так поступил с Миссой. И вот в один прекрасный момент он в доме трахает… ой, простите… занимается этим с какой-то неизвестной девицей и оставляет ее на ночь, и это прямо у меня на глазах! У меня просто мозг вынесло. Поэтому я собрала вещички и стукнула к нему в дверь. И швырнула их ему, а еще заорала о том, как я его защищала все это время, когда легко могла передать топ копам. И юбку тоже. Наверное, после этого он их вышвырнул, но я не знаю.

Линли кивнул и посмотрел на дом. А потом – на древние карманные часы. И попросил:

– Отведите меня в его комнату, Динь.

Что она и сделала.

Королевская больница Шрусбери

Пригород Шелтона, Шропшир

После того как Финна перевели из отделения «скорой помощи» в обычную палату, Тревор сказал жене, что проведет ночь у постели сына. Было уже десять вечера. Он сказал Кловер, что хотя бы один из них должен хорошо отдохнуть, дабы иметь ясную голову на тот случай, если завтра с утра надо будет принимать какие-то важные решения относительно лечения Финна. Если что-то изменится, то он сразу же позвонит ей. И если Финн придет в себя – тоже. Хотя, как им сказали, последнее было маловероятно – по крайней мере, ночью. А что касается выздоровления Финна, то у него может случиться частичная потеря памяти, но это будет понятно, только когда он полностью придет в себя; скорее всего, она будет временная.

Сначала Кловер не хотела уезжать, но Тревору удалось убедить ее, что в этом есть смысл. ЗГК решила посадить возле двери сына полицейского, на тот случай, если нападавший решит вернуться, и хотя сам Тревор не думал, что это необходимо, спорить он не стал. Так как о происшествии им рассказывала женщина-детектив из полиции Метрополии, то с большой долей вероятности можно было предположить, что она все еще ошивается где-то неподалеку, а Фриману совсем не хотелось, чтобы она добралась до Финна.

Уезжала Кловер взвинченной до предела. Тревор попытался убедить себя, что это естественно. Он старался не думать о возможных причинах такого ее состояния, поскольку не хотел, чтобы его лицо выражало хоть что-то, кроме беспокойства о ее крайней усталости, и желания, чтобы она поутру была в форме, на случай каких-то серьезных решений. Однако в действительности ему просто хотелось оказаться с сыном наедине, когда – и если – тот придет в себя. Тревор все еще пытался принять то, во что Кловер, по-видимому, действительно верила, – что Финн способен совершить акт анального секса с девушкой.

Прежде чем им разрешили увидеть сына, Тревор настоял на том, чтобы Кловер в деталях описала ему вероятное преступление. Теперь он знал, что студенты в тот вечер здорово напились в пабе и что произошло это в конце декабря, сразу же после экзаменов, что их отвез домой Газ Раддок и что одна из девушек – Дена Дональдсон – сбежала, а уже позже кто-то напал на вторую девушку, которая в отключке лежала на софе в гостиной. Закончив рассказ, Кловер спросила:

– Ну, теперь ты понимаешь, что меня так волновало все это время?

Тревор ответил, что понимает. Однако когда он попытался объяснить, что Финн был не тем человеком, который мог совершить подобное, Кловер подняла руки вверх и отказалась продолжать разговор.

Тревор молча сидел в палате Финна. Час за часом проходил без всяких изменений. Несколько раз в палату заходил сотрудник больницы, чтобы проверить жизненные показатели юноши, а когда полицейская заняла свой пост перед дверью, она засунула голову внутрь и сообщила Тревору, что все хорошо, хотя он не понял, что это должно означать. Так что Фриман остался наедине со своими мыслями, думая лишь об одном – неужели он может чего-то не знать о своем сыне?

Финн пришел в себя после четырех утра. В затемненной комнате Тревор прикорнул на стуле рядом с кроватью, но немедленно пришел в себя, когда услышал голос сына, пробормотавший: «Мам?»

Мужчина встал, зажег приглушенный свет и протянул руку за пластиковым контейнером с водой, стоявшим на тумбочке.

– Я здесь, Финн, – сказал он. – Мама дома, отдыхает. Хочешь попить?

– Да. – Сын взял соломинку и выпил всю воду из емкости. – Спасибо, – поблагодарил он. И через мгновение добавили измученным и нечетким голосом, который так напомнил Тревору голос сына, когда тот просыпался в детстве: – Пап, кто это был?

– Ты о человеке, который на тебя напал? Мы еще не знаем.

– Я услыхал… какой-то шум… да, шум… – Губы Финна высохли и имели болезненный вид. Тревор подумал, что ему надо будет купить гигиеническую помаду; наверняка она продается где-то здесь. – Сначала я подумал, что это отец какой-то девицы. Знаешь… вправляет мозги Бруталу, потому что… – Юноша сделал паузу. – Есть еще вода?

– Сейчас принесу. Договаривай то, что хотел.

– Я просто подумал… что… что Брутал наконец-то трахнул не ту девчонку. И вот ее папаша пришел разбираться… С Бруталом…

– А это похоже на Брутала?

– Ты о траханьи… не той… девчонки? Прости, Па. Так вот, насчет переспать… он готов с любой, которая не против…

– А что, если против?

Финн нахмурился. Один глаз у него заплыл, голову ему плотно забинтовали. Помимо травм черепа у него была сломана ключица, но тут уж ничего не поделаешь – она должна была срастись самостоятельно. Печальную картину дополняли трещина в плече и сломанная кисть.

– Насколько я знаю, – его лицо исказила гримаса боли, – таких… просто… не существует… Я не знаю, что в нем такого, но он, наверное, обладает волшебным членом или чем-то в этом роде… Можно мне воды?

Тревор поторопился подойти к раковине и, спустив теплую воду из крана, задумался обо всем, что услышал: правда, ложь, действия, реакция на эти действия… А еще задумался, почему это все его так волнует. Вернувшись к кровати, он помог сыну напиться и сказал:

– Финн, в вашем доме в декабре кое-что произошло.

Сын откинулся на подушки и прикрыл глаза.

– Что? – Голос у него был сонный.

– Напали на девушку. Она лежала на софе в гостиной и была пьяна.

– Ты это о Динь?

– Нет, о другой. Она вышла в свет с Динь и, по-видимому, не хотела появляться дома в пьяном виде. Тебе это ни о чем не напоминает?

Казалось, что Финн пытается что-то вспомнить.

– Думаю, что с Динь такого произойти не могло, – сказал он. – Насколько я знаю, она всегда… добирается до своей спальни. А если уж она настолько набралась… ей бы помог Брутал. – Несколько мгновений он молчал, а потом добавил: – Они вроде как… спали вместе. Это когда Брутал не пользовал кого-то на стороне. Он не может отказать женщинам, а те не могут отказать ему.

– А ты помнишь тот день? Когда девочка спала на софе?

Глаза Финна были закрыты, а Тревору очень хотелось, чтобы он их открыл. Хотя комната находилась в полумраке от той единственной лампы, которую он зажег, Тревор почему-то был уверен, что если увидит глаза Финна, то сразу же узнает всю правду, хотя он уже успел убедить себя в том, что правда ему и так известна. Финн никогда… потому что он не может… потому что он не тот человек, за которого его принимает собственная мать.

– Происшествие? – пробормотал Финн.

– Это было в декабре. Вы все там были: напились, вас отвезли домой, Динь сбежала, другая девочка осталась с вами… Она, должно быть, вошла в ваш дом. Динь там не было, а она была.

– Может быть… – Слова были еле слышны. Юноша погружался в забытье.

– Финн, в декабре. Ты помнишь? – спросил Тревор, коснувшись здорового плеча сына.

– Декабрь, – сказал тот, кивнув. И это было все.

Май, 24-е

Айронбридж, Шропшир

Ясмина проснулась в пять часов утра, за два часа до того, как должен был зазвонить ее будильник. В доме ничего не изменилось с того момента, как она улеглась, оставшись в одиночестве. После того как Рабия, в районе половины девятого вечера, сообщила ей, что Мисса на ночь останется в Ладлоу, Ясмина не ждала, что в доме появится Сати, если только ее не привезет Мисса, но думала, что в какой-то момент в дом вернется Тимоти, даже если это произойдет совсем рано утром. Но он не вернулся.

Несмотря на ранний час, она позвонила Рабии. Ей показалось, что Тимоти мог появиться у нее. Но там он тоже не показывался, и по тону Рабии – когда она услышала от Ясмины, что Тимоти пропал, – можно было догадаться, что она не исключает ничего, даже самого страшного: езду в пьяном виде, несчастный случай со смертельным исходом, передозировку опиатов и бог знает что еще.

– А Мисса?.. Как она? – спросила Ясмина у свекрови. – Разговаривать с полицией было сложно? Они плохо с ней обращались?

– Обращались они с ней достаточно мягко. Разговор был совсем не таким травмирующим, как с тобой и Тимом.

– Вы передадите ей, что я звонила? Мне очень жаль за… я не знаю за что, мама. За то, что ей пришлось пережить…

– В этом виноват лишь тот негодяй, который совершил это, Ясмина. Но мы все должны готовиться…

По тому, как заколебалась Рабия, Ясмина поняла, что накануне произошло еще что-то. По голосу свекрови она слышала, что та не хочет делиться с ней новостями.

– Мама, вы должны мне все рассказать, – надавила она на Рабию. – Я же чувствую, что-то не так. И очень беспокоюсь о Тимоти. Если это как-то связано с ним, не молчите.

Рабия призналась в том, что к ней за семейными фотографиями приезжал патрульный офицер. Особенно его интересовали фото, на которых было ясно видно лицо Тимоти. Когда Рабия спросила его, зачем они нужны, он ответил, что не знает и что получил приказ привезти их.

– Мне пришлось передать ему одну фотографию, – продолжила свой рассказ свекровь. – Я спросила, куда он ее повезет. На это он ответил крайне уклончиво. Ясмина, дорогая моя… – Рабия замолчала, и Ясмине показалось, что она прекрасно знает, зачем полиции понадобилось фото Тимоти.

– Он что-то натворил, – вырвалось у Ясмины.

После телефонного разговора она оделась как на работу, потому что не могла придумать, чем еще ей заняться. Выбора у нее практически не было. Ясмина знала, что если она поедет к Сати, та начнет спрашивать ее о Миссе, а у Ясмины не было ни сил, ни воображения, чтобы что-то придумать для своей младшей дочери. Пока она сама не выяснит, что происходит, Сати придется изнывать в неведении.

Вскоре после того, как она пришла к этому выводу, в доме появился Джастин, рассказать Ясмине то, что она давно уже знала: вчера Мисса не появилась на работе и, что гораздо хуже, домой к нему она тоже не вернулась.

– Она поднялась наверх, чтобы переодеться, – рассказал Джастин, – и сказала, что Рабия хочет, чтобы она переговорила с вами, и что не видит возможности избежать этого разговора. А потом она пропала.

– Она поехала в Ладлоу, – объяснила Ясмина.

– Зачем? Мисса плакала. Когда она поднялась наверх, лицо у нее было в пятнах, и она… Я видел, что Мисса плакала, но она так и не сказала почему, и я знаю, что все вы что-то с ней сделали, потому что она сказала, что собирается поговорить с вами; и я знаю, что вы против нашей женитьбы, что бы вы ни говорили. А я ведь был дураком и подумал… Я хочу знать, где она сейчас.

– Она у Рабии.

– Все вы пытаетесь нас разлучить. Мисса говорила, что вы на все пойдете, чтобы ее остановить, и даже можете отправить ее в Индию.

– Это неправда.

– И я ей звоню… Практически беспрерывно с того момента, как она не появилась на работе. Мисса не отвечает – что вы сделали с ее мобильным?

Ясмина почувствовала опасность: сильный молодой человек, полный гнева, который – и она это прекрасно знала – был вполне оправдан.

– Я дам тебе номер Рабии. Позвони, и она…

– Не получится! Вы сами скажете мне, что произошло.

– Об этом тебе может сказать только сама Мисса. Я не могу – особенно после всего того, что успела натворить. За что я полностью отвечаю и о чем безумно сожалею. Действительно сожалею, Джастин.

Услышав это, молодой человек стал вести себя по-другому.

– Я ее очень люблю. Она вернется? – негромко произнес он.

– Думаю, да.

– Но вы не уверены?

– Я сейчас вообще ни в чем не уверена. Я не могу винить тебя, если ты не хочешь верить мне на слово, но ничего больше сказать тебе не могу.

Видимо, этого ему пока оказалось достаточно – торжественного «слова», которое она ему предложила, – и Джастин отправился на работу в Блистс-Хилл. Он сказал, что позвонит Рабии и, если потребуется, будет звонить до бесконечности.

Через сорок минут перед домом остановилась машина. Ясмина подбежала к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как из нее вылез Тимоти. Он остановился и на мгновение прижался лбом к крыше автомобиля.

Ясмина подошла к двери. Они открыли ее одновременно: он – снаружи, с верхней ступеньки крыльца, а она – изнутри, из тишины холла. И потому, что искала это без всякого на то желания, сразу же заметила кровь. На его левом предплечье и на правом рукаве рубашки.

– К Рабии приезжал полицейский, – сказала Ясмина. – Он спрашивал твою фотографию.

У Тимоти был совершенно измученный вид.

– Я все решил, – сказал он, направляясь к лестнице.

– Что ты сделал? – спросила Ясмина, загораживая ему проход.

– Я только что сказал.

– Ты должен мне все рассказать. Ты что, изувечил кого-то?

Он бросил на нее такой презрительный взгляд, что Ясмина даже отступила на шаг.

– Не более, чем изувечили Миссу, – раздалось в ответ. Затем Тимоти оттолкнул жену в сторону и поднялся по лестнице.

Ясмина заперла входную дверь. Она услышала, как наверху муж прошел в ванную и открыл воду. И почти сразу же закрыл ее – времени должно было хватить лишь на то, чтобы наполнить стакан, который он всегда держал рядом с краном с холодной водой. Она бросилась вверх по ступенькам, отлично зная, что он собирается сделать, но поклялась себе, что именно сейчас не допустит этого. Им необходимо поговорить.

Она опоздала. Ему удалось раздобыть где-то свою отраву, и как раз в этот момент он вытряс на ладонь две таблетки.

С криком «Поговори со мной!» она выбила их у него с ладони.

Никакой реакции не последовало. Муж просто вытряс еще две таблетки. Его рука сжалась в кулак, да так сильно, что Ясмина сразу поняла, что не сможет отобрать их у него.

– Наговорились уже, – сказал Тимоти. Затем поднес руку ко рту, проглотил таблетки и вышел.

Ясмина прошла за ним в спальню.

– Ты зачем это делаешь? – разрыдалась она. – Одна дочь умерла, вторую изнасиловали, а третья боится вернуться домой – и вот что ты делаешь! Я пришла к тебе. Я прошу тебя. Ты мне нужен. Ты всем нам нужен – и это твой ответ?

Тимоти ничего не ответил. Он молчал, будто хотел, чтобы она услышала саму себя. Чего не могло произойти в принципе, потому что произнесенное слово мгновенно исчезает. Это обычная проблема со словами, сказанными вслух.

– Ты думаешь, что все это, – Тимоти сделал жест в сторону ванной комнаты, и Ясмина поняла, что он говорит о таблетках, – началось с Янны. Ты считаешь, что до ее болезни в семье все было прекрасно. А вот с болезнью мы справились не очень хорошо. Ее смерть, если по-твоему, сказалась на всех нас еще хуже.

– Ты же делал все возможное, чтобы просто ничего не чувствовать. Ты и сейчас ведешь себя точно так же.

– Нет, – ответил Тимоти. – Ничего такого я не делал. Но тебе так кажется, потому что в твоем понимании горевать можно только одним способом – так, как горюешь ты сама. Все, что случилось со всеми нами – с тобой, со мной, с девочками, – случилось только из-за твоей абсолютной веры в то, что ты обладаешь мистической властью над всем, что ты относишь к сторонам своей жизни. А самой важной стороной для тебя становятся люди, являющиеся ее частью, и то, что с ними происходит.

– И не стыдно тебе говорить мне такое – мне, которая всю свою жизнь посвятила…

– Ты посвятила всю свою жизнь манипуляциям близкими тебе людьми. Ты вообще не воспринимала нас как людей. Ты видела лишь то, как нами можно играть, наподобие шахматных фигур. Но понять это ты не способна, потому что если ты поймешь, то тебе придется делать то, чего ты ждешь от меня и чего я, по-твоему, не делаю, – скорбеть, чувствовать и… я не знаю – может быть, выть на луну по ночам, в ярости от того, что произошло и что вся жизнь пошла под откос.

– Что ж, ты можешь меня обвинять. И даже сделать из меня козла отпущения. Ведь так тебе будет гораздо проще бросить нас и жить наедине с самим собой.

Тимоти нахмурился. Почесал лоб. Потом побарабанил по нему пальцами.

– Яс, – сказал он, – речь не о вине. Просто так сложилось.

С этими словами Тимоти лег на кровать и повернулся к жене спиной. Через минуту он уже спал.

А она осталась с тем, с чем осталась, – со словами, из которых складывались обвинения, с обвинениями, требующими признания вины, и с виной, требующей искупления.

Ладлоу, Шропшир

Когда Линли позвонил ему утром, Раддок сразу же спросил о мальчиках.

– Вчера один из офицеров из Шрусбери заехал в участок, чтобы воспользоваться компьютером, – объяснил он. – Рассказал о том, что произошло. Я полночи пытался дозвониться до Фриманов, но они не отвечают на звонки. С мальчиками всё в порядке? С Финном всё в порядке?

– Мой сержант почти все время провела в больнице с семьей, – ответил Линли. – Я сейчас о семье Фримана. Мы хотели бы с вами поговорить.

– Боже! Но вы же не думаете, что на этих двоих напал я?

– У нас есть описание нападавшего. И у него была на то причина. По крайней мере, мы думаем, что он так считает.

– И что же это за причина?

– Вот об этом мы и хотим с вами поговорить. Нам заехать к вам? Мы это с удовольствием сделаем.

Нет. Нет. Раддок сказал, что, как и раньше, встретится с ними в участке. У него есть минут тридцать?

Линли ответил, что готов дать ему пятнадцать. Если нет, то им придется приехать к нему. Но им нужен адрес.

ПОП согласился быть на месте через пятнадцать минут. Про себя Линли отметил, что по телефону голос у него был абсолютно нормальным – он не скрывал попыток дозвониться Фриманам, спокойно говорил о мальчиках и был готов помочь.

Накануне, как только позволили эксперты-криминалисты, Линли и Дена Дональдсон обыскали комнату Брюса Касла в поисках одежды, которую Динь в него швырнула. К счастью, Брюс просто запихнул и юбку, и топ под кровать. К несчастью, с тех пор они так и лежали там, среди комков пыли. Еще хуже было то, что с того момента, как Мисса Ломакс носила эти вещи, прошло несколько месяцев, и все это время они не только висели в шкафу Динь без всякого футляра, но до них дотрагивались и Динь, и Брутал – по крайней мере, его ноги. Однако что-то говорило Линли о том, что они еще могут пригодиться, поэтому, когда Динь их обнаружила, инспектор убрал их в пакет для вещественных доказательств, которым его обеспечил эксперт-криминалист.

За это время полицейский доставил фото семейства Ломакс, полученное у Рабии, и его показали Динь. Было очевидно, что она не хочет опознавать отца Миссы как человека, избившего Финна и Брутала. «Я ведь видела его всего… – мямлила она, – я не знаю… может быть, секунд пять?» Но когда ей объяснили, что позже наверняка будут найдены его отпечатки на кочерге и на входной двери, девушка поняла, что ее слово станет не единственным фактом, который решит судьбу человека, напавшего на ее соседей по дому. Но и тогда она лишь слегка кивнула. «Я себя совершенно ужасно чувствую, понимаете?»

А потом появилась мать Динь, которая приехала, чтобы забрать ее в Мач-Уэнлок, с криками: «Динь! О боже, Динь! Стоит мне только подумать, что могло случиться и с тобой…» После чего крепко обняла и расцеловала дочь и проводила ее к своей машине. Линли она поблагодарила с такой горячностью, словно была уверена, что это он сделал что-то, чтобы день закончился относительно благополучно, тогда как в действительности Динь все сделала сама. Если б она появилась в доме в Тимсайде чуть позже, один из двух юношей, скорее всего, был бы сейчас мертв.

После этого инспектор вернулся в гостиницу. Он не только хотел подождать там вестей от Хейверс, чтобы узнать, с чем конкретно они столкнулись, но и подумать. Барбара, несомненно, была права в своей оценке Гэри Раддока, но, в отсутствие убедительных улик, инспектору было необходимо решить, каким образом они смогут вывести его на чистую воду.

Вернувшись из Шрусбери, Хейверс рассказала ему все подробности происходившего в больнице. А рассказывать было о чем, поскольку, хотя Финн все еще был без сознания, Брутал смог достаточно точно описать мужчину, с которым столкнулся, когда шел в туалет.

– Похоже на Тимоти Ломакса, – заметил Линли.

Он рассказал Барбаре, как Динь опознала в Ломаксе мужчину, ворвавшегося в их дом. Благодаря наблюдательному соседу по имени Киган, добавил инспектор, они нашли кочергу, которой он пользовался, избивая молодых людей. По словам Томаса, преступник перебросил ее через стену, перекрывавшую доступ к заводи возле Ладфорд-бридж. Эксперты забрали ее на предмет отпечатков пальцев.

Уже в гостинице лондонцы решили, что утро вечера мудренее, и договорились встретиться утром. Они заедут в участок и попытаются выяснить, почему на белье изнасилованной девушки не осталось, судя по всему, никаких улик.

Детективы добрались до участка в течение тех же пятнадцати минут, которые Линли дал Раддоку. ПОП появился всего через несколько мгновений после них. Он был тщательно выбрит, как всегда аккуратно одет и выглядел хорошо отдохнувшим.

Линли захватил с собой пакет с вещественными доказательствами. Он заметил, как Раддок бросил на него быстрый взгляд. Но вопросов ПОП задавать не стал; вместо этого приветственно кивнул и отпер участок.

– Кофе? – предложил он.

Детективы согласились. Это давало им время, чтобы изучить Раддока. Если б он сам не предложил им кофе, они попросили бы его об этом.

Всё в той же бывшей столовой лондонцы заняли оба находившихся там пластиковых стула. На один из них Линли положил пакет с уликами, а на спинку другого Хейверс повесила свою безразмерную сумку.

– Я сейчас… – сказала она и вышла, чтобы через несколько минут вернуться с рабочим креслом из кабинета, в котором умер Йен Дрюитт. Когда сержант вкатила его в столовую, на ней были латексные перчатки; их Линли велел ей надеть заранее.

Раддок был занят «Нескафе», кружками и необходимыми дополнениями в виде сахара и порошкообразной массы, которую он, с извинениями, назвал «отбеливателем», и улыбнулся при этом. Но улыбка исчезла, когда Газ увидел перчатки на Барбаре.

– Сержант, вы несколько поторопились, – заметил Линли начальственным тоном.

– Отпечатки пальцев, ДНК и все такое. – Хейверс была непоколебима. – Если он сидел на этом стуле, на нем должны остаться следы, а нам нужны именно они.

– Вы про Йена Дрюитта? – подал голос Раддок. – Так он на нем не сидел. Как я уже говорил, когда вы изучали фото с места преступления, в кабинете стоял пластиковый стул.

– Давайте пока оставим это, – предложил Линли Барбаре.

– Имея эти потертости на полу? Зная то, что мы уже знаем? Да вы шутите, инспектор.

– Могу я спросить, что здесь происходит? – Раддок впервые насторожился.

– Присядьте пока, – предложил инспектор Барбаре. – Будем рассматривать проблемы по мере их появления.

– Надо же, как, черт побери, мудро, – заметила сержант с издевкой.

