Мари Кардиналь

Слова, которые исцеляют

* * *

В оформлении обложки использован фрагмент работы Алексея фон Явленски «Портрет молодой девушки» (1909)

© Когито-Центр, 2014 ISBN 978-5-89353-425-2

Доктору, который помог мне родиться

I

Глухой переулок был плохо вымощен камнем, полон ухабов и неровностей, по краям тянулись узкие, местами побитые тротуары. Подобно потрескавшемуся пальцу, переулок проникал между одно-двухэтажными частными домами, прижимавшимися друг к другу, и в конце концов упирался в два забора, покрытых убогой зеленью.

Окна не выдавали ничего сколько-нибудь сокровенного, в них не было никакого движения. Казалось, что ты в провинции, и все же это был Париж, четырнадцатый округ. Здесь не было нищеты, как не было и богатства, это была жизнь мелкой буржуазии, скрывающей свои сбережения в обивке диванов, щербатых ставнях, ржавых желобах и облезлых стенах с облупившейся штукатуркой. Ворота, однако, были солидными, а окна на первых этажах – защищены прочными решетками.

Этот тихий закоулок насчитывал, наверно, лет пятьдесят, ибо сохранял в причудливых строениях следы стиля модерн. Кто обитал в них? Судя по некоторым витражам, дверным молоточкам, сохранившимся орнаментам, можно было предположить, что за этими фасадами жили вышедшие на пенсию люди искусства, завершившие свою карьеру живописцы, престарелые певицы, бывшие мастера сцены.

На протяжении семи лет три раза в неделю я проходила по этому переулку до конца, до забора слева. Я знаю, как здесь идет дождь, как прячутся от холода жильцы.

Я знаю, что летом здесь устанавливается почти сельский образ жизни с вазонами герани и спящими на солнце кошками. Знаю, как выглядит глухой переулок и при свете дня, и ночью. Знаю, что он всегда безлюден. Он кажется пустынным даже тогда, когда какой-нибудь прохожий спешит к своим воротам или шофер выводит свой автомобиль из гаража.

Теперь мне трудно вспомнить, который был час, когда я впервые переступила порог этого дома. Заметила ли я давно не ухоженные растения в садике? Почувствовала ли гальку на узкой мостовой? Пересчитала ли семь ступенек на крыльце? Успела ли разглядеть стену из жернового камня, пока ждала, чтобы открылась входная дверь?

Не думаю.

Зато я увидела смуглого человечка, который протягивал мне руку. Я заметила, что он был худощав, прилично одет и весьма сдержан. Я увидела его черные глаза, непроницаемые, как матовое стекло. Я приняла его предложение подождать в комнате, которую он мне показал, раздвинув шторы. Это была гостиная в стиле Генриха II, где мебель – стол, стулья, буфет, сервант – занимала почти все пространство, демонстрируя вновь прибывшему барельефы в виде гномов и плюща, спиралевидные колонны из резного дерева, медные диски и китайские фарфоровые вазы. Эта уродливость не имела для меня никакого значения. Для меня была важна лишь тишина. Я находилась в настороженном и напряженном ожидании, пока не услышала справа от штор стук открывающейся двойной двери, затем звук шагов двух человек и легкий шорох, после чего входная дверь открылась и голос пробормотал: «До свидания, доктор». Ответа не последовало, дверь закрылась. И снова легкие шаги к первой двери, короткий скрип паркета под ковром, свидетельствующий о том, что дверь осталась открытой, затем – непонятное движение. Наконец шторы раздвинулись, и человечек пригласил меня в свой кабинет.

Вот я сижу на стуле перед письменным столом. Человек погружен в черное кресло, так что я вынуждена сидеть боком, чтобы разглядеть его. На стене передо мной полки, набитые книгами, к которым приставлена кушетка коричневого цвета с валиком и подушечкой. Доктор явно ждет, чтобы я заговорила.

– Доктор, я уже долгое время больна. Я сбежала из клиники, чтобы встретиться с вами. У меня больше нет сил жить.

Глазами он дает мне понять, что слушает внимательно и что я должна продолжать.

Находясь в прострации, будучи подавленной, отрешенной, замкнутой в своем собственном мире, как я могу найти слова, которые передались бы от меня к нему? Как построить мост, который соединил бы возбуждение и спокойствие, свет и мрак, простиравшийся за каналом, за рекой, полной нечистот, за грозной лавиной страха, которая отдаляла доктора и всех других людей от меня?

Я умела рассказывать истории и даже анекдоты. Но то, что воцарилось во мне, то самое «Нечто», тот стержень моего существа, герметически закрытый, полный движущегося мрака, – как мне рассказать об этом? Это была густая, плотная сущность, пронизанная в то же время спазмами, одышкой и медленными движениями, подобными движениям на морских глубинах. Глаза мои перестали быть «окнами». И хотя они были открыты, мне казалось, что они закрыты и что это – всего лишь два глазных яблока.

Я стыдилась происходившего во мне, этого внутреннего хаоса и возбуждения, и никто не должен был заглядывать туда, никто не должен был об этом знать, даже доктор. Я стыдилась своего безумия. Мне казалось, что любая форма жизни предпочтительнее безумия. Я неустанно плавала в весьма опасных водах, полных течений, каскадов, водоворотов и острых осколков, и, несмотря на это, всегда делала вид, что плыву по озеру тихо, как лебедь. Чтобы полностью спрятаться, я затыкала все свои «выходы»: глаза, нос, уши, рот, влагалище, задний проход, поры, уретру. Чтобы как можно плотнее закрыть эти отверстия, тело предоставило мне много «секреторных возможностей». Некоторые виды влаги сгущались до такой степени, что останавливались в своем движении, образуя плотный блок, в то время как другие, напротив, текли безостановочно, также препятствуя таким образом проникновению чего-либо внутрь.

– Вы можете рассказать мне о лечении, которое вам прописали? О специалистах, которые вас консультировали?

– Да.

Об этом говорить я могла. Могла перечислять докторов и медикаменты, могла говорить о крови, о ее приятном и теплом присутствии меж моими бедрами вот уже в течение трех лет, о двух выскабливаниях, сделанных мне, чтобы остановить кровотечение.

Это кровотечение, проявляющееся в разной степени, было мне хорошо знакомо. Эта аномалия не была опасной, потому что ее можно было увидеть, измерить, проанализировать. Мне нравилось превращать ее в главный предмет и причину моей болезни. Поистине как могут не пугать эти постоянные кровотечения? Какая женщина не сошла бы с ума от страха, видя, что таким образом из нее вытекает жизненная сила? Как можно не мучиться от постоянного наблюдения этого интимного, вызывающего стеснение и стыд, открытого источника? Как не считать это кровотечение знаком того, что я не могла больше жить среди других? Я запачкала столько кресел, стульев, диванов, кушеток, столько ковров и кроватей! Я оставила столько луж, лужиц, капель и капелек в столь многих залах, гостиных, приемных, коридорах, бассейнах, автобусах и других местах! Я больше не могла выходить.

Как не сказать о тех радостных днях, когда, казалось, кровотечение останавливалось, оно обнаруживало себя лишь следами темно-коричневого, потом охристого, потом желтоватого цвета. В те дни я не болела, могла двигаться, видеть, выйти из своей скорлупы. Кровь в конце концов уходила свертываться в свой маленький мешочек и дремала там целых двадцать три дня, как раньше. В надежде, что будет именно так, я старалась делать как можно меньше усилий. Я двигалась с большой осторожностью, не брала на руки детей, не таскала с базара корзины, не стояла слишком подолгу у кухонной плиты, не стирала белье, не мыла окна: делала все медленно, спокойно, чтобы исчезла кровь, чтобы прекратились любые выделения. Полулежа я что-то вязала спицами, одновременно присматривая за своими тремя детьми. Тайком, определенным движением руки, которое привычка сделала очень быстрым и искусным, я все время следила за своим состоянием. Я умудрялась делать это в любом положении так, чтобы никто не заметил. В зависимости от обстоятельств моя рука пробиралась спереди меж жестких и кудрявых волосинок, пока не находила теплое, мягкое и влажное местечко гениталий, затем, разумеется, отдергивалась, или же рука легко проскальзывала между ягодицей и бедром и тут же погружалась в глубокое отверстие, после чего быстро отодвигалась. Я не сразу смотрела на кончики пальцев – готовила себе сюрприз. А если ничего нет? Иногда это было что-то столь незначительное, что приходилось довольно сильно скрести ногтем большого пальца кожу на указательном и среднем пальцах, чтобы заметить чуть окрашенное выделение. Тогда я чувствовала себя счастливой: «Если больше не сделаю ни одного движения, то это прекратится полностью». Я цепенела, будто спала, изо всех сил надеясь снова стать нормальной, быть как все. Я бесконечно занималась хорошо известными женщинам подсчетами: «Если месячные заканчиваются сегодня, то следующие будут… сейчас посмотрим, в этом месяце тридцать или тридцать один день?». Я предавалась расчетам, радости, мечтам, пока не вздрагивала от еще скрытой, мягкой, но уже ощутимой, энергичной нежности сгустка, который приносил вслед за собой кровь. Густая спешащая лава, падающая из кратера, проникающая во все отверстия, струящаяся, теплая. И сердце опять начинало стучать, и возвращалась тревога, и исчезала надежда – я вновь бежала в ванную комнату. А кровь уже успевала пробежать по коленям и дальше по ногам каплями красивого ярко-красного цвета. Столько лет, прожитых в бесконечном кошмаре ожидания этой крови!

Меня осматривало множество гинекологов. Я отлично знала, как надлежало придвинуться к краю гинекологического кресла, но прежде водрузить свои раздвинутые ноги на высокие опоры. Открытые внутренности вверялись теплу лампы, глазам доктора, пальцам в тонких резиновых перчатках, красивым и страшным стальным инструментам. Я закрывала глаза или упорно смотрела в потолок, в то время как внутри себя я чувствовала ловкие прикосновения пальцев, производивших совсем неделикатные изыскания. Насилие!

Все это оправдывало, как мне казалось, мою собственную неуравновешенность, делая ее более приемлемой, менее сомнительной. Ну разве можно отправить в психушку женщину лишь потому, что она кровоточит, и потому, что это приводит ее в ужас? И пока я говорила только о крови, только она одна и была видна, и не было видно того, что за ней скрывается.

Итак, я сидела рядом с доктором в тишине дома в стиле барокко, в конце глухого переулка, молчаливая, покорная и любезная – такая, какой должна была быть кровь в полости моего живота. Я еще не знала, что это место и этот человек станут отправной точкой всего, что случится затем в моей жизни.

Я охотно рассказывала о своем визите несколько недель назад к одному известному профессору, врачу-гинекологу.

Специалист, одетый в короткий белый халат и брюки в американском стиле, засунул свою правую руку внутрь меня, а левой начал давить на мой живот, в одном месте, в другом, посередине, толкая мои кишки вниз, туда, где орудовали его одетые в перчатки пальцы, примерно так, как это делает хозяйка, чтобы вытащить из цыпленка потроха одним движением. Я ожидала, что мои внутренности начнут издавать слабые звуки, которые обычно появляются при хождении по грязи: «плюх», «шлеп», «хлюп». Потолок был белым, как «белая ложь» – ложь во спасение. Безгранично белый, настолько, что в нем полностью исчезали отражения больных деформированных влагалищ, девственно белый, способный поглощать мерзкие образы моего воображения.

После тщательного осмотра профессор встал, снял перчатку и, в то время как я продолжала лежать в кресле с раздвинутыми ногами, заявил: «Пока что у вас нет ничего, кроме фиброматоза матки. Я советую вам избавиться от нее, и как можно быстрее. Если нет, то у вас будут серьезные проблемы, и гораздо раньше, чем вы думаете. Давайте уточним дату операции. Увидите, после этого все будет хорошо. Не будем откладывать, я прооперирую вас на следующей неделе. Посмотрим, какой день вас больше устраивает? Понедельник или вторник?» Я сказала: «Вторник». Затем он указал, какие обследования мне следует пройти, чтобы можно было лечь в клинику. Я отдала ему деньги, поблагодарила и ушла.

Мне было около тридцати лет, и мне не хотелось оставаться без того мешочка и без тех двух шариков. Я не хотела, чтобы текла кровь, но в то же время я хотела сохранить этот узелок в своем животе. Нечто настойчиво возмущалось в моей голове. Я быстро спустилась по мраморной лестнице с колоннами, коврами, ровными медными карнизами, с зеркалами на площадках и оказалась на улице, на широком светло-сером тротуаре одного из красивых кварталов города. Я побежала, спустилась в метро. Там мое внутреннее Нечто охватило меня уже всю, вонзая свои корни в мою фиброматозную матку. Фиброматоз! Какое ужасное слово! Каверна, наполненная кровянистыми волокнами. Отверстие, чудовищно набухшее. Жаба, набитая гнойниками. Каракатица!

Для душевнобольных слова, как и предметы, живут, подобно людям и животным. Они трепещут, исчезают или, наоборот, приумножаются. Пройти через слова – это все равно, что пройти через толпу. Остаются образы, силуэты, быстро уплывающие из памяти, а иногда надолго в ней закрепляющиеся неизвестно почему. Для меня в то время только одно слово, отделенное от массы остальных, оживало, становилось самым значительным, жило внутри меня, не оставляло в покое, мучило, вновь появлялось ночью и ждало моего пробуждения.

Я тихонько открывала глаза, выходила из гнетущего, «химического» сна, в который меня ввергали транквилизаторы. Вначале я чувствовала себя абсолютно здоровой. Я чувствовала время, солнце. Все шло своим чередом. Я поднималась на поверхность сознания. Секунда, две, может, три. ФИБРОМАТОЗ! Шлеп! Разлившийся, как обильная струя жирной краски на чистой стене. Меня неизменно бросало в дрожь, сердце колотилось, я задыхалась от страха. Так начинался мой день.

Я должна вспомнить и вновь обрести ту позабытую женщину, более чем позабытую, практически растворившуюся. Она ходила, она говорила, она спала. Меня волнует мысль о том, что видели ее глаза, слышали ее уши, чувствовала ее кожа. Ибо именно моими глазами, моими ушами, моей кожей, моим сердцем жила та женщина. Я рассматривала свои руки, те же руки, те же ногти, то же кольцо. Она и я. Она – это я. Сумасшедшая и я начинали совершенно новую жизнь, полную надежд, жизнь, которая уже не могла быть плохой. Я оберегала ее, а она одаривала меня воображением и свободой.

Чтобы рассказать о моем превращении, о рождении, я должна отдалиться от той сумасшедшей, держать ее на расстоянии, раздвоиться. Я вижу ее на улице, она спешит. Мне известны ее старания, я знаю, сколько усилий ей приходится прилагать для того, чтобы выглядеть нормальной, прятать свой страх за взглядом. Я вспоминаю, как она стоит со втянутой в плечи головой, печальная, поглощенная усиливающимся внутренним беспокойством, отводящая глаза. Чтобы только ничего не обнаружилось! Больше всего она была озабочена тем, чтобы не упасть на улице, чтобы ее не схватили другие и не повезли в больницу. Мысль, что она уже не в состоянии совладать с безумием, нараставший поток которого в один день разрушил бы дамбу и широко разлился, бросала ее в дрожь.

Маршрут ее походов все больше сокращался, и в один прекрасный день она перестала выходить в город! Потом в какой-то момент ей пришлось сократить и свои передвижения внутри дома. Капканы множились. Последние месяцы перед тем, как ее отдали в руки врачей, она могла жить лишь в ванной. Белая комната, кафель ромбиком, слабый свет из окошка в форме полумесяца, почти целиком закрытого ветками массивной ели, стучащими в окно в ветреные дни. Комната, в которой должно пахнуть только антисептиками и туалетным мылом. Ни пылинки по углам. Пальцы скользят по плитке, как по льду. Никаких следов разложения или брожения. Лишь неразлагающаяся материя или, по крайней мере, разлагающаяся столь медленно, что невозможно было представить ее окончательно испортившейся.

Между биде и ванной – именно там ей было уютнее всего, когда она не могла больше справляться с внутренним Нечто.

Там она пряталась, ожидая, когда лекарства возымеют действие. Сворачивалась калачиком: пятки касались ягодиц, а руки изо всех сил прижимали колени к груди, ногти впивались в ладонь так сильно, что в конце концов образовывались ранки, голова качалась во все стороны, будто налитая свинцом, а кровь и пот текли ручьями. Это Нечто, которое состояло из чудовищного клокотания образов, звуков, запахов, рассеивающихся во всех направлениях сокрушительными толчками, разрушало связность любого суждения, делало абсурдным любое объяснение, бесполезной любую попытку упорядочения, пробиваясь наружу сильной дрожью и противным потом.

Кажется, когда я в первый раз пошла к психоаналитику, был вечер. Или, может быть, у меня просто сохранилась ностальгия по одному из тех поздних сеансов в конце глухого переулка вдали от холода, от всех остальных, от сумасшедшей, от тьмы. Это был один из тех сеансов, когда я осознала, что вынашиваю себя, что рождаюсь. Появлялись светлые перспективы, дорога становилась шире, и я это понимала. Сумасшедшая уже не была той женщиной, которая существовала лишь затем, чтобы спрятать свою дрожь в туалетах бистро, которая убегала от безымянного врага, кровоточила на тротуарах, разбрызгивала свой страх по ванной комнате, той больной, которая не хотела, чтобы к ней прикасались, смотрели на нее, чтобы к ней обращались. Сумасшедшая становилась женщиной – нежной, чувственной, полноценной. Я начинала принимать сумасшедшую, любить ее.

Первый раз я пришла в глухой переулок с мыслью побыть какое-то время под присмотром доктора, который не отправит меня в больницу (я знала, что психоаналитики не отправляют туда своих пациентов). Я боялась госпитализации так, как боялась операции, которая ампутировала бы мне весь живот. Я сбежала из психиатрической клиники, чтобы оказаться в глухом переулке, но боялась, что явилась слишком поздно и что мне придется туда вернуться. Мне казалось, что это неизбежно, особенно когда внутреннее Нечто дополнилось галлюцинацией. Кстати, я твердо решила не говорить доктору об этой галлюцинации. Мне казалось, что, если я это сделаю, он не сможет заботиться обо мне и немедленно отправит туда, откуда я пришла. Эпизодическое присутствие живого глаза, направленного на меня, реально существующего, но существующего только для меня (это я понимала), казалось мне признаком настоящего безумия, неизлечимой болезни.

Мне было почти тридцать лет, физическое здоровье мое было отменным, и, закрывшись в своей скорлупе, отдалившись от детей, я могла бы наслаждаться этим здоровьем еще лет пятьдесят и, может быть, полностью подчинилась бы своей судьбе. И я, наверно, отказалась бы бороться, если бы не дети. Ибо борьба против внутреннего Нечто была изнурительной, и я все чаще и чаще прибегала к лекарствам, которые переносили меня в липкое и приятное небытие. Мои дети были маленькими человечками, которых я очень ждала. Они не появились на свет просто так, случайно. Еще в раннем детстве я говорила себе: «Когда-нибудь у меня будут дети, и я построю вместе с ними и для них жизнь, полную тепла, любви, нежного покровительства, веселья». Это было то, о чем я мечтала, еще когда была маленьким ребенком. Дети появились на свет, привнеся в мир свою совершенно новую жизнь. Они были очень крепкими, совсем разными, хорошо росли. Мы обожали друг друга. Мне нравилось смеяться вместе с ними, мне нравилось напевать им песенки.

Потом все пошло прахом: появилось внутреннее Нечто, затем ушло, вернулось и больше не покидало меня. Оно так завладело мной, что я была поглощена только им. Какое-то время вначале я думала, что смогу жить со своим Нечто так, как другие живут с одним глазом или с одной ногой, с болезнью желудка или почек. Некоторые медикаменты действительно загоняли его в дальний угол, где оно не шевелилось. Тогда я могла слушать, говорить, ходить, могла гулять с детьми, рассказывать истории, чтобы их развеселить. Потом действие медикаментов постепенно ослабло. Я стала принимать двойную дозу, тройную. И однажды я поняла, что стала настоящей пленницей внутреннего Нечто. Я консультировалась у огромного количества врачей. Кровь теперь текла безостановочно.

Изредка у меня ухудшалось зрение. Я жила будто в тумане, все становилось мутным и опасным. Голова втягивалась в плечи, кулаки сжимались, готовые к обороне. Сердцебиение доходило до 130–140 ударов в минуту, и это длилось в течение всего дня, было ощущение, что сердце вот-вот пронзит грудную клетку и выскочит, колотясь на виду у всех. Его трепещущий ритм истощал меня. Мне казалось, что все вокруг слышат, как оно бьется, и от этого мне было стыдно.

У меня появились две мании – два действия, которые я повторяла по тысяче раз в день. Одно, уже описанное мною, состояло в том, чтобы проверять, в каком состоянии находится ток моей крови, а второе – в том, чтобы измерять пульс. Как и в случае с кровью, я действовала тайком, так, чтобы никто не заметил. Мне не хотелось, чтобы кто-то, видя, как я ощупываю запястье своей руки, говорил: «Что случилось, вы плохо себя чувствуете?». Кровь и пульс были двумя самыми чувствительными, ощутимыми приметами моей болезни. Эти были два симптома, позволявшие мне изредка, когда больше невозможно было выдержать, говорить: «Я сердечница. У меня рак матки». И я опять начинала ходить по врачам. А смерть давала о себе знать еще сильнее своими плохо пахнущими жидкостями, продуктами разложения, червями, ломкими костями.

Сейчас, когда мне взбрело в голову рассказать о своей болезни, сейчас, когда я предоставила себе мучительную привилегию описать страшные картины и болезненные ощущения от воспоминаний, мне кажется, будто я режиссер с камерой в руке, который, крепко держась за огромную рукоятку подъемного крана, может опуститься вниз, чтобы крупным планом подробно снять детали одного лица, и сразу затем подняться над съемочной площадкой, чтобы запечатлеть всю сцену целиком. Таким образом, описывая свой первый визит к доктору, я вижу Париж с его ночными осенними (осень ли тогда была?) огнями и квартал Алезия, а в нем – глухой переулок и домик, а в домике – кабинет, освещенный мягким светом, где беседуют мужчина и женщина, и женщина эта свернулась на кушетке клубочком, как плод в утробе.

Так вот, в то время я еще не знала, что лишь начинала рождаться и что переживала первые минуты своей собственной долгой беременности, растянувшейся на семь лет. Я была лишь эмбрионом, вынашивавшим меня саму.

Я рассказала доктору о крови и о том внутреннем Нечто, от которого у меня начиналось сердцебиение, но знала, что не буду говорить ему о галлюцинации. Я рассказала о последних прошедших днях, о клинике. Я говорила обо всем.

Доктор слушал меня с большим вниманием, однако ничто в моем рассказе не вызывало у него никакой реакции. Когда я закончила, поведав ему о ванной комнате и о кризисах тревоги, он спросил меня:

– Что вы чувствуете в такие минуты, кроме физического страдания?

– Я боюсь.

– Боитесь чего?

– Я боюсь всего… я боюсь смерти.

Собственно говоря, я не знала, чего я боялась. Я боялась смерти, но боялась и жизни, которая содержит смерть. Я боялась внешнего, но боялась и внутреннего, являющегося оборотной стороной внешнего. Я боялась других, но боялась и себя, которая была другой. Я боялась, боялась, боялась. БОЯЛАСЬ, БОЯЛАСЬ. Вот и все.

Страх загнал меня в мир умалишенных. Семья, от которой я с таким трудом отделилась, опять образовывала вокруг меня кокон, все более и более тесный, все более и более непроницаемый по мере того, как прогрессировала моя болезнь. Семья делала это не только для того, чтобы защитить меня, но и чтобы защититься самой. Безумие неуместно в определенной социальной среде, его надо во что бы то ни стало скрывать. Безумие аристократов или простых людей считается эксцентричностью или пороком, его можно объяснить. Но в новом классе власть имущих ему нет места. Если оно является следствием плохой крови или нищеты – куда ни шло, это можно понять, но оно не может исходить из комфорта, из изобилия, хорошего здоровья, равновесия, которое дают честно заработанные деньги. В этом случае оно является постыдным.

Поначалу мне деликатно, шепотом говорили: «Ничего, ты просто нервничаешь. Отдохни и займись спортом». В дальнейшем это превратилось в приказания: «Пойдешь к доктору N, он друг твоего дяди и видный специалист по нервным болезням». Видный специалист-друг прописал мне лечение «под медицинским наблюдением». В клинике дяди мне отвели комнату на самом верху.

Комната на чердаке с большой кроватью, тихая, обитая тканью «де жуи» с успокаивающими деревенскими мотивами: пастушка с овцами и кнутом, оливковое дерево с узловатым стволом и листьями. Пастушка, овцы, дерево, пастушка, овцы, дерево. Умиротворяющее повторение. Ширма из такой же ткани загораживала удобный туалетный столик из красивого белого фарфора с закругленными углами – такой идиллический, успокаивающий. Передо мной – стол со стулом, затем слуховое окно, открывающее чудесную панораму Иль-де-Франс: вереница шумных тополей, яблони, рассаженные в шахматном порядке, пшеничные поля на пологом склоне, насколько хватает глаз. Огромное небо.

Ткань «де жуи», на самом ли деле она была в комнате клиники или же она из моей детской комнаты? А были ли в ее набивке крупные цветы на толстых стеблях? Да и что было на стенах – ткань «де жуи» или просто голубая краска? Я уж и не знаю. Я не знаю, как туда попала, кто меня привел. Я отчетливо вижу узкую лестницу, ведущую в комнату. Вижу пространство комнаты, мебель, окно. Туалетный столик.

Там пришлось раздеться, надеть новую пижаму, сесть на мягкую кровать со свежим бельем, затем лечь, дать измерить себе давление и пульс – отдаться в руки врачей. Я закрыла глаза, чтобы продолжить свою внутреннюю борьбу, так как внешне мною и так руководили: тело мое было натянуто как струна, руки лежали на разглаженной постели, кисти были разжаты. Внешне я выглядела нормальной. Внутри же мне необходимо было утихомирить все пульсации. Мне надели на руку манжетку, я слышала короткие вздохи груши и чувствовала, как манжетка все сильнее сжимала меня, затем я поежилась от контакта с холодным металлическим диском, который приложили к внутренней стороне моего локтя. Доктора обеспокоило мое слишком низкое давление: предстояло измерять его через каждые четыре часа, после чего принимать таблетки. Меня мало волновало пониженное давление. Меня интересовал пульс, сумасшедшее сердцебиение. Мое давление оставляло мне возможность попытаться его успокоить. С моей руки сняли манжетку, кто-то зашевелился возле меня.

Кто бы это мог быть? Дядя? Друг-профессор? Кто-нибудь еще? Не знаю. Тогда я была так занята тем, чтобы контролировать себя и объявить войну внутреннему Нечто, что толком ничего не видела, чувствовала, что слепну, брела ощупью, скорее какой-то инстинкт помогал мне не сталкиваться с предметами и людьми.

Наконец я почувствовала кончики пальцев, умело сжимающих мое запястье. Четыре мягкие подушечки – им не понадобилось ничего нащупывать, едва они коснулись зоны пульса, как кровь, взволнованная, напуганная внутреннем Нечто, начала стучать. А пальцы, как только услышали эти биения, еще больше умножили их, и они понеслись по всему телу, по всей комнате. 90, 100, 110, 120, 130, 140… Тщетно я прятала внутреннее Нечто и закрывала все, откуда оно могло бы выйти, оно умело проявлять себя через вены, через кожу. Подлое Нечто было там, оно издевалось надо мной, не слушалось меня, било как ненормальное в чужие пальцы, которые вдруг отстранились. С этой минуты они уже знали все. Снова движение, легкий шум шагов, не пугающий, безобидный.

– Сейчас вы примете лекарство. Всего лишь по четверть таблетки четыре раза в день в течение недели. Затем дозу увеличим. Это вам поможет.

Говорила женщина маленького роста, худая, с седыми волосами. В ее взгляде я прочла, что она уловила знак, переданный ее пальцам внутренним Нечто. Она знала.

Я взяла маленькую дольку таблетки, стакан с водой, протянутый ею, и сделала вид, что глотаю. На самом деле уже несколько недель подряд я не могла глотать нерастворенные лекарства. Мое горло сжалось настолько, что в него ничего не проходило. Каждый раз, когда нужно было сделать глоток, мне казалось, что я задыхаюсь. Я закрыла глаза и своим поведением дала понять, что все идет хорошо, что теперь мне нужно отдохнуть. Кусочек таблетки оставался у меня в горле, как огромная, плотная масса. Женщина ушла.

Я тут же побежала к умывальнику выплюнуть таблетку и засунула свои пальцы глубоко в глотку, чтобы спровоцировать освобождающие спазмы. Наконец маленький желтоватый треугольник появился вместе со слизью, пеной и липкими каплями. (Таблетка – была ли она желтоватой, бледно-розовой или перламутровой?) Я села на биде, дрожа с ног до головы, прильнув лбом к холодному и твердому краю умывальника. Время перестало существовать. Я не знаю, как долго я оставалась неподвижной. Помню, что я вынула тампон, блокировавший кровь, которая, я видела, текла медленно, капля за каплей, в то время как я легко покачивалась взад и вперед, укачивая себя и прекрасно зная, что вместе с собой я укачивала внутреннее Нечто. Капли крови стекали, понемногу растворялись во влажности белого фаянса и в конце концов проложили себе извилистую дорожку до места стока. Я смотрела на то, что происходило с кровью, вытекающей из меня, и думала, что сейчас у нее собственная жизнь, что она открывает физику земных вещей: вес, плотность, скорость, продолжительность. Она не давала мне скучать, сама являясь жертвой непостижимых и равнодушных законов жизни.

Внутреннее Нечто победило. Существовали только мы вдвоем, и так навсегда. Наконец мы были закрыты, сами в себе, вместе со всем тем, что мы выделяли: кровь, пот, экскременты, слюну, гной, рвоту. Это Нечто лишило меня детей, оживленных улиц, освещенных витрин, легких волн моря во второй половине погожего дня, кустов сирени, смеха, удовольствия от танца, дружеского тепла, тайной восторженности от учебы, долгих часов чтения, музыки, мужских рук, нежно обнимающих меня, шоколадного крема, радости плавания в прохладной воде. Мне оставалось лишь корчиться в этой ванной комнате клиники, в ее самом стерильном месте, и потеть, дрожа. Дрожь так сотрясала меня, что стук моих челюстей был похож на беспорядочную стрельбу из автомата.

К счастью, ступеньки маленькой лестницы издавали скрип, и при малейшем шорохе я вновь ложилась и принимала естественное положение. Мне не нравилась седая женщина, и я никогда не заговаривала с ней. Она приносила мне подносы с едой и, измерив давление и пульс, давала таблетки. Я не могла есть. Я бросала в умывальник все, что могло проходить в его отверстие, остальное уходило в водосточную трубу, которая заканчивалась под крышей из волнистой черепицы у моего окна. Я не помню, как тянулось время, быстро или медленно, не помню ни дней, ни ночей. Я была пленницей. Я смотрела в окно, прикидывая, можно ли умереть, бросившись из него. Да, можно, ведь подо мной наверняка было не менее четырех этажей. У нижней части дома была своя отдельная крыша, и не знаю, куда бы я упала, может, на какую-нибудь веранду, а может, и на траву. Но мне не хотелось покончить с собой таким образом. Да и смерть пугала меня, заявляя, однако, о себе как о единственном выходе, чтобы избавиться от внутреннего Нечто.

Я не помню, сколько дней прошло, прежде чем я почувствовала чрезвычайную потребность сбежать. Во всяком случае по меньшей мере дней восемь, потому что в то утро (а я уверена, что это было утром) мадам дала мне выпить половинку таблетки, а я точно помнила, что неделю я должна была принимать по четверть таблетки, а затем – по половине.

В какой-то момент я поняла, что лежу в постели нормально, на спине, с открытым лицом. Это меня удивило: уже много месяцев я могла жить лишь съежившись, спать лишь свернувшись клубочком, с головой, накрытой простыней. Обнаружив эту перемену, я почувствовала тяжесть в затылке, как будто что-то давило на меня внутри, как будто мозжечок был из свинца. И тогда я осознала, что эта тяжесть, не слишком отчетливая, существовала во мне уже в течение некоторого времени. В ту же секунду я увидела, что внутреннее Нечто больше не было тем возбужденным, пыхтящим, проворным – оно стало плотным, липким, густым. Во мне сейчас обитал не столько страх, сколько, скорее всего, отчаяние, горечь, отвращение. Мне не хотелось больше находиться в клинике. Я не знаю, какой инстинкт заставил меня тогда отдать предпочтение изнурительной борьбе с Нечто разъяренным, вместо того чтобы сосуществовать с Нечто мягким, прилипшим ко мне с отвратительным бесстыдством.

Утром, чувствуя все большую тяжесть и боль в голове, уткнувшись в подушку, я установила связь между моим нынешним состоянием и таблетками. Я вспомнила разговор между другом-психиатром и моим дядей. Они говорили о новом методе лечения, о «химическом электрошоке», который пока мало применялся, однако результаты его были лучшими по сравнению с обычным электрошоком. Они беседовали в моем присутствии, как будто я была всего лишь каким-нибудь фарфоровым сосудом. Главное, что вначале я не придала их словам никакого значения. Я просто думала о том, что круг замкнулся, что меня положат в больницу, и это было естественно, так как я была не в состоянии жить, как все остальные, не в состоянии воспитывать как положено своих детей.

И потом я больше не выдерживала, я хотела освободиться от страха, от того внутреннего Нечто любой ценой.

И все же в то утро в клинике я поняла, что цена этому будет слишком высокой, и мне не хотелось платить эту цену.

Не буду принимать их противные таблетки, я решилась! Когда придет мадам, я буду симулировать глотание таблетки, но не проглочу ее, выплюну в окно. В водосточную трубу под крышей.

Так я и поступала.

Перебирая в памяти события того периода, я удивляюсь, находя там лишь пустые длинные пласты, отдельных людей и предметы, пляжи, посыпанные смутными обрывками моих дней, и среди этого вдруг конструкции – ясные, четкие, цельные, отлично сбалансированные и яркие. Во время болезни моя голова бывала порой более сообразительной, более ясной, чем когда-либо. С того времени я храню одно душераздирающее воспоминание. Когда я была сумасшедшей, я открыла в своей голове ходы, которые без помешательства я никогда бы не открыла. Во мне обнаруживались невероятные интеллектуальные способности, иногда меня осеняли глубокие, тонкие, отчетливые соображения, ведущие меня к более совершенному познанию, к более глубокому пониманию всего, что меня окружало. Я присматривалась к другим и видела их идущими по пути, абсолютно отличному от того, что открыла я, даже по противоположному, такому пагубному для них, что хотелось остановить их, предупредить об опасности. Но я этого не делала, ибо, считая себя больной, думала, что все мои открытия были не чем иным, как чистой деменцией. Как могло меня пугать то, что пропадают другие, когда я сама была умалишенной?

Итак, в тот день я ясно увидела, что произойдет и со мной. Ведь я никогда не встречала «излеченных» психиатрических больных. Я видела некоторых из них: чучела, безобидные, осторожные даже сами с собой, люди с влажными ладонями и с двусмысленным взглядом: пламя, пепел, пламя, пепел… Я думаю, что их Нечто уже не заставляло их страдать, но оставалось живым внутри и продолжало управлять ими.

С моей больной, тяжелой, страдающей головой (этот мозжечок, который лекарство «отрывало» от меня!) я тем не менее поняла все. Я не желала такой судьбы и придумала отличный план побега, рассчитав все до мельчайших подробностей. Во-первых, не принимать ни кусочка таблетки. Затем немного поесть, так как, чтобы выйти отсюда, мне нужны силы. Получить разрешение гулять в парке. После этого будет проще. Но, главное, я предвидела, что без моих собственных лекарств внутреннее Нечто вновь начнет атаковать меня тревогами, лихорадкой, страхом, потливостью. Я опять начну плохо видеть, начну кровоточить, как кусок мяса. Я во что бы то ни стало должна была убраться! Я знала, что на то, чтобы сыграть намеченную роль, в моем распоряжении было всего двадцать четыре часа. Потом я уже не смогу бежать, ибо все мои силы опять будут сосредоточены на схватке с внутренним Нечто, ведь я сомневалась, что смогу унести с собой сумку с кучей успокоительных средств, снотворных и со всеми теми вещичками, которыми я пользовалась в своей борьбе: кусочками сахара, чтобы усмирить желудочные колики, мятными таблетками, чтобы язык не был таким липким, а горло немного разжалось, аспирином, чтобы остудить голову, дезодорантом, чтобы унять запах пота, тампаксами, бумажными салфетками, ватой, чтобы остановить кровь, черными очками, которые спрятали бы мои глаза от других людей и защитили бы от невыносимого света. В этой сумке были и деньги, в которых я нуждалась, потому что находилась, по сути, в чистом поле, где невозможно было сесть в автобус, поезд или взять такси. Я должна была найти другой способ. И я найду его.

Я пойду в деревню и позвоню другу. (Меня знали на почте: «Племянница директора… заплатит завтра». Я уже поступала так.) Я была уверена, что попросить свою сумку было равносильно провалу. Они не должны ничего заподозрить. К счастью, я хорошо знала парк, где в детстве играла и где потом часто гуляла со своими детьми. Мне были знакомы некоторые дыры в заборе, сквозь которые можно было пролезть незаметно для сторожей. Им было неизвестно, по какой причине я находилась в клинике – она не была предназначена специально для лечения душевнобольных. Можно с уверенностью сказать, что только дядя, тетя и медсестра владели этим секретом. Но сторожа могли проболтаться, и тогда дядя мог узнать, что я вышла из парка. Тогда бы весь мой план провалился. Иначе обстояли дела с работниками почты – они не были в контакте с персоналом клиники.

Я все сделаю завтра. А послезавтра уйду. Единственное, что могло меня выдать, это пульс. Будет ли мое успокоительное действовать достаточное время?

Чтобы принять обеденную таблетку, я легла на кровать. Вошла медсестра.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, похоже, сегодня вы чувствуете себя лучше.

– Да, я себя чувствую лучше.

Давление, пульс, стакан воды и половина таблетки на маленьком металлическом подносе. Уже несколько дней мне не надо было бы ее растворять, я могла глотать нормально. Ловко зафиксированный под языком, прилипший к зубам полумесяц, вода, которая течет в горло.

Я улыбаюсь, она уходит. Таблетка отправляется в водосточную трубу. Послеобеденное время – на сей раз я стою в туалете.

– Сегодня хорошая погода.

– Да, хорошая.

– Мне хотелось бы увидеться с дядей. Хочется выйти.

– Ну-ну, полно, я думаю, это невозможно. Вот так, в разгар лечения?!

– Но я могла бы увидеться с дядей? Мне хочется что-нибудь почитать.

– Конечно.

Давление, пульс, таблетка в водосточной трубе. Через несколько мгновений заходит дядя:

– Итак, я вижу, тебе лучше, появилась охота читать! Я принес тебе иллюстрированные журналы и детективы.

– Мне хотелось бы немного походить. Нельзя ли погулять по парку?

– Я должен спросить твоего лечащего врача.

– Позвони ему. Я знаю, это пойдет мне на пользу, мне очень хочется.

– Я позвоню, в принципе после обеда он должен прийти осмотреть тебя.

– Я не могу все время сидеть неподвижно. Знаешь, мне намного лучше.

Широкая улыбка. Он сидит у кровати и едва осмеливается смотреть на меня. Чтобы спрятать свое беспокойство, делает вид, что просматривает мою карточку, где ежедневно указываются давление, пульс и дозы прописанных лекарств. Он знает эту карточку наизусть – каждое утро ему приносит ее медсестра.

– Ты выглядишь, как будто тебе действительно лучше, отлично. Я обязательно тебе скажу, что думает по этому поводу твой доктор.

Мой доктор! Я даже не знаю, как его зовут.

В ожидании возвращения дяди я решаю привести себя в порядок. Медленно расчесываю волосы, затем чищу зубы. Утомилась, у меня почти не осталось сил. Караулю внутреннее Нечто, но оно не беспокоится. Тогда я сажусь смотреть, как течет моя кровь в биде. Это мое любимое занятие с тех пор, как я нахожусь в клинике. Зрелище напоминает мне море и его волны, бегущие журча навстречу пляжу. Я думаю и о планетах, которые совершают свое регулярное вращение.

Как только я слышу скрип ступенек, я натягиваю трусы и с открытым журналом сажусь на стул у стола. Джина Лоллобриджида, с глубоким декольте, широко улыбается. Боже, как удается этой женщине быть такой счастливой?

Вошел дядя, одетый все в тот же белый халат, немного обтягивающий ему живот, с белым колпаком на голове, который он надевает в операционной.

– Твой доктор согласен. Завтра можешь пойти погулять. Он очень доволен тем, как быстро улучшается твое состояние. А ведь этот новый препарат, случается, оказывает на пациентов противоположный эффект, приводя их к апатии, провоцируя у них мигрени. Тебя будет сопровождать медсестра. Твоя тетя спрашивает, не хочешь ли ты поужинать с нами.

– Нет, не сегодня, спасибо. Я уже поела и лягу спать. Я приду завтра, если прогулка пойдет мне на пользу. Поблагодари ее от меня, она поймет, почему я не хочу прийти.

– Конечно. Знаешь, она ни минуты не сомневалась, что ты очень скоро выйдешь из своего состояния. Это не в духе вашей семьи. Ты слишком переутомилась, желая самостоятельно вырастить детишек. И все. Тетя очень беспокоится за твою мать, которая места себе не находит от волнения. Ты знаешь, как сильно они любят друг друга. Целый день висят на телефоне. Бедная твоя мать, она еле держится на ногах. Дети ее утомляют.

– Я очень скоро приду в себя. Вы должны успокоить ее. Все это не надолго.

– Знаешь, то, что я говорю, больше относится к твоей матери. Бедная женщина многого натерпелась, она заслуживает покоя… В конце концов, я говорю с тобой как… со взрослым человеком. Не преувеличивай трудности.

– Нет, нет. Я тебя понимаю, я покончу с этим, я чувствую, мне лучше.

– До свидания, моя большая девочка.

Он целует меня в лоб, выходит.

Я не хочу думать о матери. Я не должна думать о детях…

Затем все помутнело. Драка с внутренним Нечто была жестокой. Я чувствовала, что мне не хватает сил на долгую борьбу с ним, голыми руками, без хотя бы капельки лекарства, без ничего, и все же я выдержала. Я вышла без медсестры, одна. Побежала по полю. (Я стараюсь вспомнить, была ли пшеница на поле уже высокой, но мне это не удается.) Я застаю своего приятеля дома, у телефона.

– Пообещай мне, что завтра приедешь к этому же часу? Жди меня на перекрестке национального шоссе и дороги, где указатель на клинику, это за километр до въезда в деревню, налево.

– Можешь на меня рассчитывать, я приеду.

Вечером, сидя у телевизора между дядей и тетей, я подумала, что мы находимся в большом аквариуме. Они были милыми рыбками, спокойно щиплющими водоросли, а я – каракатицей.

Нужно стараться не быть агрессивной, не делать ничего, что им было бы неприятно, ни одного слова, ни одного жеста.

Я не знала, что покидаю их навсегда. Знала только, что я их обманываю, и это меня задевало. Их – представителей того, что было самым удачным в нашей семье.

Отдаляясь от них, я отдалялась от Добра. Но таковой была дорога, по которой я решила идти. Если задуматься, я никогда не была нормальной, не умела жить нормально, как они. Исчезая, я освобождала их от себя.

На следующий день машина была в назначенном месте. Мы сразу тронулись в путь, и я дала себе волю – дрожала и стучала зубами.

– Тебе нехорошо? Что я могу сделать для тебя?

– Ничего, ничего, ты ничего не можешь сделать для меня. Вези меня к Мишель. Не волнуйся, пройдет. Потом позвони в клинику, скажи, что я в надежном месте, пусть не ищут. Но не говори им, где я. Я больше не хочу их видеть.

На следующий день я впервые шагала по глухому переулку.

Кто позвонил доктору? Я? Мишель? Не помню. Она была с ним знакома, я слышала о нем. Возможно, это сделала я. (У Мишель я нашла какие-то успокоительные таблетки и смогла усмирить свое внутреннее Нечто.)

И вот, я все рассказала доктору.

Мне хотелось говорить о крови, но я больше говорила о внутреннем Нечто. Он выгонит меня? Я не осмеливалась взглянуть на него. Говоря о себе в той маленькой комнате, я чувствовала себя хорошо. А что если это был капкан? Последний? Может, не стоило так доверяться?

Доктор сказал: «Вы правильно поступили, что перестали принимать таблетки. Они очень опасны».

Все мое тело распрямилось. Я почувствовала глубокую благодарность к этому порядочному человеку. Может, существуют какие-то средства общения между мной и другими. Ах, если бы это действительно было так! Если бы я могла говорить с кем-то, кто действительно услышал бы меня!

Он продолжил: «Думаю, я смогу вам помочь. Если вы согласны, с завтрашнего дня мы сможем начать анализ. Вы будете приходить три раза в неделю на сеансы по сорок пять минут каждый. Но в случае, если вы согласитесь, я должен вас предупредить о том, что, во-первых, психоанализ может перевернуть всю вашу жизнь, и, во-вторых, придется прямо с этой минуты отказаться от любых таблеток, будь они от кровотечения или для лечения нервной системы. Никакого аспирина, ничего. Наконец, вы должны знать, что анализ длится, по меньшей мере, три года и стоить он будет дорого. Я попрошу с вас сорок франков за сеанс, то есть сто двадцать франков в неделю».

Он говорил серьезно, и я чувствовала, что он хочет, чтобы я выслушала его и все взвесила. Первый раз за долгое время кто-то обращался ко мне как к нормальному человеку. И первый раз за долгое время я вела себя как человек, который способен взять на себя ответственность. Тогда я поняла, что в прошлом постепенно у меня была отнята любая ответственность, я была уже никем. Я стала думать о том, что происходит, и о том, что он мне только что сказал. Что за крутой поворот может произойти в моей жизни? По-видимому, я разведусь, ибо внутреннее Нечто появилось как раз в момент замужества. Да, я, наверно, разведусь, посмотрим. Кроме этого, я не видела ничего, что еще могло бы измениться в моей жизни.

С деньгами было хуже – у меня их не было. Я жила на деньги, заработанные мужем, и на деньги моих родителей.

– Доктор, у меня нет денег.

– Вы их заработаете. Вы должны оплачивать сеансы деньгами, которые заработали лично вы. Так предпочтительнее.

– Но я не могу выходить, я не могу работать.

– Вы сможете. Я подожду три месяца, полгода, пока вы найдете себе работу. Мы можем договориться. Мне лишь хотелось, чтобы вы знали, что вам придется платить мне и что это обойдется вам дорого. Сеансы, которые вы будете пропускать, будут оплачиваться вами так же, как и остальные. Если вам это не будет стоить ничего, вы не примете анализ всерьез. Уж это мне известно.

Он говорил довольно сухо, тоном человека, который заключает деловую сделку. Ни тени сочувствия в голосе, ни тени врачебного или родительского отношения. Я не знала, что, идя на то, чтобы тут же начать со мной анализ, он брал на себя дополнительную нагрузку, еще три часа в неделю, отягощая тем самым свою жизнь, и так уже переполненную встречами с больными. Он не сделал ни одного намека ни на избыток усталости, ни на то, что поступал так исключительным образом потому, что видел, насколько я больна. Ни одного слова, наоборот, на первый взгляд, речь шла лишь о простой сделке. Он брал на себя риск, выбор оставался за мной. Ведь он знал, что, кроме него, у меня было лишь два выхода: психиатрическая больница или самоубийство.

– Доктор, я согласна. Я не знаю, как я буду вам платить, но я согласна.

– Все в порядке, начнем с завтрашнего дня.

Он достал маленький блокнот и указал мне дни и часы, когда я должна приходить.

– Доктор, а если у меня появится кровотечение?

– Ничего не предпринимайте.

– Но я уже была госпитализирована по этой причине, мне делали переливания крови, выскабливания.

– Знаю. Ничего не предпринимайте, я жду вас завтра. Одного я все же от вас потребую: постарайтесь забыть все, что вы знаете о психоанализе, не прибегайте к этим знаниям, ищите замену для слов из аналитического словаря, которые вы выучили. Все, что вы знаете, будет лишь притормаживать вас.

Верно, я считала, что знаю об интроспекции все, и в глубине души мне казалось, что лечение будет иметь для меня тот же эффект, что и массаж для деревянной ноги.

– Но, доктор, что у меня?

Он сделал неопределенный жест, как будто говоря: «Какой смысл имеют диагнозы?».

– Вы утомлены, взбудоражены. Думаю, я смогу вам помочь.

Он проводил меня до двери.

– До свидания, мадам, до завтра.

– До свидания, доктор.

II

Ночь после этого первого визита была тяжелой. Нечто металось внутри меня. Уже долгое время я засыпала лишь после большой дозы препаратов, а доктор велел прекратить прием всех лекарств.

Я лежала в постели подавленная, на последнем издыхании, вся в поту. Когда я открывала глаза, то переживала распад всего внешнего: предметов, воздуха. Когда я закрывала глаза, то переживала распад внутреннего: клеток, собственной плоти. Это пугало меня. Ничто и никто ни на минуту не мог остановить эту деградацию всего. Я тонула, не могла дышать, повсюду были микробы, личинки мух, разъедающие все вокруг кислоты, гноящиеся опухоли. К чему такая жизнь, которая поедает сама себя?

К чему это вынашивание, наполненное агонией? Почему мое тело стареет? Почему оно производит жидкости и зловонные материи? Зачем моя потливость, фекалии, моча, кал? Почему? Зачем эта война всего, что существует, клеток – какая какую убьет и чьим насытится трупом? Зачем этот бесконечный величественный хоровод фагоцитов? Кто правит этим абсолютным монстром? Какой неутомимый мотор управляет погоней за добычей? Кто с такой силой приводит в действие атомы? Кто наблюдает за каждым камешком, каждой травинкой, каждым воздушным пузырьком, за каждым младенцем с исключительным вниманием, чтобы сопроводить их до смертного тления? Что, кроме смерти, столь же стабильно? Где успокоиться, как только не в смерти, представляющей собой само разложение? Кому принадлежит смерть? Что представляет собой это Нечто, огромное и мягкое, безразличное к красоте, радости, спокойствию, любви, – то, которое опускается на меня и душит? Кто одинаково любит дерьмо и нежность, не различая их? В чем другие находят силу, чтобы выдержать свое внутреннее Нечто? Как они могут жить с ним? Они сумасшедшие! Все они сумасшедшие! Я не могу спрятаться и ничего не могу поделать, я целиком зависима от того Нечто, которое приходит тихо, неумолимо, которое хочет меня, хочет для того, чтобы пожирать!

Течение разлагающейся жизни тащило меня по моей воле или самостоятельно к абсолютно неминуемой смерти, представляющей собой самое отвратительное. Это внушало мне ужасный, невыносимый страх. Так как для меня не существовало другой судьбы, кроме как свалиться в отвратительное смрадное чрево, то пусть это хотя бы произойдет как можно скорее. Мне хотелось покончить с собой, поставить точку.

Наконец, к утру я заснула, обессиленная, свернувшись, как внутриутробный плод.

Когда я проснулась, я плавала в собственной крови, она просочилась сквозь пружинный матрац и капала на паркет… Он сказал мне: «Ничего не предпринимайте, жду вас завтра». Еще шесть часов ожидания, я этого не выдержу.

Я лежала на кровати без движения, оцепеневшая, словно усопшая, и ожидала самого худшего. Два ужасных воспоминания всплывали в моей памяти в самых мельчайших подробностях, две катастрофы, два кошмара, которые я пережила в состоянии бодрствования. Однажды кровь потекла такими большими сгустками, что можно было подумать, что это куски печени, которые выходили один за другим, с абсурдным упорством, прикасаясь ко мне, нежно и тепло лаская. Меня срочно повезли в больницу, чтобы делать выскабливание. В другой раз, наоборот, кровь лилась из меня как толстая красная нитка, не переставая струиться: открытый кран. Я вспоминаю об остолбенении, которое я испытала, когда с ужасом констатировала: «В таком темпе вся кровь вытечет из меня за десять минут». Опять больница, переливание крови, врачи, медсестры, все обрызганные кровью, настойчиво осматривавшие мои плечи, ноги, руки, чтобы найти вену, боровшиеся всю ночь напролет. Затем утром операционная и еще одно выскабливание.

Я не осознавала, что, отдавая себя во власть крови, я маскировалась, прятала то самое внутреннее Нечто. Бывали минуты, когда проклятая кровь полностью занимала все мое существование и отнимала все силы, делая меня еще более беспомощной перед Нечто.

В назначенное время я была в конце глухого переулка, вся перебинтованная, затянутая в какие-то самодельные пеленки. Я немного подождала, так как пришла чуть раньше. Человек, который был до меня, вышел. Как и накануне, я услышала, как открылись и закрылись две двери. Наконец, я вошла и сказала:

– Доктор, я обескровлена, я экс-сангвина.

Я очень хорошо помню, что произнесла это слово, потому что оно казалось мне красивым. Помню еще, что я старалась говорить с пафосным лицом и в пафосной манере. Доктор ответил мне мягко и спокойно:

– Это психосоматические расстройства, они меня не интересуют. Говорите мне о чем-нибудь другом.

Рядом был диван, но мне не хотелось воспользоваться им. Мне не хотелось сидеть или лежать. Мне хотелось стоять и драться. Слова, произнесенные этим человеком, были как пощечины, я еще ни разу не сталкивалась с такой грубостью. Прямо в лицо! Моя кровь его не интересовала! В таком случае все пропало! Я задыхалась, меня будто ударило молнией. Он не желал, чтобы я говорила ему о моей крови! Но о чем другом он желал, чтобы я говорила? О ЧЕМ? Кроме крови существовал лишь страх, ничего другого, а об этом я не могла говорить, не могла даже подумать об этом.

Я свалилась как подкошенная на кушетку и заплакала. Я, которая столько времени никак не могла заплакать, я, которая месяцами тщетно искала утешения в слезах! И вот, наконец, они лились большими каплями, они расслабляли мою спину, торс, плечи. Я плакала долго. Я погружалась в свою беду, разрешала ей схватить себя за руки, затылок, сжатые кулаки, тесно прижатые к животу, ноги. Как долго я не ощущала приятного спокойствия печали? Сколько времени мое лицо не испытывало нежности слез, смешанных со слюной и с тем, что текло из носа? Как давно я не испытывала боли, теплой волной проливающейся по моим рукам?

Мне было хорошо, как лежащему в своей люльке сытому младенцу, у которого еще не высохло на губах молоко и который сонливо переваривает пищу под оберегающим взглядом своей матери. Я лежала, прямая, как струна, на спине, послушная, доверчивая. Я стала говорить о своей тревоге и интуитивно поняла, что буду говорить о ней долго, годы напролет. Я почувствовала в своих глубинах, что, возможно, найду способ, как убить Нечто.

И все же, выйдя после первого сеанса и закрыв за собой дверь, я сразу вспомнила о крови и подумала, что доктор – помешанный, еще один шарлатан. Какому колдовству я отдалась? Сейчас мне нужно было действовать быстро, поймать такси и поехать на консультацию к врачу, к настоящему.

Шофер оказался разговорчивым, или, может, ему показалось, что я странно выгляжу, во всяком случае, он говорил непрерывно, и я все время видела его внимательный взгляд в зеркале заднего вида. В этих условиях, а главное, по причине того, что, чтобы пойти к врачу, я всю себя обвязала, я не могла приступить к привычной короткой и секретной проверке крови. Чем ближе мы оказывались к дому, адрес которого я ему указала, тем более необходимой становилась эта проверка. Я становилась все более беспокойной, агрессивной. Мне одновременно хотелось, чтобы шофер остановил машину и чтобы он продолжал ехать. Он ничего не понимал. Наконец, я подвинулась на край сиденья, положила левую руку на спинку переднего сиденья и прислонила к ней голову. Я делала вид, что слушаю этого человека. Между тем правой рукой шарила под юбкой, открывала застежки, рвала повязки, скрепленные английскими булавками, пока не добралась до источника крови. Мне пришлось констатировать, что ничего особенного не произошло, кровотечение не усилилось, мне даже показалось, что оно приутихло. Трудно сказать, ибо, когда я уходила час назад, я кровоточила очень сильно.

Я вдруг передумала и поменяла направление, указав таксисту адрес Мишель. Затем я свернулась клубком на заднем сиденье. Может, я смогу выдержать до послезавтра, до следующего сеанса.

Очертя голову я побежала вверх по лестнице, цепляясь одеждой, отрывая от нее лоскутки. Скорее в ванную. Разбросав запачканные пеленки по полу, я кинулась на биде. Кровь больше не текла! Я не могла поверить своим глазам. Кровь больше не текла!

Я не знала, я не могла знать в тот день, что кровь уже никогда не будет течь так, как она текла прежде, – непрерывно, месяцами и годами. Я думала, что она остановилась лишь на несколько мгновений, которыми мне теперь хотелось насладиться, как я наслаждалась слезами. Я помылась и легла голой, с раздвинутыми ногами, на кровать. Чистая. Я была чистой! Я была священным сосудом, алтарем крови, киотом слез. Чистой, гладкой!

Доктор сказал: «Попытайтесь понять, что с вами происходит: что вызывает, ослабляет или усиливает ваши кризисы. Все имеет значение: шумы, цвета, запахи, жесты, окружение… Все. Попробуйте сделать это с помощью ассоциаций идей и образов».

В тот день, несмотря на то, что я была еще совсем незнакома с анализом, мне все же не составило труда установить промежуточное звено между кровотечением и его остановкой: они были отделены друг от друга «пощечиной» доктора («Кровь меня не интересует, говорите мне о чем-нибудь другом…») и моими слезами.

В ту ночь моя голова, освободившись от крови, отважилась на радужные легкие рассуждения, простые подсчеты, успокоительные мысли. По обыкновению я восприняла это как часы отдыха, который, однако, не мог продолжаться долго, иначе меня охватило бы внутреннее Нечто, а от него я могла избавиться, лишь находясь в максимальной точке своего живого разума, в глубинах воображения, на пути к бесконечности, непостижимости, таинству, магии.

Вот так абсолютно нелепым образом, с легкостью ключевой воды, с воздушностью облака, с простотой яйца я поняла, что, подвергшись десяткам медицинских исследований, рентгенографий, тестов, анализов, я не получила ни одного результата, который указывал бы хоть на малейшую аномалию в каких-либо функциях моего тела, – ни в гормональном плане, ни в клеточном, ни в кровообращении, ни в органике, ни даже в составе моей крови. Я ясно поняла, что кровь была тем спасительным кругом для врачей и для меня, который позволял нам плавать по морю необъяснимого. Я кровоточу – она кровоточит. Почему? Потому что что-то не функционирует, что-то органическое, что-то физиологическое, что-то очень важное, что-то очень сложное, что-то фиброматозное, извращенной формы, сломанное, ненормальное. Анализы ничего не показывают, ни о чем не говорят, но не может ведь она кровоточить просто так, без всякой причины. Надо открыть и посмотреть. Надо сделать большой разрез на ее коже, в ее мышцах, в ее венах, раздвинуть плоть живота, внутренности и добраться до теплого, розоватого органа, отрезать его, удалить. Так крови больше не будет. Никогда, ни один гинеколог, ни один психиатр, ни один невропатолог не признал, что кровь исходила от внутреннего Нечто. Наоборот, мне давали понять, что внутреннее Нечто возникло из-за крови. «Женщины часто „нервничают“, потому что их гинекологическое равновесие является непрочным, весьма хрупким».

В тот вечер для меня стало очевидным, что главным было внутреннее Нечто, что именно ему принадлежала вся сила.

Я боролась с ним. Оно уже не было таким смутным, хотя я пока не знала, как его точно определить. В тот вечер я впервые приняла для себя сумасшедшую – допустила, что она существует в действительности. Мне захотелось принять свою болезнь такой, какой она была. Я поняла, что была той сумасшедшей. Она меня пугала, ибо носила в себе Нечто. Она вызывала у меня отвращение и все же привлекала меня, как те прекрасные гробы, в которых выставлялись святые мощи. Золото, драгоценности и другие красивые вещи для содержания черепов с прогнившими зубами, старых бледных костей, засохшей крови! И священники, окружающие их, со своими кадилами, покровами, хоругвями и одуревшей толпой, распевающей псалмы в процессии, следующей за этими уродливыми, высохшими останками. Плач и экстаз, исходящие из всех этих двигающихся губ, из всех этих потерянных взглядов, согнувшихся спин, пальцев, запутавшихся меж четок! Безумие! Таким было внутреннее Нечто, оно использовало то, что было самым лучшим в сумасшедшей, чтобы заставить ее обнажить худшее.

Я обрела уверенность в том, что Нечто находилось в моей голове, а не где-то в другом месте тела или вовне. Я была с ним один на один. Вся моя жизнь была не чем иным, как историей взаимоотношений между ним и мной. С той минуты моя собственная изоляция приобретала новый смысл: стала переходом, превращением.