Она села, но не на рабочее кресло, а на пластиковый стул. Но перед этим извлекла из своей сумки блокнот и механический карандаш. Линли переложил пакет с уликами со стула на стол. Раддок бросил быстрый взгляд на пакет, а потом отвел глаза.

– Вижу, что-то произошло, – сказал он. – Если вам нужна моя помощь, то вам придется рассказать, что именно. Я знаю только, что вчера Финн Фриман и этот второй мальчик…

– Брутал, – подсказала Барбара. – Какой-то придурок сломал ему руку с криками, что у него изнасиловали дочь. Он считал, что это сделал кто-то из них двоих – или Брутал, или Финн.

– А почему, ради всего святого, он так решил?

– Потому что это случилось у них в доме.

– Боже!.. Когда?

– В декабре. Это случилось после экзаменов. На Куолити-сквер состоялась коллективная пьянка, с которой надо было побыстрее разобраться, потому что соседи, как всегда, жаловались. Все напились до изумления. А поскольку вы отвезли целую группу в Тимсайд, то, полагаю, вам запомнился этот день?

– Начиная с прошлой осени я доставлял эту банду в Тимсайд не один раз. И если кто-то говорит, что в ту ночь я это тоже сделал, то он, скорее всего, прав.

– Та ночь оказалась довольно приметной, – заметил Линли. – Прежде всего, сбежала Динь. То есть, я хотел сказать, Дена Дональдсон. Так что остались Финн, Брутал и вторая девушка, которая там не жила, но тоже не хотела показываться дома в пьяном виде. Это ее тогда изнасиловали. Об этом она рассказала только Динь, и никому больше. По крайней мере, не сначала. Прошу вас, присаживайтесь, мистер Раддок.

– А кофе?..

– Думаю, что я откажусь. Барбара?

– Тоже. – Сержант постучала карандашом по блокноту, раскрытому на девственно чистой странице.

Раддок также не стал заморачиваться с кофе. Дрожат ли у него руки? Возможно, но не точно.

– Я тогда тоже не буду, – сказал он и сел в кресло на колесиках. Оно немного отодвинулось. ПОП уперся ногами в пол.

– Наверное, поэтому стул должен был быть пластиковым, – обратилась Барбара к Линли, указывая на ноги Раддока. – Но мы об этом и сами догадались, правда?

– Именно, – ответил инспектор.

Раддок молчал. Одна его нога отбивала какой-то ритм, но как только он понял, что Барбара следит за его ногами, стук прекратился.

– У меня впереди еще утренний обход, – сказал ПОП. – Так чем я могу вам сейчас помочь?

«Приз за наглость», – подумал Линли.

– Кроме Динь, изнасилованная девочка рассказала о произошедшем Йену Дрюитту, – сказал инспектор. – Она с ним несколько раз встречалась…

– Семь раз, сэр, – вставила Хейверс.

– …и ему пришлось потрудиться, чтобы выведать у нее эту историю, хотя встречались они по совсем другому поводу. После случившегося она решила бросить колледж и не посещать его во время весеннего семестра. От этого ее смогли отговорить ее родители, но потом ее результаты становились все хуже и хуже, и это – не будем сейчас говорить, каким образом, – привлекло к ней внимание мистера Дрюитта.

– Логично, – Раддок кивнул. – Я слышал, что он был человеком отзывчивым.

– М-м-м… да. – Линли переложил пакет с уликами со стола на пол.

– Мы тоже говорили с этой девочкой, Гэри, – сказала Барбара. – Это случилось вчера. Ей было очень тяжело, но, так как она уже обо всем рассказала родителям, говорить с нами ей было немного легче. Итак, в обычных обстоятельствах никому и в голову не придет, что после нескольких месяцев, предшествовавших ее разговору с Дрюиттом, могут остаться какие-то улики. Я хочу сказать, что на ее теле уже ничего не было, а любые другие доказательства были бы заранее скомпрометированы, если вы меня понимаете. Вот только… Понимаете, до той ночи девочка никогда не пила, и ей было очень стыдно, поскольку она была уверена, что сама навлекла на себя это изнасилование. И вот ей понадобилась память – хотя, на мой взгляд, это больше похоже на… как называются эти штуки, которыми религиозные фанатики избивают себя, сэр?

– Бич, – ответил Линли, не отводя глаз от Раддока. – Плетка-девятихвостка или что-то в этом роде.

– Точно, – подхватила Хейверс. – Только у нее был не настоящий бич. Да и вообще люди сразу заметили бы, если б она ходила с кровью, сочащейся сквозь ее футболку, и все такое, после того как она опробовала бы бич на своей спине, как делают эти придурки. Поэтому она просто сохранила белье, в котором была в тот день. Она спрятала его в шкаф, и – хотя сама она об этом не говорит – полагаю, что время от времени доставала его и рассматривала, чтобы не забыть, какой идиоткой, дурой, балдой, кретинкой – или как еще она там себя называла – она была в ту самую ночь. Знаете, некоторые девочки так делают… А она? Мне кажется, что ее воспитали именно так.

– Она передала белье Йену Дрюитту, – продолжил Линли, – а он смог сказать ей лишь, что никаких следов на нем не осталось.

– И мы думаем, что именно с этим связаны ваши телефонные переговоры с диаконом, – сказала Хейверс. – Такой отзывчивый человек, каким вы его описали, наверняка пожелал бы, чтобы человек, изнасиловавший девушку, о чем она ему рассказала, понес заслуженное наказание. Поэтому он звонил вам, чтобы узнать, чем закончился анализ колготок и трусиков. Сначала вы сказали ему, что новостей нет, но звонки не прекращались, правда? И в конце концов вы были вынуждены сказать, что вам очень жаль, но следов нет и бла-бла-бла. А поскольку вы представитель закона, Гэри, – а ведь вы им действительно являетесь, – Йен Дрюитт был вынужден поверить, что все сказанное вами правда, а это значило, что или девушка по каким-то причинам все это выдумала, или что преступник умудрился не оставить никаких следов. И в том, и в другом случае, что бы пострадавшая ни говорила потом, ее слово было против слова неизвестного насильника, особенно в отсутствие каких-либо доказательств. Как вы, собственно, и сказали…

– Но вот что она не сказала Йену Дрюитту, Гэри, – добавил Линли. – Белье действительно принадлежало ей, а вот верхняя одежда была ее подружки. И она – эта подружка – все эти месяцы хранила ее в безопасном месте. Вчера она ее нам выдала. – Инспектор дотронулся до пакета с уликами.

– Мы полагаем, что на них все еще есть ДНК насильника, – сказала Хейверс. – Что вы обо всем этом думаете, Гэри? Хотелось бы услышать ваше мнение. Кстати, мы ведь раскрыли тайну смерти Дрюитта. Сэр?

Линли медленно и четко зачитал Раддоку его права. Тот никак не среагировал на это, только пальцы крепче сжали подлокотники кресла.

– Дрюитт знал имя изнасилованной девушки, – сказал инспектор. – Он знал о том, что у нее хранятся вещественные доказательства. Их он передал вам, в надежде на то, что вы выполните ваши обязанности.

– Заключавшиеся в том, – добавила Барбара, – чтобы зарегистрировать их в системе и направить на анализ, который неизбежно показал бы…

– Я должен был защитить его, – прервал сержанта Раддок. – Мне было велено его защищать. Я лишился бы работы, если б не стал этого делать.

– Вы сейчас говорите о Финнегане Фримане? – уточнил Линли.

– Когда он переехал в Ладлоу, она прямо велела мне следить за ним, и что я мог сделать? Отказать заместителю главного констебля? Каким образом? Что бы вы сделали на моем месте? Или любой другой… И когда я узнал… когда Дрюитт рассказал мне, что произошло в доме, я сделал то, что мог.

– И что же именно? – задал вопрос Линли.

– Рассказал ей все. Все, что произошло, – хотя поначалу мы все думали, что ничего такого не было и что девушка просто фантазирует, о чем я сразу и сказал Дрюитту. Я сказал ему, что знаю этих ребят и что девушка говорит неправду. Это или месть, или злоба, или что-то в этом роде. И я посоветовал ему поговорить с ней именно с этой точки зрения. Что он и сделал – а потом появился с ее трусиками и колготками, и я сразу же понял, что все это значит.

– И вынесли ему смертный приговор?

– У меня и в мыслях такого не было! Я думал, что достаточно будет избавиться от улик, поэтому передал их ей, и всё. Но она думала иначе. Ей нужна была гарантия того, что никто никогда не узнает, что Финн сделал с этой девочкой, когда она была пьяна. А знал об этом только Дрюитт. Поэтому…

– Поэтому вы его убили, – закончил предложение Линли.

– Нет! Богом клянусь, я ничего не сделал этому парню – кроме того, что забрал его из церкви Святого Лаврентия и привез в участок. А потом я стал звонить, как уже рассказывал, а в это время кто-то его прикончил.

– Вы забыли рассказать о ризнице, – напомнила Хейверс.

Раддок облизал губы. Его правая нога вновь стала отбивать ритм. И вновь он усилием воли остановил ее.

– А при чем тут ризница?

– Именно в ризнице Йен Дрюитт разоблачался в вашем присутствии, – пояснил Линли.

– Я не отвечаю за то, что он воспользовался возможностью…

– Это вы воспользовались возможностью, Гэри, – сказала Хейверс. – И если б вы хоть раз в жизни сходили в церковь, то сейчас не выглядели бы таким презренным стопроцентным козлом…

– Достаточно, сержант, – мягко одернул ее Линли и обратился к Раддоку: – Вы выбрали не ту стóлу. В данном случае цвет имеет значение. Йен Дрюитт никак не мог засунуть в карман ту столу, которую носил во время службы. Она была фиолетовой. А вы выбрали красную.

В помещении повисла тишина. Было бы здорово, если б в какой-то момент Раддок действительно повел себя как пойманное животное, но этого не произошло. Из чего следовало, что у него на руках какие-то важные карты и он собирается их разыграть. Не знал он только – да и не мог знать, – что главный козырь был на руках у Линли.

Задняя дверь в участок хлопнула, и инспектор сделал знак Барбаре, чтобы она посмотрела, что там происходит. Сержант встала и вышла.

– Она на меня давила, – сказал Раддок, когда та покинула комнату. – И не хотела отпускать. Когда я рассказал ей о Дрюитте и о том, что он узнал о той ночи от самой девочки… Это она спросила о вещественных доказательствах, и я сказал Дрюитту, что без них и речи ни о чем идти не может. Он сказал об этом девочке – и вот вам пожалуйста; и он передал их мне, а мне пришлось сказать ей, что они у меня. Если б я этого не сделал, то Финна арестовали бы, и обвинили, и приговорили, и все из-за того, что в одну несчастливую ночь он совершил несчастливую ошибку. У девочки все прошло бы. Конечно, ей было бы тяжело, кто спорит. Но раны затянулись бы, а если б она держала рот на замке, то никто… Я не мог позволить, чтобы мальчик попал в тюрьму. Из-за того, что он сделал, он попал бы туда уже с клеймом. Я знал это и рассказал об этом Кловер. Информация разлетелась бы в момент, и сокамерники стали бы его пользовать. Он бы попал в лапы к уголовникам, те вставали бы в очередь, и как бы, черт побери, он смог бы это все пережить? А ведь этого не случилось бы, если б улики исчезли.

– Понятно… – Линли замолчал и нахмурился, сдвинув брови. – Еще раз – для того, чтобы я понял, – белье нельзя было передавать на экспертизу, потому что его с той ночи не носили и на нем обязательно обнаружилась бы ДНК. Значит, оно или все еще у вас, или вы передали его заместителю главного констебля, дабы она убедилась, что вы выполняете ее приказы.

– Я отдал его ей. Я уже сказал об этом. Но Дрюитт все равно знал, что белье существует, а она не могла этого допустить. Сам я против него ничего не имел. Он только делал то, что считал своей обязанностью. Но она не хотела рисковать.

– Простите?

– Не хотела рисковать, что кто-то из них – или Дрюитт, или девочка – вдруг не поверит сказке про отсутствие улик; что один из них, захотев рассказать собственную историю в полиции Шрусбери, позвонит туда и скажет: «Вот что произошло, только нам сказали, что никаких следов не осталось, а как такое может быть при содомии?»

– Ах вот как… – На мгновение Линли замолчал. Он притворился, что глубоко задумался, – мужчина, который тщательно взвешивает и оценивает все услышанное. – Вот в этом-то вся ваша проблема, Гэри, – сказал он наконец.

– Не понял.

– В том, что вы знаете, что с девочкой занимались анальным сексом.

– Дрюитт…

– Нет, ни Дрюитт и никто другой. До вчерашнего дня девушка ни одной живой душе не говорила, что это был анальный секс. Ей было слишком стыдно.

– Она должна была сказать…

– Но не сказала. В ее культурной схеме – или, скорее, в схеме ее матери – девственность имеет очень высокую цену. И хотя она была – и до сих пор остается с технической точки зрения – девственницей, она не могла даже помыслить о том, чтобы рассказать кому-то, что с ней в действительности произошло, – частично из-за того, что люди могли подумать, будто она больше не чиста.

– Это все Финн. Я клянусь вам. Это сделал Финн.

– Это ведь именно то, во что вы позволили поверить ЗГК, не так ли? Надо лишь добиться того, чтобы она впала в панику по поводу собственного сына, и тогда все остальное легко организовать: изменение угла наклона камеры наружного наблюдения на участке; звонок в диспетчерскую, достаточно туманный для того, чтобы на него среагировали немедленно; звонок именно из участка, чтобы все выглядело так, как будто вас хотят подставить; и, наконец, звонок сержанту Гандерсон как раз в тот момент, когда произошла цепь ограблений, которыми занялись именно те офицеры, при других обстоятельствах доставившие бы Дрюитта в Шрусбери после звонка ЗГК.

– Говорю же вам…

– Не сомневаюсь. Но когда мы добрались до мобильного Дрюитта, ситуация для вас стала критической, поэтому не оставалось ничего другого, как втянуть в эту историю Финна в качестве человека, насчет которого у Дрюитта были «сомнения». Но Финн Дрюитта совсем не волновал, потому что все улики и вправду были на его стороне. Пока они вдруг не исчезли…

– Я действовал по приказу. По ее приказу. По приказу ЗГК Фриман.

– Возможно. Хотя не думаю, чтобы она приказывала вам насиловать девочку извращенным способом… Сержант! – последнее слово Линли произнес в сторону коридора. В дверь вошла Хейверс, а вместе с ней – два офицера в форме.

– Эти ребята отвезут вас в Шрусбери, Гэри, – сказала сержант. – Там вас ждет прекрасная камера в изоляторе временного содержания.

Королевская больница Шрусбери

Пригород Шелтона, Шропшир

Кловер появилась в палате Финнегана в районе половины десятого, одетая в гражданское.

– Давай я заступлю на дежурство. Тебе надо поспать, – предложила она Тревору.

Прежде чем тот успел ответить, раздался голос Финна: «Мам?»

– Я здесь, милый, – повернулась она к нему. – Папа поедет домой, чтобы поспать, но кто-то из нас все время будет с тобой, пока мерзавца не возьмут под стражу.

С того самого момента, как Кловер вошла в палату, Тревор чувствовал, что ему не по себе. Ему не хотелось уезжать.

– Думаю, я еще немного посижу, – сказал он.

– В этом нет необходимости, – заметила Кловер. – Теперь, если кто-то захочет поговорить с Финнеганом, им придется иметь дело со мной.

– Это ты про копов? – Финн говорил тем же сонным голосом, что и ранним утром.

Кловер села на стул, с которого только что встал Тревор.

– Они захотят допросить тебя официально, – сказала она, наклонившись к сыну. – Если только уже не успели поговорить с тобой… Или нет? О том, что произошло вчера? Или о чем-то еще?

Финн смотрел не на нее, а скорее в потолок. Однако теперь он повернул голову, и мать смогла рассмотреть, насколько пострадало его лицо. Опухшее, поцарапанное, с зашитыми ранами, оно напоминало физиономию призового бойца.

– Что? – переспросил Финн.

– Они могут захотеть допросить тебя насчет того, что произошло зимой, – сказала ЗГК. – Если они начнут… Если они вспомнят… Но я останусь с тобой, так что не будем волноваться раньше времени. Однако, может быть, они уже успели поговорить с тобой? Ты так и не ответил на мой вопрос. – Тут она повернулась к Тревору: – Он же не говорил еще с полицией, да? Эта женщина из Скотланд-Ярда не смогла вчера добраться до него?

– Скотланд-Ярд? – переспросил Финн.

– Мама волнуется, что тебе пришлось еще раз пообщаться с детективами из полиции Метрополии, – объяснил Тревор. – Или с кем-то еще из полиции.

– Но ты же сам сказал… Им нужны будут мои показания…

– Я не о том, что произошло вчера, Финн, – сказал Тревор. – Я о другом. О том, о чем мы с тобой говорили ночью.

– Ночью? – Юноша сощурился, словно свет из окна мешал ему.

– Мы говорили о девушке… в Тимсайде… об изнасиловании, – напомнил ему Тревор. Он почувствовал взгляд Кловер, но не посмотрел на нее.

– А что… была девушка, папа? Динь не было дома, когда появился этот мужик. По крайней мере… я не думаю…

– У тебя проблемы с памятью, Финн. Сейчас она нечеткая, но доктор говорит, что со временем она восстановится.

– Значит, сейчас он ничего не может вспомнить… – негромко заметила Кловер, и Тревору показалось, что он услышал облегчение в ее голосе.

– Детективы из Метрополии захотят поговорить с тобой о девушке, которая отключилась у вас в доме в декабре. Мама этого не хочет, потому что девушку, очевидно, изнасиловали.

Кловер выпрямилась на стуле.

– Тревор, ты не должен… – начала она.

– Мама хочет, чтобы ты ни с кем не обсуждал того, что произошло в декабре, – прервал ее Тревор. – Потому что это может в конце концов выйти тебе боком. А это значит – по крайней мере, я так думаю, что она не хочет, чтобы ты рассказывал полиции о вчерашней попытке убить тебя.

Кловер, отойдя на шаг от постели, произнесла:

– Надо поговорить, Тревор.

Но прежде чем она вывела его в коридор, где, вне всякого сомнения, хотела с ним «поговорить», раздался голос Финна:

– Но… кто… насиловал… Ма?

– Вот результат твоей дури. – Голос Кловер был негромким, но свирепым.

– Тебе придется постараться вспомнить, – сказал Тревор сыну. – Все, что сможешь, о той ночи в декабре.

– Это невозможно. Он не может помнить, – прошипела Кловер. – Доктор сказал, что его память какое-то время будет нарушена.

– Но попытаться он должен, не так ли?

– Он должен ничего не говорить. Никому. С этим все понятно, Тревор?

– Папа… мама…

Фримана-старшего вдруг поразило, как по-детски звучит его голос. И не только голос. Каким ребенком выглядит сын в кровати с забинтованной головой и полными слез глазами… Казалось, что он прилагает сверхусилия, чтобы не разрыдаться в присутствии родителей.

– Твоя мама не позволит тебе говорить с полицией, пока ты не убедишь ее, что ни насилие, ни содомия не являются частью твоих обычных ухаживаний за девушками, отключающимися по пьяни на софе в вашем доме.

Кловер со свистом втянула воздух.

– Да как ты смеешь…

– А ты что собираешься делать? – ответил он на это. – Ты же не можешь навечно спрятать его от полиции. Ты можешь присутствовать при допросе – если он захочет, – но не можешь отвечать на вопросы вместо него.

– Они обведут его вокруг пальца. Они это прекрасно умеют делать. Ты что, действительно думаешь, что мне ничего не известно о способах работы детективов?

– Если он скажет им правду…

– Боже мой! Как же можно быть таким наивным! Правда ничего не значит. И никогда не значила. Когда речь идет о вине и невиновности, во время расследования в первую очередь страдает правда. И если он сделает хоть один неправильный шаг…

– Ты думаешь… – Голос Финна ломался, как в детстве. Оба родителя повернулись к нему. – Ты думаешь, что это сделал я. Ты думаешь, что я… – Он поднял здоровую руку и прикрыл ею глаза.

Раздался звонок мобильного Кловер.

– Не отвечай, – сказал Тревор.

ЗГК взглянула сначала на экран, а потом на мужа.

– Не могу, – сказала она. – Это из управления.

И с этими словами вышла из палаты.

Ковентри, Уорикшир

Ясмина не могла не заметить иронии в том, где поселились ее родители, выйдя на пенсию, потому что когда-то они отправили ее именно в Ковентри – сразу же после того, как она рассказала им на втором курсе универа, что тайно вышла замуж за английского мальчика. Наверное, они смогли бы смириться с мыслью о ее замужестве вопреки их желаниям, религии и национальной принадлежности, но то, что она забеременела от этого английского мальчика до свадьбы, поменяло все в корне. Потому что беременность означала полное пренебрежение культурными и религиозными убеждениями, касавшимися чистоты женщины. Но еще больше их привело в ярость то, что, родив ребенка в столь раннем возрасте, Ясмина ставила под угрозу свое будущее в медицине. Она была старшей из пяти дочерей, обязанной подавать остальным сестрам пример, быть для них маяком, на тот случай, если у них появятся собственные идеи о том, как можно прожить собственную жизнь. Все девочки были обязаны в первую очередь получить образование, во вторую – сделать карьеру и только потом выйти замуж за подходящих и так же хорошо образованных женихов. А все остальное – дом, дети, внешние признаки успеха и список достижений, которыми могли гордиться их родители, – должно стать результатом первых трех действий.

Родители были уверены, что ничего этого Ясмине достичь уже не удастся – именно потому, что она перешагнула через те сексуальные запреты, которые являлись неотъемлемой частью ее жизни. И поэтому они вычеркнули ее из своей жизни. За все прошедшие годы Ясмина видела их лишь дважды: первый раз – когда попыталась показать им их первую внучку, а второй – когда приехала, чтобы рассказать о полученной степени доктора педиатрии. И ни разу ей не позволили войти в дом. Сейчас в Ковентри она хотела положить конец былым обидам.

Когда Тимоти выпил свои таблетки и улегся спать, Ясмина спустилась в подвал. Там она раскопала старый сундук, достала из него одежды, тщательно отгладила и надела их. И вот теперь ехала в них в Ковентри.

Из всех тех одеяний, которые она хранила в надежде на то, что ее будут приглашать на торжественные мероприятия – такие, как свадьбы сестер или рождения внуков, – Ясмина выбрала сари приглушенных тонов. Естественно, что ее никуда не приглашали, но она верила, что со временем все будет прощено и ее семья распахнет перед ней свои объятья.

Сари было темно-зеленого цвета, и она задрапировалась им в стиле Ниви[242]. Мышечная память двигала ее пальцами, когда она убирала конец под тугой пояс нижней юбки, надевала поверх блузу, а расшитую золотом паллу[243] закидывала за левое плечо. На ноги Ясмина надела сандалии, на правой руке позвякивали тонкие золотые браслеты. На левой кисти красовался широкий золотой браслет, а в ушах – тяжелые золотые серьги с зелеными турмалинами. Посмотрев на свое отражение в зеркале, Ясмина увидела то, что хотела показать своим родителям, – индианку, помнящую о своих корнях.

И вот она подошла к их двери. День обещал быть теплым, и даже на закрытом крыльце родительского дома Ясмина чувствовала, как солнце припекает ей затылок. Она позвонила. Ей пришлось нажать звонок дважды, прежде чем дверь открылась. Перед ней появилась ее мать, одетая в заношенный спортивный костюм и кроссовки без шнурков.

За те годы, что Ясмина ее не видела, волосы женщины поредели и стали совсем седыми. Она, прищурившись, смотрела на Ясмину, и той показалось, что солнечные лучи, падавшие у нее из-за спины, не позволяют матери рассмотреть ее лицо. Гостья сделала шаг вперед, чтобы оказаться в тени остроконечной крыши крыльца. Заговорили они с матерью одновременно.

– Мадхур? – произнесла ее мама.

– Мама? – произнесла Ясмина.

Как будто не услышав, что сказала Ясмина, женщина продолжила:

– Мадхур, в доме нет кексов. Есть чай, но нет молока, да и сам дом…

– Мама, это я, Ясмина. – «Кто такая эта Мадхур?» – подумала она.

– …в том виде, в каком он сейчас, не вызывает у меня гордости. Ты опять пришла поговорить по поводу Раджни?

– Мама, это я, Ясмина. Твоя старшая. Ясмина. Ты впустишь меня?

– Но я не могу, – сказала ее мать. – Вы должны меня простить. Палаш сказал, что я не могу… А Раджни… ты разве не знаешь, Мадхур, что она давно вышла замуж? Она здесь больше не живет, и мы ее теперь и не видим. Палаш не одобрил выбора, потому что его сделала не ты, и он был очень сердит на проявленное неуважение. – Внезапно тема разговора переменилась. – Это ты пришла, Раджни? Нет. Этого не может быть. Это не разрешено. Раджни ждет ребенка, если только не успела его потерять. Раджни, ты потеряла ребенка? Ты что, забыла забрать его, когда была здесь последний раз? Но тебя же здесь не было, правда? Ведь это Бина приходила?

Ясмина начала кое-что понимать.

– А Палаш дома? – спросила она. – Мамочка, папа дома? – Она не могла представить себе, что ее отец мог оставить мать одну в таком состоянии.

– У Раджни всё в порядке, – сказала мать. – Она не стала тем, кем бы мы хотели, но ее свадьба… Амбика говорит, что она принесла ей богатство. А вот у самой Амбики все не так хорошо, а я на нее так надеялась… Но Палаш сказал, у нее что-то случилось с головой.

– И что же с ней произошло? – спросила Ясмина. – Мама, папа дома? Прошу тебя, позволь мне войти.

– Ой, мне очень, очень жаль, – женщина начала закрывать дверь. – Палаш говорит, что мне нельзя…

– Мамочка! – Ясмина слегка нажала на дверь, чтобы не дать ей закрыться окончательно.

– Мадхур! Раджни! Нельзя! Амбики здесь нет. Палаш говорит всегда…

– Мамочка, впусти меня!

У ее матери не хватило сил, чтобы закрыть дверь, и Ясмина смогла войти внутрь, но, войдя, она сразу же подумала, что лучше б ей было остаться на пороге. Горы газет, изобилие полупустых пластиковых пакетов, картины, сброшенные, казалось, каким-то ураганом на столы и пол, заляпанная мебель, нераспечатанные письма, журналы под ногами, немытые чашки, тарелки и стаканы…

– Нельзя! Нельзя! – кричала ее мать. – Палаш! Палаш! Мадхур пришла за Раджни, а Амбика сейчас поранит себя, если ты не спустишься! Палаш!

Над головами у них раздались шаги; затем они загрохотали по ступеням, и вниз спустился крупный мужчина в домашнем халате.

– Да, да, Веда, – приговаривал на ходу отец Ясмины, – Палаш уже здесь. Но Мадхур умерла. В Индии, Веда. Давным-давно. Ты просто забыла. А Раджни с Амбикой ушли, милая. А кому это ты открыла дверь, когда я велел тебе…

Он замолк, увидев Ясмину.

– Ты, – только и смог произнести он.

Ясмина не стала ждать, что будет дальше.

– Что случилось? – спросила она. – Мама… Папа, ты что, сам за ней ухаживаешь? Сколько времени…

– Убирайся, – услышала она. – Вот что из всего этого получилось. Как будто каждая из них – овца, а ты – пастух.

– Палаш, – сказала ее мать. – Палаш, когда придет Амбика? И Свати? Почему мы не видим Свати? Она разве не ходит для нас на рынок?

– Веда, ты должна отдохнуть, – сказал Палаш жене. – Иди на кухню и подожди меня там.

– А разве мы не должны напоить Мадхур чаем?

– Конечно. Набери чайник, Веда. Всего лишь только набери воду в чайник. И больше ничего не делай.

Казалось, женщина задумалась о воде в чайнике. Она пробормотала «воду» себе под нос и пошла, но споткнулась о груду газет в гостиной. Это отвлекло ее настолько, что она встала перед ними на колени и стала разбирать их по одной ей понятному принципу.

Ясмина следила за ней с растущим чувством отчаяния.

– Что я могу сделать? – спросила она. – Скажи, чем я могу помочь? Где они все?

Ноздри ее отца задрожали, как будто от нее исходил неприятный запах.

– Оставь нас, – сказал он. – Все вы умерли, и духи моих дочерей не имеют права входить в мой дом.

Ясмина обратила внимание на слово «моих» и все поняла.

– Так ты всех нас выгнал? – ужаснулась она.

– Это ты сделала, – ответил отец. – Если они для нас умерли, то это то, чего хотела ты. Ты вбила кол в мое сердце. Ты разрушила мозг своей матери. И осталось только то, что ты сейчас видишь перед собой. А теперь оставь нас с нашим горем и стыдом. – Он развернул ее и подтолкнул в сторону двери.

Пытаясь сопротивляться, Ясмина вся напряглась.

– Но ведь необязательно все должно быть именно по-твоему! Почему ты не хочешь этого понять?

– Убирайся! – Голос отца стал громче, и он поднял сжатый кулак, наступая на нее так же, как наступал много лет назад и как, без сомнения, наступал на ее сестер.

– Где они? – спросила она, пятясь под его натиском. – Что случилось с моими сестрами? Где они, папа? Скажи же.

– Для нас все они умерли, – прорычал он в ответ. – Убирайся и оставь нас в покое! Здесь ничего не изменилось и никогда не изменится!

Королевская больница Шрусбери

Пригород Шелтона, Шропшир

Барбара Хейверс сожалела, что ей придется пропустить Решающий Момент, но, когда Линли объяснил ей, как он планирует заставить Раддока выдать себя, она сразу же поняла, что это их лучший шанс закрыть не только дело об убийстве Йена Дрюитта, но и об изнасиловании Миссы Ломакс. Когда же сержант услышала свое имя в коридоре полицейского участка Ладлоу, в котором ждала вместе с двумя патрульными офицерами, она поняла, что инспектор добился своего.

Их дальнейшее общение с ПОПом было сплошной формальностью. На него надели наручники, так же как когда-то он надел их на Йена Дрюитта, довели до патрульной машины и быстро увезли. В следующий раз они с Линли увидят его в комнате для допросов изолятора временного содержания в Шрусбери. Но до этого им еще надо разобраться с Кловер Фриман.

С парковки возле полицейского участка Линли позвонил главному констеблю Уайетту. Барбара могла слышать только то, что говорил инспектор. После неизбежного ожидания – «и почему только, ради всего святого, главного констебля надо непременно ждать?» – подумала она, – Линли сказал только, что они с детективом-сержантом Хейверс направляются в Вестмерсийское управление полиции, где им надо будет переговорить с заместителем главного констебля по поводу смерти Йена Дрюитта. Не может ли Уайетт обеспечить ее присутствие на территории управления?..

Какое-то время Линли выслушивал то, что говорил ему Уайетт, а Барбара чувствовала себя лошадью перед стартовыми воротами. Она как раз бормотала: «Ну давай же, давай!», когда Линли закончил разговор и сообщил, что Фриман на работе не появлялась.

– Боже! Сделала ноги!

– Не думаю. Она отзвонилась и сказала, что едет к сыну в Королевскую больницу Шрусбери. Что ее муж провел там всю ночь и ей нужно сменить его.

– Так вы думаете… Что она сидит там и ждет, когда мы за ней приедем?

– Думаю, что она ничего не знает о том, что происходит. И если мы поторопимся, то у нас появятся хорошие шансы застать ее там.

Отправились они немедленно. Расстояние было не таким уж большим, но по дороге не попалось ни одного отрезка шоссе с двухрядным движением, поэтому их дважды здорово тормозили большегрузы. Не имея ни сирен, ни мигалок, полицейским приходилось ждать, пока можно будет обогнать медленно движущийся транспорт.

Тревога Барбары росла с каждой минутой, подстегиваемая нарочитым спокойствием Линли.

Хейверс была уверена, что Кловер Фриман уже давно уничтожила улики, переданные ей Раддоком, если он вообще их передал, что все еще было под вопросом. А в этом случае все сведется к формуле «она сказала, он сказал», поскольку оба они прекрасно знали, что даже если Раддок катался по одежде, найденной под кроватью у Брутала, на ней все равно будут остатки ДНК буквально всех и каждого. Динь сама призналась, что оказывала сексуальные услуги Раддоку, чтобы он не отвез ее, пьяную, домой к мамочке, так что наличие ДНК ПОПа легко объяснялось поведением самой девушки.

Линли же считал иначе. Он указал Барбаре на то, что, хотя они и мало что знали о ЗГК, им хорошо было известно, что она старалась контролировать своего сына всеми доступными ей способами. Раддок действовал от ее имени в качестве виртуального шпиона, а самого мальчика заставили заняться одобренным матерью общественно-полезным трудом, помогая Дрюитту в его детском клубе. А так как мальчик рос и контролировать его становилось все труднее, матери, без сомнения, требовалось что-то совсем неординарное, чтобы иметь возможность управлять им в будущем. И улики, указывающие на изнасилование девушки, находившейся в бессознательном состоянии, как раз и были этим неординарным фактом.

– Но это значит, что она верит в то, что это сделал Финн, – сказала Барбара, выслушав объяснение инспектора.

– Раддок, вне всякого сомнения, сделал все, чтобы она в это поверила.

– Тогда почему бы не избавиться от улик, как только они попали к ней в руки?

– Потому что они дают ей власть.

Линли выехал на встречную полосу, переключил скорость и до упора выжал педаль газа, что позволило ему пролететь мимо двух машин и трактора. Мотор его машины был древним, но это был мотор, созданный для гонок. Барбара взглянула на инспектора, когда деревья вдоль дороги превратились в смазанные полосы зеленого цвета. Казалось, что Томас абсолютно доволен своей машиной.

– По мне, так это слишком большой риск, – сказала Хейверс, имея в виду отнюдь не обгон мешающего им транспорта.

– Правильно, но она понимала, что этот риск окупится сполна. Поскольку предполагается, что все свои поступки она оправдывала желанием действовать на благо Финна. Так ей было легче уговорить себя.

– И все равно… – сказала Барбара, обдумав услышанное. – Я хочу сказать, что помимо того, что наплел ей Раддок, у нее должны иметься какие-то еще причины поверить в то, что Финн изнасиловал Миссу Ломакс.

– Мне кажется, он сам делал все, чтобы отдалиться от нее, – заметил Линли. – Может быть, в душé Финн – неплохой парень, но одно то, что он сотворил со своим внешним видом, свидетельствует о таком уровне открытого неподчинения, который ей ни за что не мог понравиться. И я уверен, что этот случай – не единственный.

В приемном покое Королевской больницы Шрусбери Линли предъявил свое удостоверение. После телефонного звонка к ним вышел полицейский в форме. Когда инспектор заверил его, что их цель – переговорить с матерью Финнегана, а не с самим пострадавшим, офицер сказал, что в палате находится только отец юноши.

– Нам сказали, что она приехала сменить мистера Фримана, – возразил Линли. – Разве это не так?

– Она приезжала, но быстро уехала, – сказал офицер. – Мне кажется, что отец не хочет оставлять мальчика одного.

– Тогда мы поговорим с мистером Фриманом, – решил Линли. – Это дело не терпит отлагательства.

Офицер задумался. Несколько секунд он цыкал зубами, словно пытался очистить их от остатков завтрака. Пока он занимался этим, Линли добавил:

– Это займет не больше пяти минут.

– Ладно. Но только мне запрещено пускать в палату посторонних.

– Мы можем поговорить и в коридоре, – заверил его Линли.

– На крыше, на парковке, в лифте или даже рядом с мусорным баком… – нетерпеливо добавила Барбара.

Офицер дернул головой, что должно было означать: «Следуйте за мной». Когда они добрались до палаты Финна, дверь оказалась закрытой. Полицейский велел им подождать и нырнул в палату. Появился он вместе с Тревором Фриманом. Последний выглядел так, словно попал под паровой каток.

– Вам нельзя с ним разговаривать, – сказал он. – Он то приходит в себя, то снова отключается. У него нарушена память, и если только…

– Мы должны поговорить с вашей женой, а не с сыном, – прервал его Линли. – Надеюсь, что ему уже лучше?

– Постепенно он поправится. Вы уже арестовали ублюдка, который это сделал?

– У нас есть предварительное опознание, сделанное человеком, находившемся в тот момент в доме. Орудие избиения, которым он, по-видимому, пользовался, отправилось на экспертизу на предмет отпечатков пальцев. Мистер Фриман, нам сказали, что сюда приезжала ваша жена и что она быстро уехала. Не знаете куда?

– Ей позвонили, – ответил Фриман. – Она сказала, что звонят из Управления, и вышла из комнаты. Думаю, что Уайетт попросил ее вернуться в Хиндлип.

– Почему вы так думаете?

– Потому что она уехала. Вышла из комнаты и не вернулась. – Фриман смотрел то на Барбару, то на Линли; выражение его лица стало подозрительным. – А в чем, собственно, дело? Кстати, я в курсе того, что происходит, и вот что я хочу вам сказать по этому поводу: мой сын никого не насиловал, тем более в извращенной форме. Он вообще не знал, что в ту ночь у них на диване отключилась девушка. Кто-то чужой забрался в дом, потому что…

– Мы все знаем, – вставил инспектор. – И уже произвели арест.

– И кто же он?

– Большего я сейчас сказать не могу. Предстоят допросы, необходимо оповестить жертву и ее семью… Но прежде всего нам нужно переговорить с вашей женой.

– Может быть, мне позвонить ей на мобильный? Или в офис?

Линли задумался. А подумав, сказал: «Нет». Барбара понимала, что меньше всего сейчас инспектор хотел бы поднять шум вокруг всего происходящего. Он сильно сомневался, что Кловер Фриман действительно вызвали в Хиндлип, но убедиться в этом хотел бы без ненужных звонков к ней в офис или на мобильный.

Томас поблагодарил Фримана, пожелал ему всего хорошего, сказал, что надеется на быстрое и полное выздоровление Финнегана, и обещал еще позвонить.

Когда он направился к лифту, Барбара двинулась вслед за ним. Ей очень не нравилось то, что они только что узнали. Звонок инспектора в полицейский участок в Шрусбери, который он сделал сразу же, как только они вышли из больницы, ничуть не удивил ее. Томас попросил дежурного по ИВС. Со всеми своими сиренами и проблесковыми огнями полицейская машина, которая везла Раддока из Ладлоу в Шрусбери, должна была добраться туда гораздо быстрее, чем они, даже принимая во внимание мотор «Хили Элиотт» и сноровку, с которой Линли обгонял транспорт, следующий в параллельном направлении. Перед тем как его заперли в камеру, Раддок должен был потребовать – и получить – один телефонный звонок, на который имел право. И мало кто сомневался, что он позвонил Кловер Фриман, которая, находясь в больнице, была от него всего в нескольких минутах езды.

– Она поехала за уликами, – заявила Барбара, пока Линли ждал, когда его соединят с дежурным сержантом. – Больше некуда, сэр. Ей необходимо от них избавиться.

– Это первый из возможных сценариев, – согласился инспектор.

– А что, есть второй?

Линли не успел ответить, потому что заговорил в трубку – скорее всего, с дежурным сержантом. Доставили ли Гэри Раддока в участок? Да, доставили. Поместили ли его в камеру? Да поместили. Он воспользовался телефонным звонком? Воспользовался. Линли выслушал ответ, показавшийся Барбаре длиннее, чем это требовали обстоятельства. В заключение он спросил, навещал ли его кто-нибудь. Да, навещал.

И опять инспектор слушал, а Барбаре от нетерпения хотелось вырвать мобильный у него из рук или крикнуть ему, чтобы он включил громкую связь. Но ей пришлось ждать. Наконец Линли поблагодарил собеседника и разъединился.

– Она была у него, – сказал он Барбаре.

– Они что, разрешили ей с ним увидеться?

– Маловероятно, что дежурный сержант откажет заместителю главного констебля в просьбе увидеться с только что арестованным человеком.

– Значит, он позвонил ей.

– Этого сержант не смог подтвердить, но Раддок сказал тому, кому он звонил – кто бы это ни был, – что его арестовали и что им надо поговорить. Из этого сержант заключил, что он звонил своему адвокату. Но, я думаю, мы с вами можем согласиться на том, что звонок Раддока был равносилен требованию к ЗГК, чтобы она немедленно явилась. И, так как она приехала и встретилась с ним, мы с вами можем быть уверены, что он рассказал ей все – с несколькими купюрами[244].

– Но он же не стал говорить ей, что сам изнасиловал Мисси Ломакс? Ведь правда?

– Позволю себе предположить: он хочет, чтобы ЗГК продолжала верить, что это дело рук Финнегана. А если он сказал ей, что мы вышли на Финна, то она может захотеть избавиться от улик. Возможно, она и хранила их, как рычаг воздействия на сына, но теперь, когда тот у всех на виду и подозревается в нападении на Мисси Ломакс… Она захочет избавиться от них как можно скорее.

– Но ЗГК не может рисковать и выбрасывать их где-то возле дома, – сказала Барбара. – Она же знает, что мы перевернем каждый контейнер с мусором и обыщем все помойки в Вустершире, если возникнет такая необходимость.

– На работе она это тоже не сделает, – заметил Линли. – По той же самой причине. И что нам остается?

Хейверс задумалась над потенциальными местами сброса. Они слишком мало знали о ЗГК. Если все это время она возила улики в машине, то вполне могла выбросить их где угодно: сбросить в яму, сжечь в барбекюшнице, оставить в мусорном контейнере в гипермаркете или вообще улететь с ними в Тимбукту и там…

– Взлетное поле, сэр, – решила Барбара. – Она – член клуба планеристов вместе с Рабией Ломакс и Нэнси Сканнелл. Вы помните фото? На планере она сможет легко добраться до водохранилища или до болот на пустоши. Да куда угодно… Она может просто выбросить улики в воздухе, а если сделает это над достаточно далекой и достаточно труднодоступной точкой, то их не найдет ни одна живая душа.

– А где этот аэродром? – поинтересовался Линли.

– На пустошах над Чёрч-Стреттоном, прямо посреди неизвестно чего. Мы с командиром встречались там с Нэнси Сканнелл.

– И вы сможете его найти?

– Могу попытаться. Это в Лонг-Минд.

– А вы знаете, как называется сам аэродром?

Барбара стала копаться в памяти. Она помнила, что название как-то связано с Мидлендс. И неожиданно вспомнила его.

– Клуб планеристов Западного Мидленда.

– Тогда позвоните им. И скажите, чтобы они задержали ее, если она захочет взлететь.

Но, вспомнив один восхитительный и жизненно важный факт, Барбара прищелкнула пальцами и радостно воскликнула:

– Их планер сломан! Ведь именно об этом шла речь в доме Рабии Ломакс, когда мы приехали допрашивать ее. Помните? Там была встреча по поводу сломанного планера. Кловер Фриман может не знать, что планер никуда не полетит, как бы ей этого ни хотелось.

– У них могут быть другие планеры для тех, кто не может себе позволить купить их в собственность. Или для тех, кто берет уроки пилотирования. Или для тех, кто хочет взлететь в компании с опытным пилотом. И если это так – если у них есть еще планеры, – мы должны сделать все, чтобы она ими не воспользовалась. Так что звоните, сержант. А потом показывайте кратчайшую дорогу до клуба.

Айронбридж, Шропшир

Подъехав к дому, Ясмина увидела Тимоти, который успел уже проснуться и сейчас пыхтел, взбираясь вверх по крутой Нью-роуд, доходившей до самой Варфейдж-стрит. Поравнявшись с ним, она опустила окно и предложила:

– Хочешь, я подвезу тебя?

Он посмотрел на нее, покачал головой и жестом руки предложил ей следовать своей дорогой, что она и сделала. На этот раз Ясмине удалось поставить машину в гараж. Выбравшись из нее и подойдя к входной двери, она увидела, что муж находится на расстоянии двух домов от нее, и поэтому решила подождать. Если его и удивило то, как она была одета, он никак не прокомментировал ее этнический наряд. Просто вошел в дом и оставил дверь открытой, чтобы она тоже могла войти.

Ясмина видела, как муж прошел через прихожую и направился на кухню. Сама она поднялась по лестнице на второй этаж. В спальне сняла сари и другие части своего костюма, аккуратно сложив их и приготовив для возврата в подвал. После этого оделась в свою обычную одежду.

Когда она спустилась на кухню, то увидела, что муж готовит сандвич. Он оглянулся на звук, когда Ясмина вошла в помещение, и спросил:

– Хочешь, и тебе приготовлю? Один или два – нет никакой разницы. Сыр, маринованный лук и помидоры. Я пошел было на рынок, но… я не знаю. Мне показалось, что до него не добраться.

Ясмина ответила, что сандвич как раз подойдет. Тимоти молча продолжил свою работу. Ей захотелось спросить, что подняло его с постели, но она решила не дергаться. Вместо этого налила воды в чайник и включила его. Достав чай – «Эрл Грей» для него и «Дарджилинг» для себя, – взяла два заварных чайника, поставила их под горячую воду и приготовила заварку.

– Это все Ма, – произнес наконец Тимоти. – Она позвонила соседям.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ма звонила сюда. Не знаю, сколько раз… три или четыре. Но я не проснулся. Поэтому, когда ни я, ни ты не ответили, она позвонила в клинику. Думаю, в тот момент она запаниковала… насколько Ма вообще способна паниковать. И решила позвонить старому Регу Дугласу, который живет в конце улицы. Он пришел, чтобы проверить… ну, ты понимаешь. Но в любом случае это он поднял меня. Сказал, что я должен ей позвонить.

– Что-то случилось с Миссой? – вырвалось у Ясмины.

– Рег ничего толком не сказал, потому что ничего не знал. Но, судя по тому, как Ма обзванивала соседей… – Тимоти неопределенно махнул ножом, которым раскладывал соленья на куске хлеба. – В общем, он меня разбудил. – Тимоти посмотрел на жену. – Я не мог понять, куда ты делась. То есть уже после того, как позвонил в клинику. Ты не была на работе.

– Тимоти, что было нужно Рабии? Почему она стала звонить соседям?

– К ней пришли из полиции и сказали, что был произведен арест.

Ясмина боялась спросить, но знала, что должна это сделать, поэтому она поинтересовалась:

– Кого? И за что?

– За то, что произошло с Миссой.

– Это был один из мальчиков?..

– Это был кто-то другой. Рабия сказала, что спрашивала об этом, но полицейский не стал говорить. Ему разрешили лишь сообщить, что негодяй арестован и доставлен в Шрусбери. Чтобы мы не беспокоились, что он может появиться и сделать что-то с Миссой.

Чайник закипел. Ясмина тщательно заваривала чай, пока Тимоти разрезáл сандвичи сначала напополам, а потом на четвертинки. Он принес их к столу на большой тарелке, захватив с собой две маленькие, специально для сандвичей, будто они с Ясминой готовились к ежедневному ритуалу послеобеденного чая. Она тоже внесла в это свою лепту – достала из буфета чашки с блюдцами, разложила салфетки, расставила молоко и сахар. Они сели за стол и какое-то время молчали, до тех пор пока Ясмина не рассказала мужу, где она была.

– Так вот почему сари, – произнес он.

– Думала, оно поможет.

– Но, насколько я понимаю, не помогло. – Тимоти налил ей чай, а потом, обслужив себя, взял четвертинку сандвича. Ясмина последовала его примеру.

– Я подумала, что сари смягчит их, – продолжила она. – Но маму оно лишь еще больше запутало, а отец, по-моему, его даже не заметил. Все они ушли. Со всеми ними произошло то же самое.

– Ты о сестрах?

– О них.