Может быть, я вновь вернусь к жизни? Ведь я страшно страдала из-за безумия, в котором искала убежище. Меня разрывало на части, когда я находилась в ожидании решений от других, которые тогда, когда я их получала, каждый раз или ранили, или отталкивали меня еще больше. Кто смел меня задеть? Какой смысл имело волнение окружающих? Какой смысл был в непостижимом смешении слов, движений, в законных и цивилизованных действиях или же в диких поступках?

Я была неспособна понять членение жизни на годы, лет на месяцы, месяцев на дни, дней на часы, часов на минуты, минут на секунды. Почему все люди делали одно и то же в одно и то же время? Я уже ничего больше не понимала, жизнь окружающих не имела больше никакого смысла.

Я была отдана на произвол окружающего мира, который тогда, когда не был мне враждебен, был мне безразличен. И я должна была держать ответ перед этим миром, должна была все время винить себя за плохие поступки и каяться, что я их совершила. Мои мысли путались так, что по мере того как шли годы, у меня все больше складывалось впечатление, что я погружаюсь во что-то плохое, или неправильное, или недостойное, или даже непристойное. Мне больше никогда не удавалось быть довольной собой. Я считала себя отбросом, хламом, аномалией, чем-то постыдным и, что хуже всего, я считала, что запуталась из-за собственной отвратительной натуры. Я думала, что могла бы попасть в лагерь хороших людей, если бы обладала хоть крупицей смелости, крупицей воли, прислушивалась бы к великодушно даваемым мне советам. Но из-за своего малодушия, лени, бездарности, подлости я стала на плохую сторону и полностью скатилась в гнусность. И само тело стало тяжелым, согнулось. Мне казалось, что я стала такой же уродливой снаружи, как и внутри.

А потом, в тот вечер, когда кровь больше не текла, так как доктор разговаривал со мной нормально, я начала обвинять себя по-другому, видела себя иначе. Какое движение вызвал во мне этот маленький человечек? Какой инстинкт подталкивал меня?

Я упорно начала идти по новой стезе. Я была словно пчела, которая собирает нектар то тут, то там и которую ничто не отвлекает от кропотливого сбора самой лучшей пыльцы. А созданный мной мед будет означать мое равновесие. Ничто другое меня не интересовало. Ни о чем другом я не думала. Мне даже не пришло в голову позвонить дяде. И мужа я известила лишь много позже.

III

Вслед за осенью пришла зима. Глухой переулок был постоянно мокрым, весь в лужах, освещенных слабым светом. Иногда мне приходилось встречать пациентов, которым было назначено прийти до меня или вслед за мной и которые спешно шли вдоль заборов, пряча головы в воротники пальто. Мы обменивались взглядами, делая безразличный вид, однако мы все знали, что больны, что посещаем одного и того же доктора, сидим на одной и той же кушетке, смотрим на тот же потолок, видим тот же дефект обоев на стене, ту же нелепую гаргулью над подставной балкой с другой стороны кушетки. Мы одинаково принадлежали братству потерянных, затравленных. И они, так же как я, пробирались между самоубийством и страхом, как между двумя жандармами.

Но я знала и то, что слова, которые я там изливала потоками трижды в неделю, были иными, нежели их слова, у них была своя собственная история, такая же тягостная, такая же ничтожная, как и моя, такая же непостижимая для других, такая же невыносимая.

Первые три месяца анализа я прожила, думая, что у меня всего лишь передышка, что все это долго не продлится, что меня обнаружат и отправят назад. Но кровь текла лишь тогда, когда положено, в менструальные дни. Тревога начинала смягчаться, все чаще отпускала меня. Но я по-прежнему не говорила о галлюцинации, ибо опасалась, что она неизбежно приговорит меня к психиатрической больнице.

Я все еще сохраняла оборонительную позицию: втянутая в плечи голова, согнутая спина, сжатые кулаки; я пряталась внутри своих глаз, ушей, носа, кожи. Меня преследовало все вокруг, опасность появлялась со всех сторон. Я должна была как-то выходить из положения, чтобы видеть не видя, слышать не слыша, чувствовать не чувствуя. Для меня имела значение только борьба с тем Нечто, которое укоренилось в моей голове, с той грязной матроной, огромные ягодицы которой были полушариями моего мозга. Иногда она довольно крепко упиралась своим задом в мой череп (я чувствовала, как она садилась) и, свесив голову вниз, управляла моими нервами, сковывающими горло и живот и открывающими вентили пота. Она провоцировала циркуляцию ледяного воздуха, и тогда сумасшедшая пускалась бежать, истерзанная, полная галлюцинаций, неспособная кричать, говорить, хоть как-то выражать свои мысли, вся в холодном поту, дрожащая всем телом, пока не находила чистое и темное место, где сворачивалась клубком, как внутриутробный плод.

Все же, с тех пор как я начала анализ, сумасшедшая управляла мной все реже. Я наблюдала. Внутреннему Нечто совсем не нравилось, что я теперь смотрела на него извне, и через некоторое время ослабляло свои клещи. Оно оставалось на своем месте, но было грустным, усталым, как будто охваченным ностальгией по прекрасным дням своего возбуждения.

Понедельник, среда, пятница. Три остановки в постоянном беге, когда я могла принести свой «урожай» и с кем-то пообщаться. Это были мои единственные точки соприкосновения с жизнью остальных. Большой интервал между пятницей и понедельником каждый раз казался мне непереносимым. На протяжении всего воскресенья я ждала, экономя свои силы, щадя себя, насколько это было возможно. В понедельник я вновь возвращалась в мой разбухший от воды глухой переулок и делала это с огромной радостью, с глубокой надеждой.

Сначала я говорила о моих первых встречах с внутренним Нечто, которое тогда называлось просто тревогой. Затем я заговорила о главных составляющих моей жизни, о важных чертах моего существования, которые я хорошо знала.

Мой первый кризис тревоги случился на концерте Армстронга. Мне было девятнадцать или двадцать лет. Я приближалась к лиценциату по философии и искала преподавателя логики, который помог бы мне защитить диплом об Аристотеле. Мне нравились математические науки, которые я привыкла называть общим термином «математика» с тем педантизмом, который был присущ студентам-философам. Особенно девушкам. Все мы знали, что процент допущенных к конкурсу на получение звания «агреже» был очень низким, меньше двух. Углубляться в учебу было равносильно тому, чтобы постричься в монахини, стать самой философией вместе со своими ногами, руками, волосами, до кончиков пальцев.

Словом, мне нравились математические науки, но в нашей семье считалось, что это не женское занятие. Девушка, изучающая математику, похоже, не имела шансов выйти замуж, а если имела, то разве что за профессора математики. Меня ожидали тяжелые дни. Но, изучая философию, я смогла бы выбрать для себя логику. «Ты могла бы изучать математические науки, но в литературной форме».

Так, я смогла бы заполучить хотя бы инженера, или морского офицера, или даже банкира, это все же было предпочтительнее, чем профессор математики! Итак, я начала писать работу для лиценциата по философии с целью изучить логику, ну, или, по крайней мере, с целью выйти замуж за инженера. Но логика совсем не была в моде, уже давно интерес вызывали психология, общественные науки… И я поглощала все эти предметы, думая тем не менее, что после того, как получу свидетельство об окончании учебы, напишу дипломную работу, а затем и диссертацию по логике. Я мечтала постичь очевидную строгость цифр, так как знала, что это предоставит свободу моему воображению, которую, на мой взгляд, цифры могли дать с лихвой. Моими кумирами, безусловно, были вначале Риман и Лобачевский, затем Эйнштейн. По «математическим причинам» мне нравились Бах и джаз, и в ту пору юности я с восторгом открыла для себя серийные музыкальные композиции и леттризм.

Итак, я была очень возбуждена, когда пришла на концерт Армстронга, тем более что организаторы обещали джем-сейшн.

Армстронгу предстояло импровизировать на трубе, создать целое музыкальное произведение, в котором каждая нота, важная сама по себе, сыграет свою роль во всем музыкальном вечере в целом. Я не разочаровалась, атмосфера накалилась очень быстро. Создавалась прекрасная композиция. Нагромождение и аркбутаны джазовых инструментов поддерживали трубу Армстронга, создавали надлежащее пространство, чтобы композиция поднималась, опускалась и затем вновь взлетала вверх. Звуки, которые издавали инструменты, порой ударялись друг о друга, смешивались, подталкивали друг друга, создавая музыкальный фундамент, своего рода матрицу, из которой струилась точная нота, та единственная, следование звуковой траектории которой почти вызывало боль, столь незаменимы и строги были ее равновесие и продолжительность; она сводила с ума тех, кто следовал за ней.

Сердце мое забилось очень быстро и очень громко. Забилось так, что стало важнее музыки. Оно трясло мою грудную клетку, раздувалось, давя на легкие, в которые воздух уже не проникал. И в панике, что я умру там от этих спазмов, этого трепетания среди этих криков толпы, я убежала. Я выскочила на улицу как сумасшедшая. Была прекрасная зимняя ночь, холодная, люди прятались в своих домах, в тепле. Я бежала, а звук моего бега отдавался топотом в трубах магистралей, проспектов и улочек. «Я умираю, я умираю, я умираю».

Сердце отбивало темп быстро, сильно, отчаянно. Я помню цветущую камелию, ослепительную, с полностью распустившимися лепестками в бетонной вазе на углу какой-то улицы, непосредственно перед тем как я оказалась в туннеле у медицинского факультета. В моей памяти осталась красота этих густых лакированных цветов!

Я бежала, цветы уже остались далеко позади, и все же сердцевина одного из них, которую я видела лишь долю секунды, оставалось со мной, сопровождала мой галоп. Это впечатление было настолько спонтанным, насколько я была взволнованна, и настолько целостным, насколько я рвалась на части. Туннель был безопасен благодаря освещению, благодаря тому, что использовался множеством автомобилей, проезжающим по нему. Они ехали легко, пешеходы быстро двигались по тротуарам. В конце туннеля кокетливо блестела освещенная вывеска. Но ничто не могло успокоить мое сердце, и я продолжала бежать.

Добравшись до дома, вместо того чтобы сесть в лифт, я быстро взбежала по лестнице до пятого этажа, и только там перед дверью, отдав себе отчет, какую нагрузку я выдержала, я сказала себе: «Если бы у меня было больное сердце, я умерла бы, не сделав и десятой доли того, что сделала». Это рассуждение не успокоило меня. Я вошла в комнату и рухнула на кровать, чтобы унять одышку. Я была одна, с закрытыми глазами, ничто вокруг не имело значения, только мое сердце, которое колотилось и прыгало: «Я умру, я сердечница». А тревога, с которой я тогда встретилась впервые, полностью завладела мной, покрыла меня ледяным потом, охватила мои мышцы гротескной тряской, она, подлая, смеялась надо мной. Я позвала мать, которая спала в соседней комнате. Один раз, два. Уже не помню, сколько раз я ее звала, все громче и громче: «Мама, мама, мама!». Она вошла в мою комнату, неряшливо одетая, с отекшим от сна лицом. Ее шиньон распустился, растрепанные каштановые волосы спадали на плечи длинными зигзагообразными прядями. Я думала, что зрелище, которое она увидит, произведет взрыв, вызовет ужас в ее зеленых глазах, что она утонет в моем собственном страхе и составит мне там компанию: ее дочь в агонии, ее дочь умирает – в прямом смысле этого слова. Вместо всего этого она поправила свою одежду и прическу. Сочувственно посмотрела на меня, села на кровать, взяла мою руку в свою и так и осталась. У нее был такой вид, как тогда, когда она посещала кладбище, печально умиленная, удивительно удовлетворенная. «Это просто тревога, чепуха, не пугайся, ничего страшного, это нервное».

Мне не нравилось ее спокойствие, ее убежденность, ее смирение. Как могло быть чепухой то, что переживала я? Как могла быть чепухой обрушившаяся на меня волна липкой ядовитой жидкости, набитая жалами ядовитых змей, какими-то остриями, разлагающейся материей? Эта «чепуха» была, наоборот, чем-то очень существенным, я была уверена в этом, и, видя, что она относится к этому, как к мертвым на кладбище, я еще больше встревожилась. Я задыхалась. Воздух не проникал более в мои легкие, то немногое, что мне удавалось вдохнуть, издавало пронзительный, смешной звук.

– Я задыхаюсь, я умираю.

– Что ты, что ты, это нервное. Твой пульс учащен, но он ровный. Поверь мне, ты не умрешь.

Мне не нравились такие взаимоотношения. Я так искала ее нежности, ее внимания, столько ждала этого взгляда, который сейчас мягко скользил по моему лицу, моим темным глазам, кудрявым волосам, носу в форме картошки, рту, подбородку, а также моим широким плечам и крепкому телу. Она как будто знакомилась со мной и в то же время узнавала меня. Печальная и нежная встреча. Но я хотела не этого, не в такой ситуации. Этот взгляд я хотела бы почувствовать всем своим существом тогда, когда я ныряла, когда я бегала, когда я смеялась, когда удостаивалась лавровых веночков, мне хотелось, чтобы она гордилась мной. В ней должна была быть моя сила, а не недомогание и страх. Из того теплого внимания, из того «сговора», из той интимности, которые она дарила мне в ту ночь, я заключила, что в момент моего рождения она даровала мне смерть и что именно смерть, как ей хотелось бы, я должна была ей вернуть, что связь между нами, связь, которую я так долго искала, была – смерть. И это вызвало у меня ужас.

Дни после кризиса, хотя и были спокойными, тянулись, смешавшись с тревогой, с воспоминанием о ней, с наваждением увидеть, как она возвращается ко мне вновь. В сопровождении матери я побывала на консультации у одного врача. Он подтвердил то, что диагностировала она: «Это ничего, что-то связанное с нервами. У вас небольшая тахикардия. Можно с уверенностью сказать, что вы страдаете легкой формой аэрофагии». «Небольшая», «легкая». Какие ничтожные словечки! Но что могло быть хуже, чем то, что я перенесла? Можно ли вытерпеть большее? Существует ли более мучительное человеческое переживание? Они стали говорить о тяжелых случаях тахикардии и аэрофагии, встречавшихся в их медицинской практике. У меня пустяк по сравнению с теми несчастными. Они смотрели на меня с теплой иронией, легко похлопывали меня ладонью по щеке и по рукам: «Ничего нет, ей богу, вы молоды и здоровы». Доктор открылся мне, что он и сам изредка страдал аэрофагией, и поделился тем, что он предпринимал, чтобы быстрее от нее избавляться. Даже продемонстрировал это. Надо было сесть на четвереньки, легко приподнять одну или другую ногу в зависимости от того, что ты чувствовал, – что-то вроде собачки, справляющей малую нужду у фонаря. Цель была – вызвать выход газов, которые в слишком большом количестве давили на диафрагму и провоцировали ощущение удушья.

Они сыпали своими дружелюбными комментариями, расплывались в улыбках и украшали свои фразы словами «молодость», «любовь», «замужество». Я прекрасно понимала, что они хотели этим сказать, и стыдливо опускала глаза, пусть говорят.

Я думала, что пройденное мною в университете по психологии, особенно по психоанализу, а также два года физиологии нервной системы (в институте прикладной психологии) позволяли мне идентифицировать, позиционировать и понять себя. Я осознавала, что очень страдала из-за развода родителей, которые, по моим воспоминаниям, страшно ругались, пока отец не умер. Мне было известно, что бессознательно моя мать всегда укоряла меня в том, что я родилась. (Я действительно родилась, когда бракоразводный процесс шел полным ходом.) Я понимала, что по этой причине я совсем не знала своего отца. Мне было понятно, что их споры вызвали во мне такие осложнения, из-за которых моя сексуальность сильно пострадала. Я думала, что еще узнаю, почему и как она пострадала. Пока же я предпочитала оставаться целомудренной.

Несколько месяцев та моя первая тревога оставалась единственной. Затем последовала еще одна, более легкая, в ночь, когда я потеряла девственность.

Когда я увидела голого парня в состоянии возбуждения, когда я почувствовала в своей руке его орган, нежный, как шелк, теплый, как хлеб, только что вынутый из печи, меня обуяла неслыханная радость. Я была гордой и счастливой, что нахожусь с ним. Тонкое тело молодого человека показалось мне красивым до слез, как будто его мускулы, кожа, волосы – все было создано для того, чтобы его член эрегировал. Когда он раздвинул мои ноги и, стоя между ними на коленях, начал тихонечко лишать меня девственности, упрямо, с видом, которым давал мне понять, что ничто его не остановит, что я должна подчиниться его воле, я посчитала, что он делает что-то полезное, необходимое, в совершенной гармонии с чем-то в глубине меня. На минутку мне стало досадно за себя, что столько времени я держала взаперти эти глубокие движения бедер, которые он стимулировал, эти волнообразные движения, идущие от пяток до головы. Ничто меня не шокировало, ничто не удивило. Даже тогда, когда его ритм стал грубым и я почувствовала, как во мне порвалась какая-то будто тканая преграда. Больше всего меня поразила потом его нежность, слабость, хрупкость, как будто всю свою силу он подарил мне. Я почувствовала благодарность к нему.

Я не испытала ни особенного удовольствия, ни отвращения, наоборот. Когда я осталась одна, то постирала постельное белье, запачканное кровью. Было тепло, оно быстро высохло. Я легла прямо на матрац, в темноте. Уснуть было невозможно. Этого парня я выбрала из-за его искусности, он слыл соблазнителем, хорошим любовником. Я знала, что он влюблен в замужнюю женщину старше меня. Он был мне симпатичен, я чувствовала, что он может сделать «это». Он со всей серьезностью согласился сыграть роль инициатора. Миссия ему удалась, ибо я лежала рядом с ним довольная, уверенная, что, если пожелаю, займусь с ним любовью и на следующий день.

И все же сердце мое колотилось, я задыхалась. Я знала, какое значение имел мой поступок, я знала, что, поступая так, всколыхну весь свой маленький океан, могла разразиться даже буря. Мне было больше двадцати лет. До того момента я не только оставалась девственницей, но даже никогда ни с кем не флиртовала. (За исключением одного поцелуя накануне моего четырнадцатилетия, подаренного мне однажды в солнечный день, когда я лежала с запрокинутой головой на песке, – поцелуя, длившегося ровно столько, чтобы я смогла ощутить приятную слюну с привкусом «Голуаз». Маленькое воспоминание, спрятанное, подобно высохшему цветку, между страницами толстой книги.) Если я и вела себя так, то только для того, чтобы подчиниться правилам матери. Я отказалась даже от мастурбации. И часто проводила послеобеденные часы отдыха и ужасные ночи, лежа на животе, на холодном полу в моей комнате, избегая удовольствия кровати, избегая запаха чабреца, жасмина и пыли Средиземноморья, избегая возбуждающей стрекотни кузнечиков, нежных звуков арабской флейты, такая напряженная, что хотелось выть о своем желании, о своей потребности.

И вдруг неожиданно я решила сама перешагнуть через принципы своего окружения, через семейные предрассудки, через законы матери, нарушить запреты религии и заняться любовью с парнем, которого даже не любила, с которым не нужно было искать ни оправдания страсти ни оправдания рассудительности. Я просто пожелала заняться любовью и сделала это, потому что мне этого хотелось.

Как только появилась тревога, я сразу же ее опознала. Но тогда ее присутствие показалось нормальным и не очень меня озаботило. Я прекрасно знала, что вхожу в мир секса через неподобающую дверь, я ступила на путь тех женщин, которых принимал мой отец, я примкнула к их постыдной когорте. Мать обзывала их «бабенками», а воспоминание о вульгарности этого слова в ее произношении бросало меня в дрожь. Вскользь мне приходилось наблюдать за некоторыми из них какое-то время назад. Они выходили, как только я появлялась. Отец делал вид, что провожает их после обычного визита. Принужденно улыбался и делал слишком галантные жесты. Он умел контролировать себя. Что касается их, то, уходя, они как-то по-особенному двигали бедрами, говорили «до свидания», бросали ему многозначительные взгляды. Каждый раз я чувствовала безумную близость между ними и отцом, пугающее соучастие, следы невиданного удовольствия. Это меня волновало. Любовницы отца издевались над матерью, стоящей на коленях на скамеечке для молитвы. Ее добродетель… их порок… мой порок… ангел, дьявол. Все это присутствовало в ту ночь, мешая мне заснуть, но было и еще нечто, не знаю, что именно, сжимающее мне сердце, заставляющее его колотиться.

Окна моей комнаты выходили на улочку, где открылась фирма по аренде экипажей с лошадьми. Это было летнее помещение, не проветриваемое, отдающее плесенью, темное. Рано утром приходил человек и выстраивал животных вдоль тротуара, заводя их в оглобли старомодных экипажей, которые затем должны были возить туристов под пальмами вдоль морского проспекта. Я вспоминаю, как свет зари делил полосы жалюзи сначала на серые и черные, потом на желтые и черные. Копыта лошадей ударяли о мостовую, их удары становились все дробнее по мере того, как наступала жара, и мухи возобновляли свою дневную атаку. Запах свежего навоза доходил до меня. С бессонными ночами покончено. Я еще раз поправила кровать с чистым бельем. Ничего не видела, ничего не знаю – я ничего не хотела знать о причинах, по которым я его постирала. Я вышла и пошла на пляж, где песок уже нагрелся. Достаточно было лишь чуточку погрузить в него ноги, чтобы ощутить прохладу и влажность еще одной столь близкой ночи.

Все последующие годы (около десяти) сопровождались медленным вынашиванием безумия. По-видимому, я не осознавала этого. Просто мне все меньше хотелось двигаться, говорить, заниматься чем-нибудь или думать. Чем больше я старалась найти свой собственный путь, тем больше я теряла надежду, что найду его там, где он был мне предназначен по рождению. Я становилась тяжеловесной, неотесанной, переживала моменты тревоги, которую называли моей «пылкостью». Меня, однако, считали разумной и уравновешенной. В тот период я сдала экзамены, окунулась в сексуальную жизнь так, как окунаешься в воду, думая, что она холодная. Она не оказалась холодной, но я не дала себе воли плавать в ней, руководствуясь лишь собственной фантазией. Я вышла замуж. Преподавала в лицеях. Родила трех детей. Мне хотелось дать им счастье, тепло, внимание – все то, чего я никогда не имела, – любящего отца и любящую мать, которые всегда рядом с ними.

Вместо всего этого с каждым днем во мне больше и больше пускали корни медлительность, вязкость и абсурдность самого факта моего существования, пока все это не превратилось во внутреннее Нечто.

IV

Первая парижская зима. Блеклое солнце. Голые деревья. И, как повторяющийся припев, неотвратимые походы в глухой переулок. В расплывчатый туман, в пустынный холод, в монотонный дождь, в серые облака. Но там я наслаждаюсь теплом, грохотом белых улиц – отзвуками детства, взрывом юности. Меня сопровождает множество фантомов. По пропитанному водой переулку за мной бегут воспоминания, четкие, живые, трогательные, совсем незначительные. Они проникают к кушетке, проезжают там, как на параде, на карнавальных колесницах.

В моей юности не было ни одного мужчины. Обо мне заботились женщины: мать, бабушка, служанки, добрые учительницы-монахини.

Об отце, которого я знала слишком мало, так как он жил отдельно и умер, когда я была подростком, я сохранила память как о щеголе, носящем гетры, шляпу и трость. Короткие усы, красивые руки, ослепительная улыбка. Он наводил на меня страх. Я ничего не знала о мире, в котором живут мужчины. У него дома была ванная, в которой на полке лежала бритва с помазком, была комната, в которой стоял шкаф с выдвижными ящиками, где он держал рубашки и запонки для манжет, – все это притягивало и тревожило меня. Мое особое внимание приковывала к себе просторная кровать холостяка, покрытая шкурами пантер.

Он называл меня «мой маленький волчонок». Считал меня скорее маленькой женщиной, нежели девочкой, и это смущало меня.

В детстве я приходила к нему в сопровождении гувернантки. Затем несколько раз приходила одна – на обед между утренними и послеполуденными занятиями. Мне было не по себе на этих обедах. Когда он не внушал мне страха, он наводил на меня скуку. Я все время должна была следить за своими движениями, за своими словами. Он часто делал мне замечания, и я понимала, что своими упреками мне он хотел ранить мать – мать, которая растила меня, одевала, воспитывала. Но я чувствовала, что он любит меня и не желает причинить мне зла.

Отец придавал большое значение моей учебе. Говорил, что я должна учить все: латынь, греческий, математику, все… Я никогда не показывала ему ни дневник, в котором преобладали хорошие оценки, ни тетради. Поступая так, я знала, что защищаю свою мать, которая обладала исключительным правом контроля, так я становилась на ее сторону. Мой портфель была закрыт для отца, он был моим сейфом, сокровищем, самой большой ценностью. Таким образом, я держала своего отца на расстоянии, запрещала ему вход в собственный мир. Я это делала осознанно.

Я видела своих родителей вместе всего трижды. Впервые – по поводу праздника моего первого причастия. Они находились в одном помещении, за одним столом, но не рядом. В тот день нежность отца смущала меня. Я бы предпочла, чтобы только мать нацеливала на меня свой строгий взор, когда я резала огромный торт со множеством слоев из орехов и крема. Думаю, тогда я справилась бы с этим лучше.

Второй раз, когда мне было двенадцать лет, они встретились на церемонии французского скаутского движения. Событие происходило на свежем воздухе, присутствовали и другие родители. Мои родители стояли рядом и не разговаривали друг с другом – следили за церемонией. Я вспоминаю, что в тот день было ясное осеннее небо.

Третий раз – это было к концу его жизни – мне было почти пятнадцать лет. Он страдал кровохарканьем, думал, что умирает, и позвал мать.

Туберкулез! Грозный монстр моего детства. Дед скончался от чахотки, дядя жил в санатории, моя сестра умерла в одиннадцать месяцев от туберкулезного менингита, у брата были положительные пробы на туберкулез, что вело к сколиозу.

БЦЖ, бацилла Коха, торакопластика, пневмоторакс, френисектомия, каверна, плевра, мокрота, Лейзин, рентген, вакцина, Кальметт и Герен. Все эти слова, все эти несчастья – из-за отца, из-за его болезни, его сгнивших от газов войны 1914 года легких.

– Мог бы лучше следить за собой, перед тем как жениться на мне. Даже не предупредил. Стыдно, неприлично.

Война, траншеи, отец – под грудой задохнувшихся солдат. Он избежал смерти только благодаря толщине пласта трупов, но остался с изъеденными легкими.

– Я видела его рентгеновские снимки, у него легкие просто как губка.

Я всегда должна была соблюдать меры предосторожности, когда приходила к нему и когда уходила от него!

– Не разрешай ему слишком долго тебя обнимать. Никогда не пользуйся его носовыми платками. Возьми бутылочку с девяностоградусным спиртом и вату. Протри себя, когда выйдешь. Хоть ей и сделали БЦЖ, но у девочки нет положительной кожной реакции, непонятно почему, это ненормально. Я уже потеряла одну, хватит.

Микробы. Тревожное присутствие микробов.

– Это очень маленькие, невидимые животные. Они повсюду. Каждый раз, когда твой отец кашляет, он распространяет их вокруг себя, таких опасных. Послушай и поверь мне, ведь твоя сестра умерла от них. Старайся поменьше находиться рядом с ним.

Итак, я увидела их вместе в третий раз.

Он позвал мать по телефону: «Приходи, прошу тебя. Приходи, это конец».

Мать положила трубку, затем заявила, что он притворяется, и взяла меня с собой. Зачем? Чтобы защищаться?

Он лежал в своей большой кровати, с тазиком под подбородком, кругом разбросанные полотенца, розовая пена в углах губ. Я никогда не видела его в кровати, никогда не видела его в пижаме. Постельное белье и подушки, измятые после ночи, маленькие детали, выдающие его пристрастия, смущали меня. Он начал говорить с матерью, сказав ей, что любит ее. Она отвергла его слова: «Ты смешон, думай, что говоришь. Опомнись, ты говоришь в присутствии ребенка».

Я вышла в коридор, потом в переднюю и в конце концов на площадку. Села на ступеньку лестницы, закрывая уши руками, лишь бы не слышать, о чем они говорят. Она была такой строгой, он был таким жалким!

Стараясь отогнать от себя все, что только что слышала и видела, я сидела, устремив свой взор на лифт. Я отлично знала эту почти военную машину. Она интриговала меня. Мне казалось, что в ней я в опасности, и все же не боялась ее. Это был тяжеловесный короб, закрытый неподатливой металлической гармошкой. Когда лифт вызывали, громоздившиеся над его потолком кабели распрямлялись, ударяя по воздуху, и начинали с пыхтением и вздрагиваниями поднимать кабину, в то время как в нижней части солидная стальная, круглая колонна, смазанная черным маслом, прилагала все усилия к тому, чтобы толкать кабину наверх. Точный, равномерный подъем этого прекрасного смазанного ствола казался абсолютно несовместимым с тряским шумом в кабине.

Эта машина охраняла дом моего отца и превращала его в труднодоступную территорию, немного опасную. Я знала машину очень хорошо, за исключением глубины той дыры, куда погружалась стальная колонна. Иногда мне казалось, что дыра, скорее всего, неглубокая, и эта колонна скручивалась внутрь, как пружина.

Мне даже однажды пришлось пописать в этом лифте, так как в доме отца я не отваживалась попроситься в туалет. Так, однажды, не в состоянии сдержаться, зная, что только через два часа я доберусь до турецкой уборной школы, я справила нужду в старом коробе лифта. Это облегчение доставило бы мне удовольствие, если бы тряска и вздрагивания машины не помешали мне попасть, куда надо, так что я здорово намочила туфли. Чтобы можно было действовать спокойно, я остановила лифт между вторым и третьим этажами. Но, о ужас, моя струя проникла через поредевший коврик, попала на пол и каскадом капель непрерывно падала на металлическую пластину, тесно сжимающую стальную колонну на первом этаже. Услышав первый звук этого дождя, я быстро нажала на кнопку пятого этажа, но уже не могла остановиться. Напуганная, стыдясь своего неприличного поступка, я слушала, как шумит поток. Когда я пришла к отцу, то была вся мокрая.

Та девочка, тот лифт… Как далеко все это! Тот разговор между теми мужчиной и женщиной изменил все. Впервые я видела их действительно вместе. Я отчетливо поняла, что являюсь их совместным плодом, плодом их убогого желания, их убогой враждебности. Я мигом прибавила в возрасте. Неожиданно все оказалось в далеком прошлом.

Мне казалось, что для оценки моего ушедшего в прошлое детства нужна была другая шкала. Понадобилось бы голубое весеннее или осеннее небо, веселое волнистое море, цветы, запахи. Я по глупости думала, что во взрослую меня превратят первая любовь, первый поцелуй. Но нет, это сделал как раз тот самый разговор между двумя чужими людьми, являвшимися моими родителями. Была кровь, которой харкал отец, была угрюмость матери и лестничная клетка, становящаяся все темнее, так как день заканчивался, а в Алжире закат наступает рано.

Когда я уже полностью погрузилась в свои думы, явилась мать, выглядящая как ни в чем не бывало, правда, немного взволнованная. «А-аа! Ты здесь. А я тебя повсюду ищу. Что ты делаешь на лестнице? Кто-нибудь тебя видел? Пойдем, он чувствует себя прекрасно. Капризничает, как всегда. Все, больше я к нему на удочку не попадусь. Какой комичный спектакль!»

Я знала, что он не умрет. Я знала, что она будет нервничать. Я понимала, что в этой истории меня просто водили за нос.

И потом, спустя несколько месяцев, я еще раз увидела их вместе, но на этот, четвертый, раз он был мертв.

День, когда я узнала, что он умер, был летним, жарким. После обеда я была со своими друзьями: группа подростков собралась в тени внутреннего дворика. Мы ждали, чтобы стало прохладнее и мы смогли бы играть. Я только что получила разрешение не ложиться после обеда, так что, когда я увидела мать в это время и на этом месте, во мне сработал старый защитный рефлекс. В мгновение ока весь хорошо отработанный арсенал извинений, объяснений, лжи оказался в моем распоряжении. Механизм детской хитрости не заржавел. Так что, когда она, в парадной одежде, со странным лицом, как вкопанная остановилась передо мной и неуклюже, скованно взглянула на меня, а затем жалобно сказала: «Твой отец только что умер, иди одеваться, ты должна вернуться со мной в город», – я успокоилась. Я увидела прекрасное небо, ослепительное море, сочные растения с их расходящимися, как лучи, розовыми и желтыми цветами, одним словом, я почувствовала облегчение. Она пришла не для того, чтобы лишить меня всего этого, а заодно и друзей, игр. Ведь все остальное не касалось моей собственной жизни. Впрочем, к чему этот печальный тон по поводу смерти отца, о котором она никогда не сказала доброго слова? Потому что он умер и смерть сделала его маленьким, несчастным, трогательным? Для меня он оставался тем же незнакомцем, холостяком, скучным, немного страшным и застенчивым в своих неуклюжих попытках обнять меня: «Поцелуй меня, мой маленький волчонок!». Обычно мать называла его по фамилии: «Скажешь Драпо, что алименты все еще не пришли», «Скажи Драпо, чтобы купил тебе туфли», – и все в таком духе. Сейчас она говорила «твой отец», как будто он все еще был ее мужем, как будто они составляли пару. Можно было подумать, что смерть теперь объединяла их, делала их семьей. Для меня это было невообразимо, фальшиво, казалось чем-то нездоровым, не знаю почему. Я не осмеливалась посмотреть на нее и сгорала от нетерпения в ожидании, что она уйдет.

Она же не двигалась с места. Я подумала: «Если к тому же еще начнет плакать, я убегу». Нет, она не плакала, она была взволнована, ждала от меня ответа. «Мы должны вернуться в город, чтобы сделать все приготовления».

Машин на дороге в разгар лета, в послеобеденное время, было мало. На полях – ни души. Мимо проносились ряды виноградников, аллеи эвкалиптов, вереницы морских сосен, тростниковые заборы, колючие алоэ, возносящие свои длинные цветущие стволы к белому небу, западноафриканские фиговые деревья, украшенные плодами, а на склоне гор, простирающихся вдоль горизонта, – прямоугольники кипарисов, окружающих апельсиновые сады. В заднее стекло я видела поднимающуюся вслед за нами красную пыль, кружившую так высоко и так далеко, что она застилала собой весь пейзаж.

Чтобы эта пыль не задушила нас, мы закрыли окна. Стояла страшная жара. Кто вел машину? Не знаю. Никак не вспомню. Во всяком случае кто-то, кто хранил молчание.

Мы словно находились в воронке смерча. Машина издавала грохот и двигалась на большой скорости, пыль сопровождала нас озорным вихрем, вокруг были поля, утомленные жарой, казавшиеся окаменевшими в дрожи раскаленного воздуха.

Мать заговорила:

– Я лишь сейчас получила телеграмму, спустя восемь дней, на почте была забастовка. Так что тело твоего отца привезут сегодня после обеда. Ничего не готово. Можно было бы нанять катафалк со свечами. На причале есть такой, очень солидный. Но нас оповестили слишком поздно. Надо привести дом в порядок. Я смогла добиться в похоронном бюро, чтобы они поехали за телом Мориса и подняли его на пятый этаж, хотя час уже поздний. Ведь гробы выгружают только после того, как выйдут пассажиры, как разгрузят товар, в самом конце! Будет поздно… Как нехорошо!

Что бы это значило: «тело твоего отца», «гроб Мориса», «катафалк со свечами», «похоронное бюро»? И, прежде всего, что должно означать «тело Мориса»? И потом то, что она называла домом, было его домом, а не ее и не моим. Это был дом мужчины, где он проживал рядом со своими трофеями, с коллекцией черных масок, с ружьями, бритвой и с той большой кроватью, покрытой шкурами пантер. С той большой кроватью, о которой я знала, что в ней он резвился со своими «бабенками», как называла их мать.

В доме был неописуемый беспорядок. Из гостиной была вынесена вся мебель: «Чтобы можно было поставить гроб». Такой большой гроб?

– Церковь Сен-Шарль должна прислать нам скамеечки для молитвы.

– Скамеечки для молитвы здесь!

Так близко к большой кровати, так близко к бритвам, к ружьям?

– Мы поставили раскладные кровати в задних комнатах.

– Раскладные кровати? Для кого?

– Как для кого, для семьи, конечно. Бдение будет продолжаться всю ночь.

Семья? Но у него не было семьи, он был один. То, что мать называла семьей, была ее собственная семья, та, которая столько времени гнобила его. Эта семья должна прибыть сюда? Мне казалось, что это непристойно. Он никогда их не видел. И никогда не желал, чтобы они переступали порог его дома. Он много раз говорил мне, что это скорее они, чем мать, разрушили его семейную жизнь.

Коридоры и остальные комнаты были набиты мебелью из гостиной и столовой. Квартира превратилась в своего рода библейский Капернаум, где готовились встречать горожан, идущих чередой, так как отец был видной фигурой. Везде царила торжественно-траурная беготня, с легкими складками черного крепа, с аметистовым сиянием, с блеском слез, с криками соек. Затем открыли входные створчатые двери. Люди стали говорить шепотом, ходить на цыпочках. Стены были задрапированы тканью холодного оттенка, специально подготовленной для мрачного светского приема. Пахло воском, везде стояли цветы. Из столовой и из кухни доносился приятный запах подобающей случаю еды. Готовилась закуска для тех, кто проведет ночь при покойнике.

С площадки я следила за служащими похоронного бюро, которые вносили гроб отца, тяжелый дубовый предмет с бронзовыми ручками по краям и с бронзовым крестом сверху. Черные люди деловито покачивались, их было много, пыхтя, они подсказывали друг другу движения, которые нужно было совершить при обходе крутых изгибов лестницы. Им мешали роскошные заграждения с украшениями в виде листьев аканта и спиралевидных орнаментов, стойки из кованого железа, окружающие старый тяжеловесный лифт, на сей раз бесполезный, так как он был не в состоянии поднять вместилище даже такого хрупкого усопшего: его дно, через которое моя моча протекла так легко, не выдержало бы.

Они поднимались очень долго. Пять нескончаемых этажей. Ящик, и отец внутри, как в упаковке. Наконец, гроб поставили на козлы, задрапированные черной тканью. Мать, с торжественным видом, очень деловая, умело отдавала приказания. Она указала мне мое место: отдельная скамеечка для молитвы, впереди остальных. Приносили цветы, венки, букеты. Так как было лето, они были составлены главным образом из цинний – суховатых цветов без запаха, прекрасных расцветок: сиреневые, охряные, цвета золотого кармина. Я стояла на коленях, скучая в этом безмолвном положении. Меня научили не смотреть вслед людям на улице или в церкви, и я не позволяла себе заглядываться на тех, кто едва заметно заходил и выходил из комнаты. Ковры и спущенные занавеси поглощали шум, оставались лишь шуршания, неуловимые движения, легкие столкновения скамеечек для молитвы и невнятные всхлипывания.

Так как я должна была там стоять, я стояла. Мои мысли были о другом: о пляже, откуда меня забрали, о моих друзьях. Какую мину сделали бы они, лицезрея меня одетой в черное, в этот цвет взрослых? Я почти задремала, стараясь поддерживать голову ладонями и упираясь локтями в скамеечку.

По комнате распространился запах листвы, будто его принесло тепло ночи и пламя толстых свечек. Вместе с благоуханием зелени, в котором я узнавала аромат кипарисов, аспарагуса, бузины, деревьев и растений, из которых составлялись основы венков, чувствовался и другой запах, пресный, тошнотворный. Я пыталась его распознать. Он не мог исходить от цинний, эти цветы подсохли и в худшем случае могли отдавать пылью. Тот запах был другим, он исходил не от растений. Меня охватила тревога, нечто, что я не могла определить. Запах застоявшейся воды, болота? Да, но не совсем. Не такой яркий, не такой определенный. Интимный, смущающий запах. Незнакомый человеческий запах.

Мать подошла ко мне. Положив руку на мое плечо, она наклонилась, чтобы поговорить со мной шепотом, прижимая свое лицо к моей щеке.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо. Тебе не кажется, что как-то странно пахнет?

Ее рука еще сильнее надавила на мое плечо, практически сжала его и придала ему какие-то качающие движения, как бы убаюкивая меня.

– Прошло уже много дней, как он умер. При такой жаре! И потом гроб наверняка ударяли во время транспортировки, видно, где-то образовалась щелочка. Я уже сказала об этом господам из похоронного бюро. Они все уладят, не волнуйся.

Волноваться? Из-за чего? Из-за того, что я почувствовала, как отец гниет? Ведь это был запах разлагающейся плоти!

Мой отец, весь разодетый, в гетрах, с тростью, надушенный, со своими идеальными ногтями, белыми зубами, в своих начищенных до блеска туфлях, – мой отец был готов разложиться, подобно тем трупам, которые через несколько дней после бури море выбрасывает на песок и которые своей вонью привлекают больших синих мух. Из его лакированных туфель, из его манжет и накрахмаленного воротничка, из его брюк с безупречной складкой выходили наружу соки смерти. Мой отец вонял, мой отец кишел червями! Это было невыносимо. Я вышла, побежала в самую дальнюю комнату и бросилась на только что разостланную кровать, на пахнущие средством для стирки простыни, лицом вниз. Уткнув голову в подушку, я плакала, я рыдала. Чтобы изгнать мертвечину, я воскрешала в памяти живые образы, смех и порывы радости, летнее небо, тихие полуденные волны, кувыркание в траве и мальчика, в которого я была влюблена, обнимающего и целующего меня. Я глотала его приятную слюну, сохранявшую вкус папиросы и зубной пасты. Я уснула.

Первый и последний раз я спала у отца, рядом с ним.

С той поры – одиночество.

Я не знала этого человека, я видела его лишь изредка. И все же он был вопреки моей воле моим единственным союзником. Я никогда не была зависима от него, а сейчас я должна жить без него, это была огромная необъяснимая пустота. Нечто тонкое, неясное исчезло навсегда. Сегодня я знаю, в чем состояла эта потеря: у меня больше не было уверенности, что я хоть кому-то нравлюсь такой, какая есть, и я лишилась его нежности. Даже тогда, когда он делал мне замечания, прибегал к строгому голосу, в его глазах были слезы, в его взгляде был поцелуй. Поцелуй, от которого я отказывалась, но который, можно с уверенностью сказать, там был.

С того времени мной иногда овладевало (овладевает и поныне) внезапное желание вскочить и бежать от радости, от счастливого порыва, от удовольствия быть любимой и защищенной и приютиться в объятиях моего отца. Он укачивал меня, легонько перекидывал справа налево. Мы танцевали то на одной, то на другой ноге в медленном и нежном ритме: «Ля-ля-ля, дочь моя, тебе хорошо в моих объятиях. Успокойся, моя большая девочка, отдохни». Если бы он был хоть чуточку выше меня ростом, я бы прильнула щекой к его груди. Какой у него был запах? Какой силой он обладал? Я этого не знала.

Для меня Отец – это абстрактное слово, без всякого смысла, потому что Отец ассоциируется с Матерью, а в моей жизни эти два существа сильно отличаются друг от друга, они далеки друг от друга, как две планеты, упорно движущиеся по разным траекториям неизменных орбит двух своих личных существований. Я обитала на планете Мать, и в определенные промежутки времени, очень редкие, мы пересекались с планетой Отец, окруженной нездоровым гало. Мне приказывали курсировать между этими двумя планетами, и как только я вновь попадала в царство матери, как только она возвращала меня к себе, казалось, она наращивала скорость, чтобы скорее отдалить меня от роковой планеты Отец.

Когда я сама, как все планеты, стала отдельной, но зависимой от других планетой и начала кружить по своей траектории по огромному голубовато-черному небу существования, я долгое время пыталась приблизиться к Отцу. Но, ничего о нем не зная, я отказалась от этих попыток, утомленная, но не удрученная. Я знаю, что ничего не знаю о родительской стороне мужчин, если она вообще существует.

В конце глухого переулка, когда я лежала на кушетке лицом вверх, с закрытыми глазами, чтобы лучше войти в контакт с чем-то забытым, закрытым, запрещенным, не имеющим определения, не до конца продуманным, мне хотелось вновь воскресить отца. Мне хотелось найти его, наконец. Я думаю, что его отсутствие, даже несуществование опасно ранило меня внутри, вызвало глубокую скрытую язву, из микробов которой позже возникнет моя болезнь. Итак, я старалась собрать воедино все свои воспоминания о нем, все, даже самые незначительные обрывки образа, самые скромные крупицы памяти.

В детстве и отрочестве ночами меня долго преследовали два кошмара. В первом я переживала сцену, имевшую место на самом деле в зоопарке в Венсенне. Чтобы мне лучше было видно львов и тигров, отец посадил меня на парапет над глубокой ямой, отделяющей хищных зверей от публики. Он крепко держал меня. На самом деле мне было очень страшно, но я не подавала виду. В моем кошмаре то, что меня тогда наяву только пугало, происходило на самом деле: я проваливалась в яму и, задыхаясь от ужаса, просыпалась в тот момент, когда звери набрасывались на меня, как на добычу. Мне было шесть или семь лет.

Во втором кошмаре мне было меньше: два-три года от силы. (Иногда я фигурировала там младенцем в возрасте нескольких месяцев.) Я сидела на плечах отца, и мы вдвоем заблудились в заснеженном еловом лесу. Я никогда не видела снега, разве что на картинках. Снег казался мне исключительно красивым, но я думала, что для меня он запрещен и я не могу долго там оставаться. Но мы не находили дороги назад. Надвигалась буря, а мы кружили вокруг черных елей и не обнаруживали ничего, кроме других елей и снега, уже притоптанного нашими ногами. Отец держал меня руками за лодыжки, я чувствовала его теплую голову между ног. Он смеялся, не выказывая ни малейшего испуга. Что касается меня, я знала, что наступит ночь и мы окончательно потеряемся… и тогда я просыпалась, обливаясь потом.

Так я открыла, что Нечто было во мне с раннего детства, и отец ничего не мог поделать, чтобы избавить меня от него, – он ничего не мог сделать для меня. Для меня его «параметры» были такими, какие навязала мне мать, у него не было собственных «параметров». Для меня отец – это был незнакомец, который никогда не был частью моей жизни.

Иногда я рассматриваю несколько его фотографий, оставшихся у меня. Фотографиям, на которых он уже в конце своей жизни, такой, каким я его знала, – в галстуке, лощеный, ухоженный, я предпочитаю фотографии его в молодости, когда он еще не создал своего образа. С плохим характером, упрямый, гордый, в пятнадцать лет он сбежал из респектабельного дома своих родителей в Ля Рошели, в Париже устроился простым рабочим на стройку и поклялся вернуться домой только с дипломом инженера в кармане. Дипломом, который сам получит. На одной фотографии он – молодой рабочий, в грубых ботинках, слишком длинных и слишком широких брюках, завязанных, похоже, шнурком, в рубашке с засученными рукавами, расстегнутой на груди, со слегка поднятой головой, улыбающийся солнцу на фоне балок и бревен. В руках он держит букет полевых цветов львиный зев. Кому он собирался их подарить?

Он окончил вечерние курсы, сдал экзамены, выиграл конкурс. Продолжая жизнь рабочего, в конце концов стал дорожным инженером. Он очень любил рассказывать о том, как трудно было ему, сыну буржуа, вести утомительный образ жизни подмастерьев. Он расцарапывал себе спину, таская тяжести, а вечером, покончив с делами, рабочие собирались у костра, среди строительного мусора и железного лома, грели воду в больших тазах, выливали ее на него, чтобы он смог снять рубашку, которая из-за высохшей крови прилипала к плечам. Он говорил, что, смеясь, его называли «королевское отродье» из-за его красивых рук и нежной кожи. В нем осталась какая-то тоска по тому братству и той суровой жизни. Больше он уже никогда не стал настоящим буржуа. Это было видно по тому, как он брал в руки инструменты. Мать говорила: «Он не из нашей среды, только посмотри, как он ест». И правда, за столом он наклонялся над тарелкой, как будто прикрывал ее руками, и оценивал ее содержимое с большой серьезностью и удовлетворением. Пищей нельзя разбрасываться. Это ему было чуждо.

Я не помню, по какой случайности у меня дома в одном из ящиков стола сохранились его диплом инженера и свидетельство велосипедиста, а также водительские права и многочисленные справки от работодателей с рекомендациями – ученика, рабочего, мастера, затем инженера. Фотография того периода: на теннисном корте, в полном развороте тела. Чувствуется, что, отражая мяч, он совершает неверное движение. Тело натянуто от пяток до макушки, оно будто опирается на длинную ракетку. Вся его сила в правом запястье, левое плечо поднимает в воздух красивую мужскую руку, утонченную и сильную.

Это был период, когда он еще не был болен туберкулезом, когда он не знал мою мать. Разглядывая его красивые руки, его ослепительную улыбку, его тонкое и мускулистое тело, я думала, что он бы мне понравился.

Он никогда ничем не ранил меня, никогда ни за что не порицал, никогда не ущемлял, и, может, поэтому я никогда не желала иметь другого отца, кроме него.

Спустя несколько месяцев, когда я отважилась говорить о своей галлюцинации и обнаружила, что терроризирующий меня глаз – это был глаз отца. Я поняла, что не его я боялась, а скорее того аппарата, через который он смотрел на меня, и той ситуации, в которой я находилась. Об этом я поведаю позже.

V

Вот уже несколько месяцев, как анархии крови пришел конец. Я была так удивлена, что мне все время мерещилось, что она течет снова. Я продолжала свои обычные проверки. Нет, крови больше не было. Я испытала что-то вроде разгрузки.

Мне необходима была эта радость, которую давало мне отсутствие крови, – для того, чтобы иметь мужество продолжить борьбу против страха. В самые тяжелые минуты умопомрачения, когда обессиленная схваткой с внутренним Нечто я чувствовала искушение открыть ящик, в глубине которого лежали старые таблетки, спасавшие меня от него, я вспоминала о теплых и алых капельках, струящихся по моим ногам, о белье с темными пятнами, о больших сгустках, почти черных и мягких, о скрученных ватных тампонах с дурным запахом, которые я должна была все время менять, и это воспоминание придавало мне мужества бороться дальше. Кровь исчезла. Почему же не исчезало внутреннее Нечто?

Я подводила итог свершившемуся прогрессу. Прежде всего, кровь, и затем тот факт, что я была в состоянии видеться с доктором три раза в неделю, – и всего этого я достигла сама, брошенная в пучину города, внешнего мира, незнакомых людей. Мне было очень нелегко, я тщательно разрабатывала свой маршрут. Я делала остановки на определенных отрезках дороги: магазин, владельцы которого были мне знакомы, кафе с телефоном, темный закоулок, где я расслаблялась и где никто меня не видел, дом какого-то знакомого или просто дерево, казавшееся мне красивым, изгиб тихой улочки – все, что угодно. Если по той или иной причине я сбивалась с пути, меня тут же охватывала паника, оцепенение, меня покрывал пот, а сердце в своей клетке, стремясь выскочить наружу, стучало очень громко, как стучат в дверь глухие. Как бы то ни было, я приходила на сеансы вовремя, а ведь еще три месяца назад я бы с этим не справилась.

Теперь смерть заняла место крови. Она с большим комфортом обустроилась в моей голове.

Смерть в каком-то смысле была более пугающей, чем кровь. Она постоянно носила свои черные вуали, развешивая их по углам моих мыслей, делая их туманными, неясными, неуверенными. В ее руках постоянно сверкала коса, хорошо заточенная для того, чтобы косить все подряд, что только ей заблагорассудится, без объяснений. В ее распоряжении всегда были изящество, гибкость, тонкость, которыми она привлекала меня, так что иногда хотелось протянуть ей руку, чтобы она вывела меня на простор познания, света, покоя. Насколько я помнила, смерть всегда занимала значительное место в моей голове. Сейчас же, расположившись в «кресле», которое раньше занимала кровь, она становилась хозяйкой моего тела, даже самых незначительных его проявлений. Она все время была на месте. Каждую минуту она могла породить абсцесс, рак, зоб, язву, кисту, кровотечение, разложение, инфекцию. Она владела мной целиком, присутствовала в каждом подрагивании век, в каждом вдохе, в любом движении крови или мгновении пищеварения, в каждом глотании, в колыхании желудочков, в каплях слюны, в каждом миллиметре ногтя или волоска. Даже из-за жизни как таковой я боялась смерти. Перед ней я была похожа на водителя гоночного болида, на полной скорости бросающегося в самый крутой поворот. Меня не научили водить эту машину, я летала слишком быстро и не справлялась с виражами.

Почему смерть человеческих существ так абсурдна? К чему траур, спущенные флаги, тягостная музыка, слезы, церемонии, похоронное бюро, барабаны, покрытые вуалью, и этот черный цвет? Почему никто не говорит о червях, о бескровной коже, похожей на мрамор, о ногах, вытянувшихся, как палки, о запахе? Почему трупам закрывают рот и глаза, почему затыкают ватой задний проход? Почему не дать свободу телу в его мутациях, в его загадочных трудах? В чем состояла загадка? Да и существовала ли она вообще? К чему маски, грим? И эти мертвецкие, где трупы то ли вяжут, то ли читают или чаще всего отдыхают, как будто ничего не случилось, в то время как любой знает, что внутри них незаметно идет подготовка к важному изменению материи, сползание от твердого к жидкому, переход жидкого в газ и прах – создание того гармоничного равновесия, который помогает лесам расти, ветру дуть, земле содрогаться, планете вертеться, солнцу греть. Почему им не разрешается участвовать в уравновешивании сил, ритмов, приливов, течений? Я ничего не понимала, я была безумной.

Именно потому, что я была сумасшедшей, моему разуму не было подвластно ничто из того, что делали или хотели другие!

Я боялась других, боялась упасть, когда шла, на тротуар и сгинуть в городской пыли. Я боялась отдать богу душу, лежа лицом к небу, которое видела бы над домами в последний раз, очень далеко, в то время как пешеходы останавливались бы на некотором расстоянии посмотреть, как умирает какая-то женщина. Между ними и мной был бы круг асфальта, полный плевков, окурков и собачьей мочи. Меня страшили их взгляды, смерть, которую они сулили и которую мне навязывало их присутствие и в которой я совсем не разбиралась. Я уже видела свое неподвижное, инертное тело, чуть согнутые ноги, распростертые руки, открытые глаза, устремленные в прекрасную бесконечность над кровлями, над птицами, над самолетами. Я была уже не в состоянии крикнуть им: «Не закрывайте мне глаза, не прикасайтесь ко мне, уходите, я не принадлежу вам!» Я была во власти их, их смерти, и это было страшно.

Страх одолевал меня постоянно. Такой огромный, напряженный, мучительный, что лишь безумие помогало мне справиться с ним. Страх достигал масштабов пароксизма так, что я могла бы взорваться и распылиться. Вместо этого я его терпела и терпела. Мне хотелось быть поверженной, убитой каким-нибудь электрошоком, уколом адреналина, ледяным душем. Я ненавидела доктора, который лишал меня этих средств, но к которому я бежала, не имея больше ни грамма воздуха в легких, ни капли крови в венах, ни одного мускула, никакой духовной силы, ничего, кроме инстинкта, быстро-быстро несущего мои кости и их облачение в самый конец глухого переулка.

Говорить, говорить, говорить, говорить.

«Говорите, говорите все, что вам приходит в голову, старайтесь ничего не выбирать, не раздумывать, не пытайтесь приводить фразы в порядок. Все имеет значение, каждое слово».

Это было единственное лекарство, которое он мне давал, и я пичкала себя им. Возможно, именно это и было оружием против внутреннего Нечто: эта словесная масса, этот словесный поток, этот словесный водоворот, этот словесный ураган! Слова передавали неуверенность, страх, непонимание, строгость, силу воли, порядок, закон, дисциплину, а также нежность, мягкость, любовь, тепло, свободу.

Слова были, как пазлы, подбирая которые я восстанавливала ясный образ маленькой девочки, сидящей в очень правильной позе за большим столом, руки по обе стороны тарелки, с выпрямленной спиной, которая не касалась спинки стула, одна перед усатым господином, который, улыбаясь, протягивал ей какой-то фрукт. Хрустальные солонки с серебряными крышечками, севрский сервиз, звонок, подвешенный к люстре, где на шарике из розового мрамора Коломбина и Пьеро ожидали, что их заставят обняться, и тогда в глубине дома раздастся звон колокольчика.

Слова заставляли меня вновь переживать эту сцену. Я снова была маленькой девочкой. Потом, когда образ исчезал, я, становясь опять тридцатилетней женщиной, спрашивала себя, откуда эта строгая поза, эти руки, сжимающие скатерть, эта прямая спина? Откуда эта неприязнь, это смущение в присутствии отца? Кто внушил мне все это и зачем? Я находилась на кушетке, с крепко сомкнутыми веками, стараясь еще немного удержать ту девочку. Я была одновременно и ею, и в то же время собой. И все становилось понятно. Я начинала видеть четко очерченные контуры властвования матери. Чтобы найти себя, надо было найти ее, разоблачить, окунуться в тайны семьи и моего класса.

Я закрывала глаза и была маленькой девочкой, лежащей на своей кровати, гладко застелено белье, на стене у изголовья распятие. Я видела кукол, расставленных по росту. В камине угасало пламя, порождая в комнате будто сверкание жерла вулкана и рассеивая тени. Мой взгляд был направлен на закрытую дверь.

Я ждала свою мать. Я боролась со сном, чтобы не пропустить момент ее появления. Я была послушной. «Если не будешь послушной, я не приду сказать тебе „спокойной ночи“».

Я начала говорить о матери и не останавливалась больше до самого конца своего анализа.

На протяжении долгих лет я окуналась в нее, как в темную пропасть. Так я познакомилась с женщиной, которую она хотела из меня сделать. Я должна была день за днем принимать то упорство, с которым она создавала совершенное, по ее мнению, существо. Пришлось оценить силу воли, с которой она деформировала мое тело и мой разум, чтобы заставить их идти по пути, избранному ею. Именно между той женщиной, которую она хотела создать, и мной водворилось внутреннее Нечто. Моя мать сбила меня с моего пути, и эта работа была так хорошо, так скрупулезно проделана, что я этого не осознавала, и не отдавала себе в этом отчета.

Сейчас, вспоминая о своей матери, я понимаю, что в детстве и юности любила ее до умопомрачения, потом ненавидела и в конечном итоге покинула ее по своей воле, незадолго до ее смерти, которая, кстати, поставила финальную точку в моем анализе.

Теплые ночи юности, когда я не спала. Когда, после долгого переворачивания в кровати с боку на бок, чтения до того, что переставала видеть, я вставала и не знала, что я ищу. Я бродила по просторной, погруженной в сон квартире, по коридору в форме буквы U; одно из ответвлений этого U шло вдоль комнат, основание выходило на гостиную, другое ответвление, проходя через столовую, вело на кухню. Я так хорошо все это знала, что мне не нужен был свет. Кстати, мне всегда нравилось ходить в темноте, когда тьма и тайна соединялись с тревожным возбуждением, которое дети иногда испытывают, но не могут ни распознать, ни тем более выразить. Вся моя жизнь была впереди, вся та жизнь, которой я так жаждала и которая так меня пугала!

В этих передвижениях на ощупь, когда я миновала первый поворот коридора, мне часто случалось вырваться из одиночества с помощью далекого света, который отбрасывал на стекла дверей гостиной красные и золотистые отблески. Один из этих отблесков неправильной формы из-за дефекта одного окошка округлялся в форме глаза, искажая чистую прозрачность стекла. Эти мерцания свидетельствовали о том, что мать была там. Я продвигалась вперед быстрее и спокойнее. Доходила до прихожей с дверью, ведущей на черный ход. Останавливалась на границе темноты. В конце коридора, залитая светом, тем более ярким, чем глубже был мрак, в котором находилась я, стояла она с большим стаканом вина в руке. Стояла неподвижно, печально и умиротворенно, смотрела вдаль, очень далеко. Иногда она пила большими глотками, закрыв глаза. Мне казалось, что это доставляет ей удовольствие. Выпив стакан до дна, она заходила в полутемную кухню, открывала холодильник, освещающий ее в несколько хмельном состоянии, вынимала бутылку, наполняла стакан, затем выключала свет и на ощупь направлялась в свою комнату, держа подкрепляющую жидкость в руке. Она закрывала дверь на ключ. Я знала, что больше она не шелохнется до следующего утра.

Когда она находилась на кухне одна, освещенная лампой, и я видела, как она пьет белое вино, мне страшно хотелось быть тем вином. Мне хотелось сделать для нее что-то хорошее, сделать ее счастливой, мне хотелось привлечь ее внимание. Я обещала себе найти сокровище и подарить его ей.

Я так много думала о сокровище, что в часы послеобеденного отдыха начинала потеть от возбуждения. Ведь в земле кроются драгоценные камни! Поэтому я должна была выйти на манящее солнце, на густой, как сироп, воздух. Я прыгала через окно, закрывала за собой ставни и начинала бродить по винограднику. Сидя на корточках, я ковыряла землю. Ковыряла, пока не начинала ощущать в руках боль, пока мне не начинало казаться, что ногти мои отрываются. Я искала камешки, не похожие на другие. Я набивала ими карманы. Может, среди них действительно были бриллианты, изумруды, рубины? Какой сюрприз я преподнесу ей! Ее лицо смягчится, она обнимет меня, полюбит.