– Только они не залетали… Не могу себе представить, чтобы кто-то из них решился на такое после того, что произошло с тобой.

– Не знаю, – сказала Ясмина. – Знаю только, что он всех их выгнал и теперь папа с мамой живут вдвоем. А их дом… Такое иногда показывают в фильмах, Тимоти. Впечатление такое, что они превратились в настоящих барахольщиков.

Казалось, что муж смотрит на свой сандвич в течение целых двух минут, хотя в реальности прошло не больше тридцати секунд. Затем, подняв голову, так же долго изучал ее.

– Мне очень жаль, – произнес он наконец. – Для тебя, Яс, это, должно быть, настоящий удар. А где твои сестры? Что с ними стало?

– Я не знаю. Придется начинать поиски. – Ясмина откусила сандвич, но горло у нее совсем пересохло из-за того, что ей предстояло сказать. Она вернула сандвич на тарелку и сделала пару глотков чая. – Ты был прав во всем.

– Я уже много лет ни в чем не прав.

– Это неправда. В том, что касается девочек, ты был прав с самого начала. – Ясмина пыталась подобрать слова, чтобы объяснить мужу, что для нее значило увидеть родителей, узнать, как жизнь поступила с ними и с сестрами. – Тимоти… Когда я их увидела… впервые поняла… Мне кажется, я никогда не смогу этого описать.

– И не надо. У меня пока еще достаточно воображения, чтобы представить себе это.

– Я хочу сказать…

Поняв, что она колеблется, муж посмотрел на нее, и выражение его лица изменилось – теперь Ясмина не знала, чего в нем было больше: надежды, сострадания, беспокойства или простого сожаления о том, что все потеряно.

– Я хочу, чтобы ты знал, – она бросилась вперед как в омут, – что все это – борьба между тем, чем я хочу быть, вместо того, чем я уже стала, – будет продолжаться всю оставшуюся жизнь.

– Не уверен, что понимаю тебя.

– Я намерена сделать все, что в моих силах, для того чтобы иметь возможность жить в мире с самой собой, чтобы превратиться в человека, с которым смогут жить и ты, и девочки. Вот что я имею в виду. А еще я хочу сказать, что мне невероятно стыдно за то, до чего я довела нашу семью.

– Ну, это касается не только тебя.

– Но частично касается наверняка, и это то, о чем я едва могу думать, не говоря уже о том, чтобы согласиться с этим.

Ясмина ждала, хотя и не была уверена, чего ждет. Да и вообще не была уверена, что ей надо чего-то ждать. В самом деле, разве она не должна отвечать лишь за собственные действия, за собственные решения, за те шоры, которые были у нее на глазах? То, что делал – или хотел сделать – Тимоти, было его собственной проблемой.

– Рабия привезет ее домой, – сказал он. – Она звонила еще и по этому поводу. Мисса сама попросила ее об этом.

– Ты хочешь сказать, в Айронбридж?

– Я хочу сказать, сюда. Домой.

Какое-то время Ясмина размышляла над услышанным, а потом наконец сказала:

– Не могу понять, что я сейчас чувствую. Наверное, страх. А что может означать страх перед собственной дочерью? – Когда Тимоти ничего не ответил, она продолжила: – Ей от меня будет нужно что-то, а я не знаю, есть ли у меня что ей дать.

– Думаю, вначале тебе надо будет выяснить, нужно ли ей от тебя хоть что-то. И мы оба – сами – должны спросить ее об этом.

Лонг-Минд, Шропшир

Найдя телефон клуба планеристов, Хейверс звонила по нему беспрерывно. И после каждого неудачного звонка повторяла или «гребаный автоответчик», или «в этом гребаном месте что, никто вообще не работает? Должен же быть секретарь. Там же был офис. Мы с командиром его видели. Так где же он?».

– Продолжайте звонить, – велел Линли.

Двигались они в сторону Лонг-Минда достаточно быстро, но у Кловер Фриман имелось очень большое преимущество. Быстро переговорив с Гэри Раддоком, она должна была понять, что куда ни кинь, всюду клин. Ведь это ЗГК организовала смерть диакона, это она скрывала доказательства, это она помешала не только расследованию КРЖП, но и двум расследованиям, которые проводила полиция Метрополии. И миссис Фриман должно было быть понятно, что ей придется провести в казенном доме Ее Величества много времени, если только она не сможет избавиться от улик, которые были в ее распоряжении и которые – она была в этом уверена – указывали на ее сына как на насильника. Помимо ее звонков Гэри Раддоку и его звонков ей, приходивших на мобильный ее мужа, у полиции на нее ничего не было, за исключением этого периода ожидания в девятнадцать дней, появившегося из-за того, что наручники на Йена Дрюитта должен был надеть Раддок, а не кадровые патрульные офицеры. Но если у нее найдут белье, которое Мисса Ломакс передала Дрюитту, объяснить его наличие в суде будет практически невозможно. И это белье должно быть при ней. Она достаточно проницательна, чтобы понимать, что кольцо вокруг нее сужается. Без сомнения, белье должно было быть у нее постоянно под рукой, с того самого момента, как Гэри Раддок передал его ей. Эти – не только важная часть расследования, они служат более высокой цели в ее извращенных отношениях с сыном.

Полицейские неслись на юг, по шоссе А49, мимо аккуратных полей, засаженных яровой пшеницей. На этот раз им больше повезло с транспортом, и так как путь, который им предстояло преодолеть, был короче, чем та дорога из Ладлоу, уже через четверть часа они поворачивали направо, на одну из второстепенных дорог Шропшира. За окнами промелькнула деревенька Олл-Стреттон, и они быстро приблизились к городку Чёрч-Стреттон.

– Здесь! Вот здесь, сэр! – закричала вдруг Хейверс.

Из-за того, что деревья были такими густыми, а дорога, на которую ему указывала сержант, была такой узкой, Томас чуть не проскочил поворот. Очень скоро она сузилась до ширины одной машины, и когда Барбара сказала: «Ой, прощения просим, сэр», Линли понял, что она имеет в виду «Хили Элиотт». Слова «через пару секунд будет еще хуже» его совсем не обрадовали. И стало действительно хуже.

– Вот сюда. Сразу за будкой, – наконец сказала сержант, когда они добрались до нескольких ферм, расположенных в верхней части Астертона. Томас увидел, что сразу за красной будкой «Бритиш телеком»[245], которая сейчас была справа от них, начинается грунтовая дорога, взбиравшаяся на холм так круто, что он засомневался, что сможет преодолеть ее даже на низшей передаче.

Томас переключил скорость. На дорогу выбралась упитанная овца в сопровождении ягненка. Выругавшись, инспектор ударил по тормозам.

– Там еще и утки будут, – порадовала его Хейверс. – Я сейчас…

С этими словами она вылезла из машины, отогнала овцу и ее отпрыска на край дороги, что дало Линли лишних шесть дюймов, чтобы проехать мимо них.

Вернувшись в машину, Барбара продолжила названивать в клуб. Наконец ей удалось с кем-то соединиться. Она назвала себя, сказала, что они уже едут, и спросила насчет Кловер Фриман.

Какое-то время сержант слушала, затем рявкнула в телефон:

– А вы не можете поднять задницу и поискать ее?.. Что вы говорите? Да вас там никогда не было, потому что я звоню без перерыва, и никто…

Линли взглянул на сержанта. Лицо у нее наливалось кровью, пока она слушала то, что ей говорили.

– А теперь послушай меня, гребаный козел, дело… – сказала она наконец.

– Сержант, – одернул ее Линли.

– …идет о расследовании убийства, и эта женщина влипла в него по самое не могу. А то, что вы сейчас пытаетесь сделать, подпадает под действие статьи… Хорошо. И немедленно. – Она отключила телефон и сказала Линли: – Он попросит, чтобы ее поискали.

– А насколько велик этот клуб?

– Бараки времен войны, используемые в качестве ангаров, вспомогательные постройки, амбары и громадная стоянка для гребаных домов на колесах… – Выругавшись, она быстро добавила: – Вот здесь, сэр. Теперь уже скоро.

Линли был рад услышать это, потому что дорога давно уже превратилась просто в направление со следами автомобильных покрышек. Сейчас они находились высоко на пустоши, и перед ними раскинулась бескрайняя панорама свободного от деревьев пространства, расцвеченного в это время года желтыми цветами утесника, среди которых встречались зеленые кружевные пятна папоротника орляка и гигантские территории, заросшие вереском, которые позже выкрасят пустоши в фиолетовый цвет. Было понятно, почему Лонг-Минд – это Мекка планерного спорта. На западе располагались волнистые холмы Шропшира; некоторые из них состояли из кварца, другие – из вулканического пепла. В одном месте ландшафт постепенно поднимался к группе скал, получивших название Стиперстон, но в остальном был практически плоским. И если позволяли воздушные потоки, отсюда можно было перелететь прямо в Уэльс.

– Здесь направо, сэр! – крикнула Барбара, и инспектор увидел сначала указательный знак, а потом и ворота аэродрома.

Не успел он затормозить, как Хейверс выскочила из машины и распахнула их. Вернувшись в машину, она указала на главное здание, расположенное за засыпанной гравием площадкой, использовавшейся в качестве парковки.

Напротив здания, на расстоянии около трехсот ярдов[246], располагалась площадка запуска планеров. На ней находились два планера, готовые к взлету. Третий, который стоял немного впереди, кто-то удерживал за конец крыла, пока механик с планшетом в руках проводил то, что было похоже на предполетный осмотр.

– Может быть, мне… – спросила Хейверс и махнула рукой в сторону площадки.

– Вперед, – согласился Линли. – А я проверю помещения. – И он направился в здание, в то время как Барбара бросилась в сторону стоящих в очереди планеров.

Войдя, инспектор разыскал ресепшн. К своему огорчению, там он узнал, что на аэродроме Кловер Фриман обнаружить не удалось. Планеров на ее имя никто не брал, беглый осмотр построек ничего не выявил, на объявления, сделанные по внутренней и внешней громкой связи, никто не откликнулся.

Линли негромко выругался. А ведь все казалось таким логичным… Они знали, что она планерист. Знали, что она член консорциума пилотов. Знали единственное место в Шропшире, где члены консорциума могли…

«Члены», – подумал инспектор. Он спросил, была ли на аэродроме Нэнси Сканнелл и не брала ли она планер на свое имя.

Администратор – смуглый джентльмен, которого, судя по бирке на груди, звали Кингсли и который выглядел так, будто весь свой пубертатный период провел под палящими лучами солнца на холмах Шропшира, – сначала посмотрел на списки находившихся на поле, затем перебрал формы, которые, по-видимому, заполнялись, когда пилот брал планер напрокат, и покачал головой. Никакой Нэнси Сканнелл. Ему очень жаль. Все дело в том, что единственный планер, взятый сегодня напрокат, был взят дамой по фамилии Ломакс. Написано достаточно неразборчиво, но похоже на… может быть, Рейчел?

– Рабия Ломакс? – уточнил Линли. И, прежде чем мужчина ему ответил, спросил: – Она уже в воздухе? Вы можете ее остановить?

Кингсли объяснил, что в лучшем случае он может связаться по радио с техником, управляющим лебедкой.

– Так Кловер Фриман вам не нужна? – поинтересовался он.

– Это и есть Кловер Фриман, – ответил Линли. – Немедленно свяжитесь с техником. Скажите ему, что я сейчас буду.

Инспектор перешел на легкий бег. Вдали он видел Хейверс, торопившуюся к двум оставшимся планерам. Третий уже поднялся в воздух. Он почти скрылся в небе, направляясь в сторону Уэльса. На земле проверяли второй планер, а его пилот уже сидел в кабине. Хейверс на всех парах летела к нему.

Но сейчас главным был не планер. Им необходимо заблокировать лебедку. Инспектор набрал номер Барбары – и сразу же понял свою ошибку, увидев, как та остановилась и стала рыться в сумке. Выругавшись, он сбросил звонок. Сержант прекратила поиски, но теперь смотрела в том направлении, откуда он бежал. И, что было еще хуже, она заколебалась. Линли махнул ей. И закричал. Если даже Кловер Фриман готова к взлету, она не сможет взлететь без помощи лебедки. Хейверс должна это знать. Конечно, она это знает. Она должна не допустить, чтобы механик использовал тот механизм, который применяется при запуске. Саму Кловер Фриман останавливать было бесполезно.

Но Барбара не поняла его сигналов и продолжала нестись в сторону планеров. Теперь вся надежда была на Кингсли на ресепшне – сможет ли он связаться по радио не просто с техником, а именно с тем, с каким надо, потому что на поле стояли две лебедки по обеим концам поросшей травой взлетной дорожки.

Хейверс добежала до того планера, который ждал своей очереди, и забарабанила по плексигласовому колпаку. Тот поднялся. Сержант о чем-то поговорила с пилотом и, развернувшись, бросилась к готовому к взлету планеру. В этот момент ближняя лебедка подала дальней сигнал фарами. Планер начал движение. Хейверс добежала до него. Раздался визг какой-то сирены. Сержант как будто попыталась открыть плексигласовый колпак, но времени на это у нее уже не было, хотя она и смогла уцепиться за его край. Планер выкатился вперед, и все было кончено. Хейверс упала. Летательный аппарат оторвался от земли – дальняя лебедка разгоняла его. Все остальное сделали аэродинамические силы. Планер круто пошел вверх. Линли знал, что канат отцепится, как только…

Канат отцепился. Но произошло это на высоте не более 500 футов[247]. Подъемной силы оказалось недостаточно. Высоты – тоже. Планер стремительно упал на землю.

Линли услышал крики, доносившиеся со всех сторон. Те, кто следил за взлетом с парковки, бросились к останкам планера. Хейверс, с трудом поднявшись на ноги, тоже побежала к планеру, в то время как техник с лебедки выскочил из кабины с криком: «Она сама! Сама отцепилась!» Пилот из ожидавшего планера выбрался из кабины и теперь торопился к месту катастрофы, зажав рот рукой. Остальные, находившиеся поблизости, тоже мчались к месту крушения, а над всем этим звучал сигнал с дальней лебедки, как бы сообщая тем, кто еще был в здании, о произошедшей трагедии.

До планера Линли добрался одновременно с Хейверс. Первыми оказались те, кто бежал от парковки. То, что оставалось от колпака кабины, было убрано, и пилот полувисела на ремнях безопасности. Людей становилось все больше, и со всех сторон доносились голоса. «Кто проводил гребаный предполетный осмотр?» – вопрошал кто-то, а другой отвечал ему: «Я проверил каждый гребаный сантиметр. Не было ничего…»

– Она жива?

– Боже, Франклин, а ты сам как думаешь?

– Что-то случилось с замком троса.

– Я проверял. Проверял. Откуда ни возьмись, появилась эта женщина…

– Вытащите ее.

– Не трогайте! Может быть, она…

– Как ты прав Стив, твою мать.

– Какая женщина? Где она?

– Ты что, не понимаешь? Она сама отцепила канат. С замком было все…

– А почему тогда она отцепилась на такой высоте?

– Может быть, она не знала, чем это…

– Кто она?

– Это что, ее первый самосто…

– Он что, не остановил запуск? Я же сообщил ему по радио! Боже… Ему сказали, что полиция где-то здесь, неподалеку… А, вот они. Они хотели…

– Полиция?

Разговоры мгновенно прекратились, потому что все дружно пытались найти козлов отпущения, а полиция подходила на эту роль не хуже других.

– Она слишком рано отцепила канат, сэр, – сказала Хейверс. – Мне чертовски жаль. Я думала, что смогу ее остановить. Но когда она увидела меня…

– Она знала, что игра окончена, – заметил Линли. – И знала, что последует дальше, Барбара.

Айронбридж, Шропшир

Сначала Рабия подумала, что заедет и заберет Сати. Но, хорошенько все обдумав, решила, что поспешное возвращение маленькой девочки домой – как бы это ни подбодрило самого ребенка – могло помешать тому, что должно было произойти между Миссой и ее родителями. Поэтому она направилась прямо в дом Тимоти, объяснив Миссе, что Джастин привезет Сати из резиденции Гудейлов сразу же, как только она даст ему отмашку. Также она сказала Миссе: Джастин знает о том, что Рабия собирается привезти ее в Айронбридж. «Он хотел, чтобы Мисса знала, что он волнуется, – рассказала Рабия, – хотел, чтобы она знала, что он уже говорил с Ясминой. А еще Джастин хотел знать, что же все-таки произошло, потому что надо было что-то говорить Сати. А разве они не договаривались, что никогда не будут врать ни себе, ни друг другу, ни младшей сестре Миссы?»

Девушка выслушала все это – и ничего не сказала.

– Спасибо, Ба. Спасибо за то, что не сказала ему.

– А почему я должна была что-то ему говорить? – поинтересовалась Рабия. – Как вообще такая идея могла прийти тебе в голову?

– Но ведь если б он обо всем этом узнал… Я же вижу, ты понимаешь, что в этом случае он мог не захотеть жениться на мне.

– И ты полагаешь, что я так подумала? Абсурд.

– Не ты, так мама.

– Все равно абсурд. Мы можем ничего не знать об этой жизни вообще и о нашей семье в частности, но отлично знаем: Джастин тебе верен. Всегда таким был и всегда таким останется. И твоя мама думает так же, Мисса, несмотря на все, что ты могла бы подумать после того, как она поступила с тобой, с Джастином, с вашей свадьбой, с университетом и бог знает с чем еще. Никто никогда не сомневался в том, что он тебя любит. Может быть, ты сама – но только не мы.

Рабия видела, что эти слова Мисса обдумывала на всем протяжении пути из Ладлоу. Это всегда было одной из самых сильных черт ее характера и в то же время самой слабой чертой – она всегда думала о том, что подумают другие люди, даже в тех случаях, когда их мнение надо было послать куда подальше.

Хорошо зная свою невестку, Рабия ожидала, что Ясмина бросится из дома им навстречу, как только они приедут. Она думала, что невестка будет следить из окна, и ей действительно показалось, что она заметила ее профиль, когда парковалась перед домом. Но Ясмина не вышла, а когда Рабия позвонила в дверь, ее открыл Тимоти.

Он крепко обнял Миссу. На мгновение девушка окаменела, а потом обняла его в ответ. Придерживая ее за плечо, Тимоти повел дочь в дом.

– Спасибо, Ма, – поблагодарил он Рабию, которая вошла следом.

Ясмина была в гостиной, ближе к кухне, чем к входу. Она протянула руки навстречу Миссе, но быстро опустила их, будто не хотела произвести ложное впечатление.

Рабия слишком хорошо знала свою внучку, чтобы удивиться ее словам:

– Мне жаль, что я доставила вам столько хлопот.

Этого оказалось достаточно, чтобы Ясмина сделала шаг вперед, хотя было видно, что она все еще колеблется.

– Ты ни капельки не виновата в случившемся. Я хочу, чтобы ты это поняла.

На это Мисса промолчала; казалось, слова матери сбили ее с толку. Она посмотрела сначала на отца, потом на бабушку.

В комнате повисла тишина. В этот момент зазвонил мобильный Рабии. Увидев незнакомый номер, та нахмурилась.

– Слушаю вас, – негромко сказала она в трубку и услышала голос детектива из Скотланд-Ярда, который сообщил об аресте ПОПа из Ладлоу за нападение на Миссу и о смерти Кловер Фриман, которая была старшим офицером арестованного. И хотя у Рабии была масса вопросов, она не стала задавать их инспектору Линли.

– Спасибо, – только и смогла сказать миссис Ломакс. – Я привезла Миссу в Айронбридж. Она вам не нужна?

В ответ Рабия услышала, что пока нет и что полиция будет держать с ней связь.

Все не отрываясь смотрели на нее, пока она прятала телефон в сумку.

– Детективы из полиции Метрополии арестовали полицейского общественной поддержки Ладлоу, – сказала Рабия Миссе. – Это был он, милая.

Говоря это, она старалась не смотреть на Тимоти. С тем, что тот натворил накануне, им придется разбираться позже. Однако Тимоти убрал руку с плеча Миссы, подошел к дивану, сел и свесил руки между ног.

– В ту ночь, когда это все произошло… когда я напилась… – Мисса обращалась к бабушке. – Это он отвез нас домой. Но ведь он ушел, Ба. Мы подумали… то есть я подумала, что он пошел за Динь. Она его здорово разозлила. Не стала делать то, что он велел. Поэтому, когда она убежала, я подумала, что он пошел ее искать.

– Может быть; но, думаю, он ее не нашел. И в какой-то момент вернулся в дом.

– Но ведь я вообще не должна была там быть. И напиваться не должна была.

– Ты опять винишь во всем себя, Мисса, – подала голос Ясмина. – Не делай этого.

– Я лучше знаю, мама.

– Ты должна знать лишь, что тогда ты сдала все экзамены и собиралась весело провести вечер.

Мисса опустила голову, словно не могла понять – не говоря уже о том, чтобы согласиться с этим, – то, что ей говорила мать.

– Ты можешь хотя бы посмотреть на свою маму? – Ясмина подошла ближе к дочери. – Если нет, то это не обязательно. Я лишь надеюсь, что ты меня выслушаешь. – Она не стала дожидаться реакции дочери и продолжила: – Я хочу вернуть тебе твою жизнь. И хочу сделать это от чистого сердца. А в ответ прошу только одного: если ты сможешь – прости меня когда-нибудь. Не сейчас. Я даже не хочу, чтобы это произошло сейчас, – ведь тогда ты простишь меня, поскольку считаешь, что обязана делать то, что будет мне приятно, тогда как в самой глубине души знаешь, что это не так, – и именно об этом ты так долго пыталась мне сказать. Мои грехи, Мисса, я совершала из любви к тебе, и надеюсь, что когда-нибудь ты это поймешь. Но только не питай иллюзий – так же как не питаю их сейчас я: все, что я делала, и говорила, и на чем настаивала… Все это было грехом.

– Мам, я никогда…

– …в жизни не пыталась спорить со своей мамочкой? – вмешалась Рабия. – Поверь мне, Мисса, ты делала то, что должна была делать.

Ясмина протянула руки навстречу дочери. Рабия мысленно умоляла ту взять их в свои, сделать хотя бы один шаг, который покажет Ясмине: то, чего никогда не было между ними, как между матерью и дочерью, может со временем появиться. Но Мисса ее не услышала.

– Можно я позвоню Джасти? – спросила она вместо этого.

Ясмина опустила руки, хотя лицо у нее осталось открытым, доброжелательным и любящим.

– Джастин будет счастлив, если ты это сделаешь. Если хочешь, можешь сказать ему, чтобы он приехал и забрал тебя.

И тем не менее казалось, что Миссе нужно дополнительное разрешение. Она посмотрела на отца. Тот кивнул. Девушка посмотрела на Рабию.

– Он ждет не дождется твоего звонка, Мисса, – сказала та.

– Мне что, попросить его, чтобы он привез Сати домой, Ба?

– Только если Сати захочет приехать, – ответила на это Ясмина.

Мисса вышла. Рабия подождала, пока ее шаги зазвучали на втором этаже, а потом закрылась дверь в ее спальню. Сама она ничего не сказала ни своему сыну, ни его жене. Просто ждала того, что должно было быть сказано, и внутренне молилась, чтобы в семье осталось достаточно мужества для этого.

Тимоти поднялся с дивана.

– Думаю, что один из них дал тебе карточку, когда они были у тебя, – сказал он.

– Женщина, – подтвердила Рабия. – Детектив-сержант.

– Тогда я позвоню ей. – Кивнув, Тимоти протянул руку.

– Когда они попросили твое фото, я ничего не могла…

– Оставь это мне, Ма, – прервал ее Тимоти. – Мне кажется, что пора разобраться со своей жизнью, а? И все, что должно быть сделано сейчас, я сделаю сам.

Вустер, Херефордшир

После того как детективы из Мет покинули Королевскую больницу Шрусбери, Тревор беспрерывно звонил Кловер. Безрезультатно. Он также попытался дозвониться до Газа Раддока, но и это ему не удалось.

От Финна Тревор старался все это скрывать. После того как лондонские детективы во плоти появились на пороге палаты сына, он решил никуда не отходить от него – не только до того момента, как выяснит, что же все-таки происходит, но и пока не убедится, что мальчик в полной безопасности и что никто не собирается его допрашивать. Но время шло, и ему все труднее было сохранять спокойствие. Что-то действительно случилось, иначе Кловер давно хоть как-то ответила бы на его многочисленные звонки. То, что она этого не сделала, погрузило Тревора в пучину самых мрачных предчувствий. Когда ближе к вечеру его мобильный все-таки зазвонил, он схватил его и выскочил в коридор. Финн находился в полузабытьи, и ему не хотелось будить мальчика.

Оказалось, что звонит ему тот самый детектив из Лондона, который приезжал в больницу в поисках Кловер. Сначала он спросил Тревора, где тот находится, а потом попросил его приехать в Вустер. Когда Фриман ответил, что он все еще в больнице в Шрусбери со своим сыном, инспектор подчеркнул, что им необходимо встретиться именно в Вустере, в доме Фриманов. Он поинтересовался, стоит ли все еще в коридоре полицейский, и, услышав утвердительный ответ Тревора, заметил, что Финн находится в абсолютной безопасности.

– Я никак не могу дозвониться до Кловер, – сказал ему Тревор.

Инспектор Линли объяснил ему, что это одна из причин, по которой с ним хотят встретиться именно в Вустере. Сам он со своим сержантом находится в полицейском Управлении в Хиндлипе. У них только что закончилась встреча со главным констеблем. А вот ЗГК Фриман, кстати, в Управлении так и не появилась. И из Шрусбери она, как оказалось, направилась в Лонг-Минд.

– Какого черта? – вырвалось у Тревора. – Уж не хотите ли вы сказать, что она отправилась полетать на планере?

Однако Линли ничего больше говорить не стал и лишь настойчиво подчеркнул свое желание продолжить разговор с Тревором в Вустере. «Когда мистер Фриман может туда приехать?» – последовал вежливый вопрос.

Так что, если Тревор хотел получить хоть какую-то информацию, выбора у него не было.

Когда он подъехал, детективы уже ждали его. Они прибыли на машине, не похожей ни на одну из тех, на которых мог бы разъезжать офицер полиции. И он обязательно прошелся бы по поводу древнего механизма, если б не заметил выражение лиц офицеров.

Тревор отвернулся, стараясь оттянуть неизбежное. Он провел их внутрь дома. Включил свет в прихожей. То же самое сделал в гостиной – и подошел к шкафу, в котором в доме хранилось спиртное. Открыв его, уставился на содержимое, размышляя над тем, что ему употребить, дабы подготовиться к тому, что он сейчас услышит.

Детективы из Мет ждали. Когда Тревор отвернулся от напитков, они смотрели на него с такой серьезностью на лицах, которую он ничем не смог бы разогнать – ни выпивкой, ни вопросами, ни рассказом о состоянии Финна, и ничем другим.

Поэтому Фриман спросил, наперед зная, что сейчас услышит:

– Как?

– Ее планер разбился практически сразу же после взлета, – ответил Линли.

– С ним кто-то что-то сделал?

– Она слишком рано отцепила пусковой трос, – пояснила Хейверс. – Потому что увидела меня, мистер Фриман. И поняла, зачем мы приехали.

– Примите мои соболезнования, – это сказал инспектор.

– Она…

– После падения она была жива несколько мгновений, но ничего не успела сказать. Вы не хотите присесть?

– Финн. Я должен… – Неожиданно Тревор разозлился. – И для этого я должен был приехать домой? А вы сами не могли доехать до Шрусбери, чтобы мне не пришлось оставлять сына? Это было так чертовски важно, чтобы я… Почему вдруг? Что вы хотите рассказать мне о моей жене?

Казалось, что они готовы предоставить ему время на то, чтобы перевести дух, и Тревор им воспользовался. Эти мгновения были ему действительно необходимы, потому что стены гостиной неожиданно запульсировали, а висевшие на них семейные фотографии превратились в черные пятна.

Один из полицейских взял его за руку. Когда зрение восстановилось, Тревор увидел, что это был Линли, который силой заставил его сесть.

После этого детектив из Лондона заговорил. А Тревору оставалось только слушать. Он пытался убедить себя, что раньше ничего не замечал. А разве он действительно ни о чем не догадывался, но избегал задавать прямые вопросы?

Они ничего не стали утаивать от него. Когда Линли замолчал, продолжила Хейверс. Так что к концу рассказа Тревор знал, что Газ Раддок сделал в декабре с девушкой в доме, в котором жил Финн; как он сумел убедить Кловер поверить в преступление; как все это было связано с несчастным Йеном Дрюиттом; что произошло с ключевыми уликами; как был сфабрикован арест и инсценировано самоубийство. А самое главное, он узнал, что все это было сделано лишь потому, что Кловер Фриман так и не смогла поверить в то, что ее сын не только не виновен в преступлении, но даже не подозревает, что оно произошло в ту ночь, когда они с друзьями напились в стельку. И вот, выложив перед ним весь этот абсолютный кошмар, они закончили тем, чего Тревор никак не ожидал услышать.

– Мы обыскали планер и машину, на которой она приехала в клуб, – сказал Линли. – Бригада экспертов обшарила там все здания. Главный констебль Уайетт разрешил нам доступ в ее кабинет, и его мы тоже обыскали. Ваш дом – это наша последняя надежда найти то, что мы разыскиваем.

Тревор недаром был женат на Кловер больше двадцати лет – он сразу все сообразил.

– С какого бодуна она стала бы хранить улики здесь? – спросил он. – В этом нет никакого смысла, если она была уверена, что Финн… – И сразу понял, что для Кловер, если она действительно верила в то, что Финн изнасиловал девушку, в этом был очень большой смысл.

– С вашего разрешения мы хотели бы осмотреть дом, – сказал Линли.

Это заняло у них больше трех часов. Тревору и в голову не могло прийти, что обыск может длиться так долго, но полицейские работали тщательно и не торопясь. То, что они искали, отыскалось наконец в подвале. Колготки девочки и ее белье Кловер так и хранила в пакете для вещественных улик, в который их положил Раддок. Она спрятала его в картонной коробке среди младенческой одежды Финна. Тревор сразу почувствовал иронию происходящего.

– Мы все время надеялись… – сказал он тусклым голосом, но не стал заканчивать мысль. Вместо этого повернулся к офицерам и спросил: – И как вы собираетесь это использовать? В смысле теперь?

Скорее всего, Линли понял, что он имеет в виду, потому что ответил:

– Естественно, цепочка улик сейчас уже нарушена благодаря вашей жене и Раддоку. Но мы верим, что остатки ДНК на этом белье поставят жирную точку в расследовании, и особенно в той его части, которая касается вашего сына.

– Как только Раддок узнает, что у нас есть это, – тут Хейверс сделала жест в сторону пакета, – и с его ДНК, а не с ДНК Финна, ему придется задуматься над тем, как все это объяснить. Особенно потому, что девушка, о которой идет речь, не относится к категории девиц, с которыми ему приходилось иметь дело до той декабрьской ночи. Она никогда не пила, поэтому он никогда не отвозил ее, и совсем не была похожа на тех девчонок, позволявших ему залезать к себе в трусики из страха, что он доставит их к родителям.

– Вы что, хотите сказать, что Раддок раньше не знал девушку, которую изнасиловал?

– Именно, – ответил Линли. – По крайней мере, мы так думаем.

– Он был здорово зол на Дену Дональдсон, – добавила сержант. – Позже Раддок вернулся в дом, увидел на диване в гостиной девушку и, так как было темно, то ли принял ее за Динь, которую хотел наказать за то, что она от него сбежала, то ли ему было уже все равно, кому засунуть, коль уж так приспичило.

Тревор задумался. Он знал, что должен сейчас что-то испытывать – хоть чуть-чуть, – но все никак не мог переварить все услышанное. Он едва ощущал свои конечности, не говоря уже об эмоциях.

– Не знаю, как скажу обо всем этом Финну… Мне что, надо сказать ему, что до самой своей смерти его мама пыталась найти рычаги влияния на него? Что до самой смерти она считала его насильником?

Казалось, что Линли тщательно обдумал все варианты, прежде чем ответить:

– Может быть, стоит сказать ему, что она была живым человеком, как и все мы? Ему можно сообщить, что она поверила в фальшивку, которую рассказал ей ПОП, а все остальное было результатом этого ошибочного решения с ее стороны.

– Но почему она готова была поверить Газу Раддоку, а не собственному сыну? – задал вопрос Тревор. Задал он его себе самому и сам же на него ответил: – Она просто боялась прямо спросить его об этом, правильно? Она видела, что в тот момент он был далек от того образа, какой она хотела в нем видеть, а поскольку ей не приходило в голову, что он прежде всего… Поэтому Раддоку было так легко убедить ее. Боже… Боже! – Голос Тревора надломился.

– С вами здесь все будет в порядке, мистер Фриман? – Это спросила женщина, Хейверс.

Он собрался с духом, чтобы ответить, а уже потом начинать действовать.

– А я здесь не останусь. Я возвращаюсь в больницу, к Финну.

Айронбридж, Шропшир

Ясмина благодарила Бога за то, что ее свекровь осталась у них. После того как Тимоти позвонил детективам из Скотланд-Ярда, после того как ему сказали, что за ним выслали патрульную машину, после того как машина прибыла и он был арестован, железное самообладание Рабии покинуло ее. Сказались годы переживаний, которые она держала в себе. И на каждый вопрос, который свекровь раньше не задавала, ей было необходимо получить ответ, который Ясмина не могла дать.

Сати и Джастин появились уже после того, как увезли Тимоти, – это был маленький подарок судьбы, потому что Сати не пришлось наблюдать за арестом собственного папы. Она и так вошла в дом с осторожностью, будто ожидала худшего, и сердце Ясмины сжалось от горя, когда она увидела выражение лица ребенка и ее рефлекторную попытку спрятаться за спиной Джастина.

Что же касается молодого человека, то по нему было видно: он настроен узнать обо всем, что происходит в семействе Ломакс.

– Пора вам прояснить некоторые вещи, – сказал Джастин тоном, показывавшим, как все они его достали.

За это Ясмина не могла его упрекнуть, поэтому ничего не сказала, а Рабии в этот момент в комнате не было. Однако рядом находилась Мисса, ответившая:

– Все дело во мне, Джасти. Ты не хочешь прогуляться?

И они оставили Ясмину с Сати. Мать и дочь следили друг за другом через пропасть, которую одна из них должна была преодолеть.

– Я подвела тебя, Сати, – сказала Ясмина дочери. – Но больше такого не повторится.

Сати смотрела на нее, не совсем понимая, что она ей говорит. Ясмина видела это непонимание в прекрасных глазах девочки, в том, как они двигались на ее лице, как инстинктивно искали пути отступления. И все это было результатом ее, Ясмины, бурной деятельности.

– Сати, послушай меня, – сказала женщина. – Я хочу вернуть тебе твою жизнь.

Девочка прикусила нижнюю губу.

– Я тебя ударила… – Тут Ясмина остановилась. – Нет, не просто ударила. Я в ярости нанесла тебе удар кулаком. Это случилось мгновенно, и, должна тебе признаться, в тот момент я хотела это сделать. Я хотела сделать тебе больно. Думала, что если сделаю, то ты поймешь… Сейчас я даже не знаю, что ты должна была понять. Что я права? Что ты ошибаешься? Теперь этого уже никто не знает. Но то, что я сделала… Это было жестоко и неправильно, и мне нет прощения. Обещаю тебе, что никогда в жизни не сделаю попытки повторить подобное. И если ты, став взрослой, по какой-то причине напомнишь мне об этом… Знай, Сати, что до тех пор, пока я буду в здравом уме, я никогда не стану отрицать сделанного или искать себе оправдания.

Ясмина понимала, что то, что она говорит сейчас, трудно понять двенадцатилетней девочке, особенно девочке, которой за последние два года пришлось пережить столько, сколько пришлось пережить Сати. Но слова эти были необходимы, если только все они хотели начать все сначала и восстановить свою жизнь.

Сказав все, что она должна была сказать, Ясмина замолчала. И Сати, с ее доброй душой, не позволила ей долго мучиться неизвестностью.

– Мамочка! – закричала она и бросилась к Ясмине.

Женщина прижала ребенка к себе и пробормотала:

– Спасибо тебе.

Когда Мисса вернулась, Ясмина была наверху, вместе с Рабией и Сати. Они все трое лежали на постели, в которой Тимоти теперь долго не будет спать. И ничего не делали. Похоже было на то, что они даже пальцем пошевелить не в состоянии.

Несколько мгновений Мисса, стоя в дверном проеме, наблюдала за ними в тусклом свете лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке. Ясмине показалось, что дочь не понимает того, что видит перед собой.

– Ты застала нас совершенно без сил, – слабым голосом пояснила она девушке.

– Мама, а бабушка… – произнесла Мисса с тревогой в голосе.

Рабия пошевелилась. Она лежала, прикрыв глаза рукой, но, услышав голос Миссы, опустила ее.

– Бабушка, – заявила она, – еще и не такое переживала. – И добавила через мгновение: – Ну хорошо, может быть, так плохо мне еще никогда не было, но я все равно не намерена сдаваться. А ты? – Рабия подвинулась на кровати и похлопала по освободившемуся месту.

Казалось, все надолго затаили дыхание, прежде чем Мисса пересекла комнату и присоединилась к ним. Рабия прижала свою руку к ее щеке. Потом взяла руку Сати и прижала ее к своей. Сати, убедившись, что от нее ждут именно этого, взяла руку Ясмины.

Они просто лежали и дышали. Сейчас они превратились в единый организм. И у них были силы лишь на то, чтобы быть этим единым организмом. Может быть, их хватит и на что-то большее.

Ясмине показалось, что прошло минут десять, прежде чем Мисса заговорила.

– Он хочет подождать, – сообщила она. – Говорит, что теперь все понимает. И хочет, чтобы все случилось, как было задумано, но немного позже. А еще говорит, что ему надо наладить бизнес, а мне надо… не знаю.

– Что ты ему сказала? – спросила Ясмина.

– Я сказала, что буду…

– Нет, – сразу же остановила ее мать. – Я не о том, что ты сказала ему в ответ на его слова. Я хочу знать, что ты рассказала ему о том, что произошло в Ладлоу в декабре прошлого года.

– Правду, – ответила девушка.

– И из-за этого он теперь хочет подождать, – уточнила Рабия.

– Нет. Он говорит, что хочет подождать, потому что в настоящий момент это для нас правильно.

– А ты как думаешь? – не отставала Рабия.

– Я уже давно ничего не думаю, Ба.

– Что ж, тогда нас уже двое, – заметила та.

– Трое, – добавила Ясмина.

Вместе с Сати их было четверо.

Май, 26-е

Виктория-стрит, Лондон

После самоубийства Кловер Фриман и признания Гэри Раддока им понадобился целый день, чтобы закончить все дела, хотя они и разделили обязанности. Хейверс отвечала за донесение необходимой информации до людей, нуждавшихся в ней хотя бы для того, чтобы успокоиться. Поэтому начала она с викария церкви Святого Лаврентия, которого заверила в невиновности Йена Дрюитта, а потом встретилась с Флорой Беванс, но не у нее дома, а перед впечатляющей инсталляцией из вновь засаженных цветочных горшков, где успокоила женщину, сказав ей, что та не приютила педофила под своей крышей. Брюса Касла и Динь Дональдсон Хейверс нашла в доме в Тимсайде. После этого она проехала в Мач-Уэнлок и рассказала сержанту Джерри Гандерсон, в чем была вина Раддока. Линли меж тем съездил в Бирмингем, где вернул все вещи сына Клайву Дрюитту, которому подтвердил, что тот не ошибся в оценке своего отпрыска. Оттуда он добрался до Вестмерсийского управления полиции, где встретился с главным констеблем, чтобы вернуть ему те материалы, которые им с Хейверс предоставили во время расследования.

Совершенно естественно, что главный констебль Уайетт находился в состоянии полного шока. Было ясно, что политические и профессиональные аспекты того, что произошло, забудутся не скоро. Кошмар в средствах массовой информации только начинался, а на горизонте уже маячил судебный кошмар, готовый накрыть Хиндлип, как только наберет достаточную силу.

Общение с семейством Ломакс вышло очень коротким – Томас сообщил Рабии по телефону о том, что ее сын Тимоти дал показания команде детективов из Шрусбери, занимавшейся происшествием в Тимсайде. Она была благодарна ему за все, никого не винила, и меньше всего – полицию, которая «сделала то, что должна была сделать, инспектор». На его вопрос, как семья справляется с ситуацией, миссис Ломакс ответила только: «С трудом».

На следующее утро они покинули Ладлоу. Линли информировал гостиницу о том, что машину сына заберет Клайв Дрюитт. Позаботившись об этом, инспектор и сержант отправились в Лондон.

Они приехали прямо на Виктория-стрит. И не успели провести в помещении и пяти минут, как раздался нежеланный, но тем не менее вполне ожидаемый звонок от Джуди Макинтош. Их ожидали в кабинете помощника комиссара.

– Можете проходить, – сказала им Джуди, когда они вошли в приемную. – И не надо бояться, – добавила она, когда они проходили мимо ее стола. – Кажется, в министерстве довольны.

Линли не мог понять, как такое могло получиться, потому что столкнулись они с «полным набором» – начиная с сокрытия улик силами правопорядка и кончая убийством. Но оказалось, что Клайв Дрюитт хотел лишь, чтобы было доказано, что его сын был именно таким, каким он его считал, – достойным членом общества, посвятившим себя Богу. Главным было именно это, а еще чтобы виновные были арестованы, чтобы имя его сына было очищено от подозрений, а дело – передано в суд. Когда же все это произошло, Дрюитт-старший сообщил своему члену Парламента, что не может повлиять ни на то, как средства массовой информации будут освещать происшедшее, ни на то, как полиция Метрополии, Хоум-офис и Вестмерсийское управление полиции будут разбираться со средствами массовой информации…

– В первую очередь полетит голова Уайетта, – сказал им Хильер. – Он назначил Фриман своим замом. И должен был предвидеть, к чему это может привести. Вы оба справились с заданием. Квентин Уокер просил меня передать вам его благодарности.

По-видимому, их вызвали именно для того, чтобы выполнить данную просьбу, поскольку сразу же после этого Хильер отпустил их. Или, по крайней мере, отпустил Линли. Когда они с Хейверс встали, чтобы выйти из кабинета, помощник комиссара попросил Барбару остаться.

Та заволновалась и бросила умоляющий взгляд на инспектора. Но Линли не был всемогущим, и то, что Хильер приказал ему выйти из кабинета, лишний раз доказывало это.

Направляясь к двери, Томас услышал только слова «сержант, нам надо поговорить с вами еще кое о чем», которые успел произнести Хильер до того, как Томас закрыл за собой дверь.

Линли оставил их вдвоем. Ему совсем не нравилось то направление, которое могла принять их беседа. Но ему ничего не оставалось, кроме как вернуться в здание на Виктории и ждать развития событий.

Правда, дойти он успел только до двери кабинета старшего детектива-суперинтенданта. Прежде чем он прошел мимо него, раздался голос Доротеи Гарриман: «Вас ждут, детектив-инспектор Линли».

– Только что звонила Джуди – без «т», пожалуйста, – добавила Ди. – Она хотела, чтобы их высочество узнали, что вы были у их величества. – А потом понизила голос до едва слышного шепота и спросила: – Он что, действительно оставил детектива-сержанта Хейверс после разговора с вами?

– Когда я выходил, он как раз говорил ей, что хочет поговорить с ней «еще кое о чем», – ответил Линли.

– Ничего хорошего из этого не получится, – решила Доротея. – А больше вы ничего не слышали?

– Увы, я не обладаю вашими талантами, – развел руками Томас. – Мне что, заходить? – спросил он, указывая на кабинет Ардери.

– Конечно, конечно, – сказала Доротея. – Да, и вот еще что – но это лишь для тех, кто имеет уши, – она не в восторге от того, что вы поговорили с Хильером до того, как встретились с ней.

Виктория-стрит, Лондон

Изабелла ожидала, что все процедуры будут выполнены. Линли и Хейверс доложат ей, она отчитается перед Хильером, а тот расскажет все члену Парламента Клайва Дрюитта. Она никак не ожидала, что эта цепочка будет укорочена.

То, что это произошло, вызвало у нее раздражение. А то, что Барбару Хейверс попросили остаться у Хильера после того, как Линли был отпущен, окончательно вывело ее из себя.

– Командир? – Как всегда, Линли был сама обходительность.

– Почему вы стали докладывать Хильеру, не встретившись предварительно со мной?

Ардери почувствовала раздражение в своем голосе и подумала, что этого не стоило показывать. «Но теперь слишком поздно», – решила она.

Линли ответил со своей всегдашней, выводящей ее из себя изысканностью:

– Командир, мы провели в здании меньше пяти минут, прежде чем нас вызвали к нему.

– И, как я понимаю, детектив-сержант все еще у него.

– Хильер попросил ее остаться.

– И какова его реакция на то, как вы справились?

– Шампанского никто не открывает. Судебный иск, поданный адвокатами Клайва Дрюитта, отозван, но это, пожалуй, и всё. Вся эта хрень, продолжавшаяся с самого марта, дала журналистам больше пищи для ума, чем этого хотелось бы.

– Полагаю, ты имеешь в виду меня.

– И не собирался. Тут на всех хватит. Должен сказать, что хуже всего придется главному констеблю – Патрику Уайетту. Все произошедшее относится к его юрисдикции, так что…

– Он говорит с ней о моем пьянстве, так? – резко прервала его Изабелла. – Мы оба знаем, для чего он попросил ее остаться. Один раз ночью он позвонил мне, а я была не в том состоянии, чтобы говорить с ним. Подумала, что это Боб, а так ни за что не ответила бы.

На это Линли ничего не сказал. Он только подошел к двери и поплотнее прикрыл ее. Изабелла поняла, что сейчас что-то произойдет. Однако она уже просто не могла переносить его проповедей. И не могла смириться с тем, что кто-то – и в последнюю очередь Томас Линли – смеет указывать ей на то, что если кто-то и оказался в яме с дерьмом, то это была она сама, и дерьмо было ее собственным.

– Тогда мне конец, – сказала Ардери. – Все так, как ты меня предупреждал, Томми. И Боб не переставал предупреждать. Да и я тоже пыталась, но у меня ничего не получилось.

Как истинный джентльмен, Линли занялся изучением своей обуви, чтобы дать ей время взять себя в руки. Это здорово вывело Изабеллу из себя, потому что она и так держала себя в руках, как единое целое, как полностью контролирующую себя сущность и все такое.

– Я могу сесть? – спросил инспектор.

– А нам больше не о чем говорить, – ответила Ардери. – Я просто хотела убедиться, что Хильер сам попросил Барбару Хейверс остаться. И я убедилась. Мы оба понимаем, что это значит. Так что тема исчерпана.

– Изабелла, если б ты меня послушала… Ты же провалила все, от начала и…

– Я это знаю. Доволен? Тебе не имеет смысла еще раз выпендриваться передо мной, если ты простишь мне эту грубость… Я сама добралась до этой точки, и теперь все закончено. Я поняла это, как только увидела в дверях Ди Гарриман с ее гребаным супом и сандвичами. Она все видела, и я уверена, что, вернувшись, она не стала держать это в себе.

– Ди Гарриман – живое воплощение лояльности, – заметил Линли, – и она…

– Она действует в соответствии со своими собственными интересами, как и все мы.

– Это совершенно не так. Она абсолютно лояльна, и, коли уж говорить начистоту…

– Я тебя умоляю. Прекрати ее защищать.

– …она такая не одна. И если ты до сих пор не поняла…

– Прекрати эти свои чертовы наставления!