Еще меня привлекали чашечки некоторых цветов, главным образом конопли, аароновой бороды. От того, что я видела внутри, когда внимательно их рассматривала, у меня кружилась голова: золотой и огненный бархат, капли эликсира, дамасская ткань, атлас. Уж точно там должны быть сказочные ларцы с драгоценностями. Я кромсала цветы и ничего в них не находила. Вечером перед представлявшимся ее взору зрелищем сорванных цветов она отчитывала меня строгим голосом: «Ты не любишь цветы, а я их люблю, не порть их!».

Увидев камешки, которые я, затаив дыхание, с огромным волнением вынимала из кармана, торжествуя от мысли о чуде, которое они, безусловно, содержали и которое так украсит ее жизнь, она говорила мне: «Не держи эту гадость в доме».

Также были еще камыши и бамбук. Футляры, образуемые кольцами на их стволах, казались мне ларцами для редких вещей. Должно быть, именно там находятся вещицы, принадлежавшие китайским мандаринам, которые она коллекционировала. Я выдергивала густолистые и острые стебли этих растений и исследовала каждую трубочку. Я находила там белые комочки, похожие на хлопок, изредка маленькие и хрупкие капсулы, занимающие все отверстие. Но ничего другого, ничего, ничего. Когда я уставала от накопленных разочарований, я вынимала сердцевину из верхушки стебля и изготавливала себе пронзительную свирель. Моему примеру следовали остальные дети, и мы вместе оглушительной оравой начинали игру в прятки или догонялки.

Ни вещицы мандаринов, ни драгоценности, ни куски чистого золота никогда не покидали моей головы насовсем.

Но у меня, по крайней мере, были хорошие оценки в школе.

Со временем и по мере того как мои знания становились обширнее, я узнала, что наша земля не была ни золотоносной, ни алмазоносной, ни вообще драгоценнокамненосной. Я узнала, что в камышах не могло быть вещиц китайских мандаринов, потому что эти вещицы были изготовлены из слоновой кости, которой нет в наших краях, и они принадлежали официальным лицам, жившим в Китае, за тысячи километров от нас. Я узнала, что красота цветов для тех, кто любил их, была сама по себе сокровищем и не производила сокровищ другого рода.

Зато я открыла существование и смысл денег, натурального и денежного обмена. Я стала продавать старые книги и старые бутылки, коллекции «Illustration» и «Marie Clairе», валявшиеся в кладовых. Я сравнивала сумму моих деньжат с ценой самой маленькой запонки мандарина, выставленной в антикварных лавках. Подсчет показывал безнадежный результат. Я отдавала себе отчет в ее вкусах и в ее потребностях. Для нее, любившей только «дорогие вещи», на базаре не было ничего, что было бы мне по карману. Двери ее счастья были, таким образом, закрыты для меня, ибо я думала, что могу открыть их лишь с помощью подарков. Любовь моя, по всей вероятности, не была тем ключом, который мог подойти к этим дверям.

Тогда я бессознательно убежала в мир грез, презирая ошибки раннего детства, нелепость поисков, глупость моих надежд. Все эти напрасные усилия заставили меня отвергнуть себя, стыдиться себя. Но я обнаружила, что могу кое-что выдумывать только для себя одной, тайно.

Кроме учебы, которая давалась мне легко, я все время занималась тем, что превозносила себя, придавая себе значительность.

Как только я возвращалась домой, я убегала на террасу, где организовывала мировые, космические чемпионаты. Одна против вселенной, но с такой волей к победе, с такой огромной потребностью выразить себя, что я никого не боялась, даже желала противостояния.

На террасе, пол которой был покрыт терракотовой плиткой, ничего не было, кроме груды поленьев. Было лишь небо. Стрижи тысячами кружили над головой, пронзительно пища. Был еще городской шум, но его я не помню. Я вспоминаю лишь небо, стрижей и красную эспланаду, на которой я рисовала клетки для классиков. Все девочки класса, все девочки школы, все люди, которых я знала, «были там», не отсутствовал никто. Посмотрим, кто выиграет.

Выбор битки был особенно важен. Самой лучшей биткой была коробка из-под таблеток Вальда, набитая землей. Но, прыгая как одержимая, я быстро повредила металл, дно коробки отпало, как дно обычной консервной банки. Это была драма, так как у меня не было денег. Значит, теперь нужно было ждать, когда кто-нибудь из семьи простудится, и за неимением лучшего играть первой попавшейся коробкой от таблеток, а это скомпрометировало бы чемпионат.

Я играла за всех по очереди со страстью и напряжением, равным для каждой особы, которую я в данный момент представляла. Когда наставал «мой черед», я дрожала от страха. Часто я играла лучше за других, чем за себя.

– Давайте, барышня!

Этой барышней на сей раз была я! Лодыжка напрягалась – лодыжка, чья гибкость была залогом успеха. Я со всей строгостью следила за соблюдением правил, особенно когда очередь доходила до меня. Я не довольствовалась полупобедой. Самое незначительное прикосновение пятки к черте – и исключение из игры. Я много раз пробовала жульничать в свою пользу, но ни разу в таких случаях не получила удовольствия от победы. Когда я впрыгивала в клетку «рай», это и на самом деле был рай. Там я могла постоять на обеих ногах и расслабиться. Я просчитывала свои возможности. Я никогда не думала, что играю вместо той, которая в данный момент лидирует на соревнованиях, я хотела переиграть ее. И вновь начинала скакать на одной ноге.

Когда меня принимались искать и звать на ужин, обычно было уже темно, но я продолжала четко видеть нарисованные мелом линии, разграничивающие мое поле боя. Стрижи исчезали с закатом солнца.

Я организовывала и соревнования по игре мячом об стену, по игре в бабки, соревнования по прыжкам со скакалкой, по йо-йо. Все зависело от того, во что чаще всего играли на переменах во дворе школы.

Когда мне случалось становиться чемпионкой мира, я чувствовала такое удовлетворение, что начинала полностью понимать, что имела в виду мать, говоря о благотворности причащения. Она утверждала, что, войдя однажды в душу, Христос дает тебе счастье, доброту, мудрость, мир – именно то, что чувствовала я, выиграв изнуряющий чемпионат.

Я прошла причастие и с почтением ожидала его сакрального воздействия на меня. Но его не было. Меня пугал тот добродушный человечек в лохмотьях и с бородкой, который гулял по кавернам моей души. В то же время мне было очень страшно за него, за его переход изо рта в сердце по чудовищно крутому пандусу в моей гортани. Я учила на уроке катехизиса, что в маленькой облатке весь Бог находится целиком. Так как было военное время и надо было на всем экономить, священник делил облатки на четыре части. Чем меньше был кусок, тем меньше было то существо, которое содержалось в нем и тем больше были его шансы затеряться в хитросплетениях моего организма.

Я была слишком озабочена тем, что происходило внутри моего тела. Когда я была маленькой, мать сказала мне однажды: «Если проглотишь косточку черешни, в твоем животе вырастет черешневое дерево». Из этого я заключила, что, если я проглочу косточку винограда, во мне вырастет виноградная лоза, если косточку абрикоса – абрикосовое дерево и т. д. Я ела фрукты с большой осторожностью и, если, не дай бог, случалось проглотить косточку, я не могла заснуть. Я чувствовала, как внутри меня растет дерево, ждала, что с минуты на минуту увижу его ветки, отягощенные фруктами, выходящими через ноздри, уши, рот, я чувствовала, как пальцы превращаются в корни. В конце концов меня вырывало и лишь после этого я засыпала. Потом я чувствовала, как она берет меня на руки, поправляет мне волосы, меняет белье, разглаживает простыни и наволочку. Я была на седьмом небе, ощущая полное счастье. Я слышала, как она говорила няне: «Видимо, она не переваривает вермишель из супа. Смотри, вся вермишель целая».

Я засыпала в ее объятиях, тесно прижавшись к ней, я была самой счастливой маленькой девочкой на свете.

Возвращаясь вновь к чемпионатам, хочу отметить, что они были очень важны для меня, потому что я часто побеждала, и победы втайне придавали мне значительность, которой у меня никогда не было. Я чувствовала себя достойной ее, ее строгости. Объятия, эмоции, все это годилось лишь для слабых девочек! Я больше не принадлежала к ним. Я умела бороться, показать свое благородство, честность, наконец, доброту. Разве не этого она хотела – доброты? И я буду еще лучше, по-настоящему приобщившись к религии, к которой она так привязана. Так я приняла решение сопровождать ее на утренние мессы.

Я была в том возрасте, когда отрочество уже наполняло в мой разум, бродило по моему телу и укрощало его. Я шагала рядом с ней рано утром. Наши шаги раздавались по асфальту. Говорили мы мало. Ранец тяжело давил мне на спину. Тяжело оттого, что мои чемпионаты и, в первую очередь, мать мешали мне готовить уроки. Вот и сегодня мне придется сделать их немного погодя, как только я выйду из церкви, по дороге в школу, в автобусе, затем в трамвае.

– Ты уверена, что ничего не ела и ничего не пила?

– Уверена. Я очень внимательно чистила зубы, старалась не глотать воду.

– Хорошо. Сколько времени ты не исповедовалась?

– Десять дней.

– Много. Не будешь исповедоваться вместе со школой?

– Буду, завтра.

– Тогда лучше не причащаться ни сегодня, ни завтра утром. Мы опаздываем, у тебя не будет времени исповедаться перед мессой.

На исповеди я всегда говорила одно и то же: «Отец мой, я лгала, была непослушной, алчной, говорила нехорошие слова». Все. Зря я ломала голову, ничего другого на ум не приходило. Хотя так быть не могло, ведь она говорила мне, что даже святые грешат по меньшей мере семь раз в день. Но положение оставалось без изменений, и я, не осмеливаясь взглянуть на пастора через деревянное заграждение, быстро тараторила: «Я лгала, была непослушной, алчной, говорила нехорошие слова».

– Это все?

– Да, все.

– Ты не согрешила против чистоты, дочь моя?

– Нет, отец мой.

– Никогда?

– Никогда.

Я не понимала, что он имел в виду.

– Хорошо, читай Покаяние.

Наступала моя минута славы. Я знала его наизусть, старое и новое. Во время войны слова его изменились, чтобы людям было проще. Мне нравилось, что Церковь обновлялась!

– Бог мой, каюсь в том, что обидела Тебя, ибо Ты бесконечно добр и снисходителен и Тебе претит грех. Твердо обязуюсь по Святой Милости Твоей больше не обижать Тебя и полностью покаяться.

– Для покаяния трижды прочтешь «Аве Мария» и трижды «Отче наш». Иди с миром, дочь моя.

Произносится покаяние, а пальцы в это время перебирают четки: бусины для «Отче наш», затем бусины для «Аве Мария». У меня дома была целая коллекция четок. Золотые, серебряные, хрустальные, аметистовые, имитации из Лурда, Иерусалима, из Рима, благословленные Папой, четки бабушки, прабабушки, четки матери со свадьбы, с первого причастия, с обручения в двадцатилетнем возрасте. Нужно было владеть специальной техникой, чтобы без ошибок дойти до последней бусинки в конце молитвы. Я редко доходила. Или была уже на последней бусинке, а оставалось произнести еще полмолитвы – тогда я долго вертела эту бусинку между двумя пальцами, большим и указательным, или, наоборот, я уже заканчивала молитву, а оставались еще три бусинки, тогда последние слова «Да будет так» приходилось делить по бусинкам: бусинка «да», бусинка «будет», бусинка «так».

Во время мессы она была очень сосредоточена. Она стояла на коленях в течение почти всей службы. Я подражала ей, и, когда мы выходили из церкви, мои колени были изборождены глубокими косыми канавками от соломенной скамеечки для молитвы. Я смотрела на нее, чтобы все делать в точности так, как она. Я отмечала ее красивый профиль, прямой нос, хорошо очерченные губы, веки, покрывающие ее зеленые глаза, серую мантилью, легко спадающую на вьющиеся волосы, ее скрещенные руки королевы, длинные, белые, восхитительные, с блестящими отполированными ногтями.

В церкви не было почти никого: две-три старухи, ютившиеся в тени бокового нефа, и мы вдвоем в первом ряду на семейных скамеечках для молитвы. Тогда она исполняла роль ризничего, давала полагающиеся ответы и звенела в колокольчик. Мы еще и пели. У нас обеих были глубокие голоса. Превращение хлеба и вина в кровь Христа, причащение, напряженность этих моментов, которую мне не удавалось почувствовать, что вынуждало меня еще ниже опустить от стыда голову, – все заставляло меня еще усерднее молиться, размышляя над сказанным.

«Introibo ad altare Dei. Ad Deum qui laetif icat juventutemmeam.

Ecce agnus dei, ecce qui tollit peccata mundi.

Domine non sum dignus ut intres sub tectum meum. Sed tantum dic verbo et sanabitur anima mea».

Я понимала латынь, перевод был простой: «Боже, я недостойна, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово – и исцелится душа моя».

Пусть Он скажет, в конце концов, это слово! Чтобы я наполнилась благодатью! Чтобы и она возлюбила меня! Ничего. Ничего, кроме солнца, восходящего как чудо и проникающего сквозь витраж за алтарем. Распятый Христос с пронзенными ногами и руками висел теперь в ярко-красном свете, его худые бедра были покрыты расшитой тканью.

Потом следовал бешеный бег по садам парка Галлан с открытой книгой в руках, с незастегнутым ранцем, в помятой форме. Задание по истории, задание по математике. После этого в трамвае на коленях перевод с латыни или на латынь, сочинение. В трамвае трясло, шатало.

– Мадемуазель, ваша тетрадь похожа на тряпку!

И не без основания, как будто у меня есть время чертить прямые линии, писать заголовки и подзаголовки разными цветными чернилами, ставить дату!

– И потом, какой почерк!

Это было правдой, и трамвай здесь был не при чем. Почерк мой был, как и моя вера: сколько ни старайся, ничего не получается. Я бы все отдала, чтобы писать «Д», как Соланж Дюфрен, или «М», как моя мать. Кроме того, я оставляла пятна и помарки. Мои авторучки никогда не были в порядке.

– Жаль, тема раскрыта хорошо, но я снижаю оценку на два балла за внешний вид сочинения.

Мне было безразлично, ибо оценки ее не интересовали. По крайней мере, она интересовалась только плохими оценками. Своим красивым пальцем она проводила по колонке цифр и останавливалась на тех, что были ниже десяти баллов.

– 6! Ты получила 6 (или 4 или 3).

– По рукоделию.

– Но рукоделие очень важно. Ты должна уметь подшивать вещи и пришивать пуговицы. Ей богу, что нам с тобой делать? Недотепа.

Недотепа! Недотепа равнялась дурехе, чернице, пугалу, хламу, вшивой, уродливой. Это было что-то вялое, перебродившее, липкое. Ни в коем случае не похожее на образ, который я создала о ней и на который мне хотелось равняться. При выходе после мессы от нее пахло лавандой. Ее излишне плотное тело с широкими бедрами, но с тонкими и изящными голенями было одето в безупречный габардиновый костюм серо-голубого цвета классического покроя. Мокасины блестели.

Она садилась в автобус, который вез ее на городские холмы, туда, где она принимала уличных детей. Это была конечная остановка. Ее знали все: контролеры, водители, инкассаторы. Каждое утро они были рады ей. Дарили ей букетики анемонов, желтых нарциссов или анютиных глазок в зависимости от сезона. Преподносили ей любовно приготовленные домашние пряники. Приносили даже разодетых, как на праздник, новорожденных.

Прежде чем нам расстаться, она «рисовала» большим пальцем маленький крестик на моем лбу и прощалась со мной: «Иди и учись хорошо!»

Я бежала в направлении школы, оставляя ее в окружении бедняков, счастливых, что видят ее, прикасаются к ней, слышат ее.

Тот знак на лбу был клеймом. Мне казалось, что его видят все. Я представляла его себе густым лишайником, выпуклым и мягким, покрывающим буквы, выгравированные на камне старых влажных могил.

Религия занимала в моем детстве весьма значительное место, так как помогала мне приблизиться к матери. Сама по себе религия ничего не значила для меня, ибо во мне никогда не было ни веры, ни благодати. И не потому, что я не молилась, не умоляла Бога ниспослать на меня ту манну небесную, которая утихомирила бы мое волнение, чувство вины, ведь я, разумеется, не обладала теми христианскими добродетелями, о которых мне твердили. Во время безмолвных молитв, которые я обязана была совершать (так как я посещала религиозную школу, а мать молилась постоянно), я умирала от скуки. Мне не удавалось медитировать. Если мне велели, например, полчаса размышлять о христианской добродетели, я следовала примеру всех остальных – опиралась головой о ладони и говорила про себя: «Любите друг друга, это прекрасно. Мы должны любить друг друга, хотя это и нелегко, потому что некоторые люди лишены желания любить, к тому же есть такие, которых хочется любить, но они не разрешают любить себя». И это было все. Здесь я останавливалась и начинала думать о чем-то постороннем, остановив взгляд на детали своей одежды или на рисунке ткани. Каждый раз я отвлекалась, мысль незаметно соскальзывала, и я думала о том, о чем не должна была думать: о том, что я буду делать на перемене или после мессы, или в следующий четверг. Я не могла заставить себя не думать о таких вещах, и мне было стыдно. Я старалась изо всех сил остановить это баловство и по-настоящему страдала, что мне не хватает силы воли сосредоточиться. Поскольку я была уверена, что рай и прощение Господа Бога можно достичь только жертвой, страданиями, трудностями и бедностью, я делала вывод, что, согласно логике вещей, моя дорога ведет прямо в ад и что в такие моменты сам Бог хмурит брови и плачет от огорчения, которое я ему причиняю. Я падала духом от угрызений совести: я обидела Бога, которого любила мать, для которого она жертвовала всем. Это было неразрешимой проблемой.

Поэтому, если уж я не могла подчиниться внутренне, я должна была делать это хотя бы внешне. Правильная, вежливая, хорошая ученица, аккуратная, добродетельная, послушная, бережливая, услужливая, застенчивая, милосердная, честная – все это давалось мне с грехом пополам, потому что мне слишком нравилось веселиться и смеяться. Я пачкала свою одежду, царапала руки, мои тетради пестрели пятнами и помарками. И все же я была хорошей девочкой, не слишком серьезной, но добродетельной, честной и прилежной ученицей и прилагала серьезные усилия к тому, чтобы вести настоящую религиозную жизнь.

В действительности единственными минутами, когда мое поведение соответствовало религиозному, были минуты восторга, вызванного некоторыми библейскими историями. Например, историями о чудесах, когда Иисус шагал по воде, когда умножал хлеба и рыбу, когда излечивал больных или воскрешал мертвых. Я задумывалась, и тогда мне по-настоящему нравился Иисус как истинно одаренная личность, которую я хотела бы увидеть воочию, с которой с радостью гуляла бы по дорогам Галилеи или по другим местам. Да, мне было бы приятно попасть в рай, встретить его и присутствовать при совершении им чудес. По той же причине во время мессы мне нравился момент превращения, когда хлеб и вино становились телом и кровью Христа. Однажды я заметила, что просфора не похожа на хлеб, и тогда мама объяснила мне, как и зачем готовились просфоры и что только протестанты едят хлеб, когда причащаются. Я подумала, что вдруг я согрешила, желая хлеба, и начала смотреть на просфору так, будто она – большой круглый хлеб, какой изображен на картинах Тайной Вечери. Как бы то ни было, я чувствовала себя очень счастливой в день Пасхи, и ломтики кулича, что раздавали во время большой мессы, казались мне очень вкусными. Мне нравилась и церковная музыка. Некоторые песнопения очень волновали меня, особенно Stabat Mater в Страстную пятницу. У меня был низкий голос, а в девичьих хорах всегда были высокие. Чтобы поднять голос до их уровня, мне приходилось морщить лоб и следовать за музыкой, вставая на цыпочки. Это вызывало головокружение и легкую мигрень, которые я высоко ценила. Мне казалось, что эти недомогания являются мистическими знаками.

Единственными медитациями, которые действительно были наполнены смыслом, были те, в которые я углублялась каждый вечер после молитвы, стоя на коленях перед крестом, висящим на стене у изголовья кровати. Сам крест был из черного дерева, Иисус – из слоновой кости, как и что-то вроде ленты над его головой, на которой было написано INRI, гвозди были бронзовыми. Этот крест мне подарили в день первого причастия. Мать в подробностях рассказала, из каких ценных и благородных материалов сделана фигура. «Знаешь, это очень красивый крест, большой ценности, настоящее произведение искусства». Ничто не бывает слишком красивым, когда речь идет о Боге. Так что вечером я восхищалась одновременно черным деревом, слоновой костью, бронзой и истерзанным Иисусом. Я долго изучала гвозди. Относительно гвоздей на руках я представляла себе, что с ними все было просто – они легко проникли между костями, но с гвоздями на ногах, вероятно, было труднее, но ведь их все-таки прибили. Эта история причиняла мне боль в ногах. И терновый венок! Невозможно откинуть голову назад, она ударилась бы о крест, таким образом терн еще глубже вонзился бы в череп. Он сумел найти лучшее положение, голова вперед, подбородок на грудь. Рана в форме треугольника почти ни о чем мне не говорила, его тело было таким худым, кости выпирали, словно каркас брошенной лодки, или как у тех несчастных собак, которые рыщут по помойкам. Над этой худобой я размышляла больше, чем над треугольником раны, чуть заметной на слоновой кости. Ноги, напротив, были очень мускулистыми, как у атлета. Затем целомудренно прикрывающая его ткань. Это было совсем другое! Эти красивые ноги, эта тайна за лохмотьями… Я недолго задерживалась в той зоне, и все же именно она вызывала у меня слезы на глазах, когда я думала, что он умер за меня. В завершение я тыкала гвоздиками в кончики пальцев, они должны были причинить мне немного боли. Я думаю, что мне действительно пришлось бы по душе, если бы появилась кровь, но до этого никогда не доходило. Затем я быстро осеняла себя крестом – это был своего рода магический акт – и, гоп, одним прыжком я оказывалась в постели с приятным запахом порошка для стирки на пуховой подушке, которую я страшно любила и которую крепко обнимала. Я не осмеливалась даже в разгар лета оставить обнаженной ногу или руку, чтобы, не дай бог, грязные демоны из-под кровати не схватили и не потащили меня в ад. Я видела в старом катехизисе моей прабабушки две большие иллюстрации: смерть христианина и смерть грешника. Христианин умирал полулежа, поддерживаемый в своей агонии ангелами с красивыми крыльями, его глаза были устремлены ввысь к свету Господа, сияющему поверх балдахина с кистями. У христианина была безукоризненная ночная рубашка, застегнутая у шеи и на рукавах, красивые гладкие простыни, его руки, украшенные нитью четок, были соединены для молитвы. Что касается грешника, он лежал на отвратительной кровати, которая была в страшном беспорядке, содрогался и корчился. Дьяволы с хвостами в виде стрел, вооруженные трезубцами (по этой причине я всегда думала, что Нептун – дьявол), тащили грешника за руки и за ноги под кровать, к адскому огню, из которого поднимались языки пламени, уже коснувшиеся жалкой мебели в убогой мансарде, где происходила эта агония.

Я, однако, понимала, что не это важно, знала, что должна гнать от себя эти картины, какими бы сакральными они ни были, чтобы размышлять о том, что «Бог является чистым духом» или что в святой троице «Бог един в трех лицах: Отец, Сын и Дух Святой». И здесь история принимала дурной оборот. Отец в сандалиях и с бородкой, Сын в крови, крест, наконец, Святой Дух, эта птица! Загадка. Птица превращалась в чайку, а чайка летела на мой излюбленный пляж, где волны, утес, зонты от солнца и… мальчик, который мне нравился! Я грешила, грешила, беспрерывно грешила. Любое удовольствие затуманивалось сознанием этого. У меня не было уверенности в себе, и было трудно переносить эту неуверенность. Для того чтобы нравиться матери, я не должна быть грешной. А я была грешницей, и большой грешницей.

Единственными минутами, когда я находилась в полной гармонии с матерью, когда была уверена, что хорошо понимаю ее и не делаю ничего из того, что ей не понравилось бы, были минуты, когда мы гуляли по садам.

Все каникулы и все лето мы проводили в семейном имении. Пришла война и лишила нас возможности (я была в восторге!) проводить лето во Франции. Так что мы жили в имении на протяжении трех длинных жарких месяцев, курсируя между фермой посреди виноградников и дачей на берегу моря, между которыми было несколько километров по пыльным дорогам, наполненным оглушительным треском цикад.

Мои счастливые воспоминания, мои настоящие корни связаны с фермой. Они, как гирлянды на рождественской елке. Почему? Потому что там я проводила свои каникулы, и время принадлежало мне в гораздо большей мере, чем когда я ходила в школу? Благодаря бесконечному пространству? Ферма – это был Алжир, а город – это была Франция. Я предпочитала Алжир.

Мне нравились равнины и красноватые холмы, покрытые виноградной лозой, аллеи эвкалиптов, дикая и бедная растительность лесов, состоящих из хилых сосен, фисташковых деревьев, кустарников терна и земляничника, сухая земля, покрытая низкорослым тимьяном. По сравнению с этими просторами плодородность и буйство зелени орошаемых мест казались мне обыденными и прозаичными.

Над виноградниками плыл мягкий запах рыхлой земли. В садах с утра до вечера творилось что-то невообразимое для обоняния: жасмин, апельсины, инжир, кипарисы и в заключение после вечернего полива, именно тогда, когда земля открывала свое сердце прохладе, тонкий и озорной аромат маттиолы. То же самое происходило и с красками. На фоне красной глины строгих обработанных полей мелькали черно-зеленые виноградники и серовато-зеленые маслины, бежевые виноградные корневища и стволы – и все это, конечно, под сплошной голубизной ярко сияющего неба. Вблизи водоемов, правда, встречались и другие цвета – красно-багровый, желтый, индиго, белый, светло-розовый, апельсиновый, фиолетовый, цвет изумруда, бирюзы, сапфира, аметиста, бриллианта. Мне хотелось танцевать посреди них с колокольчиками на ногах и руках, чтобы все узнали о моей радости.

Дом был низкий и солидный, построенный первым прадедом из Бордо, который хотел, чтобы он был похож на строения его родины: простой, практичный, прочный и просторный. Вначале эта была укрепленная ферма, огороженная забором высотой в пять-шесть метров. Когда я в первый раз увидела ее, оставалась только часть этой высокой, огораживающей двор стены, пронзенная огромным порталом из толстых балок. Внутри дома комнаты были просторными и сообщались между собой. Большой зал, протянувшийся вдоль всего фасада, был благоустроен для взрослых, которые любят портвейн, сигары и классическую музыку. Через стекла окон, за двумя романтического вида кустами перца, с которых ниспадали кружевные листья и гроздья красных шариков, можно было видеть бескрайний прекрасный виноградник.

Спокойное и заботливое обслуживание обеспечивали слуги-арабы. Для сервировки праздничных обедов они надевали вышитые жилеты, широкие полотняные штаны, шарфы кричащих тонов и золотые цехины на татуированном лбу. Их голые ноги передвигались бесшумно по черным и белым плиткам дорожек. Их руки, красные от порошка из листьев лавсонии, почтительно несли семейное серебро.

На треугольным фронтоне дома между небом и землей была вписана дата постройки – 1837.

Ферме принадлежали обширные сады. Во-первых, сад для прогулок: партеры, аллеи розмарина с короткими ветками, растительные арки – одна в форме беседки, покрытой большими звездообразными цветами жасмина. Вечерами, когда оставался без дела, его срывал садовник Юсеф. Он закладывал несколько связанных веточек жасмина за левое ухо, торчащее из-под шелкового тюрбана, и, где бы ни проходил, оставлял за собой ароматный след. Он был жадный и никому не давал таких цветов, лишь мне изредка. Этот сад почему-то наводил на меня скуку. Я считала его красивым, но правила поведения в нем не устраивали меня. Я предпочитала сад, где цветы и растения можно было рвать, а также огород.

Рано утром мать брала корзины с плоским дном, садовые ножницы, и мы отправлялись.

Мне безумно нравилось первая половина этих дней, которую мы проводили в еще весьма прохладной утренней зелени. Я открывала для себя новые цветы и новые листья, которые нам приготовила ночь. Иногда мы подолгу ждали, чтобы расцвела какая-нибудь роза или какая-нибудь далия. Мы садились около цветочного бутона, чтобы проследить за его раскрытием. Вначале маленький, он понемногу набухал, открывался сверху так, что становились видны бесцветные лепестки, еще сморщенные и прилипшие друг к дружке. Затем в один прекрасный момент бутон начинал распускаться, растягиваться во все стороны, как лифчик испанской прачки, которой никак не удавалось спрятать свои пышные груди.

– Когда раскроется, мы сорвем его и со всех сторон окружим букетом бархатцев, их желтый цвет прекрасно подойдет ему, и еще розами, бледными, теми, что растут в аллеях с миндалем, перламутрового цвета. Я думаю, букет будет еще краше, чем в прошлом году.

Так, увлеченные, довольные, мы занимались сбором цветов, чтобы освежить или заменить букеты в доме. Иногда в холле при входе она составляла букеты, достигающие двухметровой высоты, с ветками мушмулы и стеблями юкки – растения с густыми белыми, расположенными в форме пирамиды цветами.

Аранжировка цветов была частью воспитания молодой девушки моего сословия. Мать в этом преуспевала, а мне просто нравились цветы, их запах, окраска, форма и тайна их сердцевин, в которых я, будучи маленькой, хотела обнаружить вещицы китайских мандаринов. Я никогда не теряла надежды, что когда-нибудь найду то, что сделает ее счастливой, еще счастливее и красивее, и это рассеет непонимание между нами, и станет возможным то, чего, не знаю почему, не было сейчас, – я, наконец, целиком и полностью понравлюсь ей.

Во время ее уроков по составлению букетов я ладила с ней лучше всего. Она учила меня, как располагать цветы в вазе, советовала выбирать сосуды в зависимости от гибкости стеблей. Она показывала мне, что какие-то комбинации составить сложно или вообще невозможно из-за нежности некоторых цветов, не соответствующей строгости других.

По утрам мы обязательно проводили часть времени в огороде, пахнущем сельдереем и помидорами.

Овощи – какие драгоценные предметы! Баклажаны, дыни, тыквы, горький перец, помидоры, огурцы, бобы, кабачки, фасоль – все свежие, зрелые, пышущие здоровьем, ярко или тускло блестевшие в глубине своих больших листьев. Петрушка, морковь, брюква, репа, салат, лук, шнитт-лук, дягиль – все они, красиво разложенные зелеными грудами, гладкие или колючие, распространяли запах здоровой пищи, семейного стола, спокойствия, тепла. Цветы чеснока на концах длинных стеблей выставляли напоказ свой нежно-розовый цвет над красным, фиолетовым и зеленым.

Затем следовали деревья – апельсины во все четыре времени года, мандарины, лимоны, грейпфруты, мушмула. Под ними, там, где еще сохранялась прохлада ночи, мы останавливались, чтобы полакомиться сочным фруктом.

В сезон фиалок мы всегда завершали свою прогулку, пройдя по широкому тенистому участку, где они цвели, и составляли из них круглые, приятно пахнущие букеты. Длинные руки матери проворно искали и находили цветы под широкими листьями, окропленными росой.

VI

Французский Алжир пребывал в полной агонии. Было время, когда, как утверждают специалисты, войну в Алжире выиграли, с военной точки зрения, французы. Лучшие наши солдаты, те, которых только что жестоко били в Индокитае, организовали в здешних каменистых горных местностях большое побоище: мальчишки из контингента, молодежь из Сен-Мало, Дуэ, Роанна и из других мест (всех будут клеймить каленым железом, как животных больного стада), в шлемах, сапогах, с автоматами, на бронемашинах, получили приказ соревноваться в том, кто убьет больше алжирских партизан, худых и фанатичных. Дети Франции гибли в рукопашных боях, выблевывая свои кишки и свой патриотизм, другие гибли еще страшнее. В конце концов бойня закончилась потому, что не осталось бойцов. Алжирские партизаны, те, которые смогли вырваться невредимыми, бежали в города, где становились героями и где, как в сказках, слова, вылетавшие из их уст, превращаясь в бриллианты и розы, звучали и во дворцах, и в простых кварталах.

Итак, битва триколора закончилась. По мнению французского министра обороны, в Алжире уже не было войны. Сюда не направлялись ни орудия, ни снаряды, ни пулеметы, ни гранаты, ни напалм. Во внушительной конторской книге французской экономики царила полная безмятежность, ибо ямы, электроды, удары кулаками по морде, удары ногами в живот и по яйцам, папиросы, погашенные о соски, и пулеметные очереди – все это здесь казалось чепухой. Пытки не принимались во внимание, а следовательно, не имели никакого значения, не существовали. Пытки существовали лишь в воображении и не представляли собой ничего серьезного.

Но что бы ни говорилось, французский Алжир находился в бесславной агонии, в полном упадке, в мерзости и крови гражданской войны, потоки которой струились с тротуаров на дорогу, вдоль швов между цементными плитами, привнесенными цивилизацией. Это был предел подлости, неистовый отпор арабов, их жуткие методы расплаты: разорванные на куски тела, отрезанные половые органы, повешенные зародыши, свернутые шеи.

Мне кажется, что внутреннее Нечто укоренилось во мне навсегда, когда я поняла, что мы уничтожаем Алжир. Ибо Алжир был моей настоящей матерью. Я несла его в себе так, как ребенок несет в своих венах кровь своих родителей.

Какой караван я тащила за собой по всему Парижу в глухой переулок! Какую абсурдную свиту! В то время как искромсанный Алжир демонстрировал на весь свет свои инфицированные раны, я воскрешала в себе страну любви и нежности, землю, благоухающую жасмином и пахнущую жареными яствами. Я «приводила» к доктору рабочих, служащих, слуг, населявших мое детство! Всех тех, кто сделал из меня маленькую девочку, способную смеяться и бегать, способную стащить с подноса старого Ахмеда горошину нута или плод инжира, умеющую петь Ларулилу, способную танцевать в такт арабским барабанам, умеющую готовить румяные блины и наливать чай с мятой.

В городе, как и на ферме, я была одиноким ребенком. Мать после утренней мессы шла заботиться о своих бедных в городских диспансерах или в сельских шатрах, покрытых верблюжьей шерстью. Она возвращалась лишь вечером, уставшая, изможденная. Весь день она делала уколы и перевязки, слушала стоны и благодарности, щедро во имя Всевышнего дарила терпение, внимание, знания и любовь. Она тайно крестила умирающих: «Да воздастся…».

Когда она возвращалась домой, то не чувствовала ничего, кроме желания спать, у нее оставался лишь инстинкт исполнения долга, и то чуть-чуть, и не оставалось ни капельки терпения. Мне, счастливице, которой повезло жить с ней под одной кровлей, не было никакой пощады за мои слабости.

– Если бы ты видела страдания, которые видела сегодня я, ты упала бы на колени и молилась Богу, благодаря его за то, что он дал тебе все, что у тебя есть.

– Когда у кого-то появляется шанс иметь то, что имеешь ты, ему остается лишь одна стезя: прославлять Господа, помогать другим и не думать о себе.

– Если бы ты прожила хоть день так, как живут бедняки, которых я ежедневно посещаю, ты бы поняла, какое счастье ходить в школу, и всегда была бы первой в учебе.

– Если бы ты знала, что такое не иметь обуви, ты бы заботилась о своей (то же она говорила о платьях, пальто, пуловерах и т. д.).

– Есть люди, у которых совсем нет еды, – доедай то, что у тебя в тарелке, не ковыряй кашу, съешь до конца всю печень!

Она достигла такого уровня преданности делу и великодушия, что я не могла с ней равняться. Ее доброта, ежедневное жертвование собственной жизнью поднимали ее так высоко надо мной, что я приходила в отчаяние.

Тогда я направлялась на кухню, в конюшни, в сад или подвал, и там у меня получалось жить. Там я встречала тех, кто скрашивал мое существование, тех, кого я любила, и кто, в свою очередь, любил меня.

Без них, я знаю, я закрылась бы в своей скорлупе, все мои выходы были бы заткнуты моей неспособностью нравиться матери, быть любимой ею, невозможностью понять ее собственный мир, моей уверенностью в том, что я плохая и некрасивая.

К счастью, благодаря разводу родителей и занятиям матери у меня не было по-настоящему семейной жизни. В раннем детстве в течение всего дня я видела только свою Нани, – нежную, но некрасивую испанку. Она дарила мне всю свою любовь, которую не могла отдать какому-нибудь кабальеро из ее грез. Она покрывала меня поцелуями и качала, напевая Madre mia или Povrecita и Aiе, que guapa! У нее были три сестры, и все они были служанками и белошвейками у матери и у бабушки, жившей на верхнем этаже. Жаннетт, самая младшая из них и самая симпатичная, без устали готовилась к конкурсам танго. Еще каждый день она устраивала репетиции народного танца фанданго, хлопая руками, щелкая кастаньетами и пятками и вскрикивая резкими голосами: «Оле!» При помощи ручки она приводила в действие старый фонограф, спрятанный в бельевом шкафу, и вместе со своей сестрой Элиз, которая исполняла роль кавалера, занималась на счет «раз-два, раз-два-три» хореографией, состоящей из мудреных поворотов, опасных вращений и быстрых движений вперед, оканчивающихся внезапно на одной ноте в полной неподвижности, с одной ногой, отведенной назад, с окаменевшим профилем, повернутым к кавалеру (который устремлял свой взор в бесконечность), с рукой Жаннетт, которую поднимала к потолку Элиз, вкладывая в это движение всю свою силу.

Хотя меня и не просили об этом, я никогда не рассказывала об этих репетициях матери, которая вечером возвращалась прекрасной, но усталой и печальной. У входа на подносе для писем она оставляла молитвенник и мантилью, которые она вновь брала с собой на следующий день, чтобы пойти на утреннюю мессу. Нани боготворила ее. Она служила у нее еще в то непостижимое для меня время, когда мать жила вместе с отцом. Нани знала все. Как только мать возвращалась домой, атмосфера сгущалась, становилась спокойной, но немного драматичной. Я ужинала в столовой, ела очень аккуратно, чтобы доставить удовольствие матери и чтобы она не делала замечаний Нани, которую в другое время дня не слишком волновало, веду я себя правильно или нет. Фактически мать приходила проверять, как я ем. Затем я ложилась спать и ждала ее поцелуя на ночь.

Мне часто случалось слышать, как она всхлипывает в своей комнате. Через дверь доносился слабый шелест скомканной тонкой бумаги, смешанный с тихими рыданиями, а иногда слабый стон: «О, Господи, Боже мой, Господи, Боже мой!» Я знала, что она раскладывает на кровати реликвии моей умершей сестры: туфельки, пряди волос, детскую одежду. Нани реагировала на это так, будто находилась в церкви, клала поклоны, бормотала молитвы, в глазах ее стояли слезы. Что касается меня, то душа моя была черствой, как камень. Обычно в такие вечера – как и в случаях, когда я случайно проглатывала косточку и боялась, что внутри меня вырастает дерево, – меня выташнивало всем, что я съела на ужин, и когда мать приходила пожелать мне спокойной ночи, я плавала в жидком супе и в комочках пудинга. Она звала на помощь Нани. «Тебе не кажется, что у девочки слишком частая рвота?» Они были вынуждены еще раз мыть меня, менять рубашку, и в то время как Нани вновь застилала кровать, я засыпала на руках матери. Я все еще помню, как приятно было уснуть, прижавшись к ней, в ее запахе, в ее тепле.

Спустя несколько лет, когда я уже приближалась к отрочеству, началась война, и мы на некоторое время покинули город. Отчасти из осторожности: «А вдруг итальянцы начнут бомбить нас», но больше из экономии, так как винодельческие дела шли плохо: «Вино больше не имеет спроса», в чем не было ничего зазорного, так как и остальные виноделы находились в такой же ситуации. Оскудение нашей жизни было как будто даже чуть-чуть героическим, что-то вроде: «Надо жертвовать собой ради своей страны, следовательно, надо жить по-крестьянски».

Персонал, который был у нас в городском жилище, был сокращен, моя Нани стала горничной, а ее сестры были устроены кто куда – у приятелей или у родственников.

Итак, мы переехали на ферму со всем скарбом – для меня это было счастьем.

По утрам я теснилась вместе с детьми Кадера и Бардеда в старой коляске, управляемой Ауэдом. Мы ехали в деревенскую школу, где в единственном помещении собирались дети рабочих округа. В этой школе я училась отлично, и все же у меня создавалось впечатление, что я не занимаюсь ничем, кроме развлечений. Учитель бил нас линейкой по пальцам и изредка, как только по какой-либо причине его вызывала жена, заявлял, что нам положен отдых, так как мы активно растем. Тогда он приказывал нам прилечь – одним на стол, другим на парты – и не издавать ни звука в его отсутствие.

Потом мы возвращались на ферму, крыша которой вскоре показывалась между эвкалиптами на краю равнины среди виноградников. Бижу, лошадь, была очень старой и испускала газы. Обычно сразу после этого ее хвост поднимался, и она показывала свой зад, розовый, как большой георгин. Тогда она роняла одну за другой ароматные лепешки, а мы смеялись до упаду. Ауэд не одобрял нас: то ли считал неправильным обращать внимание на такое событие, то ли не хотел, чтобы мы издевались над Бижу. Он грозил нам кнутом и махал им над нашими головами, обзывая нас канальями и сукиными детьми.

Так как все говорилось на арабском языке, подразумевалось, что ко мне это не относится.

В первые годы анализа я поступала всегда одинаково: обнаруживала и выдавала доктору немного страха и быстро компенсировала его смехом, удовольствием, счастьем, толикой ностальгии.

Я начала говорить о своей матери, о том, как трудно мне было на протяжении всего моего детства добиться ее любви. Я сыпала довольно грустными воспоминаниями, потом будто перебирала четки, напряженно подсчитывая, сколько раз она обращала ко мне свое внимание, взгляд, жест, сколько минут мы провели вместе в относительной гармонии: месса, цветы. Бессознательно, чтобы защитить себя и не быть кровоточащим куском мяса, выставленным на прилавок, я пока что откладывала самое важное.

Как будто страх, однажды высказанный, мог меня уничтожить. Или как будто этот страх мог быть воспринят как ничтожный. Или как будто страх, облеченный в слова, мог лишить меня всякой значимости. Или как будто страх оказался бы не страхом, а постыдной болезнью.

В то время я была не в состоянии ответить на эти вопросы, я была не в состоянии даже задать их себе. Я была затравленным животным, я больше ничего не понимала в людях.

Мне понадобилось, по крайней мере, четыре года анализа, чтобы постичь то, что, когда я меняла тему или молчала, я делала это не потому, что сюжет был исчерпан, а потому, что появлялось препятствие и мне было страшно его преодолеть. Не из-за усилия, которого оно требовало, а из-за того, что скрывалось за ним.

Я говорила об отце, потому что, по правде говоря, рассказывая о нем, я ничем не рисковала. Я говорила о матери, но немного, столько, сколько требовалось, чтобы меня чуть-чуть пожалели. Я все еще ничего не рассказывала о галлюцинации, не проронила ни слова о самом скверном между матерью и мной. Я уже говорила в связи с галлюцинацией, что я по-прежнему боялась вернуться из-за нее в больницу. Я все еще думала, что она может стать причиной моего изгнания из глухого переулка. Что касается трупа, лежащего между матерью и мной, то этому у меня не было никаких объяснений, ни для доктора, ни для самой себя, я и не искала этих объяснений. Я просто не говорила о нем, и все.

Я приходила, закрывала глаза и вновь говорила о пустяках, о мелочах, имеющих, естественно, свое значение, но не находившихся в сердцевине внутреннего Нечто.

Маленький человек не говорил мне ничего особенного. Он открывал дверь: «Здравствуйте, мадам». Приглашал меня войти, я ложилась на кушетку, говорила. Через определенное время он меня прерывал: «Я полагаю, сеанс закончился». Краешком глаза я видела, как прежде чем сказать мне это, он два-три раза посматривал на часы, так, как будто он был судьей какого-нибудь матча. Я вставала. «До свидания, мадам». Ничего больше. У него было непроницаемое лицо, внимательный взгляд, но без сочувствия, без соучастия. Позже он стал время от времени выделять некоторые слова из неразберихи моего монолога и спрашивать: «Вот это слово, о чем оно заставляет вас думать?» Я произносила это слово и затем раскрывала все мои мысли, все образы, связанные с ним. Чаще всего такое слово оказывалось ключом, открывающим дверь, которую я не замечала. Это придавало мне уверенности: он хорошо владеет своей профессией. Я восхищалась им: как он это делал, как схватывал налету именно то слово, которое было нужно?

Но в начале анализа он не применял никаких подобных интервенций.

Иногда я выходила от него взбудораженной, в приступе безумия: он остановил меня в самом разгаре моего повествования, а я не успела рассказать и четверти того, что намеревалась.

– Я не могу уйти прямо сейчас, вы прервали меня на середине фразы, я еще ничего не сказала.

– Доброй ночи, мадам, до среды.

Его лицо становилось сухим, взгляд строгим, его невыразительные глаза смотрели прямо в мои, как бы говоря: «Настаивать бесполезно». Я оказывалась вновь одна в глухом переулке, задыхаясь от тревоги, захваченная внутренним Нечто. Я думала о том, что доктор плохой человек, что он подталкивает меня к суициду, к убийству. Тащилась вдоль забора, раздираемая безумной страстью: «Убить себя, убить его, убить кого-то еще! Броситься под машину, пусть мое тело распластается по всей мостовой! Вернуться к нему и расколоть ему череп, чтобы его грязные мозги растеклись по его красивенькому смешному костюмчику!» Я начинала плакать, и когда выходила из глухого переулка на улицу, мне уже было хорошо. Мне уже даже не было страшно.

Намного позже я узнала, что разум не появляется так сразу около дверей затаенного. Недостаточно только хотеть проникнуть в бессознательное, чтобы сознание вошло туда. Разум медлит, колеблется, оттягивает момент, караулит и, когда настает час, растягивается у дверей, как легавая собака, и замирает. Тогда хозяин должен идти туда сам и подбирать дичь.

Сейчас, когда я освободилась от тех красивостей, воскрешение которых в голове доставляло мне удовольствие, я понимала, что топчусь на месте. Меня раздражало, что я не бросаюсь прямо в волны внутреннего Нечто, которое вызывало отвращение, от которого исходили мерзость, гниение, невыносимость. Ведь я догадывалась: для того чтобы вылечиться, нужно бороться с внутренним Нечто, крепко схватить его – тем не менее то, что выходило наружу, когда я разговаривала с доктором, было печальными подробностями мелких приятностей – симпатичными, трогательными, такими, чтобы вызвать некоторую жалость в чувствительных сердцах.

Это продолжалось вплоть до того дня, когда, продолжая пересказывать вялые воспоминания, я пошла по окольному пути, пока неуловимому, но очень важному.

Я все еще говорила о поисках подарков, достойных моей матери. Именно во время дневного отдыха во мне всегда оживало это воспоминание.

Девочка явилась ко мне в глухой переулок. Мне вновь довелось увидеть ее загорелую на солнце кожу, взъерошенные светлые волосы, любопытство, желание нравиться. Она легла на кушетку вместе со мной, внутри меня.

Кабинет доктора превращается в мою прежнюю комнату. Мне около десяти лет. На потолке – маленькая бежевая ящерица, которая, как обычно, торчит там в дневные часы. Она – единственное активное существо в доме во время послеобеденного отдыха. Ящерица охотится за насекомыми в лучах солнца, проникающих сквозь щели жалюзи. Ее широкие и плоские лапы похожи на виноградные лозы. Она как будто спит, но это не так. Внезапно она стремительно бросается на намеченную в качестве жертвы муху и затем словно жадно булькающий индюк наслаждается ею, пока та движется вниз по ее гортани. Некоторое время назад, в ночной драке – ведь ящерица ведет и ночную жизнь – она потеряла свой хвост. Хвост вырастает вновь медленно, но сейчас он уже почти нормальный. Вообще-то мне тоже хотелось бы, чтобы у меня вырос «хвост», как у мальчишек.

В эти проклятые минуты послеобеденного отдыха такие мысли приходят мне в голову постоянно. Когда мы купаемся в ирригационном бассейне, где вода такая теплая, что кажется густой и плотной, сын Кадера развлекается, трогая свой «кран», пока тот не становится твердым как палец. Затем он прохаживается, выставляя бедра вперед, а впереди гордо торчит его «перископ». Остальные смеются над ним. Я же ему завидую. Мне действительно было бы приятно иметь внизу живота что-то похожее вместо моего гладкого персика. Если бы у меня был член, я гуляла бы совершенно голой и засовывала бы его в цветки желтой розы или в пухлые ягодицы поварихи Генриетт, когда та нагибается к печке. Оп! Эта мысль вызывала у меня жар в пояснице!

Мне жарко в кровати, простыни и подушки слишком мягкие. Я начинаю тереться о них, это сильнее меня, я пытаюсь окунуться в сон, который никак не приходит. Недавно я видела Ауэда, выходящего из своего дома с повязанным вокруг бедер полотенцем. Чуть раньше я слышала, как они с женой смеются за дверью. Он шел к бассейну, так как наступил час, когда открывались затворы; полотенце на нем торчало вперед так, как будто под ним был кол для тента. Я поняла, что это был его «кран», который увеличивался и вставал. Возвратясь, он закрыл дверь на ключ, и больше я ничего не слышала. Когда я стану взрослой, то выйду замуж и буду развлекаться голой со своим мужем.

Боже, прости меня, мне не удается приблизиться к Тебе, моя голова переполнена грехами. Мне не нравится надевать перчатки – в них я потею. Мне не нравится надевать трусы – они впиваются мне в ягодицы. Мне не нравится обувь – мне в ней тесно (как только я скрываюсь за погребами, я снимаю сандалии, прячу их в винограднике и босиком убегаю с друзьями в лес). Я скучаю во время мессы. Это самое постыдное – да, Боже, я виню себя за то, что мне скучно во время мессы, за то, что, уединившись для причастия, часто поглядываю на белокурого мальчика из школы Сен-Шарль. Я виню себя за то, что теряю пуговицы, ломаю застежки-молнии, не помню, куда положила ленты и заколки, что у меня немытые руки. Боже, я виню себя за то, что не могу читать книги графини де Сегюр о владельцах замков, образцовых девочках и о бедном Блезе, что меня не интересуют сказки Андерсена – эти истории про фей, уличные фонари и детей, потерявшихся в снегах. Я предпочитаю пойти в дом Юсефа, где можно нахвататься блох, но где старая Дайба печет пирожные и бездрожжевой хлеб из арнаутки и рассказывает нам сказки. Сюда приходят все дети с фермы. Мы садимся у огня и слушаем ее…

Старая Дайба (не перестающая следить за тем, что кипит на медленном огне) немного жалобным и монотонным голосом, таким, каким произносят молитву, рассказывала нам о скачках на крылатых конях, которые гарцевали прямо в рай Аллаха. Она отодвигала крышку с глиняного горшка, который распространял чудесный запах мяты и приправ, и продолжала рассказывать о карах, которым подвергла одного несчастного злая змея, приползшая к нему с соседнего кладбища. Дайба раздувала огонь круглым веером из плетеной рафии и продолжала свой рассказ о приключениях каких-то черных гигантов, сворачивающих горы, о каких-то источниках, извергающих воду в разгар засухи, и о каких-то джиннах, запертых в бутылках. Затем неспешными движениями она раздавала нам покрытые медом хрустящие колечки из теста, доставая их из эмалированной миски, украшенной желтыми полумесяцами и большими красно-черными цветами. Даже перспектива разногласий с Мари-Роз и подробной инспекции моих кудрявых волос – а это было сущим мучением – не могли помешать мне пойти туда.

– Ты не можешь взять себя в руки – сделаешь что угодно, лишь бы напичкаться всякой гадостью у этой старухи.

Однако меня притягивали не столько пирожные старой Дайбы, сколько белый конь Аллаха, скачущий по небу со своими золотыми копытами и крыльями. Но в этом я не признавалась.

Я нервничала, что не могу уснуть и что пересчитываю свои грехи. И тогда, уносимая каким-то скверным потоком, я доходила до самого дурного.

Я изготавливала рожок, своего роду трубку, немного расширенную с одной стороны, получая ее путем обертывания вокруг пальца листа бумаги или – еще лучше – тонкого картона. Я прятала его под одеждой. Потом в тишине дремавшего дома босиком, не поднимая шума, шагала по плиткам в туалет, где запиралась на задвижку.

Туалет в нашем доме был намного просторнее, чем бывает обычно помещение такого рода. И так как для всех членов семьи (исключая мать) считалось большим удовольствием здесь читать, можно сказать, что туалет был филиалом библиотеки. Здесь, на этажерках, лежали старые коллекции «Illustration» и «Marie-Claire», во многих, не помню уже скольких, томах, словари «Larousse» и «Littré», а также телефонные книги, газеты и детективы. «Трон» состоял из чаши белого мрамора, идеально чистой, плотно обрамленной комфортабельной дубовой крышкой, отполированной от ежедневного использования и натирания воском. После обеда солнце проникало сюда прямо через узкое окно, пробитое в толще стены, выходившей во двор. Мне нравилось свертываться в клубок в алькове, который это окно собой представляло. Центр фермы находился там, у моих ног: по окружности двора, мощеного блестящей крупной галькой неправильной формы, выстроились дома рабочих, конюшни, за которыми у входа высоко к небу поднимались шесть эвкалиптов, а за амбарными крышами из розовой черепицы был виден пологий холм, засаженный виноградом и увенчанный лесом из морских сосен.

Этот лес был раем. Он не только в любое время года пах чабрецом, мастичной фисташкой и смолой, но и в зависимости от сезона приносил в дом ароматы дрока, полевых гиацинтов, маргариток или бессмертника. Почва в лесу, состоящая из местной красной земли, смешанной с отливающим перламутром песком, нежила ступни. Это было арена для игр детей с фермы. Здесь мы строили шалаши, до самозабвения играли в прятки, устраивали кавалькады на ослах и мулах, когда их не брали на полевые работы. Вместо седла мы набрасывали на их шершавые спины мешки из-под картофеля. Мы не променяли бы этот лес ни на какое другое место в мире.

Несмотря на все рекомендации матери вроде: «Оставайся на опушке, чтобы я могла тебя видеть из дома», я вместе со всеми углублялась в чащу и бегала по полянам, известным только нам. Ребята играли в Тарзана, раскачивались на ветках, скакали с одного дерева на другое, издавая ужасные крики, или спрыгивали с дерева прямо на спины ослов, которые, как правило, не выдерживали удара и, лягаясь, ни в какую не хотели двигаться с места. Ребята еще и дрались, устраивали бои, во время которых валялись по земле, зарывая ноги и руки в песок и пытаясь заполучить в качестве трофея уже разорванные шорты противника. В конце концов они оставались без одежды, а когда схватка заканчивалась, глупо улыбаясь и бросая странные взгляды на девочек, загораживали руками свои розовые трубочки, болтавшиеся у них между ног.

Я завидовала им. Я чувствовала себя способной делать все, что делали они. Но так было не принято, это были игры не для девочек, так что вместе с другими «соплячками» (как выражался Кадер) я собирала цветы и наводила порядок в шалашах в ожидании, когда сама собой организуется какая-нибудь совместная игра.

Я возбуждалась, когда думала обо всем этом, свернувшись клубочком на окне в туалете. От припекающего солнца меня бросало в пот. В какой-то момент я спускалась из убежища, вытаскивала бумажную трубку, спрятанную под блузкой, и пробовала мочиться стоя, как мальчики, направляя струю через трубочку. Это было непросто.

Вновь переживая те моменты, находясь в кабинете в глухом переулке, ощущая их точно так же, как это было двадцать лет назад, я понимала, что движения, которые я делала, чтобы приспособить трубку к собственному телу, прощупывания с целью безошибочно найти источник, были похожи на те, что я осуществляла, чтобы проконтролировать течение крови: эти жесты украдкой, легкие прикосновения, незаметные движения туда-сюда, ловкие подергивания взад и вперед – все, совершавшееся с отсутствующим видом, с безразличием всех остальных частей тела, с разумом, как будто занятым чем-то другим, словно то, что я делала, не имело для меня никакого значения, хотя вся суть моих мыслей была там, на кончиках пальцев.

Но вместо наказания за все эти действия в виде крови тогда в икрах моих ног появлялось какое-то сильное ощущение, покалывание и пощипывание на грани между удовольствием и болью, ощущение, которое медленно поднималось к бедрам, затем охватывало весь живот и в конечном итоге, поскольку я ничего больше не могла контролировать, так как по моим пальцам текла теплая моча, тело мое начинало вибрировать, одновременно будто пресмыкаясь, неистово сгибая мне поясницу и вызывая во мне огромное, невиданное счастье, которое пугало меня.

Как только удовольствие проходило, мне становилось стыдно. Я бросала мокрую и размякшую бумажную трубку в унитаз и спускала воду, чтобы она исчезла с глаз долой. Выходя, я чувствовала себя виноватой и недостойной своей матери, этого дома, семьи, Иисуса, Святой Девы, всего. Я должна была совершить что-то, что искупило бы вину, я должна была найти сокровище. Я давала Иисусу обет, что больше это не повторится, но так как у меня никогда не получалось сдержать свое обещание, то каждый раз я чувствовала еще большую вину.

Я открыла глаза. Все было на месте: доктор у моего изголовья, чуть позади гаргулья над фальшивой балкой (надо же было разместить такое чудовище в комнате, куда приходят лишь душевнобольные! Может, это нарочно?), джутовая ткань на стенах, абстрактная картина, потолок.

Ничего не изменилось, и все же я смотрела на все это другими глазами, смелее. Потому что я впервые встретилась с собой. До этого я все время организовывала мизансцены прошлого так, что остальные, особенно мать, играли в них главную роль. Я же была лишь послушной исполнительницей, тихой девочкой, которой они манипулировали, и которая подчинялась им.

Я прекрасно помню историю с бумажным краном, она не канула в забытье, но мне было неприятно думать о ней. И по прошествии двадцати лет воспоминание о ней воскрешало во мне ужасный стыд, который я не пыталась истолковать. Хотя я занималась любовью и, как говорится, крутила «интрижки», мне было стыдно, что мне хотелось мочиться стоя! Мне не было стыдно, что я мастурбировала, возможно, потому что до сих пор я не допускала и мысли, что то, что я делала, было именно этим. Девочки, которая мастурбировала среди словарей под солнцем, ласкающим ее ягодицы, не существовало. Она только что родилась здесь, на кушетке доктора, в конце глухого переулка.

В период бумажного крана мне не было известно слово «мастурбировать», и я представления не имела об онанизме. Когда ребята теребили себя до тех пор, пока их краники твердели, мы говорили, что они «прикасаются к себе». В наших разговорах никогда не заходила речь о «прикасающихся к себе» девочках. Впрочем, к чему они могли прикасаться? Им НЕ К ЧЕМУ было прикасаться. Позже, когда я узнала, что означает мастурбация и как устроены женщины, мне никогда не приходило в голову приравнивать бумажный кран к мастурбации. Однако, вероятно, это было так, очевидной была и причина, по которой до этого времени я чувствовала к мастурбации глубокое отвращение, своего рода брезгливость, страшно меня стесняющую.

Я начинала понимать, что когда-то отдавала предпочтение себе анормальной и больной, а не нормальной и здоровой. Тем самым я обнаружила, что сыграла определенную роль в своей собственной болезни, что отчасти я несу за нее ответственность. ПОЧЕМУ?

Это первое настоящее «почему» было инструментом, который поможет мне рыть, копать, бороздить свое поле, пока я не найду себя целиком.

Как бы то ни было, какую радость я испытала ретроспективно от своей давней, милой мастурбации! С каким волнением я встретила ту полную жизненных сил девочку, которая хотела мастурбировать, мастурбировала и испытывала удовольствие. (Мать не ошибалась, когда говорила, что я «упрямая, как осел».) Эта девочка подбадривала меня: получается, что я существовала и не всегда находилась в полной зависимости от остальных, я могла их обманывать, надувать, ускользать от них, создавать себе защиту. Какая радость! Я должна была вновь найти этот путь. Отныне я была уверена, что он существует, что я была пленницей, но владела способом освободиться, ибо ребенком, который мастурбировал, была я.

Поднявшись с кушетки, я сказала доктору:

– Вам не следует иметь эту гаргулью в своем кабинете, она отвратительна. Достаточно ужасов и страхов в голове тех, кто приходит сюда, нет надобности в дополнительных.

Впервые я разговаривала с ним не как больная.

Он ничего не ответил.

В тот день я поняла, что тот хаос, то безумие, которое заставляло меня бежать сломя голову по жаре в поисках несуществующего сокровища, уже было внутренним Нечто. Если сердце так сильно билось, то это было не только от быстрого бега, если я так потела, то это было не только от жары, это были страх и пот от внутреннего Нечто. И удушливый стыд, и чувство вины были внутренним Нечто. Оно уже было там, на месте, чтобы терзать девочку, которая бежала, подворачивая лодыжки, по сухим бугоркам земли, вспаханной под виноградники.

VII

Прямо со следующего сеанса я начала говорить о низком поведении матери.