– Прекрати меня прерывать, черт возьми!

Они стояли лицом к лицу и, на ее вкус, слишком близко друг к другу, так что Изабелла, отойдя к столу, грубым жестом предложила ему сесть.

– Хочу сказать тебе, что ты все так же невыносим, как и при первом нашем знакомстве. Я знаю, что сама пустила под откос свою жизнь, свою карьеру, свое будущее, свои отношения с моими мальчиками. Ты действительно думаешь, что я жду, когда ты повторишь все это еще раз? Мне это ни к чему. Ты меня понял?

– Понял, – ответил инспектор. – Но это не значит, что я не хочу, чтобы ты поняла…

– Когда я прошу тебя прекратить свои наставления, я имею в виду именно это!

– Так же, как и я, когда прошу меня не прерывать.

Инспектор повысил голос. Он так редко выходил из себя, что довести его до такого состояния всегда доставляло ей особое удовольствие. Но сейчас у нее задрожали руки. И у нее было достаточно других дел.

Изабелле показалось, что Линли сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я только хотел сказать тебе, что ты ничего не знаешь о Барбаре Хейверс. Ты можешь думать что хочешь, поскольку я уже устал объяснять тебе, что Барбара – ценный сотрудник отдела. Но хочу, чтобы ты знала, Изабелла…

– Прекрати меня так называть, твою мать!

– Изабелла, – повторил Томас еще раз, с гораздо большим нажимом, чем того требовали обстоятельства. – Барбара никогда не опустится до роли доносчицы. Она ею никогда не была и не будет. А что касается твоего алкоголизма… Все это лишь в твоих руках. Я просто хочу, чтобы ты выбросила из головы все те глупые мысли относительно Барбары и Ди, которые там бродят. – Томас встал и направился к двери.

– Я еще не разрешила тебе… – начала было Ардери, но он отмахнулся от нее и вышел. Дверь так и осталась распахнутой.

С руками у нее становилось все хуже и хуже. Она положила их на стол и сжала пальцы. Потом сжала челюсти. Ей надо, надо… После такого разговора ей просто необходимо…

Ардери развернулась, сидя в кресле, и постаралась отодвинуться от стола, от опасной близости к тому, что она прятала в нижнем правом ящике. Затем подошла к окну. Голубое небо, которое быстро затягивают тучи, птицы, тротуар, улица. Изабелла сказала себе самой, что она не будет, потому что она хозяйка своей жизни и всегда была ею, и теперь все будет совсем по-другому. Один из этапов ее существования остался в прошлом, так? И это непреложный факт. И там же он и останется. И на протяжении всего этого этапа во всем был виноват ее мозг. Это он посылал ей ложные сигналы о том, что ей необходима помощь, чтобы расслабиться, чтобы заснуть, чтобы ослабить психологическое давление… И вся беда состояла в том, что она приучила себя верить, что ей нужна такая помощь, хотя она ей была совершенно не нужна и никогда не требовалась.

Вот только… Сейчас все стало значительно хуже. Изабелла посмотрела на свои трясущиеся руки, дрожь в которых не прекратится до тех пор, пока в ее организм не попадет водка. И трясется она вовсе не потому, что верит в сказку, и не важно, имеет ли эта сказка отношение к ее сну, к ее отдыху, к психологическому давлению или к чему-то еще. Сейчас она трясется потому, что ее страсть перешла на физиологический уровень. То, что когда-то было желанием, превратилось в потребность.

Она не может этого вынести.

Деваться некуда.

Изабелла подошла к столу.

Виктория-стрит, Лондон

Барбара не знала, что и подумать, когда Хильер начал разговор с комплимента ее внешнему виду. Ей хотелось бы верить, что он – если отбросить вариант обвинения командира в сексуальном харрасменте – заметил ее постройневшее тело, ставшее таким благодаря чечетке, которой ей теперь хватит на всю оставшуюся жизнь. Но проблема заключалась в том, что на ней не было ничего, что могло бы подчеркнуть ее стройность, если только стройность нужно подчеркивать. Вместо этого Барбара была в мешковатых брюках, блузке, которой была необходима тщательная глажка, и грубых ботинках. Но так как это было хоть и незначительным, но все-таки шагом вперед по сравнению с тем, что она носила в прошлом, сержант осторожно поблагодарила Хильера. И стала ждать, что будет дальше. Ждать пришлось недолго.

– Насколько я понимаю, ваше поведение тоже подверглось некоторым изменениям, – продолжил помощник комиссара.

Барбара постаралась показать Хильеру, что вся она – внимание, надеясь, что ей это удалось. И все-таки ей хотелось, чтобы Линли был рядом. Он был единственным из всех известных ей людей, чьи манеры и воспитание могли бы вступиться за нее в том случае, если Хильер потребует от нее объяснения очередного неблаговидного поступка.

– А еще меня обрадовало то, что ваш второй визит в Ладлоу дал несравненно лучшие результаты, чем первый, – заметил Хильер. – И что-же, по-вашему, не получилось в первый раз?

Барбара кожей ощутила: «Вот сейчас!» Она обдумала различные варианты ответов и то, к чему они могут привести.

– Ситуация там была очень запутанная, сэр, – наконец ответила сержант. – И те улики, которые вначале указывали на что-то одно, в результате стали указывать на совершенно другое.

Она надеялась, что этого окажется достаточно. Но ошиблась.

– А можно поподробнее? Вы же единственный наш офицер, участвовавший в обоих расследованиях…

– Ах вот вы о чем… Понимаете, мы со старшим детективом-суперинтендантом не всегда думаем одинаково, это случается… И, может быть, я была… или я не…

Помощник комиссара не отрываясь смотрел на нее своими ястребиными глазами.

– Ну, говорите же, сержант Хейверс, – потребовал Хильер.

– Только я, сэр, хотела, чтобы все было по правилам. То есть я хочу сказать, что я хотела держаться во флажках, если вы меня понимаете. Может быть, поэтому я была тише, чем обычно.

– А как насчет суперинтенданта?

– Сэр?

– Она держалась во флажках? Выходила за них? Что делала старший детектив-суперинтендант Ардери?

Барбаре не понравился лед в его голосе.

– Не уверена, что понимаю вас, сэр, – сказала она. – Насколько я знаю и насколько сама видела, старший детектив-суперинтендант действовала строго по инструкции.

– Неужели?

– Так точно, сэр. Абсолютно. Вне всяких сомнений. – Барбара сглотнула. «Может быть, три утверждения – это уже перегиб?»

Хильер не отрываясь смотрел на нее. Это напоминало игру в гляделки.

– Я знаю, детектив-сержант Хейверс, что вы со старшим детективом-инспектором Ардери недолюбливаете друг друга. И не хочу, чтобы это повлияло на вашу оценку.

– Конечно, нет, сэр. Не знаю, что вы там слышали, и не хочу знать, но кроме… ну… кроме этой записи, которую ПОП из Ладлоу переслал мне уже после того, как старший детектив-суперинтендант сказала мне, что довольно будет и расшифровки, и потом в своем отчете…

– Мы сейчас говорим не об этом.

– Сэр?

Хильер подался к ней через стол, и Барбара сильно встревожилась. Это означало, что сейчас начнется разговор в формате «между нами, девочками», а сержант прекрасно знала, что в том мире, в котором она живет, они с Хильером никакие не «девочки».

– Я сейчас задам вам прямой вопрос, – произнес помощник комиссара, – и хочу получить на него такой же прямой ответ. Вам все понятно?

«Боже, еще бы…» Барбара кивнула.

– Отлично. Мне кажется, что в Ладлоу старший детектив-суперинтендант сильно пила. И мне также кажется, что в отдельные моменты она была невменяема. А принимая во внимание все то, что произошло после того, как вы вернулись из Шропшира, я бы хотел, чтобы вы подтвердили мои догадки, прежде чем я решу, что делать дальше.

Барбара никак не ожидала, что ей прямо в руки свалится вот такая «аллилуйя». Возможности, которые перед ней открылись, могли принести пользу не только ей. От них будет польза всему отделу. Она сможет почивать на лаврах долгие годы. Но…

Сержант нахмурилась. Кивнула. Она надеялась, что на ее лице видна напряженная работа мысли.

– Насколько я знаю, старший детектив-суперинтендант вообще не пьет, сэр, – выдала она наконец.

Хильер еще раз внимательнейшим образом осмотрел ее, прежде чем спросить:

– Вы в этом уверены?

Барбара понимала, что его вопрос был с подковыркой, но понимала также, что ответ на него может быть только один.

– На все сто процентов, сэр, – ответила она.

Виктория-стрит, Лондон

Не успела Барбара вернуться на рабочее место, как зазвонил ее телефон. Отвечать не хотелось, но деваться было некуда. Оказалось, что звонит Доротея Гарриман. Услышав ее голос, сержант поняла, что должна была ожидать этот звонок. По крайней мере, сегодня. Ведь сегодня чечеточный день, и Ди наверняка хотела договориться об их планах.

Поэтому, после того как они обменялись приветствиями, Барбара попробовала направить разговор в другое русло.

– Сегодня никак не получится, Ди. Мне необходимо отдохнуть.

– Сегодня? – Реакция Ди оказалась неожиданной. – Ах, ты о Саутхолле… Не важно. Завтра я тебе все покажу. И вообще, я переезжаю к тебе. Если мы вынесем кухонный стол, то места хватит. Кстати, Умайма выпала из обоймы. Она бросила уроки. Беременность. Нет, ты только подумай! Я уже изменила хореографию…

– Ди…

– Но я сейчас не за этим. Тебя ждут.

– Я только что была в Башне.

– Тебя ждет их высочество. – Понизив голос, Ди добавила: – Для тех, кто понимает с полуслова, – советую поторопиться. Она вся какая-то встрепанная, и у них с детективом-инспектором Линли только что завершилась одна из тех бесед за закрытыми дверями, которые хорошо не кончаются.

Барбаре пришлось подчиниться. Она не оставалась наедине с Изабеллой Ардери с того момента, как они вернулись из Ладлоу, и ей совсем не хотелось делать это именно сейчас. Но выхода не было.

Когда Барбара зашла к ней в кабинет, Ардери сидела за столом. Не здороваясь, командир велела ей закрыть дверь и сесть, что показалось сержанту плохим признаком. Она выполнила то, что ей велели, и присела возле обширного стола Ардери прямо напротив суперинтенданта. Первое, что бросилось ей в глаза, – то, что стол сейчас был даже чище, чем обычно. Он выглядел вылизанным. А потом она обратила внимание на неподвижность Ардери. Та сидела со сжатыми на столе руками и даже не улыбнулась Барбаре, когда та садилась.

– Детектив-инспектор Линли доложил, что вы хорошо поработали в Шропшире, – сказала Изабелла. – Все разложено по полочкам, упаковано и доставлено Клайву Дрюитту.

Хейверс ощутила враждебность суперинтенданта. Она не была уверена, что ей с этим делать, и поэтому сказала:

– После того как мы все поняли про стóлу, командир… Про цвет и все такое… Я хочу сказать, что после того, как вы позвонили инспектору, чтобы обратить…

– Я не нуждаюсь в вашем снисхождении, сержант. И отлично понимаю, насколько я мешала проведению расследования. Кстати, мне сказали, что вы общались с помощником комиссара с глазу на глаз.

– Так точно, – быстро ответила Барбара. – Общалась, командир. Он велел мне остаться, чтобы спросить…

– Прекратите. Немедленно.

Барбара поперхнулась, услышав тон Ардери. Ее потовые железы заработали с усиленной нагрузкой.

Изабелла выдвинула один из боковых ящиков стола и достала из него то, что Барбара мгновенно узнала, – папку с бумагами о ее переводе.

– Но командир, командир… Прошу вас, я хочу лишь сказать… – начала сержант.

– Разве я не велела вам замолчать? – рявкнула Ардери. Она открыла папку и толкнула бумаги по столу в сторону Хейверс.

– Но я… я же делала все… Я не… Прошу вас.

– Берите, – велела Ардери.

– Но…

– Берите. Я не прошу вас ничего подписывать, сержант Хейверс. Я велю вам забрать документы. Я отдаю их вам. Теперь вы можете делать с ними что хотите.

– Что? Вы хотите сказать…

– Я уже сказала – берите.

Барбара посмотрела на документы. А потом – на Ардери.

– Я не… Командир, разве вы не хотите знать, о чем спрашивал Хильер?

– Не хочу.

– Но если я возьму эти документы, значит ли это, что я… Что это значит?

– Барбара, я сказала то, что сказала. Я так всегда делаю. Берите бумаги и поступайте с ними, как вам заблагорассудится.

Барбара протянула руку за документами. Двигалась она нарочито медленно. Ей казалась, что в любой момент Ардери может рассмеяться ей в лицо, радуясь, что ей ловко удалось обмануть простофилю, сидящую перед ней. Но этого не случилось. Барбара опустила бумаги на колени. Ничего не произошло.

Сержант встала.

– Спасибо, командир, – поблагодарила она. А когда Ардери кивнула, направилась к двери. Около нее она задержалась и обратилась к суперинтенданту: – Можно спросить?.. Инспектор что-то…

– Это никак не связано с инспектором Линли, – ответила Изабелла. – И останется теперь между нами.

Виктория-стрит, Лондон

Когда раздался звонок от помощника комиссара, Изабелла была к нему готова. Она все привела в порядок и поговорила с Бобом. Ее бывший муж неофициально обещал ей свою поддержку, а формально благословил ее, и в обоих случаях ей придется положиться на его слово, потому что изложить все это на бумаге невозможно. После того как она закончила все текущие дела, ей не оставалось ничего больше, кроме как сидеть и ждать звонка от Джуди Макинтош, которая должна была сообщить, что Хильер готов ее принять.

Изабелла собрала свои пожитки и удивилась, насколько мало их оказалось. Фото близнецов, еще одно фото ее с близнецами, кофейная кружка и десять маленьких бутылочек водки. Все это легко вошло в ее портфель, который в другой ситуации лопался бы от отчетов детективов, работавших под ее началом. Повесив на плечо сумку, Ардери направилась к двери. Здесь остановилась и осмотрелась.

«Странно, – подумала она. – Это ведь лишь кабинет в здании, так? Я слишком долго придавала ему – так же как и другим кабинетам – чересчур много значения».

Изабелла выключила верхний свет и закрыла дверь. Ей повезло – время было позднее, и, соответственно, рядом никого не оказалось. Она не перенесла бы вопросов.

В Башне суперинтендант прошла в приемную Хильера. Дверь в его кабинет была открыта, как бы в ожидании ее прихода. Джуди Макинтош уже ушла домой, и Изабелла увидела помощника комиссара, ждавшего ее, сидя за столом. Она поразилась сходству его позы за столом с ее позой, когда она сидела и ждала сержанта Хейверс. Как и она, Хильер сидел со сложенными на столе руками. Но, в отличие от нее, он крутил в пальцах карандаш.

Когда Изабелла вошла, он предложил ей сесть. Ардери сказала, что она предпочитает постоять. Помощник комиссара кивнул, но сам вставать не стал.

– Мне очень хотелось бы сказать вам, сэр, что достаточно будет лишь групповой терапии. Но если б я в это верила, то ходила бы на эти группы каждый день. Даже дважды в день, если это необходимо. Я никогда не посещала таких занятий – хотя время от времени думала о них, – однако, насколько я понимаю свое нынешнее физическое состояние, мне понадобится контролируемый выход. Я сейчас о выходе из моего нынешнего состояния под медицинским контролем. Мне сказали, что это займет шесть недель. И меня могут взять прямо сейчас.

– И где это? – спросил Хильер.

– Остров Уайт. Клиника вместе с реабилитационным центром. Сначала программа детоксикации, а потом… потом реабилитация. Детоксикация, как они считают, займет неделю.

– А реабилитация?

– Всю жизнь. Я хочу сказать, что полное излечение невозможно. Человека можно просто научить жить с этим.

– С чем?

– Прежде всего – с тягой, а уже потом – с тем, что вызывает эту тягу. Поэтому после детоксикации – которая затрагивает физиологический аспект, – идут пять недель встреч, обсуждений и бог знает чего еще. А потом… потом остаются групповые занятия. Утром, днем, вечером, ночью – не важно. В Лондоне они проходят беспрерывно, так что можно посещать их столько, сколько хочешь.

Хильер, кивнув, выпустил карандаш из рук и стал катать его по крышке стола.

– Я хотела бы поклясться вам, сэр, что сделаю это, – продолжила Изабелла. – Я хотела бы сказать вам, что ничего подобного больше не повторится. Но, по правде говоря, я не знаю этого наверняка…

– И что, это должно, по-вашему, меня успокоить?

– Я просто хочу рассказать вам то, как я понимаю ситуацию именно в данный конкретный момент. – С этими словами Изабелла все-таки села. Портфель она поставила на пол, а сумку положила на колени. – Я уже много раз говорила себе, что могу остановиться. И действительно останавливалась. На месяц, на два – просто чтобы доказать самой себе, что я не раба алкоголя. Но действительность такова, что рабой я являюсь вот уже много лет.

Хильер кивнул еще раз. Ей не нужны были его похвалы, тем более что она их не заслужила. Но кое-что ей было от него нужно. Невероятная ирония судьбы заключалась в том, что от Дэвида Хильера ей был необходим человеческий подход, которого она сама не демонстрировала уже столько лет, что об этом было страшно подумать. Этот человеческий подход должен был показать его понимание, или сочувствие, или прощение, или что-то еще, – но только не ту тишину, которая установилась сейчас в кабинете.

– Я надеюсь, что вы сможете предоставить мне отпуск, сэр, – сказала суперинтендант. – Если б я знала, что меня ждет моя работа, это… Это было бы для меня как свет в конце тоннеля. Это облегчило бы задачу. Правда, ничего легкого впереди я не ожидаю. Но это было бы… может быть… моей целью.

Хильер, встав, подошел к окну. Стремительно приближался июнь, со своей всегда непредсказуемой погодой, и сейчас за окном начинался дождь. Капли ритмично стучали в стекла; скоро по ним будут литься потоки воды.

– Я не назначил бы вас на пост старшего детектива-суперинтенданта, если б на него согласился Линли, – сказал он, не оборачиваясь. – Вам это известно, правда?

– Да, сэр.

– Но я не назначил бы вас и если б не верил, что вы справитесь. Кстати, я все еще в это верю. Не в том состоянии, в котором вы сейчас, а в том, в котором будете.

Изабелла промолчала. Она была рада услышать то, что он сказал, но помощник комиссара еще не закончил, поэтому она ждала.

Хильер повернулся от окна, не торопясь осмотрел ее и так же не торопясь вернулся к столу, уселся в кресло и сложил руки.

– Ваша просьба удовлетворена, – сказал он наконец. – Сначала разберитесь с вашими демонами, а потом мы поговорим с вами о том, что ждет вас впереди.

– Благодарю вас, сэр.

– Когда вы начинаете?

– Немедленно.

– Тогда – Бог в помощь!

Ардери смогла выдавить из себя улыбку, которая в лучшем случае могла сойти за неуверенную, взяла свой портфель, попрощалась и пошла к двери, возле которой он остановил ее словами:

– Кстати, сержант Хейверс вас не выдала. Думаю, вы должны об этом знать. Я спрашивал ее напрямую, но она не стала… Я имею в виду, бросать вас на съедение волкам. Ей это даже в голову не пришло.

– Томми так и сказал, что она не выдаст, – ответила Изабелла. И сказала правду, потому что теперь должна была говорить только правду: – Она хороший офицер, сэр. В большинстве случаев способна кого угодно вывести из себя, но в то же время очень хороший сотрудник.

– Если б эта политика не была такой запутанной, а?..

– Простите?

– Как же я хотел, чтобы она продемонстрировала свою профессиональную непригодность… Но, по-видимому, этого не случится. Так же как и с Линли, который, даже в свои лучшие дни, совсем чуть-чуть отличается от Хейверс в положительную сторону.

Ардери улыбнулась, и на этот раз это получилось у нее совсем запросто. Так же, как и те слова, которые она сказала Хильеру на прощание:

– С этим я никак не могу спорить, сэр, но, должна признать, дело свое они знают.

Июль, 6-е

Саутхолл, Лондон

– Но ведь ты же не можешь действительно верить в то, что Барбара тебя простит, нет? – спросила Дейдра у Томаса. – Я отлично знаю, что она предупреждала и тебя, и других, что ее знакомые не должны показываться на этом мероприятии.

– Когда-нибудь Барбара Хейверс еще поблагодарит меня за это. Хотя вначале она, естественно, будет вне себя. Но со временем все изменится.

– Ты сумасшедший, – заметила Дейдра.

– Ну да. Ветер, сокол, цапля и все такое[248], – ответил Томас, взглянув на Дейдру, сидящую на пассажирском месте в «Хили Элиотт». – Я рад, что ты вернулась в Лондон, Дейдра.

На этот раз ее не было не так уж долго, но за последние шесть недель она приезжала и уезжала, посещала Корнуолл и возвращалась в Лондон так часто, что это занимало практически все ее свободное время. Томас протестовал, когда она отказывалась от того, чтобы он поехал с ней, объясняя это тем, что это ее семья. А значит, и проблема тоже только ее.

Ее биологическая мать умерла, так и не дождавшись чудесного излечения, как и многие в ее положении. Умирала она долго и мучительно, и не только из-за своих убеждений, но и из-за тех условий, в которых жили она, ее муж и двое взрослых детей. До самого конца мать отказывалась ехать в больницу, а значит, и в хоспис. «Бог сам даст мне излечение, которого я достойна».

Когда же несчастная женщина отошла в мир иной, возник вопрос, что делать с отцом Дейдры и ее братом и сестрой. Дейдра и здесь отказалась от помощи Томаса. А на его вопрос: «Тогда что же у нас с тобой за отношения?» – ответила:

– То, что я должна сделать, никак не связано ни с тобой, ни со мной, ни с нашими отношениями. Я не лезу в твою семью, Томми, и не хочу, чтобы ты лез в мою.

Хотя он-то как раз хотел, чтобы она «лезла» в его семью. И достаточно откровенно намекал на свое желание показаться вместе с ней в Ховенстоу, где смог бы представить ее брату, сестре, матери и племяннице. Но Дейдра уже достаточно давно и всячески уклонялась от этого.

Томас решил, что в какой-то момент она сама захочет появиться в его семейном гнезде, потому что лишилась своего небольшого коттеджа в Полкер-Коув, который решила передать Гордону и Гвиндер Уди – своим брату и сестре, взрослым близнецам. Дейдра посчитала, что они должны уехать из дома на колесах, который ее отец отказывался оставить, будучи уверенным – несмотря на годы неудач, – что еще сможет разбогатеть на промывке оловянной руды в проточной воде. Так что теперь близнецы должны были поселиться в уединенном убежище их старшей сестры – небольшом домике, в котором Дейдра скрывалась в свое свободное время, когда была еще сотрудницей Бристольского зоопарка. Она сказала Линли, что, как ему известно, коттедж достаточно большой. У каждого из близнецов будет своя спальня и общая ванная комната.

На вопрос Линли: «А как же ты, Дейдра? Я же знаю, что значит для тебя этот коттедж?» – она ответила, что сможет спать на диване, когда захочет туда приехать.

– Но это уже не будет уединенным убежищем.

– Может быть. Посмотрим. Но я не могу оставить их жить в этом жалком доме на колесах. И это единственное решение, которое пришло мне в голову. Маловероятно, что они захотят переехать в город.

– А сами-то они хотят уехать из этого дома на колесах?

– Конечно, они напуганы. А как ты думаешь? Они жили в этой дыре с того момента, когда им исполнилось восемнадцать, и переехали туда из мест, которые были во много раз хуже. Они достойны лучшего. И коттедж – это именно то, что им надо. А я рада отдать его им.

– Но мне не нравится, что ты…

– Томми, наши жизни – твоя и моя – слишком отличаются одна от другой, чтобы мы могли понять друг друга.