Эта история случилась много лет назад, на пороге моей юности. Мать расположилась в кожаном кресле будто курица, сидящая на яйцах. Долго выбирала самую удобную позу, подкладывая под себя подушки, затем откинула голову на мягкую спинку. Черты ее лица были правильными, немного резкими, глаза – зелеными, как волны, а лоб светлым, как песок на пляже.

Ее плотноватое, аппетитное тело не соответствовало лицу. Оно было затянуто в безупречную «пижаму» из белого китайского шелка, широкую внизу, так что материя падала фалдами на ноги, которые она положила одну на другую. Я видела ее нежные бедра, в которых сохранялась вся ее молодость и которые переходили в ноги, гибкие, длинные, обутые в белые сандалии.

Был 1943 год. Она была красивой, она была мамой. Я любила ее всеми силами своей души.

Обычно мы не пили чай вместе. Как правило, возвращаясь из школы, я шла в столовую за легкой закуской и выходила на улицу, чтобы съесть ее вместе с другими детьми с фермы. Только если случалось что-то из ряда вон выходящее, я могла как гостья в своей обычной одежде попасть в гостиную, которая была для меня местом только для особых церемоний и куда я заходила лишь для того, чтобы сказать «добрый вечер» и поприветствовать гостей.

Я сидела точно на таком же стуле, что и она. Между нами был низкий стол, по нему были разбросаны в изысканной небрежности серебряные предметы: коробочки с румянами, таблетками или солями, пепельницы, чашечки с анемонами. Все это располагалось вокруг ножки высокой старой лампы, чей абажур из пергаментной бумаги придавал электрическому свету оттенок меда, радостный и одновременно интимный.

Нам только что подали чай. Он распространял приятный аромат. Этот аромат, смешанный с ароматом папирос «Кравен», которые курила мать, и ароматом ломтиков теплого поджаренного хлеба составляют одно целое, отчетливо сохранившееся в моих воспоминаниях, так что с того времени один из этих запахов, встречаясь мне где бы то ни было, воскрешает во мне все остальное, и я вновь переживаю ту сцену: она и я у огня за чаем много-много времени тому назад. Более тридцати лет.

Она не спешила заговорить. Поочередно то глубоко вдыхала дым папиросы, то выпивала глоток чая. Ставила чашку на стол и креольским движением руки быстро проводила широкой ладонью по предметам, лежащим на низком столике между нами. Брала один из них, гладила подушечкой большого пальца, будто ласкала его, затем ставила на место.

Она была очень серьезна; на ее лице было выражение человека посвященного, с которым она встречала порой посетителей: священников, монахинь, врачей. Ее поведение каким-то образом поднимало меня сейчас до взрослого уровня, давало мне понять, что она будет говорить со мной, как с равной, как со взрослым человеком, как с женщиной.

Из нескольких ее слов и упоминания о визите, который мы недавно нанесли одному врачу в городе, я поняла, что у нас будет беседа на медицинскую тему. Мне это нравилось, я была любознательна в этом смысле.

Когда я была маленькой, я любила оперировать своих кукол. Сначала я их разбирала, но пустота тела и нечто в виде буквы Y, заканчивающееся двумя шариками глаз, которые я находила в голове, меня разочаровывали. Не говоря уже о негодующем тоне матери, когда Нани показывала ей результат моих операций.

– Зачем ты это сделала?

– …

Я не знала зачем.

– Если я еще раз застану тебя за этим занятием, отберу все твои игрушки. Есть дети, которым совсем нечем играть, стыдно так портить куклы.

Позже я проводила операции цветными карандашами, заменявшими хирургические инструменты. Я раздевала «своих детей», говорила им успокаивающие слова, хотя знала, что причиню им зло. Чтобы оперировать, я должна была быть одна, совершенно одна. Я начинала проводить линии по телу моих младенцев – большие цветные надрезы, идущие от шеи, проходящие между ногами и завершающиеся на спине, над ягодицами. Я делала много надрезов разного цвета. Я воображала, что тела разорванные, широко раскрытые, трепещущие, истерзанные. После этого я атаковала какое-нибудь место черным карандашом, марала его быстрыми движениями с очень сильным нажимом. Я говорила себе, что операция не удалась и теперь я должна убить своих детей. Это меня сильно возбуждало. Я потела. Когда возбуждение проходило, я быстро одевала своих кукол, чтобы никто не увидел, что я наделала, и чувствовала стеснение и стыд.

Из-за этих воспоминаний медицина оставалась для меня связанной с тайной, с сомнительным, но заманчивым удовольствием. И потом, что делала мать с черным набором, с которым не расставалась целыми днями и в котором лежали шприцы, маленький скальпель, пинцеты, ножницы?

Да, действительно, медицина меня привлекала. Но мне больше нравилось быть тем, кто оперирует, нежели тем, кого оперируют. И все же в тот послеобеденный час я была той, которая голой легла на стол, той, которую доктор осмотрел со всех сторон, той, о которой они – мать и доктор – говорили по секрету, после того как отправили меня в комнату ожидания. Мне хотелось подслушать их разговор, но из-за одной мадам, дожидавшейся очереди со своим хилым мальчиком, я не смогла приблизиться к двери и послушать, о чем там говорят. Пришлось сидеть тихо на своем стуле, держа руки на коленях, и не шевелясь созерцать шесть складочек на своих белых перчатках. Но мое внутреннее раздражение и досада из-за неведения, о чем они говорят друг с другом, создали такое напряжение, что я боялась в случае продолжения ситуации издать резкий крик. При этом я знала, что ничего не смогу поделать, чтобы его остановить.

Когда дверь открылась, я вздрогнула так сильно, что доктор спросил меня: «Ты уснула?» Я улыбнулась, кивая головой, чтобы он так и подумал. Я не ответила «да», потому что не могла лгать в присутствии матери.

Мы вышли. Кадер ждал нас внизу у машины. Он снял шапку, подержал дверцу открытой, пока мы садились, и мы поехали на ферму, не проронив ни слова. Мать прервала молчание, лишь когда мы въехали во двор.

– Приходи, будем вместе пить чай, я должна тебе что-то сказать.

Итак, я была там, и мы пили горячий чай маленькими глоточками, глядя на горящий огонь.

– Ты всегда так устаешь, как этим летом?

– Нет, мама, я устаю лишь иногда.

Уже несколько месяцев у меня были головокружения. Казалось, мое тело становилось совсем слабым, легким и падало, падало, падало, а я ничего не могла поделать, чтобы удержать его.

– Знаешь, доктор думает, что ты вскоре станешь барышней, и это то, что причиняет тебе беспокойство. Правда, в этом плане ты отстаешь, это уже должно было случиться. В остальном у тебя отменное здоровье. Все, абсолютно все в порядке с легкими, а это тревожило меня больше всего.

Барышня! Как я могла так сразу превратиться в барышню? Для меня барышнями были взрослые девушки из предпоследнего класса лицея, которые носили чулки и подкрашивались, как только поворачивали за угол улицы Мишель. Они назначали свидания ребятам перед кондитерской «La Princiére» и там кокетничали с ними. Как могла я – вдруг, ни с того ни с сего – стать такой, как они? Я даже не училась в предпоследнем классе. У меня была хорошая успеваемость. Но все же я еще не была в предпоследнем классе, видно, доктор ошибся.

– Ты знаешь, что означает быть барышней? Подружки говорили тебе? Наверняка у некоторых девочек из твоего класса это уже случилось. Я даже уверена, что ты единственная в классе, у которой этого еще нет, ибо, хотя тебе легко дается учеба, в этом отношении ты пока отстаешь.

Я не понимала ничего из того, что она говорила. Я чувствовала ее неловкость, я была в замешательстве: что она хотела сказать?

– Я предполагаю, ты в курсе, что мальчики не рождаются в капусте, а девочки в розах?

По тону ее голоса я понимала, что, произнося эту фразу, она подсмеивалась надо мной.

– Нани иногда говорит, что детей приносят аисты, но я, конечно же, знаю, что это не так. Ты сама однажды мне объяснила, когда жена Бардеда ждала ребенка, что она носит его в животе и что родители заказывают детей. Но я не знаю, как они это делают.

– Это так говорят. Все же ты должна иметь представление об этом.

В моей школе была группа учениц во главе с Югетт Менье, которые развлекались порочными историями на переменах. У меня не было охоты примкнуть к ним. Менье говорила, что парни делают детей собственным краном. Сабин де ля Борд утверждала, что стоит мужчине положить свой палец на ягодицы девушки, как у нее будет ребенок. Другие говорили, что это происходит от поцелуя в губы.

В действительности уже год или два, как я от всех отстранилась, у меня было мало общего с девочками в школе, тем более для такого рода разговоров, так что я не имела точного представления о сексуальности. Это был щекотливый сюжет, чрезвычайно притягивающий и пугающий меня, но я ни с кем об этом не говорила.

Впрочем, все эти вещи были постыдными, и, конечно, речи быть не могло, чтобы я обсуждала их с матерью. Что касается того, быть или не быть барышней, это был вопрос возраста, а я этого возраста пока не достигла.

– Ну, ну, не притворяйся дурочкой. Ты сама только что сказала, что знаешь, что женщины носят детей в животе перед тем, как произвести их на свет. Я понимаю, ты боишься шокировать меня, признавшись, что знаешь больше. Ты ошибаешься, я считаю это естественным. Я прекрасно знаю, что ты не останешься на всю жизнь девочкой, а станешь женщиной. Ты знаешь, роль женщины не только в том, чтобы рожать детей, но и в том, чтобы вырастить их в любви к Господу Богу. Господь подвергает нас испытаниям, которые мы должны принимать с радостью, ибо они делают нас достойными приблизиться к нему. Ты находишься перед первым испытанием, так как скоро у тебя будет менструация.

– …

– Ты на самом деле не знаешь, что это значит?

– Менструация? Нет, мама, я не знаю, что это значит.

Я действительно не знала. Девочки из класса никогда не говорили мне об этом, а в других местах моими друзьями были только мальчики.

– Так вот, однажды ты увидишь немного крови на трусиках. А потом это будет повторяться каждый месяц. Не больно, немного неопрятно, и никто не должен этого замечать, вот и все. Не пугайся, когда это случится. Ты должна лишь предупредить меня, чтобы я тебе показала, что надо делать, чтобы ничего не испачкать.

– Когда это случится? Тебе доктор сказал?

– Он точно не знает, но думает, что скоро… в ближайшие полгода. Ты знаешь, что значит для девушки, когда приходит время менструаций?

– Нет, мама.

– Я могла бы не говорить тебе обо всем этом. Понимаешь, это неловко и мне, и тебе. Но я сторонница современных принципов воспитания. Слишком большая неосведомленность вредит. Я всегда жалела, что многого не знала в отношении некоторых вещей. Думаю, я смогла бы избежать серьезных ошибок. Вот почему я решила поговорить с тобой. Кстати, доктор настойчиво посоветовал мне сделать это. Он, как и я, согласен, что старое воспитание иногда оборачивается плохой стороной. Вот что, моя дорогая, наступление менструаций означает, что с этого времени девушка в состоянии иметь детей.

Я смотрела на ковер, но не видела его. Я была парализована этой ситуацией, этой беседой, этим открытием. Как можно иметь ребенка в животе, когда у тебя в теле сплошное детство? Как можно возвыситься до важного и почетного ранга производительницы, когда тебе хочется играть в лесу или бегать по воде у пирса, там, где волны создают ажурную пену?

Я не чувствовала себя способной на это – испытывая отвращение, я отвергала это, повергнутая в ужас. Первое испытание Господа! Мне не хотелось вот так сразу иметь детей. Я не осмеливалась поднять голову, чтобы мать не заметила моего святотатства.

Пылающие в камине поленья из стволов винограда трещали слишком громко в воцарившейся тишине.

Чай, пламя в камине, полированная мебель, толстые шерстяные ковры, на улице закат над виноградником, лающие собаки, мать – вся моя жизнь! Прекрасный, образцовый, щедрый, теплый мир, в котором находилось место и для меня. А я не желала исполнять трудные роли. Я не соглашалась с таким положением, оно меня пугало.

На ферме коровы и кобылы, которые должны были телиться и жеребиться, были предметом особых забот. Их детеныши умножали поголовье и приносили достаток семье. Мне, правда, ни разу не разрешили присутствовать при родах, а когда собаки спаривались, делали все возможное, чтобы я находилась подальше от этого зрелища. Все же я видела достаточное количество таких случаев, чтобы дать пищу моему воображению, и картины, возникающие в голове, вызывали у меня стыд. Когда речь шла о каком-нибудь грубияне или убийце, всегда говорилось: «Он вел себя как животное, как скотина, как собака!» Но эти истории, истории о крови, о щенках были историями сук! И вот теперь моя собственная мать хотела толкнуть меня в эту жизнь, говорила мне об этом!

– Не опускай глаза, не бойся. Все женщины, знаешь ли, проходят через это и не умирают. Признаюсь, судьба более благосклонна к мужчинам, нежели к нам. Им неведомы такие неприятности. Правда, они идут на войну. И я спрашиваю себя, а что хуже?

– И у тебя это есть?

– Разумеется, я тебе сказала – у всех женщин. Привыкнешь, это не тягостно, за исключением пачкания, но это длится два-три дня, от силы четыре.

– Каждый месяц?

– Каждые двадцать восемь дней в принципе. Иметь менструацию – это одно. Иметь детей – это другое, хотя это связано с менструацией. Первое вначале шокирует, но к этому привыкаешь, и можно легко все утаить. Это похоже на дыхание, на голод, на любую естественную функцию. Понимаешь, что я хочу сказать? Это неизбежно, мы так созданы, мы должны уважать законы Господа, пути которого неисповедимы. Второе – более сложно, потому что зависит не только от тебя. Ты знаешь, что это другое происходит, когда живешь со своим мужем?

– Да, мама.

– Кто тебе сказал?

– Югетт Менье.

– Она с тобой в одном классе?

– Да, мама.

– Чем занимается ее отец?

– Не знаю.

– Я спрошу директоршу. Так что она тебе сказала?

– Ну, что имеешь детей со своим мужем. Что носишь их в животе. Что это длится девять месяцев.

– Да, эта девица многое знает. И ты хочешь, чтобы я поверила, что она не сказала тебе и про менструацию?

– Уверяю тебя, мама, ни разу не говорила. Я не очень-то беседую с ней.

– В сущности, нормально, что она тебе ничего не сказала, нам не слишком нравится распространяться об этом.

Это «нам», которое связывало их – Югетт Менье и ее, было невообразимо.

– Она сказала тебе, что некоторые женщины имеют детей, не будучи замужем?

– Нет, мама, не сказала.

Собственно, Югетт Менье говорила о мальчиках, она не говорила о мужьях. Оттого, что у нее был лукавый, как у ласки, вид, и оттого, что, собираясь рассказывать свои сказки, она собирала нас в самом дальнем углу двора, где нас никто не мог видеть, мы думали, что она плетет небылицы, чтобы повоображать или чтобы развеселить нас.

– Такое может случиться. Это такой страшный грех, что Господь не прощает его никогда. Женщина, совершившая такой грех, и ребенок, родившийся таким путем, будут прокляты на всю жизнь. Ты слышишь меня?

– Да, мама.

– Так что с той минуты, как у тебя появится менструация, ты никогда не должна оставаться наедине с мальчиком и тем более с мужчиной. Тебе, которой так нравится играть с мальчиками, придется контролировать себя. Должно быть покончено с этими путешествиями в лес с сыновьями Бардеда! Понятно?

– …

– Ты больше не должна будешь разрешать, чтобы к тебе прикасались или целовали в щеку. Мы все время должны будем знать, где ты и с кем. Понятно?

– …

– Если я узнаю, что, выходя из школы, ты поступаешь, как эти маленькие развратницы, встречаясь с мальчиками, которых я не знаю, предупреждаю, ты больше не будешь жить здесь. Окажешься у монашек в двадцать четыре часа.

– Почему?

– Потому… Никаких разъяснений… Нельзя разговаривать с кем угодно, надо иметь к себе уважение. Это все.

Какое потрясение! Я тем не менее осознавала важность момента и в конечном итоге гордилась тем, что наконец вникаю в тайны людей из моего окружения. Ибо, в сущности, я понимала, что она хочет сказать. Я притворялась дурочкой, чтобы разузнать побольше, мне хотелось, чтобы она поговорила со мной еще. Однако я прекрасно понимала, что есть разница между детьми простых людей и мной и что в определенном смысле не существовало такого моста, который бы нас связывал. Они были невеждами. Я видела это по тому, как они ели, говорили и даже как развлекались. В них совсем не было сдержанности. Иногда они даже дурно пахли. Мне нравились ребята с фермы, но я знала, что я не такая, как они.

Это был сеанс познания, которому мы посвятили себя, я и мать. Важный сеанс, может быть, самый важный. Она предлагала мне самые существенные детали моей незримой формы, которая любому, кто встретится со мной, сразу укажет на мою касту. Я должна была быть выдрессированной так, чтобы в любую минуту, в любых обстоятельствах мое происхождение было распознано. Умирая, играя, давая жизнь ребенку, проходя через войну, танцуя с женихом в дешевом трактире или на балу у губернатора, я должна буду носить свою невидимую форму. Она будет защищать меня, она будет помогать мне узнавать своих, а им узнавать меня, она будет внушать уважение ко мне низших.

– Мама, скажи, пожалуйста, почему дочери Генриетт ходят на пляж с мальчиками?

– Генриетт замечательная кухарка. Я могу говорить лишь одобрительные слова о ее службе. Но она растит своих детей так, как считает нужным. Это не касается ни меня, ни тебя. У работающих людей нет времени заниматься воспитанием своих детей. Впрочем, это воспитание все равно ни к чему не приведет. Позже оно может даже навредить им.

Кстати, мне совсем не понравилось бы, если бы ты приглашала этих молодых людей в наш дом. Я знаю, у тебя благородные намерения, но, видишь ли, в один прекрасный день они захотят иметь все то, что имеешь ты, а у них этого никогда не будет, и они почувствуют себя обделенными. Надо уметь быть милосердной, стараться помогать другим. Когда-нибудь ты как барышня будешь устраивать вечера, я буду приглашать на них друзей твоего возраста, а дочери Генриетт присутствовать не смогут. Понимаешь, для них это было бы совсем неподходящее место, они бы засмущались. А если они привыкнут приходить сюда, то это будет их ранить. Так что учись, моя дорогая, держать их на расстоянии, сохраняя одновременно свое благородство.

Она позвала служанку, чтобы та убрала поднос с чашками из-под чая. Мы опять остались наедине с пылающим огнем в камине. Мне нравился огонь, его пламя, искры, которые летели, подобно звездам, и угасали, ударяясь о стенки камина.

И тогда я задала нелепый вопрос. Вопрос, ответ на который я знала, хотя мне никто никогда его не давал. Но мне казалось, что этот день посвящен всевозможным разъяснениям, он должен был внести ясность во все.

– Мама, а у мусульман все так же, как и у нас?

– Разумеется, все мы равны перед Богом и подчиняемся тем же естественным законам.

– А ты будешь приглашать арабских ребят, хорошо воспитанных, скажем, сыновей шейха Бен Тукука, которые учатся в пансионе во Франции?

– У тебя дар задавать глупые вопросы. Что делать этим людям у нас? Они бы заскучали! Чувствовали бы себя не на своем месте.

Я разозлила ее. Я не умела разговаривать с ней, была неловкой, шокировала ее. Порой она вздыхала: «Мне никогда не справиться с тобой!» В кругу других, чужих при моем появлении она предупреждала: «Будьте начеку с моей дочерью, она дикий ребенок, живчик, этакая ртуть». Я чувствовала, что она волнуется, понимала, что таким сравнением она пытается предупредить мою возможную бестактность.

Серебристая ртуть, живчик. Это заставляло меня думать о сверкании косяка рыб, когда они внезапно меняли свое направление, о сверкании их серебряной чешуи. Стаи голубей на своих виражах тоже сияли, как серебро.

Все кончено, сейчас она потребует, чтобы я ушла. Вместо этого она взяла другую папиросу, зажгла ее и поудобнее устроилась в кресле. Она медленно выдыхала дым. Ее губы были совершенными, с двумя острыми гребешками на верхней губе и четкой, слегка изогнутой линией нижней.

Ее зеленые глаза смотрели задумчиво и печально. Мне была невыносима мысль, что она печалится. Если бы она разрешила хоть немного приблизиться к ней, если бы я могла ее утешить, обнять, приласкать. Но она не желала этого. Только легкие поцелуи, приветствия при встрече и прощании – ничего большего. Она напоминала мне королевских фазанов из клетки в нашем саду. Они гуляли, важные и солидные, в золотисто-каштановых капюшонах, в оперении с зеленым блеском и с золотым и бронзовым шлейфом. Мне было бы приятно потрогать их, но – берегись! – они клевались, если я подходила к ним слишком близко. Их не следовало держать на замке, может быть, из-за этого они были такими злыми. А мать, ее тоже держали под замком? Нет, конечно, она делала все, что ей нравилось, шла туда, куда хотела, знала все правила, не рисковала сбиться с пути. И если эти правила казались мне порой тюремной решеткой, то на самом деле они таковыми не были, наоборот. Она часто повторяла: «Если ты не послушаешься меня, у тебя ничего не получится». Значит, у нее получалось.

– Я хотела бы поговорить с тобой об отце. Я хотела бы рассказать тебе, как ты появилась на свет. Думаю, это поможет тебе лучше понять наш разговор и избежать ошибки, которую совершила я. Он не из нашей среды, вопреки видимости и вопреки происхождению. Он из хорошей французской семьи, без лишних претензий, правильной. Он разорвал с ней отношения еще в ранней молодости и стал жить самостоятельно. Ты знаешь, что он родом из Франции, из Ля Рошель. Но бог знает, где он скитался, пока попал сюда! Лучше не знать! Он намного старше меня, тебе это известно…

Он очень красивый мужчина, как говорится, обворожительный. Как только он попал сюда, то стал звездой города. Французский инженер, интересный собеседник, он обладал всеми качествами, чтобы понравиться, и, признаться, я была польщена, когда он попросил моей руки. Кстати, несмотря на разницу в возрасте, твои дедушка с бабушкой одобрили наш брак. Он был хорошо обеспечен, дела на заводе в то время шли успешно. Воздадим кесарю кесарево: он был мужественным человеком, свои дипломы он получал в поте лица своего, посещая вечерние курсы. В те годы, когда он был рабочим, он забыл все, чему его учили дома, поменял свои хорошие привычки на дурные. Фактически он авантюрист, но я поняла это слишком поздно. Если бы ты знала, какой наивной я была! Я не хочу говорить о нем плохо – в конце концов, это твой отец… и все же, если я говорю то, что ты сейчас слышишь, то делаю это из лучших побуждений, я хочу, чтобы ты хорошо усвоила, что, переходя в низший класс, ты обрекаешь себя на катастрофу. Ты не можешь выйти замуж за кого попало.

Черные усы над белыми зубами, высокий лоб, приглаженные черные волосы, смеющиеся черные глаза, тонкие и ухоженные руки, протягивающиеся ко мне: отец. У него трость, гетры и шляпа, которую он часто снимает широким жестом, чтобы приветствовать дам на улице. Каждый раз, когда я встречалась с ним, он был счастлив видеть меня. Очень счастлив. Он глядел на меня, прижимал со смехом к груди, был внимателен к моим движениям, моим словам. Он изучал черты моего лица: «Твой нос, глаза – такие же, как у меня! Ты похожа на меня, волчонок!» И смеялся еще громче. Когда я приходила к нему, ничего другого, кроме меня, для него не существовало. И это меня смущало.

Я ужасно боялась того послеобеденного воскресного времени, которое я должна была раз в месяц проводить с ним. Я полагала, что обедов в течение недели достаточно. Но в день, когда я осмелилась сказать матери, что мне не нравятся эти воскресные встречи, она ответила, что «таков закон, и если ты туда не пойдешь, он не будет платить мне алиментов, которые и так мизерные». Кстати, на исходе каждого из этих дней мне надлежало напоминать ему о «конверте для мамы».

В обязанности Нани входила передача власти надо мной из ее рук в руки отца. Перед тем как оставить меня у дверей отца, она все время повторяла мне наказы матери: «Не вытирайся его платками. Прикасайся к нему как можно реже. Его болезнь убила твою сестру. И не забудь попросить конверт».

В такие воскресенья он неизменно водил меня в свой теннисный клуб, где начинал партию («Твой отец замечательный игрок»), потом заходил в помещение клуба, где играл в бридж со спортивными господами, одетыми в брюки из белой фланели, рубашки «Lacoste», шотландские свитеры, где были и женщины, которых я считала слишком развязными: они клали руку ему на плечо, называли по имени и наклонялись к его уху, шепча что-то, вызывающее у него смех.

Я ненавидела это место… Я не только умирала со скуки, но и испытывала страшный стыд за то, что я дочь разведенных родителей. В кругу моей матери развод родителей был несчастьем, испытанием, своего рода героизмом считалась жизнь в разводе. В кругу же отца из-за его смеха, его холостяцких привычек, его явной склонности к женщинам это было чем-то из области скандала.

В теннисном клубе я ни с кем не разговаривала и пряталась среди деревьев за кабиной, где переодевались женщины. Когда вечерело, я не двигалась с места. Если шел дождь, я укрывалась под верандой клуба. Отец, не привыкший заботиться о детях, никогда не искал меня. Он думал, что я развлекаюсь в парке или в клубе, и считал абсолютно естественным увидеть меня у машины в момент отъезда. Садясь за руль, он неизменно заявлял мне: «Мы славно провели день, не так ли, мой волчонок?»

Когда мы приближались к дому, я произносила (каждый раз готовясь к этому на протяжении всего маршрута): «Мать просила конверт».

Он делал вид, будто совсем про это забыл, – счастье, что я напомнила, – и начинал шарить по всем карманам, хотя каждый раз находил конверт в одном и том же месте. Он протягивал его мне, смеясь: «Дорого обходятся мне дети!»

Мне не нравилось, что он произносит эту фразу, ибо я знала, что той суммы, которую он ежемесячно дает матери и которая не изменилась со дня развода, то есть с момента моего рождения, мне хватило бы лишь для покупки пары туфель.

Теперь, когда я выросла, когда разразилась война и у семьи появились проблемы с деньгами, этот пенсион постоянно ставился во главу угла.

– Если ты думаешь, что из того, что дает мне твой отец, я могу тратиться то на одно, то на другое, то на третье для тебя…

Я всегда так боялась услышать эту фразу, что никогда ничего не просила. Во время войны я носила обувь на два – три размера меньше, так что мои ноги так и остались деформированными. Было очень трудно что-либо достать, а цены на одежду были умопомрачительными. Мать, ужасаясь моему быстрому росту, констатировала с каждой сменой сезона, с каждым началом учебного года, что моя прошлогодняя одежда мне мала. Тогда она брала трубку и в моем присутствии звонила отцу. Мне она запальчиво говорила:

– Я хочу, чтобы ты была свидетелем. Мне нужны свидетели, чтобы потребовать у судьи увеличения пенсиона. Кто-то же должен сказать ему, каким страданиям я подвергаюсь. Вот ты и дашь показания, что я кручусь, как могу, одна!

Она подводила меня к телефону, набирала номер, и я слышала голос отца, искаженный аппаратом.

Сейчас я понимаю, что она сажала меня так близко, чтобы я могла слышать весь их разговор, потому что, когда я делала попытку удалиться, она возвращала меня резким жестом на место.

– Итак, твоя дочь подросла. Я не могу одевать ее на те деньги, что ты мне даешь. Ей нужно пальто, юбка, два свитера…

Они долго вели переговоры в резком тоне. Все злопамятство выходило наружу. Она упрекала его в том, что одна содержит меня. Он отвечал, что был бы счастлив забрать меня к себе насовсем. Она возражала, что только этого не хватало, что он не тот человек, которому можно доверить девушку моего возраста. Он отвечал, что это она возбудила бракоразводный процесс и из-за этого ему приходится вести холостяцкую жизнь. Она начинала плакать, что не знала о его болезни, когда выходила замуж, что, если бы знала, не сделала бы этого. Он возмущался, отвечая ей, что к тому времени он выздоровел, что эта была рана, оставшаяся от войны, что он ни в чем не виноват, что болезнь вернулась сама, и он не знал об этом. Она со стоном произносила, что умерла ее дочь. Он, уже на пониженных тонах, говорил, что любит ее, что именно потому, что любил ее, он не осмеливался сказать ей, что болен. Его мучали угрызения совести, он потерял все – старшую дочь, жену, меня, все.

Это было ужасно! Эти телефонные звонки были пыткой! Мать клала трубку, плача навзрыд, уходила в свою комнату, и я слышала, как она продолжает беспрерывно рыдать.

В подростковом возрасте именно в эти моменты я начала думать о самоубийстве.

Она говорила мало. В остальное время можно было сказать, что, освещенная огнем камина, она находилась в состоянии печального созерцания.

– По разным причинам жизнь с твоим отцом стала для меня в конце концов невыносимой. Со дня смерти твоей сестры он стал мне противен. Я была очень молодой, всего двадцать лет, я никогда не видела трупов. Когда я увидела своего младенца таким, в том состоянии, мою прекрасную девочку, которой я так гордилась, я почувствовала себя ужасно. Это случилось в Люшоне, в гостиничном номере. Врач твоего отца послал меня в Люшон якобы для того, чтобы лечить ребенка. В действительности он отправил меня в изгнание, чтобы ребенок не умер в Алжире. Когда я уезжала, они оба – твой отец и он – знали, что малышку не спасти. Врач не сказал мне, что ее болезнь туберкулезного происхождения. Не сказал мне, что твой отец болен туберкулезом. Я не знала. Твой отец ни разу не сказал мне об этом. Если бы я была в курсе, я бы что-нибудь предприняла, защитила бы ее, она была бы жива. Он убил ее. Женившись, он хотел войти в нашу среду. У него были деньги, он был инженером, он был красив. Имея такую жену – молодую, привлекательную, какой я была, из хорошей семьи, – он мог иметь все.

Так что я просто обезумела, увидев доченьку бездыханной в той незнакомой гостинице, в той отвратительной местности. Без семьи, без друзей, без солнца! Я сошла с ума. Он был прав, отослав меня, потому что, если бы он был там, если бы находился рядом, я убила бы его!

Она смотрела на огонь так напряженно, так гневно, что можно было провести две линии, идущие от ее зрачков к пламени. Два убийственных тонких меча, готовых сразить отца.

Сердце мое колотилось, разум мой метался, как птица. Моя любовь к ней была в опасности, потому что не достигала высокого градуса ее боли. Что делать? Как облегчить ее страдание? Как поменять направление ее взгляда? Я подвинулась к краю кресла, склонившись к ней.

– Мама, не надо мучиться.

Ее взгляд не изменился, не сдвинулся с места даже тогда, когда она пробормотала:

– Ах! Ты не знаешь, ты ее не видела, эта была исключительная девочка.

Долгое время она сидела в оцепенении, погруженная в воспоминания: жизнь ее ребенка, смерть ее ребенка, кладбище.

Она плакала. Несколько слез незаметно скатились по ее щекам; они переполняли чашу ее горести. Ее внутренние слезы лились безудержно. Сейчас на ее лице оставались два нежных блестящих следа, как будто две маленькие улитки проложили себе дорожку прямо по легкой ароматной пудре.

Уже совсем стемнело, и лампы гостиной там и сям освещали призрачные ветви перечного кустарника, растущего перед фасадом. Листва его тоже плакала зелеными каплями.

Мы обе продолжали сидеть неподвижно, пока огонь не прервал наше молчание своим живым треском. Она поднялась и раздула огонь, создавая новые букеты искр и сгребая красноватые сверкающие угли, перед тем как добавить еще дров.

– Ты знаешь, что развод запрещен Церковью, за исключением особых случаев. Ты знаешь, что ни за что на свете мы не должны отдаляться от Господа, который был распят на кресте за наши грехи. Ты знаешь, что он все время с нами, хотя мы его не видим. Вместе с нашим ангелом-хранителем. Он старается нас защищать… Мне пришлось набраться храбрости, чтобы попросить развода. Я пошла с визитом к архиепископу города и приняла решение лишь после того, как он заверил меня, что с условием, что я больше не выйду замуж, я могу развестись, могу продолжать исповедовать свою религию и приобщаться к таинствам. А общественному мнению можно противостоять с помощью Господа и веры в его любовь!

Я должна была расстаться с твоим отцом еще после смерти моего ребенка, но я не отважилась… Это был бы такой скандал. Мне не хватило храбрости, я была слишком молода.

Твой брат родился два года спустя. Я очень беспокоилась за своего второго младенца. Я боялась, что и он умрет. Я все время пеклась о его здоровье, он был такой слабенький.

Затем возникли проблемы на заводе. Когда я вышла замуж, мой отец вложил капитал и полагающееся мне приданое в бизнес твоего отца, который тогда процветал. Потом возникли проблемы, ты не поймешь их. Каждый день они спорили. Я служила своего рода посредником между этими двумя мужчинами. Каждый, говоря о другом, использовал не самые лестные слова. Я была больше не в состоянии выдержать это: с одной стороны, отец, с другой – муж. Вмешалась твоя бабушка… Ты ее знаешь, она умела устраивать скандалы. Я очень страдала. Тогда твой отец опять заболел, уехал в Швейцарию и пробыл в санатории два года. Когда он вернулся, дела шли еще хуже, в его отсутствие бизнес провалился. Я умоляла его возместить отцу хоть какой-то убыток… На заводе было двадцать пять механических пил, а твой отец называл меня двадцать шестой. Ему еще было до шуток! Хотя у него не было никаких поводов для них. Мы потеряли ребенка, он был пронизан туберкулезом до мозга костей, завод уже ничего не стоил. В конце концов, все мое приданое было вложено туда, и я имела право сказать свое слово. В один прекрасный день мне останется лишь кусочек земли, остальное будет принадлежать твоим дядям; я должна была обеспечить свое будущее и будущее твоего брата… И твое, разумеется, но ты тогда еще не родилась.

У нас нет огромного состояния. Мой дед, который первым прибыл сюда, был поэтом. В этом крае он больше денег потерял, чем заработал. Мы обязаны сохранять то, что у нас осталось. Так, мы еще сможем совершать добрые дела, помогать рабочим.

Мать говорила о рабочих с тем же почтением, с которым говорила о святых. Я чувствовала, что и те, и другие были ей необходимы для надлежащего исполнения религиозных обрядов. Если подавать милостыню одним и молиться вторым, в конце концов можно было попасть в рай.

Некоторые рабочие в течение всего года жили со своими семьями на ферме. В главном дворе у них были жилища с водой и электричеством. Эти люди в большинстве своем рождались и умирали там, оставляя после себя своих отпрысков. Я играла с детьми Бардеда, а сам он играл с моей матерью, его отец играл с моей бабушкой, дед – с прадедом и так далее – уже более ста лет. Я больше знала о рождениях, смертях и браках в их семьях, чем в своей, которая частично жила во Франции, слишком далеко, в холоде, в неизвестности. Эти рабочие целиком находились под нашим покровительством. Мы делили с ними все, кроме своей крови, денег и земли.

Первые колонисты много потрудились, чтобы сделать эту землю пригодной для пахоты. Они осушили болота, кишевшие гадюками и малярийными комарами. Они выкачали соленую воду, пропитавшую поля вдоль побережья. Затем они эти поля осушили, чтобы сделать их плодородными. Они гибли от труда под палящим солнцем. Они умирали от малярии и усталости так, как умирают первопроходцы из легенд, – в доме, который они построили собственными руками, в любимой кровати, привезенной еще с прежнего места жительства, с крестом на груди, окруженные детьми и слугами. Одним они оставляли в наследство красную землю и желание обрабатывать ее дальше (ибо она становилась такой прекрасной, когда ее покрывали ряды виноградников, апельсиновые сады, огороды), другим – уверенность в завтрашнем дне (они никогда не будут голодать, они никогда не будут ходить голыми, на старости лет их будут чтить, как почитают предков; если заболеют, за ними будут ухаживать) и многое другое, если те будут услужливыми и верными. Все плакали, а слуги, может, даже пуще, чем дети, ибо переделить эту землю, отвоеванную у неплодородия, было очень трудно. Так передавалось из поколения в поколение…

Когда моя бабушка собиралась посетить ферму в момент сбора винограда, начинались большие приготовления. Кадер за рулем автомобиля в форме шофера ехал вдоль аллеи оливковых деревьев, ведущей от шоссе к дому, сигналил и поднимал пыль столбом. Из красноватого облака он триумфально выныривал во двор, обильно политый водой, вычищенный, подметенный, сияющий. Рабочие, их жены и дети, с восторгом ожидающие в течение уже долгого времени, бежали за автомобилем. Моя бабушка выходила, и все тут же бросались к ней целовать ее руки и одежду. Даже для тех, кто был старше ее, она была почитаемой старухой, матерью («Ма»). Бабушка смеялась, выслушивала их новости, в свою очередь извещала их о каждом из своих сыновей. Она осматривалась вокруг, видела, что все чисто, солидно, надежно, незыблемо. Она родилась здесь, точно так же, как и те, что окружали ее, они знали друг друга всегда.

Сбор винограда был событием, к которому готовились весь год. Люди усердно работали, чтобы собрать хороший урожай. Каждый день за окном можно было видеть то дождь, то град, то ветер, то солнце. И под всем этим – бесконечные ряды винограда, который рос то благополучно, то страдая от своих виноградных недугов. Мой дядя без устали командовал рабочими, направляя их усилия на то, чтобы все поля были добротно вспаханы, все растения – хорошо обрезаны и удобрены.

Как только грозди созревали, объявлялся наем рабочих на сбор урожая. Таким образом, сотни людей находили себе работу почти на десять дней.

Сборщики приходили небольшими группами. Часто они шли пешком несколько дней подряд. Утром, когда открывались большие ворота, их можно было увидеть сидящими под эвкалиптами. Они встречались здесь с родственниками, друзьями. Сезонных рабочих постоянно поставляли одни и те же семьи.

В период сбора винограда уже с четырех утра во дворе царила суета. Выводили лошадей и мулов, запрягали их в повозки. Погреб был освещен, как храм ночью. Большие бродильные чаны, трубы, медные краны были начищены до блеска. Группы, которые должны были работать на самых отдаленных участках, теснились на телегах и исчезали в темноте. Как только они приедут на место, придет рассвет, взойдет солнце. Оно осветит лица под соломенными шляпами и тюрбанами, предвосхищая наступление дня с его мухами и кузнечиками. И тогда на всем пространстве равнин и ложбин можно будет увидеть людей, сгибающихся в три погибели, чтобы облегчить груз виноградника, чье тяжелое «вымя» провисало до земли.

Каждое утро, к десяти часам бабушка устраивалась под оливой вблизи погреба. Хотя она надевала на голову шляпу с широкими полями, она раскрывала еще и зонт, чтобы лучше защититься от солнца, так как была рыжеволосой и белокожей, что было характерным для нашей семьи. Она носила легкую одежду из белого полотна, сиреневого или голубого муслина, которая развевалась, оголяя ее плечи и руки. Перед креслом, сплетенным из веток пальмы, ставили стол и большие весы. Сидя за мятным чаем, она встречала мелких арабских землевладельцев из округов, у которых было слишком мало винограда, чтобы иметь свой собственный погреб и делать собственное вино. Они продавали свой виноград моей бабушке. Некоторые из них были такими же старыми, как и она. Перед встречей с ней они принаряжались, надевали белые шаровары, белый тюрбан и белую рубашку, желтый, лиловый или черный атласный жилет и широкий китель из пахнущей чистотой шерсти экру. Поверх кителя, в футляре из красной кожи, висел особый маленький нож, используемый как для нарезания хлеба, так и для того, чтобы дать сдачи обидчику. Они приносили по несколько корзин винограда, иногда целую повозку. Кончиками пальцев они прикасались к протянутой руке бабушки, затем подносили указательный палец к груди. Она делала то же самое. После этого они, смеясь, хлопали друг друга по плечу и спине. Они были хорошо знакомы. Когда бабушка была маленькой, она меняла свои колечки и браслеты на местные пироги с медом и финиками или ржаной хлеб, который приносили в большом клетчатом платке. Так они сохранили обычай обмениваться сокровищами. Сейчас они приносили виноград, плоды своего труда за целый год, в обмен на несколько банкнот и несколько монет. Они внимательно наблюдали за взвешиванием, затем садились на землю по-турецки и, не произнося ни слова, скручивали папиросу. Со знанием дела они смотрели на хождение в погреб и обратно и на количество винограда у других продавцов. Все знали, что так сейчас было повсюду, на протяжении сотни километров.

Ферма становилась центром вселенной.

Дни стояли горячие, утомительные для мужчин. Край был охвачен лихорадкой получения прибыли: сбор винограда означал миллионы для одних, несколько сотен для других. Большие чаны наполнялись один за другим. В первых, уже наполненных, жидкость начинала бродить: на ее поверхности образовывалась густая розовая пена. Скоро будет молодое вино. Натуральное, шипящее, крепкое, служащее для купажа французских вин. Рабочие не пили – религия не позволяла, но они знали, что от качества вина, которое они производили, зависит жизнь их самих и жизнь семьи. Те, кто работал в погребе, были очень сосредоточенны и внимательны. Они должны были быть абсолютно чистыми и, если на дворе царили пыль, мухи, запах навоза, виноградного сусла и пота, то внутри господствовали свежесть и лабораторная чистота. Все мылось струями воды, проходы между бродильными чанами терлись щетками из корней пырея, толстые колеса, с помощью которых закрывались дверцы чана, поблескивали то здесь, то там, в полумраке. Шум от машин, захватывающих грозди, забрасывающих их в аппарат для выдавливания, а затем измельчающих и отжимающих, был адский.

Утро заканчивалось. Ни шума, ни суеты. Но тайные занятия, шуршание, глухие колебания сохранялись с самого рассвета. Трепещущая, подобно крыльям стрекозы, обстановка. Втихомолку готовились к празднику сбора винограда. Главным были кускус и баран на вертеле. Ямы уже были вырыты, дрова для горячих углей приготовлены.

Баранина, нарезанная кусками, нанизанный на шампуры шашлык – все было разложено вдоль стены у входных ворот, все было готово для жарки; ряд был длинным! Женщины суетились вокруг кускуса, приготовляемого во дворе. Они были взвинчены – мужчины не должны были их видеть, ведь они сейчас были без «хаик» – традиционных, полностью закрывающих их накидок, без «хаджара», закрывающего их лица, но делали все возможное, чтобы обратить на себя их внимание. Самые молодые шли подглядывать за ребятами через заросли тростника в саду или через проем ворот и получали замечания от старших женщин, которым поручалось охранять их целомудрие.

В те дни много говорилось о великодушии моей семьи. В провинции знали, что у нас праздник сбора винограда был особенно пышным. Я чувствовала себя легко, сидела с женщинами и грызла изюм и жареный миндаль.

После обеда будет долгая сиеста в тени эвкалиптов, для пищеварения.

Затем, как только наступит вечер, начнется организованное рабочими гулянье, с песнями, танцами, большими кострами. Вся наша семья будет бросать им через окна большой гостиной пачки сигарет, зубную пасту, мыло с запахом пачулей, целлулоидные зеркальца, гребни, зубные щетки, дешевые украшения. Невиданная роскошь!

– В конце концов, я подала на развод. Твоему брату исполнилось четыре года. Было тяжело. После того как мои родители сами подталкивали меня к этому, теперь они дрожали, видя, что я ухожу от мужа. Такое в нашей семье было не принято. Но я больше не могла. Я все время жила в страхе и того, что твой брат заболеет, и того, что я потеряю все свое имущество. И я настояла на своем решении. Я покинула твоего отца.

Лишь когда начался процесс развода, я поняла, что опять беременна.

В действительности все происходило не так. Мы не были на ферме, мы не были в гостиной, перед камином с горящими дровами. Весь этот свой монолог, эти детали, откровения и инструкции относительно положения женщины, относительно семьи, морали, денег, – она высказала на улице.

Длинная улица, идущая вдоль склона, название которой выпало у меня из памяти. Улица, ведущая от почты к гостинице Алетти. С одной стороны – здания, с другой – балюстрада, начинающаяся в форме высокого выступа над улицей Омано, затем, к концу, спускающаяся на ее уровень.

Я знаю, что для нее предпочтительней было сказать мне то, что она хотела, что она должна была мне сказать, что (по ее мнению) мне следовало знать, в ином месте, не дома.

На улице не было Кадера, который встречал бы нас со своим привычным выражением лица, со своим тонким носом с широкими ноздрями, которые он раздувал, чтобы развеселить меня, который был бы в белой униформе с голубыми воротником и лацканами, в кепке, которую он надевал мне на голову тогда, когда оставались только мы с Нани, и который усаживал бы меня на свои колени, чтобы я рулила. На улице, разумеется, не было и автомобиля с откидными сиденьями, которые мне нравилось складывать и возвращать на место, с их маленькими нишами из красного дерева, где стояли бутылочки с серебряными крышками, которые всегда были пустыми. Шла война, бензина не было.

Мы были на улице, в шумном, со множеством пешеходов, центре. Все, что я видела, – ибо, пока она со мной говорила, я шла, опустив голову, – были цементные плитки тротуара, а на них мусор: пыль, плевки, окурки и фекалии собак. Тот же тротуар, по которому позже будет литься кровь ненависти. Тот же тротуар, на который двадцать лет спустя я боялась упасть, подталкиваемая к смерти внутренним Нечто.

Каждый раз, когда я думала об этой сцене, я прогоняла из воспоминаний улицу. Я создавала себе защитные рамки, чтобы сохранить память об этом единственном разговоре с матерью. Я часто вспоминала ее речь и на протяжении многих лет выдумывала декорацию, в которой было бы за что зацепиться, чтобы обрести возможность бежать. Я вспоминала ее самые незначительные слова, еле ощутимые интонации голоса, едва заметные изменения выражения лица, которые я видела каждый раз, когда ее слишком долгое молчание заставляло меня поднять голову, чтобы убедиться, что она рядом. Но я ни за что не хотела вспоминать, что мы находились на улице. Иначе ситуация становилась для меня невыносимой.

На улице я видела слишком много, слышала слишком много, чувствовала слишком много.

До войны я видела улицу только через окно автомобиля. Потом я стала ходить в школу сама. Я была в шестом классе.

Я слишком много получила сразу! Эту незнакомую мне свободу! Все эти люди – опережающие меня, идущие мне навстречу – задевали меня, толкали меня!

На улице я всему изумлялась, все время волновалась, возбуждалась.

Средиземноморская улица! С парнями, которые свистят вслед девушкам, с девушками, которые, проходя мимо ребят, покачивают бедрами и у которых круто завитые кудри, резкие духи, яркий макияж, ритмично колышущийся зад. Попрошайки, которые, расчесывая язвы, выкрикивают свои жалобы: «Ya Ma! Ya ratra moulana! Ya, ana meskine besef! Ya chaba, ya zina, atteni sourdi!», что означает: «Эй, бабуля! Бог тебе воздаст! Я такой бедный! Эй, барышня-красавица, дай полтинник!». Они демонстрируют свои культи, выставляют свои раны, остатки гнилых зубов, струпья ран, мертвые, слезящиеся глаза, расширенные вены: «Ya chaba, ya zina, atteni sourdi!». Женщины протягивают вперед младенцев, облепленных мухами, качают их уродливые тельца, причитая: «Ya chaba, ya zina, atteni sourdi!». Через отверстия в лохмотьях они достают другие лохмотья, изборожденные голубыми венами, – свою грудь, которую дают малышам, жадно принимающимся ее сосать… Соблазнительные позы манекенов в магазинах готовой одежды. Мужчины, оставляющие на ходу густые плевки на тротуаре. Террасы кафе, откуда исходит приятный аромат утреннего кофе. Влюбленные, целующиеся по углам, вонзаясь друг в друга и ничего не замечая вокруг. Продавцы полевых цветов и инжира из Барбарии, дрессировщики обезьян: «Прыгает, танцует, тум-тум, тум-тум», плетельщики стульев. И иногда – мое собственное отражение в окнах витрин: согнутая спина, высокий зад, зачатки груди, светлые вьющиеся волосы, длинные руки и длинные ноги девчонки, которая уже в скором времени перестанет быть таковой.

Уличное движение, звук клаксонов, звон трамваев, брань водителей: «Иди на …, кретин», «… твою мать!»; переход улицы в этом гвалте, и на другой стороне – все то же самое. Можно повернуть в любую улицу – налево или направо, поменять маршрут и получить еще кучу впечатлений.

Я обращала внимание на все вокруг, кроме того, как именно я прокладываю себе путь, поэтому все время натыкалась на фикусы, росшие прямо посреди улицы Мишле. Когда я доходила до школы, у мен я кружилась голова, я шаталась, теряла равновесие – контраст был слишком велик! То, чему меня учили, абсолютно не соответствовало тому, что я видела. Милосердие, высокие нравы, гигиена, манеры, осанка! Я понимала, что существуют два образа жизни: наш и людей улицы. В нашем образе жизни я не достигала никаких результатов, а на улице, которая была так привлекательна, мне все казалось проще. Стыдно! Страшно! Ведь мне хотелось нравиться матери, хотелось жить так, как желала она, и все же я чувствовала внутри себя ужасную силу, толкающую меня сойти с дороги, по которой мне следовало идти.

Она остановилась и, опираясь своими руками в перчатках на гранитный парапет, смотрела вдаль – туда, где кончалась улица и где ниже начинался прямолинейный ров, ведущий в город, туда, где еще ниже, в непрекращающемся рабочем шуме, топорщился подъемными кранами порт, туда, где лежал залив, белый от жары и плоский как зеркало, где на горизонте возвышались холмы, – она смотрела туда, где ее воспоминания оставались нетронутыми, замороженными во льду прошлого.

Если бы я тогда знала, какое зло она причинит мне, если бы вместо предчувствий я могла живо представить себе ту отвратительную неизлечимую рану, которую она нанесет мне, я бы завыла. Крепко опираясь на широко поставленные ноги, я нашла бы внутри себя глубокий и сильный стон, почувствовала бы, как он рождается, дала бы ему подняться к горлу, ко рту, из которого он вышел бы сначала беззвучно, как предупреждающий сигнал, затем стал бы резким, как вой сирены, и, наконец, разразился бы, как ураган. Я бы смертельно завыла и никогда не услышала бы тех слов, которые она позволила себе обрушить на меня, как поток острых лезвий.

Там, на улице, всего лишь несколькими фразами она выколола мне глаза, проткнула барабанные перепонки, сняла с меня скальп, отрезала руки, сломала колени, искалечила живот, изуродовала мой пол.

Теперь я понимаю, что она не осознавала того зла, которое она мне причиняла. И я уже не ненавижу ее. Она изгоняла из себя свое безумие и запихивала его в меня, я стала жертвой ее холокоста.

– Узнать что ты беременна в разгар развода! Ты понимаешь, что это значит?.. Я собиралась развестись с мужчиной, от которого ждала ребенка!.. Нет, ты не можешь этого понять… Для того чтобы появилось желание развестись, надо очень не хотеть мужа, не терпеть даже одного его присутствия… Ах! Ты слишком молода, ты не понимаешь, что я хочу сказать!..

Но я должна объяснить тебе, тебе следует знать, как сильно можно пострадать из-за глупости, из-за нескольких мгновений!..

Существуют плохие женщины и плохие врачи, которые могут убить ребенка во чреве. Это страшный грех, за который церковь карает адом, а Франция – тюрьмой. Это один из самых дурных поступков, который может совершить человеческое существо.

Конечно, можно потерять ребенка, которого ты ждешь, естественным образом, то есть без всяких плохих врачей или плохих женщин. Выкидыш могут спровоцировать шок или болезнь, некоторые лекарства, продукты, иногда просто страх. Тогда это уже не грех, а несчастный случай, и все.

Но это не бывает так просто, как можно предположить! Я имею в виду те меры предосторожности, которые принимают в отношении беременных женщин, – чтобы они не утомлялись, не спускались по лестнице без опоры на перила, чтобы как можно больше лежали… Но все это ерунда! Все не так просто!..

Какая жестокость, какая грубость, какая ненависть были в ее глазах и словах – после стольких лет!

– Я, дочь моя, взяла велосипед, который бог весть сколько лет ржавел в сарае, и стала колесить на нем по полю, по вспаханной земле, везде. Ничего. Часами напролет я скакала на лошади: препятствия, рысь – настоящая, не облегченная – можешь мне поверить. Ничего. Как только я оставляла велосипед или лошадь, я шла играть в теннис на солнцепеке. Ничего. Я глотала упаковки хинина и аспирина. Ничего.

Послушай, что я тебе скажу: уж если ребенок зацепился, его уже не отцепишь. А «подцепить» ребенка можно за считанные секунды. Ты понимаешь меня? Понимаешь, почему я хочу, чтобы ты извлекла урок из моего опыта? Понимаешь, что мы попадаем в ловушку? Понимаешь, почему я хочу, чтобы ты это знала и остерегалась мужчин?

…После более чем полугода таких попыток мне пришлось смириться с мыслью, что я беременна и что у меня будет еще один ребенок. Впрочем, это было уже заметно. Я уступила.

Она повернула голову ко мне и красивым движением, одним из тех, которыми владеют белые люди в колониях и в которых были смешаны европейская сдержанность и страстность жарких стран, попыталась заправить под атласную ленту мои локоны, которые выбивались и все время спускались на лоб.

– Наконец ты родилась – это тебя я ждала. Господь наказал меня за то, что я подгоняла природу, – ты родилась при лицевом предлежании, лицом вперед, вместо того чтобы идти затылочком. Эти роды были намного тяжелей и болезненней, чем роды твоей сестры или твоего брата. Но наказание не стало слишком жестоким, так как ты оказалась красивым младенцем отменного здоровья. Выходя на свет, ты, видимо, терлась об меня своими подбородком и скулами, потому что они были очень красными, можно было подумать, что ты накрашена. Боже, какой хорошенькой ты была! Сестра Сезарьен, присутствовавшая на всех родах в нашей семье, вымыла тебя, запеленала, даже причесала золотистый пушок на твоей голове. Затем она положила тебя в твою симпатичную люльку, где ты заснула, скрестив ручонки на груди. Она сказала: «Мадам, посмотрите, она будто готовится стать монашкой», и мы обе рассмеялись.

Это приятное воспоминание и сейчас вызывало у нее смех: крохотная девочка, будто подкрашенная, со скрещенными руками и с закрытыми глазами, как маленькая монахиня. Она наклонилась ко мне и в порыве нежности, которые редко у нее появлялись, хотела обнять меня. Но бессознательно, делая вид, что оступилась, я отстранилась от ее поцелуя, прежде всего, отстранилась от ее живота.

Ах! Если бы я находилась в этот момент в гостиной, как я представляла это себе впоследствии, если бы я чувствовала рядом с собой Нани или Кадера, может, я не провалилась бы в ту глубокую расщелину в земле, которая разверзлась подо мной. Если бы был слышен вечерний лай собак. Если бы я могла слышать вой шакалов, отвечающих им из леса. Если бы на ней была та изящная одежда и от нее пахло бы теми приятными духами, которыми она пользовалась дома… Но нет – мы стояли на шумной улице, в наших строгих уличных платьях. Без свидетелей, лицом к лицу, мы переживали нашу единственную встречу. До этого момента моя жизнь была лишь средоточием усилий, чтобы не свернуть с пути, ведущего к ней. Я думала, что, как только мы встретимся, я продолжу свой путь вместе с ней, соразмеряя свои шаги с ее шагами. Вместо этого теперь, едва наши пути сошлись в одной точке, я ускорила свой бег к тому, чтобы мой путь как можно быстрее отдалился от ее пути. Наши пути всего лишь пересеклись. Наши жизни составляли теперь один из тех косых крестов, которыми зачеркивают, аннулируют, уничтожают.

Ненависть не возобладала сразу. Сначала перед моими глазами протянулась бесконечная пустыня, ровная, сухая, плоская, однообразная, приводящая в отчаяние. За свою юность я, как бык, на котором пашут, прошагала эту пустыню вдоль и поперек, таща за собой тяжелый, но ничтожный плуг моей любви к матери, отныне потерявший смысл. Кровь подождала, пока мне исполнится двадцать лет, чтобы начать наносить мне визиты – крайне нерегулярные и с невыносимыми страданиями. Затем я стала женщиной и ждала первенца. И вот тогда, когда я узнала, что значит носить в животе малыша – четыре, пять, шесть месяцев и больше, – я начала ненавидеть свою мать, эту несчастную подлую тварь!

Я не знаю, что я готова была совершить, когда та благодать пришла ко мне в первый раз… Впрочем, у меня очень мало живых воспоминаний, относящихся к периоду времени между признанием матери о неудавшемся аборте и моим анализом. Внешне моя жизнь протекала серо, тускло, безмолвно, очень правильно и в полном подчинении, внутренне же – секретно, постыдно и все чаще в страхе… И вот вдруг я ощутила в животе, с правой стороны, почти неуловимое прикосновение – так чувствуешь взгляд человека, которого не видишь. Я была беременна уже чуть больше четырех месяцев. Несколько дней спустя – опять то легкое прикосновение, та нежная ласка: деликатный бархатный пальчик.

Это был мой ребенок, он шевелился! Личинка, головастик, глубоководная рыба. Первоначальная жизнь, слепая и неуверенная. Огромная голова гидроцефала, позвоночник птицы, конечности медузы. Он существовал, жил там, в своей теплой воде, привязанный толстым канатом пуповины. Слабый, беспомощный, безобразный. Мой младенец! Который произошел из моего большого желания мужчины, из прекрасных движений, которые позволяли нам скользить одному в другом, из совершенного ритма, который мы нашли сразу, без труда, вместе. Из этого совершенства могло родиться только чудо, драгоценное существо.

Он шевелился! Я знакомилась с ним. Он шевелился тогда, когда ему было удобно, – я не могла предвидеть его движений. У него был свой ритм, который не был моим. Я была внимательна, ждала его. Вот он! Я ласкала рукой это место. Чем он там шевелит? Одним из зачатков своих прозрачных пальчиков? Одной из своих опухших коленок? Одной из своих уродливых ножек? Или циклопической головой? Он еле шевелился, как пузырь, который с трудом поднимается на поверхность болота, не имея сил прорвать трясину. Он шевелился так, как шевелится тень дерева в безветренный день. Он шевелился так, как шевелится свет, когда облако проплывает, заслоняя солнце.

Я знала, где он, как меняется его расположение, по мере того как проходили недели. Его движения становились все напористее. Сейчас он толкался, работал педалями, крутился во все стороны.

И моя мать знала, где я и что со мной. Знала, потому что у нее было медицинское образование. Но любое мое шевеление говорило ей только об одном: ей еще не удалось убить меня. Ох уж этот зародыш, который так мешал ей! Беременность длится долго – месяцы, недели, дни, часы, минуты, и у тебя достаточно времени, чтобы узнать кроху, которая живет в тебе и которая совсем иная, чем ты. Существует ли бо́льшая близость? Или бо́льшее слияние? Но каждое мое движение – напоминало ли оно ей об омерзительном спаривании, из которого возникла я? О ненавистной страсти? Об отвращении?

Она садилась на ржавый велосипед и неслась по пустырям, по мусорным свалкам! Надеюсь, что дело пойдет – там, внутри, моя маленькая рыбка, сейчас ты увидишь, как я сломаю тебе хребет! Выкатывайся! Пошла вон!

Она ездила верхом на своей кляче! Гоп! Ну что, ты чувствуешь мощные удары в своем гадком тельце? А, дорогуша? Так поднимается страшная буря, которая разбивает маленькие подводные лодки! Нет! Так возникают водовороты, чтобы утопить маленьких водолазов! А? Уходи же, сволочь, пошла вон!

Ах, ты все еще шевелишься? На вот, прими это и успокойся! Хинин, аспирин! Ласково, нежно, сладко: баюшки-баю, дитятко, давай, я тебя покачаю, пей, моя красавица, пей чудесный отравленный эликсир. Посмотрим, как ты повеселишься, съезжая с горки в моем заду, когда сгниешь от вредных лекарств, когда сдохнешь, как крыса в водосточной канаве. Смерть! Смерть!

В конце концов обессилевшая, покорившаяся, побежденная, разочарованная, она позволила мне выскользнуть живой в эту жизнь, как позволяют выскользнуть экскрементам. Что могло произойти в будущем с девочкой-экскрементом, тихонько движущейся лицом вперед к свету, который она видела там, в конце узкой мокрой трубы, в конце тоннеля, – движущейся в этот внешний мир, который был так суров к ней? Скажи, мама, ты знала, что толкаешь ее в сумасшествие? Ты догадывалась?

То, что я назвала низостью матери, было не ее желание, чтобы произошел выкидыш (существуют моменты, когда женщина не в состоянии иметь ребенка, не в состоянии любить его в должной мере), наоборот, низость состояла в том, что она не пошла до конца в своем глубоком желании, что не спровоцировала выкидыш тогда, когда это было нужно; а еще – в том, что упорствовала в своей ненависти ко мне, в то время как я уже начала шевелиться в ней, наконец, в том, что она рассказала мне о своем жалком преступлении, о своих несчастных попытках убить меня. Как будто, потерпев неудачу, она теперь – четырнадцать лет спустя – повторяла попытку, но уже в безопасности, больше не рискуя собственной жизнью.