– А вот это не совсем так…

– Ты так думаешь?.. А ты представь себе, что тебя забрали у родителей и что ты оказался в Фалмуте, в прекрасной семье, в условиях, о которых не мог даже мечтать. А теперь представь себе: ты вдруг узнаешь, что вся эта роскошь, в которой ты купаешься, это именно то, чего напрочь лишены твои брат с сестрой в тех семьях, в которых их поселили. И попытайся представить себе, что бы ты почувствовал в этот момент.

– Я понимаю.

– Откуда? Ты этого не пережил – значит, не можешь этого понять. Они – Гордон и Гвиндер – были лишены в жизни всего, и я хочу, чтобы это наконец осталось в прошлом. Называй это чувством вины или как хочешь, но я ни за что не допущу, чтобы вторая половина их жизни оказалась такой же ужасной, как первая.

Томасу не нравились эти ее намеки на некоторую утопичность происходящего. Дискуссию можно было продолжать до бесконечности, так что он четко чувствовал, когда ей лучше дать заглохнуть. А вот на то, чтобы положить ей конец раз и навсегда, – на это у него мудрости не хватало.

Но постепенно он убедил себя, что во всем этом есть и нечто положительное: хотя Дейдра несколько месяцев спала на полу своей лондонской квартиры, пока ее переделывали, он считал маловероятным, что ей понравится спать на диване в собственном коттедже, когда у нее будет возможность вырваться в Корнуолл из Лондона. А это значило, что в конце концов она почти наверняка согласится на несколько большее убежище в Корнуолле, чем то, которое у нее было, – на его семейное гнездо возле Ламорна-Коув.

Естественно, что Хейверс заявила по данному поводу: «Я бы не поставила на это, сэр», но чего еще можно было от нее ожидать… В сверхоптимизме эту женщину никак не обвинишь.

– Знаешь, все это может очень плохо кончиться, – сказала Дейдра, словно услышав его мысли о Барбаре.

Оценив то, что она решила сменить тему, Линли беззаботно соврал:

– Возможно. И я это знаю. – Правда, он не представлял себе, как такое может произойти. Инспектор был уверен, что его план завершится блестящим результатом, за который Барбара будет благодарить его до конца своих дней.

– Рада это слышать. Но, честное слово, Томми, неужели все обязательно должны там быть?

– Тогда все будет выглядеть не так надуманно, – объяснил Томас. – И потом, Уинстон нам просто необходим – для того, чтобы отвлечь на себя внимание, правильно?

– А его родители тоже?

– А вот это нечто, чего я не смог бы предотвратить, даже если б попытался. У Уинстона от родителей нет секретов, а Барбара Хейверс в туфлях для чечетки может быть еще более забавна, чем Барбара Хейверс, берущая уроки кулинарного искусства у Элис Нката.

– А остальные?

– Остальные? Это ты о Дентоне?

– Прекрати разыгрывать из себя невинную овечку. Я и о Дентоне, и о Симоне, и о Деборе, и о Филипе Хейли с женой… Я никого не забыла, Томми?

– Думаю, что будут еще родители Доротеи, но в этом я точно не виноват.

– Ты просто невозможен, – заключила Дейдра. – Никогда не думала, что ты можешь вести себя как озорной мальчишка.

Танцевальный фестиваль проходил недалеко от того места, где девушки все это время занимались чечеткой. Местный клуб предоставил для действа свой зал. Естественно, что Хейверс предпочитала не распространяться на эту тему. А Доротея, напротив, с удовольствием дала Линли адрес странички в Сети; на ней он смог найти подробную информацию о месте, времени и названиях номеров, которые должны будут поразить их.

«И это действительно будет поразительно», – подумал Томас. Он, как никто, был готов любоваться на то, как Барбара и Доротея под дробь чечетки войдут в историю.

Саутхолл, Лондон

Барбара была сама не своя. Их номер не только передвинули туда, что на эзоповом языке все называли Вторым Актом, но и даже там он был поставлен предпоследним. А это означало, что ее план слинять из клуба через час после того, как она в нем появится, потерпел крах. Но еще хуже было то, что, глядя в зал из-за занавеса, она заметила Уильяма Нкату. Трудно было не заметить его шесть футов четыре дюйма[249], а родители сержанта, которые, по всей видимости, тоже прибыли, чтобы полюбоваться на ее унижение, были не намного ниже его.

Появление Нкаты было не просто неприятностью. Это был удар ниже пояса. Но потом Барбара увидела Саймона Сент-Джеймса с женой Деборой – давних друзей Линли, – и… а это что, Чарли Дентон усаживается в кресло рядом с проходом возле… возле отца Деборы, почти заслоненного тремя женщинами в парандже? Увидев их, Хейверс сменила свое раздражение тем, что сделал Линли, на зависть к этим трем женщинам, закутанным в черное. Большой лоскут материи любого цвета на ней самой сейчас совсем не помешал бы. Все, что угодно, лишь бы ее не видели в костюме, придуманном Доротеей.

Сначала Гарриман говорила о «ревущих двадцатых». Послушать ее, так она без остатка отдала свое сердце этим «ревущим двадцатым»; а когда узнала, что музыка Коула Портера не относится к этому периоду, объявила о том, что совершенно убита. «Надо подумать о тридцатых, – посоветовал ей Каз. – Ар-деко и все такое…» Так что Доротее пришлось сменить открытые платья на матросские костюмы. По мнению Барбары, поменяли они шило на мыло, но так ей, по крайней мере, не надо было демонстрировать голые ноги.

С момента возвращения Хейверс из Шропшира репетиции не прекращались ни на минуту. Доротея заявила, что правильность чечетки зависит от мускульной памяти, а ее можно развить, только заставив мускулы повторять одно и то же движение до тех пор, пока они не начнут реагировать на соответствующую музыку совершенно автоматически.

– Это как езда на велосипеде, – сказала Доротея.

– Еще одно, чем ни за что не стала бы заниматься на публике, – ответила ей Барбара.

И вот наконец наступил решающий момент. Они пережили первый акт, антракт и почти весь второй акт – и теперь приближалась их очередь.

Сейчас на сцену должен был выйти еще один ансамбль бесталанных танцоров. Следом за ними выступали Доротея и Барбара. Они стояли во всеоружии: в морских костюмах, морских шапочках и с тросточками в руках. Барбара пыталась отговорить Ди от тросточек, поскольку, на ее взгляд, они отнюдь не добавляли морского шика. Да и какой моряк поднимется на борт с тросточкой в руке? Однако, по мнению Доротеи, таковые играли важную роль в создании «законченного образа, разве ты не понимаешь?». Барбара действительно не понимала, но не видела смысла в продолжении спора.

По крайней мере, успокаивала себя Хейверс, она не входит в группу из восьми – одетых полностью, хотя и довольно странно – человек, которые сейчас находятся на сцене в том, что отдаленно напоминает сдутую спасательную шлюпку, а должно бы выглядеть как громадная миска. Кому-то – гораздо более отмороженному, чем талантливому, – пришла в голову идея о фруктах, оживающих под звуки «Да здравствует Голливуд!»[250]. Барбара наверняка посочувствовала бы ананасу, если б у нее оставались хоть какие-то силы, чтобы сочувствовать кому-то, кроме себя самой.

Когда публика радостно захлопала после окончания номера с миской фруктов – и это несмотря на то, что арбуз и банан столкнулись друг с другом и растянулись на полу во время танца, – Доротея сразу же взяла все в свои руки. Она захлопала в ладоши, разулыбалась и закричала: «Вперед! Мы же старались именно ради этого!», после чего Барбаре захотелось сказать ей, что лично она старалась вывихнуть себе коленку – правда, безуспешно. Максимум, на что ее хватило, так это на вросший ноготь.

– Мы будем лучшими! – продолжила Доротея.

– Ты что, сказала Уинстону, где все это будет происходить? – задала ей вопрос Барбара.

Доротея ударила себя в грудь.

– Что? Детектив-сержант Нката здесь? Почему ты думаешь, что я сказала…

– Наверное, чтобы обеспечить аплодисменты.

– Детектив-сержант Хейверс, мы не прибегали в прошлом, не прибегаем сейчас и не будем прибегать в будущем к поддержке наших сторонников на подобного рода мероприятиях. Мы и так сотворим сенсацию.

– Я запомню, что ты не ответила на вопрос.

– На какой вопрос?

– Это когда я спросила тебя, не ты ли сказала Уинстону, где будет проходить это звездное мероприятие.

В этот момент Доротея наклонилась, чтобы поправить завязки своих туфель для чечетки.

– Наверное, он все узнал от детектива-инспектора, – сказала она, выпрямившись.

– Что?

Доротея шлепнула себя по губам и продолжила:

– Ну как я могла не дать детективу-инспектору Линли хоть какой-то намек, когда он меня об этом спрашивал? Тем более что он обещал сюрприз для тебя. Разве ты не любишь сюрпризы?

– Сюрприз в лице Уинстона Нкаты, его родителей и, готова поспорить, всех, кого знает сам инспектор Линли, – это не то, без чего я не смогу прожить, Ди. Считай, что тебе повезло, что я не запустила в тебя вот этими туфлями.

– Но я же ему ничего не сказала. Просто назвала адрес в Интернете, и больше ничего. Клянусь тебе. Я сразу сказала, что все остальное ему придется делать самостоятельно.

– И это ему вполне удалось, – заметила Барбара.

– Ты очень глупо себя ведешь, – сказала Доротея. – Наша очередь. Настало время для Цинциннати!

И они вышли на сцену. При этом Барбара постоянно спрашивала себя, насколько это может быть ужасно, что ее коллеги видят, как она строит из себя дуру. Правда, они уже видели это в других ситуациях. Так что одним разом больше…

Когда они появились на сцене под мелодию Коула Портера, в зале раздались одобрительные возгласы. Кто-то стал скандировать: «Бар-ба-ра! Бар-ба-ра!» – и хотя сержант вовсе не собиралась воспринимать это как знак одобрения, она успокоилась, поскольку поняла, что ее знакомые вообще ничего не понимают в чечетке. Даже если она ошибется, они этого не заметят. Надо просто держать спину прямо и вести себя так, будто все, что она делает, – это лишь часть шоу.

Так все и продолжалось – ни шатко ни валко; не блестяще, но и не ужасно. Барбара смогла запомнить порядок па в начале номера и всего лишь один раз перепутала шаффл с флэпом. А вот улыбаться при этом было затруднительно, потому что она должна была еще приговаривать «риф, прыжок, шим-шэм, крэмп ролл!», а это было уже выше ее сил. И вместо того, чтобы рассылать аудитории улыбки, как это делала Доротея, она просто три-четыре раза посмотрела в сторону зала.

После чего от ее решимости не осталось и следа. Барбара сбилась с шага. Перепутала последовательность. И все потому, что увидела, кто сидит рядом с Чарли Дентоном, – и это был вовсе не отец Деборы Сент-Джеймс.

Барбара сделала Цинциннати прямо за кулисы.

Саутхолл, Лондон

Никакой раздевалки здесь не было. Так что на праздник ей пришлось прийти, заранее надев этот гребаный костюм. Только «фрукты» пришли без костюмов, потому что могли надеть их прямо на верхнюю одежду. А все остальные не имели ни одного шанса покинуть здание незамеченными.

Но ей надо было делать ноги. И делать это быстро. Она не стала размышлять, зачем ей это надо. У нее была альтернатива – бороться или бежать, – и Хейверс выбрала бегство.

Оказавшись за кулисами, она протолкалась мимо Фреда и Джинджер[251] и проложила путь сквозь группу детей в миниатюрных шляпках и с хвостиками. У нее за спиной Каз спросил: «В чем дело?», но она не остановилась. Пусть себе думает, что это запоздалый приступ страха перед сценой или продуманная месть Доротее за то, что она заманила ее в это безумие. Или что она вывихнула колено, или отравилась, или заразилась бубонной чумой. То, что Доротея осталась на сцене и ей в одиночестве придется заканчивать номер, притворяясь при этом, что неожиданное исчезновение партнерши со сцены – это тоже часть шоу, Барбару не волновало. Конечно, когда все закончится и Хейверс не выйдет на поклон, чтобы получить свою долю аплодисментов, это будет выглядеть странно. Но ей на это наплевать. Для нее сейчас главное – исчезнуть.

Хуже всего было то, что она… Барбара не знала, почему делает это. Она не знала, что означает присутствие итальянского детектива по имени Сальваторе Ло Бьянко среди публики. Его наверняка притащил с собой Линли, и весь ужас был в том… Она не могла понять, почему инспектор решил унизить ее подобным образом.

Подойдя к своему «Мини», Барбара услышала, как он зовет ее. Линли был не дурак. Он мог ничего не знать про чечетку, но прекрасно разбирался в людях. Так что инспектор легко понял ее выражение лица, так же как и изменившееся выражение лица Доротеи, и разобрался во всем с присущей ему скоростью.

Барбара набросилась на инспектора.

– Зачем? – кричала она. – Вы что, думали, что я буду вне себя от радости? Потрясена? Восхищена? Я просила вас не приходить. Я запретила вам приходить. А вы не только решили прийти сами, но и пригласили с собой Сальваторе, так? Вместе со всеми остальными – с Симоном, Деборой, Чарли… кого забыла? Ах да, Уинстона, с его матушкой и папашей. А как насчет моих соседей? Их вы тоже пригласили?

Томас поднял руки, как будто хотел защититься от нее, и Барбара поняла, что на этот раз она его достала.

– Барбара. Остановитесь. Послушай… – сказал инспектор.

– Не буду! – кричала сержант. – Ни за какие коврижки. Вы что, решили, что знаете, что для меня лучше? Как и все остальные? Ничего вы не знаете, инспектор. Вы просто выставили меня на посмешище перед коллегами, перед… – Она не могла продолжать. Эта была уже не злость, а нечто, для чего у Барбары не было наименования.

– Сальваторе я не приглашал, – сказал Линли. И, оглянувшись в сторону здания, где все еще продолжались танцы, продолжил: – Хотя нет. Не совсем так. Я пригласил его, но не приехать сюда из Италии. Он в любом случае собирался. Речь идет о курсах английского языка.

– Английского языка? И зачем ему нужны эти гребаные курсы?

– Без понятия. Можете спросить его сами. Я предложил ему остановиться у меня, и как только стало понятно, что он будет здесь именно сегодня…

– Вы решили, что это идеальный случай, чтобы сделать из меня посмешище. Поэтому и привели сюда и его, и всех остальных.

– Я совершенно не могу понять, откуда это пришло вам в голову. Почему, ради всего святого, – посмешище?

– Потому что я и есть посмешище, – расплакалась Хейверс, неожиданно поняв то, о чем запрещала себе думать многие годы. – И всегда им буду.

– Не может быть, чтобы вы говорили это серьезно.

– А вы посмотрите на меня. Попытайтесь представить себе, что значит быть такой, как я, и откуда я появилась, и что значит жить, не имея никаких шансов когда-нибудь… хоть когда-нибудь… – Барбара заставила себя замолчать, потому что поняла, что если не остановится, то окончательно разрыдается, а она ни за что на свете не хотела рыдать, будучи одетой в матросский костюм и стоя перед Томасом Линли на парковке местного клуба в Саутхолле.

– А ну-ка, быстро за мной, – велел Линли. Его голос изменился, и, хотя это еще не был тот самый Голос, в нем уже чувствовалась некоторая жесткость. Когда она не пошевелилась, он повторил: – Я сказал – за мной. Это приказ.

– А если я, твою мать, откажусь его выполнять? – спросила Хейверс, презрительно усмехнувшись.

– На вашем месте я не стал бы этого делать.

Сказав это, инспектор повернулся. Он не стал оглядываться, чтобы проверить, идет ли она за ним. Барбара подумала было, что не стоит выполнять этот его приказ, но в его голосе было нечто, что говорило о том, что лучше ей этого не делать. Поэтому она потащилась вслед за ним.

Когда они вернулись назад, выходы на бис были в самом разгаре. Один за другим исполнители выходили на сцену, чтобы получить свою долю аплодисментов и восторгов от родственников, друзей и сторонников. Барбара уже подозревала, что последует дальше, поэтому не сильно удивилась, когда Линли сказал:

– Когда на сцену выйдет Доротея, вы присоединитесь к ней и сделаете это не ради себя. Вы сделаете это ради нее, потому что она вас любит. Как, кстати, и все мы, но я вижу, что сейчас бесполезно объяснять вам это.

– Я не могу…

– Можете, и вы это сделаете, черт побери, – прервал ее Линли. – Идите по центральному проходу – и если не сможете убедить всех, что все было придумано заранее, то вам придется иметь дело лично со мной. Я достаточно ясно выражаюсь, сержант?

Хейверс просто остолбенела. У нее уже готово было вырваться: «Да как вы смеете вести себя так, как будто вы правы, когда прекрасно знаете, что кругом виноваты?» Она хотела сказать: «Не смейте давить на меня вашими титулами». Она была готова произнести: «Вы меня не знаете. Вы вообще ничего не знаете, вы не знаете, что у меня в душе, и никогда не узнаете…»

Но только… Все это было неправдой. И не соответствовало действительности. Томас Линли знал гораздо больше, чем думали про него другие, а лучше всего на свете он знал, через что ей пришлось пройти. И она знала, что он это знает, потому что инспектор никогда не говорил об этом. Даже сейчас. Он ее щадил. И делал это всегда.

В этот момент на сцене появилась Доротея. Зрительный зал зааплодировал. Она мило улыбалась, но было видно, что улыбка у нее неуверенная, что было совершенно не похоже на Доротею.

– Вперед, – сказал Линли, и Барбара поняла, что все колебания надо оставить позади.

Бросившись по проходу, она выпрыгнула на сцену с такой скоростью, что потеряла равновесие, упала и заскользила в сторону Доротеи, у ног которой и остановилась. И, в точности как велел ей Линли, притворилась, что все это – просто часть шоу…

Благодарности

Каждый раз, начиная новый роман об инспекторе Линли, я определяю ту область Англии, где будет разворачиваться его действие, читаю о ней и провожу там какое-то время, изучая натуру и собирая информацию, которая, как я надеюсь, может помочь мне в создании действующих лиц и разработке основного сюжета и второстепенных интриг.

Что касается этого романа, то я должна поблагодарить главного констебля Вестмерсийского управления полиции Энтони Бэнгхэма за данное мне интервью, в котором он рассказал, как сокращения в полиции повлияли на их работу в этой части страны, и за то, что он любезно отвечал на мои электронные письма – их я писала всякий раз, когда сталкивалась со сложностями, объяснить которые мог только полицейский.

Йон Холл, президент Клуба планеристов Западного Мидленда в Лонг-Минд, любезно показал мне аэродромный комплекс и продемонстрировал, как собирают планер, как на нем летают, а также объяснил мне различные способы, какими планер запускают в воздух. Сейчас я жалею, что не приняла его предложения полетать.

Мэр Ладлоу, Пол Дрейпер, встретился со мной в помещении городского совета и объяснил, как сокращения в полиции повлияли на жизнь английских городов вообще и Ладлоу в частности. Как всегда, Свати Гэмбл из «Ходдер и Стоутон», была чрезвычайно полезна во всем, что касалось получения нужной мне информации, а мой редактор Ник Сэйрс возвращал меня в реальность, когда я путалась в британском английском.

В Соединенных Штатах коллега-писательница (и чечеточница) Патриция Смайли очень помогала мне, когда дело доходило до чечетки, а моя помощница Шарлин Коу была удивительно изобретательна, когда дело касалось получения информации по такому количеству вопросов, что я не буду их все здесь перечислять. Мой редактор Брайан Тарт был воплощением терпения, пока ожидал, когда роман будет написан, а мой муж Том Маккейб сделал все, что было в его силах, чтобы поддержать меня в долгом процессе творчества.

Кроме того, я получала любовь и поддержку от своих сестренок: Карен Джой Фаулер, Гейл Цукияма, Нэнси Хоран и Джейн Хэмилтон. Вы – настоящее сокровище.

В книге вам наверняка встретятся ошибки, но эти ошибки будут только моими.

Элизабет Джордж

Уитби-Айленд, шт. Вашингтон

27 августа 2017 г.

Сноски

1

Мавлана Джалал ад-Дин Мухаммад Руми – выдающийся персидский поэт-суфий XIII в.

2

Рабия аль-Алавия аль-Басри – поэтесса, философ, писательница VIII в.; видная представительница басрийской школы аскетов.

3

Ладлоу – город в Шропшире, недалеко от границы Англии и Уэльса; с 1489 по 1689 г. являлся неофициальной столицей Уэльса.

4

Блюдо мексиканской и техасской кухонь. Название взято из испанского языка и означает буквально «чили с мясом».

5

Или ПОП – вспомогательный персонал, выполняющий ограниченные полицейские функции.

6

Так в Англии называют патрульных полицейских.

7

Один из каналов британского телевидения.

8

Фильм 1971 г., режиссерский дебют Клинта Иствуда.

9

Питательный шоколадно-молочный напиток, приготовляемый из одноименного порошка.

10

Газ намекает на то, что почта Ее Величества доставляет письма при любой погоде.

11

Мера длины, равная приблизительно 2,5 см.

12

Оксфордский комитет помощи голодающим – благотворительная организация, основанная в Британии в 1942 г.

13

Бюстгальтер с функцией поддержки груди.

14

Деревня в Шропшире, получившая свое название из-за 30-метрового железного моста через реку Северн, построенного рядом с ней в 1779 г.

15

Небольшой городок в Шропшире, рядом с Железным мостом.

16

1 пинта равна 0,57 л.

17

Спецслужба Великобритании, ответственная за ведение радиоэлектронной разведки. В последнее время появилась информация, что служба осуществляла наблюдение за всеми жителями Соединенного королевства.

18

Имеется в виду сувенир в виде шара с фигурками и падающим снегом внутри.

19

Одна из самых известных песен группы «Абба».

20

Обращение к посетителям паба перед закрытием.

21

Напиток, состоящий из смеси солода и шоколада.

22

Полузащитник в регби – самый маленький и легкий игрок, основным достоинством которого является скорость. Проп – игрок первой линии, в задачу которого входит силовой прорыв обороны противника; самый мощный и сильный на поле.

23

Полиция Метрополии (Лондонская полиция, Мет) – основана в 1829 г. Отвечает за правопорядок на территории Большого Лондона, кроме района Сити. Кроме того, отвечает за организацию и координацию антитеррористической деятельности в Соединенном Королевстве, охрану королевской семьи и членов правительства.

24

Подробнее об этом можно прочитать в романе Э. Джордж «Всего одно злое дело».

25

Штаб-квартира полицейского управления, расположена в Вестминстере.

26

Стоун – традиционная британская единица массы, равная приблизительно 6,35 кг.

27

Пряные, густые, жидкие блюда из тушеных овощей, бобовых и/или мяса. Распространены на юге Индии.

28

Пшеничные лепешки, блюдо индийской национальной кухни.

29

Традиционный индийский пряный суп-пюре из разваренных бобов.

30

Узкая итальянская паста.

31

Воспаление слизистых сумок, преимущественно в области суставов.

32

Современный американский свинг-бэнд, сформированный в 1989 г.

33

Персонаж рисованных мультфильмов, созданный М. Флейшером.

34

Один из каскадов в чечетке.

35

Песня Имельды Мэй, ирландской певицы и музыканта.

36

Четыре удара (звука), происходящие от прикосновения к полу сначала подушечки одной ноги, затем подушечки другой; далее пятки одной ноги и затем пятки другой. Движение можно делать, вращаясь на месте, двигаясь в стороны, по кругу. Первый удар производится в направлении движения.

37

Хроническая душевная болезнь, характеризующаяся тяжелыми бредовыми переживаниями.

38

1 Рядовой депутат, не являющийся министром, членом теневого кабинета, парламентским партийным организатором или официальным представителем.

39

Или КСУП – система государственных органов исполнительной власти, осуществляющая уголовное преследование лиц, совершивших преступление, а также поддержание обвинения со стороны государства по серьезным уголовным делам в суде Короны.