Все же благодаря низости матери намного позже, на кушетке в глухом переулке, мне было гораздо легче проанализировать тягостность всей моей прежней жизни, то постоянное беспокойство, тот непрерывный страх, то отвращение к себе, которые, в конце концов, развились в помешательство. Без признания матери я никогда, может быть, не сумела бы вернуться к тому времени, когда я находилась в ее животе, вернуться к тому отравленному плоду, на которого велась облава и к которому я бессознательно возвращалась, когда скрючивалась между биде и ванной во мраке ванной комнаты.

Теперь я больше не считаю «низость матери» низостью. И это важный и неожиданный поворот в моей жизни. Я знаю, почему эта женщина так поступила. Я понимаю ее.

VIII

«Труба, о чем она вам напоминает?»

Я давно имела представление о том, что такое психоанализ. В течение уже долгого времени трижды в неделю я приходила для того, чтобы оставлять тяжелые мешки своей жизни у маленького доктора. Его кабинет был битком набит ими. Я ложилась на кушетку между ними и говорила. Я все время проверяла, внимателен ли доктор, не говорю ли я впустую. Как он себя ведет? Делает ли заметки? Записывает ли на магнитофон мои монологи? Я подробно изучала тишину, стараясь обнаружить малейший стук пишущей машинки, щелчок, шелест магнитофонной ленты. Ничего. В разгар моего разглагольствования мне часто случалось внезапно повернуть голову в его сторону – я думала, что поймаю его на том, что он записывает. Он сидел, равнодушный, неподвижный, опираясь на подлокотники кресла, нога на ногу. Он не писал, он слушал. Я бы не потерпела, чтобы между ним и мной существовал хоть какой-то документ, бумага, карандаш. Ему, как и мне, был известен груз накопленных мной воспоминаний, фантазмов. Между нами был только мой голос, ничего другого. Я не лгала ему, а когда все же пыталась скрыть какую-то ситуацию, приукрасить ее, подсластить (например, сказать, что, когда мать молола вздор, мы были в гостиной на ферме, вместо того чтобы сказать, что мы шли по улице), в конце концов я всегда снимала маску и говорила чистую правду. Я и сама – без того, чтобы мне на это указывали, – прекрасно понимала, что скрывала определенные образы, так как бессознательно боялась, что в случае, если я вынесу их наружу, мне станет еще хуже. Хотя, наоборот, именно давая этим ранам волю, основательно их очищая, я бы эту боль прогнала.

До того дня, когда я, набравшись храбрости, заговорила наконец о галлюцинации, а он, когда я закончила, спросил меня: «Труба, о чем она вам напоминает?», – до этого дня я по-настоящему не вторгалась в бессознательное. Я забрела туда случайно, не зная, что я там оказалась. Я говорила только о событиях, которые помнила, которые знала наизусть, одни из них душили меня, потому что я никому о них не рассказывала: бумажный кран, операции куклам, мерзкий поступок матери. Пересматривая их с целью полного, грубого, жестокого анализа, я в конце концов стала обнаруживать связь между ними. Я констатировала, что в каждом случае, с одной стороны, я потела, с другой стороны, если я казалась немой и оцепеневшей, внутри меня, наоборот, вырастало сильнейшее волнение, вытекающее из обилия одновременно устремлений вперед и отступлений, – волнение, которого я не понимала, которым я не владела и которое повергало меня в трепет. Нечто было там, на своем месте.

Нечто было там еще с раннего детства, я была в этом уверена. Оно появлялось каждый раз, когда я кому-то не нравилась или когда мне казалось, что я не нравлюсь матери. Отсюда и вывод, сделанный сейчас, в глухом переулке, что запрещенные матерью удовольствия вызывали внутреннее Нечто. Оставался только один шаг, который я теперь легко сделала. Я отдавала себе отчет, что и в мои тридцать с лишним лет я страшно боялась не понравиться матери. В то же время я понимала, что и неслыханный удар, полученный от нее, когда она поведала мне о неудачном аборте, оставил во мне глубокое отвращение к самой себе: меня невозможно было любить, я не могла нравиться, я могла быть лишь отвергнутой. Итак, все уходы, все разрывы, все разлуки я переживала как отказ от меня. Простое опоздание на метро тоже будоражило внутреннее Нечто. Я была неудачницей и, следовательно, терпела поражение во всем.

Все было просто и ясно. Почему я сама не пришла к этим выводам? Почему я не использовала их каждый раз, когда чувствовала беспокойство? Потому что до сих пор я ни с кем об этом не говорила. Любой страх я переживала в одиночку и всегда загоняла без всяких попыток объяснить его как можно глубже. Когда я достигла возраста, когда смогла бы рассуждать о принципах матери (принципах класса, к которому я принадлежала) и определять их как плохие, абсурдные и по большей части лицемерные, было уже слишком поздно, произошло окончательное промывание мозгов, семена были зарыты глубоко, без всякой возможности выбраться наружу. Я никогда не видела перед собой сигнала «запрещено» или «отказано», которые можно было бы уничтожить простым пожатием плеч. Когда я входила в их зону, я, наоборот, встречалась с ужасной сворой, которая преследовала меня, крича «виновная», «плохая», «помешанная»; давнее Нечто, притаившись в самом темном углу разума, пользовалось царившим во мне хаосом, моим сумасшедшим бегом, хватало за горло, и разражался кризис. Когда я пыталась что-либо понять, то не достигала никакого результата, ибо я стерла слова «запрещено матерью», «покинута матерью» и вместо них написала «виноватая», «сумасшедшая». Я была сумасшедшей, это было единственное объяснение, которое я могла дать.

Все оказалось так просто, что казалось невероятным. И все же такова была реальность, у меня исчезли психосоматические нарушения: кровь, ощущение, что становлюсь глухой и слепой. И тревога появлялась реже – два-три раза в течение недели.

Несмотря на это, я еще не была нормальной. Я выстроила несколько маршрутов по городу, которые могла пройти без особого страха. Но остальные передвижения мне пока были заказаны. Я продолжала жить в постоянном страхе перед людьми и вещами, еще обильно потела, меня еще преследовали, мои кулаки сжимались, голова втягивалась в плечи, и особенно меня мучила галлюцинация. Постоянно одна и та же, привычная, четкая, всегда неизменная. Именно это ее совершенство пугало меня особенно сильно.

В первые месяцы терапии однажды я на это намекнула:

– Знаете, доктор, иногда со мной происходит что-то странное: я вижу глаз, который смотрит на меня.

– О чем вам напоминает этот глаз?

– Об отце… Я не знаю, почему я это говорю, у меня нет никаких воспоминаний о глазах отца. Я знаю, что они были черные, как мои, это все, что я о них помню.

Потом я говорила о другом. Я и не заметила, как избежала опасности. С помощью лишь одной уловки. Но я знала, что преграда для признания в галлюцинации была на месте и что однажды придется ее преодолеть, чтобы идти дальше.

Тревоги, появившиеся из-за «запрещенного удовольствия», «отверженности», уже можно было легко отринуть, я стала способна изгонять их раньше, чем они пускали во мне корни. Но остальные, те, которые еще мучили меня, которые делали невозможным мое совместное проживание с другими, откуда они возникали, где был их источник? Я топталась на месте. Наверное, настал момент заговорить о галлюцинации.

Однажды я почувствовала себя достаточно сильной, чтобы это сделать, мое доверие к доктору было уже достаточно большим. Я больше не боялась, что он отправит меня в психиатрическую клинику.

Я устроилась на кушетке. Лежа с распростертыми руками и ногами, я проверила, на месте ли «материал»: мать, красная земля, ферма, силуэты, тени, запахи, свет, шумы и особенно девочка, которой предстояло рассказать так много. И я заговорила.

– Иногда со мной происходит что-то странное. Это не появляется тогда, когда у меня уже наступил кризис, но каждый раз провоцирует его, потому что вызывает у меня очень сильный страх. Это может случиться и когда я одна, и когда со мной один или несколько человек. Кстати, чаще всего это происходит так: если я с кем-то, то левым глазом я вижу человека, стоящего передо мной, причем в самых мелких деталях, а правым глазом, так же четко – трубу, которая медленно приставляется к моему глазу. Когда она фиксируется, я вижу на другом конце трубы глаз, который смотрит на меня. Эта труба, этот глаз такие же живые, как и то, что я вижу левым глазом. И то, и другое реально – это именно то, что я переживаю в данную минуту, в том же освещении, в том же окружении. То, что я вижу правым глазом, существует так же, как и то, что я вижу левым. Разница лишь в том, что одна визуальная картинка – это обычное зрелище, в то время как другая приводит меня в ужас. Мне никогда не удается уравновесить эти две реальности. Я теряю ориентацию, потею, хочу сбежать, мне становится невыносимо. Смотрящий на меня глаз не так плотно прижат к трубе, как мой, в противном случае в трубе было бы темно, она была бы закрыта с обоих концов. Но в трубе не совсем темно, а глаз полностью освещен, но расположен очень близко к отверстию, взгляд его очень четкий, очень внимательный. От него меня бросает в пот, потому что этот направленный на меня взгляд очень тяжелый, очень строгий. Он не сердитый, а холодно строгий, с оттенком презрения и равнодушия. Он ни на минуту не оставляет меня, смотрит напряженно, бесцеремонно. Выражение не меняется никогда. Если я опускаю веки, ничего не меняется, взгляд остается жестоким, ледяным. Исчезает так же, как и появился, – моментально. Тогда я начинаю дрожать: у меня возникает кризис. И очень сильное ощущение стыда. Я стыжусь этого глаза больше, чем остальных проявлений моей болезни.

Вот, я все сказала, обнажила себя полностью. Я понимала, что дошла до очень важной точки в анализе. Если я не найду объяснения галлюцинации, мне не удастся продвинуться вперед, никогда не удастся начать нормальную жизнь.

И тогда доктор сказал:

– Труба, о чем она вам напоминает?

Я почувствовала раздражение, услышав из его уст эти слова. Я ясно понимала, на что он намекает: труба – бумажный кран, выход из живота матери. Нет, это было не то. Если бы было так просто, я и сама поняла бы. Мне хотелось вскочить и убежать. Меня выводил из себя этот маленький немой паяц, с его безразличием и спокойствием всезнайки.

– Вы похожи на церковника. И больше вы никто. Вы служитель культа задницы! С вами мы все время вынуждены топтаться на месте. Мне противно, вы вызываете у меня отвращение. Вы мерзкий тип, целый день выслушивающий мерзости. Вы гадкий. Почему вы выбрали слово «труба»? Вы прекрасно понимаете, что «труба» не то слово, которое заставит меня думать о гирляндах роз.

– …Скажите без долгих рассуждений, о чем вам напоминает слово «труба»?

– Труба напоминает мне о трубе. Труба есть труба… Труба напоминает мне о трубке… о тоннеле. Тоннель напоминает мне о поезде… В детстве я часто путешествовала. Каждое лето мы проводили во Франции и Швейцарии. Мы садились на корабль, потом на поезд. В поезде я боялась ходить в туалет. Мама придерживалась очень строгих принципов гигиены, и ей везде мерещились микробы.

Я несла вздор, вздор. Девочка воссоединилась со мной. Я была девочкой, мне было три или четыре года, мы как раз сошли с корабля во Франции, в том неприятном месте, где все время надо было вести себя прилично, все время говорить: «Здравствуйте, мадам; здравствуйте, месье; спасибо, мадам; спасибо, месье; до свидания, мадам; до свидания, месье». Там я не имела права снимать туфли и ходить босиком, там было запрещено вымолвить хоть словечко за столом, а чтобы выйти из-за стола я должна была просить разрешения, там еще приходилось мыть руки двадцать раз в день.

Стояло лето. Мы ехали поездом, было жарко, я скучала, это было длинное путешествие. Я попросилась по-маленькому. (Для этого я должна была сказать Нани по-английски: «Nany, number one, please».) Нани передала матери про мою нужду «намберуан» (когда мне хотелось по-большому, она говорила «намберту»). Им пришлось поискать в багаже специальный сверток – аптечку. Аптечка не сулила мне ничего хорошего – лишь вещи, которые причиняют зло, которые жгут, как йод или спирт, которые выдирают волосы, как пластырь. Зачем нужна была аптечка, чтобы сходить по-маленькому в поезде? Это меня насторожило.

Наконец они нашли то, что искали, между коробками со шляпами, небольшими кофрами с туалетными принадлежностями и прочим, и мы вместе вышли в коридор. Мы шли – мать впереди, Нани за ней, держа аптечку, а я между ними. Я могла размять ноги, это было лучше, чем в купе. Когда мы добрались до конца вагона, туда, где находился туалет, нас затрясло как листья салата в корзинке для их промывания, и в довершение всего там стоял такой шум! Нам было трудно устоять на ногах. Мать и Нани хватались за что попало. Что касается меня, то я хваталась за их юбки. Было забавно. Менее забавным был запах в этом месте: резкий запах мочи, что-то грубое, неприличное, стыдное.

Мать сказала Нани: «Дай мне спирт. Вытри крышку и унитаз, а я протру раковину. Заодно мы помоем ей лицо и руки, она уже черная от угольного дыма. Эта девочка на удивление быстро пачкается».

Они упорно стали тереть то вонючее место, пользуясь большими ватными тампонами, смоченными в девяностоградусном спирте. Мать говорила: «Здесь полно микробов». О микробах она уже поставила меня в известность, это были те маленькие зверушки, которые подточили легкие отца и погубили мою маленькую сестру. Мне было уже не до маленькой нужды, но я не осмеливалась им об этом сказать. Мне казалось, что туалет кишит невидимыми скорпионами, крошечными змеями, незримыми осами. Бесконечная тряска и ужасный шум.

После того как все помыли, женщины натянули на унитаз белую ткань. Теперь, наконец, я могла сделать свое дело. Нани расстегнула мне панталоны. Я была одета в панталоны Petit-Bateau, пристегивающиеся пуговицами к кофточке с бретельками. Одна пуговица на животе и по одной пуговице по бокам. Передняя часть панталон оставалась на месте, а сзади их можно было спустить, хлопковый шнурок собирал спинку в сборки в зависимости от того, насколько ты поправлялась, так же и пуговицы пришивались на кофточке все ниже в зависимости от того, насколько ты выросла. «Очень практично», – говорила мать. Нани придерживалась другого мнения.

Итак, мои ягодицы повисли в воздухе. Нани взяла меня подмышки и подняла, чтобы посадить на огромный унитаз, над которым я держала растопыренные ноги. Она тянула мои панталоны к себе, чтобы я не намочила спущенную часть. С горем пополам она пыталась сохранять равновесие и в то же время держала меня за спину. Мать смотрела на эту сцену критическим взглядом: «Давай быстрей, ты видишь, как трудно».

В этот момент шум стал оглушительным (должно быть, мы проехали стрелку). Все колотилось так сильно, что я не понимала, держу я голову вверх или вниз. Я посмотрела между ногами и увидела на дне унитаза, в конце круглой и липкой трубы, полной мерзких отходов, землю, пролетающую с головокружительной скоростью. Мне было страшно, страшно, страшно. Это отверстие затянет меня внутрь, схватит, проглотит и раздробит на светлом щебне после того, как я пройду сквозь отвратительную трубу, полную экскрементов.

– Мне больше не хочется делать number one.

– Нет, ты сделаешь. Только этого сейчас не хватало, когда все подготовлено. Скорей.

– Не идет, я не могу.

– Ох, уж эти твои капризы. Ты заплатишь мне за это!

Нани, хорошо знающая меня, сказала:

– Мадам, я думаю, она не сделает.

В том переполохе, в том сумасшествии я услышала слабый шум, постоянный, быстрый, равномерный: тук-тук-тук-тук-тук-тук…

Туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктук… Мне четыре года, мне тридцать четыре года. Я все еще находилась с раздвинутыми ногами на унитазе в поезде, я лежала на кушетке в глухом переулке. Тук-тук-тук-тук-тук-тук…

У меня уже не было возраста, я не была человеком, я была всего лишь тем шумом: тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук… быстрый, как «раз, два, три» в детских играх, ритмичный, как колыбельная песня… Туктуктуктуктуктук… Откуда он шел? Главное узнать, откуда он исходил.

– Доктор, у меня болит голова.

Мне очень плохо, острая боль у основания черепа, острее, чем все, что я ощущала до этого. Грубые толчки разрывали мой череп.

Пронзительная боль. Волнение от избытка страдания. Корни, ужасно искривляющиеся, цепко хватающиеся за все в своих конвульсиях скелеты драконов, дохлых каракатиц, распространяющие, по мере того как они выходили наружу, несносный запах гнили.

– Доктор, я теряю рассудок! Я схожу с ума!

Я знала, что, если коснусь галлюцинации, мне придет конец. Я не должна была следовать тому импульсу, который звал меня к ней. Не следовало проникать на ту территорию. Я смогла бы жить и дальше, как безобидная калека, без того, чтобы меня упрятали в психушку. Теперь было слишком поздно, я углублялась в черное безумие, в опустошающее волнение.

– Доктор, помогите мне!

Голова раскалывается! Качается, качается…

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-та-ра-та-ра-та-ра-там-там-там…

Тук-тук-тук-тук. Шум здесь, совсем близко! Это единственная вещь, которая не относится к безумию, находится вне истерии. Я должна его найти. Я ДОЛЖНА ПОЙТИ К НЕМУ.

Я совсем маленький ребенок, очень маленькая девочка, которая еще с трудом ходит. Я гуляю в лесу с Нани и отцом. Мне нужно сделать «number one please». Нужно спрятаться, и Нани ведет меня за куст. Долго ищет подходящий. Сидя на корточках, я крепко держу заднюю часть панталон Petit-Bateau и смотрю на струйку жидкости, выходящую из меня и уходящую в землю между ногами, между моими красивыми новыми лаковыми туфельками. Интересно… Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук…

Шум за спиной. Я поворачиваю голову и вижу стоящего отца. Он держит перед одним глазом нечто странное, черное, какое-то железное животное с глазом на конце трубы. Это оно производит шум! Я не хочу, чтобы он видел меня, когда я делаю по-маленькому. Отец не должен видеть мою попку. Я встаю. Панталоны мешают мне идти. И все же я иду к отцу и бью его изо всех сил. Я бью его так сильно, как только могу. Я хочу причинить ему боль. Я хочу убить его!

Нани пытается оторвать меня от ног отца, которого я царапаю, которого я кусаю, которого я бью и который продолжает издеваться надо мной своим длинным круглым глазом. Тук-тук-тук-тук-тук… Я ненавижу этот глаз, эту трубу. Меня одолевает необычайное раздражение, невероятный гнев.

Наконец, отец и Нани заговаривают со мной. Они говорят мне какие-то слова, которых я не понимаю, и какие-то другие, которые я понимаю. «Сумасшедшая, дерзкая, злая, помешанная, невоспитанная! Это плохо, это стыдно! Ты не должна бить маму, ты не должна бить папу! Это очень плохо, это так стыдно! Ущербная, сумасшедшая! Некрасивая, нахальная, сумасшедшая. Стыдно, стыдно, стыдно. Плохо, плохо, плохо. Сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая». В конце концов я понимаю: то, что я сделала, скверно, ужасно, и вдруг мне стало стыдно самой себя.

Шум прекратился.

Тишина. Спокойствие. Глубокое спокойствие.

Я разоблачила галлюцинацию, я ее экзорцировала. Я была абсолютно, целиком и полностью уверена, что галлюцинация никогда больше не вернется.

Все вокруг плыло. И возвращалось очень издалека.

– Доктор, я нашла, все закончилось. Это была галлюцинация.

– Конечно, теперь сеанс окончен.

Когда я встала, то первый раз ощутила совершенство своего тела. Мышцы поддерживали мои движения исключительно легко. Кожа свободно скользила над ними. Я стояла на ногах, я была высокой, выше доктора. Я тихо и равномерно дышала, вдыхая ровно то количество воздуха, которого требовали мои легкие. Кости защищали сердце, беспрерывно качающее мою кровь. Таз был белой декоративной чашей, в которой внутренности занимали точно то пространство, которое им было нужно. Какая гармония! Ничего не болело, все было просто. Мои крепкие ноги вели меня к двери. Моя рука тянулась к руке доктора. Все это принадлежало мне, все прекрасно функционировало. Не пугало меня!

– До свидания, доктор.

– До свидания, мадам.

Мои глаза встретились с его глазами, и я уверена, что он увидел в них радость. Какое хорошее дело мы сделали вместе! Не так ли?

Он помог мне, помог родить саму себя. Я только что родилась. Я была новой!

Я вышла в глухой переулок. Все было как всегда, и все было по-другому. Мелкий дождь приятно, как пудра, падал на мои свежие розовые щеки. Затоптанные мостовые ласкали пятки ног под туфлями. Рыжее ночное парижское небо высилось надо мной, подобно шатру цыганского цирка. Я направлялась к шумной улице, к празднику.

Вдруг, когда я уже приближалась к концу глухого переулка, все стало еще легче, еще проще. Я была гибкой, подвижной. Мои плечи вдруг расслабились, освобождая шею и затылок, которые много лет были втиснуты в них так, что я уже забыла, каким приятным было мягкое веяние ветра по моим волосам на затылке. То, что находилось за моей спиной, так же мало пугало меня, как и то, что находилось впереди!

У меня была всего лишь еще одна цель: найти мать и задать ей вопросы.

– Ты помнишь случай, который произошел со мной, когда я была маленькой: я била отца, потому что он меня снимал, когда я собиралась писать?

– Да, такое было. Меня там не было, но я видела фильм. Тогда твой отец мне его показал. Кто тебе рассказал об этом?

– Никто. Я сама вспомнила. Меня наказали?

– Конечно. Возможно, тебя не поцеловали перед сном или что-то в этом роде, может, дали несколько шлепков по попке. Младенческое наказание, не более. В детстве ты была дикой.

– Сколько мне было лет?

– Это просто вспомнить. Твое первое лето во Франции. Отец вышел из санатория, он хотел познакомиться с тобой. Это был твой отец, в конце концов… Тебе было около полутора лет.

Она посмотрела на меня странным взглядом. Мне почудилось, что я вижу в ее глазах что-то наподобие удивления, сожаления – букет завядших, но все еще пахнущих цветов. Вероятно, тогда она начинала любить меня такой, какой я была, так мало похожей на ту, которую она хотела видеть.

Слишком поздно, мне уже нечего было делать с ее любовью.

IX

Глухой переулок стал дорогой к моему личному раю, аллеей моей славы, каналом моей энергии, потоком моей радости. Я бы не удивилась, если бы этот омертвелый городской рукав превратился в место для фантастического парада. Маленький доктор вышел бы из ворот, увитых ветками. Он был бы в своей обычной одежде, но на голове его был бы сияющий блестками цилиндр, а в руке – длинный манежный кнут из золотистого муслина.

Подходите, дамы и господа! Подходите! Не бойтесь, спектакль бесплатный! Ничего не бойтесь, открывайте ворота и окна, дамы и господа! Приходите, и вы увидите то, чего никогда не видели! Дамы и господа, откройте свои глаза и уши, смотрите самый уникальный спектакль в мире!

Шлеп, гоп, хлоп! Тра-та-та! Бум-бах-бум!

Слушайте, люди добрые! Слушайте историю потевшей, которая больше не потеет, дрожавшей, которая больше не дрожит, кровоточившей, которая больше не кровоточит, страдавшей от вечно колотившегося сердца, которая больше не страдает. Подходите, подходите! Раздвигайте ее ноги, щупайте ее пульс, вскрывайте ее мозг. Без колебаний! Давайте, прошу вас, давайте, вы не найдете больше ничего плохого, ничего!

И теперь заметьте, дамы и господа! Это та женщина, которую вы видели проходящей мимо ваших домов раз за разом, годы подряд, съежившаяся, как эмбрион, та тень, которая мимоходом касалась ваших заборов, та нищенка, которая останавливалась, дрожа от страха, у ваших калиток, та несчастная, которая бежала, преследуемая страхом, и чуть не ломала ноги в промоинах вашего тротуара. Так вот, посмотрите, кем стала та сумасшедшая!

И в этот момент со стороны улицы длинным прыжком антилопы триумфально явилась бы я. Красивая! До умопомрачения! Для «Плейбоя», для рекламы чулок Dim. Свободная. Длинная шея, длинные руки, длинные ноги, высокая талия. Я, здоровая как бык, но все же с трогательной хрупкостью в суставах, щиколотках, коленях, бедрах, плечах, локтях и запястьях. Я, сильная, но все же нежная в уголках губ, глаз, у крыльев носа, в ложбинке шеи у затылка. Я, сияющая молодостью, буду подхвачена на бегу ошеломленной толпой. С распростертыми руками, белокурыми волосами, развевающимися, как расшитый узорами веер. Веселая, радостная! Одетая в свое свадебное платье, сшитое Маринетт, семейной портнихой, которая знала меня с рождения, которая всегда меня одевала, у которой были золотые руки, но которой потребовалось двадцать долгих примерок, чтобы сшить это платье.

Затем я стала бы передвигаться большими кошачьими шагами, плавно, медленно. Глухой переулок представлял бы собой сплошной газон, наполнявший все вокруг благоуханием свежескошенной травы. Там были бы все деревья, которые я любила: пальмы, гранаты, лавры, апельсины. Все мои любимые цветы, все животные, все ароматы. И шум моря в погожие дни – моря, которое подталкивает свои волны без устали, подобно трудолюбивым челнокам, работа которых состоит в том, чтобы соткать пляж.

Доктор поднял бы свой кнут, плотное плетение которого легко коснулось бы моих бедер, и пошло! Опасный прыжок, опасный двойной прыжок, опасный тройной прыжок, большой прыжок в сторону, стойка на руках, свеча, колесо, кульбит, мостик. Гоп! Гоп! Тут пируэт, там скачок! И опять гоп! Гоп, жете с батманом, кошачий шаг, перекрестный шаг, пируэт. И пошло! Кувырок! Я делала со своим телом все, что мне хотелось, оно подчинялось мне, вело меня, куда мне хотелось. Со мной рядом больше не было той мясной туши, вечно потеющей, дрожащей, того постоянного отвратительного убежища моего безумного духа.

Какая победа! Все рукоплескали. Публика забрасывала нас цветами!

Но дела шли совсем не так. Маленький доктор продолжал сидеть в своем кресле, прямой, неподвижный, бессловесный, едва ли не жестокий, порой насмешливый в своем поведении. А я, как хорошо выдрессированная собака, приходила и с благодарностью приносила ему мои собственные открытия. Как когда-то приносила матери камешки, надеясь, что в ее руках они превратятся в драгоценности. Мать не принимала мои воображаемые сокровища, в то время как доктор слушал мои рассказы, не шевелясь, но очень внимательно, таким образом помогая мне самой понять точное значение моих повествований.

Я открывала для себя свое здоровье, свое тело, силу командовать им, преимущество двигаться свободно. Я испытывала огромную радость.

Я открывала для себя ночное время, жадно ловила его. Рождество. Освещенные людные места. Шикарные магазины без покупателей, такие яркие внутри, демонстрирующие свои сокровища любопытным: вечерние платья, меха, шампанское, фуа-гра, украшения, орхидеи. Сияющие зимние тротуары. Чередование света и тьмы на улицах. Люди в ночи. Тепло друзей в зимнем холоде. Алкоголь. Мужчины. Сильное волнение от входа в здание для беглого осмотра множества мужчин, находящихся там, от выбора кого-то. Завоевание. Игра покорительницы, покоренной.

Я открывала для себя гостиничные номера, однокомнатные квартиры, небольшие апартаменты. Те мужчины – знали ли они, с кем делили постель эти несколько минут? Никто не догадывался, что важным для меня было лишь делать то, что мне до сих пор запрещали. Лишь этого я искала, но искала с поразительной жадностью. Получается, что это и означало «построить свою жизнь»? Как легко! Потом я убегала одна, и это был самое приятное мгновение. Я узнавала, что такое одиночество и утренняя заря. Мне не было страшно. Незнакомая улица, ощущение «греха» во всем теле, тьма везде, насколько хватает глаз, а мне не страшно. Четыре или пять часов утра. Мне предстояло поспать от силы час-два до того, как проснутся дети. Но я знала, что не буду чувствовать себя усталой, что завтра мне предстоит такое же удовольствие.

Я открывала для себя косметику, духи, платья, черное белье, колье, серьги. В ресторанах я пичкала себя всем, чего мне хотелось, и все же я худела, худела. Все килограммы, прилипшие к моему телу, как гири к ногам каторжника, исчезали без всяких усилий с моей стороны.

Целыми неделями, а, может быть, месяцами у меня кружилась голова от радости, от здоровья, от алкоголя, от ночи, от новых ласк, от хорошей еды. Я проводила дни, развлекаясь исключительно этой новой игрушкой – моим телом. Все меня удивляло и все мне нравилось: как шевелились мои пальцы, как двигались мои ноги, как вздрагивали мои веки, как исходил из горла мой голос, как я совершала модуляции голосом, как хорошо все у меня функционировало. Я была я. Я жила.

Я развлекалась тайком, вспоминая при этом кровь, страх, трубу с глазом, пот. Я выстраивала их по очереди перед собой: они оставались снаружи меня. Я выставляла их со всеми подробностями, манипулировала ими – вначале с опаской, затем дерзко… они не входили в меня.

Я хотела, чтобы все это длилось долго, ведь я никогда не развлекалась по своей воле. Я не знала, что такое безразличие – вся моя жизнь была громоздкой, беспокойной, даже в детских играх. Я никогда не играла в прятки, салки, бабки, классы или догонялки по-настоящему. Глаз матери, который я путала с божьим глазом (и – бессознательно – с глазком камеры), присутствовал всегда и смотрел на меня, оценивая все мои жесты, мысли, ничего не упуская из виду. «Отец мой, я согрешила мыслью, словом, действиями и… бездействием». Хуже всего было то, что я могла согрешить, не отдавая себе в этом отчета. Грехи были похожи на микробы, они были повсюду, их не было видно, но они могли заразить меня в любую минуту и вопреки моей воле.

За грехом последовала вина, затем внутреннее Нечто. Я постоянно жила затравленной, преследуемой, выслеживаемой, виноватой до того самого дня, пока не познала смысл галлюцинации.

Вот тогда я поплыла по миражу здоровья и свободы с наслаждением, с фантастическим, внезапным и сильным голодом.

Но все же внутреннее Нечто вернулось – сначала исподтишка, приступами страха, пока однажды ночью не бросилось на меня в открытую, с силой сотрясая меня, встряхивая мою голову, которая ударялась о какую-то неизвестную постель, о черную бороду на лице уснувшего возле меня с открытым ртом мужчины, о тело сумасшедшей – той тридцатичетырехлетней женщины, у которой было уже трое детей, но которая оказалась в той убогой холостяцкой комнате. Я выбежала на улицу и увидела переполненные мусорные баки, пьяных бродяг, спящих на тротуаре, диких кошек, которых мой бег заставлял прятаться, рабочих, утренних проституток, омерзительных мужчин!

Конец жизни! Бесстрастность исчезла!

Я была всего лишь паяцем, марионеткой, роботом, куклой!

Какой смысл имело мое здоровье? Какой смысл был в моем теле?

Никакого!

Разразилась сильнейшая буря. Она сметала все. Новое оружие внутреннего Нечто было более грозным, чем предыдущее. Более грозным, чем кровь, более грозным, чем смерть, более грозным, чем сердце, идущее в атаку. Новым оружием Нечто была чистая тревога, прямая, холодная, простая, без ширмы, без щита, голая. Тревога без потения, без дрожи, без тахикардии, без энергии – толкающая меня к тому, чтобы дать деру или свернуться клубком. Я больше не была больной. Я была всего лишь нелепой, стареющей женщиной, ничего не знающей, чья жизнь не имела никакого смысла. Я была ничем. Таким ничем, что кружилась голова, таким ничем, что оставалось только выть до смерти.

Умереть, умереть и покончить со всем этим. Меня влекла смерть, меня соблазняла ее загадка. Соблазняла, потому что в ней было что-то другое, что-то непонятное для человека, что-то непостижимое. Именно этого я себе желала: непостижимого, нечеловеческого. Мне хотелось раствориться в частице электричества, дезинтегрироваться в замкнутом импульсе, хотелось быть уничтоженной, попасть в небытие.

Почему я не убила себя тогда? Из-за детей? Я не могла оставить им в наследство труп сумасшедшей, который обременил бы их жизнь так же, как мать обременила мою. Я не хотела привести их в хаос внутреннего Нечто. Правда ли то, что из-за них я не покончила с жизнью? Не знаю.

Я продолжала ходить в глухой переулок, но начала оскорблять маленького доктора. Я бросала ему в лицо все, что я слышала о психоанализе: что он делает людей еще более чокнутыми, что они становятся сексуально озабоченными, что он убивает их личность.

Я призывала на помощь психоаналитические термины, которые он просил меня, когда мы только начали сеансы, не применять. Я жонглировала словами «либидо», «самость», «шизофрения», «эдипов комплекс», «психотическое и невротическое вытеснение», «фантазмы» и всегда сохраняла для финала «перенос». Все потому, что мне было больно оттого, что я настолько отдала себя в его руки, что я настолько доверилась ему, что я настолько его любила!

Он был марионеткой Фрейда! Крепкие нити Фрейда заставляли его двигаться! Фрейд был жрецом психоанализа, той религии, о которой трепалась известная интеллектуальная элита, – помпезной, тщеславной и губительной.

– Да, губительной, маленький урод! Религии, от которой душевнобольной еще больше сходит с ума. Что вы, несчастный расстрига, вытворяете с душевнобольными вашей салонной болтовней, на телевидении, в массовых журналах? Всем известно, что вы практиковали дидактический психоанализ, как и все клоуны вашей породы. Зачем вам это? Чтобы распознавать значение жестов во время мессы? Ведь вы знаете, как люди ложатся спать, как и что они говорят, как кто-то другой стоит за вашей спиной и слушает вас, как все происходит в непроницаемой закрытой среде втихую! О чем вы могли говорить во время дидактического анализа? Ну? О неприятностях, которые вам, возможно, доставил ваш крах? О затруднении в выборе одежды для причастия?

Это не означает, что вы знаете, что такое душевная болезнь. Это ужасная болезнь! Это значит жить в густой патоке, состоящей из внешнего и внутреннего, из живого и мертвого, из пронзительного и глухого, из невесомого и тяжелого, из тут и там, из удушливого и неосязаемо легкого. Это значит находиться в плену прилипшего к больному омерзительного Нечто, изменчивого, порой завораживающего, тянущего тебя то туда, то сюда, режущего, все усугубляющего, давящего, висящего над тобой, не оставляющего тебя в покое ни на минуту, занимающего все пространство и все время, вызывающего страх, потливость, парализующего, подталкивающего тебя к побегу, представляющего собой непостижимость и пустоту! Но пустоту наполненную, пустоту уплотненную! Вы хоть понимаете, что я хочу сказать, вы, придурок?

Я больше так не могла. Выходя после сеанса, я шла прикладываться к бутылке, напивалась до потери пульса. Когда женщина употребляет выражение «прикладываться к бутылке», это вульгарно и мерзко, для мужчины это не так, и звучит как что-то сильное и немного тоскливое. Женщина угощается, попивает, в худшем случае пьет. Я отказывалась употреблять эти лицемерные слащавости. Я накачивала себя: уничтожала себя, гробила себя, презирала себя, ненавидела.

Я уже не владела собой. Я была никем. У меня больше не было ни желаний, ни боли, ни вкуса, ни чувств. Я была создана, чтобы представлять собой человеческую модель, которую не я выбрала и которая меня не устраивала. День за днем с самого рождения мне навязывались жесты, поведение, лексика. Мои потребности, удовольствия, стремления подавлялись, их огораживали, гримировали, обряжали, заточали. После того как у меня отняли мозги, после того как опустошили голову от всего, что являлось моим, ее наполнили мышлением, которое было мне абсолютно чуждым. А когда увидели, что пересаженная ткань прекрасно прижилась, что мне уже не нужно было, чтобы кто-то вытеснял те волны, что шли из глубин моего существа, мне разрешили жить, жить свободно.

Теперь, когда в глухом переулке я провела инвентаризацию этой неразберихи, когда я с точностью до деталей вспоминала то старательное промывание мозгов, которому я была подвергнута и благодаря которому я стала почти достойной своей матери, семьи, своего класса; теперь, когда я все это понимала, когда я раскрыла хитрость, с которой эти пытки были надо мной произведены и доведены до конца, – во имя любви, чести, красоты, добра, – что оставалось мне? Пустота. Кем я была? Никем. Куда мне идти? Никуда. Больше не существовало ни красоты, ни чести, ни добра, ни любви, как не существовало по тем же причинам ни зла, ни ненависти, ни стыда, ни уродства.

Разгадав галлюцинацию, я подумала, что появляюсь на свет, я подумала, что рождаюсь. Теперь же мне казалось, что, вынув глаз из конца трубы, я сделала сама себе аборт. Тот глаз был не только глазом матери, Бога, общества, он был и моим глазом. Разбилось то, чем я была, а на моем месте остался ноль, начало и конец, та точка отсчета, откуда все катится к большему или меньшему, к зоне мертвой жизни и живой смерти… Было ли это возможно – быть в возрасте нуля дней и тридцати четырех лет? Я была настоящим монстром. Самое страшное было не то, что я находилась там, а то, что я все понимала – с холодной ясностью и с той уверенностью, которую дает психоанализ. Я была великаншей, обездвиженной с помощью простой липучки для мух или же мухой, попавшейся в капкан для великанши. Гротескная, смешная, нелепая.

Ох! Ах, сумасшедшая! Ох! Ах, сумасшедшая!

Хуже всего была мысль, что и все остальные из моей среды имели ту же участь, что и я. Тогда почему я одна реагировала так хорошо и в то же время так плохо на дрессировку? Потому ли, что действительно мой разум был больным, или потому что я была слишком слабой и ломкой? Я принимала только такую альтернативу, которая была пропастью, адом.

Я продолжала ходить в глухой переулок, ложилась на кушетку, но больше ничего не говорила. Ничего. Мне больше нечего было сказать. Я больше не знала, что сказать. Доктор и я знали друг друга настолько, что мне достаточно было нескольких слов, чтобы поведать ему о том, что случилось после нашего последнего сеанса. Затем наступало молчание. Тягостное, угрюмое. Мне случалось даже засыпать там, на кушетке, спасаясь таким образом от абсурдной, ничтожной действительности.

Неясный, смутный – тот же пейзаж, что и в юности: серая, туманная пустыня под бежевым спокойным небом. Какой смысл имело без конца ходить туда? Постоянно одно и то же.

Почему я упорствовала, продолжая ходить в глухой переулок?

Кушетка. Мой взгляд устремлен на ткань, которой обиты стены, – серая и бежевая банальность, одновременно бесцветная и неопределенная. Мои глаза, смотрящие в мою собственную тревожную пустоту, одновременно туманную и гладкую.

В один из пасмурных дней своего детства в каком-то плоском и ровном месте без растительности, без рельефа я встретилась с отцом. Мне было лет шесть-семь. Он принес мне подарок: красный бархатный куб, перевязанный золотистыми атласными ленточками. Великолепно! В такой упаковке мог быть только очень красивый подарок. Я, как всегда, почувствовала себя смущенной двусмысленным присутствием отца, веселой нежностью и любовью, которые он проявлял ко мне. Он смеялся, его глаза сияли.

– Открой, посмотрим, что там внутри.

Я предпочла бы открыть коробку, когда его уже не будет, но он настаивал.

Медленным движением я потянула за золотистый узелок, и коробка резко открылась сама, демонстрируя чертенка, балансирующего на конце пружины, высовывающего язык, прожигающего почти вылезшими из орбит глазами, гримасничающего. Он был очень уродливым, глупым. Он напугал меня. Какое разочарование! Обескураженная, я расплакалась. Меня предали!

Моим чертенком в зрелом возрасте был этот маленький доктор. Я позволяла себе роскошь приходить три раза в неделю для того, чтобы увидеть чертенка, который разочаровывал меня и насмехался надо мной. Траты были громадными. Оплата сеансов поглощала почти все, что я зарабатывала. После того как я оплачивала разные услуги, газ, свет и питание для детей, оставалось еще по пять франков в день на все остальное. Было трудно. Но эти лишения соответствовали моей пустоте. Раз дети имели то, что им необходимо, зачем иметь больше денег? Я терялась в бессмысленности.

Я была безрассудным облаком, кружащимся вокруг невнятного центра. Прежде центром моей жизни сознательно или бессознательно я считала мать. Сейчас она была разъедена моим анализом, как кислотой. От нее ничего не осталось. Но я только и умела, что вертеться вокруг нее, ее принципов, ее фантазмов, ее страсти, ее печали. Если даже некоторые части моего существа распадались на отдельные густые волокна, на первый взгляд, свободно плывущие где-то вдалеке, фактически они были крепко пристегнуты к центру водоворота, представленного уже вынутым глазом матери.

В сертоне, особенно сухом и бесплодном крае Бразилии, то там, то сям можно встретить редкую растительность. Если попробуешь вырвать кустик, то обнаружишь, что у него крепкие корни и что в глубине они становятся все толще. Если упорствуешь, пытаясь откопать их, то замечаешь, что они сплетены с корнями соседних кустов и что все они соединяются в один крепкий ствол, который, углубляясь, становится все толще и в конце концов превращается в единый ствол, проходящий сквозь землю, как бур. И ты понимаешь, что на самом деле речь идет об огромном дереве, которое зарыло себя на двадцать–тридцать метров под землю в поисках воды. Следовательно, кусты, которые мы видим в пустынных краях, не что иное, как верхушки веток этого гигантского дерева.

Я была этими кустами, но, лишенная ствола, который питался бы в глубинах водой, я должна была умереть.

X

Я не знала, зачем я продолжала ходить в глухой переулок. Кстати, многие сеансы я пропускала. Я или совсем забывала о них, или путала день и час. Я останавливалась у входа, где существовал своего рода церемониал для того чтобы позвонить: надо было сначала открыть первую дверь со стеклом, выходившую в сад, а затем внутри, на косяке другой двери, нажать кнопку, после чего в кабинете доктора раздавался звонок.

Об этом знали только сведущие лица. Таким образом, я всегда имела возможность увидеть только одного его. И если я приходила в точно назначенный срок, он проводил меня прямо в кабинет, и мне казалось, что все время после нашего последнего сеанса он находился там, ожидая меня. Но стоило мне прийти на пять минут раньше или позже, как я сталкивалась с чужими силуэтами, скорее, тенями «больного до меня», смущенного, со втянутой в плечи головой, глядящего украдкой; его близких, которых с течением лет я стала узнавать: отец, мать, сестра. Не знаю, правда, действительно ли это было так.

Итак, в то время мне часто приходилось подниматься по узким ступенькам, нажимать на внутреннюю кнопку и ждать. Я слышала, как тут же открывалась дверь кабинета, три больших шага по коридору – и доктор появлялся в приоткрытой двери. Бесцветные, холодные, ясные глаза, делавшиеся большими, изображая удивление; маленькое, очень прямое тело; чуть дрожащий и все же властный голос.

– Вы ошиблись, сегодня я вас не жду (или: «Это не ваше время, я ждал вас раньше»).

Пока я открывала рот, чтобы извиниться, он уже исчезал, и я оставалась перед закрытой дверью, то есть наедине с собой. Фрустрированная и виноватая. Виноватая. Потому что знала, какому подвергаешься шоку, когда слышишь этот звонок во время сеанса, и, если даже ты в это время не произносишь ни слова, видеть поднимающегося и выходящего доктора было невыносимо.

На протяжении того бесконечного периода времени он изредка делал какие-то короткие замечания, которые потихоньку пускали во мне свои ростки.

Я теперь знала, что за сеансы, на которых я отсутствовала, надо платить. Мне, у которой не было ни гроша, сорок пять минут молчания или отсутствия стоили целого состояния – сорока франков.

Я знала, что у молчания было свое значение. Если я молчала, это не значило, что мне нечего сказать. Это значило, что я то ли что-то скрывала, то ли передо мной возникло препятствие, которое я боялась устранить. Если я хотела прогресса, то надо было или говорить о том, что я хотела скрыть, или сделать усилие, чтобы определить то невидимое препятствие, которое удерживало меня на месте. Единственным средством добиться успеха было говорить абсолютно все, что приходит в голову, а в голову ничего не приходило.

Я знала, что мои самые незначительные высказывания имели смысл. Например, в тот период тотального молчания, если я вздыхала, даже очень слабо, доктор говорил: «Да? Да?», – будто давая понять, что какое-то открытие может случиться именно в тот момент, когда я издавала вздох. Я должна была попробовать определить, что в этот миг происходило в моем уме. Когда я меняла свое положение (а ведь я могла оставаться подавленной, скрюченной, лежащей, не шевелясь, лицом к стене на протяжении всего сеанса), я также слышала это «Да? Да?».

Мое повседневное поведение не слишком отличалось от моего поведения у доктора. Я контролировала себя в присутствии детей (когда мы бывали вместе, вчетвером, мы разговаривали, играли, готовили задания на следующий день). Мне удавалось работать (я редактировала на дому рекламные тексты), чтобы платить за сеансы и содержать собственных детей. В остальное время я оставалась немой.

Я ни с кем не могла общаться, сворачивалась клубком на кровати и лежала там часами напролет, не думая ни о чем определенном, погружаясь в какой-то теплый и пресный бульон, из которого меня иногда выводил страх, заставляя сесть и волноваться, учащая мое дыхание. Я не могла объяснить, чего я испугалась. Случалось, что я засыпала одетой. Я открывала глаза, было раннее утро, было все то же самое. Тот факт, что существуют дни и ночи, не имел никакого значения.

Забвение является самым надежным замком, но только замком, это не ластик и не сабля, забвение не стирает и не убивает, оно запирает. Теперь я знаю, что разум вбирает в себя все, все классифицирует, приводит в порядок и удерживает. Значимо все: даже то, про что я думаю, что мне это не понятно, даже разум других. Каждое событие, каким бы незначительным, каким бы повседневным оно ни было (как, например, потягиваться утром, зевая), каталогизируется, снабжается ярлыком, вносится в зону забвения, но отмечается на уровне сознания сигналом, часто микроскопическим: легкой волной запаха, искоркой краски, мерцанием света, крупицей ощущения, частицей слова. И даже меньше: шорохом, эхом. И даже еще меньшим: ничем, которое на самом деле существует.

Достаточно быть внимательным к этим сигналам. Каждый из них охраняет дорогу, в конце которой – закрытая дверь, за которой находится нетронутое воспоминание. Не окаменевшее в смерти, наоборот, живое, действительно живое, не только со своим светом, своими запахами, движениями, словами, шумом, красками, но и со своими ощущениями, эмоциями, чувствами, разумом и двумя антеннами, двумя возможными способами улавливать – что было до и что будет после.

Углубляясь в исследование бессознательного, как я это делала, чтобы излечиться, на протяжении семи лет, я вначале постигла систему сигнализации, затем обнаружила секрет открывания большинства дверей и, наконец, обнаружила, что существовали такие двери, которые, мне казалось, отпереть невозможно и в которые я в отчаянии стучалась. Тогда появлялась тревога – из-за моей уверенности, что нет способа вернуться назад. Ситуация была необратимой: невозможно было оставить в покое или забыть какую-то трудно открывающуюся дверь, за которой находилось средство, чтобы утешить и уберечь мой больной разум.

А если мне не удастся? А если все это не что иное, как вульгарное внушение? А если я попала в руки шарлатана? А если мне опять вернуться к моим добрым лекарствам, которые усыпляли меня? А если все бросить?

Сопротивление, которое мой разум противопоставлял открытию этих дверей, было мощным. Оно проявлялось с фантастической силой. Оно строго охраняло что-то, что меня ранило, причинило много вреда, вдребезги разбило мое существо. Оно не желало, чтобы я вернулась туда, не желало, чтобы я опять страдала из-за тех забытых невзгод. Оно поставило смерть на пост по охране дверей. Смерть с ее гниением, с ее вонючими жидкостями, разложившимися телами, скелетами, с которых свисали куски мяса, кишащего червями. Она выставляла передо мной свои ужасы: все то, что тогда я считала ужасным! Зрелища, заставлявшие меня убегать, образы, от которых меня тошнило, еще что-то очень опасное. Но чаще всего перед дверью была пустота. Пустота, наполненная невидимыми вещами, завораживающая пустота, от которой кружилась голова, – страшная пустота.

Первая дверь открылась так, что я даже не отдала себе в этом отчета.

Однажды ночью мне приснился сон, который уже долгое время не возникал, но который в моей молодости повторялся почти каждую ночь.

Я находилась в одном приятном местечке, которое в зависимости от случая было либо абсолютно пустым, либо усаженным приморскими соснами. Почва была слегка растрескавшейся, иногда песчаной, но все же твердой.

В тишине и ласке этого пейзажа появлялся всадник в полной гармонии со всей обстановкой. Лошадь бежала трусцой, очень медленно. Она везла всадника в прямоугольный манеж, проделывая несколько одинаковых точных маневров. При этом животное углубляло свои копыта в те следы, что она оставила при своих прежних выездках. Мужчина мог быть средневековым наездником в доспехах (в этом случае он махал белым флагом, а лошадь была покрыта вальтрапом), а мог быть современным наездником, одетым в твид, с шелковым шарфиком на шее, пахнущим приятной смесью из ароматного ветивера, кожи и навоза. Он никогда не смотрел на меня. Я считала его весьма обаятельным и знала, что ему известно о моем присутствии.

В определенный момент он ускорял ритм, очень точно: движения лошади становились более четкими, более заметными, чуточку в духе Haute Ecole. Наездник начинал равномерно балансировать спереди назад. По мере того как ритм ускорялся, наездник укорачивал путь, так что в конце концов он начинал вертеться по кругу в центре прямоугольника. Я не видела его глаз, но мне казалось, что я могла бы легко вскочить на круп лошади за его спиной и что ему это понравилось бы. И все же чем больше он кружился, тем более пространство становилось для меня липким, как белый соус или майонез, в котором я вязла, в который погружалась, который парализовал мои движения или затруднял их. И мне никак не удавалось избавиться от этого густого, мягкого клея, душившего меня.

Я просыпалась, внезапно вздрагивая, вся в поту, без всякой возможности дышать. Я ненавидела этот сон, превращающийся в кошмар, от которого сердце выскакивало из груди. Я не могла идентифицировать наездника, у которого не было лица, потому что у него не было взгляда. Одним словом, я не понимала того образа, который так пугал меня, и воспоминание о котором я так старалась вытеснить.

Переживая тот сон на кушетке в глухом переулке, пытаясь как можно лучше воспроизвести каждый элемент, составляющий его, я осознала, что в своем описании была на границе двух миров. Один, хорошо мне известный, – мир моего доктора, мир матери: безопасный, приятный, чуть приторный, немного печальный, благопристойный, гармоничный, плоский. Другой, неизвестный мне, но бессознательно желанный в ту пору, когда мне снился сон, – мир приключений, мужчин, секса (поскольку тот наездник мне очень нравился), мир улицы. Остаться или уйти. Я вязла в проблеме, неразрешимой для девочки.

Мать знаменовала собой печальную гармонию пейзажа. Мне уже не нужен был ее глаз, чтобы предписывать самой себе правила. Этот глаз находился уже внутри меня самой. Я видела через нее. У меня уже не было собственного взгляда или, по крайней мере, с семи-восьми лет (когда мне начал сниться наездник) я была в состоянии побороть и бессознательно отвергнуть этот взгляд перед риском быть парализованной или задушенной.

Что касается наездника, он не смотрел на меня, он давал мне свободу. Говоря о нем, я начала понимать, чту мне по-настоящему нравилось, когда я была ребенком. Я поняла также, почему позже мне было бы неприятно, если бы на меня смотрели, когда я занималась любовью, и почему, как только моя болезнь обострилась, я стала чувствовать удовольствие, лишь воображая себе, что спариваюсь с животным, особенно с собакой. Фантазм, из-за которого я чувствовала еще большее отвращение к себе и о котором я не осмеливалась говорить доктору.

Я начала говорить, и фантазм стал отдаляться от меня, как мираж. Все было просто: собака – это не могло осуждаться, я была свободна, взгляд собаки – это не могло ни унизить, ни ранить меня.

Каждый раз, когда я открывала одну из устрашающих дверей, я замечала, что, с одной стороны, механизм замка не был таким сложным, как мне представлялось, с другой стороны, там, где я боялась обнаружить страх, мучение, отвращение, я обнаруживала девочку в ее разных состояниях: несчастную, помешанную, испуганную. Мне было страшно наткнуться на что-то, что могло испугать женщину тридцати четырех лет, которая видела мужчин, убивающих друг друга на улице, которая чувствовала, как рождались ее дети, разрывая ее внутренности, которая знала, что такое напалм, пытки, концентрационные лагеря. Но я открывала там страх девочки. За дверью находилась повергнутая в ужас девочка, потому что большой жук проник в щель в стене прямо над ее головой, потому что один господин снимал ее, когда она делала по-маленькому, потому что она была парализована наездником, который посещал ее ночью, потому что она приходила в ужас от бумажного крана. Я переживала каждый этот момент вместе с ней, становилась ею, чувствовала ее ужас. Затем она исчезала. Я просыпалась и начинала очищать от сорняков только что завоеванное пространство. Пространство становилось все шире. Я чувствовала себя лучше.

В первой части анализа я приобрела здоровье и свободу тела. Теперь мне предстояло понемногу открыть свое существо.

Сначала было неловко, ибо я не была уверена в себе. Я боялась натолкнуться на персону, которая не сумеет побороть свои дефекты и пороки. Мне понадобилось многократно произвести вторжение в бессознательное, чтобы убедиться, что оно было диким и свободным, но неспособным на зло. Добро и зло принадлежали моему сознанию, мне предстояло создать их по моему усмотрению.

Лечение закончилось тогда, когда я почувствовала способность взять на себя ответственность за собственные мысли и собственные поступки, какими бы они ни были. Мне потребовалось на это еще четыре года.

XI

Мне потребовались целых четыре года с момента начала анализа, очень большое количество сеансов, для того чтобы понять, что я готова пройти психоанализ. До этого я просто лечилась так, как будто это было какое-то колдовство, своего рода ловкая магия, прикрывающая меня, чтобы я не попала в психиатрическую клинику. Я напрасно продвигалась вперед, я не могла убедить себя, что тот простой факт, что я говорю, окончательно выведет из меня весь тот хаос, то глубокое зло, тот опустошающий беспорядок и постоянный страх. Я ждала, что с минуты на минуту все начнется сначала: кровь, тревога, удушье, дрожь. Я очень удивлялась, видя, что передышки становятся все дольше, я не понимала всей глубины изменений. Я все меньше и меньше по собственной воле находилась во власти других и полагалась на волю случая.

Глухой переулок превращался в лабораторию, будто в замок с закрытыми воротами. Маленький доктор был защитником и свидетелем моих путешествий в бессознательное. Мой путь был уже помечен ориентирами, которые он знал так же хорошо, как я. Я уже не могла потеряться.

Сначала я пережила моменты, служившие мне щитом от внутреннего Нечто, как будто я хотела доказать ему и самой себе, что я не всегда была больной, что во мне существовал скрытый зародыш, который я могла обнаружить и из которого я могла бы развиваться. Я старалась уточнить, как и почему я стала душевнобольной.

Действуя таким образом, я обнаружила сильную личность матери. Я пересматривала сцены, которые я опишу сейчас во имя победы жизни.

Часть летних каникул мы проводили в доме на берегу моря, который назывался «Саламандра». Белый дом с голубыми ставнями. В главный кулуар выходило восемь спален и в конце – просторная гостиная, комната, выходящая на Средиземное море. На другом конце кулуара был выход во двор, где росли циннии и вьюнки, а также была кухня, служебные помещения, прачечная, умывальная, гараж. Маленький закрытый мир, целиком и полностью предназначенный для воссоединявшейся там семьи, но открытый небу и морю.

Жизнь в «Саламандре» была веселой и ничем не ограниченной. Я проводила дни, бегая в купальном костюме по песку, барахтаясь в воде. Нани всегда была со мной на пляже, где она часами вязала и болтала с гувернантками с соседних дач, обсуждавшими друзей или знакомых.

Еда в «Саламандре» была великолепная, состоящая из гаспачо, салатов, морепродуктов, соусов, прохладительных напитков, фруктовых соков и ликеров, но мне ничего не разрешалось. Дети до десяти лет не должны были сидеть за одним столом со взрослыми. К тому же у детей был особый режим, в англо-американском стиле: злаки, гамбургеры, фрукты и сырые или вареные овощи. Очень полезно для здоровья. Итак, я ела раньше взрослых. Нани сидела рядом и наблюдала, как я себя веду, как прожевываю пищу. Потому что мать с большим знанием дела говорила: «Хорошо прожеванные продукты усваиваются легче». И Нани повторяла: «Прожевывай, ради бога, прожевывай!»

Однажды вечером в «Саламандре» я уселась перед своей тарелкой в конце стола, приготовленного для взрослого ужина.

Бенуда закрывала ставни, строя мне гримасы у каждого окна. Это была наша вечерняя игра. Часть гостиной освещалась арабской люстрой, казавшейся мне прекрасной, потому что была похожа на рождественскую елку. Она состояла из наслоения медных звезд, ее неисчислимые длинные консоли поддерживали чаши из цветного стекла: голубые, красные, желтые, зеленые. В этих чашах (бывших масляных светильниках) горели лампочки, проецирующие в одну часть просторного помещения разноцветный свет.

Другая часть гостиной оставалась в полумраке. Самый молодой мой дядя, который был на десять лет старше меня, а значит, ему было лет пятнадцать, скучал в большом кресле из пальмовых веток, протянув вперед правую ногу, обтянутую гипсовой повязкой: он страдал из-за того, что в суставах перестала накапливаться синовиальная жидкость. Мать объяснила мне, что синовиальная жидкость подобна маслу, которым Кадер смазывает цепи и педали моего велосипеда. Так вот, мой молодой дядя после одного из падений потерял смазку своего колена. Чтобы вновь обрести ее, он должен был сидеть неподвижно… Он очень любил меня и все время говорил мне комплименты по поводу моих локонов, веснушек, разбитых коленок, платьев. И я очень любила его. Он не был ни взрослым, ни ребенком и все же обладал исключительным превосходством быть моим дядей, братом моей матери. Я могла уснуть за столом прямо в середине ужина, так сильно я уставала в дни, которые проводила у моря, на солнце и песке. Дядя, когда еще был трудоспособным, брал меня на руки и нес в мою комнату. И я чувствовала его нежность перед тем, как крепко засыпала.

Итак, в тот вечер у меня была хорошая «охрана». Нани была рядом со мной, дядя – передо мной, с другой стороны стола, люстра в форме звезды – над головой и море, отдыхающее, что-то шепчущее из своих глубин. Именно тогда Мессуда поставила передо мной полную тарелку овощного супа. Я ненавидела этот суп. Особенно кусочки порея, к которому я питала настоящее отвращение. Я не могла его глотать… Он вызывал протест всех моих внутренностей, который невозможно было побороть. Я стискивала челюсти, не хотела подносить ложку ко рту. Я проглатывала жидкость, которая сама скользила по горлу, но не давала пройти ни кусочку овощей, особенно порея.

Подошла мать, красивая, надушенная, с туго завитыми волосами. Она поняла ситуацию с первого взгляда.

– Она должна съесть свой суп.

– Мадам, но ее невозможно заставить проглотить овощи.

– Дай мне.

Она заняла место Нани, взяла ложку.

– Как тебе не стыдно, тебя приходится кормить, как младенца!

Я ничего не могла поделать, отвращение было слишком велико, я не могла разжать зубы. Мать, нервничая, встала со стула.

– Продолжайте. Она не пойдет спать, пока не съест все, что у нее в тарелке, и больше ничего не получит.

Затем она вышла, а я осталась перед тарелкой с супом, уверенная, что не съем ничего, несмотря на огорчение, которое я могла причинить матери своим поведением.

Несколько мгновений спустя перед домом заскрипел щебень. Кто-то ходил под окнами. Затем в ставню, самую близкую ко мне, ударил камешек. Я открыла рот и проглотила овощи. Дядя и Нани ничего не говорили. Еще несколько мгновений, и второй камешек – и вторая ложка, проглоченная как лекарство. Третий камешек – третий, потом четвертый, пятый глоток. Чтобы побороть отвращение, я вцепилась руками в стол. Тогда мой дядя, который был абсолютно спокоен, сказал:

– Ты бы лучше съела весь суп, а то сдается мне, где-то рядом старьевщик, и, если будешь плохо себя вести, он заберет тебя к себе.

Старьевщик скупал в богатых кварталах поношенную одежду и продавал ее в других местах. Он медленно ходил по улицам, громко крича с равными интервалами: «Старье берем! Старье берем…». Он вызывал во мне настоящий ужас, потому что на ремне у него висели крысиные шкуры, образующие на его бедрах что-то вроде набедренной повязки. Слыша крики старьевщика, я пряталась, а мать грозилась, что отдаст меня ему, если я не буду слушаться.

Но старьевщик не ходил в «Саламандру», это не мог быть он. И все же я проглатывала содержимое ложки, которую подносила мне Нани.

Вдруг в абсолютной тишине в темноте, существующей как раз для неожиданностей, я услышала совсем близко:

– Старье берем! Старье берем!