40

2 Изолятор временного содержания.

41

Пивной паб, представляющий высококлассную еду.

42

Об этом рассказывается в романе Э. Джордж «Горькие плоды смерти».

43

Территория Западного Мидленда, или Мидлендс, соответствует району, занимающему Среднеанглийскую низменность и являющемуся традиционным центром угледобычи (т. н. Черная страна) и индустрии. Центром области является городская агломерация Бирмингем – Вулверхэмптон – Ковентри, в которой проживает несколько миллионов человек.

44

Популярный коктейль, состоящий из водки и вермута.

45

Дэвид Мэмет (р. 1947) – американский драматург, лауреат Пулитцеровской премии (1984). Один из самых востребованных авторов своего поколения.

46

Вест-Энд – фешенебельный район Лондона, где расположены все ведущие театры.

47

Так в Англии называют шесть графств, граничащих с Лондоном.

48

Белгравия – аристократический район Лондона.

49

Имеются в виду организации, занимающиеся в Англии охраной памятников природы или культурного наследия.

50

Подробнее об этом можно прочитать в романе «Всего одно злое дело».

51

Употребляется для описания произносительной нормы британского варианта английского языка, которой учат обычно в дорогих частных школах и университетах.

52

Должность начальника полиции города (за исключением Лондона) или графства.

53

Первичная оспенная сыпь.

54

Имеется в виду бывший король Великобритании Эдуард VIII, отрекшийся от престола в 1936 г. ради женитьбы на американке Уоллис Симпсон.

55

Добровольная организация помощи полиции, аналогичная народным дружинам.

56

2 В англоговорящих странах специалист с медицинским образованием, работающий в службах медицинской помощи, аварийно-спасательных и военных подразделениях и обладающий навыками оказания экстренной медицинской помощи на госпитальном этапе.

57

Номера телефонов Службы спасения и полиции соответственно.

58

Элемент литургического облачения католического клирика, шелковая лента 5–10 см в ширину и около 2 м в длину с нашитыми на концах и в середине крестами.

59

Имеется в виду Яков II Стюарт, последний британский король-католик, свергнутый в 1688 г. в результате «Славной революции».

60

Так во времена «Славной революции» называли протестантов.

61

1 Традиционные индийские соусы, оттеняющие вкус основных блюд.

62

2 Сеть бутик-отелей и гастроресторанов.

63

Около 164 см.

64

Семья, владения которой располагались на границе между Англией и Уэльсом.

65

Намек на сказку «Мальчик-с-Пальчик» в которой главный герой рассыпает за собой хлебные крошки, чтобы обозначить дорогу домой.

66

Мыльная опера, в которой показана повседневная жизнь жителей одного из округов Ист-Энда в Лондоне. Выходит с 1985 г. и по состоянию на начало 2018 г. насчитывает 5624 эпизода.

67

Популярная сеть придорожных ресторанов.

68

Культовый триллер режиссера и продюсера Альфреда Хичкока (1960), ставший каноническим.

69

В психологии так называется процесс возвращения клиенту аспектов его собственного невербального поведения; это способ имитирования высококонтекстуальных реплик, которые дает клиент, без проникновения в их значение.

70

По библейскому рассказу, во время пиршества царя вавилонского Валтасара и поругания его над священными сосудами, принесенными из Иерусалимского храма, появилась кисть человеческой руки, начертавшая перстом на стене слова «мене, текел, фарес», в которых заключался приговор царю.

71

Или раздéльное мышлéние – механизм психологической защиты, проявляющийся в том, что противоречия между какими-то мыслями, идеями, отношениями или формами поведения упорно не осознаются.

72

Подробнее см. роман «Всего одно злое дело».

73

Наименование периода в истории Англии с 1811 по 1820 г. Эпохе Регентства присущ особенный стиль в искусстве, что также выделяет ее в отдельный период. В искусстве он совпадает с царившими на континенте стилями ампир и рококо, но обладает английскими особенностями.

74

Стиль поздней английской готики, эпохи правления английской королевской династии Тюдоров в 1485–1604 гг.

75

Акт парламента Великобритании, принятый в 2003 г.; документ регламентирует половые преступления в юрисдикции английского права с 1 мая 2004 года.

76

Вид кофеварки, в которой горячая вода многократно, по замкнутому циклу, проходит через отделение с молотым кофе.

77

Состоит из жареных сосисок, двух полосок жареного жирного бекона, яичницы-глазуньи, свежих или консервированных помидоров, жареных шампиньонов, фасоли в томатном соусе и поджаренных тостов, намазанных толстым слоем сливочного масла.

78

Автор намекает на то, что во время «Славной революции» пуритане под предводительством Кромвеля уничтожали все изображения в католических церквах.

79

Викарий имеет в виду имена главных героев пьесы Уильяма Шекспира «Буря».

80

Движение, в котором христиане, которых волнует жизнь их района/города, после 10-дневного обучения по вечерам патрулируют улицы неблагополучных районов, пытаясь помешать распространению алкоголя, наркотиков и уличной преступности.

81

Чиновник, в чьи обязанности входит расследование всех случаев внезапной смерти.

82

Около 180 см.

83

Игра слов. Слово переводится как «кошка», и в то же время это сокращенное имя от Кэтрин.

84

Нижняя палата английского парламента.

85

Одна из героинь романа Дафны дю Морье, якобы совершившая самоубийство из-за того, что у нее обнаружили смертельное заболевание.

86

Барбара кратко пересказывает Изабелле основные моменты романа Дафны дю Морье «Ребекка».

87

Небольшие округлые плоские точечные темно-красные пятнышки, обусловленные кровоизлияниями в коже или в слизистой оболочке.

88

Половое извращение.

89

Разновидность огнеупорного пластика, широко используемого для облицовки кухонной мебели.

90

Шотландский бренд виски региона Хайленд. Является ярким представителем элитного односолодового виски, выдержанного в хересных бочках.

91

Территория, находящаяся на границе Англии и Уэльса.

92

Имеются в виду небольшие очки круглой формы, моду на которые ввел Джон Леннон.

93

Имеется в виду британский маньяк-убийца, на счету которого четырнадцать доказанных жертв.

94

Речь, по-видимому, идет о так называемом «шумовом оркестре», популярном в США. Их участники играют практически на всем, что попадается под руку.

95

Английское слово Хилбиллиз (Hillbillies) может быть переведено как «бедняки-деревенщина».

96

Фраза, которую Гертруда, мать Гамлета, произносит в третьем акте, второй сцене пьесы. В настоящее время используется иносказательно, в тех случаях, когда о человеке хотят сказать, что он пытается скрыть правду.

97

«Макбет» считается одной из самых кровавых пьес Шекспира.

98

Популярная марка английских сигарет «Джон Плейерс Спешл».

99

В Великобритании такие магазины отдают свою выручку на благотворительные цели.

100

Около 160 см.

101

Британский телевизионный сериал, главным действующим лицом в котором является женщина-детектив Джейн Теннисон в исполнении Хелен Миррен.

102

Летать, петь (итал.).

103

Серийный убийца, главный герой серии романов Т. Харриса и их экранизаций (в частности, «Молчание ягнят»).

104

Эдвард Мунк (1863–1944) – норвежский живописец и график, театральный художник, теоретик искусства. Один из первых представителей экспрессионизма. Самым известным его полотном является «Крик».

105

Период правления Короля Эдуарда VII с 1901 по 1910 г., в который также иногда включают и несколько лет после его смерти, предшествовавших началу Первой мировой войны.

106

Второе пришествие Иисуса Христа – событие, ожидаемое во всех христианских конфессиях и предвозвещенное в Новом Завете, во время которого все грешники должны будут предстать перед Верховным Судией.

107

Распродажа вещей домашнего обихода из багажника автомобиля (в парке или на пустыре); вариант барахолки, характерный для Великобритании.

108

Панорамное окно от пола до потолка, часто используемое для того, чтобы выходить прямо в сад.

109

Плантагенеты – королевская династия французского происхождения, одна из ветвей дома Гатине-Анжу. Впоследствии Плантагенеты оказались правителями Англии (1154–1399), Нормандии (1144–1204, 1346–1360 и 1415–1450), а также Гаскони и Гиени (1153–1453). Одна из самых кровавых династий в английской истории.

110

Нынешняя правящая династия Великобритании; Эдуард VIII принадлежал именно к ней.

111

Боязнь замкнутого пространства.

112

Королевская династия, ветвь Плантагенетов, пришедшая к власти в Англии в ходе войны Алой и Белой розы и правившая с 1461 по 1485 г.

113

Зажиточный квартал на севере Вестминстера, берущий название от приходской церкви Девы Марии; один из самых престижных в городе.

114

Одна из самых больших в Англии сетей придорожных автосервисов, где проезжающим предлагается питание.

115

Сеть кофеен в итальянском стиле со штаб-квартирой в Лондоне.

116

Забег на 400 метров среди женщин, несущих в руках горячую сковороду с блином, который на бегу следует подбросить как минимум дважды.

117

Оркестровое произведение П. И. Чайковского в память о победе России в Отечественной войне 1812 года; в исполнении участвуют колокола, в финале предусмотрены пушечные залпы.

118

Имеется в виду пополудни.

119

Обычно от 3 до 25 человек.

120

Песня из одноименного мюзикла 1934 г. Автор музыки и слов – Коул Портер.

121

Чарльз Хардин Холли, известный как Бадди Холли (1936–1959) – американский певец и автор песен, один из пионеров рок-н-ролла; погиб в авиакатастрофе в возрасте 22 лет.

122

Английская марка дорогих спортивных машин, выпускавшаяся в 1946–1953 гг.

123

Образ действий (лат.).

124

Раймонд Теллер (р. 1948) – американский иллюзионист, писатель, актер, комедиант и кинорежиссер, участник шоу-дуэта «Пенн и Теллер».

125

Популярное печенье производства фирмы «Келлог».

126

Вымышленный персонаж, появляющийся во вселенной DC Comics, в комиксах о Бэтмене. Первоначально была суперзлодейкой, но позже стала героиней.

127

У. Шекспир «Отелло», пер. П. Вейнберга.

128

Американский телевизионный сериал, созданный Р. Серлингом. Каждый эпизод является смесью фэнтези, научной фантастики, драмы или хоррора, часто заканчивающейся жуткой или неожиданной развязкой.

129

Сбор с автомобилистов за въезд в платную зону Лондона. Пошлина направлена на уменьшение заторов и увеличение фондов капитального строительства транспортной системы Лондона.

130

«Алый Первоцвет» – классический приключенческий роман, написанный баронессой Э. Орци в 1905 г. Главный герой, сэр Перси Блейкни, в повседневной жизни изображает изнеженного денди, интересующегося лишь модой, а параллельно с этим ведет активную подпольную деятельность по борьбе с Французской революцией.

131

Георгианская эпоха в Англии – длительный период, начиная с 1714 г. и заканчивая 1830 г.; получил свое название в честь многочисленных Георгов, королей Ганноверской династии, «приглашенных» править Британией после смерти бездетной королевы Анны.

132

Приорство – небольшой монастырь.

133

Вторая половина XVI – начало XVII века, период в английской истории, в который произошли расцвет искусства и поэзии, музыки и театра, в эту эпоху жили известные люди, такие как Уильям Шекспир и Кристофер Марло.

134

Персонаж книги «Алиса в стране чудес».

135

Традиционная для кантонской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в сковороде вок при постоянном перемешивании.

136

Хозяйка, госпожа, особенно в речи слуг. Так в англоязычном мире все чаще обращаются к женщине, имя которой неизвестно. Искаженное «миссис».

137

Имеется в виду выражение «Попасть в яму с навозом и без лопаты» то есть «попасть в трудное положение».

138

Сковородка с высокими краями, похожая на котелок, для приготовления блюд китайской национальной кухни.

139

Танцевальная фитнес-программа на основе популярных латиноамериканских ритмов. Автором является Альберто Перес, фитнес-инструктор из Колумбии.

140

Черная комедия британского кинорежиссера Б. Робинсона (1987); занимает 29-ю строчку в списке 100 лучших британских фильмов за 100 лет по версии Британского института кино.

141

Устройство для заваривания напитков – чая, кофе и др.

142

Барбара имеет в виду песню «Если б я могла повернуть время вспять» в исполнении Шер.

143

Старинный город в Шотландии в области Файф; традиционно известен как один из мировых центров гольфа.

144

Удобные шлепанцы или сандалии с толстой пробковой подошвой; по названию фирмы-производителя.

145

Гарри намекает на то, что на Западе принято закрашивать седину синькой.

146

Краткое название нескольких взаимосвязанных теологических документов церквей Англиканского сообщества. Книга содержит в себе литургии, а также собрание молитв при других богослужебных обрядах.

147

Британская марка автомобилей, производимых автокомпанией «Хиллман».

148

Британская рок-группа, сформировавшая в рок-музыке 1960-х гг. отличительное британское звучание, влияние которого можно проследить на примере множества жанров от панк-рока до брит-попа.

149

Легкая жатая ткань в полоску.

150

Система оплаты парковки, при которой квитанцию об оплате необходимо поместить под ветровым стеклом.

151

Автор перечисляет песни, популярные в 60-е гг. XX в.

152

Ирландский англоязычный поэт, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

153

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест; финансируется преимущественно за счет частных пожертвований и небольших государственных ассигнований.

154

Особняк, расположенный в Блетчли (в городе Милтон-Кинс) в центре Англии; в период Второй мировой войны здесь находилось главное шифровальное подразделение Великобритании – Правительственная школа кодов и шифров, позже получившая имя Центр правительственной связи. Здесь взламывались шифры и коды стран Оси, в т. ч. нацистского шифровального аппарата «Энигма».

155

Один из самых известных сортов чая из Южного Китая; отличается своеобразным вкусом и ароматом («копченый чай», или «дегтярный чай»).

156

Сорт черного крупнолистового чая, выращиваемого на северо-востоке Индии, в долине реки Брахмапутры, между Шиллонгом и Восточными Гималаями.

157

Один из самых распространенных сортов ароматизированного чая; в классическом виде представляет собой черный чай с добавлением масла, полученного из кожуры плодов бергамота.

158

Популярная марка чая, выпускаемая компанией «Юнилевер».

159

Барбара имеет в виду экзамен, который необходимо сдать перед рукоположением в сан священника.

160

Головной убор монахини, закрывающий также шею и плечи.

161

У. Шекспир, «Гамлет».

162

Оборудованная часть рабочей зоны, располагающейся в центре помещения.

163

Родители Дейдры были этническими цыганами. См. роман «Всего одно злое дело».

164

Город-курорт в графстве Корнуолл, Англия.

165

Крунер – вокалист, придерживающийся принципов свинговой фразировки. Первоначально выступали в сопровождении биг-бэндов. Наиболее известные представители: Бинг Кросби, Энди Уильямс, Фрэнк Синатра, Дин Мартин.

166

Имеется в виду песня из фильма «Золотодобытчики» (1933). В начале фильма песню исполняет Джинджер Роджерс в сопровождении хора.

167

Одно из движений чечетки.

168

Орудие пыток, использовавшееся в средневековой Европе и как минимум до середины XVIII в. в отдельных странах.

169

Стихийные протесты первой четверти XIX века против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии.

170

Около 25 кг.

171

От англ. tutor – наставник. Исторически сложившаяся особая педагогическая должность. Тьютор обеспечивает разработку индивидуальных образовательных программ учащихся и студентов и сопровождает процесс индивидуализации и индивидуального образования в колледже и вузе.

172

Грубое название полицейских в Англии.

173

Мать (исп.).

174

Линли имеет в виду древнегреческий миф о царе Эдипе, которого хотели умертвить в детстве, но он выжил и впоследствии женился на собственной матери. См. одноименную трагедию Софокла.

175

Клавишный музыкальный инструмент со свистками.

176

Независимая общественно-благотворительная организация Великобритании, а также собственно награды, которые вручаются этой институцией за достижения в области кинематографии, телевизионного искусства, компьютерных игр и искусства для детей.

177

Сорт черного чая.

178

В данном случает имеется в виду разрешение. В переводе с латинского термин значит «разрешение цензуры на издание книги» (в настоящее время речь только о цензуре католической церкви).

179

Избирательное нарушение способности к овладению навыком чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

180

Неврологическо-поведенческое расстройство развития, начинающееся в детском возрасте. У взрослых возможны снижение интеллекта и трудности с восприятием информации.

181

Самый крупный британский производитель одежды и 43-й в списке крупнейших мировых ритейлеров. В магазине также можно купить продукты и посетить кафе.

182

Американский вариант кекса, маленькая круглая или овальная выпечка, преимущественно сладкая, в состав которой входят разнообразные начинки, в том числе фрукты.

183

Разновидность фарфора, отличающаяся особой изысканностью, тонкостенностью и просвечиваемостью; разработана английским мастером керамики Дж. Споудом. Фирма, основанная им, является производителем фарфора для королевы Елизаветы II.

184

Бренд французской водки премиум-класса. Изначально создана Сиднеем Френком, затем, в 2004 году, бренд купила компания Bacardi.

185

Король Англии (1457–1509) и государь Ирландии (1485–1509), первый монарх из династии Тюдоров.

186

Имеется в виду средство для мытья посуды.

187

Имеется в виду английская народная сказка «Златовласка и три медведя», в которой героиня укладывается спать в постель младшего медведя.

188

Речь идет о легендарном короле Артуре, вожде бриттов V–VI вв., разгромившем завоевателей-саксов; самом знаменитом из кельтских героев, центральном герое британского эпоса и многочисленных рыцарских романов.

189

От английского bread – хлеб, walk – идти.

190

Международная сеть супермаркетов.

191

Главный герой серии романов знаменитой писательницы, мастера интеллектуальных детективов, Найо Марш.

192

Имеется в виду мелодия из фильма «Доктор Живаго» (1965), написанная М. Жарром.

193

Так называют патологическое сексуальное поведение и помыслы, направленные в свой адрес. Одним из самых опасных признаков осложненного аутоэротизма является сексуальная асфиксия. Это отдельный способ получения сексуального удовлетворения в результате самоудушения. Очень часто такой опыт заканчивается плачевно. Пациент не всегда в силах регулировать давление удавки, и смерть наступает от классического удушения.

194

Намек на то, что о седеющих волосах в англоговорящих странах говорят «цвета соли с перцем».

195

Дверь, состоящая из двух частей – верхней и нижней, которые открываются независимо.

196

Фрисби (летающий диск) – общее название спортивного снаряда, представляющего собой пластиковый диск с загнутыми краями диаметром 20–25 см.

197

Имеется в виду песня британского певца Марка Алмонда.

198

Официальный глава англиканской церкви в Великобритании.

199

Вид птиц из семейства трясогузковых; гнездится в Англии.

200

Барбара намекает на то, что стиль девушек похож на стиль «детей цветов», как в 60-е годы называли хиппи.

201

Джинджер Роджерс (1911–1995) – американская актриса, певица и танцовщица, обладательница премии «Оскар».

202

Вполголоса (итал.).

203

На свежем воздухе (итал.).

204

Вероятно, является самой ранней трагедией Шекспира. Заглавный герой – вымышленный римский военачальник, одержимый местью царице готов Таморе, которая, в свою очередь, мстит ему. Это самая «кровавая» из пьес Шекспира.

205

Имеется в виду тот факт, что древние римляне во искупление вины были готовы броситься на меч. Ланцелот – герой цикла о короле Артуре и рыцарях круглого стола.

206

Название комедии Оскара Уайльда.

207

Сорт крупных креветок.

208

Бренд традиционного ирландского виски.

209

Так в Великобритании называют заведения, не имеющие контракта с каким-то конкретным производителем пива и имеющие право торговать любыми сортами.

210

В средневековой западноевропейской архитектуре одно или несколько подземных сводчатых помещений, расположенных под алтарной и хоральной частями храма. Использовалось в качестве места погребения.

211

Романтический фильм (1987), снятый режиссером Р. Райнером по мотивам одноименного романа американского писателя У. Голдмана.

212

Одна из основных героинь фильма, мастер фехтования.

213

Антагонист опиоидных рецепторов, применяется как антидот при передозировках опиоидов, в первую очередь героина.

214

Другое название – тираннозавр.

215

Замок Лидс является одним из наиболее красивых памятников истории и культуры Великобритании.

216

Рай – небольшой исторический город в Англии, в графстве Восточный Сассекс, расположен в 3,2 км от морского побережья, на правом берегу реки Ротер.

217

Церемониальное и неметропольное графство Англии, расположенное в юго-западной части страны.

218

Район и одноименная станция метро в Лондоне.

219

Концепция, согласно которой правительство и другие источники норм права должны существовать отдельно от любого типа религий.

220

Так в Англии называют Министерство внутренних дел.

221

Дефенестрация (лат.) – акт выбрасывания кого-либо из окна.

222

Барбара намекает на поговорку «Мертвецы умеют хранить свои тайны».

223

Название можно перевести с английского как «главное событие».

224

Жаргонное выражение, означающее отслеживание и перехват всех телефонных звонков и почтовых сообщений.

225

Десерт, состоящий из достаточно плотных, но очень нежных пористых коржей с влажноватой структурой, прослоенных густым клубничным джемом и взбитыми сливками.

226

Барбара имеет в виду одного из персонажей популярной на Западе настольной игры для трех-шести человек, в ходе которой имитируется расследование убийства.

227

Киш – открытый пирог с начинкой из взбитых яиц, сыра и других ингредиентов.

228

Один из десяти музеев, расположенных в ущелье Айрон-Бридж и призванных рассказать об истории зарождения промышленной революции в Англии.

229

Травля в отношении ребенка со стороны группы одноклассников.

230

Полиция Ирландской Республики.

231

Быт. 1:26–31.

232

Нката имеет в виду Республику Ирландия – и Северную Ирландию как часть Великобритании.

233

Недорогой кирпич коричневого цвета, производимый в городке Брозелей в Шропшире.

234

Предмет мужской шотландской национальной одежды, традиционная одежда горцев Шотландии; представляет собой кусок ткани, обернутый вокруг талии.

235

Распространенное название национального флага Великобритании.

236

В латинском обряде католической церкви другое название таинства миропомазания, в ряде протестантских церквей – обряд сознательного исповедания веры.

237

Одежда, богослужебное облачение священно– и церковнослужителей, прямая, длинная, с широкими рукавами.

238

Следовательно (лат.).

239

«Мармайт» – соленая коричневая бутербродная паста со специфическим вкусом; изготавливается из дрожжевого экстракта.

240

Мягкий фиксатор шейного отдела позвоночного столба, предназначенный для профилактики и лечения травм и заболеваний шейного отдела позвоночника.

241

Речь идет о ленте, которой обычно огораживают место преступления.

242

Самый распространенный стиль ношения сари, когда один конец дважды обертывается вокруг бедер, драпируя ноги, а верхний край укрепляется на тугом пояске нижней юбки и затем перебрасывается через одно плечо.

243

Свободный конец сари.

244

Зд.: сокращение, изъятие в тексте.

245

Британская телекоммуникационная компания. Ведет свою историю с 1660 г.

246

Около 273 м.

247

Ок. 150 м.

248

Имеется в виду фраза Гамлета из одноименной трагедии Шекспира: «Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли» (пер. Б. Пастернака).

249

Ок. 195 см.

250

Песня из кинофильма «Отель Голливуд» (1937).

251

Имеются в виду Фред Астер и Джинджер Роджерс – знаменитые голливудские танцоры 30–40-х гг.

Content

Элизабет Джордж
Наказание в награду

Часть первая

Декабрь, 15-е

Май, 4-е

Май, 5-е

Май, 6-е

Май, 7-е

Май, 8-е

Часть вторая

Май, 15-е

Май, 16-е

Май, 17-е

Май, 18-е

Май, 19-е

Май, 20-е

Май, 21-е

Май, 22-е

Май, 23-е

Май, 24-е

Май, 26-е

Июль, 6-е

Благодарности

Сноски