Он здесь! Я не доела суп! Он заберет меня с собой! Меня охватил ужас, сильная дрожь сотрясла меня, сжала мой живот, да так, как будто я отдавала богу душу. Съеденный суп вышел обратно через мой рот, как гейзер. Меня схватили спазмы, из меня пошла вода, воздух, потом – пустота. Нани держала мой лоб, а дядя, что было удивительно, смеялся.

Вернулась мать и вмиг увидела запачканную красивую скатерть. У нее скривилось лицо: я опять разочаровала ее. Я поняла ее уловку: она изобразила старьевщика, чтобы заставить меня съесть суп. Но так, как она задумала, не получилось. В ее глазах и голосе было истерическое отчаяние.

– Она все же съест суп! Однажды этому ребенку придется раз и навсегда перестать капризничать! Я не сдвинусь с места. Мы не сядем ужинать, пока она не закончит.

И тогда я сама съела только что извергнутый суп. И сделала я это не для того, чтобы ей понравиться, а потому, что почувствовала в ней что-то опасное, больное, что-то сильнее ее и сильнее меня, что-то более страшное, чем старьевщик.

Потом этот случай вызвал смех у всех членов семьи, несмотря на строгий тон ее голоса. Они пересказывали друг другу все в мельчайших подробностях. В завершение о матери было сказано: «Она строгая, но справедливая». Эта фраза никак не укладывалась в моей голове. Я не понимала, что она означает, я отвергала ее.

Мне удавалось вызвать к себе симпатию или привлечь внимание матери относительно надолго только в случае моей болезни. Я возвращалась из школы с температурой, с воспаленными глазами. Меня всю трясло. Уже по дороге к дому Нани заключала: «С тобой что-то неладное».

Как только я приходила, мать предупреждали, и моя комната превращалась в комнату для больной. Мать расстилала на комоде накрахмаленную белую алтарную ткань, на которой она раскладывала лекарства, градусник, серебряные ложки на блюдцах и посреди всего этого – небольшой фарфоровый чайник с цветами, под которым в маленькой плошке горел фитилек, чтобы постоянно сохранять теплым настой вербены, который я обожала.

– Раз у тебя температура, ты должна много пить.

Мать подходила к кровати, садилась, наклоняясь ко мне, и скорее щупала, чем целовала мой лоб и виски. Она проделывала это уголками губ и щекой, внимательно – несколько раз касалась одной части лица, потом другой, крепко держа в ладонях мой подбородок. Эти легкие прикосновения, быстрые и точные, наполняли меня счастьем и нежностью.

– У тебя высокая температура. Давай посмотрим, открой рот.

В этот момент всегда совершался один и тот же обряд. Умело обращаясь с лампой, она использовала одну из ложечек, лежащих на блюдце, чтобы придавливать мой язык вниз, осматривая горло.

– Настоящая ангина с белым налетом. Теперь она будет у тебя восемь дней.

Она старалась объяснить мне, что я заболела, потому что была неаккуратной, непослушной, неосторожной и т. д. Но это не мешало мне быть самой счастливой девочкой на свете. Я знала, что восемь дней она усердно будет за мной ухаживать. С больным горлом, с ломотой во всем теле, меня укладывали в кровать, где было постелено свежее белье, такое свежее, что, когда я съеживалась на нем, его касание вызывало во мне дрожь. Я была мягкой и хрупкой, как переспелый фрукт.

Она не только ухаживала за мной, но и сидела возле меня, молчаливая, занимаясь чтением или вязанием. С нею дни протекали быстро, и, как только наступала темнота, вся комната начинала качаться от пламени, придающего вербене нежный, прелестный запах. Несоразмерно большие тени от мебели и предметов образовывали заколдованную и теплую пещеру, откуда поднимался голос матери, который баюкал и укачивал меня. Голос был мягкий, глубокий, чуточку низкий: «Однажды утром мать человечка сказала ему: „В твои пятнадцать лет ты ростом с нашу колоду для теста. В городе ты можешь стать хорошим подмастерьем, но чтобы пахать землю, ты слишком мал, дружочек, ты слишком мал, м-да!“». Следовала история про малыша Грегуара, маленького шуана, вплоть до его смерти, когда в него со всех сторон полетели пули. «Но одна пуля попадает ему меж глаз, через отверстие выходит его душа – Грегуар на небе». Жестокость этого финала и следующая строфа, в которой Иисус приоткрывает свою «розовую мантию», чтобы защитить мальчика и спрятать его, волновали меня. Она пела, обращая особое внимание на поэтические и драматические строки. Были еще и «Платочки Шоле» и много других печальных и милых песенок, которые остались в моей памяти и никогда из нее не исчезнут. Они всегда будут иметь большое значение для меня, ибо наполнены благоухающими запахами и любовью.

Ее руки были прохладными, мягкими, очень искусными и словно созданными для того, чтобы ухаживать. Никто другой не умел лучше нее делать уколы и менять повязки. Руки, как птицы, как кошки. Руки, которые всюду поспевали, были проворными, умелыми. Она хорошенько укутывала меня, еще раз трогала лоб.

– Теперь ты будешь спать, моя дорогая маленькая девочка.

Она говорила со мной так же, как – я это слышала – она говорила с тем своим ребенком у его гроба на кладбище. Ее голос и ее руки ласкали меня.

Ах, я ощущала ее любовь! Как это было приятно, как это было просто. Я засыпала счастливой, горя от жара.

Лучше всего было по утрам. Когда я просыпалась, горло болело меньше, слюна проглатывалась легче, градусник показывал, что температура немного спала. Я ощущала возбуждение в икрах ног и желание двигаться.

– Не надо вставать с постели. Ты еще нездорова.

Чтобы заставить меня оставаться в покое, она усаживала меня, подпирая спину подушками, и читала вслух. Читала она очень выразительно, особенно басни Лафонтена и поэмы. Для этого она постоянно брала одни и те же книги. Я точно знала, где какая из них стоит в книжном шкафу. Одну книгу я ждала с особым нетерпением, смешанным с ужасом. Это был сборник поэм Жеана Риктуса, парижского автора-мизерабелиста, описывавшего страшную жизнь низших социальных слоев. Из его текстов ей особенно нравился один – «Плач старухи» из «Кантилен несчастья». Когда она его объявляла, у меня по коже начинали бегать мурашки. Эта была история мальчишки из квартала Менильмонтан, который ступил на ложный путь и кончил свою жизнь на эшафоте. Мать негодника, встав на колени на земле, отданной под могилы казненных на одном из кладбищ Парижа, начинала причитание, продолжавшееся затем на многих-многих страницах. Мать «одалживала» ей свой голос. Эти превращения матери, когда она то будто надевала маску потаскухи, то будто рядилась в нищую, вызывали у меня страшное любопытство. Собственно говоря, в такие минуты мать завораживала меня, но в то же время внушала отвращение. Откуда у нее эта грубая насмешка, поразительная для такой женщины, как она, достойной, гордой, хорошо воспитанной, строгой? А дело было в том, что текст был написан на арго, и мать специально расслабляла губы, чтобы вяло произносить «Менильмюш» вместо «Менильмонтан» или «Монмертр» вместо «Монмартр», а также всякие «удары стилета», «мужик», из которых я почти ничего не понимала, – разве только то, что это просторечье. Но она давала мне разъяснения, и тогда я начинала понимать, что бедная женщина причитала, потому что ее сын был похоронен там, в этой земле, неизвестно в каком точно месте, ибо не имел креста у изголовья, никакого надгробья – в общей могиле обезглавленных… Она плакала, плакала и, плача, видела своего сына, когда он был еще розовым пухлым младенцем, животик которого она щекотала, произнося «прр», а он смеялся; она видела его ротик с нежными губками, сосущий ее грудь, и головку со светлыми кудрями. Ту голову, которую ему отрубили и которая теперь была захоронена там, отдельно от тела.

Этот текст был триумфом матери, и довольно часто, когда она читала его, можно было увидеть всех домашних, пришедших ее послушать. Кстати, в семье о матери говорили: «настоящая актриса».

Иногда она клала книги мне на колени, чтобы я посмотрела в них рисунки: «Ад» Данте, иллюстрированный Гюставом Доре, с переплетом из змеиной кожи, или катехизис прабабушки, переполненный толстыми и восторженными ангелами и гримасничающими демонами…

Потом наступало выздоровление, и жизнь начиналась сначала. Как только мое физическое недомогание проходило, она вставала и удалялась – возвращалась к своим беднякам, к своим больным. Мне оставалось дорогое воспоминание об ее внимании, ее присутствии и впечатление, что я была слишком мала, чтобы понимать ее песни, образы и чтение. У меня было смутное чувство, что она ошибалась, что она не была нормальной.

В Швейцарии мы жили на большой даче «Эдельвейс», которая представляла собой деревянную постройку, двухэтажную, окруженную открытой верандой, куда выходили все комнаты первого этажа. Вокруг дома простирался швейцарский ландшафт, о котором мечтают все белые из колоний: лужайка со свежей зеленой травой, усеянной прекрасными цветами, еловый лес вдали и насколько хватает глаз цепь Альпийских гор.

– Дышите глубоко, вентилируйте легкие, вы здесь для того, чтобы выздороветь.

Мы жили там вместе с лучшей подругой матери и двумя ее сыновьями – моими ровесниками. Трое детей шести и семи лет, доверенные в том, что касалось учебы, преподавателю экклезиаста, аббату де Гранмону, который никак не мог смириться с нашей безудержностью молодых средиземноморцев и который, чтобы утихомирить нас, рассказывал нам о жизни Ги де Фонгалана, молодого человека, недавно причисленного к лику святых, обладавшего даром находить потерянные предметы, так что когда его просили: «Святой Ги де Фонгалан, помоги мне найти мой платочек», носовой платок находился.

Это было в 1936 году.

Наш «учебный класс» находился на втором этаже дачи, как будто подвешенный между небом и заснеженными верхушками гор.

Однажды утром послышался крик, скорее рев – громкий голос словно бил в набат. В тот же миг мы выскочили на площадку и свесились вниз через перила из полированного дуба. Все жильцы поступили подобным же образом, так что мы видели под собой плечи и затылки, склоненные, как и наши, в направлении нижнего холла дачи. Стоя в центре широкой лестницы, мать поднимала к нам свое искаженное ужасом лицо с оттянутыми назад, будто закрепленными прищепками чертами, с выпуклыми от страха глазами, которые стали еще зеленей, чем обычно:

– Коммунисты захватили власть! Только что объявили по радио!

Коммунисты? Что это значит? Неужели это немцы, которые приходят, чтобы пригвоздить нас к дверям амбаров, как во время Великой Войны? Почему мать так испугалась?

Весь дом был охвачен паникой. В двадцать четыре часа багаж был собран, дача закрыта – мы возвращались в Алжир, галопом!

– Сядем в ночной экспресс и проедем Францию так, чтобы ничего не видеть.

И действительно, утром мы были уже в Марселе: Средиземное море, порт и импозантный теплоход у причала. Ух! Мы были его первыми пассажирами. У нас создалось впечатление, что мы легко отделались. По-видимому, коммунистов на берегу моря не было, потому что все казалось спокойным. У нас был дополнительный шанс, благодаря тому, что мы жили в Алжире, а не во Франции. Я ни о чем не спрашивала и старалась вести себя хорошо, так как в такие необычайно напряженные минуты мать быстро вскипала из-за каких-нибудь «да» или «нет», могла отшлепать так, что на лице или на попе оставались следы всех ее пяти пальцев. Даже сама Нани частенько давала деру, а вместе с ней и все остальные.

Когда мы оказались на борту, атмосфера немного разрядилась. В каюте матери стояли цветы. Кто их прислал?

Мать говорила Нани:

– Может быть, надо было послать домой телеграмму, чтобы всех известить? По словам капитана, там вроде все хорошо… Никакой суеты.

Мы вышли на палубу. На пристани было много людей. Господин, одетый в белый костюм (из тех, что носят французы, отправляющиеся в колонии), большими шагами ходил туда-сюда по нашей палубе в окружении группы людей, внимательно слушающих его. На нем были также белые туфли, шляпа-панама, красный галстук и красная гвоздика в петлице.

По громкоговорителю объявили, что гостей и провожающих просят покинуть судно. Мы отправлялись.

Мужчина остался один и стоял, держась за леер, рядом с нами. На набережной и на площадке перед зданием судовой компании «Трансат», прямо перед нами, собралось много народу. Мужчина делал руками какие-то знаки стоящим там людям. Там и сям в общем гаме слышались непонятные выкрики. Я чувствовала, что мать нервничает. Атмосфера была накаленной.

И вдруг мужчина, который казался нам весьма представительным, поднял правую руку со сжатым кулаком, и вся толпа перед ним, после громкого «Ух!», проделала то же самое. Целый лес кулаков над головами. Мать взяла строгий тон, чтобы сказать Нани:

– Я сразу догадалась. Я уверена, это один из их партийных боссов… По всей вероятности, не такие уж они бедные, раз путешествуют на судне первым классом, да еще в костюме из шерсти альпака!

Я осмелилась спросить:

– Кто он?

– Коммунист!

– А эти люди?

– Коммунисты, рабочие! Не нервируй меня своими расспросами.

Рабочие! Коммунисты! Она произнесла это таким тоном, будто это одно и то же. Я ничего не понимала. Коммунисты казались очень опасными, а говоря о рабочих, мать всегда повторяла: «Ты должна быть с ними вежливой, они несчастные, бедные люди». Или: «Существуют дети рабочих, которым нечего есть, у них нет ни одной игрушки. Тебе следовало бы подумать о них, когда ты так разбрасываешь свои». Мое недоумение было столь велико, что, рискуя быть резко оборванной, я все же спросила:

– Чего они хотят?

– Им нужны наши деньги, наши дома, наша одежда.

– Почему?

– Потому что они не любят нас.

– Потому что мы не были достаточно вежливыми с ними?

Мать пожала плечами, я выводила ее из себя. Лучше было замолчать и позже попросить объяснений у Нани.

Затем последовал гудок отправления. Матросы заметались по берегу и палубе, отдавая швартовы. Когда корабль стал быстро отдаляться от причала, толпа во весь голос запела незнакомую, величественную, мощную песню: «Это есть наш последний и решительный бой…» Лицо матери было бледным, говорила она отрывисто.

– Мы должны держаться достойно. Пусть они не думают, что мы их боимся. Ты должна вести себя лучше, чем когда-либо. Не бойся, это всего лишь маскарад.

Она подтолкнула меня вперед. Я стояла прямо, смирно, как парализованная, в то время как на меня волнами обрушивалась песня коммунистов. Не знаю почему, я вдруг подумала, что мой редингот из серой фланели был от «Enfant Roi», мой клетчатый берет – от «Old England», мои туфли – не знаю от кого, а мои нитяные носки – от «Grande Maison de Blanc». Я выглядела абсолютно правильной, очень опрятной и могла достойно представлять свою семью. Хоть один раз у меня все получилось хорошо, у меня, которая всегда была неряхой, как говорила моя мать.

Мужчина в белом рядом с нами, услышав слова матери и увидев ее жест, начал петь, поднимая кулак еще выше: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…».

О каком последнем и решительном бое он поет? О бое с нами? Он поет о нашей смерти? Мать оцепенела, лицо ее стало каменным. Я еще ни разу не присутствовала при таком грандиозном и драматическом событии. Толпа не отрывала глаз от мужчины с красной гвоздикой. Я никогда не видела таких взглядов: решительных, готовых на все, опасных.

Я, которая так любила бегать во время путешествий по палубе, на этот раз ни на минуту не вышла из каюты.

Через некоторое время мы были в «Саламандре». Я больше не думала о коммунистах, хотя они и составляли главную тему разговоров в нашей семье, члены которой в гостиной, когда я вошла пожелать им «спокойной ночи», жонглировали именами политиков, читали газеты и журналы, не отходили от радио.

Для меня сюжет с коммунистами был не слишком понятен, и я не старалась внести в него ясность. Меня всегда учили, что мы должны любить друг друга, делиться с бедными и т. п. А когда требования бедных вдруг стали иными, чем на улице, то им не следовало давать ничего. Почему? Это было загадкой.

Мы собирались сесть за ужин, когда один из наших дядей внезапно нагрянул в «Саламандру», в наш двор на склоне. Хлопнули ворота, после чего он ворвался в дом, направляясь бегом в комнату бабушки, где, задыхаясь, заявил: «Красные готовят вторжение на дачи вдоль пляжа! Предупредите соседей!»

Красные? Красная гвоздика, красный галстук. Красные были коммунистами, опять они! Меня вновь оденут в праздничный наряд и подтолкнут к ним, в то время как они будут петь ту мощную, страшную песню! Нет, я не смогу этого сделать.

Вместо этого, как и в Швейцарии, беспорядок, суматоха, боевая обстановка, дом вверх тормашками. Мать взяла на себя командование, организовала защитные линии – железные решетки на окнах и дверях, все засовы задвинуты, все замки заперты. Для большей безопасности, после того как слуги, нагруженные корзинами с провизией, заперлись вместе с нами, она заставила придвинуть массивную мебель к самым легкодоступным входам.

Я была более чем напугана, я была в ужасе. Меня била лихорадка. Чтобы я не мешала этим хождениям туда-сюда и перестановкам, меня отправили спать. Лежа, я рисовала в своем воображении коммунистов, отрезающих мне руки, вынимающих мои внутренности.

Время шло. Я лежала, свернувшись клубком в кровати, стараясь угадать приближение коммунистов в наступившей уже ночи. Я поняла, что семья спокойно села играть в бридж, а бабушка даже сказала Лоле в коридоре: «Подай нам шампанское, может, оно будет последним, так что воспользуемся случаем и откроем его для всех на кухне, дети мои!». Это еще больше усилило мою дрожь. Я думала о том, что они гораздо отважнее меня. Нани быстро прошла к моей комнате, оставив для меня у двери большой ночной горшок, а это значило, что я ни под каким предлогом не должна сдвинуться с места.

Огромный майский жук, видно, тоже напуганный до смерти, не будучи в состоянии вылететь наружу, кружился, шумя, как вентилятор, вокруг горящей люстры. Иногда он ударялся о потолок, да так сильно, что оказывался сброшенным вниз, где на секунду замирал, быстро шевеля всеми своими тонкими ножками. Потом, с тем чтобы вновь найти свет в центре комнаты, он совершал низкий полет и иногда садился, переставая жужжать, и неуклюже двигался вперед, как броневик. Над моей головой, на расстоянии около полуметра, в стене было глубокое круглое отверстие, назначение которого было мне неизвестно. Внезапно я подумала, что не вынесу, если жук проникнет туда. Он же, в какой-то момент, все-таки сделал это. Я оцепенела от страха, пригвожденная к кровати, не в состоянии пошевелиться. Жук с трудом прицепился к краю отверстия. Он может упасть на меня, поцарапать мне лицо, может даже выколоть глаза. Я начала кричать. Мой молодой дядя пришел первым. Я вспоминаю, что он взял меня на руки и не давал матери ударить меня. Своими криками я страшно всех напугала.

– И именно сейчас! Нашла время! В твоем возрасте испугаться какого-то жука. Уж точно, эта девочка ненормальная.

Насекомое выгнали, и я уснула. Я не слышала коммунистов. Но на следующий день, по дороге из дома на пляж, я узнала, что они прошли мимо нас: на наших воротах, как и на воротах соседей, красовался большой рисунок, своего рода крест с загнутыми концами, нарисованный грубыми мазками, кистью, которую обмакнули в гудрон, который тут и там сочился длинными черными потеками, теперь уже подсохшими на солнце. Никто не говорил мне, что это дело рук коммунистов, но я поняла. Я знала, что эти знаки назывались свастикой, и поняла по тому, как все хранили молчание, что это был позор. Не знаю почему, но в течение нескольких дней я стыдилась жить в доме, помеченном таким образом. Особенно из-за того, что, несмотря на незамедлительное соскабливание, следы креста вновь и вновь проявлялись, подобно рубцам. У меня сложилось впечатление, что и семья стыдилась того, что перестала быть образцовой.

Каждый год на праздник всех святых я сопровождала мать на кладбище.

Перед войной мы приезжали сюда на автомобиле. Кадер нес цветы и пакеты. Теперь нам потребовалось больше часа, чтобы сменив несколько трамваев, добраться до этого места, обрывом спускающегося к морю, которое там, вдалеке от пляжей, из-за крутого спуска суши, казалось очень глубоким, темным, загадочным. Оно проглядывало повсюду между черными стволами и листьями кипарисов, растущих по краям аллей. Крепкий древесный запах. Неприятный запах хризантем. Запах моря. Запах усопших. Мертвый запах плит, лежащих на земле там, где, занимая всю вершину горы, возвышался Собор Африканской Богоматери. Дева с нежным лицом, бронза которого почернела от времени, была немного похожа на карнавальную негритянку. Одетая в золотистую мантию, застывшая, божественная, она держала младенца на согнутой руке. Хотя над могилами возвышались кресты, а над часовнями – небольшие колоколенки, все было словно раздавлено между огромным небом и бесконечным морем, сливающимися вдали.

В этом месте, заставляющем каждого думать о смерти, о тайне нашей судьбы, между тем дул морской ветерок, счастливый, веселый, живой, приятно пахнущий, вызывающий желание танцевать и любить. Праздничный воздух. Особенно в эти дни всех святых – благодаря обилию цветов, нарядной одежде посетителей и магическому свету солнечной осени, этого сезона воскрешения после знойного лета.

Мы поднимались к «нашей» могиле то по отлогому, то по крутому склону, нагруженные охапками цветов и орудиями для уборки, которые без конца ударялись о металлическое ведро, подчиняясь ритму нашего шага.

По дороге мать подробно рассказывала мне о могилах и показывала те, которые были особенно красивыми, и те, что вовсе не были таковыми. Она часто останавливалась и отмечала то вульгарность, то изысканность надгробных памятников, встречающихся на нашем пути. Так, я узнала, что фарфоровые ангелочки с большим задом, искусственные цветы, мраморные книги с фальшивыми страницами, инкрустированные цветными фотографиями покойников с напомаженными волосами и загримированных покойниц, – все то, что, по-моему, было прекрасно, годилось лишь для «разбогатевших бакалейщиков». И наоборот, абсолютная простота, дорогая мраморная плита с крестом без орнамента – это да, это было красиво и благородно. Ее притягивали старые неухоженные могилы покойников времен завоевания, а также могилы бедняков. Холмик, поросший бурьяном, стакан из-под горчицы с одним или двумя целлулоидными цветками, воткнутый в землю, как в разложившийся пупок трупа. Нужно было остановиться и произнести молитву. Она брала из нашего запаса несколько красивых цветов и укладывала их там и сям в этом мавзолее нищеты. Глядя на бедные надгробные памятники, она говорила: «Здесь лежать лучше, чем неизвестно где».

Я истолковывала это примерно так: лучше быть мертвым, чем бедным. Отсюда и тот глубокий страх, который одолевал меня, когда я слышала, как кто-нибудь из нашей семьи в связи с какой-нибудь существенной тратой говорил: «Если и дальше так будет продолжаться, мы пойдем просить милостыню на улице».

Если о живых она готова была рассуждать с иронией, иногда даже с сарказмом, то усопшие всегда составляли предмет ее сердечного участия. Существовал какой-то союз между ней и разложением, вкус к смерти, который она не пыталась скрывать: ее комната была оклеена изображениями умерших, иногда сфотографированных прямо на смертном одре. Когда она клала цветы на могилы бедняков, она делала это с таким умилением, как тогда, когда она давала мне конфетку или поднимала прядь волос, упавшую на мое лицо.

Дойдя до нашей могилы, самой простой на всем кладбище, – большая плита редкого светлого мрамора, без креста, без ничего, лишь с именем слева, именем ее девочки, и двумя датами: рождения и смерти (между ними было одиннадцать месяцев жизни), – она становилась на колени, клала руку на камень, будто лаская его, и плакала. «Моя дорогая, я сейчас сделаю твою могилу самой прекрасной, самой красивой. Я принесла тебе самые чудесные цветы от мадам Филиппар, самые красивые цветы в Алжире. Моя дорогая малютка, моя маленькая девочка, любовь моя, бедный мой ребенок».

Моей заботой было принести воду. Несколько раз я притаскивала ведра с водой. Дорога тянулась вдоль колумбария или костницы: высокая, длинная стена, разделенная на сотни «домиков», каждый из которых имел собственную полочку, чтобы можно было поставить в нишу вазу с цветами или какие-то дары. Я знала, что там хоронили останки тех, у кого не было места для вечного покоя на неограниченный срок. Я поняла, что бедняки, те, с холмиками бурьяна, были тенями, переходившими через несколько лет в эти ящики. Живыми они гнили в трущобах, мертвыми они гнили в костнице. Как и другие: будучи живыми, они имели свои дома, став мертвыми, они имели могилы только для них, и каждая семья была надежно отделена от соседей. Логично.

Люди стояли в очереди, каждый со своей посудой. Вода текла медленно, с перерывами и внезапными брызгами во все стороны. Если ее открывали слишком сильно, она показывала фокусы. Сначала вода образовывала красивый прозрачный пузырь, который округлялся, увеличивался, надувался, затем она сильно и быстро разбрызгивалась в форме зонтика, потом – в виде солнца, и, наконец, она обрызгивала людей, которые начинали кричать и скорей отступать назад. Обеспокоенный сторож подходил, тяжело дыша, и говорил, что не следует трогать кран, что он чинит его в последний раз. После этого, подобно тореадору, который втыкает бандерильи, руками, протянутыми далеко вперед, изгибая тело, чтобы защитить от воды свой живот, отставляя ноги как можно дальше, он уменьшал ток воды в кране, который вновь начинал работать. Люди опять занимали свое место в очереди. Очередь была большая. По мере того как утро заканчивалось, кипарисы, нагретые солнцем, пахли все сильнее.

Когда я возвращалась с ведром, оттягивающим руку вниз, я заставала мать, которая трудилась, полируя камень, придавая ему блеск, очищая и обмывая его. Ее красивые руки краснели от работы. Лоб покрывался потом.

– Как ты долго!

– У крана очередь.

– Каждый год одно и то же.

– Лить воду?

– Да, потом принесешь еще.

Одной рукой я хватала ведро за край, другой за дно и расплескивала его содержимое над могилой. Вначале вода создавала в воздухе и на солнце светящийся веер, потом в одно мгновение она разбивалось о мрамор и, поднимая сор и пыль, уносила их долой, как это с ловкостью делает сила донных волн, перескакивающих через дамбу порта, в дни, когда море бушует. Наконец, вода благополучно струилась по желобам, прорытым для этой цели по бокам плиты. Камень, уже хорошо отполированный начинал блестеть.

Она опять бралась за свою работу, а я шла за водой.

Я знала, что, пока меня не было, она плакала и продолжала разговаривать с девочкой. Давным-давно, кажется, она приходила сюда каждый день. Со дня смерти девочки прошло уже шестнадцать или семнадцать лет. Обстоятельства изменились. Она больше не чувствовала потребности приходить так часто, потому что постепенно умерший младенец вновь родился в ней и поселился там навсегда. Она будет носить его в своем чреве до смерти. Тогда мне казалось, что они будут возрождаться бесконечно, вместе. Одна убаюкивала бы другую, счастливые, они играли бы друг с другом в полной гармонии, в благоухании воздушных фрезий, где резвились бы розовые ослы, золотистые мотыльки и плюшевые жирафы. Они бы смеялись, спали, удовлетворенные взаимной и нескончаемой любовью, которой одаривали друг друга.

На кладбище ее ребенок был всего лишь внушительной плитой из белого мрамора. Случалось, что она обнимала камень с глубокой нежностью. В те минуты мне хотелось быть этим камнем и, если понимать шире, быть мертвой. Так она любила бы меня с той же силой, что и ту девочку, которую я совсем не знала и на которую я, по-видимому, была так мало похожа. Я видела себя лежащей среди цветов, прекрасной, безжизненной, а ее – целующей меня.

Когда в лучах солнца, находящегося в зените, камень становился ослепительно белым и чистым, она с безукоризненным вкусом начинала расставлять на нем цветы. Она знала все об их нюансах, формах, деликатных и строгих моментах – о существе цветов. Она составляла из них большой, невероятно красивый, замысловатый или же, наоборот, самый простой и строгий крест. Крест – это не только нечто простое и, как известно, всегда одинаковое – пересечение двух прямых, чаще всего под прямым углом, но это и Шартрский собор. Мать создавала соборы из растений на могиле своей девочки.

Я смотрела на то, что она делает, и знала, что она будет трудиться, пока не получит изящную и четкую композицию, которая была бы в то же время точным выражением ее любви, ее страдания, ее нежности, ее души, наполненной разлукой.

Все эти истории всплывали в памяти, упорядочивались, вызывали воспоминания о других историях, более старых или более поздних, более коротких или более длинных, о коротких эпизодах или разворачивающихся на многие годы сценах из жизни.

Девочка, которая вновь медленно оживала на диване доктора, была другой, нежели девочка, которую я помнила во время ее болезни (то есть приблизительно начиная с рассказа о неудавшемся аборте матери до начала психоанализа). Одна была послушной, полной любви к матери, постоянно следящей за своими дефектами и ошибками с целью исправить их, не имеющей собственного мнения, позволяющей, чтобы ею постоянно руководили. У другой девочки, наоборот, был свой взгляд, и еще какой! Ее глаз ясно и даже строго глядел на мать и на все, что ее окружает. Глаз видел мать, принуждающую ее съесть извергнутый из желудка суп, мать, полностью отдающуюся вульгарности той бедной старухи из Жеана Риктуса, мать, орущую на лестнице швейцарской дачи, мать, с невиданным остервенением и силой придвигающую мебель к дверям, мать, обнимающую камень на кладбище, мать, рисующуюся перед ней, очень маленькой девочкой, а также перед вечно покорной публикой. Ее глаз был особенно чувствителен к внутреннему Нечто, которое так тревожило этот глаз – глаз, который увидел Нечто внутри своей матери.

Никто не способен прочувствовать внутреннее Нечто. Оно может быть распознано, только если является сумасшествием или гением. Но между этими двумя полюсами, когда Нечто – это воображение или фантазм, нервный кризис или занятие цветами, знахарь или врач, колдун или священник, актер или одержимый, – можно ли его определить? Трудно сказать. Но я чувствовала (если даже не осознавала этого), что питала недоверие к матери. Она хотела убить меня, но промахнулась – она не должна была начинать все сначала. Я была авторитарной, но истерзанной личностью, не соглашавшейся идти ни по одному из предложенных путей. Что может поделать девочка, будь она даже сама авторитарной, против властной, обольстительной, подспудно помешанной взрослой, которая к тому же ее мать? Как можно тщательнее замаскировать свои орлиные перья и превратиться в голубку, сохраняя при этом свою настоящую природу. Я играла в эту игру с таких ранних пор и такое длительное время, что забыла о собственном удовольствии от охоты, завоевания, свободы. Я думала, что зависима, а была мятежной. Я была такой с рождения. Я существовала!

Пока в полной мере я не понимала смысла моего открытия, я только знала, что у меня был собственный характер и что он был довольно «неудобным». Я понимала, почему дрессировка была столь жесткой и напряженной. Во мне были самостоятельность, тщеславие, любопытство, чувство справедливости и жажда удовольствия, которые не соответствовали роли, которая была мне уготована в моей семейной среде. Чтобы подавить все перечисленное или позволить ему проявляться лишь в приемлемой для семьи степени, надо было бить сильно и долго. Это было проделано на совесть. Единственным нетронутым оставалось мое ощущение Нечто. В глубине своего существа я всегда знала, что мать была больной, и в центре огромной сферы моей любви к ней было бесчувственное сердце, наполненное боязнью и презрением в сочетании с тщеславием.

Теперь, когда мне стали известны некоторые из моих дефектов, я была способна приблизиться к ней, чего никогда до этого не делала. Дефекты защищали меня лучше, чем добродетель. Я уже не боялась ран, которые мне наносили, они служили мне доспехами. Я видела, как она мается в собственных страданиях, я видела ее с противным вздутым животом, с тем дополнительным грузом. Она волочила за собой этот стыд всегда – всю жизнь. Я видела ее в двадцативосьмилетнем возрасте, когда должна была родиться я, – молодой, с белокуро-рыжими волосами, зелеными глазами, красивыми руками, страстью, которую она носила в душе, с потребностью в огромной, как небо, любви, с ее даром, с ее талантом, очарованием, интеллигентностью и с тем проклятым зародышем, который развивался, возвращая ее в ненавистную действительность. Она – та молодая женщина, которая упустила свою жизнь, растратила сокровища. Ибо ее религия была непререкаема: в случае развода никогда не принимать любовь мужчины, не ощущать сильных рук, которые бы убаюкивали, ласкали ее, теплой кожи, прижавшейся к ее коже, прохладных губ, которые бы гасили пламя, сжигающее ее. Никогда! К тому же сознание принадлежности к своему классу запрещало ей добывать средства к существованию, развить свой ум дальше границ, позволительных женщинам. Она могла бы быть гениальным хирургом, вдохновенным архитектором… Запрещено! Так что хотя бы из этой девочки, которую она произвела на свет, девочки, такой непохожей на ту – другую, первую, замечательную, ту – мертвую, надо было сделать что-нибудь исключительное. Надо было, чтобы эта девочка – «кандидатка» с розовыми щеками – раз уж не сумела умереть, чтобы понравиться ей, стала тем, кем не удалось стать ей: святой, героиней, кем-то совершенно не похожим на других. Наподобие фей, которые оставляют дары в колыбелях новорожденных принцев, моя мать дала мне при рождении смерть и безумие. Сколько раз в детстве она протягивала мне руку помощи, чтобы я исполнила ее желание! Каждый раз я отвергала эту протянутую руку, которая могла вывести меня на берег ее любви. Я хотела любить ее, но по-своему. Я отказывалась подчиниться зловещим или безумным ухищрениям, которые она мне предлагала. Каждый раз, когда я видела, как она делала этот жест, я укрывалась за глупостью, покорностью или хныканьем, что выводило ее из себя и вызывало в мой адрес саркастические высказывания: «Ты безвестная жертва» или «Ты мученица из 24 номера!» (так как мы жили в доме 24), ничтожная мученица, вот так! Когда я разочаровывала ее особенно сильно, она звала меня по фамилии, фамилии отца, давая мне понять, что у меня не та кровь, которая у нее, что я никто. Чтобы нравиться ей, я не давала застать себя в героической позе, своего рода религиозном самоубийстве, самопожертвовании, которое очистило бы ее от всех грехов, утешило бы ее невыносимую разлуку. Я ни за что на свете не хотела быть Жанной Д’Арк или Бланш де Кастиль. Мне оставалось лишь сплющиваться, как клоп. Что я и делала, пока не стала клопом.

И затем, при воскрешении в памяти этого разрыва себя на части (мне хотелось, чтобы она разрешила любить ее так, как хотела я, а ей хотелось, чтобы я любила ее так, как хотела она), в живую память о хаосе, сломавшем мое детство, вернулось, как внезапно блеснувший кристалл породы, воспоминание о Гармонии. На кушетке в глухом переулке вновь ожили некоторые ночи.

Теплые ночи на пляжах Средиземноморья, холодные снежные ночи в Джурджуре. И, конечно, рождественские ночи и ночи 14 июля. Почему, кроме этих ночей, я бывала на улице и в другие поздние часы? Часто мы только вдвоем стояли в темноте под звездным небом, она показывала мне созвездия, связывала меня со Вселенной.

– Видишь ту звезду? Самую яркую, вон там. Это Утренняя звезда. Она восходит первой. Говорят, она указывает дорогу королям и магам. А те звезды видишь? Смотри внимательно. Следи за моим пальцем. Их четыре в прямоугольном ковше и затем три, как хвост или ручка ковша. Это Большая Медведица… Видишь ее?

Она удостоверялась, что я увидела в темноте Большую Медведицу, и продолжала свое подробное описание ночи.

– Вон Малая Медведица. А вон ту букву W видишь? Видишь? Это Вега. И вон тот туман? Это Млечный Путь… Скопление звезд, их миллионы и миллионы.

Я стояла возле нее. Она держала меня за руку. Она рассказывала об огромных расстояниях, отделяющих нас от этих светил, некоторые из них уже потухли, а мы все видим их лучи – так долог был их путь к нам. Она рассказывала мне о луне, о солнце, о земле, о той фантастической паване, которую танцевали звезды и мы вместе с ними. Это меня немного пугало, и я прижималась к ней, утопая в ее духах, в ее тепле. Но я чувствовала, что ее возбуждение было вызвано величием сюжета. Это была добрая боязнь, нормальная восторженная боязнь. Я считала, что эта огромная Вселенная, к которой мне повезло принадлежать, была очень красивой.

В те минуты мы хорошо понимали друг друга. Почему я забыла о них?

Разве не из-за этих минут на протяжении всей моей жизни до сегодняшнего дня размышления все время приводили меня к моему состоянию как частицы Вселенной? Разве не из-за гармонии тех давних ночей я воспринимала свое существование лишь в той мере, в какой я чувствую его по отношению к космосу? Разве не из-за понимания, существовавшего тогда между ней и мной, я чувствую себя счастливой, лишь когда являюсь частью чего-то целого?

XII

Встреча с моими первыми реальными дефектами придала мне уверенности, которой у меня никогда не было. Они выявляли и мои достоинства, которые также открывались мне, но которые меня интересовали меньше.

Достоинства способствовали моему прогрессу лишь тогда, когда их активизировали дефекты. Они отменяли грех, ту позорную печать, которой была отмечена злая, заслуживающая порицания, осужденная на муки ада личность. Дефекты были динамичными. У меня было глубокое чувство, что, раз они теперь мне известны, они могут стать полезными средствами в моем собственном конструировании себя. Уже не стоял вопрос о том, чтобы отвергать, ликвидировать, тем паче стыдиться их, нужно было овладеть ими и по возможности использовать. Мои дефекты были в каком-то смысле достоинствами.

Теперь я приходила в глухой переулок так, как когда-то ходила в университет: чтобы учиться. Я хотела знать все.

Я переборола такое сильное сопротивление, что уже не боялась встретиться нос к носу с собой. Тревоги исчезли полностью. Я могла (и пока еще могу) почувствовать физические симптомы тревоги (пот, учащенное сердцебиение, холодные руки), но страх больше не появлялся. Эти симптомы служили мне теперь для того, чтобы обнаружить новые ключи: сердце бьется! Почему? С каких пор? Что случилось в этот момент? Какое слово поразило меня, какой цвет, запах, обстановка, идея, шум? Я вновь становилась спокойной и представляла доктору для анализа то мгновение, с которым я не могла справиться сама.

Мне часто приходилось путаться, источник тревоги не находился. Я не успокаивалась, пока не узнавала, что это был за источник. На кушетке, с закрытыми глазами, я старалась разобрать спутанные нити. Я больше не возбуждалась, как раньше, не прибегала к молчанию или оскорблениям, смысл которых был мне теперь известен и о которых я знала, что они были столь же красноречивыми, как и спокойные слова, но только более утомительными. Я искала расслабления, покоя, свободы. Я находилась в глухом переулке для того, чтобы излечиться полностью. Я давала волю образам, мыслям, которые подстегивали друг друга, и пробовала выразить их без всякой селекции, не выбирая из них самые лестные или самые умные, или самые приятные, или самые смешные, не какие-то посредственные, подлые, некрасивые, глупые. Было трудно, так как доктор и я представляли собой очень проницательную и взыскательную «публику», своего рода трибунал для театра моих теней. Некоторые из них скользили, как песок, между пальцами. Оба мы ощущали их там, очень близко, готовыми появиться, и все же в ту секунду, когда мы думали, что поймали их, они ускользали, испарялись, исчезали в бессознательном, с которым они «водились». Мои слова предавали нас. Надо было начинать сначала тот утомительный труд, в котором я была и зрительницей, и актрисой, в котором доктор был и зрителем, и режиссером: единственное его «А это… это о чем вам напоминает?» могло перевернуть все при условии, что я назову «это».

Так я обнаружила свой самый большой дефект, дефект, который оживляет мои самые большие достоинства, который дает мне изредка реальную силу, делающую меня личностью, которой я являюсь на самом деле.

С некоторых пор мне случалось плакать из-за какого-нибудь «да» или из-за какого-нибудь «нет», фактически не зная причин; часто казалось даже, что эти слезы были абсолютно неуместными, иногда – чрезмерными. Я получила большое удовольствие – это правда – оттого, что вновь обрела слезы, которых столько времени была лишена. Их тепло я ощущала как благословение. Они были необходимы, как и все теплые жидкости, в которых нуждается тело, чтобы утешить страдание или удовлетворить желание. Я вспоминала об удовольствии, которое я получала каждый раз, когда во время родов, отходили воды и амниотическая жидкость стекала по ягодицам, по бедрам: расслабление, мягкость, послеобеденный отдых перед сильными родовыми схватками.

Но вместе со слезами открылось не только простое удовольствие от плача. Я чувствовала, что было и что-то другое. Что? Просто привычка, обретенная еще в детстве, укрываться за хныканьем? Утешение быть воспринятой как жертва? Я уже не была девочкой, не была жертвой. Тогда кем же я была? Утешение сваливать все свои неудачи на неблагодарность остальных: никто меня не любит, они только терзают меня? Это было неправдой. Я не умела найти решения этой проблемы. Я не знала, почему я проливала так много слез. Я плакала даже у доктора потому, что звонил телефон во время сеанса, или потому, что он объявлял, что сеанс окончен, в тот момент, когда я вовсю несла свой вздор. У меня поднимался большой комок к горлу, и я давала волю теплым каплям покрывать мое лицо превосходным горько-сладким бальзамом. Иногда рыдания сотрясали даже мои плечи, грудную клетку, все мое тело.

Когда я начала производить себя на свет, считать себя независимой личностью, индивидуумом, я почувствовала потребность иметь машину, чтобы двигаться дальше, быстрее. Мне не терпелось поскорей восполнить потерянное время, увидеть все, познать все. Итак, за несколько сотен франков я купила старую машину в две лошадиные силы. За рулем я чувствовала себя умелой и в то же время защищенной. Машина стала моей лучшей подругой. Я плакала, пела вместе с ней, разговаривала с ней. Она сделала мою жизнь более удобной и менее утомительной. Я жила в квартале на окраине, и благодаря автомобилю мне не надо было ждать на оледенелых вокзальных перронах, беспокоиться насчет последнего поезда метро и т. д. Я часто говорила доктору, как хорошо я ладила с машиной, какая симпатия привязывала меня к ней. Ну и наконец, водила я, вместо того чтобы «водили меня».

Однажды перед тем как отправиться в глухой переулок, я остановила свой заржавелый и помятый драндулет на две минуты, чтобы выйти и забрать какой-то пакет. Следует сказать, что на машину приходились сносные траты из моего бюджета лишь тогда, когда она не требовала ремонта или я не платила какого-нибудь штрафа. Я обращалась с ней достаточно аккуратно и старалась не нарушать правил.

Я бегу, в спешке хватаю пакет, возвращаюсь и вижу вальяжного полицейского, готовящегося написать протокол о нарушении. Подавленная, я направляюсь к нему.

– Это по работе. Я стояла не больше пяти минут.

– Прошу, ваши документы.

Я протягиваю ему документы и в ту же минуту начинаю плакать, как ребенок. Приступ стенаний, рыданий, икоты – я не в состоянии остановиться. Полицейский возвращает мне документы с таким видом, что этим его не возьмешь. Я плачу еще громче.

– Сейчас будете платить штраф или позже?

– Позже.

– Ладно, езжайте. В другой раз будете знать, что не следует парковать машину, где вам вздумается.

Я появляюсь у доктора в жалком состоянии. Ложусь на кушетку с лицом, обезображенным слезами, у меня текут сопли, и как назло нет носового платка, стараюсь втянуть их обратно, горло, сжавшееся, как камень, болит.

Я начинаю рассказывать эту историю: парковка запрещена, надо перейти улицу, забрать пакет – это всего лишь считанные секунды, и все-таки полицейский явился туда со своим планшетом. Я жалуюсь, что у меня нет ломаного гроша… Что постоянно являюсь козлом отпущения… Что не умею заставить себя любить, что я непривлекательная, что у меня неприятная внешность. Мать постоянно твердила мне: «У тебя глаза, как дырки, проеденные молью». «Ты сутулая, у тебя слишком большие ноги, хорошо хоть, уши симпатичные».

Мое полностью сжавшееся горло причиняет мне страдания. Такое ощущение, что я не могу глотать, мне трудно дышать. Я задыхаюсь… Мне два или три года, детство, я в комнате для игр вместе с моим братом. Зима, в камине горят дрова. На полках по всему помещению одна за другой расставлены куклы. Их дарят мне все – на Рождество, на день рождения. Это самые лучшие подарки для девочки. У меня они всех размеров и всех оттенков – блондинки, брюнетки, рыжие, с голубыми и темно-карими глазами. Я никогда не играю в куклы. Мне не нравится их идиотский взгляд, фальшивые волосы, руки, которые не сгибаются, ноги без пальцев, пухлое тело. Я предпочитаю игры и игрушки мальчишек.

Возле камина в люльке, покрытой органди, спит кукла, которую я презираю больше всех остальных. Это пупс. Такой, как девочка, но без длинных кудрявых волос на голове и без платья. Его зовут Филипп. Мать все время выдумывает имена для подаренных мне кукол. Я не понимаю, зачем эти предметы нужно называть настоящими именами, зачем надо говорить: «Будет называться Дельфиной или Катериной, Пьером или Жаком».

Несколько дней назад я отдала Филиппа моему брату, «официально» – в присутствии Нани. С этого дня пупс принадлежит ему. Таким образом я отделалась от него и одновременно завоевала доверие брата, который старше меня и вечно дразнит, пугает, щиплет, смеется надо мной, а ночью будит, чтобы я сопровождала его в туалет: ему страшно идти туда в темноте. При этом он грозится, что если я скажу, что он боится темноты, то выдерет мне волосы, побьет или позовет старьевщика. К тому же он любимец матери. Под предлогом того, что он очень худой, она балует его, постоянно печется о его здоровье, заботится о его настроении.

Из всех игрушек любимой является плюшевая обезьяна на колесах. У нее потешная голова, стеклянные глаза цвета лесного ореха, длинный хвост трубой, который двигается, если его потянуть. Ее приятно гладить.

Однажды мой брат внезапно начинает нервничать, хочет вырвать из моих рук ракетку для пинг-понга, которая принадлежит ему, но которой в эту минуту играю я. Я не хочу ее отдавать. Тогда он хватает за хвост обезьяну и быстрым движением бросает ее прямо в огонь. Почти сразу из камина доносится запах горелой шерсти. Моя обезьяна горит!

Настоящий шквал гнева сотрясает меня, я будто ощущаю землетрясение, меня охватывает убийственная ярость. Я беспомощна перед ростом и силой брата, поэтому я кидаюсь на пупса, выхватываю его из люльки и начинаю изо всех сил топтать ногами. Самое главное – раздробить ему голову, разбить лицо, чтобы от него ничего не осталось. Я прилагаю всю свою силу, чтобы истребить его, уничтожить, убить.

Заходит мать и дает мне две сильные пощечины. Я начинаю реветь, дрыгать ногами. Мать влепляет мне еще одну пощечину. Это еще больше приводит меня в ярость, я помешалась, я хочу кусаться, все рвать, разбивать. Я слышу, как мать говорит Нани:

– Ее надо под душ, только так она успокоится.

Я не верю, что они поставят меня под душ. Даже тогда, когда они крепко хватают меня за руки и тащат в ванную комнату, я не верю, что они исполнят свое намерение. Я реву еще громче, бешусь, мечусь, хочу вернуть свою обезьяну. Я ощущаю происходящее как настоящую пытку, у меня нет возможности ответить им ударом. Все неправильно, я не сделала ничего плохого, я не заслужила такого обращения. Это все по вине брата – я хочу причинить ему зло, я хочу отомстить ему.

Струя холодной воды ударяет мне прямо в лицо, у меня перехватывает дыхание. Мать держит мою голову. Нани подталкивает меня вперед, сводит мне руки за спиной, брат, стоя у края ванны, наблюдает. Эта ситуация просто невыносима, она недопустима. Это должно прекратиться. Я понимаю, что все трое слишком сильны по сравнению со мной, и, чтобы они закрыли воду, которая попадает мне в рот, нос, горло, мне ничего не остается, как замолчать и прийти в себя.

Для того чтобы укротить гнев, который проникает сквозь все поры моей кожи, сквозь волосы, пальцы, сквозь все мое существо, я прилагаю огромные усилия. Из глубин поднимается невиданная сила, которая сдерживает мою ярость: воля и еще одна сила – скрытность – приходят мне на помощь. Вся моя энергия мобилизована для того, чтобы поймать насилие, запереть, похоронить как можно глубже. Чтобы достичь этого, я должна сконцентрироваться так, что мне становится дурно. Все болит, но особенно горло, откуда ничего не должно исходить.

Я стою посереди ванной, совершенно мокрая, вода выключена. Все трое молча смотрят на меня. Я знаю, что больше это не повторится, горло зажато в тиски, остатки вытесненных рыданий заставляют меня отрывисто дышать. Слезы потихоньку льются и смягчают багровое от гнева лицо.

На кушетке в глухом переулке мой плач прекратился. Я, шокированная, открывала в себе свое насилие.

Я, которая проповедовала толерантность, я, которая не тронула своих детей и пальцем, я, которая всегда отвечала на несправедливость и самоуправство лишь молчанием или слезами! Я была полна насилия, я была само насилие, воплощение насилия.

Недавно полицейскому возле моей машины я бы с удовольствием набила рожу, и, когда я поняла, что так или иначе он наложит на меня штраф, мое горло сжалось, затем затвердело, как болезненный комок; слезы начали литься, чтобы боль перестала быть такой невыносимой, я подавила гнев, не зная при этом, что он находится во мне.

Это внезапное открытие моего собственного насилия является, я думаю, самым важным моментом моего психоанализа. В этом новом свете все выстраивалось в должном порядке, становилось более связным и понятным. Теперь я была уверена, что подавленная сила, которую заставили молчать, заковали в цепи, но которая постоянно бушевала во мне, словно ураган, была самой лучшей пищей для внутреннего Нечто.

В который раз я удивлялась красивой и сложной организации человеческого разума. Моя встреча со своим насилием произошла тогда, когда для этого настал час. Раньше я его не вынесла бы, я была бы неспособна присвоить его себе. Как, распознав галлюцинацию, я могла не обратить внимания на тот факт, что девочка, которую я видела в виде ангелочка, отреагировала на одну агрессию другой агрессией? Но ведь она со всей силой била своего отца, пока ее не пристыдили. Этого урока ей было недостаточно, через несколько месяцев пришлось прибегнуть к душу. На этот раз наказание оказалось достаточно суровым, чтобы насилие было секвестрировано на целых тридцать пять лет!

В юности мое насилие вновь выходило наружу несколько раз. Но я не знала, что речь идет о нем, я считала себя жертвой нервного кризиса, чувствуя, как он поднимается к горлу. Тогда я где-нибудь закрывалась и сама, самым постыдным образом, рвала на себе одежду или разбивала какой-нибудь предмет. Лишь однажды мать застала меня, когда я бросила об стену серебряный сосуд. Она рассмеялась и сказала: «Когда ты выйдешь замуж, я покажу твоему будущему мужу этот сосуд, пусть он увидит, какой милый характер у его супруги!». В другой раз я схватила тяжелый браслет и бросила его о стену с такой силой, что его звенья отпечатались на штукатурке, потом, подобно бумерангу, браслет отлетел и ударил меня по руке, видимо, сломав мне кость. Много месяцев я таскала свою больную руку, никому ничего не говоря, пряча опухоль, как постыдное клеймо.

После этого – ничего, кроме спокойствия и печальной кротости.

Итак, мое бессознательное достаточно расчистило себе дорогу, ибо от истолкования галлюцинации до обнаружения насилия я познакомилась с личностью, которая была я сама и которая не была ангелом. У меня было достаточно времени свыкнуться с моей гордостью, с моим желанием независимости и даже авторитарности, с моим эгоцентризмом. Я поняла, что эти черты характера могли быть как дефектами, так и достоинствами в зависимости от того, как я управляла ими.

Они были, как дикие кони, тянущие за собой упряжку. От меня зависела правильность управления ими. Они не пугали меня, я повелевала ими.

Теперь мое насилие было как чрезвычайный и опасный дар, грозное оружие с золотой и перламутровой инкрустацией, которым я должна буду манипулировать с очень большой осторожностью. Я сгорала от нетерпения попробовать себя. Я знала, что хотела использовать его только для созидания, а не для разрушения!

Знакомясь с собственным насилием, я знакомилась и с собственной жизнеспособностью, весельем, великодушием.

Я была уже почти сконструирована.

XIII

По мере того как в глухом переулке выстраивалось мое равновесие, моя внешняя жизнь обретала смысл и форму. Я все более становилась способна беседовать с людьми, слушать их, участвовать в разных встречах, посещать другие места.

Так как дети больше не были моей единственной связью с реальностью, я меньше обременяла их, лучше воспитывала, лучше понимала. В то время мы вчетвером построили мосты, ведущие от каждого ко мне и от меня к каждому. Я предполагала, что моя болезнь, несмотря на все мои усилия держать детей как можно дальше от этого, по всей видимости, коснулась их, может, даже ранила. Чем дальше мое лечение продвигалось вперед, тем слабее становилась моя убежденность в традиционной роли матери. Итак, я заняла позицию наблюдателя, я старалась смотреть на них, не вмешиваясь, и, главное, не окружать себя запретами. Единственной отправной точкой, единственным предупредительным знаком для них было мое постоянное присутствие рядом, моя готовность прийти на помощь в любых обстоятельствах. Я чувствовала себя (и чувствую до сих пор) ответственной за то, что произвела их на свет, но я начала понимать, что мне не следует нести ответственность за их индивидуальность. Они не были мной, а я не была ими. Мне необходимо было познакомиться с ними, так же как и им было необходимо узнать меня. Это занятие захватывало меня, у меня было впечатление, что и в этом плане я упустила время, старшему было почти десять лет.

Кроме этого занятия, ночью и рано утром я писала. У меня был маленький блокнот, и я в нем делала записи. Когда он заполнился, я взяла другой. Днем я прятала его под матрац. Вечером, когда я закрывала дверь моей комнаты, я вынимала его с радостью, как будто он был моим новым любовником.

Все происходило просто, легко. Я и не думала, что пишу. Я брала карандаш, блокнот и давала волю своему философствованию. Не так, как на кушетке в глухом переулке. Разглагольствования в блокнотах касались эпизодов моей жизни, которые я располагала по своему усмотрению, я направлялась, куда хотела, переживала мгновения, которых я не пережила, но которые я воображала. Меня не держала в узде истина, как это бывало у доктора. Я чувствовала себя свободной как никогда.

Однажды при помощи пишущей машинки я начала переносить содержимое своих блокнотов на бумажные листы. Я не знала, зачем я это делаю.

Я нашла работу (которая состояла в сочинении рекламных текстов) по своему диплому. Действительно, я умела составлять правильные фразы и хорошо владела грамматикой, ибо преподавала ее несколько лет перед тем, как тяжело заболеть. Писать для меня означало следующее: передавать словами без ошибок, согласно суровым правилам грамматики, разъяснения и информацию, сообщаемые мне. Прогресс заключался в как можно большем обогащении моего словарного запаса и в усвоении почти наизусть грамматики Мориса Гревисса. Я влюблялась в эту книгу, старомодное заглавие которой «Правильная речь» казалось мне гарантом моей серьезной и благопристойной любви к нему. Вот так же в детстве мне нравилось говорить, что я читаю «Образцовые девочки». В Гревиссе было много выходов к свободе и фантазии, много тайных знаков, которые понятны тем, кто не замыкается в ортодоксальности мертвого языка и строгих оковах грамматики. Я все же считала, что эти способы «побега» не для меня, что они предназначены писателям. Я испытывала к книгам слишком большое уважение, даже чрезмерную почтительность, чтобы представить себе, что и я могу написать какую-нибудь книгу. Книги, такие как «Мадам Бовари», «Диалоги» Платона, романы и эссе Сартра, романы Жюльена Грака, произведения некоторых американцев и русских – все они горели, подобно праздничным огням, как знаки радости во мраке моей юности и учебных лет. Читая их жадно, даже потея, я закрывала их с большим волнением. Мне хотелось побыть дольше среди этих страниц, защищенной их силой, свободой, красотой, их смелостью.

Сам факт сочинительства казался мне очень важным актом, которого я была недостойна. Мне никогда не приходила в голову мысль претендовать на творчество. Никогда. Никогда из-под моей руки, вооруженной ручкой, не выходило поэм, заметок, журнальных очерков или рассказов.

Чем были эти страницы, которые я испещряла печатными знаками пишущей машинки? Я не знала этого и не старалась узнать. Занимаясь этим, я испытывала большое удовольствие, вот и все.

В том году Рождество пришло к нам вместе с Жан-Пьером, который приехал из Северной Америки. Для детей это был праздник. Я всегда старалась, чтобы их отец, хоть он и находился далеко, присутствовал в их ежедневной жизни.

Если он не жил с нами, то только потому, что работа звала его в другие края, как моряков, коммивояжеров, исследователей; но его портом приписки были мы. Ничего аномального не должно было быть в том, что его не было с нами. Поэтому каждый день я говорила детям о нем, о том, как бы он переживал каждое событие нашей жизни. Я рассказывала им истории про их отца, как другие рассказывают истории про ковбоев и индейцев. Я составила целый свод повествований, которые я черпала из детства и молодости Жан-Пьера, из представлений о том крае, где он родился: север, шахта, шахтеры, изморось, копоть. «Мама, расскажи нам, как папа сказал, что… Как папа пошел к… Как дедушка спустился в шахту… Как папа отремонтировал мотоцикл… и т. д.» Таким образом, он стал самым важным персонажем в семье. Тем более важным, что, когда он приезжал к нам, то задерживался лишь на несколько дней, посвящая себя целиком детям. Тогда он был воплощением терпения, любопытства, снисходительности, фантазии. Дети боготворили его, и это было хорошо. Я бы ни за что на свете не хотела, чтобы у них было детство без отца, как у меня.

Что касается нас двоих, тут дела обстояли иначе. Приезды Жан-Пьера были неловкими моментами. Моя болезнь приоткрыла пропасть, которую, как я думала, хотя мы о ней и не говорили, невозможно было преодолеть. Непонимание усугублялось тем, что он считал себя отчасти ответственным за мои проблемы, а это придавало ему чувство вины и в то же время производило впечатление неудачи. Впечатление, подкрепленное тем, что сама я была не в состоянии сказать, от чего я страдаю, что заставляло меня страдать, я была склонна винить его в том, что это он принуждает меня вести скверную жизнь. На самом деле со дня моего замужества внутреннее Нечто раздулось настолько, что в конце концов заполнило собой все. Оно питалось моими беременностями, месяцами кормления грудью, ежедневной усталостью, в которой живет молодая женщина, имеющая троих детей, службу, дом, мужа. В бессознательном состоянии, в котором я пребывала, я не могла видеть дальше своего носа и, когда я бросала взгляд на мое прошлое, то приходила к заключению, что я заболела в тот момент, когда стала жить вместе с Жан-Пьером, что он стал причиной моей болезни. Но эти размышления переживались мной отдельно, мы не общались, мы находились далеко друг от друга. Наша жизнь вдвоем была поражением. Нам обоим предстояло вести борьбу, и мы потерпели фиаско, хотя, на первый взгляд, этого не было видно. Дети служили объектом интереса и полноценной любви, чтобы на протяжении тех нескольких дней воссоединения выглядеть счастливой парой.

Я очень боялась развода, боялась идти по стезе своей матери, направить своих детей туда, куда она направила меня. Мне казалось, что развод разъединил бы нас самым драматическим образом, в то время как тысячи километров между нами не ощущались так остро ни детьми, ни мной. Так, у меня никогда не было ощущения, что я воспитываю детей одна, хотя материально я заботилась о них сама и находилась с ними только я.

Жан-Пьер лишь однажды заговорил о разводе. Много лет назад, в то время, когда я начала ненормально кровоточить. Прошло несколько месяцев, и я полностью оказалась во власти внутреннего Нечто.

Это случилось в Португалии, где мы оба работали учителями во французском лицее. У нас как раз родился третий ребенок. У меня не осталось никаких воспоминаний ни о людях, ни о рельефе местности, где мы проживали. Я уже обитала в мире внутреннего Нечто. Я жила, как автомат, в каком-то мутном кошмаре, из которого меня выводили приступы необъяснимого страха. Страх ничего, страх всего. Одна таблетка заставляла меня впадать в летаргию, в туман. Я боролась за то, чтобы казаться нормальной. Я ходила в лицей, давала свои уроки, возвращалась, ухаживала за детьми, за домом. Я не говорила. Это не было ни неприятно, ни легко, ни трудно. Времени уже не существовало. Я не проживала жизнь, а делала вид, что проживаю. Внутри себя я сталкивалась с непонятным, абсурдным. Появлялось душераздирающее ощущение, что я схожу с ума, что отдаляюсь от других. Я размышляла о тех ракетах, которые отправляют на Луну с бешеной скоростью, но которые при этом взлетают медленно, неуклюже, колеблясь, как будто это причиняет им большое страдание. Я чувствовала, что сильно страдаю и что однажды с безумной скоростью буду выброшена за пределы этого мира. Я делала все для того, чтобы оставаться в реальности остальных, и эти постоянные усилия меня истощали.

Чтобы казаться такой, как все, я решила устроить большой праздник в честь моих девочек, – одна только что родилась, другой должно было исполниться два года. Я пригласила кучу детей на легкий завтрак и попросила родителей и друзей прийти потом за ними и пропустить по стаканчику. Были приглашены абсолютно все знакомые. Большой «прием», что ни говори, – я как будто спешила избежать неизбежного. Я должна была быть образцовой молодой женщиной, достойной своей матери; все будет прекрасно: серебро будет блестеть, скатерти будут накрахмалены, из кухни будет распространяться приятный запах пирожных, везде будут цветы, дом будет вылизан до блеска. Жан-Пьер и я будем принимать гостей в окружении наших детей. Я избавлюсь от своего навязчивого состояния. Такая пирушка требовала нескольких дней труда, и я бросилась в это занятие, как в атаку.

Все прошло отлично. На мне было шелковое платье розового цвета, угощение (с продуктами только домашнего приготовления) было превосходным, в нем было как раз то, что требуется для сдержанной роскоши, деликатной красоты, изысканного веселья, простоты, утонченности. С моей стороны было приложено много усилий, я совершила подвиг. Я была одной из тех скромных молодых женщин, которые из кожи вон лезут, чтобы продолжить традиции своего класса.

Когда я закрыла дверь за последним гостем, то сразу рухнула на кровать. У меня совсем не осталось сил, я никогда не подвергала себя такому серьезному испытанию! Я должна была призвать на помощь все свое воспитание, чтобы улыбаться и быть максимально внимательной к развлечению гостей. Жан-Пьер не пришел, и его отсутствие коварным образом отравило встречу. Вначале меня спрашивали, где он, и я самоуверенно отвечала, что он появится с минуты на минуту. Потом спрашивать перестали, и гости ушли раньше, чем я предполагала.

Вид перевернутого вверх дном после пира дома был зеркалом моего состояния: я хотела выйти из хаоса, а попала в еще больший.

Жан-Пьер вернулся поздно. Я слышала, как он открывает дверь, как поднимается по лестнице и направляется в нашу комнату. Дом был большим, он мог пойти спать в другую комнату, избежать стычки, я бы за ним не пошла. Вместо этого он оказался здесь, у кровати. Он смотрел на меня. Видел, что я долго плакала. Молчал. Он рассматривал мое скорчившееся под простыней тело. Может быть, он воображал себе кровь, которая уже тогда вынудила нас обращаться ко всем врачам города: перед ним было жалкое человеческое существо. В его глазах было презрение, отвращение и раздражение.

– Мне надоело все время видеть тебя больной, ты постоянно жалуешься.

– Именно сегодня я устроила праздник…

– Праздник! Карнавал разряженных тупиц!

– Посол сказал, что наш дом очень хорош, что наши дети чудесны… Он удивился, что тебя не было…

– Мне наплевать на посла! Понимаешь? Наплевать. Я хочу развестись. Я хочу бросить все. Мне надоело, я не в состоянии сделать тебя счастливой, ты не в состоянии сделать меня счастливым. Я молод, я не хочу гробить свою жизнь с тобой. Я хочу уехать отсюда. Я хочу развестись.

– Не надо разводиться!

Он меня пугал. Он, такой уравновешенный, такой спокойный, такой разумный, я чувствовала, что он больше не выдерживает, что он решился покончить с этим. Я же не могла представить себе расставания с ним. Практически я больше не была ему женой, он не был мне другом, но я не могла развестись, какая-то сила подталкивала меня быть с ним, хвататься за него.

Мне показалось, что он почувствовал мой необъяснимый порыв и был тронут. Он сел на кровать, под светом лампы. Он сидел, ничего не говоря. На загорелой коже его рук я видела высохшие капли морской воды, кристаллы соли образовывали маленькие венки на ресницах вокруг его красивых ясных глаз.

– Ты провел день на пляже?

– Да.

– В дюнах?

– Да.

– С женщиной?

– Да… С женщиной, которая живет полной жизнью, с женщиной, которая любит меня.

Я почувствовала, как во мне поднимается ревность и множится печаль. Наверно, мои глаза, в которые он смотрел, были озерами боли.

Он думал, что меня ранила мысль о той женщине. Но он ошибался. Мне было больно вообразить себе то удовольствие, которое он испытывал, входя в волны, плавая в открытом море, загорая на солнце, чувствуя песок под голыми ногами. Я познакомила его с морем, пляжем, теплым ветром, со свободой тела, отдающегося воде, которое она подхватывает и ласкает. Он был родом из холодного края, где океан – лишь арена для спорта, я была из теплой страны, где океан – наслаждение.

Отражение Жан-Пьера в волнах раскалывало мне голову. Оно лучше, чем что-либо другое, указывало на ту дистанцию, которая была сейчас между другими и мной: я больше не могла ни плавать, ни бегать по мокрому песку. Я была калекой, он не должен был оставлять меня одну с детьми.

Его тело, отполированное водой, жестоко напоминало мне о моем собственном: тяжелое, неухоженное, дряблое, груди наполнены молоком, живот изуродован.

– Не надо разводиться.

Мы не развелись, но он нашел работу очень далеко.

Он знал, что я прохожу анализ, видел, что мне лучше, он был доволен. Но когда он приезжал, мне было трудно говорить с ним. Столько лет жизни врозь! Столько тайных измен, столько дел и поступков, которые мы не разделили друг с другом. Невозможно вновь найти путь к доверию, простоте.

Все же в тот раз, в первое утро после его приезда, я сказала ему:

– Знаешь, с некоторого времени ночами я пишу.

– Пишешь что?

– Не знаю. Набралось множество страниц.

– Хочешь, чтобы я их прочел?

– Если тебе не трудно… Я не знаю, почему я говорю тебе об этом.

– Покажи.

Я пошла и достала листы из-под матраца.

– Ты прячешь их? Зачем?

– Не знаю. Я их не прячу.

– Давай.

Мы жили на периферии, в маленьком доме с претензией на комфортабельность. Моя комната была кубом из белого бетона, на полках громоздились книги и папки, матрац был постелен прямо на полу. Через окно виднелись дерево и небо. Так я могла видеть, как во Франции сменяют друг друга времена года. Я с любопытством следила за тонкостями и колебаниями европейской природы, я смотрела на осень, которая высовывала свой нос уже в середине августа, на весну, которая трудилась над склоненными ветвями уже с середины февраля. В моей стране времена года устанавливались в течение нескольких дней, они взрывались.

В доме было тихо, дети играли во дворе. Чтобы прочитать мои страницы, Жан-Пьер сел в сторонке, прислонил подушку к стене и накинул простыню на спину. Я – возле него, собираясь прикорнуть.

Тот факт, что я лежала на спине с закрытыми глазами, как у доктора, заставлял меня думать о моих страницах так, как я этого никогда не делала… Собственно, я не должна была давать ему их читать… Одно тревожное воспоминание овладевало мной, крутилось в моей голове, уходило, приходило – немного неловкое, вызывающее стеснение, но я не могла объяснить, почему оно меня смущало.

Несколько месяцев назад мне пришлось редактировать рекламный текст о молочном кооперативе. Я встретила в бюро директора этого кооператива, который в присутствии всего редакторского коллектива заявил:

– Вам лучше было бы посетить завод. Это поможет больше, чем сухая информация, которую я вам предоставил.

Все решили, что это самый лучший вариант, и мне пришлось согласиться. Они не отдавали себе отчета в том, что это означало для меня! Они не знали, в каком лабиринте я живу. Это был период, когда с большим трудом я начинала разговаривать с доктором, открывать свои дефекты. Иногда меня еще преследовал страх. Завод находился в огромном квартале в северной части Парижа. Удастся ли мне пройти одной эту зону бедности и печали, в которой современные большие здания поднимались к небу? К тому же у меня было полное отвращение к молоку – к запаху молока, ко вкусу молока, к виду молока. Я не могла сказать им об этом, тем более я не могла поведать, что внутреннее Нечто могло крепко схватить меня, заставить бежать, потеть, пыхтеть. Но я не могла отказаться. Работа была существенным элементом моего равновесия. Иначе как я могла бы жить и платить доктору?

Я пошла на завод, и все прошло как нельзя лучше. Я была довольна, что поборола свой страх, что, охваченная энтузиазмом, написала текст, в котором сравнивала завод (здание которого имело форму буквы U) с человеком, своего рода фокусником, который поглощал грузовики-цистерны и волшебным образом превращал их в баночки простокваши и кефира, в упаковки с молоком в форме конфет и просто в бутылки молока… В работе я еще никогда не проявляла такой фантазии… Могла ли я позволить себе такое? Прежде чем показать страницы руководству, я отдала их редактору, которого считала самым интеллигентным, самым интересным и одновременно самым способным.

– Я написала текст о молочном кооперативе. Мне интересно было бы узнать, как он получился. Ты бы не мог его посмотреть?

Он внимательно прочитал, затем повернулся ко мне с насмешливым видом:

– Итак, теперь мадам пишет под Жана Ко?

– Кто такой Жан Ко?

– Болван, который без конца думает или думает, что он думает.

– Другими словами, то, что я написала, не приводит тебя в восторг?

– Уф! Все-таки хороша эта твоя штука. Пойдет, давай ее сюда.

Немного позже я узнала, что Жан Ко получил Гонкуровскую премию, и в тот же вечер, вернувшись, я начала превращать свои блокноты в машинописные страницы.

Время от времени мне казалось, что Жан-Пьер уснул, – он сидел неподвижно, но нет: он переворачивал страницы. Мне очень хотелось знать, на какой он странице, но я боялась шевельнуться, делая вид, что продолжаю спать.

Да. Так оно и было, точно, с того дня, когда я узнала, что Жан Ко писатель, я начала придавать моим каракулям из блокнотов форму. Я идентифицировала себя с писателем? Я считала себя писателем? Ни в коем случае, ей богу, это было невозможно. Только не я. Я писатель? Пусть даже плохой писатель? Я писала? Писала? Что за бред? Из-за анализа я опять вообразила себе бог весть что. Я чувствовала себя лучше, настолько, что думала, будто мне дозволено все.

Зимой дом перегревали, так что невозможно было пользоваться одеялом. Мы с Жан-Пьером лежали на матраце, укрывшись простыней. Жан-Пьер лежал на боку, чтобы удобнее было читать, а я на спине, пытаясь хоть чуточку вздремнуть. Вначале я долго глядела на дерево за окном, которое качало своими оголенными ветвями под бледно-серым небом, затем закрыла глаза, что помогло мне лучше ощутить спокойствие и неподвижность наших тел. Изредка слышался шорох страницы, которую он откладывал в сторону, затем шорох следующей страницы: два шороха, больше ничего.

Если бы он хоть чуть-чуть заинтересовался, он высказался бы, прокомментировал. Я знала, что Жан-Пьер молчаливый человек, очень сдержанный, не расположенный к громким выступлениям, и все же!

…Нет, если он оставался таким молчаливым, значит, ему не нравилось… Плохо, но что поделать?

Я открываю глаза, вижу простыню, закрывающую меня от кончиков ног до подбородка, со складкой посередине, где она касается моего живота. Она пульсирует. Простыня трепещет, вздрагивает легко, но равномерно и быстро. Бьется в ритме моего сердца… Скверно, что Жан-Пьер читает эти страницы… Я осознаю, что они очень важны, что они содержат фундаментальный порыв моего духа… Они – то, что я совершила наиболее значительного за всю свою жизнь…

Надо было думать раньше, остановиться на том, что я писала, что я излагала историю на бумаге. Надо было сказать об этом доктору. Пора понимать, что вещи не делаются случайно, особенно вещи такого рода… Дать эти страницы Жан-Пьеру, именно ему, который всегда анализировал прочитанные тексты с такой мудростью и интуицией, ему, который знал язык (благодаря званию агреже по грамматике) так глубоко, был почти влюблен в него! Я совершила глупость! Я как будто сжигала написанные строки, уничтожала их как раз в ту минуту, когда осознала значение, которое они представляли для меня.

У Жан-Пьера сложилась привычка говорить со мной, как с больной, хрупкой, большой девочкой, не переносящей потрясений, к которой нельзя было обращаться открыто. Чтобы смягчить свое мнение, сейчас он станет использовать слова, которые ранят меня больше, чем просто обычная критика. Он не знал, кем я стала, я не говорила ему, я так мало видела его… Теперь, показав ему эти страницы, смешную претенциозность которых я только что осознала, я теряла последний шанс приблизиться к нему. Они запутают все. Он не поймет меня, он не поверит мне.

Он слегка шевельнулся. Прошло еще много времени, пока он повернулся ко мне. Я не решалась посмотреть на него, делала вид, что все еще сплю. В конце концов я повернулась. В его глазах были слезы! Жан-Пьер плачет? Почему? Он не хочет причинить мне боль? Он жалеет меня?

Он пристально смотрел на меня. В его взгляде была нежность, удивление, а также сдержанность, как бывает, когда смотришь на человека, которого не знаешь. Затем он протянул руку и положил ее на мое плечо.

– Хорошо, замечательно, это книга. Ты действительно пишешь хорошую книгу.

Две слезы проникли через преграду его век и покатились по щекам, слезы, которые он не смог сдержать и оттого драгоценные.

Прекрасные глаза, прекрасные слезы! Прекрасное голубое, прекрасное зеленое, прекрасное золотое. Наконец! Наконец!

Счастье существует! Я знала, я всегда знала. Ясное, простое, полное счастье. Счастье, которому я отвела важное место в центре своей личности и которое поселилось здесь впервые спустя столько лет. Спустя тридцать лет, проведенных в его ожидании.

Он приблизился ко мне, обнял рукой за шею. Он гладил меня.

– Как ты изменилась! Ты смущаешь меня, кто ты?

Я была слишком растрогана и не находила слов, чтобы заговорить. Я разговаривала с ним своими темными зрачками, настолько же темными, насколько светлыми были его зрачки. Я говорила ему, что хотела любить и быть любимой, что хотела смеяться и созидать, что я была совсем другой.

Он обнимал меня. Он целовал мои веки, лоб, ноздри, уголки губ, кончики ушей. Я чувствовала его плоский живот, мускулистые ноги.

– Слушай, я не знаю, что на меня нашло, но я влюбился в женщину, которая написала эти страницы.

Подойди, давай поглядим друг на друга, не отрывай от меня глаз. Давай войдем в волны. Я знаю место с белым песком, где ты не поранишься, где надо будет только расслабиться. Вспомни, мой дорогой, мой прекрасный, что море доброе, если не боишься его. Оно хочет лишь легко касаться тебя, ласкать тебя, нести, качать, разреши ему это сделать, и тебе понравится. В противном случае оно будет пугать тебя. Хватайся за пену. Чувствуешь, как песок под ногами бежит вместе с волной? Беги вместе с ней! Теперь плыви на спине по воле течения. Гоп, прыжок! Окунайся, окунайся! Пусть тебя крутит, пусть тебя массирует вода!

После того как волны останутся позади, мы будем плавать в открытом море. Прошу тебя, не отрывай от меня глаз!

– Некоторые фразы, написанные тобой, взволновали меня, потому что они прекрасны и потому что я не знаю ту, которая их написала. Но все же это ты.

Молчи, не говори, морю не нравится, когда его обделяют вниманием. Давай плавать. Вытяни руки и ноги. Расслабь плечи и бедра, пусть твои руки и ноги двигаются и толкают воду, размеренно, тихо, свободно. Чувствуешь, как ты становишься дельфином? Чувствуешь, как вдоль твоего тела, как вокруг веретена, ласково обвивается вода?

Когда мы устанем, ты повернешься на спину, мы растянемся на воде и закроем глаза, чтобы солнце не ослепляло их. Какое-то время мы будем лежать так, глядя сквозь красную прозрачность век, убаюкиваемые водой, будто кормилицей с прохладной и нежной грудью.

Затем мы будем нырять, резкими движениями, вглубь к водорослям, длинные, скользкие пальцы которых будут гладить нам живот и ягодицы, лицо и грудь, спину, пока у нас не кончится дыхание.

После этого мы тихонько поднимемся на серебристую песчаную поверхность. С рук, с ног и с губ будут слетать пузырьки радости, которые только что гроздьями поднялись из глубин, опережая нас, чтобы сообщить скалам, пляжу и небу о нашем появлении.

С того дня Жан-Пьер и я стали одним целым. Мы питались собственными различиями. Мы сравнивали наши жизни, ничего не критикуя, деля поровну самые ее лучшие отрезки. Каждый раз, когда мы встречались, мы были нагружены причудливой добычей, которую описывали друг другу в мельчайших подробностях. Это воссоединение двух существований становилось для нас неоценимым сокровищем, великолепным пиром, которым мы не могли насытиться.

Так впервые платой за мои страницы стала наша первая беседа – из тех, которые ведут прямо, когда открывают желания, препоны, мечты. Эти беседы вначале касались только тех открытий, которые я сделала в анализе. Моя эволюция была столь впечатляющей, что Жан-Пьер был очарован. Постепенно он и сам стал меняться. Открытия, которые мы теперь делаем каждый в себе, беспрерывно снабжают «зерном» нашу мельницу, которая видится мне большой, солидной, быстро вращающей своими крыльями.

Когда я завершила первую рукопись, я отнесла ее издателю, которому меня рекомендовали. Через шесть дней я подписала свой первый контракт с господином в возрасте, чье имя было тесно связано с книгоиздательским миром. Он очень серьезно говорил со мной о рукописи, об ее особенностях. Я не могла прийти в себя. Не верила ни своим глазам, ни ушам. Я не решалась даже посмотреть на него. Если бы он знал, что обращается к сумасшедшей! Я не могла не думать о ней. Я воображала ее такой, какой она была не так давно, голой, сидящей в собственной крови, скорчившись в темноте между биде и ванной, дрожащей, потной, запуганной, неспособной жить.

Я вытащила тебя оттуда, старушка, я вытащила тебя оттуда!

Это было из области чуда, сказки, колдовства. Жизнь моя полностью изменилась. Я открыла не только способ выражать себя, я нашла путь, который отдалял меня от той моей семьи, от моей среды, позволяя таким образом построить мир, присущий только мне.

XIV

Те, кто знал сумасшедшую, забыли о ней, даже Жан-Пьер забыл. Книга смела́ бедную женщину, как будто она была легкой, как осенний лист. Лишь доктор и я знали, что она еще существовала – в каком-то уголке моего разума. Время от времени она необъяснимым образом возбуждалась, втягивала мою голову в плечи, сжимала мои кулаки, пахучий пот капал из подмышек.

Я ходила в глухой переулок уже только два раза в неделю. Однажды утром я почувствовала, что способна не ходить туда целых четыре дня. Тогда мы с доктором решили, что по взаимному согласию я буду приходить реже.

Я начинала понимать свои возможности и свободно жить в их пределах. Территория была обширной – чтобы занять ее, мне, несомненно, не хватило бы всей жизни. И все же некоторые отдаленные зоны оставались неясными, они располагались около каких-то загадочных границ, к которым я не очень-то приближалась. К тому же я не знала ни одной дороги, которая позволила бы мне добраться до них. Но зачем мне надо было идти туда, если пространство, в котором я жила, казалось достаточным? В чем-то большем я не нуждалась.

Первая книга продалась хорошо. Благодаря ей печатные органы теперь заказывали мне статьи и новеллы, и еще я составляла обзоры для одного иллюстрированного журнала. Люди, с которыми я работала, считали меня стойкой, уравновешенной, способной – я и на самом деле была стойкой и способной. Я не щадила своего только что приобретенного равновесия. Фундамент, который построил анализ, был прочным. Я чувствовала себя в гармонии с собой, никак не стесненной своей жизнью. Я легко владела всем, что узнала о своем собственном характере. Как и следовало ожидать, мое насилие порой играло со мной злую шутку и заставляло переживать настоящие сцены корриды. Оно поднималось на дыбы между руками и бедрами, подталкивало меня к диким выходкам. Как только я чувствовала, что мое горло сжимается, я думала: «Вот оно. Не может быть и речи о том, чтобы подавить его или начать плакать. Нет, пусть проходит, управляй им». Оно, окаянное, было опасным, оно было способно подтолкнуть меня к убийству, к уничтожению, оно могло излиться кровью, взорваться, разразиться. Я чувствовала, как бледнела, мне хотелось драться голыми руками, хватать за горло, выворачивать внутренности. Чтобы канализировать мое насилие, пришлось учиться уважать других, всех остальных, безразлично кого, и уважать саму себя. Я становилась ответственной.

Но я знала, что мой психоанализ еще не окончен. Было еще что-то нерастолкованное в моей географии, на карте моей собственной персоны существовало белое пятно, незнакомое, скрытое. Мое равновесие держалось только потому, что дважды в неделю я ходила на встречу с доктором. Я осознавала это. Однако в глухом переулке ничего не происходило, была та же туманная, серая и плоская пустыня, простирающаяся за моими закрытыми веками, – такое впечатление, что я никогда не дойду до конца.

Тогда мне стали часто сниться сны. Как я вновь с радостью обрела свои слезы, так с большим удовольствием я нашла и свои сновидения. Во время болезни сны мне не снились, у меня не было никаких воспоминаний о каком-либо сне, никакого представления о том, что мне что-то снилось. Процесс моего сна был закрытым черным ящиком, слепым экраном, на который анализ начал проецировать старые сны. Сон о наезднике, потом такой же старый сон, в котором я подпрыгивала все выше, вначале с радостью, затем с ужасом. Я не могла остановиться, каждый прыжок неизбежно увеличивал расстояние между землей и мною…

Вообще благодаря анализу я теперь понимала свои сны. Они помогали мне локализовать самые тягостные затруднения моего разума. Они в то же время подтверждали мою веру в психоанализ. Я пользовалась их систематическим толкованием настолько активно, что спрашивала себя, по какой причине медицина мало занимается этой важной стороной человеческой активности. Как можно было задавать тысячи вопросов о том, как ты питаешься, ходишь, дышишь, и не задать ни одного вопроса, чтобы узнать, снятся ли тебе сны и какие? Будто семь-восемь часов ежедневной жизни людей не имеют никакого значения. Будто сон означает небытие. Глаза спящих двигаются во время сна, их тело – тоже, их мозговая деятельность иногда достаточно напряжена. Тогда почему все, что в это время происходит в них, не принимается во внимание?

До сих пор я спала «инертно»; теперь я спала «активно». Я приносила в глухой переулок охапки сновидений. Я выясняла для себя все или почти все, но предпочитала демонстрировать доктору, что у меня все хорошо. То, что другим казалось нормальным, для меня было просто замечательным, и только доктор мог оценить огромное значение каждого моего нового дня. Ложась на кушетку, я вспоминала тех арабских продавцов, которые приходили на базары моего детства. Они садились на корточки, вынимали из складок туники кусок материи, разворачивали его и расстилали перед собой. На этом большом квадратном платке они раскладывали ржавые заколки и иглы, погнутые гвозди, куски проволоки, старые использованные шурупы, кнопки, гайки, куски оловянных труб. Человек искусными движениями делал из этого металлолома маленькие кучки, потом скручивал себе папиросу и погружался в спокойное ожидание в приятной, кружевной, трепещущей тени эвкалипта или в густой тени платана. Он знал, что на протяжении дня от толпы покупателей-зевак, снующих в пыли и на солнце, отделятся какие-нибудь заинтересованные, подойдут к нему и, может быть, обнаружат на грязном платке шуруп или кнопку – ту единственную деталь, которую нигде больше не достать и которая послужит им для починки и восстановления старого инструмента или старого ценного предмета, который без нее ничего не стоит. И в качестве премии, чтобы радость была более полной, получат две-три погнутые иглы или тупую английскую булавку. Вопреки видимости продавец знал, что его платок содержит чудеса, – вот почему он был так спокоен.

Подобным же способом я приходила и выкладывала перед доктором разношерстный материал моих сновидений. Я создавала кучки слов и образов, которые группировала воедино в зависимости от того, как они связывались у меня с «собакой», «трубой», «холодильником» и т. д. Это были ключевые слова, которые доктор и я выделяли из общего словаря и которые, несмотря на свою лаконичность, помогали обрисовать целую зону, иногда очень обширную, моего существа. Толкование снов, таким образом, могло иметь смысл только для него и для меня. Так, «труба» ассоциировалась с неудачным абортом матери, «собака» – с боязнью быть осужденной и покинутой, «холодильник» – с неясным и бессознательным и т. д. Мы очень хорошо понимали друг друга, и это было главным.

В течение всего анализа я не переставала удивляться (удивляюсь и сегодня) той замечательной работе, которая совершается между сознательным и бессознательным. Неутомимые пчелки! Бессознательное искало в глубинах жизни принадлежавшие мне богатства и поставляло их на один берег моего сна, а сознательное – на другой, издали оценивая новость, давая мне предчувствовать ее или же отвергая. Так, иногда в мою реальность врывалась легко постижимая истина, простая, но являвшаяся лишь тогда, когда я могла ее воспринять. Бессознательное долго готовило почву, по-всякому предупреждая сознательное – словами, образами, сновидениями, которым я не придавала значения. Пока в один прекрасный день, готовая принять новую истину, я оказывалась способной проделать путь к ней за несколько секунд. Так случилось с моим насилием, которое я смогла увидеть только тогда, когда была в состоянии его вынести.

В конце того промежутка времени, в котором я научилась анализировать свои сновидения, мне приснился сон, который я не могла истолковать и который, как я почувствовала, мог ускорить мой прогресс в анализе.

Большая часть этого сна заставила меня вспомнить реально прожитый эпизод. Я находилась в Лурмарене, в Провансе, где проводила дни с моими лучшими друзьями: Андре и его женой Барбарой. Мне был двадцать один год, они были чуть старше меня. У нас были прекрасные, такие, какие только могут быть между людьми, отношения – состоящие из восторга, теплоты, веселья, нежности и уважения. Он был художником, и то, что выходило из-под его кисти, нравилось мне и даже покоряло меня. Разглядывая его работы, я усваивала красоту того, что не было симметричным, ортодоксальным, классическим. До этого, благодаря матери и учителям, я была знакома с шедеврами нашей культуры. Современную живопись я к ним не относила: «Пикассо сумасшедший, а те, кто восхищаются им, снобы». И точка. Но втайне я считала, что мир, который своими поисками и своим трудом открыл мне Андре, был великолепен. Я открывала значение композиции, объема и особенно материала. Я видела, как повсюду – на улицах или в поле – он собирает куски дерева, бумаги или металла, камешки, косточки черешни, нитки, пробки и заботливо хранит эти отбросы, которые для меня были обычным сором. Он использовал их для украшения своей мастерской или включал в свои композиции. Барбара, его жена, издавала восхищенные возгласы, когда он приносил найденные предметы. Она была славянкой и раскатисто произносила звук «р»: «Андр-р-ре, как красиво!», – она звала детей, чтобы те тоже восхищались. На моих глазах мусор превращался в сокровище, был настоящей драгоценностью. Но как только я уходила от них, подобные предметы вновь превращалось для меня в мусор. Одна я не была в состоянии оторваться от высокого вкуса и конформизма, считающихся хорошим тоном в моей среде.

Итак, я поехала отдыхать в Лурмарен с убеждением, что каникулы в их компании будут с моей стороны важным знаком независимости от семьи и вообще мужественным актом. Мы спали в палатке, у нас не было ломаного гроша. Богемная жизнь, что там говорить! Однажды Андре предложил мне прогуляться: посмотреть голубятню, которую он обнаружил в Любероне. Я села за его спиной на старый дребезжащий мотоцикл (как будто на лошадь из того моего сна со всадником), и мы поехали.

На мотоцикле всегда кажется, что едешь быстро, даже тогда, когда едешь медленно. Несешься стремительно – так, как линкор бороздит океан. Летом в Провансе в час, когда солнце заливает горы красным цветом, воздух наполняется запахами растений и пронзительным стрекотом цикад. Мы на скорости углублялись во все это, как в маленькие джунгли, на ходу касаясь лиан чабреца, отводя в стороны листья герани, грохотом обращая в бегство из кустов розмарина попугаев, распугивая в орхидеях саранчу. Как мне нравился этот край!

В конце маршрута была лысая гора, на вершине которой смешение фиговых деревьев и колючих кустарников почти полностью скрывало за собой высокую развалину. Мы поднялись туда, раздавливая под ступнями комки высохшей земли. Андре молчал. Он не любил «выступать».

Скорее он изъяснялся глазами и руками. Но я чувствовала, что ему, как и мне, нравилось то, что его окружало: пересечение белых холмов местности, серая стая саранчи, голубизна неба, залитого светом, мелкие облака, которым закат придавал розовую окраску. Прекрасная планета!

Развалина была высокой башней, своего рода каменным цилиндром, без единого отверстия, кроме маленьких входных ворот, перед которыми мы стояли. Андре, знающий дорогу, первым вошел внутрь башни. Он придерживал дверь открытой, и, пока я пыталась выбраться из кустарников, цепляющихся за мои джинсы, я могла видеть внутри башни зеленую нарядную траву, изумительную мелкую растительность, испещренную розовым и голубым, подобно той, что у ног архангела на картине Боттичелли. Эта волшебство удивляло рядом со скупой и суровой красотой вокруг. Я подумала, продолжая выпутываться из проклятых колючек: «Это, должно быть из-за птичьего помета, удобряющего почву в этом месте».

Наконец я вошла, и красота пейзажа пленила меня, будто околдовала. У башни не было крыши, она открывалась прямо в небо, в котором вырезала почти ровный круг. В стенах были глубокие ниши, облицованные в шахматном порядке голубым и желтым кафелем, там гнездились птицы. Красота растений внизу, бесконечная глубина неба вверху, а между ними – совершенный ритм отверстий загадочного голубого и сияющего желтого цвета. Чувство причастности ко всему, ощущение цельности. Удовлетворение. Молчание – ибо главное уже выражено.

Я пережила все это в жизни, где-то в Провансе существует голубятня – не знаю, в каком точно месте, – но я смогла бы ее отыскать.

Во сне я переживала каждую подробность этих минут, тщательно вспоминала местность, чувства, эмоции и особенно ощущение, что действую тайно, не по правилам матери, пользуюсь полной свободой, правда, ненадежной. Во сне я каким-то образом понимала, что то мгновение было совершенно исключительным.

Итак, я была в башне, очарованная ее строгой силой, спокойствием и красотой. Во сне Андре исчезал, как это происходит в сновидениях: необъяснимым и незамысловатым образом. Одиночество, в котором я пребывала, не было драматичным, наоборот. Внезапно вдоль стен косыми потоками начала течь вода, оставляя меня одну посреди водоворота, который, однако, не мочил меня и не пачкал. Вода кружилась с большой скоростью, после чего странным образом исчезала внизу. Это была красивая, прозрачная, полная энергии вода, сквозь которую я все еще ясно видела голубые и желтые ниши и птиц, спокойно вьющих гнезда. Зрелище было потрясающим. И я была непосредственно там. У меня было ощущение собственной цельности, завершенности, исчезли стеснение и неловкость, которые я ощущала в течение всей жизни.

Вдруг я поняла, что потоки воды переносили продолговатые, блестящие предметы. Я увидела, что это были серебряные футляры, покрытые тонким узором, один красивее другого, все разные, но подобные по форме: округлые, немного удлиненные, как валики, которые получаются, когда катаешь в руках пластилин. Тогда с достоверностью, исходящей неизвестно откуда, я поняла что эти длинные серебряные коробочки содержали экскременты, нечисто́ты, полностью принимая их форму. В действительности я находилась прямо в центре унитаза. Я абсолютно не была шокирована ни тем удовольствием, которое испытывала, находясь в таком месте, ни тем, что эти дорогие и красивые коробки могут содержать столь отвратительное вещество.

Я проснулась веселой, удовлетворенной, мне приснился замечательный сон.

И все же в глухом переулке, на кушетке, я почувствовала очень большое смущение при попытке выразить словами содержание этого отрывка сна с серебряными футлярами, рассказать, о чем там шла речь.

Слова! Я столкнулась с ними, когда глубоко окунулась в болезнь, и я вновь встретила их теперь, когда была почти вылечена. Я вспомнила о «фиброматозе», заставлявшем меня сворачиваться клубком, стуча зубами, в углу ванной комнаты: сегодня же, чтобы ввести «экскременты» в рассказ, который должен был быть красивым, счастливым и который, собственно, таковым и был, мне понадобилось мобилизовать все свои силы, чтобы побороть глубокое волнение, бездонное сопротивление.

В течение нескольких недель у доктора я анализировала слова, открывала их значение и разнообразие. Я боролась с собой в запутанном конфликте, когда, казалось бы, речь уже не шла о сознательном и бессознательном, ибо слова и я сама находились на поверхности, видимые, ясные: когда я думала о столе и хотела выразить свою мысль, я говорила «стол», но когда я думала об «экскрементах», мне было трудно произнести это слово, я старалась скрыть его или заменить другим. Почему это слово не произносилось? Что за новая цензура?

Я понимала, что слова могли быть как моими союзниками, так и моими врагами, но в любом случае они были мне чужды. Они были инструментами, сформированными давным-давно и предоставленными в мое распоряжение, чтобы я общалась с другими. Доктор и я создали маленький словарь, примерно из десяти слов, которые для нас двоих соединяли в одно целое всю мою жизнь. Люди придумали миллионы слов, все такие же важные, как и те, которыми пользовались мы в глухом переулке и которые выражали для нас всю вселенную. Я никогда не думала об этом, никогда не отдавала себе отчета в том, что любой обмен словами был очень существенным фактором, который предоставлял человеку выбор. Слова были футлярами, все они содержали жизненно важное вещество.

Слова могли быть безобидными посредниками, маленькими разноцветными машинками, как на аттракционе, которые сталкиваются друг с другом в повседневной жизни, заставляя сыпаться пучки искр, которые не ранят.

Слова могли быть вибрирующими частицами, постоянно оживляющими существование, или клетками, разрушающимися путем фагоцитоза, или глобулами, объединяющимися друг с другом, чтобы жадно заглатывать микробы и отражать чужие нашествия.

Слова могли быть ранами или рубцами от ран, они могли быть похожими на гнилой зуб в улыбке удовольствия.

Слова могли также быть великанами, твердыми скалами, глубоко вонзенными в землю, благодаря чему обуздывались быстрые течения.

Слова могли быть, наконец, монстрами, штурмовыми отрядами бессознательного, подавляющими разум живых в темницах забвения.

Каждое слово, которое мне было трудно произносить, фактически скрывало зону, куда я отказывалась входить. Каждое же слово, которое я произносила с удовольствием, наоборот, обозначало область, которая меня устраивала. Таким образом, было очевидно, что я стремилась к гармонии и отвергала экскременты. Как могли гармония и экскременты сочетаться во сне так удачно?

Тогда я догадалась, что никогда не принимала целую область моего тела, которая каким-то образом никогда мне не принадлежала. Зону между ногами можно было называть лишь постыдными словами, и она никогда не являлась предметом моего сознательного мышления. Никаким словом я не могла назвать свой анус (этот термин произносился с большим трудом и только в медицинском, научном контексте, следовательно, в нем самом таилась болезнь). Любое слово, которое я произнесла бы и которое относилось бы к анусу, сразу же навлекло бы на меня скандал и непристойность и, главное, помутнение моего разума. Что касается того, что я позволяла себе, то это было лишь то «number two» из детства.

Я была инвалидом, и это открытие я сделала смеясь. Я вспоминала тех клоунов, которые стуча своими огромными башмаками по арене цирка, вызывают у детей смех тем, что, когда они с карикатурной мимикой произносят: «А я шибко смышленый», на их заднице вспыхивает маленький красный огонек. В действительности их гротескность обусловлена тем, что они понятия не имеют, что происходит в нижней части их спины.

Я вновь нашла свой смех. Я насмехалась над собой, и это было великолепно. До тридцатишестилетнего возраста я жила с отверстием в теле, называемым ужасным словом «анус», у меня не было задницы! Это был фарс! Я стала понимать, почему мне никогда не нравился Рабле. В сущности, у меня был только перед и ничего другого, я была плоской, как дама на игральных картах. Королева с хорошо развитой грудью, широкими бедрами, с короной на голове и розой в руках, торжественная и без задней части.

Счастье смеха! Красота смеха моих детей, взрыв смеха Жан-Пьера: «Чем менее ты сумасшедшая, тем более ты сумасшедшая». Смех на улице, мой смех! Какой покой он означал, какое благополучие, какое доверие, какую нежность! Спокойствие!

Как всегда, когда анализ помогал мне сделать большой шаг вперед, я в течение нескольких недель старалась управлять своими открытиями, восхищаться ими. Я старалась оценить необъятные размеры пройденного пространства, они было головокружительными. Смеялась ли я когда-либо раньше по-настоящему? Придавала ли я когда-либо значение весомости слов, подозревала ли об их важности? Я писала книги словами, которые были предметами, нанизывала их в том порядке, который считала связным, подходящим и эстетичным. Я не видела, что они содержали живое вещество. Я располагала их на странице так, как располагала дома мебель и вещи, без которых я не могла обходиться и которые брала с собой при всех переездах.

Каждый раз, когда мы приезжали на новое место, я начинала жить, только когда привозили «сундуки с ценностями». Я открывала их в присутствии детей и так же, как поступала моя мать со мной, учила их произносить мертвые слова, относящиеся к мертвой истории, к мертвой семье, к мертвой мысли, к мертвой красоте. Я показывала им голову Минервы на пробах столового серебра, розу на оловянных предметах, жемчужины на мебели в стиле Людовика XVI, вышивку на белье, прозрачность фарфора, переплеты книг и их позолоченные обрезы, а также портрет какого-нибудь предка, лорнет прабабушки, бальный альбом старой тетушки, стол из розового дерева для швейной машины, принадлежавшей когда-то двоюродной сестре и т. д. Реликвии. Сундуки, подобные гробам и трупам, которые я выкапывала из соломы, чтобы мои дети жили среди них так же, как это делала я сама. Для своих детей я старалась, чтобы хрусталь сверкал и звенел: «Когда стакан так звенит, это значит, что он хрустальный». Да, хрусталь – роскошный стакан, производящий особый звон. Этот звон означал ценность, драгоценность предмета.

Все эти слова служили для обозначения стоимости предметов, а не их жизни. Иерархия ценностей была установлена давно, она передавалась от поколения к поколению: последовательность слов, служившая мне скелетом и мозгом. Она содержала не только ценность предметов, но и ценность людей, чувств, ощущений, мыслей, стран, рас и религий. Вся вселенная была снабжена ярлыками, упорядочена, расклассифицирована. Не думать, не рассуждать, не ставить под сомнение – это было бы простой тратой времени, так как невозможно было прийти к другой классификации. Буржуазные ценности были единственно правильными, красивыми, разумными, они были самыми лучшими. Настолько, что я и не знала, что они называются буржуазными ценностями. Для меня они были просто ценностями.

Но в их перечень не входил ни мой анус, ни моя дефекация, как не входили и легкие того, кто выдул замечательную хрустальную посуду. Ни истерзанные ножки старой тетушки, которая вальсировала, беспрерывно вальсировала, чтобы ее бальный альбом был заполнен и затем с почтительностью и восхищением кому-то передан: «Ах, она была гранд-дамой, светской львицей, красивой и добродетельной». Ни глаза мастериц, уставших от вышивания монограмм, простынок для кормящих матерей, свадебных скатертей и саванов. Ни разорванные животы женщин, которые из поколения в поколение производили на свет представителей человечества.

Все эти вещи не существовали, потому что ты не имела права использовать слова, обозначающие их. Все они не имели никакой ценности. На худой конец они могли быть смехотворными, то есть подлежащими презрительной и надменной насмешке. Но если все же понадобилось бы поместить на шкалу ценностей (хотя на ней и не оставалось места) истощенные легкие стеклодува, распухшие ноги старой тетушки, усталые глаза вышивальщицы, деформированный живот женщины и мой зад, следовало поместить их на самые нижние ступени, на ступени жалости, сочувствия, милости или же на ступени шуток, издевательства, насмешки, сарказма, грубости, потому что все они были так незначительны, ничтожны, достойны лишь пренебрежения, – бедные, потерянные, смешные, бесполезные и неприятные!

Я была червонной дамой в карточном домике. Достаточно было произнести слово «экскременты», без стыда и отвращения подумать о том, что означает это слово, и домик тут же рухнул бы.

XV

Так, благодаря красивому сну с голубятней, я узнала, что все имеет значение, является важным – вплоть до экскрементов и карточного домика, в застенках которого я столько времени жила. Со сжавшимся сердцем я узнала, что в этих застенках находилась и мать. Я переживала за нее, но в то же время была уверена, что уже слишком поздно, и ничего нельзя сделать, чтобы вывести ее оттуда. Я не могла объяснить ей того, что я открывала, это было слишком недавнее открытие, еще неполное. Я находилась в опасном положении, но я должна была выйти из него окончательно – вместе с моими детьми. Автобус полон, места для матери рядом со мной уже не было.

С тех пор, как мать переехала во Францию, она очень постарела. Тело и лицо сильно обмякли. Она запиралась в своей комнате. Выходила только для того, чтобы сделать самое необходимое, шаркая ногами, печальная, усталая, закрытая, с каким-то пламенем гнева в зеленых глазах. Можно было подумать, что она все оставляла позади, от всего отрекалась, выпускала из рук, понимая, что ее надули, что все это время смеялись над ней. Я уверена, что она отчетливо увидела этих бестолковых священников, которые не способны любить по-настоящему, эту эгоистичную, корыстную и претенциозную Францию, свой любимый Алжир, не делающий различия между ней и остальными, искателями легкой наживы. Обманутая. Дьявольски одураченная. Я уверена, что втайне она знала все это, и в ее совершенно опустошенном, сведенном к нулю мире для нее оставалась только я с моими ставшими очевидными свежими силами, за которые она неумело пробовала зацепиться.

Но при всем сострадании, которое она теперь вызывала во мне, я все еще чувствовала отвращение к ее животу, я сторонилась ее. Это отвращение тяготило меня, надо было постараться пересилить его – не для того, чтобы сблизиться с матерью, наоборот, чтобы освободиться от нее, от того, что она для меня значила. Это отвращение все еще тесно связывало нас, и я не знала, как от него отделаться.

В глухой переулок я ходила всего раз в неделю, а очень скоро сеансы стали еще реже.

Я стала сильным и ответственным человеком, солидной женщиной, на которую можно было положиться. В возрасте, когда некоторые думают, что их жизнь кончается, у меня появился шанс только начать свою жизнь. Я была полна энтузиазма и пыла, меня влекло все. Я открывала в себе жизненную силу и трудоспособность, о которых и не подозревала. Мне нравился мир книг. После того как я открыла слова, я перестала писать для себя. Мне нужна была передышка, я уже не могла писать, как раньше. Так что я занялась книгами других, и они заинтересовали меня так же, как мои собственные. Я открыла для себя бумагу, картон, типографскую краску, а затем верстку и типографское дело.

Как красивы печатные знаки! Сосредоточенный, вдохновенный, молчаливый мир. Двадцать шесть прописных, двадцать шесть строчных букв, десять цифр и знаки препинания. Маленькая, абсолютно гармоничная галактика. Слова, эти наполненные жизнью вместилища, они – само содержание, когда поданы в оправе из букв. У каждого шрифта – свой собственный стиль, который передается слову и смыслу, который вложен в слово. Каждый народ изобретает свой шрифт, похожий на себя. У немцев сложная и полная сил азбука, составленная для мощных текстов, точных анализов, опасных форм безумия. У англичан буквы точные и немного безрассудные, созданные для хорошо просчитанной свободы. У американцев новые технологичные шрифты, созданные и продуманные роботами. У романских народов очаровательные шрифты, созданные для изящества, любви и слез. Жить внутри них было волшебством. Да, поистине все стало значимым, все стало интересным.

Я никогда ни с кем не говорила об анализе, ибо понимала, что этот сюжет часто раздражал людей: «Твои истории – это сказки. Умалишенные лечатся в психиатрических больницах. Все остальное – враки глупых старушенций, педерастов или неуравновешенных». И тогда начинали сыпаться бесконечные байки, вроде: «Я (или Пьер, или Поль, или Жаклин) была в анализе. Так вот, моя дорогая, это разрушило мое здоровье. Так что не говори мне об этом. Потребовалось пять лет, чтобы я восстановилась». Оказывалось, как я потом узнавала, что они посещали одного доктора – кто два месяца, кто полгода, кто «целых» два года. Одного человека, с которым они говорили об их жизни, кто слушал их, давал советы и заставлял принимать новое лекарство для успокоения. Короче, ни у кого из них не было никакого анализа или, если кто-то и начинал, то бросал, как только становилось трудно и ничего не происходило в течение целых недель и месяцев. Бросили все, когда, рассказав то, что знали, оказывались перед неизвестностью, перед глухой стеной, закрывающей собой горизонт, перед бесконечной пустыней, на их взгляд, непроходимой.

Я поняла, что об анализе можно было говорить лишь для того, чтобы описать неудачу. Я задевала их своим выздоровлением, своей новой силой. «Ты не была больна, у тебя были расстройства капризной девушки. Мне неприятны девицы с их фальшивыми проблемами! Это женские недомогания, ничего серьезного». Но я знала, что душевная болезнь касается не только женщин. Все эти годы я часто встречала в глухом переулке мужчин. Не меньше, чем женщин! С упрятанной в плащ или в куртку головой, замкнутых в себе, охваченных страхом!

Я поняла, что все окружающие жили в карточных домиках, но большинство из них не осознавало этого. Все! А я считала себя одинокой, ненормальной, уродливой!

Если бы не было крови, пота, колотящегося сердца, дрожи, стеснения в груди, тумана, заволакивающего глаза и уши, достаточно ли было бы у меня смелости снова и снова углубляться в анализ? Не думаю. Если бы не перспектива сильно заболеть, мне не хватило бы сил идти до конца моего противостояния с самой собой.

У меня сложилось ощущение, что я исключительная.

Итак, с этого момента я ходила в глухой переулок с чувством принадлежности к избранным, к какому-то секретному сообществу. Это меня смущало. Когда я встречала взгляд торговца скобяными товарами на углу или взгляд жителей глухого переулка, я знала, о чем они думали, видя, как я направляюсь к воротам в глубине: «Вон та помешанная, которую мы видели во вторник вечером». И эта их мысль была смесью насмешки, жалости и страха. Мне хотелось сказать им: «Нет, я не помешанная и никогда таковой не была. Или, если уж я помешанная, то и вы такие же».

Чтобы заставить их понять меня и чтобы помочь всем, живущим в аду, в котором раньше жила и я, я обещала себе однажды написать историю моего анализа, сделать из нее роман, в котором я расскажу об излечении женщины, которая будет похожа на меня, как сестра, о ее рождении, о ее медленном появлении на свет, о ее счастливом приходе в дни и ночи на земле, о радости жизни, о восхищении, которое она испытывает, глядя на мир, к которому принадлежит. Ведь анализ невозможно описать. Потребовались бы тысячи одинаковых страниц, чтобы бесконечно выражать на них ничто, пустоту, неопределенность, медлительность, смерть, неосязаемую сущность, абсолютную простоту. И потом вдруг в этой бесконечной монотонности – несколько искрящихся строк, яркие секунды, когда появляется истина, из которой берешь лишь часть, думая, что берешь всю, после этого опять на тысячах страниц банальность, недосказанность, только еще обдумываемые темы, только еще вынашиваемые мысли, незавершенность – все, что пока не поддается оценке. И вновь – умопомрачительная искра истины. И так далее. Огромная, раздутая книга с белыми страницами, на которых было бы ничто и больше ничего. Фантастический том, написанный на всей бумаге мира, всеми чернилами, всеми словами, всеми буквами, всеми письменами.

Но чтобы создать роман, мне нужно было сначала завершить анализ, почувствовать себя способной жить своей жизнью вне глухого переулка. Но время пока не настало, мои отношения с матерью все еще были плохими. Оставалось то отвращение, которое она вызывала во мне и от которого мне было не по себе.

Мне снились сны. Мои ночи оживлялись фильмотекой забытого. Я просыпалась расслабленная, с ясной головой. Я чувствовала в себе спокойную силу, помогающую мне интересно прожить каждый час дня. Я обнаружила причудливую взаимосвязанность, алогичную, но прочную, подходящую мне, как перчатка. Эта взаимосвязанность всего моего существа, это единение моих ночей и дней позволяли мне идти к другим, встречать их, узнавать, часто понимать и иногда любить и быть любимой. Я была счастлива, я была уверена в себе, я знала, что пойду до конца.

Два кошмара позволили мне закончить мой психоанализ.

В первом я возвращалась домой, в Алжир. Это была, однако, незнакомая мне квартира. К тому же здание было строением XIX века, какие встречаются во всех городах Средиземноморья: Пирее, Неаполе, Ницце, Барселоне или Алжире. Большой городской дом из тесаного камня, высокий, в четыре или пять этажей, с закрытыми ставнями, с приоткрытыми жалюзи, с подъездом, подпираемым двумя некрасивыми, целомудренными кариатидами, с очень темной лестничной клеткой, целиком облицованной фаянсовой плиткой, на которой до самого потолка на белом фоне повторялся узор – зеленая «арабеска». Что-то вроде большого колодца, построенного с целью давать прохладу квартирам, расположенным на лестнице. В детстве я жила в похожем доме и сохранила смутное воспоминание о нем.

Итак, я возвращалась домой. Мать направилась ко мне, как только я закрыла за собой дверь. Она выходила из комнаты слева от входной двери, в которой находились и другие женщины. У нее было торжественное выражение лица, ее трагическая маска:

– Быстрее сюда, я должна спрятать тебя. У нас в доме трое алжирских повстанцев.

Трое алжирских повстанцев не пугали меня. Я была за независимый Алжир, мать это прекрасно знала, и я не разделяла ее страха. Если на улице я была француженкой, такой же, как и другие, – женщиной, которую следует убить (во время революции некогда обращать внимание на детали), то здесь, дома, было другое: я могла поговорить с ними, объяснить свою позицию, они поймут, что я честная, что я им не враг, что я не пытаюсь надуть их, что я на самом деле разделяю их идеалы.

Несмотря на стенания матери, я пошла в комнату, где они расположились. Я увидела трех мужчин, разговаривающих шепотом с видом заговорщиков. За исключением этого, ничего особенного я в них не заметила. Они не были ни страшными, ни уродливыми, ни возбужденными. При них не было оружия.

Но я не смогла войти с ними в контакт. Мать и остальные женщины словно оттаскивали меня назад – я непонятно, каким образом была с ними тесно связана. Я не была их пленницей, но судьба держала меня прикованной к ним самым абсурдным образом, чему я, впрочем, не собиралась искать причин. Так было – и все.

Медленно я отступила назад и оказалась закрытой в комнате вместе с остальными женщинами. Эти средиземноморские женщины, одетые в черное, бормотали молитвы, перебирали четки, крестились, шепча «ох, ох, ох», «Матерь Божья», «Бог мой, бедная моя», и я вслед за ними повторяла «santa Madonna», «mater dolorosa, ora pro nobis».

Их страх стал моим страхом, я потела, дрожала так же, как они, отдавала себя милости божьей. Мы сидели, тесно прижавшись друг к дружке, молодые, старые, подростки, девочки, взрослые женщины, распутницы, уродки, со страхом в животе и со страшными историями в голове, историями изнасилованных и расчлененных женщин.

Через какое-то время ситуация стала для меня невыносимой. Я больше не могла оставаться в этом подчинении, в этой пассивности, в этой бездеятельности. Надо было срочно что-то предпринимать. Должно было быть какое-то средство спасения. Я решила попробовать выйти и предупредить соседей этажом ниже, у которых был телефон.

Через дверь из остальной части квартиры не доносилось никакого шума, ничто не свидетельствовало о том, что повстанцы где-то рядом. Но наверняка заговорщики продолжали сидеть в своем углу. Я решилась уйти. В прихожей было пусто и темно. Все в порядке. Но, выйдя на площадку, я поняла, что повстанцы обо всем догадались и начали преследовать меня. Я побежала, быстро спускаясь по ступенькам огромной лестницы. Повстанцы были за моей спиной, я слышала их шаги, но никак не могла достигнуть площадки этажом ниже. Как только я ступила на нее, один из мужчин схватил меня сзади рукой за шею. Благодаря скорости, с которой я бежала, и силе воли я смогла протащить его почти до закрытой двери соседей, но, не успев коснуться ее, я упала на спину, рука партизана начала душить меня. Носки моих туфель были на расстоянии нескольких сантиметров от двери. Я пыталась подползти и стукнуть ногой в дверь. Они бы вышли, они бы спасли меня. Но ничего не получалось, мужчина пригвоздил меня к месту. Я чувствовала, как он дышит мне в затылок, и слышала его быстрое от бега дыхание. В этот момент свободной рукой он замахал перед моим лицом ножом, вернее, перочинным ножиком с маленьким лезвием, и приставил его к моей шее. Он собирался перерезать мне горло, это было ужасно. И когда я почувствовала приближение смерти, когда я почти умерла от страха, я успела подумать: «Это безопасное оружие, он не может причинить мне вреда этим ножом». Страх, однако, не проходил, и я внезапно проснулась, вся в поту, совершенно взбудораженная.

Вспоминать картины сна так, как будто смотришь фильм, и услышать собственный голос, пересказывающий этот сон, – это совершенно разные уровни восприятия, и все же речь идет об одном и том же случае. Так я с удивлением услышала себя, сообщающую множество мелких деталей о начале сна, старающуюся подробно описать дом, лестничную клетку и кафельные плитки с арабесками. Зато фильм продлился бы лишь несколько секунд, короткой вспышкой, когда слова застревали, повторялись. Почему?

Тогда я вспомнила о лестничной клетке из детства, точно такой же, как та из кошмара. Это было в начале войны, мне было десять лет, и прошло уже несколько дней, как мать решила, что я пойду в школу самостоятельно. Ошеломленная, я открывала для себя улицу. На улице Мишле я натыкалась на фикусы, так как не умела ходить одна. Я привыкла, чтобы меня сопровождали, чтобы меня держали за руку, я не умела смотреть перед собой.

При выходе из школы меня незаметно стал преследовать мужчина. Я даже не могла себе представить, что существуют такие мужчины. Было лето, на мне было платье из ткани, широкие синие и белые полоски которой составляли яркие зигзаги. Платье было очень красивым. Оно мне шло, и я часто смотрела на свое отражение в стеклах витрин, чтобы увидеть, какой эффект оно производило. В нем мне не было жарко, и я чувствовала себя бодрой.

Мужчина пробрался за мной в дом, догнал меня на лестнице – на лестнице, облицованной белым кафелем с зелеными арабесками. Как только я почувствовала его присутствие, то очень испугалась, ощутила неизъяснимый страх. Это был господин лет сорока, весьма опрятно одетый, в светлом демисезонном пальто, похожем на непромокаемый плащ. У него было обычное лицо с голубыми глазами и блеклыми белокурыми волосами – ничего особенного. И все же он вызывал во мне отвращение. Он заговорил со мной, спросил, как меня зовут; у него была слащавая, лукавая улыбка, он тяжело дышал. Я не понимала его взгляда, находила его мутным. Он дышал, как загнанная лошадь. Я хотела сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, но мой голос никак не хотел выходить из горла. Он делал вид, что помогает мне нести портфель, а сам прикасался ко мне. Я оттолкнула его локтем. Тогда он приблизился ко мне так, что я оказалась прижатой к перилам и не могла идти дальше. Затем отвратительными жестами он стал гладить меня, ища грудь, которой у меня не было, и щупая крепкие, мускулистые ягодицы, какие бывают у растущих детей. Это было невыносимо. Еще тяжелее и как-то отрывисто дыша, он начал шарить в своих брюках, у ширинки. Тогда я прыгнула и, сжимая портфель как оружие, бегом ринулась по лестнице. Мужчина, удивленный моим побегом, вначале растерялся, потом пришел в себя и побежал вверх, оскорбляя меня: «Маленькая потаскуха, маленькая шлюха, я проникну в тебя». От страха я натянулась, как струна. Пробежать три высоких этажа… Звонок был слишком высоко – чтобы достать до него, нужно было поставить портфель на пол и подняться на цыпочки. У меня не было времени. Я бросилась на дверь и заколотила в нее что было мочи ногами и кулаками. Но мужчина поймал меня, и в то время, как я изо всех сил стучала ногами в деревянные дверные створки, я почувствовала его отвратительную руку, стягивающую мои трусы, и пальцы, проникающие в мои ягодицы и шевелящиеся там, в том сакральном, постыдном, дорогом, грязном месте, о котором никогда не говорилось. Шум шагов в прихожей. «Маленькая потаскуха, я проникну в тебя». О Боже, он убьет меня, спасите! Мужчина продолжал свое дело, царапал меня, ранил пальцем и отпустил лишь в последнюю секунду. Когда дверь открылась, мерзавец уже мчался по лестнице и был далеко. А я, на руках Нани, тряслась в чудовищной истерике.

Я не забыла про этот случай, но я забыла его подробности. Кошмар воскресил их и вместе с ними – то отвращение, тошноту, которые тот мужчина вызвал во мне, и ужас от того пальца, который копался внутри меня – пальца, который в конце концов был всего лишь пальцем, а не оружием.

Я была там, на кушетке, взволнованная собственными словами, измученная сильной внутренней тревогой, но внешне спокойная, почти уснувшая, подобно кошке, подстерегающей птицу. Я чувствовала, что я на важном пути, палец чужого мужчины, ножик алжирского повстанца – они не могли убить меня, и все же я страшно испугалась смерти, которую они могли мне причинить. Какой смерти?

Я должна была идти дальше. Дорога была открыта передо мной, было указано даже направление: страх той смерти, которую мужчина может причинить женщине. Давний страх, который сон воскресил во мне. Страх, который ощутила в моем сне мать и, наверно, остальные женщины.

До этого момента, несмотря на анализ сна, я не осознавала, что боялась мужчин. Я металась на кушетке доктора, колеблясь, идти или не идти по этому пути, я не догадывалась, что у меня была такая проблема. Согласна, я испугалась мужчины на лестнице. Но с тех пор меня не пугал ни один мужчина, наоборот, лишь с их стороны я чувствовала ту нежность и любовь, которую мне дано было испытать. Я не боялась мужского члена.

Лезвие… Палец… Страх. Страх матери… Страх остальных женщин. Страх смерти, которая не была бы физической смертью? Страх какой смерти, черт побери!

С чего начать? Мать, которая была там, во сне, как глашатай от остальных женщин. Только она обратилась ко мне. Мать… Мужчины… Я… Мать… Мать…

Она развелась в двадцать восемь лет и, чтобы получить возможность и далее соблюдать религиозные таинства, дала обет целомудрия. Я не думаю, что она когда-нибудь нарушала этот обет. Она была красивой, умной, страстной, недосягаемой и… притягивала мужчин. Я чувствовала это на протяжении всего моего детства. Я ненавидела тех, кто приближался к ней слишком близко. Я ревновала, но не понимала этого. Я думала, что мужчины собьют ее с правильного пути, пути, ведущего в рай…

На ферме гостиная, имевшая более двадцати метров в длину, занимала бывшую веранду, которую в свое время закрыли. Поэтому одно окно моей комнаты выходило в сад, а другое – в гостиную. Бывшие входы в веранду не были замурованы – они служили библиотекой и витринами.

Ночами, когда я не могла заснуть из-за жары и дурных мыслей, мне случалось слышать хорошую музыку: музыку, которую любила мать. Я вставала и шла на цыпочках, чтобы притаиться в алькове, образованном глухим окном, закрытым со стороны моей комнаты занавесями и набитым предметами и безделушками со стороны гостиной. Я шпионила за своей матерью. Она была одна и большими шагами ходила из угла в угол по просторному залу.

Каждый раз, когда она оказывалась около меня, я могла ясно видеть выражение ее лица, и оно разрывало мне сердце. Ее черты были расслаблены. По почти закрытым глазам, по приоткрытому рту пробегало удовольствие, напряженное удовлетворение. Мне это казалось непристойным.

Толстые ковры поглощали шум ее шагов. Слышалась только музыка, исходящая из высокого фонографа, похожего на англиканскую церковь. Как только кончалась одна пластинка, мать ставила другую. Все они мне нравились. Это был джаз. Я не понимала, какая связь могла быть между ней и этими ритмами. Эта музыка выходила из живота, из поясницы, из бедер, той зоны тела, которую мать не могла больше познать, не должна была познать.

Мне казалось, что я застаю ее на месте преступления – на месте совершения греха. Я была не в состоянии сказать почему. Особенно когда она слушала две песни: «Tea for two» и «Night and day…». «Day and night», я знала слова наизусть… «Если ты уходишь далеко, пусть, ведь я с нежностью ношу тебя в сердце. Ах, любовь моя…» Эти слова! Голос певицы-негритянки, как пронзительное мяуканье! Я была потрясена. Что значили мужчины в жизни матери?

– Ты была бы рада, если бы Ролан стал твоим отцом?

– …

Это было летом в «Саламандре». Ролан, тот щегольской офицер, вдовец, о котором она говорила, приходил каждый день в военной форме и сапогах, с блестящим, как хорошо начищенная свиная кожа, лицом. Я ненавидела его. Я не хотела, чтобы он стал моим отцом, особенно не хотела, чтобы он стал мужем матери. Мне казалось, что он причиняет ей зло. Я чувствовала, что она не была счастлива. Беспокойство, взбудораженность, овладевшие ею с тех пор, как Ролан появился в нашей жизни, беспокоили меня. И все же она демонстрировала отличное настроение совершенно ублаготворенной влюбленной.

На пляже я часто отделялась от группы детей и нянь и делала вид, что иду играть позади солнечного зонта, в тени которого мать судачила со своими подругами. Так я могла их слышать, а они меня не видели. Разговор шел исключительно о скорой женитьбе Ролана на матери. Это было ужасно, мое горло сжималось, я почти задыхалась. Они говорили о нарядах, церемониях, приемах. Женитьба должна была состояться в октябре, после каникул. Выходит, она притворялась, что интересуется моим мнением, в то время как все уже было предопределено. Я стала непрерывно хныкать. «Ребенок нервничает, и я спрашиваю себя, что с ней?»

К счастью, мы уезжали в Европу. Я больше не увижу этого «красивого курсанта военной школы Сен-Сир», как называла его бабушка, не увижу больше его светло-желтые перчатки, трость и его зазнайство. Он всегда слегка похлопывал меня по щекам, машинально, чтобы поприветствовать. Я знала, что не интересую его. Не говоря уже о том, что его жена умерла и оставила ему двух младенцев, в которых мать души не чаяла. Два белокурых червячка, которых я ненавидела. Наконец, мы сели на корабль, только я и мать. Нани и брата с нами не было. И никакого Ролана между ней и мной.

Перед тем как сесть в парижский поезд, нам предстояло провести ночь в отеле в Пор-Вандр. К чему такой сложный маршрут? Когда мы прибыли в отель, лакей в красной униформе, в странном головном уборе, наподобие красной с золотом коробки конфет, взял наши чемоданы и повел нас к нашим номерам. Лестница с высокими ступенями, а посередине ковровая дорожка, закрепленная медными металлическими прутьями. Лакей поднимался впереди, я закрывала шествие. Пальмы в вазонах вдоль перил, поворот. Я поднимаю голову и вижу на площадке, по краям красной дорожки, два начищенных сапога. Ролан! Здесь! Вот почему она взяла с собой только меня! Вот почему она поменяла маршрут! Мое горло сжалось, во мне поднималась буря. Нет, только не он, только не этот человек! Я начала стонать, у меня заболел живот, меня рвало. Не знаю почему, но мать посадила меня на горшок прямо посередине комнаты, перед этим человеком! Положение было невыносимым.

Я стала орать и реветь еще пуще.

– Я позову врача. Ролан, я прошу тебя уйти. Нехорошо, если тебя застанут в моей комнате.

– А я надеялся на прекрасный вечер!

– Ничего не поделаешь, друг мой, с детьми такое случается.

У меня создалось впечатление, что в тот вечер она ухаживала за мной лучше, чем обычно. Она как будто освободилась от груза, стала более легкой, пела вполголоса в ванной комнате. Мы уехали на следующее утро, и с тех пор Ролана я больше не видела.

…Позже, когда мне было восемь или девять лет, еще один господин, в свою очередь, зачастил в наш дом. Это был самодовольный франт, старше матери, с седеющими напомаженными волосами, с перстнем на пальце, с брюшком, парижанин Гаэль де Пюизан. Наполовину светский лев, наполовину делец.

Тот же сценарий: «Возможно, в один прекрасный день Гаэль станет твоим отцом, если ты этого пожелаешь».

Господин, видимо, умел быть настырным, попросил встречи вне дома. И опять она взяла с собой только меня, не говоря об истинной цели прогулки. Мы были во Франции, шагали по сельской дороге, она держала меня за руку. От нее приятно пахло, она специально позаботилась о своей и моей внешности.

Я была уже достаточно взрослой, чтобы правильно понять природу ее волнения, когда она увидела вдали автомобиль, который потом затормозил возле нас. За рулем был Гаэль, он был один. Я никогда не забуду, как он посмотрел на меня. Ух, если бы он только мог отправить меня подальше! Он понял причину моего присутствия, а я знала, что служила для матери ширмой, завесой между ней и ее возлюбленными.

Лежа на кушетке, я стала догадываться, что не только религиозность матери была причиной ее поведения, не только религия разрывала ее, мешала идти навстречу тем мужчинам, которые ей нравились. Она боялась чего-то другого. Она боялась назойливости, кошмара, наваждения.

Я стала размышлять, чего никогда до этого не делала, о том, что значит быть женщиной. Я думала о наших телах, о теле матери, других женщин. Все одинаковые, все продырявленные. Я принадлежала к огромной когорте продырявленных существ, предоставляемых завоевателям. Ничто не защищает мое отверстие, ни веко, ни рот, ни ноздря, ни дверца, ни лабиринт, ни какой-нибудь сфинктер. Оно прячется в глубине нежной плоти, не подвластной моей воле, неспособной защитить его естественным образом. Нет даже такого слова, которое защитило бы его. В нашем лексиконе слова, относящиеся к этой части женского тела, – безобразные, вульгарные, грязные, грубые, гротескные или «технические».

Я никогда не думала о защите, которую предоставляла девственная плева, о пустоте, создававшейся тогда, когда тонкая мембрана уступала, кровоточа, грубым толчкам мужчин, чтобы в дальнейшем туда проникло все что угодно… палец, перочинный ножик. Может быть отсюда тот главный, старый, как мир, страх, бессознательно пережитый, забытый. Страх, который могут испытать только женщины, Страх, который могут понять только они, инстинктивно передавая друг другу его секрет? Страх, приписываемый насильственному проникновению мужчин, который, однако, в сущности, намного шире и глубже. Страх, выдуманный женщинами, перенятый женщинами от других женщин. Страх нашей уязвимости, полной неспособности закрыться полностью. Может ли женщина остановить младенца, чтобы он не порвал ее, когда выходит наружу? Может ли женщина может остановить мужчину, который хочет проникнуть в нее и оставить там чуждое ей семя? Ни одна не может.

Когда что-то происходит на сеансе психоанализа, всегда это происходит очень быстро. Прошло всего несколько минут между моментом, когда арабески из сна вызвали арабески из реальности, и моментом, когда возник вопрос: зачем бояться того, что не причиняет боли? И затем – образ продырявленного существа по истечении лишь нескольких минут.

Почему я не выбрала для анализа кариатиды или ставни из сна, а выбрала лестничную клетку? Почему я прежде всего вспомнила о перочинном ножике, а не об алжирских повстанцах или женщинах, одетых в черное, и т. д.? Почему я выбирала одни детали, а не другие? Потому что я чувствовала давление бессознательного там, куда я проникала. Во сне лишь маленький перочинный ножик был для меня загадкой, и в моем рассказе доктору лишь в отношении описания лестничной клетки моя настойчивость была поразительной. Бессознательное дало о себе знать именно в этих двух точках – одна была во сне, другая – в состоянии бодрствования. У меня появился удивительный навык общаться с ним. Теперь я прекрасно знала, как бессознательное проявлялось и как я входила с ним в контакт.

Я лежала на кушетке, доктор, как всегда, молчал. Я вновь ощутила себя во власти нового открытия. Но впервые это открытие вызывало у меня недоумение. Я чувствовала, что оно чуждо психоаналитическому лечению. В плотно закрытом кабинете маленького доктора оно не будет полезным для меня. Надо уйти.

Прошло семь лет с тех пор, как я стала приходить сюда. Семь лет, чтобы начать жить! Семь лет, чтобы найти себя! Семь лет, которые протекли в медленном, ровном движении. Во-первых, я обрела свое здоровье. Затем постепенно появился характер, я открыла свою индивидуальность, я стала личностью. После этого, благодаря анусу, я поняла, что все важно и что то, что называется грязным, мелким, постыдным, ничтожным, не является таковым в действительности, что шкала ценностей, используемая в моей социальной среде, скрывала под лицемерной вуалью некоторые лица, мысли, предметы с целью выделить чистое, благородное, сверкающее и богатое. Сейчас я открывала для себя свое влагалище и знала, что в дальнейшем и с ним произойдет то же самое, что и с анусом: будем жить вместе, как я жила вместе с волосами, пальцами ног, кожей на спине, со всеми частями тела, как я жила с насилием, усталостью, чувственностью, авторитарностью, волей, храбростью, весельем. В гармонии, без стыда, без отвращения, без дискриминации.

Я была уверена, что только вне пределов глухого переулка я обнаружу настоящее значение моего открытия. В тот день я попрощалась с маленьким доктором, зная, что в ближайшее время я к нему не вернусь.

Действительно, снаружи – на улице, в магазине, на работе, дома – я поняла, что означает иметь влагалище, быть женщиной. До этого времени я никогда не задумывалась над понятием женственности, над этим специфическим качеством тех человеческих существ, у которых есть грудь, длинные волосы, нарумяненные щеки, платья и другие хитрые и милые преимущества, о которых говорится мало или совсем не говорится. Тех существ, которые любят пастельные тона, особенно розовый, голубой, сиреневый, бледно-желтый, салатовый. Тех существ, роль которых на земле состоит в том, чтобы быть служанкой хозяину, забавой воину и матерью. Накрашенные, надушенные, все в украшениях, хрупкие, жеманные, деликатные, алогичные, недалекие, свободные, с постоянно открытым отверстием, всегда готовые получать и давать.

Это была ложь. Я знала, что такое женщина. Я была одной из них. Я знала, что такое встать утром раньше всех, приготовить завтрак, выслушать, чего хотят дети, болтающие все одновременно, скороговоркой. Глажка и стряпня с самого утра, задания и уроки, когда уже брезжит рассвет. Затем, когда дом пустел, наступал час, когда нужно было работать, как проклятая, чтобы немного прибрать, собрать грязное белье и увлажнить чистое, приготовить овощи на целый день, вымыть туалеты. Помыться, причесаться, накраситься, привести себя в порядок – если не сделаешь этого, тебя замучает совесть: «Женщина постоянно должна быть аккуратной, на нее всегда должно быть приятно смотреть». Отвести малышей в ясли или садик, не забыть корзину и успеть сделать покупки. Пойти на работу. Ведь работа так много значит, работа, за которую тебе платят, работа, без которой ты жила бы в нищете. Вернуться на обед. Дети постарше остаются в школьной столовой, маленькая здесь. Ты должна окружить ее любовью, чтобы она чувствовала теплое присутствие матери. Взрослые дети побудут с ней вечером. С условием не делать глупостей, не играть со спичками, не переходить улицу, не глядя. Снова идти с корзинами. Выполнить приказы, полученные от начальства, как можно быстрее, как можно лучше. Вечерние покупки. Ни гроша в кармане.

Ничего. Как-нибудь выкрутишься и приготовишь полноценный и вкусный ужин: «От вкусной еды проходят все неприятности». Корзины, от тяжести которых немеют руки. Усталость, от которой раскалывается голова и ломит в пояснице. Это не имеет значения: «Женщины должны платить страданием за счастье производить на свет детей». Вернуться домой. Выслушать всех. Приготовить ужин. Развесить белье. Помыть детей, проверить их домашние задания. Поставить на стол ароматный дымящийся суп. Поджарить блинчики с яблоками, пока они доедают свою лапшу. Тяжесть в ногах. Оцепенение мозга, всего. Посуда. Как упреки – следы пальцев на стенах и дверях, пыльные стекла окон, вязание, которое никак не продвигается: «Как постелешь, так и поспишь, дочь моя. У неопрятной женщины и дом неопрятный». Я все это сделаю в воскресенье, я все это сделаю в воскресенье. На следующий день все сначала – передвинуть мебель, ползать на карачках, моя пол, таскать корзины. Брать на руки малышей, бегать, считать и до бесконечности пересчитывать денежки, без которых ничего не купишь. Смотреть на платье в витрине, которое стоит больше, чем твоя зарплата за месяц… И позволить обладать тобой, когда хочется одного – поспать, отдохнуть. Испытывать из-за этого угрызения совести, играть роль, жалеть, что уже не можешь радоваться этому, бояться новой беременности. Гнать плохие, эгоистические мысли, ведь: «Если хочешь хорошего мужа, ты должна быть в той же мере женой, что и матерью». Сколько дней до месячных? Не ошиблась ли я в подсчетах, верны ли они? Сколько дней до конца месяца? Хватит ли денег? Справлюсь ли? Боже, ребенок кричит! Самая маленькая! Лишь бы не заболела, в этом году я уже столько раз отсутствовала на работе из-за кори старшего и из-за гриппа среднего, в конце концов на меня будут косо смотреть. Внезапно проснуться, встать ночью. Бетонные здания, далекий плач чужих детей, которых мучают кошмары, подглядывание за поздно возвращающимися соседями, скандалом на третьем этаже, устроенным пьяным господином, орущим на свою жену. Спать. Спать.

Вот что означает иметь влагалище. Вот что означает быть женщиной, служить мужу и любить детей до старости. Пока тебя не препроводят в дом престарелых, где тебя встретит медсестра, которая, строя из себя дурочку, скажет, коверкая язык, так, как говорят с детьми и юродивыми: «Здесь бабуле будет хорошо! Правда, бабуля?»

Конечно, в жизни старой женщины иногда возникает радужный смех ее детей, счастливые минуты любви, иногда роза нежности. Но больше всего – красного цвета крови, черного – усталости, каштанового – кала и желтого – мочи на пеленках и трусах детей и мужа. И потом серый цвет скуки и бежевый – смирения.

Да, на самом деле осознание женской специфики помогло мне обнаружить еще кое-что! Карточный домик, над которым я недавно насмехалась и от которого, думала, что освободилась, бросаясь (немного неуклюже) словами «экскременты», «дерьмо», «засранцы», – этот домик, который я считала разрушенным, еще держался, его фундамент остался нетронутым. Только сейчас я стала понимать, что никогда по-настоящему не читала газет, никогда не слушала новостей, считала, что война в Алжире является сентиментальным воспоминанием, печальным семейным преданием, достойным атридов. Почему? А потому, что я не играла никакой роли в том обществе, в котором родилась и в котором стала умалишенной. Никакой, кроме того, чтобы родить мальчиков, чтобы и дальше существовали войны и правительства, и девочек, чтобы они, в свою очередь, рожали мальчикам мальчиков. Тридцать семь лет абсолютной покорности. Тридцать семь лет безоговорочного принятия неравенства и несправедливости без малейшего ропота, даже не замечая их!

Это было ужасно! С чего начинать? Не теряла ли я опять разум?

Пустота. Огромная пустота. Необходимо снова начинать сеансы – и более регулярно. Опять волна гнева против маленького доктора:

– Я освободилась из ловушки буржуазного мышления, чтобы попасть в другую ловушку, ловушку анализа. Это все то же самое: система, которая заключает людей в тюрьму, где жестоким стражем являетесь вы.

– По крайней мере, вы это сделали осознанно.

Этот кретин был прав! Если я не хотела идти туда, я могла бы остановиться. Все эти вопросы справедливости и несправедливости я должна была решить сама. Могла ли я быть прежней женщиной? Нет. Остановить свою эволюцию сейчас означало согласиться вновь встретиться с сумасшедшей между биде и ванной, чтобы свернуться клубком с ней… в ней и окончательно отдаться на произвол внутреннего Нечто. Ни за что на свете!

Тогда что делать? Как поступить?

Сколько волнения, сколько одиночества, сколько неловкости, сколько смятения!

Другой кошмар помог мне освободиться.

Я лежала на пляже с Жан-Пьером и со своими лучшими друзьями. Это были те самые Андре и Барбара и еще Анри и Иветт, другая пара, безупречность которых никогда не подвергалась даже самому незначительному компромиссу. Особенно Анри – он иногда даже вызывал у нас смех и просто покорял своей придирчивой и непримиримой бескомпромиссностью. Он был выдворен из Алжира террористами из ОАС.

Итак, все шестеро, мы лежали, на превосходном, омываемом довольно большими волнами, широком, золотистом пляже (похожем на тот, куда Жан-Пьер привел однажды женщину). Стояла замечательная погода. Море было беспокойным, но не опасным, солнце освещало пенистые гребни высоких волн. Мы веселились, прыгая, ныряя в быструю и кружащуюся вихрем воду, покрытую тонкой пеной, похожей на мелкое кружево. Я люблю море, люблю нырять, плавать, валяться, кувыркаться в нем, словно собака в пыли.

Я была счастлива там, в воде, с Жан-Пьером и со своими друзьями. Мы преодолевали волны, спускались к их подножию, они поднимались выше нас, и в последнюю минуту мы ныряли. Я знала эту игру с детства, я умела играть лучше остальных, которые кричали, глотали, смеясь, воду или убегали от огромного водяного потока, поднимающегося ввысь, как стена, перед тем как обрушиться на нас.

Внезапно великолепный вал, выше других, поднял меня и опрокинул кувырком, погрузил во множество пузырей и вихрей и, наконец, выбросил, довольно грубо, на пляж, близко к уже сухому песку. Я лежала, ошарашенная, восхищенная, стараясь отдышаться. Я с удовольствием ощущала песок, который скользил подо мной, подгоняемый отливом волны, делая под моей спиной и тазом глубокую промоину. И в этот момент я с ужасом увидела огромную змею, обвивающуюся вокруг моих бедер, поднимающую голову между моими ногами. Это была великолепная змея, с голубыми и зелеными отблесками, как будто бронзовая. Она просто поднимала голову, не атакуя, но приводила меня в ужас. Обеими руками я тщетно пыталась сбросить ее, однако она была твердой и крепкой, и я ничего не могла сделать, чтобы освободиться от нее. Друзья столпились вокруг меня, они смеялись.

– Это безобидная змея. Не бойся. Она испугалась больше тебя.

И правда, змея исчезла так же, как появилась, не причинив мне ни малейшего вреда. Но я была обеспокоена, встревожена, скована. Вернувшись домой, я рассказала об этом приключении старому рабочему, который работал в саду.

– Вы нисколько не должны бояться этих змей. Они повсюду в нашем крае и никогда не нападут на вас. Кстати, у них нет яда.

И все же я не могла успокоиться и легла на кровать, покрытую зеленовато-голубым темным бархатом. Я лежала на боку, подпирая голову рукой (поза Жан-Пьера, когда он читал мои первые страницы) и, во сне, анализировала свой ужас. Змея: ужас перед мужским членом. Никакой причины бояться змеи: ни одного повода бояться мужского члена. Впрочем, я не боялась. Следовательно, не существовало никакой причины бояться змеи.

Вдруг я вижу около своего локтя обвивающую его змею, похожую на ту, что была на пляже, – зеленовато-голубую, как покрывало на кровати, с поднятой головой и открытой пастью. На этот раз она не извивалась между бедрами, а ползла очень близко к голове. Так она становилась еще опаснее.

Стоит ей ужалить меня в висок, и я умру. Паника, ужас! Змея, так близко от меня, ее широко открытая пасть и жало, которое непрерывно то появляется, то исчезает. Мне кажется, что страх парализует меня, мешает мне бежать. Я лежу бесконечно долго, ничего не предпринимая, напуганная, неспособная пошевелиться. И все же, вдруг, рука расслабляется, быстрым движением я хватаю змею точно под пастью, сжимаю ее и одновременно поднимаюсь. Змея извивается в моей руке, ее хвост трепыхается. Куда бежать? Что делать? У меня не хватит сил сжимать долго. А она, похоже, и не думает задыхаться, крутится как бешеная. Мне очень страшно. Моя отвага будет дорого мне стоить, думаю я, – на этот раз змея отомстит мне.

Я бегу к ванной комнате. Жан-Пьер там. Он серьезно смотрит, как я вбегаю со змеей в руке, с ужасом в глазах и во всем моем существе. Я бросаюсь к нему. Я вместе с ним в благодатной воде ванны. Он своими пальцами, рядом с моими, хватает змею за шею. Сжимает, пока у нее не разрывается пасть. Продолжает тянуть, пока змея не разрывается на две роскошные полосы, на две гибкие бронзовые ленты. Тишина.

Да, согласна! Ничего серьезного, ничего сложного для понимания! Страх, парализовавший меня, парализовавший мать и женщин, одетых в черное, не был страхом фаллоса, пениса, члена, это был страх силы мужчины. Достаточно было разделить с ним эту силу, чтобы страх исчез. Я была уверена, что в этом состоял смысл моего сна.

Что касается меня – если уж я хотела сыграть какую-то роль в обществе, я должна была начать с того, что имелось в моем распоряжении, с того, что я лучше всего знала: Жан-Пьер и дети, мы впятером, семья-микрокосмос, катализатор общества.

Я уверена, это был выход для меня. Конечно, существовали и другие способы действовать, но я знала, что мне подходит лишь этот способ. Анализ научил меня думать особым образом, углубляться в собственные мысли, провоцируя их одну за другой, пока не дойду до того, что проще, прямее – что самое доступное для меня, только что открывшей слово «политика» и малую толику его содержания, только что понявшей, на исходе семи лет после «рождения», в какой мере моя жизнь была связана с организованным обществом, как проще всего было построить настоящие отношения между Жан-Пьером и мной, между Жан-Пьером, детьми и мной.

Какой труд! Лицемерие и ложь царили повсюду. Самые обыденные слова и жесты были масками, притворством – маскарадом. А наше воображение, куда оно делось? Ампутировано! Даже воображение детей исчезло почти полностью, оставляя место стереотипному мышлению, которым они были снаряжены в школе и дома. Ибо, говоря с ними так, как я говорила, одевая их так, как одевала, заставляя их жить так, как заставляла, я навязывала им свои правила, свои собственные мысли, свои вкусы. Я осознала, что мало их слушала и совсем не так, как подобает, и что в конечном итоге я не знала их так, как следовало знать. Благодаря им я снова научилась ходить, говорить, писать, читать, считать, смеяться, любить, играть.

Я была в восторге, дни были слишком коротки для меня!

Какая неразбериха! Все ворота открыты, все оковы сброшены. КАКОЕ СЧАСТЬЕ!

На этот раз карточный домик рушился по-настоящему.

XVI

В последний год моего анализа мать проживала свои последние дни. Я не подозревала об этом.

На черновике рукописи я допустила ляпсус, написав «мать проживала анализ» вместо «проживала последние дни». Очевидно, неслучайно я допустила эту ошибку. Ибо я думаю, что хорошо проведенный анализ должен иметь следствием смерть одного лица и рождение того же лица, но уже ода́ренного собственной свободой, собственной истиной. Между той, кем я была, и той, кем я стала, – огромное расстояние, такое большое, что невозможно даже сравнивать этих двух женщин. И это расстояние все время растет, потому что анализ никогда не заканчивается, становится образом жизни. Как бы то ни было, сумасшедшая и я – это одно и то же лицо, мы похожи друг на друга, мы любим друг друга, нам хорошо вместе.

Итак, когда в шестьдесят с лишним лет мать оказалась выброшенной из своего мира, когда из-за войны в Алжире ей пришлось пересмотреть всю свою жизнь, она предпочла умереть. Потрясение было слишком сильным, мать была не в состоянии выдержать его, было слишком поздно. Я думаю, что все для нее перевернулось, как только она бессознательно проанализировала содержание слова «патернализм». Она часто с раздражением говорила: «Все же лучше быть патерналистом, чем быть никем, как те, что сегодня поучают нас. Я пекусь об арабах уже сорок лет. А те, кто считают нас патерналистами, не могут сказать о себе, что занимаются тем же». Она вдруг отлично поняла, что в этом страшном слове содержалось осуждение всего, что составляло смысл ее жизни, ее прощение, ее оправдание: христианское милосердие. Когда она защищалась, она как будто просила пощады.

В то время, когда бабушка и мать перебрались во Францию, мы жили вместе в доме на окраине, в двух квартирах на одной площадке, сообщающихся между собой через прихожую.

Мой психоанализ шел уже более года, но я была еще такой больной, такой погруженной в сон в своем коконе, что мне подходили эти новые условия, я даже радовалась присутствию матери. Она поможет мне с детьми и уборкой. Помимо того, присутствие бабушки, несомненно, скрасит эти трудные месяцы.

В начале лечения доктор сказал мне: «Я должен предостеречь вас о том, что психоанализ может в корне изменить вашу жизнь». А я подумала тогда: какая же перемена может произойти в моей жизни? Возможно, я разведусь, потому что именно со дня замужества во мне угнездилось внутреннее Нечто. Да, наверно, я разведусь. Посмотрим. Я не видела, что еще могло измениться в моей собственной жизни.

В таком совместном проживании прошло два или три года. Два-три года, в течение которых я начала осознавать мой приход в этот мир. Два-три года, в течение которых я выразила в глухом переулке немую ненависть к матери, чувство, которое до того времени я держала втайне, как порок. Внезапно мои отношения с ней поменяли свое содержание. Теперь, когда анализ сделал меня сильнее, мудрее и ответственнее, я начала открывать хрупкость матери, ее наивность, ее жертвенность. Она, которая не была со мной в близких отношениях, а всего лишь в стереотипных отношениях матери и дочери, которой перевалило за тридцать и которая теперь сама официально «многодетная мать» с тридцатипроцентной скидкой на путешествия по железной дороге, почувствовала перемену. Однако мы не трогали эту тему. Она ни разу не говорила со мной об этом, кроме того рассказа о неудавшемся аборте. Что же касается меня, я уже давно отказалась от поиска общения с ней. Если бы я тогда захотела приблизить ее к себе, мне бы это удалось, я уверена. В затишье, которое устанавливается после боя, в серой Франции, этом ненавистном государстве-метрополии, ради которого она пожертвовала любимым солнцем, она испытывала такое душевное смятение, что настало благоприятное время для нашей с ней «встречи». Но у меня уже не было к этому никакой охоты. Я лишь констатировала ее слабость, невежество. Я видела ее жалкой, у меня не было времени заняться ею, мне предстояло очень многое сделать, чтобы освободиться от внутреннего Нечто.

Итак, это Нечто было единственным, что нас связывало. Оно было ей известно, она передала его мне. Когда моя болезнь достигла максимальной точки, она видела его сияющим, как сокровище, и приближалась ко мне с уважением, возможно, даже с любовью. Моя дрожь, потение, кровь, мое молчание нравились ей. Они интересовали ее, как никакое другое проявление. А когда стало очевидно, что власть внутреннего Нечто надо мной ослабевает, когда она почувствовала, что оно теряет почву, в ней стало расти замешательство. Она теряла не только Алжир, но и сумасшедшую, своего больного ребенка, ненормального младенца, измученного зародыша. Тогда, неожиданно сделав большое усилие, она поменяла свою тактику, попыталась идти по моим следам, цепляться за меня, как за подножку последнего вагона. Я не позволила ей этого. Почему она сделала эту попытку? Из инстинкта самосохранения? Из любопытства? Из любви? Я никогда этого не узнаю.

Бабушка умерла. Только у нее получалось делать терпимым наше совместное проживание с матерью. С уходом бабушки исчезли и свойственные ей шалости, молодость, любопытство, мудрость, борьба один на один между матерью и мной могла теперь быть только не на жизнь, а на смерть. Одна из нас должна была уйти из жизни. Если бы бабушка умерла на несколько лет раньше, то есть до того, как я начала анализ, думаю, что скончалась бы я.

Ситуация продолжалась еще в течение некоторого времени, я больше не могла терпеть влияние матери на моих детей, но и не отваживалась сказать ей об этом и не отваживалась покинуть ее, зная, в каком бедственном материальном положении она находилась.

Тогда я попыталась подсказать ей, что на основании всех своих дипломов она может кое-что заработать: ухаживать за людьми за деньги, вместо того чтобы у ха живать даром. Этому моему предложению она оказала чрезвычайное сопротивление, как будто я просила ее заняться проституцией. Она хотела продолжать ухаживать за бедными, подтирать за ними, дежурить у их изголовья ночами подряд, принимать роды, сочувствовать им, но не желала получать за это плату. Выйти из волонтерства, в котором она принимала участие всю свою жизнь, было для нее стыдно, сродни скандалу: «В нашей семье это не принято». Лучше, говорила она, просить милостыню. Получать деньги за оказанные услуги означало для матери лишить себя последней прерогативы, как и последнего талисмана. Следовательно, об этом не могло быть и речи.

Как такое умное существо могло быть таким глупым? По какой абсурдной причине, из какого страха она подчинялась таким нелепым правилам? Богатые должны давать бедным, чтобы понравиться Богу: их милосердие является ладаном, приятный аромат которого возносится в рай и наполняет божественную бороду! Хозяева должны быть примером и сохранять достоинство в самых суровых обстоятельствах. Быть хозяином – это не просто состояние как таковое, это состояние души.

– Послушай, ведь у тебя больше нет ни гроша, ничего, у тебя всего лишь пенсия по возрасту, и ты прекрасно это знаешь. Ты больше не богатая, ты бедная. Ты даже числишься среди самых бедных.

– Я никогда не была богатой, дочь моя, и все же я никогда не ухаживала за деньги. Не начинать же мне теперь.

Какая глупость! Какой вздор! Какой фарс! Она еще и кичилась своей бедностью, нарочно таскала стоптанные туфли, платье, все в пятнах, толстые, тканые чулки, пуловер, поеденный молью. Но дабы никто не ошибся, видя облике в таком наряде, она совершала частые движения своими королевскими руками, нося на мизинце правой руки малюсенькое золотое колечко с выгравированным семейным гербом, на безымянном пальце – кольцо с бриллиантами, а на левой руке – изумруд в оправе из бриллиантов. Ну просто символ поруганного буржуазного достоинства! Карнавал!

Почему докатиться до этого нужно было именно ей, которая никогда не была такой уж мещанкой! Ей, неосознанно презиравшей привилегии, которые дают деньги. Ей, которая, если бы только ей это было позволено, могла была найти применение своим красивым рукам, чтобы придавать форму материи: ей нравилось прикасаться к земле, камню, дереву, коже. Она была чувственной. Она не знала, что ей следовало бы жить для особого эстетического созидания, которое свидетельствовало бы о ее индивидуальности, но которое никогда не было бы окончательно определено. Была бы она гончаром? Архитектором? Гравером? Хирургом? Или садовницей?

Разрыв между нами произошел после того, как я открыла свое насилие. Наша квартира на окраине стала для меня невыносимой. Она была слишком большой, слишком дорогой, слишком неудобно расположенной и слишком претенциозной. Я больше не могла жить в этом бетонном кубе лицемерия и притворства. Чтобы наслаждаться буржуазным образом жизни, требуются толстые шторы, глубокие альковы, высокие, темные, хорошо скрытые комнаты. Какой глупой комедией оборачивалась жизнь тех, кто жил там, среди таких никчемных стен, за такими не умеющими хранить тайну окнами! Заблуждающиеся обезьяны, запертые в клетке индюки, надутые гусыни, цирковые ослы – вот в кого они превратились! Богатые особняки, сады с плакучими ивами, кедрами и газонами, порталы из кованого чугуна, симпатичные белые ограды, спокойствие, нарушаемое лишь криками хорошо воспитанных детей и сонатами Шопена, – все это было уже не для меня, я уступила это место.

Я приняла решение. Я зашла в комнату матери – без всякого смущения, без всякого стыда.

Она лежала на кровати, обложенная реликвиями своих усопших: фотографиями, портретами, вещицами. На ночном столике стояла пепельница, полная окурков, и стакан с красной жидкостью (я подумала, что это смородиновое вино).

– Я хотела тебе сказать, что приняла серьезное решение: мы расстаемся. Во-первых, я больше не хочу жить здесь, во-вторых, я хочу жить одна, с детьми. Я хочу воспитывать их по-своему… У тебя впереди все лето, чтобы перестроиться… Я самая бедная в семье, и кто-нибудь другой сможет приютить тебя лучше, чем я.

Она ничего не сказала. Опустила голову и тихонько заплакала. Я вышла, все кончилось.

Я думала только о том, чтобы построить свою жизнь, это было окончательное решение. Она поняла, что никакой шантаж, связанный с ее чувствами, здоровьем, бедностью или старостью, не заставит меня поменять мои планы. Она прекрасно знала, чем было мое младенчество, детство, юность, ее безразличие ко мне, а иногда и злоба. Ей нечего было сказать.

В начале она надеялась, что у меня ничего не получится, что я не выдержу физически и придется звать ее на помощь. Но мне все удалось. Может, именно трудности новой жизни ускорили прогресс в анализе.

Она нашла себе убежище у подруги, муж которой был очень болен. У нее она нашла атмосферу, подобно той, что была в Алжире, а также повод посвятить себя старому господину, который каким-то образом олицетворял для нее французский Алжир. Я подумала, что наше расставание пошло ей даже на пользу. Я изредка видела ее, почти ежедневно звонила.

Затем старый господин умер, и это ее очень удручило.

Для меня все это происходило в другом мире, в мире, который я покинула и с которым была связана лишь несколькими фразами, которыми обменивалась с матерью по телефону. Я больше не испытывала никакого любопытства к миру, с которым рассталась с отвращением. Я знала его достаточно, мне не хотелось посвящать ему ни часа своего времени. Мне предстояло научиться слишком многому, слишком многое увидеть, слишком многое сделать в совершенно других местах. Каждое утро я открывала глаза с необычайной жаждой жить и с необычайным любопытством. Я думала, что покончила с прошлым навсегда.

Вот почему я ничего не поняла, когда однажды ранним утром услышала на другом конце провода голос женщины, у которой жила мать.

– Вот что… я хотела вам сказать: я больше не желаю держать вашу маму у себя в том состоянии, в котором она находится… Вы должны заняться ею, это уже не мое дело… Я оповестила вашего родственника, врача. Он скоро придет, к обеду. Было бы хорошо, чтобы и вы присутствовали, потому что, предупреждаю вас, я не буду держать ее больше ни дня.

– Я буду у вас.

Я не отважилась спросить, что с матерью. Скоро все увижу. Голос женщины был решительным, по всей вероятности, ее терпению пришел конец.

В половине двенадцатого я была там. Был там и наш родственник, со стетоскопом и аппаратом для измерения давления. Мать сидела на краю кровати, неприбранная. Как она постарела за эти несколько недель! Выглядела она ужасно. У нее было растерянное лицо, казалось, глаза ничего не выражали. Думаю, ее глаза служили лишь для того, чтобы нечаянно не встретиться взглядом с кем-нибудь или чем-нибудь. Ее тело было вялой бесформенной грудой, прикрытой грязной ночной рубашкой из розовой с голубыми и белыми цветочками фланели. Ее немытые и распухшие ноги раскачивались в пустоте.

Родственник увидел, как я вошла, но ничего не сказал, продолжив выслушивание больной. Потом он измерил ей давление.

– Двести пятьдесят! Ты понимаешь, что у тебя давление двести пятьдесят.

Она ответила тихо, как будто делала усилие, чтобы заговорить:

– Я подозревала, это нервы.

– Нервы это или не нервы, но ты должна соблюдать строгий режим и для начала покончить с курением. Посмотри на эти окурки!

Она с отвращением взглянула на ночной столик, полный пепла и потушенных папирос.

– Ты должна покончить со всеми этими злоупотреблениями, ты понимаешь меня?

Она качала головой, как сумасшедшая старуха, с таким видом, будто говорила: «Продолжай, продолжай – очень интересно».

– Единственный способ как следует позаботиться о себе – это лечь в больницу. Кстати, Полетт больше не желает держать тебя в своем доме. Ты ее пугаешь, и я понимаю ее. Посмотри, в какое состояние ты себя привела.

Она расправила спину, приняла вид королевы и сказала тоном, не допускающим возражения:

– И не подумаю ложиться в больницу. К тому же у меня нет для этого показаний. А раз я должна уйти отсюда, я вернусь к моей дочери.

Я остолбенела. Нет, только не ко мне! Жан-Пьер вернулся во Францию. Мы нашли трехкомнатную квартиру в четырнадцатом округе, где и жили впятером. Нам было очень хорошо. Чтобы вести беседы по вечерам и обустраивать семью по-своему усмотрению, мы не нуждались в большем пространстве. Мы были счастливы. У нас не было места для матери ни физически, ни как-либо еще. Особенно в таком ее состоянии. У нее были братья, сын, которые имели дома попросторнее, чем мой, у которых была прислуга, у которых не было маленьких детей. Почему она хотела ко мне?

Родственник, видимо, почувствовав мой протест, мой отказ, сказал матери:

– Тебе было бы лучше у сына.

– Нет, я пойду к дочери. Я не хочу в другое место.

Мне не нравилось, как говорил с ней этот человек, – этот ворчливый тон, как будто она впала в старческое слабоумие. Как только я вошла, то с первого взгляда увидела, что она во власти внутреннего Нечто и что под грудой бесформенного мяса она вела отчаянную борьбу.

– Хорошо. Вернешься домой, но ты не сможешь остаться там надолго. Ты знаешь, у меня очень тесно. У меня даже кровати для тебя нет, кому-то из детей или Жан-Пьеру придется спать на полу.

Ее лицо тотчас изменилось, она посмотрела на меня подлинным, естественным взглядом: она была рада, что поедет со мной!

Глазами я ответила ей: ты не будешь жить с нами, об этом не может быть и речи. Я не смогу заняться тобой. И потом я сказала:

– Ты уверена, что не хочешь поехать к сыну? Там тебе было бы лучше.

– Нет, к тебе.

У нее опять не было взгляда.

Пришлось тут же собрать ее вещи и немедленно уйти. Я сходила с ума.

Прошло четыре дня. За исключением того воскресенья, когда она перебралась к нам, я не очень-то ее и видела. Целый день она проводила одна. Утром дети уходили в лицей, где оставались на продленный день. Затем и мы с Жан-Пьером уходили на работу и возвращались только вечером. Мы оставляли все, что ей было нужно, на кухне, она могла приготовить себе легкий обед, но она ни к чему не притрагивалась. Я сообщила ей, что неподалеку есть церковь, где она может послушать мессу.

– Ноги моей там больше не будет. Я больше не верю в их болтовню. Христос поруган.

От консьержа я знала, что в течение дня ее никто не посещает. Я не пользовалась хорошей репутацией в ее семье, и, придя к нам, моя мать знала, что делает: она терпела отчуждение. Никто не пробовал связаться со мной ни вечером дома, ни днем на работе, чтобы осведомиться о ней. Я не знала, как за ней ухаживать, у меня не было времени, не было денег. Я не хотела, чтобы она жила у нас, но и не представляла себе, как отправить ее в приют. Была бы еще одна ложь, недопустимая низость – с ее стороны, с моей стороны, со стороны ее близких. Она знала, что должна заботиться о себе. Ей было всего шестьдесят пять лет, и вопреки своему облику она не была старой.

На протяжении тех четырех дней я наблюдала ее в состоянии прострации, на неубранной кровати в гостиной. Она не двигалась и молча разглядывала свои грязные ноги. Она не мылась. Туалетные принадлежности остались в чемодане, и она не заходила в ванную комнату. Все эти симптомы я знала наизусть. Они мне было знакомы по внутреннему Нечто. Больше не существовало ни дней, ни ночей, «туалет» больше ничего не значил, так же как «спать», «дети», «гостиная» или что угодно другое. Борьба была слишком беспощадной, внутреннее волнение слишком большим, чтобы оставалось место для чего-либо еще. Ты движешься в своем тревожном, замкнутом, иногда очень агрессивном мире, все время давящем на тебя, мобилизующем все твои силы, всю волю. Требуется быть осторожным. Очень осторожным!

Мне было невыносимо видеть ее такой. Я сходила с ума, зная, что вечером, после возвращения из школы и до нашего прихода дети оставались с ней. У нее не было того инстинкта, который когда-то заставлял меня прятаться. Это ее не волновало, наоборот, она вела себя вызывающе, будто получала удовольствие от того, что выставляла напоказ свои раны. Я ненавидела ее.

Я отправилась в глухой переулок, чтобы проанализировать свою ненависть.

Вечером четвертого дня я должна была пойти на лекцию. После ужина я ушла с тревожным чувством, потому что оставляла Жан-Пьера с ней в нашем доме, разоренном ее присутствием.

А ЭТИ – члены нашей семьи и нашей касты, – видимо, никогда не оставят меня в покое!

Когда я вернулась, было около полуночи. Лекция была интересной, я с удовольствием обсудила бы ее с Жан-Пьером. Входная дверь открывалась прямо в гостиную. Как только я вошла, меня глубоко потрясло зрелище, которое представляла собой мать в ту минуту. Вмиг меня обуял вихрь чрезвычайной дикости и зверства, раскалывая мне голову, повергая мой ум в пучину вновь объявившегося сумасшествия.

Она, как обычно, сидела на кровати. Ночная рубашка задралась на живот, так что я видела ее плешивое женское лоно. Она сделала под себя, и ее дерьмо стекало вниз. На столе возле нее стояли две квадратные бутылки рома, одна совсем пустая, другая – наполовину, около них большой наполненный стакан. Она качалась взад и вперед, будто убаюкивала себя.

Услышав шум, который я произвела при входе, она подняла голову и посмотрела на меня. Она была безобразна: мешки под глазами свисали на щеки, щеки свисали на шею, а широко открытый рот свисал на грудь. Она посмотрела на меня, на свои нечистоты, затем углубилась куда-то в себя в поисках нужного выражения лица. Я вспомнила все, что она переживала в те минуты, мне было известно то усилие, которое она совершала, чтобы в неразберихе внутренних образов найти жесты, знаки, помогающие общению с теми, кто снаружи. Прежде всего на ее лице появилось удивление, но не его она хотела продемонстрировать. Она оставила его на лице, а сама вновь окунулась внутрь, чтобы поискать еще. Наконец, она нашла. Я увидела, как меняются черты ее лица, складки кожи изменили направление, разгладились. Она улыбалась!

Затем она начала говорить. Искала слова, не могла их выговорить. В конце концов я поняла:

– Я… сделала… глу… пость.

Ее глаза двигались от экскрементов ко мне, с озорным видом, и она опять изобразила улыбку на своем изможденном лице.

Если я не убила ее в то мгновение, то только потому, что я никогда никого не убью, так как анализ помог мне сдерживать себя, так как даже в пароксизмальном гневе мне удавалось держать в узде свое насилие. Я полностью осознавала разрушительное безумие, которое было во всем моем теле почти на поверхности с вибрациями гонга, в быстром ритме сердечных пульсаций. Без долгого анализа, без тех семи лет кропотливой работы с целью понять себя я бы набросилась на нее, я бы избила ее, я бы разрушила стены, я бы продырявила потолок, я бы кричала, орала, как бешеная, как сумасшедшая, какой я чувствовала себя в тот момент.

Вместо всего этого я сделала три шага по направлению к ней. Мне казалось, что следует ударить ее по лицу. Не для того, чтобы причинить ей боль, а для того, чтобы помочь ей выйти на поверхность, понять, в каком состоянии она находится, чтобы она решилась бороться, набралась храбрости взять себя в руки, в противном случае она не выйдет из этого состояния. Если у нее оставалась еще хоть капля разума, она должна была ожидать, что я сделаю вид, будто ничего не заметила, ни экскрементов, ни спиртного. И тогда я сказала ей громким, но спокойным голосом:

– Бедная моя мать, ты вдребезги пьяна.

Я произнесла эти слова так, будто считала, что все это нормально – то, что она слишком много выпила и что сделала под себя.

Это возымело действие, я ее задела. Я заметила какое-то волнение, приведшее в действие все ее тело. Черты лица распрямились, спина тоже, и, собравшись с духом, чтобы выговаривать слова по возможности четко, ибо она была очень пьяна, она с трудом произнесла:

– Дочь моя… так… не… говорят… с матерью.

Затем она упала на спину, поперек кровати. Когда я подошла к ней, она уже спала, похрапывая. Как видно, ей стало легче, когда ее секрет наконец раскрылся. Она думала, что я освобожу ее, она отдавала себя мне во власть. Я побежала в нашу комнату, где меня ждал за работой Жан-Пьер. Он ничего не слышал. Гостиная была отделена от остальной части дома прихожей, в которой также имелась закрывающаяся дверь. Я бросилась на кровать, я была на исходе. Какой шок, увидеть ее такой! Я никогда не видела ничего более ужасного, более мерзкого. Жан-Пьер понял, что между мной и матерью что-то произошло. Он не стал задавать вопросов и ласково сказал:

– Так больше продолжаться не может. Ты опять заболеешь. Нет такой причины, по которой ты одна должна отвечать за свою мать. Для блага тебя, детей, меня ты должна найти решение прямо этой ночью. Мы не можем больше тянуть.

– Но я их разбужу.

– А почему только у тебя должны быть бессонные ночи?

Я позвонила всей семье: ее братьям, ее сыну. Я объяснила им, как обстоят дела: завтра четверг, я больше не хотела, чтобы мои дети проводили весь день одни с ней в том состоянии, в каком она находилась. Родственник-врач заявил:

– Она должна пройти курс дезинтоксикации.

– Так ты знал, что она выпивает?

– Конечно, мне сказала Полетт. Она пьет со дня смерти старого господина, как будто она во второй раз потеряла Алжир… Она и раньше не гнушалась бутылкой.

– Почему вы не вмешались?

– Знаешь, это неприятная тема… Она не заводила разговор об этом, не я же должен был начинать. Я и представить себе не мог, что она докатится до такого. С ее давлением она рискует умереть.

– Но ты врач, ты знал, что у нее слишком высокое давление.

– Не до такой степени, слишком в большом количестве она принимала алкоголь в последние дни, это ничем не исправить.

– Она знала? Она знала, что может убить себя?

– Конечно. Любой, кто имеет минимальные познания в медицине, знает. Она знала это лучше любого другого. Она ухаживала за достаточным количеством старых пьяниц в диспансерах Красного Креста.

– Надо же что-нибудь предпринять.

Он глубоко вздохнул от раздражения.

– Согласен… В семье ничего не бывает легко… Я положу ее завтра в специализированную клинику, займусь этим. Я тебе позвоню.

Я не могла отделаться от видения в моей голове: мать как последняя старая нищенка. Мать, такая красивая, такая строгая, так владеющая собой! Какое отчаяние довело ее до этого? Что ОНИ с ней сделали! Психиатрические больницы были переполнены такими людьми. Они встречались на улицах, в домах – молодые, старые, мужчины, женщины, которые рано или поздно сдавались, не выдержав дрессировки. Что за бедствие обрушилось на людей!

Ночной звонок, пронзительный, истерический.

– Алло.

– Алло. Послушай, у тебя завтра утром встреча, в общем… так, погоди-ка, ты знаешь, в котором часу… в десять, у доктора Х, по адресу… Он должен осмотреть ее, перед тем как положить в больницу, но он сможет положить ее только послезавтра, у него нет свободных мест.

– Завтра ее здесь не будет.

– Это твоя проблема, выкручивайся, как знаешь, я больше ничего не могу сделать. Проси своего брата.

Жан-Пьер вернулся в комнату. У него был суровый вид.

– Ты видел ее?

– Да. Уложил, нормально. Все отчистил. Не волнуйся, она чувствует себя хорошо, спит.

– Ты сделал это?

– Естественно, она твоя мать, с тебя хватит… И потом, она такая несчастная, мне стало жаль ее. Убить себя ромом… Надо быть сумасшедшей!

На следующий день Жан-Пьер остался со мной. Я оповестила брата, что мы привезем мать к нему, после того как ее осмотрит врач, и что, возможно, послезавтра ему придется сопровождать ее в клинику.

Я собрала ее вещи. Это не заняло много времени, она не открыла ни одного чемодана. У нее была тяжелая корзина, в которой я нашла пустые бутылки, тщательно обернутые, чтобы не звенели. Куда она собиралась их выбросить? Она увидела, что я занимаюсь упаковкой.

– Что ты делаешь?

– Собираю твои вещи. Повезем тебя к доктору, потом к моему брату.

– Я хочу остаться здесь.

– Нет.

Она на самом деле забыла о сцене, разыгравшейся накануне или не хотела вспоминать? Ничего в ее поведении не свидетельствовало о том, что между нами что-то произошло, что она предстала передо мной в малопристойном виде и что я говорила с ней грубо, как не было принято между нами. Она была рассеянная, вялая, опять без всякого выражения в глазах, в глубокой безысходности.

У врача мы ждали долго, в полном молчании. Она то и дело жалобно просила: «Хочу пить, хочу пить». Я попросила стакан воды. Наконец врач ее принял. Она хотела, чтобы мы во что бы то ни стало присутствовали при их беседе. Доктор же предпочитал, чтобы она была одна, а мы ждали ее в коридоре. Но нет, она настаивала, поэтому мы вошли вместе с ней. Она села перед доктором, а мы сели в сторонке, за ее спиной, на двух стульях.

Задав ей несколько предварительных вопросов относительно возраста, прежнего состояния здоровья, давления, принимаемых лекарств и т. д., доктор наконец попросил ее рассказать о своей жизни.

Я была очень удивлена, что она не пришла в себя, увидев специалиста. Для нее медицина была чем-то радостным и значительным. Она сама была замечательным целителем, ее диагноз всегда был очень точен, а ее руки были исключительно умелы при пальпации, лечении, ухаживании, успокоении. В этом смысле у нее был дар, она это знала, это было предметом ее гордости, и вообще, как только она встречалась с кем-нибудь из представителей медицинского корпуса, чувствовалось, что этот человек ей интересен. Но в тот день, при виде специалиста, ее поведение не изменилось. Она осталась в состоянии прострации, шаркала ногами, когда шла в другое помещение, сухие губы обвисли.

Все же, когда доктор попросил ее рассказать о своей жизни, она стала понемногу оживляться. Начала говорить быстрее и яснее. До этого у нее была каша во рту. Она рассказывала о том, как покидала Алжир, о Франции. Говорила, что Франция ей не нравится, не нравятся ей и французы, даже генерал де Голль. Что ей не нравится ВСА. Нет, все они были просто отвратительными. Она по-прежнему тосковала по Алжиру, по нескончаемой веренице больных в лохмотьях, ожидающих от нее утешения, по сладким пирогам, которые она получала от них в знак благодарности, по букетам полевых тюльпанов.

Затем ее мысли вернулись в прошлое, к тому, как она стала лечить людей, к ее ежедневным визитам в диспансеры центрального квартала, к переездам на медицинских грузовичках из деревни в деревню, чтобы делать людям уколы, перевязки, выслушивать бедняков.

Потом ее мысли пошли дальше, вернулись в более ранние времена: замужество, смерть дочери.

Я никогда не слышала, чтобы она просто говорила на эту тему – о том мужчине, который шокировал и притягивал ее, о любимой девочке, которая была похожа на того мужчину. Мне казалось неприличным то, что она рассказывала, как неприличным показалось вчера вечером увидеть ее с раздвинутыми ногами в собственных нечистотах. До этой минуты она была моей матерью, только матерью, а не самостоятельной личностью.

Я опустила голову. Я думала об имени матери. Для меня она не имела имени, она – «мать». Сейчас, в кабинете парижского врача я впервые видела Соланж де Талбиак (какое опереточное имя!), которую друзья называли Сосо. Сосо на солнце, под тенью шляпы с широкими полями, с капельками пота на верхней губе, потому что ее светлая кожа не выносила жары. Сосо в саду родителей с охапкой цветов в руках, в платье из белого муслина, которое цеплялось за кусты розмарина на аллее, с не осознаваемым желанием в животе быть с мужчиной, который направлялся к ней, красивый француз, от которого издалека пахло авантюрой. Сосо – нежная, очень юная, невинная. Зеленые глаза Сосо, такие красивые, такие ясные, такие жаждущие счастья, такие неискушенные…

Волнение душило меня. Женщина, которая говорила, была такой трогательной, такой наивной и такой отчаявшейся: было слишком поздно.

Она продолжала рассказывать о болезни мужа, о смерти своего первого ребенка. Она приводила множество подробностей, касающихся развития их болезни. Она говорила: «мой муж сделал это», «мой муж сказал то», «мой муж пошел туда»… Я никогда не слышала, чтобы она так говорила об отце.

Она плакала, вспоминая. Слезы катились по ее лицу по мере того, как она воскрешала в памяти не выцветшие от времени образы.

Потом она говорила о моем брате, о страхе, который пережила, узнав, что и он заражен палочкой Коха! Счастье, в то время уже существовала БЦЖ! Она говорила о том, как лечится туберкулез, какой прогресс сделала наука в этой области. Возвращалась к сколиозу брата…

Ни одного слова о разводе, ни одного слова о религии, ни одного слова обо мне. Ее жизнь остановилась вместе с рождением сына, в 1924 году. Ей было двадцать три года. Я не была частью ее жизни. После этого визита я вышла изможденной, разбитой, как будто меня нещадно избили. Жан-Пьер и я поддерживали ее на улице. Она доверительно опиралась на наши руки. Длинный монолог принес ей облегчение. Под конец доктор сказал ей: «У вас неглубокая депрессия, я считаю, что смогу вывести вас из этого состояния за две недели, максимум за три». Мне он в коридоре сказал: «У нее не очень сильная интоксикация. Она придет в себя». Я не была согласна с его мнением, я видела, что ей не выкарабкаться.

Мы оставили ее у моего брата. Жан-Пьер заявил, что я в ближайшее же время должна поехать в деревню и несколько дней отдохнуть от всех. Когда мы вышли на улицу, он сказал: «Предупреди на работе, чтобы тебя не беспокоили. С тебя хватит. Брось пока все. Если что-то будет нужно, я все сделаю».

На следующий день около полудня в кабинет, где я работала, зашел мой приятель. Он положил мне руку на плечо и неловко, не зная, как начать, потому что это было нелегко, произнес: «Твоя мать умерла. Кто-то только что позвонил, чтобы сообщить».

Мать умерла! Мир рушится!

В одиннадцать часов должна была приехать скорая помощь, чтобы забрать ее и отвезти в клинику. Когда явился санитар, мы пошли в ее комнату. Она лежала на полу. Прошло десять – двенадцать часов, как она умерла. Она лежала, свернувшись клубком. Трупное окоченение запечатлело страх в ее позе и на лице. Ей уже невозможно было придать положение святой и безмятежное выражение лица. Она страшно скорчилась – от боли и страха. Это было ужасно.

Мать умерла! Мир обезумел! Апокалипсис!

На улице было холодно, но солнечно, было много солнца.

Я не увижу ИХ больше. Я не пойду на похороны, на кладбище. Я отказываюсь снова участвовать в их маскараде. С этим покончено навсегда.

На прощание оставляю им гримасу ужаса матери перед фальшивой от начала и до конца жизнью, ее лицо, измученное всеми пережитыми потерями, ее маску из театра ужасов Гран-Гиньоль.

Потрясение было очень сильным. Мне пришлось чаще ходить в глухой переулок.

За глубоким волнением первых дней после смерти матери последовало ощущение облегчения и свободы. Как будто все было в порядке. Закончила она, закончила и я. Освободилась она, освободилась и я. Излечилась она, излечилась и я.

И все же что-то не ладилось. Я не чувствовала себя такой свободной, как заявляла об этом.

В течение нескольких месяцев у меня было смутное ощущение, что я не дошла до конца, что я не была полностью честной с самой собой. Я говорила себе, что должна хоть раз пойти на кладбище. В то же время эта идея казалась мне нелепой. На кладбище ничего не было. Ничего.

Это не давало мне покоя, смущало. Так что однажды утром я села в автомобиль и поехала туда. Наступила весна, было очень красиво. Кладбище находилось в провинции, недалеко от Парижа.

Мне не составило труда найти место и могилу. Не так давно я была здесь на похоронах бабушки. Это было сельское кладбище, очень маленькое, у подножья заросшего лесом холма, как раз где начинается широкая равнина Бри. В самом центре «милой Франции». Все это никак не подходило матери. Ей нужна была каменистая земля, красная и сухая, с ее родины, оливковые деревья, инжир из Барбарии… Впрочем, это не имело значения, люди не живут в своих трупах.

Я неподвижно стояла там, в этом бесполезном и неблагодарном месте. Четыре колючих хилых кустика росли около входной калитки, которая громко скрипела, когда ее толкали. Недалеко от меня поднимался к ясному небу крест, старый крест начала века, заставляющий думать скорее о Тулуз-Лотреке или Ван Гоге, нежели об Иисусе.

Зачем я явилась сюда? На могиле не было даже надписи. По-видимому, в этих местах производились строительные работы, так как земля была покрыта чистым, блестящим, очень сухим песком, который мне хотелось потрогать. Я села на плиту серого цвета – она вовсе не была столь красива, как та, которую она выбрала для могилы своей дочери, – и поворошила песок. Песок – какой он красивый. И пляж красивый. Особенно после бури, когда море выбрасывает на сушу множество раковин и водорослей всех оттенков и всех форм.

Помнишь? Ты брала меня с собой на охоту за сокровищами. Волны выносили на мокрый песок свою добычу в виде гирлянд, украшенных фестонами. Ты говорила, что у меня глаза рыси, что я лучше всех умею отыскивать перламутр, фарфоровых и остроконечных улиток, морских ушек, розовых морских черенков. Ты знала все эти названия, как знала и названия звезд. Ты просверливала в найденных сокровищах дырки, очищала их, покрывала лаком и, используя картон и медную проволоку, собирала их вместе, прилаживала друг к другу и в конце концов получался прекрасный букет. Долгие летние вечера я проводила, с восторгом наблюдая за тем, что ты делала, слушая ровный шелест моря в теплой ночи.

Сейчас я разговаривала с ней так, как она разговаривала со своим ребенком на кладбище в Сент-Эжен. Что на меня нашло? Я чувствовала себя немного смешной, хорошо, что никто меня не видел! Мне казалось, что я лукавлю, бормоча в одиночестве здесь, на кладбище.

Была хорошая погода, солнце согревало мне спину. Я продолжала рисовать на песке нечто вроде больших змей в форме буквы S, которые пересекались одна с другой.

Сосо, какой красивой ты была однажды перед балом, когда вошла в мою комнату, чтобы показать свое платье. Я уже лежала в кровати. Ты была ослепительна: я никогда не видела никого более красивого, чем ты в тот вечер, – в том длинном белом платье, с широким поясом на талии, зеленым, как твои глаза, завязанным сзади. Ты кружилась, чтобы показать ширину юбки. Ты смеялась.

Я люблю тебя. Да, это так, я тебя люблю. Я пришла сюда, чтобы сказать тебе это раз и навсегда. Мне не стыдно говорить с тобой. Мне хорошо, когда я произношу и повторяю: я люблю тебя, я люблю тебя.

Я была рада, что произнесла эти три коротких слова, которые я подавляла в себе тысячу раз в течение жизни. Они накопились и в конце концов образовали, по-видимому, легкий комок, который подскакивал там и сям в моей голове, стесняющий, надоедливый, неуловимый. Должна была случиться эта ужасная смерть, это потрясение, которое она вызвала во мне, чтобы комок поднялся на поверхность сознания и поборол последнее сопротивление, последнюю защиту. Надо было удалиться от глухого переулка, уединиться в этом равнинном плоском месте, таком же плоском, как кушетка, но на этот раз залитом солнцем, чтобы набраться храбрости и услышать свой голос, произносящий эти три слова: «я» (я сама, сумасшедшая, не сумасшедшая, ребенок, женщина), «тебя» (мать, красавица, всезнающая, гордая, умалишенная, самоубийца), «люблю» (привязанность, согласие, теплота, объятие, ожидание радости, надежда на счастье).

Как хорошо было любить ее, наконец, в ярком весеннем свете, открыто, после жестокой борьбы, которую мы вели друг с другом – две ослепленные, вооруженные до зубов, с выпущенными когтями – на арене нашего социального класса! Сколько ударов она мне нанесла, сколько желчи излилось из меня! Какая дикость, какое взаимоистребление!

Если бы я не сошла с ума, я никогда не нашла бы выхода из этой истории. Она же отвергала свое сумасшествие до конца, до отъезда из Алжира. Но было слишком поздно, гангрена поразила ее до мозга костей. Она боялась восстать с помощью мятежных слов и жестов, она их не знала, ОНИ ей их не передали. Она даже оставила им возможность принять ее самоубийство за скрытый порок. И только мне она открыла свою тайну, свой «цирковой фокус»!

XVII

Глухой переулок – в последний раз, его низкие дома, тесно прижавшиеся друг к другу, потрескавшаяся мостовая, изрытые тротуары, забор, ступеньки в саду, приемная в стиле Генриха II, кабинет, гаргулья над балкой, кушетка, загадочный человечек.

– Доктор, я хочу рассчитаться с вами, я больше не буду приходить. Теперь я чувствую себя способной жить самостоятельно, я чувствую себя сильной. Мать передала мне внутреннее Нечто; вы дали мне анализ – получилось полное равновесие, благодарю вас.

– Не за что меня благодарить, вы сами пришли искать то, что вы нашли. Без вас я ничего не смог бы сделать.

– До свидания, доктор.

– До свидания, мадам. Я в вашем распоряжении в любое время, буду рад получить от вас известия, если сочтете нужным сообщить их мне.

Чертов человечек, сохранил маску до конца.

Двери за мной закрываются. Впереди глухой переулок, улица, город, страна, Земля и такое же огромное желание жить и созидать, как она.

XVIII

Через несколько дней наступил май 1968 года.

Content

Мари Кардиналь
Слова, которые исцеляют

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII