Макс Мах

Хищник

Хищник

Адекватность – это всего лишь тщательно контролируемое безумие.

Часть I

Дари

Глава 1

Темное дитя

24 декабря 1929 года, нейтральная территория Водская Падь[1], Вольный город Ландскрона

Грета Ворм

Зимние вакации 1929 года случились, следует заметить, совершенно неожиданно. Упали сразу вдруг, как снег на голову. Срочный фрахт, который, впрочем, так и не состоялся; приступ острой меланхолии у господина Главного Кормчего, приключившийся как всегда некстати, то есть не ко времени; и прочие, плохо просчитываемые наперед обстоятельства, сложившиеся так, а не иначе, попросту не оставили Грете выбора. Да и Марк с Карлом «настоятельно рекомендовали»: дескать, «плюнь на все, Гретхен, и отдохни как следует». Так что грех было не воспользоваться случаем, и Грета, давно и трепетно любившая русский север, решила провести свои нежданные каникулы в Ландскроне.

«От Рождества до Рождества, – она вполне оценила циничную иронию момента и его же двусмысленную щедрость. – Начнем с католиков, закончим православными!»

Сказано – сделано, и двадцать третьего декабря она уже была на месте, обустраивая свой отдых в одном из самых изысканных городов Севера с характерной для нее деловитой тщательностью и упоительной неумеренностью в потакании своим капризам. Шестизвездочный постоялый двор «Варяжский бург» на Заячьем острове, личный извозчик на огромном и прекрасном локомобиле – красный и черный лак, матовая бронза и седое серебро – и, разумеется, новая шуба из баргузинского соболя. Впрочем, по-настоящему основательным обновлением гардероба Грета предполагала заняться двадцать четвертого, сразу после завтрака. А завтракать она отправилась в одно из самых привлекательных мест города, в Воздухоплавательную гавань на Малой Охте. Там на вершине старой причальной башни – она называлась Свенской, поскольку принимала некогда пакетботы из Гетеборга – располагался трактир «Нордия».

Ровно в девять часов утра, в еще не развеявшейся невнятной полумгле, арендованный на все «рождественские вакации» извозчик остановил свой роскошный «Нобель-Экселенц» у главного входа в массивное, постройки двадцатых годов прошлого века краснокирпичное здание, и Грета сошла на подогретый паром тротуар. Цокнули о гранитные плиты высокие каблуки сафьяновых сапожек, проплыл мимо лица клок белого пара, открывая взгляду полные восхищения и вожделения две пары мужских глаз – серые молодые и зеленоватые «в возрасте», – и Грета поняла, что «каникулы начинаются».

– Сударыня! – Высокие застекленные двери услужливо распахнулись, и в лицо пахнуло теплом парника и запахами тропических растений. Обширное фойе, занимавшее практически всю площадь цокольного этажа, представляло собой экзотический зимний сад, по аллеям которого даже в эти ранние часы пасмурного зимнего утра прогуливались в одиночестве и парами состоятельные пассажиры «Нарвских воздухоплавательных линий». Но Грета, слава богу, никуда сегодня не летела. Она прошла к лифтам, поднялась на поскрипывающей платформе на двенадцатый этаж и оказалась в трактирном зале.

– Доброе утро, сударыня! – поклонился шагнувший навстречу метрдотель. – Ваш столик!

Ее столик стоял у западной стены. Впрочем, стен как таковых в «Нордии» не было. Бывшую швартовочную платформу, превращенную нынче в трактирный зал, накрывал застекленный купол из ажурных металлических конструкций, так что посетителям открывался захватывающий вид на эллинги и причальные башни Воздухоплавательной гавани. Здесь, на высоте, ярко светили электрические прожектора, заставлявшие жемчужно сиять клочья облаков и клубы стравленного швартующимися кораблями пара, горели хрустальные линзы газовых иллюминатов, перемигивались красными и зелеными огнями семафоры и габаритные маяки. Зрелище и само по себе захватывающее, но сегодня Грету поджидал настоящий сюрприз. На ее глазах к высокой, казавшейся издали тонкой и хрупкой Новгородской башне медленно подходил, подрабатывая вертикальными и горизонтальными плавниками, броненосный крейсер Русского Императорского флота «Глаголъ».

– Красавец! – Она почувствовала, как пузырьками шампанского щекочет губы поднимающееся из глубины души возбуждение.

– Хорош, – согласился Карл, раскуривая толстую гавану.

– Хм, – коротко бросил Марк и, отвернувшись от крейсера, щелкнул пальцами, привлекая внимание полового. – Кофе по-турецки! – он взглянул на Карла и пожал плечами: – Виноват! Два кофе! И карту вин для дамы!

Марк никогда не упускает случая продемонстрировать заботу. И да, он внимателен к мелочам, неравнодушен и понимает ее, как никто другой.

– Прошу прощения? – половой откровенно растерялся, но метрдотель уже пришел ему на помощь.

– Степан, – сказал он наставительно, с полупоклоном протягивая Грете папку из бордовой тисненной золотом кожи, – как же так, голубчик! Подал даме меню, а про карту вин забыл!

«И то сказать, – усмехнулась мысленно Грета, начиная неторопливо перелистывать меню A La Carte[2], – кто же пьет шампанское за завтраком?»

– Чем вы заняты, Bellissima? – прервал повисшее за столом молчание Карл. – Размышляете о вечном или выбираете из двух зол – фигура или удовольствие?

– Я изучаю пути зла, Карл, – подняла взгляд Грета. – Красное на красном, как считаете?

– Звучит интригующе, но красное на белом выглядит лучше.

– Кровь с молоком? Или, быть может, на снегу?.. – задумалась Грета, представляя, как это будет смотреться со стороны, и сразу же одним плавным движением шеи и плеч обернулась к половому. – Строганина из медвежатины, паюсная икра, яичница-глазунья по-тартарски на сале и с кайенским перцем, желтое масло и белый хлеб, и стопку[3] либавской старки.

– Старка? – поднял бровь Марк и словно бы принюхался на манер волка, но, разумеется, волка деликатного, образованного, воспитанного. – Полагаю, двадцатилетней выдержки?

– Другой не держим-с, – вежливо улыбнулся опамятовавший половой.

– Тогда неси, любезный, сразу полуштоф[4], – решил Марк. – И кофе прикажи варить крепкий, а не абы как! Даме тоже. Ведь вы не против, belleza[5]?

– Отнюдь нет! – Грета снова смотрела на швартующийся крейсер.

Завораживающее зрелище, если честно. Сродни наблюдению за отдыхающим хищником. Крупным хищником, что вернее.

– Блондинка в малиновом берете… – она ни в чем не была уверена, да и откуда бы взяться уверенности в таком деле. И все-таки, все-таки…

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой! – Карл не оглянулся, а значит, и сам уже заметил эту молодую, стильно одетую женщину, завтракающую в обществе интересного брюнета.

«Не мальчик, но все еще не старик. И, верно, хорош в постели!» – почти с завистью подумала Грета. В мужчине было нечто эдакое, что опытный женский взгляд не пропустит, хотя словами такое не объяснишь.

– Потеряно, не значит – утрачено. – Марк достал портсигар и выбирал теперь папиросу, хотя, казалось бы, что там выбирать?

– Сформулируй! – предложила Грета.

– Ее внешность…

– Ты ее никогда не видел, – возразил Карл.

– Не скажи! – улыбнулся Марк и наконец остановил свой выбор на одной из папирос. – Я ее предвкушал, а мои ожидания редко когда не соответствуют действительности. Так что считай – видел.

– Возможно, но не обязательно, – покачал головой Карл. – А ты что скажешь, моя прелесть?

– Скажу, что придется с ней познакомиться.

– Разумно, – согласился Марк, закуривая.

– Но будь осторожна, ее спутник не так прост, как кажется, – Карл пыхнул сигарой и перевел взгляд на русский крейсер. – Грациозен, не правда ли? И завораживающе смертоносен! Каков у него главный калибр?

Знать, что имеет в виду Карл, было невозможно в принципе. Особенно когда он этого не желал. Поэтому Грета предпочитала делать вид, что понимает его дословно, при этом оставляя за собой право на комментарии того сорта, какие на ум придут.

– Шестнадцать шестидесятифунтовых[6] орудий, – сказала она, наблюдая за тем, как опускаются броневые плиты, и из недр корабля выдвигается вперед фасеточный глаз штурманского поста. Подсвеченное изнутри электричеством остекление рубки переливалось, словно волшебный топаз. – А мужичок-то и в самом деле непростой. Изображает из себя правшу, а бьет обычно с левой.

– И обучен в одной из техник у-и[7], – добавил свои пять копеек Карл.

– Скорее всего, кун-фу, – не согласилась Грета.

– Необязательно, – вежливо улыбнулся Марк. – Возможно, это алеманский вариант идроттир[8].

– Идроттир?! – восхитилась Грета. – Какое восхитительное безумие! Как думаешь, мухоморы он тоже ест?

– Берсерки просто обязаны питаться психоделиками. – Улыбка Марка могла разбить женщине сердце. Но, к счастью, Грета на его улыбки не велась, она от них получала удовольствие. Впрочем, совсем чуть-чуть, как от папиросы с гашишем.

– Пробовал? – со своеобычным холодноватым интересом спросил Карл.

– Там, откуда я родом, пробуют все! – Определить, когда Марк шутит, а когда говорит всерьез, обычно несложно. Но сейчас Грета в своих «оценках достоверности» неожиданно засомневалась. А что если все так и есть? Она ведь не знала точно, откуда он родом. Могло статься, что они там и впрямь едят все подряд. К алкоголю-то Марк устойчив, как мало кто еще. И вот это Грета знала наверняка.

– Ладно, разберемся, – рассеянно улыбнулась она. К ней приближался поднос с завтраком, и чуткий нос Греты ловил уже дурманящие запахи мороженой медвежатины и прохладной – со льда – белужьей икры. Если бы не «басовые» ноты бриолина в волосах полового и l’odeur particulier его же сапожной ваксы, жизнь могла показаться прекрасной, но идеал, увы, принципиально недостижим.

Грета заставила себя проигнорировать посторонние включения, но, как говорится, за все надо платить. Ценой селективного внимания являлась непосредственность восприятия, но такова жизнь.

– Не волнуйтесь, мальчики! – Грета уже «захватила» блондинку в малиновом берете «длинным арканом» и знала, что не отпустит, даже если это именно та женщина, о которой она думает. В особенности, если та. – Я буду осторожна, как кролик в лесу. – Она подцепила серебряной вилочкой прозрачный ломтик строганины и медленно, как бы в задумчивости, поднесла к носу, словно бы и не трепетала уже в плотоядном предвкушении добычи. – А теперь оставьте меня, бога ради, наедине с прекрасным! – прошелестела она на выдохе. – Пейте свой кофе и валите нахрен! Охота началась!

Дарья Дмитриевна Телегина

Прошедшая ночь оставила странное послевкусие. Сладостная истома, пьянящий аромат страсти и горечь опасности на кончике языка. В целом недурно. К тому же свежо, ново, почти неизведанно.

«Но отчего же горечь? – спросила она себя, откусывая крошечный кусочек миндального пирожного. – Горьким бывает разочарование, но Кирилл меня не разочаровал. Тогда, быть может, тревога? – Дарья отпила немного кофе и долгое мгновение смаковала новую гамму вкусов. Жирные сливки, тростниковый сахар, кофе, миндаль… – Нежная прохлада севера. Наверняка сливки местные. Кто же будет везти сюда бидоны из Эстляндии или Вологды? Меласса[9]… Запах дыма… Маврикий или Куба? Привкус карамели и горького апельсина с травяным оттенком саванны… Замбийский лупили[10]? Да, несомненно! Но откуда же взялась эта странная горечь? Ведь не из миндаля же, в самом деле! Предательство? Но чего еще можно ожидать от разового любовника? В долговременной перспективе он не нужен ей, а она – ему. Возможно, Кирилл женат. Заботливый муж, отец семейства? Почему бы и нет? Непонятно только, в чем суть предательства, ведь если муж кого и предает, так это свою жену. Однако если не это, то что? Опасность? Но кто и зачем станет мне угрожать? И где? В Ландскроне? На виду у всех?»

– Смею ли я нарушить вашу приватность, Дарья Дмитриевна? – голос у Кирилла приятный, богатый обертонами. Не слишком низкий, но и не тенорок какой-нибудь, прости господи! Завораживающе мужественный баритон.

– Ах, оставьте, Кирилл Иванович! – улыбнулась Дарья, возвращаясь из дивного мира грез. Впрочем, и реальность, данная в ощущениях, Дарье скорее нравилась, чем наоборот. – Ничем вы мне не мешаете, тем более не докучаете! Напротив, утро прекрасно, кофе по-венски выше всяческих похвал, а миндальные пирожные я люблю с детства.

– Я рад, что вам понравилось.

Что ж, Кирилл наверняка знал, что делал, когда привел ее сюда. Хотел произвести впечатление.

«Глупый… и самонадеянный. Но как минимум не разочаровал».

– Мне понравилось, хотя я и погорячилась, назвав утро прекрасным! Это настроение у меня чудесное, Кирилл Иванович, а утро так себе, если честно. Но ведь мы в Ландскроне, а здесь, как известно, пасмурно всегда. – Она улыбнулась, смягчив смысл своих слов. Идея провести здесь рождественские каникулы принадлежала Кириллу. Сама она думала о Вене или Милане, однако настаивать не стала.

– Вам не нравится Ландскрона? Жалеете, что не настояли на своем? – У Кирилла темные глаза. Карие. Внимательные. В них читается интерес, и даже более чем простое желание. Он увлечен. Возможно, влюблен или, что вернее, опьянен страстью, но, если верить ощущениям, отнюдь не дурак. Должен уже разобраться, что первое впечатление, скорее всего, ошибочно. Ну, пусть, не разобраться, – ночное безумие, возможно, все еще плещется в его крови, – но уж несоответствие образа результату заметить обязан.

– В чем я ошибся? – А он, похоже, умнее, чем подумалось вначале.

– Практически во всем.

– Интересный поворот! Расскажете?

– Расскажу, – она сделала еще один глоток кофе, и еще один. – Что вас заставило подумать об ошибке?

– Католическое Рождество интересует вас куда больше православного, и вы, по-видимому, неспроста хотели ехать в Австрию.

– Недурно, – она улыбнулась, вспомнив, как всего несколько часов назад эти губы ласкали ее тело. – Продолжайте, Кирилл Иванович! Я вся внимание!

– Образ… Не возражаете, если я закурю?

– Тогда и я, пожалуй! Вы не против?

Ну, еще бы он возражал. Сейчас он готов на всё.

– Итак? – она прикурила от предложенной половым спички и с удовольствием выдохнула дым первой затяжки.

«Английские папиросы из турецкого табака… Забавное сочетание!»

– Ваш гардероб…

– Мое нижнее белье.

– Ваши драгоценности.

– Плохо сочетаются с образом пишбырышни.

– Впрочем, возможно, господин Телегин?

– Господин Телегин был инженером-мостостроителем и погиб в Мировую войну.

– Он оставил вам состояние?

– Дом на набережной… Тобола.

– Значит?

– Милый, Кирилл Иванович! – обольстительно улыбнулась она. – Ну, разумеется, я не пишбарышня и не чья-нибудь секретарша. И да, я не случайно оказалась тогда и там, где и когда вы меня «подцепили».

– Подцепили меня вы, – согласился с очевидным мужчина. – А заметили когда?

– Накануне, – не стала темнить Дарья. – На приеме у губернатора. Заметила… Я, Кирилл Иванович, как раз разговаривала с коллегами на антресолях, а тут вы. Спросила, кто таков? Мне объяснили. А назавтра, глядишь ты, вы – собственной персоной, и где! В заводоуправлении! Грех было не воспользоваться!

– Кто же вы на самом деле?

– Скажем так… – Дарья сделала еще один глоток кофе, затянулась – не глубоко, чисто для куража, – и улыбнулась мужчине, который «увлек ее в пучину разврата». – Я штаб-офицер Тартарской Народно-Освободительной армии Дарья Дмитриевна Телегина. Но пусть вас это не тревожит, бель ами! Я и сама не против. Кутить так кутить! Согласны?

– Вы очаровательны, ваше высокоблагородие! – Кирилл улыбнулся и чуть склонил голову в намеке на полупоклон. – О том, насколько вы прекрасны, я умолчу до времени, но позже…

– Интриган! – рассмеялась вполне довольная произведенным эффектом Дарья.

– Всего лишь дамский угодник! Ваш, Дарья Дмитриевна, угодник. Персональный, так сказать!

– Вот и славно! – подвела черту Дарья. – Мне надоело есть! Пора подумать о вечном. Мы едем в собор Святых Петра и Павла!

Однако в храм они попали не сразу и не без приключений. Сначала Дарье пришло на ум прокатиться на двухтактном автожире инженера Пирожкова. Идея дорого стоила, но прогулка вышла так себе: ветер усилился, и качало немилосердно. Кроме того, хрупкая конструкция автожира, сколоченная – ну пусть не сколоченная, а собранная на винтах и шурупах, – из тонких дубовых планок и алюминиевых уголков, стенала и трещала на все возможные и невозможные голоса.

«Этот плач у нас песней зовется, – констатировала измученная „прогулкой“ Дарья, когда сходила на твердую землю. – Но… Рожденный ползать… летать не должен!»

– Я требую продолжения праздника! – безапелляционно заявила она, и следующие полчаса Кирилл Иванович неторопливо отпаивал ее водкой в заведении господина Смургина. Кто таков этот Смургин и отчего его кабак не имел собственного имени, а назывался по фамилии хозяина, Дарья не разобралась. Но две граненые рюмки хреновухи ядреной и кусок холодца из телятины вернули ей бодрость и ясность мысли. Так что следующие два часа она прогуливала своего кавалера по Коломенскому пассажу, покупая «от смятения чувств» все подряд, в том числе и такое – плетку семихвостку, например, или длинный янтарный мундштук для папирос, – что и не подумала бы купить в иное время при других обстоятельствах. Но Кирилла Ивановича тем не менее удивить не удалось. «Лось» исправно оплачивал этот приступ расточительности, но от комментариев воздерживался, и все еще улыбался, как ни в чем не бывало.

– Скажите прямо, – спросила тогда Дарья, – вы хотите иметь меня связанной?

– Я хочу вас иметь, – ответил Кирилл Иванович с мягкой улыбкой на изящно очерченных губах. – А будете ли вы связаны, Дарья Дмитриевна, в цепях или в колодках, вопрос второстепенный. Где-то так.

«Так! – усмехнулась она мысленно, вполне оценив его откровенность. – И только так!»

– В Петропавловский собор! – приказала она удачно подвернувшемуся на пути извозчику, и, стравив пар, локомобиль мягко отошел от тротуара, набрав скорость лишь в потоке машин на Сенной площади.

Грета Ворм

Блондинка чудила, однако дурой не выглядела. Вела себя раскованно и в то же время осмотрительно, что подразумевало игру на публику или как минимум наличие двойного дна.

«Смела и эксцентрична, – отметила Грета, наблюдая за „полетом шмеля“. – И в воздухе, похоже, не в первый раз».

Правда, по милости этой дамочки пришлось едва ли не полчаса торчать на верхнем балконе здания аэровокзала, но нет худа без добра. Заодно удалось выяснить имена бравых летунов: Дарья Дмитриевна Телегина и Кирилл Иванович Коноплев.

«Телегина… Дарья…» – но нет, это имя ни о чем Грете не говорило. С тем же успехом блондинку могли звать Марфой или Матреной. Никаких ассоциаций. Никакого намека на давние обстоятельства. И все-таки, все-таки… Что-то в ней было, в этой Дарье Дмитриевне Телегиной. Что-то такое, от чего дух захватывало, сбивая дыхание, и морозные коготки бежали вдоль позвоночника.

«Она?»

Могло случиться и так, но могло – не случиться. Жизнь штука непростая, и порой завязывает весьма затейливые узлы.

Грета проследила любовников до какого-то кабака и дальше в город, но ничего особенного в их поступках не нашла. Зато обнаружила нечто иное, и вот это новое знание заставило Грету почувствовать, что день удался. Что бы теперь ни случилось, кем бы ни оказалась эта дамочка в малиновом берете, сам факт, что за ней шел хвост, на многое намекал и как минимум многое обещал.

А хвост при ближайшем рассмотрении оказался весьма любопытным. За Дарьей Дмитриевной шел явный профессионал. И не просто «шпик» голимый из «наружки» города Мухосранска, а настоящий полноценный агент-имперсонатор. Из тех, кто, работая под прикрытием, могут – в зависимости от задания и фигуранта «разъяснить» и «концы обрубить». Так что, возможно, кому-то из двоих и жить-то оставалось всего чуть-чуть. Но могло статься, что никто никого не тронет. Во всяком случае, пока. Да, и Грета, глядишь ты, оказалась по случаю в правильном месте и в нужное время. Оставалось, правда, непонятно, за кем конкретно следит этот скромного вида невзрачный мужичок: за Кириллом, который и сам по себе вызывал у Греты «умеренный интерес», или за Дарьей. Девушка при первом взгляде казалась слишком молодой и «легкой», но по некоторым признакам имела и опыт, и ум.

«А может быть, за обоими сразу?» – Что ж, любовники наверняка могли кого-нибудь заинтересовать именно своими отношениями. Жену Кирилла Ивановича, например. Или содержателя Дарьи Дмитриевны.

«А что если это работодатель?» – Мысль показалась любопытной, тем более что Кирилл Иванович на семьянина не тянул, – не тот тип, – да и Дарья Дмитриевна на содержанку не похожа, хотя и может, судя по всему, разорить при случае открывшего перед ней кошелек мужика.

«Та еще штучка! Но следят, похоже, не за ней, а за ним. Остается понять, кто он и откуда, да и за дамочкой все равно приглядеть необходимо. Иди знай, а вдруг Она и есть?»

Между тем парочка вволю нагулялась, обрастая по ходу пакетами и сумками, которые позже отправились с посыльным – ну не таскать же их, в самом деле, с собой?! – на постоялый двор, и любовники вдруг вспомнили о «душе». Впрочем, молилась в соборе Петра и Павла одна госпожа Телегина. Кирилл Иванович Коноплев ей всего лишь не мешал. Сидел в полумгле, сплотившейся над задними рядами, и то ли спал, добирая «за ночную вахту», то ли просто о чем-то думал, деликатно отойдя в сторону. Грета и сама там пряталась, найдя особенно уютное местечко между колоннами бокового нефа, откуда и фигурантов наблюдала, и за хвостом краем глаза приглядывала.

Ей вообще многое открылось, глядя из сумрака. И не только видимое равнодушие Кирилла Ивановича к религии – было в его поведении нечто, намекающее на то, что дело не в конфессиональных различиях. А вот Дарья Дмитриевна, напротив, показалась Грете женщиной на удивление набожной. Набожность ее, впрочем, проявлялась, по-видимому, спорадически. Что называется, то грешит, то блажит. Но, видит бог, молилась блондинка искренно и не на публику. Для себя любимой старалась. Но тогда возникал непраздный вопрос: с чего бы это Дарье Дмитриевне Телегиной, являвшейся, к слову сказать, подданной Тартарской Народно-Демократической Республики, молиться в католическом храме? Тартарцы-то, как и новгородцы, которые не хазары и не татары, то уж, верно, православные русские. Католиков в тех краях немного и зовутся они, что характерно, на иной лад.

Недоумение это стоило того, чтобы посвятить ему время и внимание, но вскоре выяснилось, что есть в этом мире вещи «посильнее Фауста Гете». Оказывается, у хвоста имелся собственный хвост. Кто-то – осторожный и умелый – на редкость профессионально вел всех троих, находясь при этом «на самом пределе видимости».

«Эдак он, поди, и меня срисовать мог!» – ужаснулась Грета, отроду не любившая такого рода неожиданностей. Но, с другой стороны, дело становилось все интереснее и интереснее. Как говорят в народе, чем дальше в лес, тем больше дров.

Грета перекрестилась – на тот случай, если ее кто-нибудь все-таки рассмотрел – и неспешно покинула храм, растворившись в негустом потоке обывателей, спешащих на станцию хохбана[11], и занимая, таким образом, позицию «позади крайнего». Теперь она следила за тенью тени, а уж тот, верно, ее «деточку» не проморгает.

Дарья Дмитриевна Телегина

– Трактир – это скучно, – заговорщицки подмигнул Кирилл Иванович. – Разве же удивишь штаб-капитана вульгарной ресторацией?

«Хорошая попытка! – усмехнулась в душе Дарья. – Пусть остается „штаб-капитан“. От меня не убудет!»

– У вас есть предложение лучше? – она проигнорировала озвученное Кириллом звание и сосредоточилась на главном. – Куда же вы меня поведете, Кирилл Иванович? Надеюсь, не в постель?

– Ах, любезный друг, – улыбнулся Кирилл, пародируя «куртуазный стиль» псковских беллетристов, – отчего бы и не в постель, ведь нам друг с другом отнюдь не скучно!

– Это верно, но…

– Но речь, разумеется, о другом, – еще шире улыбнулся Кирилл Иванович. – Я приглашаю вас в клуб «Домино», Дарья Дмитриевна! Мне сообщили, что место это необычное, стильное и недешевое…

– Стриптиз? – нахмурилась Дарья, живо вообразив, чем этот клуб может оказаться на самом деле. – Вертеп? Бордель?

– Ни в коем случае! – протестующе вскинул руки мужчина. – Элитарно и не без вольнодумства, разумеется, но весьма умеренно, если вы это имеете в виду. Изысканно и с хорошим вкусом.

– Что ж… – следовало соглашаться, но Дарья физически не умела вот так сразу сдавать позиции.

– Возможно… – предположила она, набрасывая поволоку на взгляд, как иные – шаль на плечи. – Право, я начинаю думать, что постель и скромный ужин между тем и этим… В номере, в неглиже… – она дурила ему голову, разумеется, хотя и знала – Кирилл не мальчик, и все прекрасно понимает.

«Вот и пусть понимает! Мне-то что?»

– Постель… – между тем повторил он за Дарьей, явно включаясь в предложенную игру. – Звучит заманчиво. Однако должен вам напомнить, ваше высокоблагородие, что желаемое и действительное – суть разные вещи.

– Что вы имеете в виду?

– Границы возможного.

– Намекаете на свой возраст? – Что ж, сильные мужчины не боятся признаться в слабости, особенно если о ней и речи быть не может. Сильные женщины, впрочем, тоже.

– Увы, я немолод…

«Экий мерзавец! – восхитилась Дарья. – Глядишь, еще и слезу пустит!»

– С другой стороны, ваше неглиже, Дарья Дмитриевна, представляется мне попросту восхитительным. Но вы ведь об этом осведомлены?

– Да, – признала Дарья, – я заметила ваш жадный взгляд.

– Что же делать?

– Даже и не знаю! – Дарья виртуозно, хотя и с показной нарочитостью исполнила «упражнение для глаз» – взгляд на нос, в сторону, на него, – и мило улыбнулась. – Есть идеи?

– Одну я уже озвучил! – Улыбка Кирилла оказалась ничуть не хуже ее собственной, и цена ей была та же – медный грош. – Не упрямьтесь, Дарья Дмитриевна! Поедемте в клуб. Право слово, не пожалеете. Место оригинальное. Во всяком случае, не банальное. Кухня, по отзывам знатоков, выше всяческих похвал. Опять же атмосфера, какую вряд ли найдете и в самом лучшем трактире. А надоест кутить, – мягко усмехнулся он, отмечая последнее слово особым ударением, – к нашим услугам приватные кабинеты на верхних этажах. Я взял на себя смелость зарезервировать за нами один из люксов.

– Соблазняете? – Игра нравилась Дарье и сама по себе и предвкушением праздника.

– Еще и не начал.

– Но в номера-то пригласили?

– О, номера – это пошло! – отмахнулся Кирилл, ни жестом, ни взглядом не напомнив Дарье, что это она только что предлагала ему вернуться на постоялый двор и провести время наедине, то есть тет-а-тет, со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями. – А в «Домино», коли уж нам наскучат ломберные столы, программа варьете и кулинарные излишества, нас ожидает именной люкс. Он называется «Королева Роз». Меня заверили, – и уж поверьте, Дарья Дмитриевна, я в таких вещах до крайности придирчив, – что этот «кабинет» достоин своего названия.

Звучало заманчиво. Впрочем, Дарья с самого начала не сомневалась, что Кирилл ее не в вертеп приглашает.

«Особенно в Рождество! – усмехнулась она мысленно. – Впрочем, вертепы, они тоже разные бывают…»

Стоило признать, злачные места ее не пугали. Скорее, наоборот, влекли. Однако сегодня у Дарьи было другое настроение. Не трущобное, если называть вещи своими именами. Роскошь привлекала больше, особенно если это порочная роскошь.

– Что ж, – сказала она вслух тоном, в котором звучала некая строго выверенная доля сомнения, – едемте, Кирилл Иванович, в этот ваш клуб. Надеюсь, вы меня не разочаруете.

И он ее не разочаровал. Все оказалось именно так, как давеча нагрезилось, навеянное словами Кирилла. Освещенное желтыми газовыми фонарями трехэтажное здание в стиле «северный ампир», в меру роскошное, – что намекало на нерядовое происхождение, – в меру обветшалое, что указывало на возраст особняка и гарантировало скрытые в его прошлом мрачные тайны. Мертвые деревья парка – черные на фоне белого снега – и темные окна, за которыми, казалось, сгустился мрак, довершали впечатление, характерное для атмосферы готического романа. И разумеется, никакой вывески. Лишь устрашающего вида швейцар в волчьей дохе…

– Мне нравится! – констатировала Дарья, переварив первые впечатления. – Пойдемте внутрь, Кирилл Иванович! Хочу проверить, насколько хороша моя интуиция!

Что ж, и тут она не ошиблась. Интуиция не подвела, и все оказалось даже лучше, чем представлялось издалека. Внутренние помещения клуба поражали изысканной роскошью и фантазией архитекторов и художников. Ну, пусть не поражали! Поди, порази такую стерву, как Дарья! Но все-таки заставляли признать очевидное: эти залы и коридоры, гостиные и фойе отменно обставлены и декорированы, умно освещены и предусмотрительно прогреты. Модерн, ар-нуво, югендстиль… В общем, – независимо от названия, – именно то, что всегда нравилось Дарье.

– Мне нравится, – повторила она, разве что чуть изменив тональность и интонацию. – Это вы хорошо придумали, Кирилл Иванович, что привезли меня сюда.

– Что будете пить? – Он умел принимать комплименты с деликатностью истинного кавалера.

«Мне повезло! – признала Дарья, просматривая карту вин. – Случайный любовник, а выглядит как постоянный. Приятное разочарование!»

– Пассита ди Пантелерия[12], – решила она.

– Может быть, все-таки шампанское? – чуть нахмурился Кирилл. Удивлять его оказалось поразительно приятно. – Я вижу здесь прекрасный выбор: Мумм, Дом Периньон, Пол Роже…

– Не старайтесь, Кирилл Иванович! Я умею читать, но сейчас хочу Пассита ди Пантелерия!

И, разумеется, она получила бокал вина, похожего на жидкий янтарь. Дарья всегда получала то, что хочет. В этом все дело.

– Чудесно! – сказала она, сделав второй или третий глоток, и закурила тонкую египетскую папиросу.

Дым «Нефертити» – дурманящая смесь со вкусом чабреца и каннабиса, напоминающими о пустынях и диких горах, смешался с ароматом сушенных на солнце фруктов, лесных орехов и горного меда. Итальянское вино и египетские папиросы. Пассита ди Пантелерия и Нефертити. Гамма ощущений оказалась такой, что едва не захватило дыхание, и Дарья хотела было поделиться с Кириллом своим выходящим за грань реальности удовольствием, но именно в этот момент ей в спину дохнули ветры минувшего. Дарья замерла, прислушиваясь. Ей показалось вдруг, что за спиной раскрылись врата вечности, и прошлое вернулось, чтобы…

«Что?»

– Шахматы? – спросила она, когда он вошел. За скрипом голоса и шорохом одышки легко было скрывать вечно тлеющую надежду. Но где же тут скроешься, и от кого! Марк разгадывал ее, как ребус для школьников, читал, как открытую книгу.

– Если ты этого хочешь! – улыбнулся он. Подарил свою чарующую улыбку и пошел доставать шахматную доску.

«Если я этого хочу? О, боже! Я хочу, хочу, хочу! Но что толку хотеть! Хотеть не значит мочь. Поэтому пусть будут шахматы».

– Я вижу, ты работала, – кивнул он, возвратившись к столу, на ее каракули. – Что это?

– Так, ерунда…

– А все-таки? – он раскрыл доску и начал расставлять фигуры. Высокий, широкоплечий, двигающийся с невероятной грацией – другого слова она просто не могла подобрать. Но факт в том, что движения его были стремительны и точны, но при этом, казалось, возникали одно из другого, как если бы были одним слитным движением. Долгим и плавным, идеально вписанным в пространство и время.

– Кажется, я решила проблему четырех красок[13]…

– Ты решила теорему Гутри?

– Не знаю, но мне кажется…

– Не стесняйся! – улыбнулся он. – Наверняка все так и есть! Ты же умница, ты всегда находишь правильные ответы!

«Марк?» – она хотела обернуться, но музыка ее опередила.

«Марк!» – это была его музыка. Только он умел так импровизировать, интерпретируя скрытые смыслы и намерения композитора. Только под его пальцами Рахманинов становился живым. Как исполнитель Марк был лучше, серьезнее и глубже, чем сам композитор, а ведь Рахманинов заслуженно считался великолепным пианистом!

«Боже!» – Она все-таки обернулась, но лучше бы осталась сидеть, как сидела. На возвышении в глубине зала стоял белый концертный рояль, однако играл на нем не Марк, а какая-то смутно знакомая молодая женщина с красивым, но мрачным лицом.

«Кажется, она была утром в „Нордии“, – вспомнила Дарья. Однако никакой уверенности в этом не испытала. Могло быть так, могло – иначе. – Но играет она, как Марк… и… да! Боже праведный! Но как это возможно?!»

Аура – вот в чем дело. Связь – вот, как это называется. Узнавание – от него начинала кружиться голова, и сердце пустилось в бешеный галоп…

Грета Ворм

Золотые ключи открывают любые двери, – так говорят в Зурбагане. В Лисе добавляют: «Золото отворяет даже гробы». Звучит несколько мрачно, но сути дела не меняет. Деньги решают пусть не всё, но очень многое, и силу эту не отменить никакими этическими императивами.

Грета «прошла» в клуб «Домино», что называется, даже не запыхавшись. Дождалась, пока сладкая парочка исчезнет за глухими дверями сумрачного особняка на Каменном острове, уводя за собой – что было очень кстати – и свои многочисленные хвосты, и подъехала к подъезду клуба на безусловно дорогом и роскошном «Нобель-Экселенце». Локомобиль, дорогущая шуба из седого баргузинского соболя, щедрый взмах тонкой руки, швыряющей не глядя не пересчитанные банкноты, и дело сделано – «Дамы и господа, двери открываются!»

Внутри оказалось не хуже, чем снаружи, и Грета решила, что делу время, а потехе час. И час этот настал как раз сейчас, а работа, как говорят в Туруханске, не волк, в лес не убежит.

Она выпила шампанского, прогуливаясь по галерее, где были выставлены картины художников-модернистов, и, прихватив с важно вышагивающего на трех коленчатых ногах-опорах серебряного подноса еще один бокал La Grande Année[14], прошла в игорный зал. Выиграла сто рублей, поставив фишку на красное, сыграла пару раз в блэк-джек, неожиданно вспомнив, и явно не своей памятью, игру в карты с оперативниками тактической разведки Кшатриев – «В Ниневии, кажется…» – и переместилась в обеденный зал. Вернее, в один из трех ресторанов, расположенных на двух этажах клуба, а именно в тот, где за изящным столиком в тени покрытой зелеными листьями березки сидели Дарья Ивановна Телегина и Кирилл Иванович Коноплев.

Сама Грета заняла было столик под кленом в цветах осени, но увидела неподалеку концертный рояль и едва не потеряла сознание от нахлынувших на нее чувств. Программа варьете еще не началась, и рояль стоял в молчании, безгласно гадая о том, что готовит ему будущее. Он был большой – Грета оценила его длину в косую сажень[15] – и, значит, обладал большим диапазоном тембра, длительности и выразительности звучания. Не максимальной, конечно, но и зал-то, в котором стоял рояль, был невелик. Так что самое то, и, если экстерьер не лгал, то фирма-производитель принадлежала к семейству Больших Сестер – лучшим мировым брендам в области производства клавишных музыкальных инструментов.

«Стейнвей? – прикинула Грета. – Август Фёстер? Бехштейн или Блёфнер?»

– Коньяк! – щелкнула она пальцами. – Что там у вас?

– Буквально все, что угодно! – угодливо выдохнул мгновенно возникший рядом со столиком – словно бы из воздуха материализовавшийся – сомелье.

– Bisquit одиннадцатого года… Я хочу поиграть на этом инструменте, что скажете?

– Я… Боюсь, другие гости…

– А вы не бойтесь, любезный, слушатели меня обычно боготворят, ну или, по крайней мере, любят!

Она знала, что говорит. Кое-кто – и не будем называть этих всех по именам – считал ее лучшим из известных исполнителем-интерпретатором русской классики. Сама же Грета полагала, что она просто лучшая, и не только в музыке. Но в интерпретации европейских композиторов прошлого столетия – наверняка. Однако дело не в том, кем она себя считала, а в том, что, если на нее «находило», удержаться от музицирования Грета просто не могла.

Она подошла к инструменту. Тот был безупречен и словно бы ждал.

«О господи!»

Откуда-то сзади ей подали рюмку с коньяком, аромат которого обнимал Грету, казалось, уже целую вечность.

«Что сыграть?» – задумалась она, переживая прохождение коньячной струи по языку, глотке и пищеводу, но вопрос на самом деле запоздал. Все уже решилось, потому что из вечности на Грету смотрели темно-зеленые глаза Жозефины.

«Жозефа! Ну, разумеется! Как я могла забыть?!»

Грета сидела за роялем-миньоном и лениво – так как не решила пока, что делает и зачем – импровизировала, интерпретируя 1-й концерт Чайковского. Сама она делала это скорее от скуки, чем из каких-либо иных соображений. Но кое-кого из присутствующих ее упражнения в прекрасном явно заинтересовали. Люди подтягивались к инструменту, обступая его со всех сторон, очарованные, завороженные. Ее исполнением, ее пластикой, ее интеллектуальной и эмоциональной силой, наконец. И, разумеется, ее красотой…

«Я прекрасна… обворожительна… желанна… Ну же, детка, давай! Ведь ты уже хочешь меня так, что голова кружится и челюсти сводит!»

Темно-зеленые глаза смотрели на нее с восхищением и вожделением.

«Она моя!» – поняла Грета.

Так они познакомились с Жозефой, но, к сожалению, их знакомство оказалось коротким…

«Ох, черт!» – Грета уже сидела за инструментом и играла. Интерпретировала она, правда, не Чайковского, а Рахманинова, но догнавшее ее воспоминание заставило насторожиться. Безупречное чутье хищника никогда не подводило, и, видно, неспроста вспомнилась именно коварная Жозефина. Темно-зеленые, глубокие, словно в омут заглядываешь, глаза… Грета подняла опущенные веки, и их взгляды встретились. Не Жозефа… Не темная зелень… Другая женщина. Другие глаза. Серые, завораживающие своей глубиной, в которой клубится туман неопределенности…

«Темное дитя! И, значит, я снова оказалась права!»

Дарья Дмитриевна Телегина

Она и сама не помнила, как встала из-за стола, как прошла через зал и как оказалась рядом с роялем. Не помнила, нет. Не знала, зачем. Не отдавала себе отчета. Грезила наяву. Блажила на всю голову. Но, в конце концов, очнулась, выныривая из небытия, как из омута, и, оказалось – стоит около инструмента, опершись руками о его молочно-белую поверхность, ласкает подушечками пальцев нежнейшую гладь полировки и смотрит не отрываясь в темные глаза пианистки.

– Дарья Дмитриевна! – голос Кирилла долетал словно бы издалека, звучал глухо, и звуки речи сливались в неразборчивое бормотание. – Дарья Дмитриевна!

Кажется, он встревожен, и, возможно, не без основания, но Дарья все еще не могла прийти в себя. Она слушала музыку, ощущая ее одновременно кончиками пальцев, и смотрела на женщину напротив. Наверняка та высока ростом. Дарья без опасений побилась бы об заклад, что пианистка не уступит в росте большинству высоких мужчин. Высока, стройна, можно сказать, изящна. Тонка костью и чертами своеобычного удлиненного лица. Пожалуй, красива. То есть красива без сомнений, но на свой особый лад. Высокие скулы, замечательный рисунок узкого носа и резкий очерк нижней челюсти. Большие синие глаза, казавшиеся сейчас черными, словно врата бездны. Темные, цвета воронова крыла вьющиеся волосы, заплетенные в косу и уложенные короной вокруг головы, открывая жадным взглядам мужчин длинную белую шею, по-настоящему лебединую, если знать, о чем идет речь.

«Красавица!»

– Дарья Дмитриевна! – еще настойчивее, чем прежде, позвал Кирилл и взял ее за руку. – Даша!

– Да? – рассеянно обернулась она. – Что? – очнулась Дарья от «зачарованного сна».

А музыка, глядите-ка, уже закончилась. И красавица-пианистка, оказавшаяся и в самом деле высокой и грациозной, встала из-за рояля и улыбнулась Дарье.

– Вам понравилось? – А голос у нее оказался под стать внешности, высокий, но с хрипотцой и особыми обертонами, намекавшими скорее на альт или даже виолончель, чем на скрипку. Мрачность исчезла с лица женщины, и теперь оно выглядело почти нормальным, хотя Дарья и не взялась бы объяснить, что именно заставило ее употребить слово почти.

– Вам понравилось?

– Да, очень! – вернула улыбку Дарья. – Вы великолепная пианистка! Мне кажется, я лишь раз в жизни слышала нечто подобное.

– Когда-то давно? – в улыбке пианистки возникло нечто, намекающее на оскал охотящегося зверя. – В далекой стране?

– Да, – почти непроизвольно подтвердила Дарья. – Далеко. Давно.

– Счастливица! Что он играл?

«Он? Откуда она знает, что это был мужчина?»

– Листа, мне кажется.

– Лист замечательно подходит для интерпретаций, – кивнула женщина, словно бы соглашаясь с мнением собеседницы. – Он полон глубины, внутренне сложен и непрост технически. Хороший выбор!

– Не знаю, право! – опешила от такого напора Дарья.

– Вы чудесно играли, сударыня! – вступил в разговор Кирилл. – Смею ли я предположить, что имею честь говорить с самой Лизой ван Холстед?

– О, нет, сударь! – рассмеялась незнакомка. – Но я польщена! На самом деле я всего лишь любительница, и ничего больше. А Лиза – гений!

– И тем не менее… – возразил Кирилл и тут же спохватился, что ведет себя неучтиво. – Но мы не представлены. Кирилл Иванович Коноплев, к вашим услугам!

– Дарья Дмитриевна Телегина, – назвалась Дарья.

– Грета Ворм, – улыбнулась женщина, которая и вообще, судя по всему, не скупилась на улыбки. – Или лучше назваться на русский лад? Тогда я Грета Людвиговна.

– Что ж, Грета Людвиговна, – Дарья уже вполне пришла в себя, – вы действительно великолепны. И совершенно неважно, любитель вы или профессионал. И по-русски вы говорите как природная русачка.

– О, это пустяки, – сейчас смеялись лишь глаза женщины, но Дарье показалось, что это опасный смех. – Я так на семи языках изъясняюсь. Но зато на всех прочих у меня чудовищный фламандский акцент. Так что там с Листом? Не хотите обсудить за чашкой чая?

– В чайной на Фурштатской? – предложила Дарья.

– Завтра.

– В полдень?

– Великолепно! – И, чуть склонив голову в прощальном поклоне, Грета Ворм не торопясь пошла прочь.

– А что не так с Листом? – поинтересовался Кирилл через минуту, когда они вернулись к своему столику.

– Похоже, у нас был один и тот же любовник, – рассеянно ответила Дарья, она думала сейчас о Грете и Марке, о тайне и печали, и о надежде, разумеется, то есть о том, что принесет ей завтрашняя встреча в чайной.

– Кажется, я начинаю ревновать, – мягко напомнил о своем существовании Кирилл.

– У вас нет ровным счетом никаких оснований.

– Хотите сказать, нет прав?

– И прав, – согласилась Дарья, – и оснований. Живите сегодняшним днем, Кирилл Иванович! Это лучшая политика!

Больше они к этой теме не возвращались. Наслаждались вином и яствами – кухня в «Домино» и в самом деле, оказалась отменная, – играли в рулетку и блэк-джек, и снова выпивали, просматривая между делом программу варьете, и уже глубокой ночью – во всяком случае, Дарье казалось, что уже очень поздно, – поднялись наверх, в «Королеву Роз». Тут, собственно, все и случилось.

Дарья лениво огляделась, осматривая гостиную – открытая двустворчатая дверь, занавешенная тяжелой портьерой, вела дальше, в спальню, – и, подойдя к разожженному камину, поставила бокал с шампанским на полку.

– Прелестно! – сказала она, поворачиваясь к Кириллу, и получила удар в солнечное сплетение. Хороший удар. Точный и сильный. Такой, что убить не убьет, но на пару минут «стреножит», сложив пополам, словно наваху, как нечего делать.

«Что за?..» – но додумать не удалось, стало очень больно, и дыхание прервалось. А когда задыхаешься, и в глазах темно от недостатка кислорода, ни о чем не думаешь, кроме как глотнуть воздуха. Даже о боли. Тем более о том, за что вдруг или с какой стати?

Очнулась мокрая от пота, с бешено бьющимся сердцем и кляпом во рту. Оказалось, сидит в кресле, привязанная к нему за руки и за ноги, а когда и как туда попала, даже не запомнилось. Одно очевидно – это не игра в «сделай мне больно», не прелюдия к любви пожестче. Не в той позе она пришла в себя, да и одежда вся на месте, даже панталоны. Так что не вертеп порока, а скорее миракль[16] на тему великомученичества. Хотела было спросить об этом своего коварного «дружка», но кляп мешал не только дышать. Говорить он мешал еще больше.

– Очухались, сударыня? – Кирилл стоял перед ней, смотрел как ни в чем не бывало, курил папиросу. – Можете не отвечать, вижу, что сознание к вам вполне возвратилось, а посему хотелось бы сразу перейти к делу. Женщина вы, Дарья Дмитриевна, не только красивая, но и умная. Это факт. Впрочем, вы ведь не Дарья и не Дмитриевна, не так ли?

Намек на истину прозвучал ударом погребального колокола.

«Что он знает?!»

– Я ведь как думал? – продолжал между тем Кирилл, слегка покачиваясь на пятках. – Охмурю какую-нибудь пишбарышню, осчастливлю девушку по полной программе, так она мне все свои мелкие секреты – ну, те, до которых допущена, – сама в клювике принесет, даже просить не придется. И ведь это только звучит так просто, Дарья Дмитриевна. На самом-то деле подобраться к Арсеналу ой как не просто. Но я подобрался, как видите. Два года жизни и кучу денег потратил, но на бал к губернатору попал, и в заводоуправление тоже. А там вы. Но вас, простите на грубом слове, и ловить не пришлось, сами клюнули. Не так ли, Дарата Довмонтовна?

Вот тут ее проняло по-настоящему. Услышав «родное» имя, Дарья на мгновение даже утратила самоконтроль. Вздрогнула. Открылась извергу – а то, что Кирилл тать, она уже поняла, – показала свою слабость. Но, с другой стороны, не из железа же она сделана, право слово!

– Вы что же, госпожа капитан-инженер первого ранга, – хищно улыбнулся Кирилл, заметивший верно, как Дарья дает слабину, – не знали, что других женщин в штаб-офицерских званиях в вашей армии всего трое? Вас вычислить, уважаемая, для кадрового разведчика, – а я, увы, кадровый, – это и не задача вовсе, а баловство. Однако положение ваше в Народно-Освободительной армии Тартарской Республики кардинальным образом меняет ваше, Дарата Довмонтовна, положение относительно меня. Вы понимаете? – он пыхнул папироской и замолчал на мгновение, давая Дарье вполне прочувствовать свое незавидное «положение». – Пишбарышню я бы побаловал, наверное, да и отпустил с богом. Куда она, на самом-то деле, с моего крючка денется? Однако вас, госпожа Эгле, я отпустить не смогу. Вот это та мысль, которую я хотел бы довести до вас в первую очередь. Остальное, как говорится, производные. Будете сотрудничать, переброшу вас в тихое спокойное место. Обеспечу комфортом в пределах разумного, и будете себе жить-поживать, помогая нам разобраться, что там у вас, к чему. А нет так нет. Мне терять нечего и бояться тоже нечего. Все равно всё расскажете. И сделаете всё. Буквально всё, о чем попрошу. И в тихое место, в конце концов, уедете. Но уже без комфорта. Поскольку ни к чему. Денег на вас и так потрачено столько, что подумать страшно. Но комфорт – это ведь от лукавого. Кто о нем думает, когда больно? А вам будет больно, и сейчас, и, что важнее, потом, потому что потрошить я вас стану здесь и сейчас. В полевых условиях, так сказать. Без медиков и лекарств. По старинке. Убить не убью, – усмехнулся он, видя, должно быть, по выражению ее глаз, что своего добился, – но покалечу наверняка. А это, знаете ли, тот еще геморрой, жить со всеми этими «приобретениями». Так что думайте. Даю вам пять минут на осмысление моих слов, и продолжим с Божьей помощью.

Кирилл кивнул ей, словно бы ставил точку, и отвернулся. Подошел к круглому столу, затушил в пепельнице окурок и, сдвинув на дальний край вазу с фруктами и поднос с шоколадными пирожными, вышел в спальню. Дарья же, связанная по рукам и ногам, и слова вымолвить не могла. Думать она, впрочем, не могла тоже. Паника захватила ее сразу всю, напрочь выбив куда-то в никуда все признаки ума и таланта: здравый смысл, скорость и точность мысли, волю, наконец. Обрывки мыслей метались в наполненной гулом и жаром голове «без смысла и разумения», и уж тем более без цели. Ей было страшно. Жутко и одиноко. Кирилл, его холодные деловито-равнодушные слова, его предугадываемые воображением ужасные поступки – все это казалось воплотившимся в реальность ночным кошмаром. Да нет! Какое там! Не казалось, а было. Являлось. Ведь все это происходило с Дарьей на самом деле. Здесь и сейчас, в этой комнате и в этом городе, в ночь перед Рождеством.

«Какая же я дура! Дура! Дура! Дура! Дура!» – и это, если честно, была ее самая ясная мысль.

Самонадеянность, гордыня и презрительная снисходительность к «мелочам жизни» – сыграли с Дарьей злую шутку. Так эпически проиграть в партии-двухходовке могла только последняя тупица. Но именно это с Дарьей и произошло.

«Боже милостивый, какая же я дура!»

Между тем вернулся из спальни Кирилл. Он принес с собой длинный черный футляр, наподобие тех, что используют для хранения кларнетов и гобоев, и поставил его на стол.

– Ну, что? – оглянулся через плечо, одновременно щелкая замками. – Доставать инструменты, или просто поговорим? Вы кивните, если что. Я кляп-то и выну.

«Да, да, да!» – сразу же затрясла головой Дарья, готовая, если честно, на все, только бы не мучили.

– Ну, вот и славно! – Кирилл оставил в покое свой страшный футляр и, подойдя к Дарье, вытащил кляп. Действие, следует отметить, малоприятное, но без кляпа качество жизни возросло в разы.

– Итак? – голос спокойный, глаза внимательные. И где, спрашивается, вся та страсть и нежность, что светилась в них еще несколько минут назад?

«Вот же подонок двуличный! Выблядок! Сукин сын!» – кричало ее сердце, но разум, как бы ни был он раздавлен ужасом, подсказывал: «всего лишь профессионал».

– Чего вы хотите? – слова давались с трудом, звучали хрипло и как бы с шипением, возвращая ее к прошлому, о котором хотелось забыть.

– Один вопрос. – Глаза Кирилла сузились, и в них блеснула сталь. – Пока, здесь и сейчас – всего один: кто поставляет Арсеналу гравитонные эмиттеры?

«Один вопрос? – ужаснулась Дарья. – Ну, надо же, всего один вопрос!»

– Я… Я не знаю, – выдавила она, боясь даже думать о том, в какое угодила дерьмо.

– А если отрезать сосок? – не меняя выражения лица, и все тем же «любезным» тоном поинтересовался Кирилл. – Вам какого не жаль? Левого или правого?

– Я…

– Ну, не хотите резать, и не надо, – пожал он плечами, словно бы соглашаясь с ее невысказанными вслух возражениями, и снова повернулся к столу. – У меня есть и другие идеи.

Он поднял крышку футляра и, покопавшись в его лязгнувших металлом недрах, достал маленькие стальные плоскогубцы.

– Вот, к слову, Дарья Дмитриевна, настоящая льежская сталь! Коккериль[17]. Тут вот и клеймо заводское имеется, – указал Кирилл пальцем на матово поблескивающую поверхность инструмента. – Как думаете, Дарата Довмонтовна, что вы почувствуете, если я сожму этим ваш сосок?

– Я… – но она от ужаса и говорить-то толком не могла. Слова произнести не умела, даже прохрипеть.

– Я… – получалось ужасно. Вернее, не получалось вовсе.

– Для начала вы, госпожа капитан-инженер первого ранга, вульгарно описались. А что будет, если я вам ваш янтарный мундштук в задницу воткну?

Грета Ворм

Искусство имперсонализации всегда давалось Грете с легкостью, совершенствуясь с годами и достигнув, в конце концов, таких вершин, что и самые зловредные критики – имея в виду Карла Мора и Марка де Вриза – вынужденно признали свое поражение. Посрамленные, они лишь подтвердили очевидное – каждый на свой особенный лад, – что «чугунной задницей талант не заменишь», и что «качество в обычном случае бьет количество». Однако Грете важны были даже не сами слова, а сопутствующие им эмоции. И она свое получила. Напилась их «дружеским» раздражением, что упырь кровью.

И вот, не прошло и четверти часа с тех пор, как она пообщалась с той, кого даже мысленно предпочитала пока называть темным дитя, а Грета избавилась уже и от роскошного платья и туфель, и от нерядовых бриллиантов. Переоделась горничной, – уложив случайную жертву своих быстро меняющихся планов спать в кладовке до утра, – и без остатка растворилась в том безликом и незаметном мире, что окружал, поддерживая и обеспечивая всем необходимым, другой мир – тот, в котором жили и развлекались гости клуба «Домино». Теперь она была никем, став инкогнито и потеряв для окружающих и облик, и значение. Такое положение вещей было и само по себе чем-то сродни волшебству, но главное в другом – сыграв в несложную игру «притворись другим», Грета обрела полную, если не сказать, абсолютную свободу.

Прежде всего она прошлась по клубу, а он оказался куда больше, чем могло показаться при беглом осмотре. Исследовала неторопливо и со вкусом некоторые потаенные секреты зазеркалья, и совсем взялась было за любезное ее сердцу изучение обычаев и нравов русского народа, как вдруг почувствовала, что дела пошли совсем не так, как ожидалось. Разумеется, это был эвфемизм. Дела пошли хуже некуда. Но, находясь в поиске, Грета «глушила» эмоции, заменяя истинные смыслы ложными. Отражение реальности в ее сознании становилось тогда блеклым и несколько выцветшим, но зато и не мешало охотиться. А что случается, когда тобой управляют чувства, она знала не понаслышке. Представляла себе, что может случиться, если позволить «девичьим глупостям» взять верх над прохладным безразличием охотника.

Связь, которую Грета ощутила намедни в трактире «Нордия», оказалась не ложной. И более того, эти эфемерные узы менялись и крепли в течение всего прошедшего дня, становясь тем, чем и должны были быть все эти годы. Творец и создание ведь не суть лишь два «лица», образующие пару. Их связь, их партнерство неразрывны и носят вполне определенный характер. Короткий разговор возле рояля, состоявшийся несколько часов назад, завершил процесс, инициированный нежданной и негаданной встречей, и теперь, когда ужас вошел в сердце Дарьи, Грета почувствовала его как свой собственный. Чуждое ее сути ощущение бессилия и страха Грета тем не менее опознала без труда. Для нее это был сигнал опасности, и действовать она начала немедленно.

План здания она успела изучить, прогуливаясь по ту сторону тени, а направление, что называется, считывала с листа. Дарья «голосила» во всю мочь – видно ей, и в самом деле, приходилось туго. Она ведь не просто испытывала страх, она билась – словно муха в паутине – в когтях всепоглощающего ужаса. Зато и «слышно» ее было хорошо, так что Грета оказалась на заваленном снегом балконе «Королевы Роз» как раз тогда, когда господин Коноплев произнес весьма многозначительную фразу – «А что будет, если я вам ваш янтарный мундштук в задницу воткну?»

«Это что, у них теперь такой стиль общения?» – удивилась Грета, полагавшая, что за двадцать лет «куртуазный» стиль так драматически измениться не может. Впрочем, долетевшие до нее эмоции Дарьи указывали на то, что фраза произнесена мужчиной всерьез, и понимать ее следует дословно.

«Извращенец! – усмехнулась Грета, готовясь к вторжению. – Нашел чем пугать! Такой мундштучишко в сечении не больше чем полперста будет. Нормальный зад его и не почувствует!»

В сущности, войти в гостиную «Королевы Роз» через занавешенную портьерой стеклянную дверь было делом техники. Причем не какой-нибудь там запредельно высокой и изощренной, а самой что ни на есть простой. Удар левым плечом, и через мгновение… ты уже барахтаешься на полу, запутавшийся в гобеленовых драпировках, усыпанный, как елка конфетти, осколками битого стекла. Впрочем, вопрос – как ударить, куда и зачем? Если знаешь ответы, проблем не возникнет. И Грета знала их все как «Отче наш», однако применять свои знания на практике не стала. Обстановка в гостиной неожиданным образом переменилась, и она решила «обождать за дверью».

Дарья Дмитриевна Телегина

– …А что будет, если я вам ваш янтарный мундштук в задницу воткну?

Как ни странно, эта последняя угроза вызвала у Дарьи самую странную реакцию, какую она могла от себя ожидать. Ей стало смешно, и она рассмеялась.

– Я сказал что-то смешное? – нахмурился обернувшийся на ее смех Кирилл.

– А сам не заметил? – вопросом на вопрос ответила Дарья, дивясь одновременно на себя и недоумевая, откуда бы взяться вдруг такому брутальному пофигизму. Вроде бы только что она пребывала в истерике, а сейчас, глядишь ты, умело заговаривает противнику зубы.

«Я что делаю?!» – поймала она себя на какой-то странной, как бы и не своей мысли, но времени на опыты в интроспекции у нее не оставалось.

– Нашел чем пугать! – усмехнулась она, чувствуя, как успокаивается сердце и выравнивается дыхание. – Ты же видел мой мундштук! Он не более полуперста в сечении. Нормальный зад его и не почувствует, как полагаешь?

– Глупости! – Кирилл замер, прислушиваясь к чему-то, слышному, должно быть, ему одному. – Так ты, сука, выходит, не одна? – почти удивленно произнес он через мгновение.

– Кому сука, а кому госпожа капитан первого ранга! – возразила Дарья. Она еще не поняла, что происходит, как не разобралась и с тем, откуда в ней вдруг взялась эта нелепая бравада. Однако почувствовала – ситуация меняется.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – Мужчина появился в гостиной совершенно неожиданно. Казалось, вышел из сгустившейся в углу тени. Когда и как он проник в «Королеву Роз», можно было только гадать. Но Дарье сейчас было не до этого.

– Браво! – Судя по всему, Кирилл не испугался. Во всяком случае, своих эмоций не показал. – Мне поднять руки?

– Не совсем, – мужчина сделал еще один шаг к свету, и Дарья увидела в его левой руке револьвер. – Руки за голову, господин майор! Дарья Дмитриевна, вы в порядке?

– Почти… а вы кто?

– Я офицер контрразведки, – мужчина подошел к ней и, не выпуская из поля зрения, медленно – без резких движений – закладывающего руки за голову Кирилла, стал резать на Дарье веревки. Делал он это споро, но ни разу при этом на Дарью не взглянул. Двигался быстро, нож держал в правой руке, а в левой по-прежнему сжимал короткоствольный – какой-то курносый, но оттого не менее опасный – револьвер. – Я вас прикрывал, ваше высокоблагородие, с самого Туруханска за вами шел. Очень нам, видите ли, не понравился господин Коноплев. И не зря, как выяснилось. У а шу ретре джуа?

– Что вы сказали? – не поняла Дарья.

– Это по-ханьски, – коротко бросил контрразведчик, обрезая последнюю стяжку. – Я…

Но договорить не смог. Раздался тихий свист – или это было просто шуршание воздуха? – и так и оставшийся безымянным офицер выронил оружие, хватаясь за горло. Послышались булькающие звуки, и сквозь сжавшиеся на горле пальцы полилась кровь. Контрразведчик захрипел и осел на пол.

– Он спросил меня, прав ли он? – Кирилл опустил руки и взглянул на контрразведчика. – Он мертв, Дарата Довмонтовна, и вам более помочь не сможет. Хорошая попытка, но всего лишь попытка.

Дарья перевела метнувшийся к Кириллу взгляд на безымянного офицера. Тот упал на спину и несильно сучил ногами. Кровь заливала пол, подтекая под тело.

– Так ты китаец? – Дарья поискала взглядом виновника случившейся перемены и почти не удивилась, найдя его в дверях спальни. По-видимому, там, в спальне, он до сих пор и прятался. Или проник туда недавно через черный ход.

«Не повезло…» – Но мысль эта отчего-то Дарью не расстроила.

– Так ты китаец?

– Есть разница?

– Цинский шпион! – кивнула Дарья, сообразившая уже, откуда ветер дует. – Ну, надо же! И целый майор!

– Вообще-то, правильнее – полутысяцкий, как ты, верно, знаешь, – дернул губой Кирилл. – И вернись, ради бога, в кресло. Не будешь же ты со мною драться? Или будешь?

– Не будет! – этот новый голос заставил Кирилла вздрогнуть. А вот Дарья не удивилась. Чего-то в этом роде она как будто с пару минут уже и ожидала.

Быстрое движение за спиной убийцы. Треск ломаемых позвонков, – Дарья так и не поняла, откуда ей известно, что это за «щелчки», – и между Дарьей и Кириллом появляется типичная горничная в темном платье и темном же чепце.

– Значит, полутысяцкий! – голос Греты ни с каким другим не спутаешь! Особый голос. Красивый. Опасный. – Вы меня, Кирилл Иванович, прямо-таки озадачили. Целый цинский майор, и где?

Вместо ответа Кирилл ударил. Ну, это только так говорится, ударил. На самом деле он просто исчез из поля зрения Дарьи, и у нее от неожиданности и мгновенно вернувшегося ужаса даже сердце провалилось. Однако испугалась она зря.

– Хорошая попытка, – похвалила Грета.

Каким-то образом – неизвестно когда и как – Кирилл снова возник в обычном пространстве и времени. Но теперь он лежал навзничь, а Грета сидела на нем, держа за горло двумя пальцами левой руки – указательным и большим.

– Дай мне закурить и иди – сказала она, обернувшись к Дарье. – На постоялый двор не ходи. Деньги есть? – спросила, как бы озаботившись, и тут же посмотрела на Кирилла. – Не суетись, китаец! Сделаю больно… – голос прозвучал отнюдь не равнодушно. В нем чувствовалось предвкушение, которое безошибочно опознали и Дарья, и Кирилл. Дарья от этой интонации похолодела, а Кирилл проявил волю к сопротивлению и тут же за нее поплатился. Что и как сделала Грета, Дарья не заметила, но, если только что у Кирилла было чистое лицо без синяков и царапин, то в следующее мгновение оно уже оказалось залито кровью.

– Что? – непроизвольно подалась вперед Дарья, услышав крик Кирилла, перешедший после тычка в горло в хриплый стон.

– Пустяки! – улыбнулась Дарье давешняя пианистка. – Я ему губу вырвала. Для острастки, – объяснила она опешившей Дарье и нахмурилась. – Не любишь крови? Ладно! Дай папиросу и уходи! Встречаемся в десять на Фурштатской. И не дури! Я тебе не враг, а друг! Притом единственный! Помнишь, поди, Марка? Так я за него, если ты еще не поняла!

Дарья кивнула, не в силах произнести ни единого слова. Она быстро нашла на столе коробку папирос. Достала одну, протянула Грете и дала прикурить, воспользовавшись стоявшей на каминной полке бронзовой зажигалкой.

– Прощай, Кирилл! – сказала она, выходя из гостиной в коридор. – До встречи, госпожа Ворм!

Последнее, по-видимости, предназначалось Грете, но думала Дарья не о ней, а о Марке, об их последней встрече, и о том, что было обещано, но так и не сбылось…

– Ну, вот мы и на месте, – сказал Марк, останавливая паромобиль у неприметного домика в лесу. – Не передумала? А то смотри, пути назад не будет!

– Не передумала! – буркнула Дарья. Ей не о чем было жалеть. Будущее обещало куда больше, чем прошлое. И в этом контексте ей было глубоко наплевать и на родных, которые не были ей так уж близки, и на Родину, которая так легко отказалась от ее услуг.

– Ну, ну… – Марк достал ее из салона, легко поднял на руки и отнес в дом. – Я положу тебя на кровать, – по-видимому, он видел в темноте, еще одна способность, о которой Дарья даже не подозревала. – Вот… Сейчас я зажгу свет.

Он действительно чиркнул спичкой и споро засветил пару керосиновых ламп.

– В доме натоплено, но я, пожалуй, растоплю печь снова, – Марк двигался легко и быстро. Слова произносил только для того, чтобы не молчать. Просто комментировал свои действия.

– Так… Ну, и одеялом прикрыть… Тебе может стать холодно… – он присел рядом с кроватью. – Я не знаю, как все пойдет, – сказал, глядя ей в глаза. – Это ведь чудо… Практически магия, и ты первая, для кого я это делаю. Редкая вещь даже там, откуда я родом. Поэтому могу только повторить то, что уже говорил. Будет больно… Впрочем, мне тоже… Я ведь тебя буду как бы рождать наново… Не как у женщин, но больно. Не важно. Будет больно и грязно… Но зато потом… Потом из гадкого утенка вырастет великолепный лебедь!

– Обещаешь?

– Да! – твердо кивнул он. – Ты потеряешь сознание, но когда очнешься, я буду рядом и помогу.

– Я тебе верю! – слова давались с трудом, парализованные мышцы едва подчинялись, но Марк обещал излечение…

«Нет, он обещал не исцеление, а новую жизнь!» – и в этот момент ее тело, скорченное и твердое, словно северное деревце, привыкшее к жестоким ветрам, обдало первой волной боли…

Глава 2

Крутой поворот

25 декабря 1929 года, нейтральная территория Водская Падь, Вольный город Ландскрона

Карл Мора

В конце концов, как это уже случалось раньше, Грету занесло, и она едва успела позвать на помощь. Позвала Карла, хотя могла бы – для разнообразия, – обратиться к Марку. Однако Марка Грета, похоже, по-прежнему побаивалась, а вот с Карлом чувствовала себя вполне комфортно.

– Иди! – приказал он ей, оглядев «поле боя». – Иди, Грета! И не высовывайся пока. Отдыхай!

«Отдыхай…»

Ну, что ж, так распотрошить цинского офицера – большого умения не надо. Одной старательностью можно обойтись, но Грета, очень может быть, себя не контролировала. Вернее, не вполне контролировала. Пошла бы вразнос, просто порвала бы мужика на тряпки, а так – да. Потрудилась, устала, но убила все-таки не сразу и умучила не без пользы. Однако теперь ей следовало отдохнуть, а то потянет на кровь – не остановишь. А Ландскроне еще один серийный убийца никак не нужен. Он никому не нужен. Даже Карлу, который вполне мог представить себя в роли нового Джека Потрошителя. Забавно, наверное, но бессмысленно. А Карл неразумных действий стремился не совершать. И другим не позволял. Грете, например.

Он прошелся по гостиной, разглядывая с умеренным интересом тела и разбросанные вещи. Собрал портмоне и документы, просмотрел и отложил до времени. Осмотрел оружие, но ничего ценного не нашел. Интересные вещи, впрочем, обнаружились в черном кожаном футляре от гавота. Хороший футляр. Дорогой. Отменная работа, шлифованная кожа, серебро. А внутри коллекция отмычек, набор механика-универсала для работы со сложными, но малогабаритными машинами, и небольшая, но впечатляющая коллекция пыточного инструмента, включая шприцы и весьма продвинутую допросную химию.

«Недурно!» – Карл добавил найденные в гостиной документы и портмоне и закрыл футляр. Его он предполагал забрать с собой. А пока следовало исследовать спальню. Цинцы люди практичные и таскают с собой массу полезных и «необходимых в хозяйстве» вещей. К тому же они патологически влюблены в вычурную технику, и Карл прикинул, что вполне может найти здесь несколько особо впечатляющих экспонатов для их общего с Марком и Гретой музея. И, разумеется, не ошибся.

В спальне Карл нашел футляр с гогглами венецианской работы. Бронзовые, покрытые тонкой резьбой и накладками из черненого серебра, это были весьма замысловатые гогглы с телескопическим прицелом под левый глаз и бифокалом под правый, позволявшим исследовать отпечатки пальцев и рассматривать микроскопические детали наподобие часовых.

«Хорошая вещь!» – уважительно кивнул Карл и спрятал оптический прибор в карман.

Следующей находкой оказался трехлинейный[18] офицерский револьвер-трансформер системы Карнбах-Пластун. Сейчас он был в сборке с кургузым смешным стволиком для скрытого ношения. Из такого недомерка да еще со спецпатроном под ослабленный пороховой заряд стрелять можно только в упор или по неподвижной цели. Самое то для действий в помещениях. Другое дело «винтовочный» восьмигранный ствол длиной в аршин, спрятанный в рукоять зонта. Вот в комплекте с ним – да еще с развернутым на максимум телескопическим прицелом в гогглах – стрелять из «карнбаха» можно и на триста сажен[19]. Но и патрон для такой стрельбы требуется усиленный.

Карл повертел оружие в руках, прикинул, как стал бы сбивать из «пластуна» подвижную низко летящую цель – решив между делом, что фламандская подкалиберная пуля с сердечником из деплеталя[20] подошла бы для этого как нельзя лучше, – и совсем было вознамерился собрать карабин, но вовремя сообразил, что порыв неуместен. Время позднее. Снаружи наверняка уже светает, а в «Королеве Роз» следы ужасающей резни. Оставаться и далее в этом вертепе – верх легкомыслия. Как всегда, главное – понять «суть происходящего», остальное – дело техники. Для человека, напрочь лишенного чувства самосохранения, Карл на редкость хорошо научился выживать. Отсутствие страха он заменял здравым смыслом и логикой. Получалось неплохо. Так случилось и на этот раз. Сообразил, что к чему, оценил риски, начал действовать.

Карл быстро, но систематически затер следы и отпечатки пальцев Греты, да и за собой прибрал тоже. Переоделся в один из костюмов покойного господина Коноплева, оказавшийся ему почти впору, и в его же уличные ботинки, и, бросив свою забрызганную кровью одежду в камин, вышел из «Королевы Роз», прихватив с собой футляр для фагота, длинный зонт и небольшой саквояж светлой кожи.

«Пожалуй, – думал он, поскрипывая снегом в направлении станции надземки, – можно будет сделать для цинских трофеев отдельную витрину».

Дарья Дмитриевна Телегина

Остаток ночи она провела в суомском готеле «Гоглант». Не спала, разумеется. Куда там – спать! Взяла номер с ванной – благо в поясном кошельке «завалялось» триста рублей золотом, – села в горячую воду, «набулькала» полстакана старки и выпила залпом.

«Как парное молоко…» Или как нарзан.

Выпила, не чувствуя, что пьет, взглянула с удивлением на пустой стакан.

– Ну, надо же!

Пятидесятиградусный алкоголь не забирал. Даже не пронял как следует.

«В десять на Фурштатской…»

Тем не менее налила еще полстакана и вдруг вспомнила, как Грета вырвала Кириллу верхнюю губу.

«Ужас какой!»

И в самом деле, ужас. Но и то, что случилось с ней за считанные минуты до этого, тоже ведь не «блядки на сеновале». Опоздай Грета хоть ненадолго, и, возможно, не сидела бы Дарья сейчас в горячей воде. В смысле, не смогла бы в ней сидеть.

«А если бы ее и вовсе рядом не оказалось? Если бы они вообще не встретились, тогда что?!»

Вот это уже был настоящий ужас. И не просто «ужас, ужас, ужас, ужас!», как в старом анекдоте про шлюх, а подлинный, забирающий человека целиком и полностью – кромешный ужас. Воображение-то у Дарьи было о-го-го какое! Всем бы такое! Но не в данном случае. Представив последствия своей опрометчивости, Дарья опрокинула в рот и вторую порцию старки. Но и та прошла, на удивление, нечувствительно. Так что о факте «опрокидывания» Дарья узнала, что называется, постфактум, отставив стакан в сторону, чтобы закурить.

– Н-да…

Руки тряслись – но явно не с перепоя, – в ушах стоял гул, однако голова не кружилась, и перед глазами не плыло.

«Вот же дура! А еще штаб-офицер!»

Получалось, ума у нее было ровно столько, сколько нужно, чтобы математикой заниматься. На все остальное даже обыкновенной предусмотрительности не нашлось.

«И ведь предупреждали!»

Разумеется, предупреждали: контрразведка только что плешь всем офицерам Арсенала не проела. И объясняли доходчиво, и рассказывали – «без утайки», – и пугали, чего уж там, как детей в ночном. А она возьми да забудь все, чему учили и о чем предупреждали. Легла под выблядка цинского и думала, что крутая, как Красноярские столбы.

«Случай…»

Случай и есть. И случай этот зовут Грета, но Грета…

«Грета знает про Марка… и про меня…»

Невероятное знание Греты должно было иметь объяснение, но ничего путного в голову, увы, не приходило. Однако же факт – Дарья «чувствовала» Грету точно так же, как некогда Марка.

«Кто она?» – но для того, чтобы сказать, кто такая эта Грета, следовало прежде объяснить, кто таков Марк, и что в нем такого особенного. Однако про Марка Дарья не знала ничего. Даже того, человек ли он?

«Человек, наверное…» – подумала она неуверенно, вновь наполняя внезапно опустевший стакан.

«Возможно, человек».

Однако могло случиться и так, что всего человеческого в Марке одна лишь наружность. В то давнее теперь время, когда они встретились, мысль эта не раз навещала Дарью, и однозначного ответа на этот странный вопрос она так и не получила. Даже «метаморфоза» не расставила точек над «i». Не зная истинной природы вещей, за чудо можно принять и взрыв снаряда, и уж тем более эффекты «технической левитации».

– У тебя, Дари, светлая голова. – Марк сидел напротив, курил трубку, смотрел сквозь дым. – Острый ум… Ракицкий сказал «мужской»? Дурак он этот Ракицкий, хоть и профессор. У тебя не мужской ум и не женский. У тебя ум математика. Дар божий. Интеллект огромной мощи, и то, что он «живет» в голове женщины, это всего лишь факт биографии.

– Исключительный факт, – выдавила Дарья, чувствуя, как стекает из угла рта вниз по подбородку очередная струйка слюны.

– Женщины-математики твоего уровня редкие птицы, – не стал спорить Марк.

Он был единственным, кто смотрел ей в лицо без сострадания и печали. Кто воспринимал ее такой, какая есть, не испытывая – во всяком случае, так представлялось – никакого особого неудобства, то есть без ущерба своему эстетическому чувству.

– Тем не менее, полагаю, что ум твой все-таки более женский, чем мужской, хотя ты и умнее абсолютного большинства мужчин. Быть женщиной не оскорбление, Дари. Вот что я хотел сказать.

– Я не женщина, – возразила Дарья. – Я урод.

– Одно другому не мешает, – отмахнулся Марк и достал из внутреннего кармана пиджака маленькую серебряную фляжку. – Ты инвалид, Дари. С этим не поспоришь, но ты женщина-инвалид. Это тоже факт.

Он отвинтил крышечку и сделал маленький глоток.

– Очень крепкий напиток… Почти девяносто градусов.

– Спирт? – спросила она.

– Нет, но по содержанию близок к тому, чтобы быть им. Шдэрх.

– Что? – не поняла Дарья.

– Этот напиток называется. Шдэрх, – объяснил Марк. – Это не по-русски, а в переводе что-то вроде «Грозового перевала». Да, пожалуй, так и есть – «Грозовой перевал».

– Где? – ей трудно было произносить длинные фразы, и везде, где возможно, она ограничивалась короткими.

– Далеко, – вздохнул Марк, пряча фляжку в карман. – Ты не знаешь.

Такое возникало иногда в их беседах. Они набредали на тему, которая была Марку неприятна, или, что случалось чаще, он просто не хотел объяснять нечто, связанное с его прошлым. А оно у Марка было, надо полагать, ой какое непростое. Это Дарья знала наверняка. «Чувствовала». Хотя и не смогла бы, наверное, облечь это «знание» и это «чувство» в слова.

– Чувствуешь? – неожиданно спросил Марк.

Врать не хотелось. Хотелось говорить правду.

– Да.

– Ну, и что ты там «увидала»?

– Не знаю… словами… не объяснить.

– Попробуй! – сказал мягко, но по ощущениям, как если бы отдал приказ. Не ослушаешься, не убежишь.

– Две луны… – она смотрела на него с мольбой, ожидая если не похвалы, то хотя бы уверения, что не сошла с ума.

– Точно, – кивнул он после короткой паузы. – Две луны над тихой водой… «Сладкие воды»… У тебя, Дари, не только интеллект. У тебя еще и Дар. Талант немереный. Вот какое дело.

– Всё зря…

– Как знать…

Дарья очнулась, когда вода остыла. Сидела голая в просторной мраморной ванне, наполненной едва теплой водой, и держала в одной руке окурок папиросы, а в другой – пустой стакан. Бутылка старки успела опустеть, а когда и как это случилось, не вспоминалось, да и вспоминать не хотелось.

«Могла и утопнуть…» – но смерть отчего-то не пугала.

Дарья нехотя вылезла из воды, накинула на плечи махровый халат и вышла из ванной. Часы на каминной полке показывали четверть десятого. Если сразу же одеться и, не мешкая, приказать портье кликнуть извозчика, вполне можно успеть к десяти на Фурштатскую, и даже не запыхаться.

«Успею…» – подумала Дарья, начиная вытираться. От капель влаги на коже ее начал бить озноб, но от мысли, мелькнувшей вдруг в голове, пробило холодным потом. Она ведь могла опоздать на встречу. Прийти в чайную и не застать там Грету. И что тогда? Упустила Марка, упустит и Грету? Упустит свой шанс? Свою судьбу?

Страх, овладевший Дарьей, был так велик, что все остальное она делала в дикой спешке, приехав на Фурштатскую, 52 за пятнадцать минут до назначенного Гретой времени. Выскочила из паромобиля, едва ли не опрометью перебежала тротуар и, только увидев большие настенные часы в чайном зале, поняла, как быстро сюда добралась.

«Царица небесная!» – Дарья вздохнула и заставила себя успокоиться.

«Все будет хорошо!» – она села за столик у окна, улыбнулась через силу девушке, подошедшей, чтобы предложить меню.

– Соловецкий взвар[21], – сказала тихо и отодвинула кончиками пальцев брошюру меню. – И пряничков медовых махоньких… Есть у вас?

– У нас есть, – с улыбкой поклонилась девушка. – Ждать не заставим, через пять минут принесу.

– А курить у вас?..

– Можно, – девушка достала из кармана фартука и поставила на столешницу глубокую расписную плошку. – Вот! Это пепельница, если что. Просто наша хозяйка стиль соблюдает.

– И слава богу! – снова, но уже несколько более искренно улыбнулась Дарья. – Я этот стиль люблю.

Сама она была родом из Холмогор, так что Русский Север, кому бы он ни принадлежал – Новгороду или Вольным городам, – был ей родным. И уж точно, что после всего, что пережила этой ночью, пить китайский чай казалось неправильным.

«Не сегодня… не сейчас! Что?»

В просторном чайном зале об эту пору было немноголюдно, чтоб не сказать – пусто. Два-три посетителя, никак не больше. И вот один из этих любителей чая спозаранку встал неожиданно из-за столика у противоположной стены и шел теперь к Дарье. То есть, учитывая, как и на кого, он смотрел, у нее и сомнений не возникло, он шел к ней.

Смотрел неопасно, но пристально, словно бы изучал, оглаживал, но без страсти. Раздевал, но необидно. Просто исследовал, так, наверное, будет правильно.

Высокий, худощавый, но с первого взгляда видно – крепкий, выносливый и очень сильный. Лицо по-мужски красивое, вернее – интересное, значительное. Крупные правильные черты. Волевой подбородок, высокий, хорошей лепки лоб, длинный прямой нос. Глаза большие, но глубоко посаженные и оттого казавшиеся при первом взгляде меньше, чем были на самом деле. Карие, по-видимому, однако на расстоянии – почти черные. Волосы короткие, темно-каштановые. И одет хорошо. Дорого и со вкусом, но не в этом дело. Дело в том, как он смотрел, и что она чувствовала под его взглядом. И еще в том, как он шел. А шел он, как всякий молодой и здоровый мужчина его комплекции. Только вот Дарья видела иное. Она заметила почти незаметную здесь и сейчас особую грацию движений, которую ни с чем уже не спутаешь, если увидишь хоть раз. А она видела…

– Доброе утро, Дарья Дмитриевна! – мужчина подошел к столику и чуть склонил голову в вежливом приветствии. – Разрешите представиться! Карл Мора, к вашим услугам! Госпожа Ворм просила меня встретиться с вами этим утром.

– Она не придет. – Дарья не спрашивала, ответ был очевиден.

– Обстоятельства, – Карл пожал плечами, но Дарье показалось, что движение это нарочитое, а не естественное. Будь его воля, этот Карл не стал бы, наверное, вообще выражать свои чувства. Так ей представилось.

– Я понимаю, – кивнула она. – Присядете?

– Если позволите.

– Я настаиваю!

– Благодарю вас! – Он сел. Показалось, просто перетек из одного состояния в другое. Стоял, теперь – сидит.

– Она?..

– О, вы не должны беспокоиться! – чуть приподнял он ладонь, мог бы, впрочем, и не стараться, Дарья его и так поняла. – С Гретой все в порядке. Просто она… Как бы это сформулировать? Перенервничала? Да, пожалуй, что так. Нервное напряжение, бессонная ночь, вино, кокаин… Вы меня понимаете?

– Да.

– Ваш заказ, сударыня! – подошла давешняя девушка, начала расставлять угощение.

– Что это? – кивнул мужчина на чайник.

– Соловецкий взвар, – услужливо улыбнулась ему девушка. – Не желаете попробовать?

– Там ягоды?

– Да, сударь, там…

– Какие?

– Брусника, смородина, клюква, – стала перечислять Дарья. – Что еще?

– Морошка и калина, – подсказала девушка.

– Звучит заманчиво, – шевельнул верхней губой Карл. – Заварите мне тоже. Нам, видите ли, предстоит долгий разговор, так что не помешает.

Он говорил по-русски правильно. Так стал бы произносить звуки русской речи тверич или москвич, но у Дарьи создалось впечатление, что он не русский. И дело не в имени. Просто интуиция подсказывала.

Карл Мора

– Вы знакомы с Марком? – неожиданно спросила женщина.

«Молодец, девочка! – отметил Карл. – Хороший вопрос. Правильный. Уместный. И вовремя».

– Да, мы знакомы.

– А Грета тоже с ним знакома?

– Да. Мы все давно и хорошо знакомы, – он говорил правду, поскольку не видел смысла лгать. Другое дело – детали, но о том, о чем не спрашивают, он рассказывать не обязан.

– Родственники? Друзья? – Дари смотрела на него с таким выражением, словно видела насквозь. Но он знал, она этого не может.

– Отчасти родственники, – ответил Карл, – отчасти друзья.

– Компаньоны, – добавил он через мгновение.

– Значит, про меня вы знаете?

– Да, Дари, знаю.

– Дари… Смешно, я и забыла это имя… – возможно, в ее голосе прозвучала грусть, но Карл не был в этом уверен. Он знал, что такое грусть. Мог объяснить, и даже показать. Однако опознать по интонации удавалось не всегда, а лицом девочка владела на редкость хорошо.

«Ладно, примем за грусть!»

– Хотите, чтобы я называл вас Дарьей?

– Да, пожалуйста.

– Что ж, – согласился Карл, – значит, Дарья.

– Знаете… Он рассказывал?

– Я был в курсе с самого начала, – счел необходимым объяснить Карл. – Поддерживал его в решении помочь вам, забрать к нам.

– К вам?

– Это два вопроса, не правда ли?

– Правда, – признала женщина.

– Я на них отвечу.

– Многообещающее начало.

«Сарказм? Лучше бы Грету не заносило! Она понимает такие вещи, а я нет. И потом, она женщина, а я…»

Карл не любил об этом думать. Он испытывал чувство дискомфорта, признавая истинную природу своего Я. Человеком он себя не считал, но к определенному мнению по поводу альтернативы так и не пришел.

– Все должно было закончиться иначе, – сказал он, словно бы и в самом деле, оправдывался, одновременно испытывая по этому поводу нечто, что можно было бы назвать «раздражением». – Но обстоятельства…

– В который раз оказались сильнее нас.

– Не так, – возразил Карл. – Если бы Марк остался, вас не было бы нынче в живых.

– А он? – нахмурилась женщина.

– Возможно, тоже, – Карл не хотел ее обманывать, – но не факт. Марк живучий, да и вообще… Справиться с Марком это надо быть чем-то серьезнее номадов[22].

– Номадов?

– Так мы называем тех, кто сорвал тогда наши планы. Номады.

– А вы?

– Это второй ваш вопрос, не так ли?

– Да, вы правы.

– Знаете слово «фрилансер»? – спросил тогда Карл.

– Да, – ответила женщина.

– Тогда представьте себе группу людей, которые живут сами по себе, – попробовал объяснить он. – Вне государств и обязательств, вне иерархии…

– Так не бывает, – покачала она головой.

– Бывает, – Карл достал сигару и повертел ее в пальцах. – Вопрос лишь в соотношении уровня потребностей и возможностей. А наши потребности, Дарья, с лихвой покрываются имеющимися в распоряжении сообщества возможностями. Вот и судите! Однако мы все-таки не боги, свои ограничения есть и у нас. И одно из них – номады. Они наши конкуренты и наш естественный враг. И в тот раз на кону стояли ваша жизнь и жизнь Марка. Он решил увести погоню за собой и, похоже, преуспел.

– Да… Я… – женщина явно не знала, что сказать.

– Вы живы, – напомнил Карл. – Молоды и красивы, здоровы, наконец.

– Да, но я… я думала…

– Я слышал, Марк может вскружить голову любой женщине… – осторожно сказал Карл. Ему было неприятно об этом говорить, поскольку Марк был ему куда ближе, чем любая из всех этих женщин, и важнее, разумеется.

«Вот разве что Дари…»

– Я догадывалась, что он тот еще Дон Жуан, – мягко улыбнулась женщина, – но сердцу не прикажешь.

– Да, тут и спорить не о чем, – согласился Карл. – По сути же вашего вопроса…

– Которого из двух? И, к слову, я ведь их даже не озвучила. Мысли читаете?

– Нет, разумеется. Это было бы любопытно, но, увы, недостижимо. Не читаю. Догадался, вычислил. Такой ответ вас устроит?

– Да. Извините!

– Не за что, – Карл снова обозначил пожатие плечами. – Вы в своем праве. Но вернемся все-таки к теме разговора.

Тут их прервали ненадолго, но оно и к лучшему: пока официантка расставляла перед ним чайные принадлежности, Карл раскурил сигару, и к разговору приступил уже во всеоружии. С дымящейся сигарой в одной руке и парящей кружкой взвара – в другой.

– Мы живем коммуной. Знаете значение этого слова?

– Я же из Тартара, Карл, – усмехнулась женщина. – У нас коммунисты в правящую коалицию входят. И коммуны учредить обещают. А у вас, значит, коммуна уже есть. И как оно?

– На нашем уровне благосостояния вполне сносно.

– Могу представить.

– Не можете, – возразил Карл. Он знал, о чем говорит. – Но там, с нами, вам было бы лучше, чем здесь, с ними.

– С ними это с тартарцами?

– С людьми, – пора было расставлять точки над «i».

– А вы что же, не человек?

– Не знаю, – Карл счел необходимым чуть покачать головой, как сделал бы на его месте не уверенный в своих словах человек.

– То есть как? – вскинулась Дари. – Так не бывает!

– Скажем, так не должно быть, – попытался внести ясность Карл, – но допускаю, что запутал вас из-за своей любви к философии. Я, видите ли, склонен к размышлениям на философские темы, и один из наиболее интересных для меня вопросов как раз и касается определения человечности.

– Дефиниция человека? – недоверчиво переспросила Дари.

– Что вас удивляет? – пыхнул сигарой Карл. – Человек – суть эмпирический объект, так отчего бы его не определить?

– Хорошо, – Дари отпила немного взвара и потянулась за новой папиросой. – Хотите сказать, что в вашей компании, то есть, простите, в вашей коммуне объединены не только те, кого с определенностью можно назвать человеком в узком, практическом смысле этого слова?

– Вы умница, Даша! – кивнул Карл, испытывая некоторое подобие гордости за собеседницу и в то же время род облегчения оттого, что разговор начал входить в конструктивное русло. – Именно так и обстоят дела. Очень разные персонажи. Но тем не менее мы уживаемся. И неплохо, как мне кажется. Главное, не мешать. Не вмешиваться без нужды. Не агитировать и не пропагандировать. Не проповедовать. Позволить каждому оставаться самим собой и жить так, как хочется.

– А разве это возможно? – снова удивилась Дари. – Собрание индивидуалистов? Но где же тогда коммуна?

– Коммуна в данном случае есть неизбежное зло. Общежитие в целях выживания, вы понимаете? И Марк предполагал забрать вас к нам. Вы математик, светлый ум, вам с нами будет куда интереснее.

– Но не безопаснее? Что там с вашими номадами?

– Безопасность понятие относительное, – объяснил Карл. – Кирпич может упасть где угодно и на кого угодно. В фигуральном смысле, разумеется. Но у нас вам будет куда безопаснее, чем здесь, во всех смыслах комфортнее, да и интереснее, чего уж там!

– Приглашаете?

– Повторяю приглашение, которое вы, напомню, уже однажды приняли – двадцать лет назад.

– Марк…

– Он не постарел, если вы это имеете в виду! – Сейчас Карлу стало легче вести разговор: чуть меньше эмоций, чуть больше здравого смысла.

– Это то же, что у меня?

– Разное, но похожее. Вы ведь не старитесь… пока.

– А когда начну?

– Не знаю. – И это была правда. Метаморфанты – редкие птицы, никто не знает, как и что с ними происходит после нового рождения. Одно очевидно – живут они долго, если, конечно, не пресечь их линию жизни каким-нибудь решительным жестом.

– И там… у вас…

– Все со странностями, – улыбнулся Карл. Сто часов упорных тренировок в зеркальном шаре не пропали зря, улыбался он почти естественно и по-разному в разных обстоятельствах.

– Чего хотели номады? И вообще, кто они такие? – правильные вопросы, уместные, необходимые.

– Они, как мы, но живут не коммуной, а стаей.

– Племенем? Организацией? – предположила Дари.

– Стаей! – Карл не хотел ее пугать, но от правды не скроешься.

– Что им нужно?

– Полагаю, вы, Дарья. Им нужны были вы, но, к счастью, они не знали, что именно ищут. Искали артефакт – изделие, произведение, образец, – а не живую плоть. Оттого и кинулись за Марком, а на вас и внимания не обратили. Однако второй раз могут и не ошибиться, как думаете?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Поэтому давайте обсудим оставшиеся вопросы, допьем чай, и в путь.

– Почему он не вернулся? Потом… Двадцать лет – это большой срок.

– Не такой уж и большой, – вздохнул Карл. Вздох получился отменно, хоть на сцене выступай, но суть дела он не менял. Надо было ее искать! Карл знал это твердо. Однако сначала было не до того, а потом – при беглом изучении вопроса – пришли к выводу, что Дари не выжила.

– Мы думали, что вы не пережили трансформацию, – сказал он после паузы.

– А я выжила.

– Вижу… А кстати, почему Дарата Эгле? И почему Дарья?

– А вы разве не знаете? – удивленно раскрыла глаза женщина. – Марк оставил там… в том домике… Он оставил одежду, деньги и документы… Паспорт на имя баронессы Дараты Эгле из Великого княжества Литовского. Я по этим документам и в Геттингене училась, и на службу в Тартар нанималась. А тамошние флотские чиновники предложили зваться на русский лад. Вот и стала я снова Дарьей. Дари-то это уменьшительное как раз от Дарьи. Ну а потом замуж вышла, за инженера-мостостроителя – Ивана Телегина – и все, метаморфоза свершилась. Стала я русской тартаркой Дарьей Дмитриевной Телегиной. Там и карьеру сделала, оттуда и в Ландскрону приехала…

Дарья Телегина

– Куда теперь? – они вышли из чайной и неторопливо прогуливались вдоль улицы. Впрочем, улицей Фурштатскую называли только местные и те по привычке. Дань традиции, и ничего больше. Если не знать, что улица, любой скажет, что бульвар. В весеннюю пору, тем более летом, тут, верно, замечательно красиво. Кроны деревьев, трава на газонах, цветники… Но Дарья отчего-то попадала в Ландскрону исключительно осенью или зимой.

«Не везет…»

– Куда теперь?

– В Юрьев, – не задумываясь, ответил Карл. – Здесь нам оставаться ни к чему. Не сегодня-завтра цинцы нагрянут, да и свои правоохранители в Ландскроне строгие, а вы, Дарья, за собой три трупа оставили. Я имею в виду в «Домино».

– Два, – поправила его Дарья. – Или господин Коноплев тоже в ящик сыграл?

– Преставился, – подтвердил Карл. – И хотя это не ваших рук дело, видели-то в клубе именно вас. И на постоялом дворе вы с Коноплевым были вместе, так что не стоит, я думаю, задерживаться.

– А как же Грета?

– За нее не волнуйтесь, она сама о себе позаботиться может. Видели, чаю, как она умеет? Так это еще не высший пилотаж, а так – первый подход к снаряду. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – призналась Дарья, почувствовав, как мороз пробегает по позвоночнику. Вспоминать ночные ужасы не хотелось ни разу. Хотелось все это забыть.

– Значит, в Юрьев… – сказала она, чтобы не молчать. – А с документами как быть? Литовцы наверняка визы потребуют, а у меня даже паспорта с собой нет.

– Нет и не надо, – равнодушно бросил Карл. – Мы нелегально въедем. Вернее, влетим. ПВО человеческое они построить еще не озаботились, так что, если зайти со стороны Чудского озера, да идти над самой водой…

– Да на рассвете… – подхватила Дарья, наслушавшаяся на службе и не таких сказок; авиаторам похвастаться, что девушке подкраситься. – На чем полетим?

– На виверне, – своим обычным, несколько равнодушным тоном бросил Карл, как если бы говорил о чем-то обыденном до крайности.

– На виверне? – удивилась Дарья. – У вас что, здесь своя виверна есть?

– Не у меня, – Карл взглянул на нее сверху вниз – он был, оказывается, даже выше, чем она подумала вначале – и кивнул, – но мне ее одолжат.

«Виверну? И кто бы это мог вам ее одолжить?»

Виверна, насколько было известно Дарье, являлась самой последней и наиболее засекреченной разработкой шведской фирмы «Сааб». Тяжелый штурмовик по классификации Народно-Освободительной армии Тартара, истребитель-бомбардировщик – в армиях Швеции, Литвы и Пруссии. Но дело не в этом. На полигоне Арсенала виверны до сих пор не было. Был новгородский аспид-тиран, был шведский василиск 7-й серии, был даже литовский авижунас, но виверны не было не только в Тартаре, ее не было ни у кого.

«Интересно девки пляшут, – пропела она мысленно, представляя себе не столько этих девок, сколько „виверну в кустах“, – по четыре прямо в ряд…»

– А порулить дадите? – спросила вслух.

– Умеете или просто из интереса? – Карл, похоже, не удивился, спросил по существу вопроса.

– Я вообще-то капитан первого ранга.

– Капитан-инженер, – поправил ее Карл.

– Я строю воздушные корабли, – это был сильный довод, но Дарья понимала разницу между конструированием и эксплуатацией. – Я пилотировала аспидов и василисков, думаю, и с виверной управлюсь.

– Ладно, – кивнул Карл, соглашаясь, – полетаем. А сейчас идемте, ради бога. Нам надо убраться с улиц. Не ровен час, кто-нибудь опознает.

– Мне кажется, я вас не задерживаю.

– А я не о вас, – Карл смотрел куда-то вдоль улицы, – да и не вам, собственно. Впрочем, – он словно очнулся от зачарованного сна, – не важно, возьмем извозчика, я думаю, – и резким взмахом руки остановил проезжавшего мимо «лихача» на поджаром «туземце» – английской самобеглой коляске с двигателем внутреннего сгорания.

– Отвези-ка нас, любезный, в Ораниенбаум, да побыстрей! – приказал Карл, едва они уселись позади извозчика и прикрыли ноги овчинной полостью. – С ветерком!

Ну, и помчались, благо дороги хорошие, а шоссе Ландскрона – Ораниенбаум – и того лучше. Ниже сорока верст в час стрелка тахометра[23] и не опускалась, почитай. Но, с другой стороны, чтобы на «туземце» и без ветерка, о таком ужасе Дарья даже не слышала никогда. Доехали быстро. Но в дороге Дарья не только успокоилась, чего и следовало ожидать от быстрой езды, но и проголодалась. Да и замерзла так, что хоть голой задницей на печь садись.

Однако до излишеств не дошло. Приехали в приятное место – сосны и ельник, а на опушке леса – резной терем, оказавшийся на деле постоялым двором. Подкатили к крыльцу, выгрузились и прямиком отправились в трактир, где им с Карлом и водки с мороза поднесли, и грибной похлебки – с пылу, с жару, то есть прямо из печи – в обливные миски плеснули. А похлебка – это каждый россиянин подтвердит – под хлебное вино тройной выгонки, да с костромским жирным сыром и белым духовитым – тоже, видать, только из печи – хлебом, идет влет. Миг, другой, а серебряная в завитках ложка уже скребет по обнажившемуся дну тарелки.

«Вот же бл…ь!» – подумала Дарья в раздражении, но, видно, она была не первой, кто «прибегал» в «Сосны» зимой да с мороза.

Половые, сменяясь, как заряжающие у казенника артиллерийского орудия, метали на стол все подряд: семгу холодного копчения, маринованных угрей и кетовую икру, пельмени с олениной и котлеты из медвежатины, ну, и водка, разумеется, лилась рекой. Крепкая местной выгонки, настоянная на морошке, она не пьянила, а согревала, дарила жаркую истому, которая, в конце концов, и уложила Дарью в постель, да так, что едва коснулась головой подушки, и все – отключилась враз.

26 декабря 1929 года, Великое княжество Литовское

Карл Мора

Пока Дарья спала, Карл съездил на извозчике в Ораниенбаум. Прошелся скорым шагом по гостиному двору, покупая вещи строго по списку, составленному еще в чайной на Фурштатской, и складывая покупки в два кожаных баула, которые тащил за ним «пароход» – самоходный паровичок с «релейными» электромеханическими мозгами. Получилось немного, хотя и недешево, так как жалеть местные «фантики» Карл не привык. Впрочем, никакой радости от хождения по лавкам он не испытывал. Относился к покупкам чисто прагматически: нужно, вот и покупал.

Закончив с вещевым довольствием, Карл наведался на телеграф и сообщил «Ингвару Ольгердовичу», что «попечением Всевышнего жив и здоров, чего и другим желает. А сам он нынче обретается в городе Ораниенбауме, на центральном почтамте, где и ожидает ответа в течение следующего получаса».

Текст выглядел вполне по-идиотски, но на нем настоял контрагент, и Карл не нашел нужным оспаривать требования «высокой договаривающейся стороны». Отписался и вышел на мороз. Дело шло к вечеру, но небо очистилось, и солнце заливало своими лучами заваленные снегом улицы. Снег искрился, воздух пах зимой.

Карл раскурил сигару и достал из кармана пальто фляжку с коньяком. Пара глотков и пара затяжек, а его – глядишь ты – уже зовут в контору. Оказывается «любезный друг Ингвар Ольгердович» соизволил ответить так быстро, что становилось ясно – аппарат Бодо стоит у Ингвара Ольгердовича едва ли не дома.

«Наверняка дома и стоит, а иначе как он смог ответить так быстро? Впрочем, кроме телеграфа существуют еще и телефоны. Сюда-то он позвонил, а не телеграфировал!»

– Здравствуй, Ингвар! – сказал Карл, выслушав цветистые приветствия Сени Шершня. – Я тоже рад тебя слышать. Встречаемся в полночь на мызе у твоего дедушки. Лады?

– Лады, – голос Шершня звучал уныло, но отказать Сеня не посмел.

Было это и в самом деле уныние или нет, но Карл решил считать прозвучавшее в словах Шершня настроение именно «унынием».

«Люди…» – подумал он с чувством, напоминающим сожаление.

Люди, где бы он их ни встречал – здесь или там, – озадачивали Карла своими эмоциями. В этом, если подумать, и заключалась их сила, и их слабость тоже. Чувства мешали им, но мешали они и Карлу. Ему приходилось все время корректировать свое поведение с поправкой на чужие эмоции, которых он порой не в силах был даже отождествить хоть с чем-то, известным ему по прежнему опыту. «Поверять алгеброй гармонию», выстраивая модель чувственного образа с помощью одной только логики, совсем непросто. И уж точно – не гарантирует от ошибок.

Ему потребовалось полчаса, чтобы «вычислить», куда и как ударит господин Торопов, известный также как Сеня Шершень. Вернее, основное время ушло на опознание самого факта предательства, а шверпункт своей обороны Карл мог назвать и без подсказки. Не знал он только одного – как быстро способны действовать те, кто прибрал к рукам вынужденно брошенные на произвол судьбы «старые связи». А они действовали быстро и решительно, вот только «шверпункт» на поверку оказался чем-то совсем не тем, чего ожидал от Дари Карл, и на что мог рассчитывать противник.

Постоялый двор представлял собой замысловатый терем с переменным количеством этажей, так что покои Дари, по случаю, находились аж на третьем. Оттуда – через окно, увлекая за собой осколки стекла и разбитую в щепки раму – один из нападавших и вылетел как раз тогда, когда Карл подъехал к «Соснам». Удар, резкий как выстрел треск и вслед за тем звон бьющегося стекла и заполошный вопль. Мужчина, что характерно, не просто выпал из окна, он из него вылетел. Пролетел по воздуху метр или два, отчаянно маша в пустоте руками – крыльев-то ему Бог не предусмотрел, – да и упал с ускорением десять метров в секунду за секунду. Шлепнулся о булыжную мостовую, разбрызгивая кровь на белый девственный снег, да и замер, то ли лишившись чувств, то ли отойдя разом в мир иной.

«Неплохо!» – Карл выскочил из локомобиля и с ходу бросился на стену.

Чем хороши эти бревенчатые хоромы, так это тем, что по их стенам можно идти, как по Новгородскому променаду. Карл оттолкнулся от декоративного гранитного ограждения, взлетел вверх и вдоль, уцепился кончиками пальцев за угол сруба повалуши и резким усилием мышц взметнул свое тело дальше и выше. А там уже и носком ботинка удалось подработать и левой рукой за карниз второго этажа уцепиться, и еще что-то где-то, но по факту Карл очутился на балконе третьего этажа так быстро, как только смог, а мог он так, как мало кто другой. Однако события развивались еще быстрее. Грянул выстрел, потом другой, третий, и, когда, вынеся телом раму балконной двери, Карл ворвался в спальню находившейся под его опекой женщины, все было кончено. Причем эксцесс, судя по тому, что увидел Карл, оказался исчерпан в связи с тем, что закончились желающие его продолжать. Один лежал на улице – под окном, двое других – в покоях Дари, и оба, что характерно, все еще были живы.

«Но ненадолго», – отметил Карл, стремительной тенью проносясь по огромной комнате. Краем глаза он отметил, что дверь не высажена, а открыта – «Ключом или отмычкой», – мебель сдвинута тут и там и порядком побита – «Дрались по всей комнате», – ковер залит кровью, как, впрочем, и находящаяся в диком беспорядке постель.

«Недурно!»

Дари стояла, прижавшись спиной к дальней стене, в левой руке держала какой-то устрашающих размеров револьвер – «И как ей только запястье не вывернуло?!» – а в правой трехрожковый шандал, тяжелое основание которого было заляпано кровью.

Итак, события, как понял Карл из своего вынужденно беглого осмотра, развивались по классической схеме. Трое нападавших, зная, что в апартаментах находится спящая женщина, беззвучно открыли дверь и вошли, намереваясь…

«Захватить! – понял Карл. – Они собирались захватить Дари и действовали соответственно».

При этом бандиты – а Карл уже догадался, что это не контрразведка и не спецназ – толком и не знали, кого берут и что ищут. Знали, по-видимому, – выяснив это простым опросом обслуги, – что в апартаментах находится молодая блондинка, и что наелась и напилась красотка с мороза так, что «лыка не вяжет» и «заснула еще по пути в номер». Так, собственно, дело и обстояло. По виду Дари больше двадцати пяти никогда не дашь, а о том, что ей уже близко к пятидесяти, никто в трезвом уме даже не подумает. Так что, да – молодая интересная блондинка, а значит, слабая женщина, и никак иначе. И, разумеется, осоловевшая от выпитого и съеденного. Карл ее у всех на виду сам в номер и отволок, поскольку ноги Дари тогда не держали. Подкашивались они, вот в чем дело.

Однако события прошлой ночи женщину кое-чему все-таки научили, и второй раз беспомощной жертвой обстоятельств она становиться не желала, да и «особые способности», дремавшие столько лет, начали оживать. От стресса, да и от общения с Гретой и Карлом тоже. Так что Дари своих неурочных визитеров почувствовала и встретила, как полагается. Все-таки чему-то она на армейской службе, видать, научилась. Пропустила всех троих в комнату, треснула замыкающего бронзовым шандалом по затылку, отобрала оружие, и… Тут, собственно, все и началось, но и закончилось быстро и без последствий.

– Одевайтесь, Дарья! – приказал Карл. – Сейчас народ набежит! Так что давайте, не тяните! У меня извозчик внизу, сразу и уедем. Пошел вон! – рявкнул он на какого-то сунувшегося в номер мужичка. – Ну же, Дарья, скорей! Вы молодец, хорошо поработали, и я бы хотел этой возможностью воспользоваться.

Он склонился над одним из раненых и посмотрел тому в глаза.

– Я могу забрать тебя с собой и показать, на что я способен, когда не спешу, – сказал Карл, удерживая зрительный контакт.

– Нас послал Герасим! – у бандита, заглянувшего через глаза Карла прямо в ад, не возникло даже мысли уходить в несознанку, он был готов к диалогу. – Сказал, вас двое – женщина и мужчина. Ты опасен, про женщину ничего не известно. Надо захватить и допросить.

– Что ищете?

– Ключ.

– Ключ? – переспросил Карл.

– Не… не так… Герасим сказал, Сойсшерст. Сказал, что на каком-то языке – на каком не помню – эта вещь называется «отворяющий двери». Ключ, значит…

– Ключ, – кивнул Карл. – А как выглядит этот ключ, Герасим сказал?

– Нет, – выдохнул со стоном бандит. – Сказал, допросите. Они… вы то есть… должны… должны знать.

– Герасим был один?

– Нет… он…

– Кто-то новый, незнакомый? – перебил умирающего Карл.

– Да… Такой… Красномордый… Лицо словно кипятком обдали…

– Молодец! – Карл был доволен. Не эмоционально, но интеллектуально. Впрочем, суть дела от этого не меняется. – Кто такой Герасим? Где его найти? Как выглядит?

Однако обстоятельства тщательному потрошению не способствовали. Время уходило, причем куда быстрее, чем следовало бы по логике вещей, а на Карле, кроме прочего, лежала еще и ответственность за Дари.

«Что ж…» – он услышал сирену полицейской машины. Полиция или жандармерия… чего на самом деле и следовало ожидать. Однако в общении с этой публикой Карл по понятным причинам смысла не находил. Он быстро «успокоил» собеседника, и, взглянув на Дари, перешел ко второму.

– Готовы?

– Да.

– Тогда, пошли! – Он свернул шею раненому, подхватил Дари на левую руку и выпрыгнул в окно.

Дарья Телегина

Вылетели из окна – Дарья даже охнуть не успела. А вот испугаться должна была, но, как ни странно, «не испужалась». Как-то сразу поняла – Карл знает, что делает. И все-таки, все-таки…

Ее странный спутник действительно знал, что делает, но главное – умел это делать. Где-то схватился свободной рукой, где-то оттолкнулся ногой или, напротив, ногой притормозил, и, хотя все это было невероятно и невозможно в принципе, через пару мгновений – за один удар спокойного сердца – они оказались на земле и бежали к ожидавшей Карла на подъездной аллее машине. Локомобиль стоял под паром, так что тронулся сразу, едва беглецы успели протиснуться в салон.

– Молодец! – коротко похвалил Карл извозчика.

– О тарифе, чаю, договоримся? – меланхолично ответил тот, прибавляя оборотов.

– Один к десяти?

– Куда едем?

– На Лубенское озеро, – Карл достал портсигар и щелкнул, открывая перед Дарьей. – Папиросу, сударыня?

– Благодарю вас! – Пальцы не дрожали, это Дарья отметила мимоходом, трезво оценивая свое состояние как не вполне нормальное. Дыхание спокойное, сердцебиение тоже. Голова ясная, и страха как не было, так и нет.

Она взяла папиросу, прикурила, глубоко затянулась, хотя обычно этого не делала, и, задержав дыхание на пару-другую секунд, выдохнула табачный дым.

«Никакого эффекта!» – Но против фактов не попрешь, как говорится.

«Ладно, – решила тогда, – поживем – увидим, но эффект любопытный!»

Карл тоже закурил. Помолчал мгновение, словно решал для себя, что теперь делать и как, но когда заговорил, обратился прежде не к извозчику, а к Дарье.

– Вы как? – спросил нейтральным тоном, словно бы говорили о пустяках.

– Нормально, – пожала она плечами.

– Молодцом! – похвалил тем же ровным голосом. – Выпить хотите?

– А у вас и бар с собой прихвачен? – словно не слишком удивившись предложению, спросила Дарья, хотя человек этот не переставал ее изумлять.

– Я предусмотрителен… – Он достал из кармана серебряную фляжку, удивительно похожую на ту, что была когда-то у Марка – а может быть, и ту же самую, – протянул Дарье.

– Шдэрх? – спросила она, принимая фляжку.

– Шдэрх? Ну, нет, конечно! – вежливо улыбнулся Карл. – Коньяк какой-то…

– Вы не помните какой? – она отвинтила крышечку и сделала осторожный глоток.

– Я не разбираюсь в коньяках, – Карл пожал плечами, но движение вышло странное, какое-то натужно. Так ей, во всяком случае, показалось.

– По-моему, Пьер Ферран, – сказала она.

– Это хорошо или плохо?

– Скорее все-таки хорошо.

– Ну, и ладно тогда. Вот что, любезный, – обратился Карл к извозчику, – езжай-ка ты по старой дороге на Гостилицы и Лопухинку, а оттуда уже грунтовкой к озеру и вдоль южного берега на Мустово. Лады?

– Как прикажете! – Извозчик даже не обернулся. Дорога петляла, и ему стоило быть внимательным.

«А мне?» – вопрос не праздный. Ей, если разобраться, стоило бы быть предельно внимательной, поскольку вокруг нее и с ней самой творились странные дела. Полная чертовщина, если откровенно. И дело даже не в цинских шпионах – «Приключится же такое!» – и не в доморощенных водских бандюках. Тут, если Дарье и не все было понятно в отношении мотивов некоторых действующих лиц и исполнителей, то, во всяком случае, все это не выбивалось из рамок «возможного и объяснимого». Но вот ее сегодняшняя реакция…

– Здравствуйте, госпожа инженер-лейтенант! – мужчина был в статском, и оттого, должно быть, обращался не по уставу. Но вот в том, что он военный, у Дарьи даже сомнений не возникло.

– Разрешите представиться, поручик Голицын, – подтвердил он ее предположение.

– В отставке, – пояснил мужчина с полуулыбкой на красиво очерченных губах. Усики чуть приподнялись вместе с губой, обнажив край верхних зубов, и опустились. – Я буду учить вас выживать.

– Чему, простите? – удивленно переспросила Дарья.

– Выживание – есть первейшая из наук, необходимых военному человеку, тем более офицеру.

– Но я инженер! Рыцарь говна и пара[24]!

– Глупости! – отмел ее возражения поручик Голицын. – На войне вы, Дарья Дмитриевна, прежде всего, объект применения силы. То есть жертва, если говорить общепринятым языком. Противнику, извините за выражение, глубоко насрать, кто вы есть или кем себя считаете. Вы женщина, притом женщина молодая и красивая, и уже вследствие этого объект приложения его – нашего гипотетического противника – агрессии. А кто это будет, цинцы или ниппонцы, новгородцы или просто хунхузы какие-нибудь или кочевники-казахи, вам, уважаемая, будет без разницы. Первым делом вас изнасилуют и, хорошо, если единожды, а после убьют. Так на войне обычно и происходит. Куртуазные излишества только в романах господина Дюма присутствуют, а в жизни – тем более в нашей с вами, госпожа инженер-лейтенант, – никак нет. Поэтому вам, как даме и офицеру, следует уметь выживать даже в самых неблагоприятных обстоятельствах, и я вас этому научу!

Голицын был из пластунов-лазутчиков, людей отчаянной храбрости и невероятных умений. Он учил Дарью убивать и не быть убитой, в общем, выживать. Он занимался с ней два-три раза в неделю в течение нескольких лет, и чем дальше, тем больше ей нравился. Любовником, впрочем, так и не стал. Оказался активным педерастом, но из песни слов не выкинешь. Нравилось это его пристрастие Дарье или нет, она признавала его силу, мастерство и ум. И научил Голицын ее многому, но, положа руку на сердце, Дарья ни на мгновение не поверила, что выпади ей жребий «выживать» по-настоящему, выживет на самом деле. Однако, слава богу, до вчерашнего дня и проверять сию гипотезу ни разу не пришлось. А когда случилось все-таки, то по всему выходило, не справилась инженер-капитан 1-го ранга Телегина с поставленной задачей. Не выжила.

Но это вчера. Не то – сегодня. В «Соснах» она действовала на «ять» – в лучших традициях тартарских пластунов. Трех бандитов за две минуты сделала вчистую, так что не зря, выходит, старался поручик Голицын! Совсем не зря!

– Я…

– Лишнего только не говорите, – по-алемански сказал Карл. Предостерег, типа. Но когда и как он успел узнать, что Дарья говорит по-алемански? Вопрос, стоящий ответа.

– Чего они от нас хотели? – так же по-алемански спросила она.

– Не знаю.

– Что будем делать? – крайне удивившись такому ответу, поинтересовалась Дарья.

– Что и планировали, только с поправкой на изменившуюся ситуацию, – ответил Карл. – Я предполагал за виверну заплатить. Теперь без денег возьму! Слетаем в Юрьев?

«Юрьев? Логично», – она, впрочем, ожидала другого, но про Авалон теперь никто не говорил.

– Отчего бы и не слетать! – пожала плечами Дарья. Простота, с которой она принимала нынче повороты судьбы, удивляла безмерно. Но и то сказать – удивление это носило скорее декларативный характер, чем эмоциональный. Знать что-то и прочувствовать свое знание – суть разные вещи. И Дарья это хорошо понимала, но чувства словно бы притупились, ослабли, выцвели, зато невероятно ясной стала голова. Думалось легко и быстро, как когда-то давно, в юности, еще до того, как в ее жизнь вошел Марк.

– Ты умная, – Марк сидел в продавленном кресле, свежий, элегантный, полный удивительной энергии. Сидел, заложив ногу на ногу, курил папиросу.

– Не сейчас, – слова давались с трудом, мышцы, сведенные судорогой, горели огнем. Изматывающая боль, и с каждым приступом все сильнее.

– Уже нет…

– Ну, значит, прежде ты была редким гением, – улыбнулся Марк. – А сейчас ты гений обыденный. Я бы сказал, заурядный. Но учти, Дари, я таких скромных гениев, как ты, пожалуй, трех-четырех за всю жизнь и встретил.

– Ты молодой, – возразила Дарья.

– На мой счет многие заблуждаются.

– Сколько тебе лет? – в его словах было что-то, что заставило ее спросить.

– Семьдесят три.

– Разыгрываешь?

– Открываю тайну.

– Зачем? – ей стало вдруг страшно. Их разговор напомнил старый сон. Она стоит у двери и боится ее открыть. Не знает, что там, но знает, что открыв дверь, не сможет ее уже закрыть…

– Затем, что хочу тебе кое-что предложить.

Открыв дверь, ее уже не закроешь…

– Что?

– Родиться заново, – оказалось, Марк уже не сидит, вальяжно развалившись в старом обтертом кресле. Стоит перед ней, смотрит в глаза.

– Родиться?

– Знаешь, от чего дети родятся?

Странный вопрос.

– Мне подруги рассказывали.

– Это они тебе о том, как это выглядит на бытовом уровне, рассказывали, – Марк не шутил, взгляд его был тверд, как никогда. – О биологическом механизме знаешь?

– Читала кое-что…

– Чурилова? Конверса?

– Да, – подтвердила Дарья. Она чувствовала, разговор затеян неспроста, но все еще не могла ухватить его суть. Его скрытый смысл.

– Хорошо. А про генетику знаешь? Понимаешь, о чем речь?

– Это Мендель, кажется…

– Да, но не так примитивно… – поморщился Марк. – Как же тебе объяснить? Впрочем, изволь! Представь себе, что мать и отец – это две толстые книги, исписанные с первой строчки до последней математическими формулами. Одна книга описывает женщину, которой принадлежит яйцеклетка, другая мужчину, оплодотворившего эту яйцеклетку своим сперматозоидом. Я ясно излагаю?

– Вполне! – Дарье не нравилась эта тема, и причин тому было множество. Но главная состояла в том, что все это было не про нее.

– Плод получает часть текстов обеих книг, так возникает его собственная особая книга, в которой формулы описывают то, каким ему предстоит родиться. Каким он станет, когда обретет плоть.

– Моя запись…

– Твоя запись была повреждена, Дари. Ошибки в формулах. Ты меня понимаешь?

– Что это меняет?

– Многое, но только для одного человека на всем земном шаре. Для тебя.

– Как?

Марк не ответил. Отошел к окну, посмотрел сквозь стекло в ночь.

– Ты ведь уже поняла, что я чужой? – спросил, не оборачиваясь.

– Чужой? – переспросила Дарья.

– А как скажешь по-другому?

– Ну…

– Поняла, – он обернулся и снова смотрел ей в глаза. – Только не придумала пока, откуда бы мне вдруг взяться.

– Откуда? – спросила Дарья, чувствуя, что все-таки открыла свою заветную дверь.

– Не скажу, – усмехнулся в ответ Марк. – До времени сохраню свою тайну. Но обещаю, ты попадешь на мой «остров Авалон». Сейчас же поговорим о другом. Там у нас есть всякие вещи, Дари… Разные… Такие, что и не сразу придумаешь. В общем, я могу сделать так, что ты родишься заново.

– Как это?

– Тело, каждая его клетка, – Марк изобразил руками нечто, что должно было, по-видимому, иллюстрировать его слова, но на самом деле испугало Дарью еще больше. – Твое тело, Дари, претерпит что-то наподобие трансформации. Ошибки будут вычеркнуты из формул, и ты возникнешь как бы заново, но уже по исходной записи. Не знаю, какой ты станешь, красивой или нет, но ты будешь такой, какой должна была стать, если бы в исходный код не вкрались ошибки. Во всяком случае, будешь здоровой. Это я тебе обещаю.

– А душа? – как ни странно, она ему поверила. Сразу и безоглядно.

– Душа, твой мозг… Эта магия, Дари, изменить их не сможет. Только тело. Только оболочку.

– И тогда ты возьмешь меня с собой? – спросила она.

– Ну, не оставлять же тебя гнить в этом болоте? – улыбнулся он в ответ. Так и решилась ее судьба.

Дарья Телегина

Как-то на досуге – а досуги, что бы ни думали о ней на Старой верфи и в Арсенале, у Дарьи все-таки случались, – прочла она от нечего делать книжку про ниппонских синоби. Обученных будто бы тайному искусству убийц, позволявшему скрытно проникать даже в наиболее защищенные здания и помещения, убивая при этом врагов многими, иногда чрезвычайно вычурными способами. Поручик Голицын, правда, отчасти подтвердил существование сих ниппонских ассасинов, обладающих едва ли не мифической смертоносностью. Однако между делом заметил, что бивали тартарские пластуны и тех, и других. В смысле и ассасинов арабийских, и синоби этих узкоглазых. Тем не менее все прочитанное тогда так и осталось в памяти Дарьи скорее литературным образом, тяготеющим к сказке или мифу, чем документальным описанием реальных многоопытных бойцов.

Вспомнила она об этом, когда в уже сгустившихся сумерках увидела условный сигнал фонарем, поданный Карлом, и, выйдя из-под сени деревьев – лес близко подходил к людским строениям, – пришла, наконец, в старинный каменный дом, напоминающий своей архитектурой германские замки позапрошлого века. Но это был, разумеется, не замок, а старинная ингерманландская мыза. Впрочем, увиденное в доме разом выбило из головы Дарьи всю эту архитектурно-историческую дурь.

Судя по всему, Карл пришел незамеченным, хотя как это возможно, так и осталось для Дарьи тайной. Однако же пришел, проник в дом и убил всех, кто в нем находился. Дарья увидела семь или восемь трупов, пока шла через комнаты к задним дверям. Ей просто в голову не пришло начать их считать. Так что, возможно, трупов было даже девять, и еще неизвестное число мертвых тел наверняка находилось на втором этаже. Во всяком случае, кровь на лестнице, ведущей туда, не оставляла в этом сомнений.

«Один против дюжины… И ни одной раны?!» – на мгновение Дарья забыла, что и сама намедни справилась с тремя супостатами. Однако в любом случае три не двенадцать. Дюжина – это уже нечто такое, что даже представить себе «в здравом уме и твердой памяти» крайне сложно.

«Да, Карл, признаю, вы круче тартарских пластунов!»

– Кстати! – остановил ее Карл на полпути. – Вы, кажется, спрашивали о номадах? Вот полюбуйтесь! – и он указал на два основательно растерзанных трупа.

Что он с ними делал и зачем, оставалось только гадать. Скорее всего, допрашивал, хотя черт его знает! Может быть, просто убить таких, как эти, ему показалось мало? В любом случае эти двое прожили достаточно долго, чтобы вполне испытать силу его чувств. Однако Дарья не была уверена, есть ли у Карла чувства вообще. Мысль эта пришла к ней вдруг, пока стояла и рассматривала мертвые тела, и бессмысленной не показалась. На отсутствие души указывало множество признаков, просто Дарье было недосуг об этом поразмышлять.

– Запомните! – предложил Карл. – Пригодится.

«Возможно…»

Впрочем, номады ничем, кажется, от прочих людей не отличались. Люди как люди. Обычные, одним словом, и вовсе не примечательные. Вот разве что лица у них при жизни – да и после смерти, если честно – были такие, словно кипятком ошпарены.

– Полагаете, еще встретимся? – спросила, чтобы не молчать.

– Все может случиться, – равнодушно пожал плечами Карл. – Но, если приведется, мой вам совет – не мешкайте. Или бегите от них, да побыстрее, или валите нахрен без всякой пощады. Причем сразу и без предупреждения! Впрочем, идемте! Вы ведь хотели полетать на виверне, не так ли? А она у них как раз тут – на заднем дворе. В каретном сарае стоит!

Предложение, разумеется, интересное, и Дарья ни в коем случае не собиралась от него отказываться, но мысль о том, что и Карл, увы, не герой ее романа, на память отложила. Он был всем хорош, этот таинственный Карл Мора: красив, высок и невероятно силен. Умен, наверное. Возможно, образован. И к Дарье относился, как к родной. Вот только чем дальше, тем больше он напоминал ей Бецалелева голема. Так же смертоносен и настолько же бездушен.

«Но человеком притворяется просто виртуозно!»

– Вот, наслаждайтесь! – Карл распахнул ворота каретного сарая и поднял рычаг на распределительном щите.

Вспыхнул свет, и Дарья увидела стоящий на козлах, заменяющих ему амортизационные стойки, аппарат причудливой формы, склепанный из листов серебристого металла, местами становившегося сизым, то есть темно-серым с синевато-белесым отливом, а местами отдававшего в фиолет. При этом штурмовик оказался большим – шесть косых саженей[25] в длину, никак не меньше – и кое-где довольно широкий, так что понять, на что он похож, Дарья смогла, лишь обойдя его кругом. А похож он оказался не на дракона, как можно было заподозрить, имея в виду его название, а на рыбу-молот. Всей разницы, что нет вертикального плавника, да, «молот» – массивнее.

– Хорош! – Она сняла перчатку и провела кончиками пальцев по броне. – И дорогущий, видать!

– Что вы имеете в виду? – Карл стоял поодаль, курил сигару и, как обычно, выглядел невозмутимым, то есть таким на самом деле и был.

– Какой-то сплав титана, – Дарья плохо разбиралась в металлургии. Тем не менее понять, что видят ее глаза, умела. – Титановая броня. Мы и алеманы используем иногда алюминий. Алюминиевая броня, приходилось слышать?

– Да, – кивнул Карл и пыхнул сигарой. – Я в курсе. Но, кажется, в Китае тоже широко используют титан.

– Так и мы не брезгуем, – отмахнулась Дарья. – Но лить из титана корпус штурмовика? Впрочем… Ладно, посмотрим! – она нашла наконец крепежные винты, заглубленные для улучшения аэродинамики в специальные прикрытые спереди ниши, и беспомощно оглянулась в поисках инструментов. Но искать не пришлось: Карл оказался рядом – чуть сзади за ее правым плечом – и держал в руке кожаный несессер весьма специфического вида.

«Ну да! – покачала Дарья мысленно головой. – Ну, что я за дура! Раз есть виверна, должен быть и ЗИП!»

– Спасибо! – Она взяла из рук Карла довольно тяжелый несессер и, поставив у ног, сразу же щелкнула замками. Дарья не ошиблась – это был ЗИП № 3 – бортовой комплект инструментов. Она пробежала пальцами по укладкам и карманам, выхватила из крепления рукоять универсального ключа и, подобрала – на глаз – подходящий наконечник. Оказалось, талант не пропьешь – отвертка подошла как родная, и уже через пару минут левая боковая и нижняя центральная плиты броневого кожуха оказались – впрочем, не без помощи Карла, – сняты с креплений, и перед Дарьей открылись волшебные потроха саабовской машины.

«Обалдеть!» – Виверна оказалась даже шикарней, чем Дарья могла себе вообразить. Двенадцатицилиндровый двигатель штурмовика работал на сухом паре сверхвысокого давления. При этом энергия отнималась от сгорания бразильского гранулированного алиментигниса[26], а давление пара в малых рабочих контурах компенсировалось использованием керамитового[27] литья.

«Царица небесная! Да, где же они взяли так много керамита? – ужаснулась Дарья, осматривая почти ювелирно выполненный радиатор охлаждения. – А это? Они что, научились делать такие маленькие левитторы[28]?»

– Что скажете, Дари?

– Дарья, – почти автоматически поправила она Карла, продолжая осматривать внутренности виверны.

– Старым людям трудно перестраиваться.

– Это вы-то старик? – оглянулась она через плечо.

– Мне кажется, мы это уже обсуждали, – пыхнул сигарным дымом Карл.

– Не припомню! – возразила Дарья, которую ни с того ни с сего начало ощутимо потрясывать.

– Ну, извините! – попробовал отступить Карл, но Дарья его не отпустила.

– Сколько вам лет? – спросила она.

– Много, – уклончиво ответил Карл.

– Отчего вам не нравится имя Дари? – спросил он, переходя в контрнаступление.

– Оттого, что Дари умерла родами, – криво усмехнулась Дарья. – Итак, сколько вам лет?

Казалось бы, простой вопрос, но он походил на ту самую дверь, которую когда-то – двадцать лет назад – страшилась открыть Дари.

«Девяносто три?»

– Ну что ж, – Карл оставался совершенно невозмутим, – если вам так приспичило, Дарья, извольте. Мне восемьдесят один год. Вполне достаточно, чтобы считаться старым, не правда ли?

Карл Мора

– У вас есть семья? – спросила Дари, все так же смотревшая на него через плечо. Бледная кожа, прищуренные глаза. Голос подрагивает. Совсем немного, но Карл эти вибрации заметил. Ему и вообще много не надо. Он и об изменениях в ритме ее дыхания знал, и частоту сокращений сердечной мышцы на слух считал.

В известном смысле Карл Мора являлся богом. Во всяком случае, таковым отчасти полагал себя и сам, рассматривая в часы досуга некоторые гносеологические вопросы, например проблему атрибуции. Разумеется, он не был всесилен, но, если честно, боги тоже разные бывают. Карл мог назвать по памяти не менее двух дюжин пантеонов, в которых состояли отнюдь не одни лишь зевсы и брахмы. А с остальными, в той или иной мере, он был вполне сопоставим. И не важно, как и при помощи каких «хитростей» он этого достигал. У всех свои уловки и тайны, а по факту он мог многое, чего не могли обычные люди. Но раз так, то, «по факту» или «по умолчанию», он являлся кем угодно, но только не человеком. Не то чтобы это обстоятельство радовало Карла или являлось для него предметом особой гордости, тем более причиной разочарования и печали, однако и пустым звуком не было тоже. Ведь от того, кто он на самом деле – бог, сверхчеловек или просто чудовище – зависела не только самоидентификация существа, звавшегося Карл Мора, но и его поступки.

– У вас есть семья?

На первый взгляд, простой вопрос.

«Что скажешь, Карл? Есть у тебя семья?»

– Я холост, – ответил он, прекрасно понимая, что Дари такой ответ не удовлетворит, но он не был готов не только говорить, но и думать о своей семье. Нынешнее положение дел его устраивало, попытки же дать точное определение своему вычурному бытию заводили в тупик и вызывали приступы жесточайшей мигрени. А поскольку Карл никогда по-настоящему не болел – он ведь являлся богом или как минимум полубогом, – приступы головной боли доводили его до опасного состояния, которое даже он сам называл не иначе, как «безумием».

– А?..

К счастью, Дари потеряла мысль, ухватившись за более привычную ей ассоциацию.

– Да, Дарья Дмитриевна, – «технически» улыбнулся Карл, – ничто человеческое мне не чуждо, если вы это имеете в виду. И еще раз – да, Дарья Дмитриевна, я предпочитаю лиц противоположного пола.

– Исчерпывающий ответ, – криво улыбнулась Дари и, отвернувшись, продолжила копаться в недрах летательного аппарата.

«Что ж, это было близко…» – отметил он мысленно, и в этот момент с ним связался Ватель.

– Это кто? – Ватель даже не поздоровался, но он и вообще редко снисходил к общепринятым нормам поведения. Впрочем, во всем остальном он был вполне вменяем.

– Карл, – коротко ответил Карл.

– Что происходит?

– Ничего особенного, – Карл не видел необходимости драматизировать, ведь по большому счету все складывалось не так уж плохо. – Но имей в виду, тут оперируют номады, и еще одно – надо бы проверить, кто там приторговывает со свеями.

– Интересный факт. А подробности?

– Три тонны технологических новинок в крайне нетривиальном корпусе из титанокса[29].

– Титанокс? Шутишь?

– Я? – вопрос был не по существу.

– Да, – согласился Ватель, – это я погорячился. Каковы планы?

– Перелетим на виверне в Юрьев, а оттуда на рейсовом куда-нибудь в Северную Италию. Ты сможешь забрать мои вещи из Ландскроны? У меня там кое-что для коллекции собрано, два гардероба – мой и Греты – и еще контейнер в морском порту.

– Контейнер? Ты что-то прикупил? – искренне удивился Ватель, знавший, как мало времени было в распоряжении Карла.

– Я нашел свой старый контейнер, тот, что пришлось бросить в девятом году.

– Покажешь?

– Считай, приглашен, – Карл отметил, что на этот раз «трудностей во взаимопонимании» не возникло. – С тебя десерт.

– Крем Шантийи?

– Взбитые сливки с сахаром и ванилью?

– Ты напрочь лишен романтики, – вздохнул Ватель. – Впрочем, мне давно следовало к этому привыкнуть. Заберу, конечно.

– Вы что-то сказали? – обернулась к Карлу Дарья. Услышать она, разумеется, ничего не могла, но вот «услышать» была способна.

– Не обращай внимания! – сказал он вслух.

– Кто это? – встревожился Ватель. – Ты не один?

– Мы нашли Дари.

– Ох! – выдохнул Ватель. – Но это меняет планы. Она что-то знает про Сойсшерст?

– Нет, но мы над этим работаем.

– Ладно, – сказал тогда Ватель. – Я могу вас забрать прямо сейчас.

– У тебя есть ресурсы? – это было странно, но вполне возможно.

– Мой личный резерв.

– Тогда начни с моих вещей, а нас выдернешь в три сорок по новгородскому времени над Юрьевым.

– Диктуй координаты, – Ватель умел быть и таким: жестким, четким, деловитым. Умел и мог.

Дарья Телегина

Рассвет встретили над Чудским озером. Внизу лежали сплошные льды – бесконечная белизна, а над головой низкий купол неба. Облачный свод словно бы силой отжимал штурмовик к торосистой, покрытой снегом поверхности озера. Берегов не видно, их скрывала тьма, и вдруг сзади, с востока ударили в ночь первые лучи солнца. Наверное, где-то там, за спиной, очень к месту и точно ко времени, тучи разошлись, и в эту нежданно образовавшуюся брешь вошел рассвет.

Сказочное зрелище, если честно. Просто фантастическое. Но, если ты при этом находишься не на земле, а в воздухе, несешься над замерзшим простором со скоростью четыреста верст в час, то есть причина попросту «поехать крышей». Вот Дарью и повело. В крови хмель, в голове сумбур, и вместо сердца, как поют тартарские авиаторы, пламенный мотор. Она заложила крутой вираж со снижением так, что апекс наверняка находился в считанных метрах надо льдом, прошлась над самым озером, вздымая за собой исполинский шлейф снега, взмыла свечой в небо, пробила тучи, и…

– Не пугайтесь, Дарья! – шепнул в наушниках голос Карла. – Сейчас!

«Сейчас?» – в охватившем ее сладком безумии Дарья и думать забыла о предупреждении Карла. И, может быть, хорошо, что так. Получилось даже лучше, чем если бы ждала.

Виверна сложила крылья-плавники, закручиваясь вокруг продольной оси, и, пробив «небо», пулей вылетела в надоблачную, пронизанную солнечным светом синь.

– Ох!

И в этот момент мощный двигатель штурмовика замолк на полутакте, и в наступившей тишине грозная машина продолжила свой полет вертикально вверх, постепенно замедляясь, если верить тахометру, и теряя обороты в продольном вращении. Этот взлет в голубое сияние произвел на Дарью и вовсе экстатическое действие. Она чуть не кончила от ужаса и восторга. Такой силы чувств Дари не испытывала, кажется, никогда в жизни. А потом, когда полет виверны замедлился еще больше, некая сила – невидимая, но вполне ощутимая – нежно и властно подхватила аппарат и повлекла его прямо вверх.

– Отпустите штурвал, Дарья! – напомнил об очевидном Карл. – От нас теперь ничего не зависит. Просто наслаждайтесь!

– А что там? – спросила Дарья, едва справляясь с переполнявшими ее чувствами.

– Там дом, Дари, – сказал Карл неожиданно мягко, – наш дом, и твой теперь.

– Дом? – переспросила она, робея.

– Мы называем его ковчегом.

– Ковчег? – но у нее не хватало воображения, чтобы наполнить слова образами.

– Да, Дари, там ковчег…

Глава 3

Ковчег

27 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Смешно, но выглядело это куда прозаичней, чем Дарья могла себе вообразить. Попросту говоря, не выглядело никак. Стремительный подъем сквозь атмосферу на те высоты, каких достигали до сих пор лишь специальные стратосферные аэростаты, и еще выше, в синее безмолвие, сменившееся звездной ночью великого эфира – все это являло собой самое захватывающее зрелище, какое только может пригрезиться строителю воздушных кораблей. Однако «ковчег» – чего бы ни ожидала Дарья, играя в уме с весьма многообещающим словом – оказался всего лишь пятном тьмы, вдруг открывшимся на пути несущейся сквозь космос виверны.

«И это всё?» – в вопросе воплотилось все ее разочарование. Пятно мрака – одно из многих среди ярко и чисто горящих звезд – отнюдь не напоминало не то что посудину Ноя, но и любую другую машину.

«А счастье было так возможно…» – Бог знает, чего она себе напридумывала, но всё это могло обернуться банальным кокаиновым бредом.

«Ковчег! Ну, надо же!»

А между тем безликое ничто весьма скоро превратилось во вполне материальное нечто, еще раз доказав, что никогда не следует спешить с выводами. Тем более если находишься за пределами земной атмосферы.

Виверна канула во тьму и тут же вынырнула на свет. Радужное сияние на мгновение ослепило Дарью, но уже через два удара сердца сквозь плавающие перед глазами цветные пятна она различила контуры огромного ярко освещенного и вполне техногенного на взгляд военного инженера пространства.

«Твою мать! – Следует заметить, тартарцы знают толк в крепких выражениях и умело их употребляют. И хотя Дарья считалась скорее северянкой, чем сибирячкой, на поверку – все равно русская, так что и красоты родного языка ей отнюдь не чужды. – Туды ж его в дышло!»

Мельтешащие перед глазами цветные пятна истаяли, и Дарья едва сдержала крик восхищения, переходящего в детский восторг.

Она находилась под куполом зала невероятных размеров, стены которого, как, впрочем, и кров, были собраны из огромных керамитовых плит, опиравшихся на фермы, склепанные из сизой броневой стали. Колоссальное это сооружение и само по себе внушало священный ужас, в особенности тем, кто, подобно Дарье, мог по достоинству оценить стоимость и сложность выполненных работ. Но циклопический ангар – или трюмный отсек эфирного корабля? – в котором находилась теперь виверна, был наполнен и другой многочисленной и разнообразной техникой, от одного вида которой инженер-капитана 1-го ранга охватила оторопь.

Зал был ярко освещен, причем Дарья так и не поняла, где находятся сами источники света и каким образом достигается бестеневой эффект. В прозрачном, чуть тронутом голубизной пространстве, наполненном, скорее всего, каким-то газом – возможно, и пригодной для дыхания смесью – неподвижно застыли летательные аппараты самых причудливых очертаний. Разумеется, Дарья не могла знать с определенностью, что все эти странные объекты, разнящиеся между собой размерами и формой, действительно являются эфирными и воздушными кораблями. Однако техническое чутье опытного корабела подсказывало – так все и обстоит. Корабли. Лодки. Суда. Не важно, как они называются, сути дела это не меняет. Все они предназначены для того, чтобы двигаться сквозь космическое пространство или земную атмосферу.

«И не только земную», – поправила она себя мысленно, оценив не вполне человеческую эстетику и техническую логику, воплощенные в некоторых образцах, мимо которых пролетала виверна, по-прежнему увлекаемая куда-то неведомой, но явно доброжелательной силой.

– Нравится? – спросил Карл.

– Еще бы! – не задумываясь, ответила Дарья. – А куда мы?..

– На поклон!

Виверна поднялась выше, так что стали видны огромные фермы портальных кранов, технические палубы, вынесенные на телескопических штангах в пустоту ажурные мостики командных постов и циклопические погрузчики, способные, верно, поднимать разом даже «здоровяков» – огромные и мощные паровозы, производимые в Североамериканских Соединенных Штатах. Непонятно было только, какого рожна сдались все эти невероятные приспособления тем, кто владеет силами, подхватывающими на лету многотонный штурмовик и переносящими его неведомо куда через огромные эфирные пространства?

– Инертность мышления, – Карл словно подслушал ее мысли, но Дарья этому уже не удивлялась.

– Потрясающе красиво! – сказала она. – Я думала, самые сложные и большие машины у нас в Арсенале. А оказывается…

– Ковчег огромен, – признал Карл, – и у нас есть все… ну, пусть не все, а многое из того, что может вообразить знающий жизнь человек, возмечтавший о несбыточном.

– Так это эфирный корабль?

– Да, – подтвердил ее гипотезу Карл.

– Чей?

– Мой, твой… – словно бы усмехнулся Карл. – Ничей или чей-то. Он принадлежит коммуне.

– Коммуна… – повторила за ним Дарья. – А на поклон тогда к кому?

– Есть многое на свете, друг Гораций… – почти по-человечески усмехнулся Карл. – Даже среди равных всегда найдется тот, кто в силу некоторых обстоятельств…

– Равнее других, – кивнула Дарья, принимая мысль Карла как есть, то есть без возражений и комментариев. – Скажите, Карл, а кто его построил?

Вот это был вопрос так вопрос. На сто тысяч золотом, как говорят в Новгороде.

– Со временем узнаете… но не сегодня, – охладил ее пыл Карл. – Не сейчас. Согласитесь, Дарья, у всех свои тайны, есть они и у нас. И это как раз наша тайна. При том одна из немногих, которыми мы не спешим делиться.

– Вы в своем праве, – пожала плечами Дарья, а виверна между тем пересекла огромное пространство насквозь и мягко опустилась, выпустив суставчатые опоры-амортизаторы на платформу, вынесенную метров на двадцать от начинающей плавно загибаться кверху стены.

– Выходим! – Карл щелкнул замками, и гермоколпак кабины – броневой триплекс, оправленный в титановую броню – отошел назад. – Да, не бойтесь! Воздух здесь самый обычный.

– Но запахи разные бывают…

В нос шибануло ужасающей вонью. Дарья разобрала только «жженый карбид», «ацетон» и «тухлое мясо», но дышать этим, как выяснилось, действительно было можно. Противно, но не смертельно.

– Идите за мной! – позвал Карл и шагнул вперед, показывая дорогу.

Они прошли по хлипкому на вид мостику, соединявшему посадочную площадку со стеной – его фермы даже не дрогнули под ногами, – миновали открывшийся прямо в керамитовой плите восьмигранный люк, взлетели на чем-то, напоминавшем лифт, но двигавшемся куда быстрее обычного подъемника, да еще и по диагонали, и оказались… Ну, вернее всего, это был обыкновенный лес. Но как такое возможно, предстояло попытаться выяснить как-нибудь в другой раз. А пока стены лифтового «стакана» вдруг исчезли, и оказалось, что Карл и Дарья стоят на круглой стальной платформе, чуть приподнятой над мшистой, усыпанной палой хвоей землей.

– Весьма правдоподобно, не правда ли? – поинтересовался Карл, но Дарья при всем желании увидеть подвох, ничего такого вокруг не замечала.

– Не знаю, право… – промямлила она. – По-моему, лес как лес.

И в самом деле, земля пахла сыростью и трухой, в ней змеились корни деревьев, среди которых нашлось место и для кустика малины, и для пучка пожелтевшей травы. Стволы, ветви, хвоя и листья, запахи, шорох ветра в кронах – все это было настолько аутентично, так легко узнаваемо и так естественно, что Дарья просто растерялась.

«Колдовство какое-то!»

– Позвольте с вами не согласиться, мадемуазель! – раздался из ниоткуда мужской голос. – Это не лес, а тайга! Вам ли не знать, Дарья Дмитриевна?!

– Дарья, – как ни в чем не бывало объявил Карл, едва отзвучала неожиданная реплика, – позвольте представить вас господину Главному Кормчему! Господин Кормчий, имею честь представить, княжна Дарёна Рудая. Дари! Позвольте представить вам Самого!

– Очень приятно! – сказал голос. – Сам! Но ты, Карл, ошибся. Уже давно не княжна, а княгиня, но это, как я понимаю, теперь не актуально.

– Отчего же! – возразил Карл. – Мне кажется, быть княгиней не зазорно, даже если тайно.

– Мне все равно, – пожала плечами Дарья. – Я Рудым не семья, я сама по себе. А вы, господин Сам, тут главный, как я понимаю?

– Нет, княгиня, – явственно усмехнулся в ответ голос. – Я всего лишь первый среди равных. Добро пожаловать на борт!

– Спасибо! – А что еще ей оставалось? Только благодарить. Тем более что, как тут же выяснилось, «первый среди равных» оказался человеком заботливым и внимательным к деталям.

– Карл! – позвал голос.

– К вашим услугам.

– Мне твои услуги ни к чему! – фыркнул Сам.

– Так и я их тебе не предлагаю, – пожал плечами Карл. – Это формула вежливости.

– Ну, и заткни ее себе… э-э… Княгиня, есть идеи, куда ее следует заткнуть?

– Можно я промолчу? – Дарья догадывалась, что присутствует при очередном – но отнюдь не первом – раунде давней игры в слова. Однако правил этой игры она не знала, как не знала и ее истории.

– Скромная… – усмехнулся голос.

– Умная, – уточнил Карл.

– Устроишь на ночлег?

– И на постой определю.

– На вещевое и пищевое довольствие… – подсказал голос.

– Поставлю.

– Тогда… – начал было голос завершающую фразу разговора, но неожиданно передумал.

– Мне срочно нужен Марк, – сказал он ровным, но явственно отвердевшим голосом. Жестким. Не подразумевающим продолжения пикировки.

– Может быть, Грета смогла бы… – Дарья впервые за все время услышала в интонации Карла нотку растерянности. Всего одну. Слабую, как дальнее эхо. Но она там была, вот в чем дело.

– Нет, – отрезал Сам, – мне нужен Марк. И тебе он нужен не меньше моего, ты уж поверь!

– Верю, но…

– Без «но», Карл. Ты же видишь, ситуация выходит из-под контроля.

– Знаю.

– Ты не все знаешь, Карл, – вздохнул голос, отступая. – Срочный фрахт от Лучезарной. Ты ведь хочешь сходить «на ту сторону»? Потанцевать. Покрасоваться. Сыграть с каким-нибудь шмоком в жизнь, а?

– Я постараюсь, – сказал Карл после долгой паузы, – но ничего, как ты понимаешь, обещать не могу. У Марка… э-э…

– Я знаю, но ты постарайся! Хорошо?

– Постараюсь! Идемте, Дарья, будем устраивать вас на постой…

Дарья Телегина

– Вот, – сказал Карл, делая широкий жест рукой, – здесь вы теперь будете жить.

Очередной лифт доставил их в совершенно роскошное место. Если глаза – и прочие чувства – не обманывали, Дарья находилась во внутреннем дворике старинного италийского палаццо. Многоцветный мрамор колонн, дверных коробок и украшенных мозаиками стен, арочные галереи в три этажа, резной фонтан и стертые мраморные плиты под ногами. Немного зелени, квадрат голубого безоблачного неба в обрамлении затейливого бордюра, и, разумеется, статуи белого мрамора везде, где дозволяли пространство и хороший вкус.

«Флоренция? Венеция? Генуя?»

– Нравится?

– Как называется это место? – вместо ответа спросила Дарья.

– Марков кром, – ничуть не удивившись вопросу, ответил Карл и тут же уточнил, разъясняя суть вещей: – Мы здесь живем. Я имею в виду себя, Грету и Марка. Но дом построил Марк, отсюда и название Марков кром. Тем не менее с течением времени каждый из нас внес в это здание те изменения, какие счел нужным. Тут есть общие помещения и личные апартаменты. Места много, так что располагайтесь, отдыхайте и наслаждайтесь жизнью. Вы никого не стесните, но и вас никто стеснять не станет. Феликс!

– К вашим услугам! – человек появился из-за колонны справа, всего в нескольких шагах от Дарьи, но пока он оттуда не вышел, она его не слышала и не чувствовала.

– Это Феликс, – указал Карл на высокого и стройного молодого человека в ливрее.

– Еще есть Феона, – девушка в узнаваемом платье италийской служанки вышла из-за колонны слева, но и ее Дарья прошляпила. – Есть и другие. Люди и не люди.

– Простите? – опешила Дарья. – Вы сказали нелюди?

– Нелюди тоже есть, – совершенно спокойно кивнул Карл, – но не здесь. А в доме, кроме людей, есть еще и не люди, то есть человекообразные… человекоподобные… э-э… машины. Да, пожалуй, так будет правильно. Машины, имеющие облик людей. Вот и эти двое таковы – не люди.

– Машины?

– Машины, – мужчина улыбнулся, отвечая на озабоченный взгляд Дарьи, и она поспешила перевести его на Феону, но и та ничем не выдавала своего нечеловеческого происхождения.

– Не удивляйтесь, Дарья! – объяснил Карл, увидевший, должно быть, ее растерянность. – Это весьма совершенные машины, и отличить их от настоящих людей совсем непросто. Феликс, Феона! Это княгиня Дарёна Рудая, и, обращаясь к ней, следует говорить ваша светлость. Она поселится в апартаментах «Рут». Проследите, чтобы она ни в чем не нуждалась и не потерялась. Княгине разрешен доступ в любые помещения, кроме тех, что являются закрытой зоной или частным пространством по умолчанию. Выход из палаццо свободный, но в сопровождении одного из вас.

– Не извольте беспокоиться, господин Карл, – поклонился Феликс, – все будет так, как вы сказали. Ваша светлость! – посмотрел он на Дарью. – Мы в вашем распоряжении. Приказывайте!

Дарья растерянно взглянула на Карла, потом на Феону – та улыбнулась ей и присела в глубоком книксене – и, взяв себя в руки, обернулась к Феликсу.

– А если мне потребуется срочно переговорить с Карлом или Гретой?

– Только шепните, и я все устрою! – Феликс положительно не мог быть машиной. Во всяком случае, выглядел и говорил он, как человек. Немногословная Феона, впрочем, тоже.

– Прощайте, Дарья! – чуть поклонился Карл. – Пора и мне вздремнуть с дороги.

Разумеется, он шутил, что явно говорило в его пользу, ведь еще недавно Дарья думала, что Карл вообще не человек.

– Ни в чем себе не отказывайте, – улыбнулась она и, сделав приглашающий жест слугам – кто бы они, черт побери, ни были на самом деле, – пошла за Феликсом в свои апартаменты. Однако она даже представить себе не могла, что ожидает ее в гостевых покоях.

По правде говоря, ей никогда не приходилось бывать в настоящих дворцах. Не того полета птица. Однако и не девушка из слободки. Путешествовала по Европе, живала в германских и франкских городах. А во Флоренции и Венеции и вовсе была по приглашению их правительств. Так что кое-что о стародавней роскоши знала не понаслышке. И тем не менее Марков кром ее не просто удивил, он вызвал в ней совершенно искренний – едва ли не детский – восторг. Восхитительные, просто фантастические настенные и потолочные фрески, картины в тяжелых рамах и скульптуры, старое серебро, позолоченная бронза, резное дерево… Каждая вещь и любая деталь привлекали внимание Дарьи и ни разу не разочаровали. При ближайшем рассмотрении все оказывалось именно таким, каким выглядело, и даже лучше. Но надо всем этим великолепием преобладало общее впечатление – выверенности, завершенности и эстетического совершенства.

«И здесь они живут…»

Помещения палаццо не выглядели музейной экспозицией. Они были обжиты и обустроены так, чтобы служить своим обитателям. Мебель, как заметила Дарья, была не только красива, но и удобна. За одной из открытых дверей мелькнул биллиардный стол, а за другой – водная гладь огромного бассейна под хрустальным сводом. Кое-где на столах, диванах и каминных полках лежали оставленные хозяевами вещи: трубка с развязанным кожаным кисетом, раскрытая книга, бокал с недопитым вином, хрустальная пепельница с несколькими окурками… Все это создавало впечатление присутствия, но, скорее всего, являлось лишь игрой и вполне простительным притворством. Ну, в самом деле, кто же это не допил вино? Чьи окурки в следах помады лежат в пепельнице? И кто, прости господи, оставил на диване монографию по квантовой физике на нормандском языке?

«Разве что Марк. Но для чего тогда в доме слуги?»

– Далеко еще? – спросила Дарья, минуя библиотечный зал.

– Не извольте беспокоиться, ваша светлость! – оглянулся Феликс. – Уже пришли.

И в самом деле, прошли насквозь библиотеку со вздымающимися к высокому потолку книжными полками, вышли через короткий коридор на лестничную площадку, отделанную панелями резного мореного дуба, и вот они – апартаменты «Рут». Феликс раскрыл перед ней двустворчатую дверь и отошел в сторону. Вежливо, но без подобострастия, склонил голову.

– Ваша светлость!

Дарья вошла. Это действительно оказались апартаменты, то есть квартира внутри дома, а не спальня или сдвоенные покои. За раскрытой дверью обнаружилось нечто вроде прихожей, затем следовали просторная гостиная, столовая, кабинет с пристроенной к нему библиотекой и спальня с будуаром, ванной и туалетной комнатой. И все это, как ни странно, в неонормандском стиле, с высокими узкими окнами, выходящими на реку, и незнакомый, но явно древний город с крепостной стеной и башнями на другом берегу.

«Свея или Британия?» – впрочем, могло статься, что ни одна из знакомых Дарье стран.

Она остановилась перед стеной в кабинете, украшенной весьма любопытными черно-белыми фотографиями.

…Красивая молодая женщина в мужском костюме с корзинкой для пикника улыбается на фоне чего-то, на чем написано по-английски «…rican …irl».

«„The American Girl“? Может быть…»

Подпись… Рут Элдер.

…Женщина в кожаной куртке… Короткая стрижка, светлые волосы, узкое лицо, некрасивое, но интересное, и чудная улыбка, расцветающая на жестких губах… Амалия Эрхарт…

Все фотографии принадлежали одному и тому же жанру… Женщины в комбинезонах и коже, улыбающиеся и серьезные, в странного вида шлемах и специальных очках для полетов в открытых кабинах… Ни одного мужчины, только женщины… Большей частью молодые, но не все. Иногда сами по себе, но чаще рядом с незнакомыми и достаточно примитивными, как показалось Дарье, летальными аппаратами, использующими, по всей видимости, двигатели внутреннего сгорания…

Хелен Шеридан, Глэдис О’Доннелл, Милдред Кауфман, Марина Раскова, Берилл Маркхэм, Мелитта Шенк фон Штауффенберг…

Совершенно очевидно, что все эти женщины являлись пилотами, но Дарья о таких даже не слышала. Их имена ничего ей не говорили, но фотопортреты кричали в голос.

«Рут Элдер… Апартаменты „Рут“… И где же ты летаешь, милая?»

Но не было ответа.

– Желаете перекусить? – спросил между тем Феликс. – Выпить? Закурить?

– Принять ванну? – нарушила молчание Феона.

– Вздремнуть? – предложил Феликс.

– Переодеться?

– Да! – остановила их Дарья. – Я хочу принять ванну… но… мои вещи…

– Думаю, что смогу подобрать что-нибудь подходящее, – вмешался Феликс.

– Уверен? – поинтересовалась заинтригованная Дарья. – Включая белье?

– Не извольте беспокоиться! – обнадежил ее Феликс.

– Ну, стало быть, ванна, легкий… А что у нас со временем?

– Семь пополудни бортового времени, – подсказала Феона.

– Значит, легкий ужин… Сыры?

– Все, что пожелаете!

– Стало быть, сыры, фрукты, белый хлеб, белое вино, – перечислила Дарья.

– Будет исполнено!

– В ванную подать коньяк и папиросы.

– Какие именно?

«О, господи! Неужели у них есть всё?»

– «Фрапен»?

– Как прикажете.

– «Нефертити».

– Египетские с гашишем?

– Да, – оторопела Дарья.

– Сию минуту!

И действительно, не прошло и пяти минут, а она уже сидела в горячей ароматной воде – вокруг нее в мраморной ванной плавали лепестки роз – курила папиросу с гашишем и пила настоящий коньяк из окрестностей одноименного города. И, разумеется, она не могла думать ни о чем, поскольку пыталась думать одновременно обо всем. А это, как известно, ни к чему хорошему не ведет.

«Ну, и хрен с вами!» – почти весело решила Дарья, отчаявшись разобраться в своих мыслях и чувствах, или хотя бы понять, куда и зачем занесла ее судьба.

Она была уже на полпути к нирване. «Приход» ожидался с мгновения на мгновение. Тело «оттаяло», расслабляясь, и загуляла душа, искавшая в наступившей истоме отдохновения от «трудов праведных» и «угрызений совести». Угрызаться совершенно не хотелось, хотелось летать, любиться без остервенения, раствориться в папиросном дыме…

– Позвать кого-нибудь?

Оказывается, Дарья была в ванной не одна. Поодаль виднелись Феликс и Феона. Стояли, скромно потупив взоры, но тем не менее…

– Кого, например? – лениво поинтересовалась Дарья, паря в призрачных небесах.

– Мальчика… – предложила Феона.

– Девочку… – вставил слово Феликс.

– Живую… – добавил он через мгновение.

– Или мертвую, – усмехнулась Дарья, продолжая стильно уходить в никуда.

– Ну, зачем же так! – как бы даже обиделась вдруг Феона. – Я не мертвая, ваша светлость! Я неживая, а это – вот и Феликс скажет – совершенно разные вещи.

– Истинная правда!

«Проверить? – думалось трудно, в голове плыли не мысли, а большие рыбы самых примитивных чувств. – Но почему тогда не мальчик?»

Но, видимо, даже в бреду «механическая девочка» показалась Дарье безопасней «неживого мальчика».

– Пшел вон, Феликс! – приказала она. – А ты… ты давай там… Раздевайся! Хочу посмотреть на твои винтики!

Но «винтиков» под платьем не оказалось. Феона на поверку выглядела, как молоденькая и хорошо – но не идеально – сложенная девушка. И «прелести» ее выглядели именно так, как нужно, пробуждая вполне очевидные желания, которые, как тут же выяснилось, Феона умела удовлетворять с блеском и техническим совершенством дорогой шлюхи! Впрочем, о куртизанках из высшего общества Дарья только в желтой прессе читала, не говоря уже о циркулирующих на флоте слухах «из первых уст», однако Феона ее не разочаровала.

31 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Утро выдалось чудесное, и хотя Дарья твердо знала, что все это обман, солнечный свет, льющийся в окно, золотой и теплый, прикосновение легкого ветерка, несущего запахи цветущих садов, песня птицы за окном – все это было так прекрасно, что она просто не могла думать об уловках и хитростях. Иллюзия? Бутафория? Подлог? Да все, что угодно, но только не фальшь и не туфта! Вчера ее разбудила гроза, а позавчера – мычание коров и перезвон висящих на их шеях колокольчиков. Стадо шло по дороге к видневшимся в излучине реки лугам. Настоящие коровы с настоящим пастухом. И Дарья не собиралась бежать за ними следом, чтобы выяснить, мираж это или нет? Сон, наваждение, дезинформация… Ей было все равно. Мир за окнами менялся. Он существовал «не понарошку». В нем вставало и заходило солнце, плыла по ночному небу красавица луна – то серебристая, то лимонно-желтая, – портилась и исправлялась погода. Мир был полон движения, цветов и запахов. Он звучал, наконец!

«Вставайте, княгиня! Нас ждут великие дела!»

Она легко поднялась с постели, скинула кружевную сорочку – короткую и невесомую – и прямиком направилась в ванную комнату. Присев на унитаз, хотела было закурить, но передумала, не желая начинать день с табачной горечи на языке и в гортани. Встала под душ, а душ здесь был такой, что даже ее технического образования не хватало, чтобы пусть не понять, но хотя бы представить, что и как в нем устроено. Даже чтобы просто научиться им пользоваться, пришлось попотеть. А ведь душ управлялся с голоса. Скажи, «чего тебе надобно, красна девица», то и исполнится. Правда, для этого надо сперва научиться формулировать свои желания, к чему, разумеется, Дарья была не готова.

Горячий душ – разве это сложно? Но, с другой стороны, что есть горячий? Сколько градусов? И какой душ? Откуда? Сверху или снизу, или вовсе со всех сторон? А ведь еще существует напор. Водяная струя может резать, словно скальпель – это-то Дарья себе представить могла, а вот сформулировать, какой напор надобен ей здесь и сейчас – целая наука. Ну, да не дура, чай. Всегда схватывала новое на лету. Не осрамилась и сейчас.

«Четвертый день в тереме, а с душем уже никаких проблем!» – усмехнулась она мысленно, набрасывая на мокрое тело махровый халат.

Позавчера Феликс не обманул – оглянуться не успела, то есть не успела проснуться после излишеств первого вечера «на борту», – а шкафы уже «ломятся».

– Магазин ограбил? – поинтересовалась Дарья, перебирая в ящике комода кружевные панталоны, шелковые кюлоты и трусы совершенно неизвестного ей покроя, пошитые из самой тонкой и нежной ткани, какую она только могла себе вообразить.

– Нет, но, если пожелаете…

Таков был Феликс – ее «механический мальчик». Впрочем, пробовать его «на вкус» Дарья не стала. Ограничилась опытом с «механической девочкой». Феона ее не разочаровала, но продолжения не последовало. Дарья решила, что «хорошенького понемножку», и искушать судьбу, любясь с машиной, не стала. Попробовала, и хватит.

– Карл не объявлялся? – спросила, проходя в столовую, где две «натуральные» девушки-служанки накрывали стол к завтраку.

– Никак нет! – отрапортовал Феликс, как всегда, появляясь «откуда не ждешь», на этот раз – из-за спины. – Ждем-с…

– А говорил, только шепните! – поморщилась Дарья.

Оставаться и дальше одной в этом «замке чудовища» ей просто надоело, тем более что об «аленьком цветочке» и речи пока не шло.

– Оплошал! – склонил «повинную» голову Феликс. – Думал, сразу найду, а он возьми, да исчезни. Как под землю провалился, честное слово!

– Твоему слову цена полфунта машинного масла, – возразила Дарья, принимаясь за яйцо всмятку.

– Зря вы так, ваша светлость! – обиделся Феликс. – Я в смазке не нуждаюсь. Что я вам, керогаз, что ли?

«Если он и в самом деле машина, то хотелось бы встретить тех, кто такие машины создает. – Способность Феликса и Феоны к „взаимодействию“ с человеком приводила Дарью в трепет. – Или не стоит? Кто их знает, какие у эдаких творцов могут быть цели и… ценности?»

– А что слышно о Грете?

– Не появлялась пока.

– Марк, разумеется, тоже?

Дарья жила в Марковом кроме четвертый день. Палаццо оказался не просто большим и роскошным, он был огромен и великолепен. Правда, Дарья не имела доступа в некоторые помещения – эти двери просто не открывались, – но и того, что оставалось в доступе, хватало с лихвой. Хочешь – плавай в бассейне или парься в бане – а их в палаццо обнаружилось целых три: турецкая, свейская и русская, – а не хочешь, можешь живописью любоваться или книжки читать. Или вот еще в бильярд поиграть или в теннис. Феликс и Феона всегда под рукой – только захоти.

– Может быть, по тарелочкам постреляете?

– Партию в шахматы, ваша светлость?

Еды и выпивки тоже от пуза, но ведь и это не все. Имелись в палаццо несколько вещей, способных занять «думающего» человека не на день и даже не на два, но все-таки…

«Все-таки…» – вздохнула Дарья, переходя к салату и семге.

Все-таки одиночество и непроясненность ее обстоятельств начинали не на шутку тяготить.

«Ну, хоть бы кто-нибудь…»

– Я буду в музее! – сказала она, чтобы что-нибудь сказать. – Кофе возьму с собой… коньяк и папиросы тоже.

– Может быть, переоденетесь, ваша светлость? – тактично напомнил Феликс.

– Для кого? – спросила Дарья, вставая.

– Ваша воля! – развел руками «механический человек».

– Моя! – кивнула Дарья и пошла в Западное крыло.

Здесь располагался музей, находившийся, если Дарья все правильно поняла, в коллективной собственности хозяев дома.

Дюжина просторных залов, роскошно декорированных и обставленных со вкусом и умом. Не тесно, но и не пусто. Красиво, но не отвлекает от главного, то есть от экспозиции. Музей… Стеклянные витрины самых разнообразных форм: плоские – для книг и рукописей, пирамидальные – для гемм, монет и ювелирных украшений; вертикальные, в которых выставлены образцы холодного и огнестрельного оружия, стеклянные кубы и параллелепипеды для одежды и прочих разностей; картины и фотографические снимки, скульптуры и чучела. Странная коллекция. Любопытная. Наверняка страшно дорогая. Но вот о характере собиравших ее людей, то есть о самих компаньонах, на паях – или еще как – владевших кромом, она ничего толком рассказать не могла. Однако Дарья и не искала здесь ответов на мучившие ее вопросы. Главное – ей в музее было нескучно. Интерес не пропадал, а ведь она ходила сюда уже третий день. Напротив аппетит приходил во время еды, и увиденное в залах этого более чем странного музея порождало новые, совсем непростые вопросы. Например, о том, верна ли картина мира, усвоенная Дарьей в школе и университете? Действительно ли мир един, или идея о множественности миров имеет не одно, как полагали мудрецы, а два – притом вполне совместимых – толкования? Множество миров, как множество обитаемых планет, вращающихся вокруг множества солнц, разбросанных на необозримых пространствах вселенной, или множество реальностей, в каждой из которых своя вселенная и свои обитаемые миры, возникшие у определенного типа звезд?

Сегодня она устроилась в «имперском» зале. Не то чтобы он так назывался, Дарья не была даже уверена, что у этих залов вообще имеются официальные названия. Однако мысленно она использовала именно слово «имперский», когда забрела сюда вчера вечером. Осмотрелась бегло, услышала от Феликса, – что «все это страшная контрабанда», потому что притащено с «той стороны», а оттуда вообще «сувениры» брать не рекомендуется, – и пошла спать. Устала за день неимоверно, хотя вроде бы и не с чего: не работала, чай, а весь день дурью маялась. Но от развлечений устаешь ничуть не меньше, особенно если отдых превращается в работу.

– Прошу вас, ваша светлость!

Слуги принесли удобное, обтянутое франкским гобеленом кресло. Поставили рядом, по правую руку, резной столик красного дерева. Сервировали его – серебряный кофейник со всем, что к нему прилагается, бутылка коньяка с хрустальным бокалом, пепельница, спички, коробка папирос – и удалились, оставив Дарью наедине с прекрасным.

«Ну что ж, госпожа капитан-инженер первого ранга, начнем, помолясь?»

– Изображение! – потребовала она, бросив непроизвольный взгляд на витрину с «вечерними платьями».

«Вот же курвы, прости господи!» – о том, чтобы надеть такое на себя, да еще и в люди выйти, не могло быть и речи. Скандал и позор, других слов не подберешь.

– С чего желаете начать? – метрах в четырех перед Дарьей возник мужчина в сером фраке, красном жилете и белоснежной манишке. Она уже знала, что мужчина этот не настоящий, но не в том смысле, как Феликс или Феона, а в том, в каком можно говорить о синематографе. Это была картинка, но такого качества, что, не пощупав своими руками и не «попробовав на зуб», никогда не скажешь, что это всего лишь оптический эффект.

– Огласите весь список! – потребовала Дарья.

– Список чего, простите?

– Названия тем, – подумав мгновение и, воровато глянув, на великолепную мозаику справа, на которой черноволосая красавица совокуплялась сразу с несколькими богатырского сложения юношами самым причудливым образом, и отнюдь не тем, какой Дарья могла себе вообразить.

«Мир шлюх?»

– Представить в виде семантического дерева?

– Да, пожалуйста! – Дарья все-таки оторвала взгляд от «этого непотребства», но только затем, чтобы упереться им в огромное, не менее двух метров высоты скульптурное изображение мужского члена, с невероятным искусством вырезанное из какого-то полудрагоценного камня, отчасти напоминавшего малахит, но не зеленого цвета, а кроваво-красного.

«Не цивилизация, а вертеп какой-то!»

А между тем мужчина исчез, и вместо него возникло древо значений. Картинка, впрочем, оказалась вовсе не статичная, как можно было предположить, исходя из имеющегося у Дарьи опыта, а динамическая. Древо ветвилось. Разрасталось во все стороны. «Ветви» и «листья» принимали разные цвета и становились все мельче по мере увеличения объема отображенной в модели информации. И «в довершение всех бед», все время менялся угол обзора, как, впрочем, и индекс фокусного расстояния – дерево поворачивалось к зрителю разными сторонами под разными, иногда совершенно невероятными углами, то приближаясь, то удаляясь, смещаясь и разворачиваясь сразу в нескольких плоскостях.

«Стереометрия, твою мать! И что я теперь должна с этим делать?»

– Прошу прощения, что нарушаю ваше уединение, княгиня, но мне кажется, вы нуждаетесь в помощи.

Дарья вздрогнула и повернулась на голос. Неподалеку от нее стоял офицер в незнакомой, но вполне узнаваемой форме. Длинная распахнутая шинель – «Кажется, такие называют кавалерийскими…» – с красными звездами на рукавах с вписанным в них незнакомым символом – перекрещенными серпом и молотом. Такая же звезда заменяла кокарду на плоской темно-синей фуражке с узким козырьком. Высокие кожаные сапоги, синие брюки, облегающие голени и сильно расширяющиеся на бёдрах, серый китель с мягким стоячим воротником с застёжкой на пуговицы, перетянутый кожаным поясом и ремнями портупеи, и три красных ромба в петлицах.

– Мы знакомы? – нахмурилась Дарья, этот голос она, кажется, уже где-то слышала.

– Сам, – улыбнулся мужчина. – В смысле первый среди равных. Вот решил вас, Дарья Дмитриевна, лично навестить.

– Ох! – покраснела вдруг Дарья, вскакивая с кресла и запахивая полы халата. – Я не одета! Я…

– Пустое! – отмахнулся офицер. – Я вам, милая, в дедушки гожусь. Или даже в прадедушки.

Но на дедушку Главный Кормчий походил мало. Невысокий, но крепкий, со строгим симпатичным лицом. Более сорока и не дашь.

– Может быть, подождете меня здесь, а я…

– А смысл? – мужчина достал из кармана пачку сигарет и вытряхнул одну, ловко подхватив ее пальцами левой руки. – Мы уже встретились, и я вас уже видел, как есть. Что изменится, если вы теперь натянете трусы и бюстгальтер? Для меня – ровным счетом ничего.

– А для меня многое, – возразила Дарья.

– Да ладно вам! – Кормчий прикурил от зажигалки, пыхнул дымом и покачал головой. – Все относительно, княгиня. Эти вот, к примеру, – кивнул он на продолжающее вращаться, детализироваться и разрастаться семантическое древо, – люди как люди, между прочим. Любят, женятся и все такое, и притом наготы не стесняются. Напротив, гордятся. И чем знатнее человек, тем чаще обнажается. А вы у нас целая русская княгиня, да еще старого рода. Аристократка! – улыбнулся довольный произведенным эффектом Сам. – Голубая кровь!

Эффект и в самом деле имел место быть. Кормчий буквально в нескольких словах объяснил Дарье суть увиденного ею в этом музейном зале.

– А где это? – обвела она рукой экспозицию.

– Далеко! – вздохнул Сам. – Сложно и опасно, но очень хочется. И повод есть. Так что, возможно, еще увидите своими глазами.

– «Та сторона»?

– Она, – кивнул мужчина. – Так что, помочь?

– Если не сложно.

– Я сам предложил, – возразил мужчина. – Да и не сложно. Смотрите.

– Остановить изображение! – приказал он, и «картинка» замерла. – Вернуться к общим понятиям, дать крупный план.

Изображение сменилось, и теперь Дарья увидела первый куст ветвления.

«Основные понятия? Ага!»

– Государственное устройство! – сказала она. – Основные понятия.

И тут же перед ней возникла схема, включающая максимум два десятка элементов.

«Император… Сенат… Ну, это как бы и ежу понятно… Черная гора? Жирные коты? И что сие должно означать?»

– А что за цифры там в скобках? – спросила она.

– Красные обозначают количество единиц доступной информации, зеленые – количество артефактов в данной коллекции.

У понятия «Черная гора» в скобках было написано «1:0», тогда как у термина «гвардия» показатель был «173:19».

«Про кого-то известно много, а про кого-то практически ничего…»

– Спасибо, – кивнула Дарья Кормчему. – Я поняла.

– Ну, и славно! Тогда, я с вашего позволения, перейду к цели своего визита.

– Я вся внимание! – разговаривать со старшим офицером, а Дарья догадывалась, что знаки различия на Кормчем наверняка генеральские, стоя перед ним в банном халате на голое тело, было непривычно, но она боролась с неуверенностью, как могла.

– Вы четвертый день на борту, – пыхнул дымом Сам, – а все еще, считай, и не видели корабля. Не хотите посмотреть?

– Приглашаете на экскурсию?

– И на экскурсию тоже.

– А еще куда? – заинтересовалась Дарья.

– На вечеринку, – улыбнулся Главный Кормчий.

– На какую вечеринку? – не поняла Дарья.

– Княгиня, сегодня 31 декабря! – еще шире улыбнулся собеседник. – Новый год!

– Так это будет новогодний бал? – прищурилась она, поспешно соображая, что бы такое надеть?

– Зависит от точки зрения, но, если вас интересует дресс-код, то, увы, у нас полная свобода. Коммуна. Слышали, поди?

– Так что же надеть? – опешила Дарья.

– Все, что угодно, – развел руками мужчина. – Хоть бриллианты на голое тело.

– У меня нет бриллиантов. – Пожала плечами Дарья, чувствуя, что начинает краснеть, потому что ее метнувшийся в сторону взгляд снова уперся в давешнюю мозаику. Вот на той красавице, и в самом деле, из одежды оставались одни лишь бриллианты.

– Камни не проблема, – «мило» усмехнулся собеседник, – было бы желание. У Марка, помнится, есть один симпатичный гарнитур, как раз под цвет ваших глаз, госпожа капитан-инженер первого ранга. У Греты тоже наверняка припасено немало камней хорошего качества. Да и у меня, грешного, всегда найдется, чем побаловать красивую женщину.

– Вы что, флиртуете? – нахмурилась Дарья, у которой от возмущения даже кровь застучала в висках.

– Ничуть не бывало! – поспешил успокоить ее Сам. – Свой интерес, не скрою, есть и у меня, но он не носит полового характера. Только бизнес, как говорят в Североамериканских Соединенных Штатах, и ничего личного. Так что, пойдете со мной на экскурсию?

– Ладно, но только после того, как надену трусы! – твердо заявила Дарья, начиная понимать, что все на этом корабле устроено куда сложнее, чем могло показаться при поверхностном взгляде.

– Ваша воля! – кивнул Главный Кормчий. – Я буду ждать вас в Венецианской гостиной, лады?

Грета Ворм

За временем не угонишься – так говорят на Тонге. И еще много где и на каких языках. Но факт – человек живет во времени, а не наоборот, хотя некоторые и полагают, что время понятие субъективное.

«Субъективное! Как же!»

Так и есть, субъективно рассматривая ситуацию, вроде бы только что прибыла в Ландскрону, купила шубу и приготовилась отдохнуть на всю катушку, и вот уже последний день декабря, Новый год и все такое. Но с другой стороны, неделя прошла, и ничего, как водится, толком не сделано. А события нарастают, и ситуация стремительно превращается в черт знает что. И времени нет, и ты за ним тупо не поспеваешь!

«Что же делать?» – Грета посмотрела в зеркало, поправила прядь на виске и задумалась вдруг о вечном. О себе несчастной, о жестоковыйном Карле, о непостижимом, как философский камень, Марке, о Ковчеге и вселенной, о жизни и смерти, и об игре солнечного луча в гранях алмаза…

Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?

В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим.

Как много чистых душ под колесом лазурным

Сгорает в пепел, в прах, а где, скажите, дым?[30]

– Белиссима! – шепнул вдруг голос из ниоткуда, и Грета вернулась к реальности.

Стояла голая перед огромным зеркалом, врезанным в малахитовую стену, и смотрела в себя.

«Черт!»

– Да! – сказала вслух.

– Кормчий только что имел беседу с госпожой Дари.

– Покажи! – приказала Грета, и зеркало превратилось в экран.

«Надо же… В Аханской коллекции[31]… и в банном халате на голое тело… Потянуло на подвиги?»

– Ваша воля! – кивнул Главный Кормчий. – Я буду ждать вас в Венецианской гостиной, лады?

– С кем она спит? – спросила Грета, снова увидев в зеркале свое отражение.

– Ни с кем, – шепнул голос из ниоткуда. – Ну, разве что с Феоной один раз попробовала. Но это так, я думаю. Одно баловство!

– Рекомендуешь сблизиться?

– Отчего бы и не попробовать, – согласился Управляющий. – Марк, уж верно, колебаться не станет. Как пить дать, «уговорит девушку на койку».

– Смени стиль общения! – Грете вдруг стал неприятен этот панибратский тон и эта простонародная грубость в выборе лексических единиц.

– Прошу прощения, фрейлейн! – тут же извинился Управляющий, заодно заговорив вместо шепота сочным баритоном с «погромыхиванием» на горловых звуках. – Какие будут приказания?

– Скажи девушкам, я надену костюм Дианы-охотницы. И задержи нашу гостью минут на двадцать. Пусть Кормчий подождет немного, да и я хочу без спешки выпить чашечку кофе.

– Сварить кофе? Какой?

– Черный, крепкий, с кардамоном, но без сахара… Рюмку шдэрха… Да, смотри – не дури там! А то знаю я тебя! Граненую рюмку на восемьдесят франкских граммов и… Может быть, у Марка остались еще сигары с Йяфт? Такие длинные, тонкие…

– Гжежчи, – подсказал Управляющий, – убивающие ночь.

– Так что? Есть или нет?

– Есть, но Марк не любит…

– Я с ним сама разберусь! – остановила она возражения. – Значит, гжежчи. Как думаешь, сколько она может стоить на внутреннем рынке?

– Тройская унция[32], – сразу же откликнулся Управляющий. – Золотом, за штуку.

– У кого? У баталера или у каптенармуса?

– У обоих.

– Купи мне штук десять!

– Десять или более?

– Дюжину! – решила Грета. – Купи сразу дюжину, только качество сначала проверь!

– Будет исполнено! Где прикажете накрыть стол?

– В будуаре! – Грета развернулась и, оставив свое отражение резвиться в одиночестве, пошла в туалетную комнату.

Идти было недалеко, буквально десять шагов, но Управляющий умел творить чудеса. В уборной Грету уже ждали служанки с бельем, костюмом и прочими дамскими штучками, включая «дежурную» шкатулку с драгоценностями. А привычный ко всему фрачный слуга – он даже глазом не повел, когда в помещении появилась обнаженная хозяйка – заканчивал сервировать стол: сигара на подставке черного дерева, пепельница из дымчатого кварца, оправленного в серебро, гильотинка, зажигалка… кофейник и чашка… хрустальная рюмка и узкогорлый кувшинчик из красной яшмы.

– Великолепно! – прокомментировала Грета, подходя к столу. – Налей-ка, братец!

Она не уточнила, но слуга был опытный – начал с водки, и, лишь наполнив рюмку почти до краев, перешел к кофе.

«Кофе…» – Грета прищурилась и втянула носом воздух.

Шдэрх, как и следовало, пах грозовой свежестью, сигара – черным табачным листом с предгорий Йяфетской Стены. И аромат кофе, что характерно, не вызывал и тени сомнения.

– Кто варил кофе? – спросила Грета.

– Лука, – сразу же ответил слуга.

– И когда же он начал? – вопрос по существу, а не лишь бы как. Все можно успеть вовремя, кроме одного – сварить кофе. Процесс сложный, требует времени и усилий.

– Семь минут назад! – подал голос Управляющий. – И это уже третий кофейник, моя светлая госпожа. Я приказал варить кофе с кардамоном еще двадцать минут назад.

– Знал или угадал? – поднявшееся было раздражение сошло на нет, сменившись чувством «глубокого удовлетворения».

– Знал.

– Откуда? – она взяла сигару и в одно движение, не примериваясь, обрезала кончик.

– Опыт.

– И опыт – сын ошибок трудных? – усмехнулась Грета и принялась раскуривать сигару.

– Так точно! – отрапортовал Управляющий. – Если помните, я вам чего только ни предлагал, когда вы «в духе» пребываете. Ан нет! Все не то. А потом приметил – вы кофе с кардамоном предпочитаете, а вот табак и алкоголь по настроению. Тут и не угадаешь.

«Не угадаешь!» – пыхнула она сигарой.

Гжежчи – сигара необычная: длинная, тонкая, напоминающая формой «Гран Корону» 47-го калибра[33] и притом черная – почти оскуро[34], но не совсем. Оттенок другой, да и запах тоже.

«Этот табак рос под другим солнцем, на другой почве… в чужих горах…» – она вспомнила вдруг горы Йяфетской Стены. Пейзажи долин и предгорий, и Солнечное плато, и пустоши Гештсайи. Хвойные леса, чайные и табачные плантации, пастбища, деревни с каменными башнями и одинокие хижины на склонах гор. Водопады и озера, перекаты Своенравной, и светлые глаза стройных горянок, обещающие больше, чем приоткрытые врата в рай.

«Да, черт возьми, было бы совсем неплохо!» – она опрокинула в рот содержимое рюмки – считай, полтора шкалика[35] жидкого огня – и задержала дыхание, чувствуя, как грозовая свежесть одним махом очищает еще не проснувшийся окончательно мозг.

Дарья Телегина

К своему удивлению, спустившись в Венецианскую гостиную, Дарья обнаружила там не только господина Главного Кормчего, коротающего время за чашкой чая с молоком, но и Грету Ворм. Роковая красавица оделась так, словно собиралась на охоту: замшевый костюм темно-бутылочного цвета – бриджи, заправленные в коричневые сапоги для верховой езды, и приталенный камзол до середины бедер, расшитый темным золотом, – салатная рубашка со стоячим воротничком и пышным кружевным жабо, широкополая шляпа с чьим-то – «уж не павлиньим ли?» – пером и, разумеется, дорогой гарнитур из изумрудов и черных алмазов.

«Удивительная женщина!»

В одной руке Грета держала кофейную чашечку, в другой – дымящуюся сигару.

– Дари, счастье мое! – воскликнула она, увидев Дарью, спускающуюся по винтовой лестнице.

– Я тоже рада вас видеть, госпожа Ворм! – Дарье не понравилось обращение, еще больше – интонация.

– Ах, прости! – взмахнула Грета сигарой. – Совсем забыла, ведь Карл говорил, что тебе не нравится…

– Мне все нравится, – остановила ее Дарья. – Зачем вы здесь, Грета?

– В последнюю нашу встречу ты меня об этом не спрашивала! – Грета умела улыбаться так, что скулы сводило от оскомины.

«От такой улыбки кровь в жилах скисает, не то что молоко!»

– Вы правы, Грета.

– Ты! – остановила ее Грета.

– Я? – не поняла Дарья.

– Нет, я! – взгляд синих глаз стал тверд, неумолим. – Я! Ты должна обращаться ко мне на ты. Мы сестры, разве нет?

«Она безумна!»

– Мой вам совет, княгиня, – хмыкнул Главный Кормчий, – соглашайтесь! Есть люди, которым легче сказать «да», чем пытаться объяснить, отчего «нет».

– Хорошо, – кивнула Дарья. – Ты.

– Вот и славно! – мило улыбнулась Грета, словно не она только что готова была испепелить и заморозить все вокруг. – Мы идем гулять? Куда?

– Где Карл? – спросила Дарья.

– Где Марк? – спросил Сам.

– Они заняты, – как ни в чем не бывало пропела «Диана-охотница» и, подхватив Дарью под руку – от кофейной чашки она уже успела избавиться, обернулась к Кормчему. – Итак?

– Начнем с обзорной палубы, если не возражаете.

– С чего бы мне возражать? Ты пригласил, тебе и решать.

– А с чего бы начала ты? – прищурился Главный Кормчий. Похоже, вопрос был не праздный, его это действительно заинтересовало.

– С садов Сибиллы или с кухонь господина Вателя.

– Хм… а ведь действительно! Но отчего бы не совместить, как считаешь?

– В каком порядке?

– В произвольном, – пожал плечами Сам. – Бросим монетку, или вот девушку спросим?

– Девушке скоро полтинник стукнет! – не удержалась Дарья.

– Я в курсе, – поправил фуражку Кормчий. – Но вопрос не в этом.

– Кто такая Сибилла? – спросила тогда обиженная тоном Кормчего Дарья.

– Сибилла Иерусалимская, – усмехнулась Грета. – Ты разве не знаешь этой истории?

– А я думал, речь о Сибилле Армянской… – Сам успел достать сигарету и теперь как раз прикуривал.

– Сибилла Иерусалимская – королева Иерусалима[36], ведь так? – Дарья не интересовалась историей специально, но кое-что все-таки знала. Помнила из прочитанного по случаю, услышанного между делом, да и в университете, в Гёттингене, взяла, помнится, курс или два.

– Так, – кивнул Главный Кормчий и пыхнул зажатой в углу рта сигаретой. – А Сибилла Армянская жила в тринадцатом веке и являлась принцессой Киликии.

– Господи, помилуй! Что за бредовые идеи! – покачала головой Грета.

– И то верно, – согласился Сам. – Сады Сибиллы – это сады, созданные Незнакомкой, – он вздохнул и мгновение смотрел куда-то за окно.

– У нас в коммуне, – сказал, возвращаясь, наконец, к начатому, – осуществляется принцип невмешательства. Это один из наших основных, я бы сказал, фундаментальных законов. До тех пор, пока это не вступает в противоречие со свободой жить, как вздумается, всех остальных, каждый волен быть тем, чем желает, и так, как ему или ей этого хочется. Кто-то из наших дам… – он словно бы запнулся, но сразу же продолжил, переведя взгляд на Дарью, – время от времени принимает образ Незнакомки. Появляется инкогнито, не вступая ни с кем в контакт и не показывая лица. Она создала однажды эти чудесные сады, затмевающие, как мне кажется, своей роскошью даже сады Семирамиды…

– Бывали в Ниневии[37]? – удивилась Дарья.

– Три тысячи лет назад? – пыхнул дымом Сам. – Вряд ли! Я бы запомнил. Но сады, построенные Незнакомкой…

– Ты назвал их садами Сибиллы, – закончила за него Грета. – Почему, кстати?

– Кажется, был повод, – снова вздохнул Сам, – но, увы, я уже не помню, какой.

– А кто такой Ватель? – спросила тогда Дарья.

– О! – рассмеялась Грета. – Его мы оставим на закуску. Он угостит нас пирожными! Ты любишь пирожные, Дарья?

– Пирожные? – То, как Грета ломала разговор, могло обескуражить любого. – Да, наверное…

– Вот и чудно! Ватель[38] – третий!

Дарья Телегина

Корабль – а это все-таки был эфирный корабль, а не что-нибудь другое, – оказался поистине огромным.

«Левиафан!» – у Дарьи просто другого слова не нашлось, и напрасно. Левиафаном звался алеманский линейный крейсер, имевший всего каких-то двести пятьдесят саженей[39] от «форштевня до ахтерштевня», вернее, от оконечности тарана до края заднего плавника, да и «от клотика до киля» – от края вертикального плавника до килевой батареи – всего ничего – восемьдесят саженей по прямой. А «Лорелей»… Ну, что сказать! Господин Главный Кормчий отчего-то затруднялся назвать точные размеры судна. Возможно, просто не хотел, хотя и пытался объяснить «необъяснимое», ссылаясь на переменность параметров. Тем не менее кое-какие цифры все-таки озвучил. Сказал, что «Левиафан» – Дарья привела параметры крейсера по памяти – легко поместится во втором доке, и тут же показал Дарье этот самый «второй грузовой». Тот док, в котором несколько дней назад «приземлили» Дарьину виверну, оказался первым пассажирским и был как минимум в два раза меньше.

«Циклопическое сооружение!»

Второй док и в самом деле производил сильное впечатление, но Сады Сибиллы оказались еще более впечатляющими. Семь квадратных верст феерических – буквально райских, словно попала по случаю в какую-нибудь Ирию[40], – садов, раскинувшихся в три яруса на террасах, вырубленных в горных склонах, с прудами и ручьями, озерами и водопадами, мраморными постройками – беседками и башнями, – лестницами и обзорными площадками, с которых открывались чарующие виды на невероятные пейзажи, взятые, как тут же выяснилось, с доброго десятка планет. У Дарьи голова кружилась от всего этого великолепия и богатства, но еще больше от понимания того, какая невероятная и уж точно нечеловеческая мощь скрывается за всеми этими чудесами.

Размеры корабля, его техническое могущество, неотличимое от магии и колдовства, и, разумеется, невероятная, неслыханная роскошь, совершенно неуместная на обычном вольном торговце, каким, по словам господина Главного Кормчего, являлся «Лорелей»; все это едва не раздавило Дарью, пытавшуюся объять своим пусть и сильным, но, как выяснилось, неискушенным разумом необъятное. Хорошо еще, что Грета, как и обещала, завела ее на кухню к Вателю. Там все оказалось куда более человечным: и размеры, и обстановка, и запахи, и сам господин Ватель – полноватый гигант с приятным лицом довольного жизнью сильного, но добродушного человека. Он угостил их блюдом из жареных дроздов и фруктовыми пирожными, напоил жасминовым чаем, развлек легкой, ни к чему не обязывающей беседой и совсем было уговорил Дарью на кусок «настоящего венского захера», но события неожиданно приняли такой оборот, что всем, включая самого Вателя, стало не до тортов и пирожных.

– Твою мать! – сказала вдруг по-русски стройная рыжеволосая женщина, лакомившаяся каким-то весьма затейливым вариантом гоголь-моголя. Сабина Боскан, так ее звали, присоединилась к компании всего несколько минут назад.

– Что? – подался вперед Главный Кормчий.

– Ох! – вырвалось у господина Вателя похожее на звериный рык восклицание.

– Что случилось? – Дарья определенно почувствовала идущую откуда-то извне волну тревоги, возникшую неожиданно, но стремительно набиравшую силу «штормового предупреждения». Она только не умела определить характер этой тревоги, переходящей уже в форменный набат, и, самое главное, не знала ее причины.

– Это вторжение! Грета, уводи девочку! – Сам преобразился: сейчас Дарья безошибочно определила в нем боевого генерала и поняла, что у любого маскарада есть смысл и второе значение.

«Крут!» – отметила она, погружаясь в водоворот «военной истерии».

– Поздно! – остановила Кормчего Грета. – Вали в рубку, Егор! Ватель! – обернулась она к гастроному. – У тебя найдутся запасные штаны?

«Штаны? – опешила Дарья, наблюдая в совершенном изумлении за Гретой, которая начала вдруг лихорадочно срывать с себя одежду. – Что, ради всех святых, тут?..»

– Посмотрите в шкафу, фройляйн! – Ватель говорил не оборачиваясь, он распахнул, словно дверцы шкафа, стенные панели своей гостевой кухни, выхватил с выехавшей ему навстречу стойки ужасающего вида «винторез»[41] и швырнул его не глядя Кормчему. – Беги, Егор! Без тебя не управимся! Сабина!

– Я здесь! – женщина приняла брошенное ей оружие прямо из воздуха, как если бы оно ничего не весило, хотя на взгляд Дарьи, этот кусок стали и керамики тянул на батман[42] с гаком, никак не меньше.

– А мне? – спросила она, и сама толком не понимая, о чем спрашивает.

– А вы, мадемуазель, разве умеете? – удивленно глянул на нее Ватель.

– Я…

– Возьми сама! – голая Грета копалась в шкафу, выбрасывая из него какие-то тряпки: белые поварские колпаки, платки-банданы разных цветов, матерчатые и кожаные фартуки и белые куртки.

– Я… – но к собственному удивлению, Дарья вдруг обнаружила, что знает, что к чему, и даже больше. Она прыгнула к стойке и с замиранием сердца сняла с нее настоящий клевский «дырокол» Корпора с виртуальным прицелом и самонаводящимся боеприпасом.

«Обалдеть! – восхитилась она, переводя „убойную машинерию“ в режим „экстремум-максима“. – Я…»

И в этот момент она снова посмотрела на Грету.

«Обалдеть…» – подумала Дарья в растерянности, наблюдая за тем, как стремительно трансформируется великолепное женское тело, превращаясь в не менее великолепное – мужское.

«Ох!»

Марк был как минимум в полтора раза крупнее. Выше, массивней, шире в плечах. Сильный красивый мужчина почти в сажень ростом и соразмерной гренадерской стати шириной могучих плеч и груди. Длинные ноги и руки, крепкая шея и крупная, но пропорциональная голова. Он был хорош, чего уж там! Просто атлет – олимпийский чемпион какой-нибудь, а не мужчина из плоти и крови!

«Но как это возможно?!»

– Чего застыла? – гаркнул он, натягивая белые поварские порты. – Марш отсюда! Бина, возьми барышню, и двигайте в шлюпочный кессон. Спрячьтесь там и не высовывайтесь! Головой отвечаешь!

Глава 4

Срочный фрахт

31 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Марк

«Ах, как не вовремя!» – но разве это когда-нибудь случается по расписанию?

Война внезапна по определению! Нежданна и негаданна, даже если ее планировали и готовили. Все равно, в конце концов, она разражается, как зимняя гроза.

«Опять война!» – Марк боялся войн до ужаса, потому что знал – любит воевать. Не так, как Карл или Грета. По-другому. Зато жил на войне, как рыба в воде, легко и просто, словно для нее и рожден. Но, возможно, так и есть: рожден воином, хотя никогда не хотел им стать. Такова судьба, и таково его безумие.

– Квантовая бомба? – спросил он Вателя, разворачивающего боевой терминал, встроенный в противоположную стену кухни. – «Воронка» сингулярности? Чем-то же они пробили нашу защиту?

– Да, похоже, ты прав… – Руки Вателя по локоть погрузились в фантомную «натуру» и лепили теперь из пространства и времени оптимальный исход сражения. – Они вызвали коллапс волновой функции в районе кормовой оконечности. Сейчас они уже на третьем ярусе. Идут, как прилив.

– Номады? – уточнил Марк, хотя и не сомневался в ответе. Он не задержался ни на мгновение, бросил реплику через плечо, и побежал к лифтовому шлюзу.

– Осторожней там! – крикнул вдогонку Ватель. – Я пытаюсь их отсечь, но у них позитронный пробойник…

Лифт раскрылся навстречу и в несколько мгновений перебросил Марка на четвертый ярус. Перегрузки при этом достигли критической отметки, но…

«На войне, как на войне, так, кажется, говорят?»

– Марк! – голос Кормчего возник прямо в голове. – Как слышимость? Прием!

– Отвали! – рявкнул он в ответ. От «наведенной» речи у него начинало першить в горле. – Ты на месте?

– Я грохнул им десантный бот и затопил напалмом шахту семь, – сразу же заговорил Егор. – Это хорошая новость. Плохая – у них остаются еще два бота, и их пилоты маневрируют по всем правилам. Третий ярус потерян. Они идут к тебе, и…

– Ты слишком много говоришь! – Марк «вытянул» из стены хобот системы управления локальным пространством и успел поставить гравитационный капкан за мгновение до того, как рухнула подорванная чем-то мощным металлкерамитовая заглушка в конце коридора.

«А если так?» – он схлопнул «челюсти» капкана и устроил номадам молекулярный дипольный сдвиг[43] в объеме нескольких десятков кубометров, но, к сожалению, они все носили десантную броню. Одного все-таки раздавило, но поджарились лишь двое или трое.

– Двое! – уточнил Кормчий. – Уходи, Марк! Они взламывают коды доступа.

– Сейчас! – Марк дождался падения напряжения в сети, «уронившего» его гравитационную ловушку, и выстрелил из мегаваттного разрядника, залив коридор огнем. А затем, не дожидаясь окончания фейерверка, «позволил» упасть вниз аварийным переборкам, только что с блеском заблокированным номадами, исходившими из ложной концепции «центрального пульта». Но на «Лорелее» можно было совершать и локальные чудеса, так что метровой толщины огнеупорные и невероятно прочные на разрыв и пробитие керамитовые щиты упали как миленькие. Надолго они нападающих не задержат, но несколько минут выиграть дадут.

«Грета, не спи! – он почувствовал, как уходит в никуда „темных аллей“ „сонное“ сознание Греты, и испугался, что Дари останется одна. – Грета, не время! Ты нужна мне здесь! Карл!»

Присутствие Карла ощущалось, как «дыхание водопада» – ровное и мощное давление холода, идущего «извне», не опасного, но чуждого и неумолимого.

«Карл, принимай боевой комплекс!»

Такое случалось в его жизни не раз и не два. В сложных ситуациях, когда требуется делить внимание между рукопашной и оперативно-тактическим мышлением, Марк предпочитал работать головой, да еще и Грету порой звал в компанию. Одна голова хорошо, как говорится, а две – лучше. Но резаться в ближнем бою – при всем своем уме и холодной математической логике – лучше всех умел именно Карл.

«Грета!»

«Марк…»

«Не спи, беллисима! Дари без тебя пропадет!»

«Хорошо, красавчик! Потанцуйте с этими уродами, только тело не угробьте! Оно и мне не чужое!» – и она «отошла в тень», оставаясь на дальней границе сознания Марка, но ни во что не вмешиваясь.

Грету Марк обнаружил самой последней, когда уже знал все про всех. Он осознал, что является «психом», в тринадцать лет, но, слава богам, оказался умнее всех прочих известных ему шизофреников. К тому же на успех Марка работали железная воля, чудовищная наследственность и прекрасное воспитание. Начав анализировать события – мелкие нестыковки и провалы в воспоминаниях, странности в восприятии объективных фактов и немотивированные изменения в настроении, – он уже не останавливался до тех пор, пока не размотал клубок до конца. Их оказалось шестнадцать. Шестнадцать разных личностей, включая и самого Марка. Однако абсолютное большинство этих, с позволения сказать, «персон» при ближайшем рассмотрении не выдерживали никакой критики. Дурилки картонные! Они и существовать-то самостоятельно не могли. Злобные уроды и бледные немочи, не способные ни на что, кроме какой-нибудь узкоспециальной, но необязательной функции. Вроде того мальчишки, что хорошо выдерживал телесные наказания. В остальном эти «разумные индивиды» были никем и ничем. Даже выжить самостоятельно не умели. Единственное исключение – Карл. Но Карл, будучи редкой силы индивидуальностью, на роль альфы не претендовал, сразу же уступив ее Марку. Логически выверенный поступок: Марк был не просто первым, он был цельным. Впрочем, у Карла хватало других достоинств. Поэтому они смогли договориться, что, если честно, не так уж просто было сделать. Тем не менее договорились, поняли и оценили один другого, нашли способ не только сосуществовать, но и эффективно взаимодействовать. И первым делом, имея в виду новый уровень сотрудничества, избавились от «лишних ртов» – остальных четырнадцати постояльцев. Непростое дело. Трудное, сложное, поганое, но не оставлять же все, как есть! Впрочем, убийство – всегда убийство, какими бы мотивами ты ни руководствовался, даже если убиваешь всего лишь свое второе Я.

Тем не менее они сделали это. И только тогда обнаружили Грету. Это случилось уже после того, как Марк покинул родину и отправился в свое бесконечное странствие, и Грета оказалась типичным порождением этого нового дивного мира. Умная, хитрая и живучая – умеющая выживать и добиваться своего любой ценой – она понравилась обоим: и Марку, и Карлу. О том, чтобы «свести к нулю» такую неординарную личность, и речи быть не могло. И она осталась с ними, став третьим и последним компаньоном в их странном сообществе. Она чудно дополняла «мальчиков», привнося в их коллективный опыт нечто новое и неизведанное. Иногда она даже позволяла Марку и Карлу взглянуть на мир своими глазами. Это был странный мир, но Марк испытывал бесконечную признательность Грете за новизну впечатлений и за то, что она открыла перед ним мир женственности. А вот Карлу это было неинтересно. Напрочь лишенный эмоциональной сферы, он не имел даже чувства самосохранения, живя одной лишь холодной логикой. И его нимало не трогали сожаления Греты по поводу слишком маленькой груди, или ее «воспоминания» о милом славном доме. Грета считала себя голландской колонисткой из Южной Африки, говорила и, что характерно, писала стихи на африкаанс, великолепно играла на фортепьяно, интерпретируя русских и германских композиторов, и грезила пейзажами Трансвааля. Все бы ничего – даже ее любовь к выпивке и математике, – но Грета была опасным социопатом и не всегда умела остановиться вовремя. Иногда ее «заносило». Тогда проливалась кровь, много крови…

Дарья Телегина

«Господи! – подумала она в отчаянии. – Какая же я дура, господи!»

Ну, зачем, зачем ей понадобился этот сука Коноплев? Других мужиков, можно подумать, не хватало! Одних неженатых офицеров воздухоплавательного корпуса, почитай, три сотни душ. И это только тех, кто в звании выше мичмана и служит в главной базе флота. А ведь есть еще и женатые, – ну, чем они, в конце концов, хуже других? – и совсем молоденькие (курсанты да мичмана), или вот инженеры на Верфях и в Арсенале… И все, что характерно, проверенные, и не абы как, а тартарской контрразведкой, которая мышей ловит так, что только за ушами от жевательных движений трещит. Так нет же! Повелась на красивые глаза ублюдка, а в результате…

Дарья выстрелила. Получилось лучше, чем ожидала. Словно кто-то за нее дело сделал. Раз – и готово. Выстрел, – а «корпор» стреляет разогнанными до двух звуков «горячими пулями», – и фигуру в тяжелой броне сносит, словно кеглю шаром.

«Есть!»

Выстрел. Но на этот раз «прицеливание» получилось смазанным, и еще одному подонку просто оторвало ногу, хотя, в конце концов, тоже унесло на хрен куда-то назад.

Дарья забежала за угол, отчаянно умоляя открыться ближайший лифт, и сезам, что любопытно, открылся. Противоположная стена – метров десять впереди по коридору – раскрылась, наподобие бутона плотоядного цветка, и Дарья, не задумавшись даже о том, откуда у нее вдруг взялось умение управлять всей этой сложной машинерией корабля, сломя голову бросилась к лифтовому шлюзу.

«Есть!» – она успела и на этот раз.

Взлетела куда-то в неведомую высь, переместившись заодно, если верить ощущениям, на какое-то расстояние вправо, – и вывалилась из лифта в незнакомом, что не удивительно, и довольно-таки странном месте. То есть о том, что место «странное», Дарья подумала не сразу. Для начала она постояла немного, согнувшись едва ли не пополам, и пытаясь отдышаться. Потом разогнулась, огляделась, наконец, и вот в этот именно момент поняла сразу две вещи.

Первое. Она совершенно не представляет, где находится.

И второе – ее голова внезапно «очистилась». Ну, по-другому и не скажешь. Раньше… Наверное, с того момента, как она ощутила тревогу, или чуть позже… В общем, теперь Дарья думала, что это было похоже на далекий гул. Но «услышать» его, осознать присутствие – можно было только тогда, когда он исчезнет из головы. Методом исключения, так сказать. Именно это с Дарьей сейчас и произошло. Гул смолк, и она поняла, что все время его слышала. Но вместе с гулом исчезла и уверенность в себе.

«Я…» – она находилась где-то нигде, совершенно не представляя, как сюда попала. То есть не так. Или так, но по-другому. Дарья помнила, как они путешествовали и прятались с Сабиной. Как их накрыли номады в шлюпочном кессоне. Помнила, как бежала, удирая от преследователей, и как потерялась – помнила тоже. Но и оставшись одна, Дарья, словно бы знала, куда идет и зачем. Понимала, что происходит, и умела, себя защитить. Буквально пару мгновений назад она стреляла из этого вот оружия, но теперь не помнила даже того, как оно называется. И как вызвала лифт, не помнила, хотя и осознавала, что именно на лифте сюда и прибыла.

«Сюда…»

Она находилась в просторном купольном зале. Простой, жесткий декор – старое темное дерево, покрытая патиной бронза и холодный темно-красный гранит. Минимум деталей, но одно очевидно – это не человеческая эстетика. Чужая, чуждая, но притягательная.

«Музей?»

Возможно, но только если бы создавали его люди, а в этом-то Дарья как раз и сомневалась. На каменных выступах, словно бы вылепленных из гранита, как из глины, лежали бронзовые диски, а на дисках… У Дарьи не нашлось подходящего слова, чтобы назвать эти объекты. Очень разные, но чем-то неуловимо похожие друг на друга. Маленькие и большие, сделанные, как казалось, из горных пород разного типа – гладкие и ноздреватые, яркие и блеклые, светло-зеленые, охряные, палевые – они не имели определенной формы и не производили впечатления «рукотворности», хотя собранные вместе отметали гипотезу о своем естественном происхождении самым решительным образом.

И еще. Они ее «звали».

– Слышите?

Дарья вздрогнула и оглянулась на голос. Метрах в пятнадцати от нее, в тени огромного источенного кавернами камня сидел в кресле Главный Кормчий. Кресло у него было отнюдь не роскошное, простое и старое, сделанное из потемневшего от времени дерева. Да и сам Кормчий выглядел не лучшим образом: осунулся, поблек. Шинель валялась на полу, фуражка тоже. Ворот кителя расстегнут, в углу рта – потухшая сигаретка.

– Слышите? – повторил вопрос Кормчий.

– А должна? – ей отчего-то стало страшно, но она понимала, что от этого уже не уйти. Дело сделано. Где-то так.

– Смотря, кто вы, Дарья. – Старик, а сейчас Дарья увидела, что он действительно отнюдь не молод, вынул изо рта сигаретку, поглядел на нее с удивлением и отбросил в сторону. Окурок пролетел метр или два и вдруг исчез. Просто канул в небытие, и все.

– Объяснитесь! – потребовала Дарья, не любившая недомолвок.

– Если вы просто человек, то не должны. Но вы же не совсем человек?

– Я… – Ну, что она должна была ему сказать? Рассказать свою историю? Но только ли ее это тайна?

– Я не знаю, – сказала она.

– Свою историю мне не расскажете, – кивнул Кормчий. – Ваше право. Я вашего доверия не заслужил, но, быть может, когда-нибудь потом.

– А?.. – Дарья неожиданно сообразила, что долг платежом красен, и, ответив отказом, она лишает себя права задавать свои вопросы.

– Сообразили? – старик достал из кармана портсигар и щелкнул крышкой.

– Да. Но…

– Об этом не беспокойтесь! – отмахнулся старик. – Сражение окончено. Мы победили. Ваши опекуны целы и невредимы. Ну а секреты, которые слышат эти стены, здесь и остаются. Это твердо. Что-то еще? Стул? Вино? Папиросу?

– Стул, чашку черного чая и папиросу, – перечислила она, хотя, если бы могла, удрала бы сразу, но она даже не знала, как сюда попала, тем более не представляла, как отсюда выбраться.

– Вообще-то, сюда по собственному желанию не попасть, – ей показалось, что Кормчий читает ее мысли, но, с другой стороны, что тут удивительного, после всего остального? – Но вы попали сюда именно так. Это в качестве аванса. Садитесь!

Дарья оглянулась. Оказывается, за ее спиной стоял стул. А слева от стула столик. На столешнице фарфоровый сервиз – чашка, блюдце, чайник и сахарница, – хрустальная пепельница, папиросы «Аякс» и коробок спичек.

«Оперативно! И словно по волшебству!»

– Спасибо! – она села, взяла чайник, наполнила чашку. Чай был горячий и крепкий, и пах умопомрачительно. Дарья поднесла чашку к губам. Осторожно попробовала и с удивлением обнаружила, что чай в чашке разогрет ровно настолько, чтобы его можно было пить, не обжигаясь, но и не раздражаясь на то, что остыл.

«Колдовство…»

Она тянула время, пытаясь сообразить, что и как будет правильно рассказать. О чем умолчать, а о чем и вовсе забыть.

Сделала несколько осторожных глотков, отставила чашку и взялась за папиросы.

– Как вас зовут? – спросила, закурив.

– Егор Кузьмич, – ответил старик, – но это, Дарья Дмитриевна, – усмехнулся, акцентировав ее имя, – весьма условно. Вы потом поймете. Сколько вам лет?

– Вы же знаете!

– Из первых уст интереснее.

– Сорок восемь.

– А познакомился с вами Марк?..

– Двадцать два года назад, – Дарье не хотелось вспоминать прошлое, но она знала – отступать поздно. – Откуда вы узнали мое настоящее имя? Вы ведь знали уже, кто я такая, когда Карл меня представлял. Ведь так? Или он действовал по вашему приказу?

– Не так! – Старик встал из кресла, прошелся молча между «камней», повернулся к Дарье. – Вы ведь «услышали» сейчас?

– Что, простите?

– «Услышала»! – кивнул своим мыслям старик и достал вдруг прямо из воздуха стакан с каким-то темно-красным напитком. – Как вы их назвали? «Камни»?

«Вот черт! И вправду!» – мысленно она назвала окружающие ее предметы камнями, поставив, что характерно, это слово в кавычки.

– Да.

– А почему?

– Не знаю, – пожала она плечами. – А вы знаете?

– Это они вам сами подсказали, – объяснил старик, возвращаясь в кресло. – Можно сказать, назвались. С ними всякое случается, вот и про тебя кое-что шепнули. Итак?

– Ну, ладно! – криво усмехнулась Дарья. – Я Дарена Рудая, дочь князя Петра Рудого Третьего своего имени, родилась в замке Нагорное одиннадцатого января 1881 года. В младенчестве крещена не была, а отчего, не знаю. Имя перешло от бабки по отцовской линии по традиции, а не по его желанию. Считалось, что не выживу, но, к их огорчению – я имею в виду отца и мать, – не померла, – говорить об этом было неприятно, тяжело и больно. Даже теперь – спустя столько лет, и через двадцать лет после возникновения «литовской баронессы».

– Хотите выпить?

– А что у вас?.. Впрочем, у вас наверняка есть всё. Старки хорошей я бы выпила. Найдется?

– Угощайтесь! – хмыкнул Егор Кузьмич, и на столике рядом с чашкой возник граненый хрустальный стакан, наполненный ровно до половины.

– Ловко это у вас!

– Да уж, у нас так.

– С полутора лет на воспитании у «доброй женщины» в Вологде, – Дарья отпила старки, переждала мгновение, закурила, выиграв еще немного времени, и пожала плечами. – Эти подробности вам ни к чему, я думаю.

– Два вопроса.

– Спрашивайте.

– Крестила вас именно эта женщина?

– Да, она была католической веры.

– Математикой когда занялись?

– В пять лет.

– А голоса услышали?

– Мне кажется, я их всегда слышала.

– А потом к вам пришел Марк…

– Да нет, – покачала головой Дарья. – Теперь мне кажется, что первой была Грета…

– В девяносто шестом?

– Да, представьте! – Теперь Дарья вспомнила эти встречи, как если бы все это случилось только вчера. Сомнений не было – к ней приходила Грета.

– Только она в гриме тогда была, вот я ее сейчас и не узнала. Да и времени сколько прошло!

– Приходила…

– Разговаривали, – пыхнула папироской Дарья. – Она мне всякое рассказывала, книги приносила, задачки решать давала, а потом сказала, что уезжает, и всё.

– И в девятьсот седьмом пришел Марк.

– Мы в госпитале встретились, – вспомнила Дарья. – У меня обострение случилось… Почки, знаете ли… А он… Я тогда думала, он служит там… лекарь или фармацевт… Красивый, интеллигентный, образованный… Шутил, читал стихи по памяти, объяснял природу болезней… Потом стал навещать.

– Три месяца, – подсказал Егор Кузьмич.

– Три месяца, – согласилась Дарья. – Потом снова, но уже в девятьсот восьмом. Тогда я думала, что он негоциант. Ездит, торгует…

– И он предложил вам…

– Родиться наново.

– В июне девятьсот девятого?

– Да, – подтвердила Дарья.

– Спасибо, я понял, – кивнул старик. – Вы помогли мне разобраться, понять суть происходящего.

– Теперь ваша очередь! – Дарья допила старку в два больших глотка и с вызовом посмотрела на старика.

– Спрашивайте, – он не отвел взгляд, смотрел спокойно, уверенно, со значением.

– О чем? – опешила Дарья.

– О чем хотите.

– Вы спросили меня, «слышу» ли я зов. Я его «слышу», но не понимаю. Кто это? Что они говорят? Что такое эти «камни».

– «Камни» – «камни» и есть, – Егор Кузьмич отпил из стакана, закурил новую сигаретку, вернее, извлек ее из воздуха уже раскуренной, как в какой-нибудь фильме про магов и волшебников. – Кто сподобился их «услышать», знает – это «камни». Притом на всех языках. Кто какой знает, на том и узнает. Что они такое – длинный разговор. Да и не знаю я ответов на все вопросы, я даже многих вопросов задать не могу, Дарья Дмитриевна, потому что не знаю, о чем спрашивать. Коротко говоря, полагаю, что их кто-то создал. Кто? Когда? Как и зачем? Бог весть, хотя кое-какие предположения у меня имеются, не без того. Но это в другой раз как-нибудь. А пока достаточно принять, что они – суть изделия, но как бы это сказать… Понимаете, княгиня, «камни» не машины. Не приборы. Не вещи в нашем понимании этих слов. Они словно бы живые, и вполне сопоставимы с природным разумом. С нашим, например. Человеческим. Только думают они по-другому. Понимаете, о чем говорю?

– Да, – кивнула Дарья. – Наверное… Но… Они ведь звали меня? И сейчас зовут, я это чувствую. Но я их не понимаю. А вы?

– Они редко говорят со всеми сразу. Обычно только с кем-нибудь одним, но этот кто-то должен обладать некими способностями, комплексом особых черт… Опять же, не возьмусь объяснить, но чувствую, именно так дело и обстоит. Вы ведь и раньше «слышали», ведь так?

– Я не только слышала, я и «видела», – Дарья помнила все свои видения, ни одного не забыла.

– И вы математик…

– А это-то тут при чем? – удивилась она.

– Не знаю, но музыканты и математики встречаются чаще других.

– И что? – насторожилась Дарья.

– Если зовут, значит, что-то скажут. А что и зачем, не угадаешь. Их «пути» неведомы и в большинстве случаев, как мне кажется, принципиально непостижимы. Нами непостижимы, поскольку не наши это пути.

– А при чем здесь номады?

– Хороший вопрос, – усмехнулся старик. – Еще старки хотите?

– Хочу!

– Держите!

Новый стакан возник рядом с прежним – пустым.

– Во вселенной множество обитаемых миров, – Егор Кузьмич встал, застегнул ворот и оправил пояс и портупею. – И расположены эти миры не только в пространстве, но и во времени. Тот мир, к слову, в котором вы жили, не уникален, есть и другие варианты истории. И в большинстве мест летающих кораблей нет.

– Как так? – ошеломленно спросила Дарья, даже забывшая от потрясения про стакан в руке.

– А откуда берутся гравитонные эмиттеры, например? – прищурился Егор Кузьмич.

– Их же… – начала было Дарья, но тут же все и поняла. – Вот черт! Я просто об этом не подумала!

Ну, разумеется, не подумала. Ведь она знала, что некоторые технологии, используемые на Верфях и в Арсенале, людям пока недоступны. Не в том смысле, что не достать, а в том, что пупок развяжется придумать, как все это сделать самим, и из чего сделать – тоже вопрос. Тот же металлкерамит, или полимерные конструкты, или вот еще «лунное серебро». Ясно, что кто-то другой – и, вероятно, не на Земле – производит все эти штуки, за которые приходится платить втридорога. Впрочем, расценок Дарья не знала. Это секреты не ее уровня компетенции и допуска. Она знала лишь, что существуют посредники – серьезные дельцы, никогда не объявляющие себя публично. Эти воротилы всегда остаются в тени. Их безопасность обеспечивают секретная служба и контрразведка. И только они знают доподлинно, кто привозит гравитонные эмиттеры или печи для выплавки титана и алюминия. Именно за этими секретами охотились цинцы, у которых, судя по всему, возникли проблемы с их прежним поставщиком.

– Значит, вы?..

– «Лорелей» – вольный торговец, – Егор Кузьмич подобрал с пола шинель и начал вдевать руки в рукава. – Но, разумеется, мы не единственные. Есть и другие. Номады, например. Мы знаем, где и что можно купить, вернее, выменять. Обычные деньги, как вы, должно быть, догадываетесь, княгиня, в Великом Космосе не в ходу. Нужно искать эквиваленты, мы этим и занимаемся.

– Тогда зачем напали номады? Конкурентов уничтожают?

– Могло бы быть и так, – кивнул Главный Кормчий, стремительно возвращавший себе прежний облик. – Но эта война развязана из-за вас.

– Из-за меня?!

За время их короткого, но содержательного разговора Егор Кузьмич удивил Дарью не раз и не два. Но последнее замечание буквально вышибло из нее дух.

– Из-за вас, – подтвердил Кормчий, надевая фуражку. – Да не расстраивайтесь вы так, Дарья Дмитриевна! Никто вас ни в чем не винит. Просто… У них ведь тоже есть люди, «говорящие» с «камнями». Подозреваю, что им стало известно про что-то очень важное. Могу даже допустить, что номады и сами не знают, что это такое и для чего нужно. Но «камень» зря не «скажет». Раз «позвал» и сообщил, значит, что-то важное.

– Вы говорите об сойсшерст?

– Приходилось слышать? – насторожился Кормчий.

– Да, – кивнула Дарья. – Карл допрашивал одного бандита, тот сказал, эти с красными лицами ищут сойсшерст, что означает «ключ от двери», и что это есть у меня или у Карла, или мы знаем, где его достать.

– Ну, я где-то так и думал, – Егор Кузьмич поправил фуражку и выудил из ниоткуда очередную сигаретку. – Все время эта гадость всплывает, и каждый раз то Марк, то Грета, то Карл к этому примешаны, но я еще тогда, двадцать лет назад, знал – ниточки к вам тянутся, княгиня, а отчего так, бог весть. Ребус! Но мы его… Впрочем, достаточно! Вы же сюда не со мной лясы точить пришли, разве нет?

– Да, но…

– Идите! – остановил ее Главный Кормчий. – Идите, вас ждут!

И, развернувшись, ушел в мгновенно сомкнувшуюся за его спиной тень.

Дарья осталась одна.

«Что же мне делать?» – И словно в ответ на ее вопрос «зов» усилился, и через мгновение Дарья поняла, кто и куда ее зовет. Это был ничем не примечательный розоватый камень, похожий на обыкновенный булыжник. Ну, почти похожий, поскольку с первого взгляда становилось ясно – он не от мира сего.

Дарья подошла почти вплотную.

«Что теперь?» – На самом деле, вопрос был задан машинально, поскольку ответа Дарья не ждала. Однако ответ пришел.

Слушай! – «сказал» кто-то, словно вбив это значение в ее мозг.

Смотри!

Запоминай!

И Дарья увидела. Не образы – символы. Не объекты – абстракции. Не значения, а смыслы.

«Я…» – Но думать было некогда. Перед ней, открывшейся «потоку», впустившей в себя «чужую речь», формировалась история вероятностного будущего, и это была самая потрясающая история из тех, какие она не могла себе даже нагрезить…

Марк

С первым блеском зари – заварухе конец.

С поля боя сползла непроглядная мгла —

Ассагая не выпустит кафрский мертвец,

Побуревшею кровью покрыты тела…[44]

В зеркале торчало отражение голой Греты, и голос в башке, разумеется, принадлежал ей.

– Уйди! – потребовал Марк.

«Было бы предложено!» – фыркнула Грета и ушла из сознания.

Теперь Марк видел в зеркале себя, и это ему нравилось больше. Он вообще не любил путать сущее с воображаемым. Это Грета могла запросто «усадить» их с Карлом с собой за стол и вести с ними непринужденную беседу, отслеживая параллельно «внешний» мир, чтобы не сболтнуть лишнего при свидетелях. А он таких извращений терпеть не мог. Психопат? Да. Но вменяемый психопат.

– Берримор! – позвал он.

– К вашим услугам! – Дома дворецкий всегда был рядом. Собственно, он и был домом, или как минимум живой душой Маркова крома.

– Что слышно о княгине?

– Жива, но временно недоступна.

– Звучит двусмысленно! – усмехнулся Марк, натягивая трусы.

– Двойные смыслы рождаются там, где отсутствуют простота и искренность, – Берримор был тот еще философ, и в этом-то, на самом деле, и заключалась вся прелесть ситуации. – Зачем вы носите трусы, Марк? Зачем одеваетесь согласно этой дикой моде? Вы же терпеть не можете все эти тряпки!

– Что с того? – пожал плечами Марк и продолжил одеваться. – Есть, друг мой, многое на свете… Впрочем, ладно! Лишние слова. Все дело в дисциплине. Если я принял решение вести себя, как человек, принадлежащий определенной культуре, то должен следовать и соответствующей модели поведения, – мысль показалась сомнительной, и Марк ее несколько изменил. – Или, во всяком смысле, пытаться следовать принятому решению.

– Браво! – откровенно усмехнулся Берримор, Марку даже показалось на мгновение, что «дух» улыбнулся ему из зеркала на манер придуманного каким-то человеческим писателем Чеширского кота. Но, разумеется, этого не случилось – Берримор не имел облика.

«А писателя звали Льюис Кэрролл, и он был математиком…»

– Натягивайте штаны, сэр, – продолжал между тем издеваться Берримор, – и не забудьте про смокинг! Кстати, галстук-бабочка в этом случае обязателен.

– Спасибо, Берримор! Я помню правила и надену даже жилет. Все на борту?

– Да, последними вернулись Птицелов и Людвиг. Прорвались уже во время боя.

– Повреждения корабля?

– Значительные, но ремонт осуществляется в подобающем темпе.

– Что значит «подобающем»? – Марк пристегнул манишку и поправил стоячий воротничок рубашки.

– Умеренный, но не вызывающий раздражения.

– Любопытная формулировка, – улыбнулся Марк. – Когда мы отчаливаем?

– Уже отчалили.

– Что значит уже? – удивился Марк. – Это когда это? И почему мне не сообщили?

– Вы принимали душ, мессир!

– Ну, а после душа?

– После душа я вам, сэр, как раз и сообщаю.

– Как далеко мы отошли? – не было смысла давать волю паранойе: отчалили, значит, отчалили. В конце концов, это прерогатива Кормчего.

– Восемь астрономических единиц, – прояснил ситуацию Берримор. – Маневр безопасности. Теперь лежим в дрейфе, ремонтируемся.

– А номады?

– Новой информации не поступало.

– Тогда свободен!

– Никак нет, сударь!

– Что-то еще? – Марк оценивающе взглянул на себя в зеркало, но изъянов ни в одежде, ни в прическе не нашел.

– Господин Главный Кормчий настаивает на срочной встрече.

– До или после вечеринки?

– Дословно – прямо сейчас.

– Где?

– Цитирую. На ваше усмотрение.

– На мое? – Марк своим внешним видом остался доволен и мог теперь всецело отдаться делам. – Хорошо. Прикажи накрыть на двоих в Баварской гостиной: кофе эспрессо, граппа стравэкькья[45], кубинские сигары. Я что-то забыл?

– Я бы предложил горький шоколад.

– Бельгийский?

– Боже упаси! Только швейцарский.

– А что, если мне нравится бельгийский?

– Значит, у вас плохой вкус. В этом вопросе лучше ориентироваться на прецеденты. У госпожи Ворм вкус на сладости более изысканный, и Егор Кузьмич неоднократно отмечал, что их вкусы совпадают.

– Еще бы! – засмеялся Марк. – Им и девушки одни и те же нравятся!

– Бельгийский! – решил он, отсмеявшись.

– Вы упрямы.

– Я решил.

– Связаться с господином Главным Кормчим?

– Не связывайся! – снова засмеялся Марк. – С ним только свяжись, костей не соберешь!

– У меня нет костей! – возразил Берримор.

– Нет костей, но есть носитель.

– Ваша правда! Так мне оповестить Егора Кузьмича?

– Да, – кивнул Марк, – пусть приходит.

Дарья Телегина

Самое любопытное, что дорогу назад она нашла сама. Что-то с ней там произошло, во время «беседы» с розовым «камнем». Что-то он с ней сделал.

«Мозги вправил, – усмехнулась Дарья не без горечи. – Уму-разуму научил».

На круг так и выходило. Вошла приживалкой, вышла хозяйкой.

«Хозяйкой? Ну, почти…»

Получалось, «камень» ее принял.

«Конфирмацию прошла!»

Дарья вошла в приемный зал и щелкнула пальцами, подзывая мелькнувшую между колонн служанку.

– Милочка!

– К вашим услугам, госпожа княгиня! – Феона вынырнула откуда-то из-за левого плеча, словно шла за ней всю дорогу как приклеенная.

– Марк дома? – Вопрос как вопрос, но отчего тогда так забилось сердце?

– Да, ваша светлость.

– Я могу?.. – Дарья поняла вдруг, что не знает, что сказать. О чем спросить.

Увидеть Марка? Говорить с ним? Встретиться?

– Вы попали в мертвую зону, ваша светлость! – с улыбкой присела в книксене «механическая девочка». – На ваш счет не отдавалось никаких конкретных распоряжений, но ранее поступившие инструкции трактуют ситуацию в вашу пользу по умолчанию.

– То есть? – сказать по правде, Дарья из этой фразы, сказанной на великорусском наречии, поняла не много.

– Господин де Вриз беседует с господином Главным Кормчим в Баварской гостиной. Прямо сейчас.

– Пиво пьют? – усмехнулась Дарья, отреагировав на прилагательное «баварский».

– Нет, ваша светлость, выдержанную граппу.

– Стол накрыт на двоих?

– Именно.

– Тогда позаботься, чтобы мне тоже накрыли, и покажи, где эта их гостиная!

В доме компаньонов ее новое знание не работало. Наверное, потому что Марков кром являлся частным владением, а «камень» имел в виду «Лорелей», как целокупность, и в детали не вдавался.

– Следуйте за мной, ваша светлость! – Феона мило улыбнулась, а улыбка у нее и в самом деле получалась приятной и даже привлекательной, и, колыхнув юбками, повела Дарью через дом. Далеко идти, впрочем, не пришлось: Баварская гостиная, оказывается, располагалась на первом этаже, в конце короткой анфилады парадных помещений.

– Здравствуйте, господа! – она вошла в просторную, отделанную резными буковыми панелями комнату и остановилась, рассматривая вставших ей навстречу мужчин.

Егор Кузьмич все еще был в своей странной форме, только без шинели и фуражки, а вот Марк успел переодеться и выглядел как денди лондонский, никак не меньше.

– Княгиня! – поклонился Главный Кормчий.

– Дари! – нахмурился Марк. – Где ты пропадала? Я волновался!

– Раньше надо было волноваться! – выпалила Дарья и тут же пожалела, что не сдержалась. Глупо пестовать обиды на того, кто дал тебе второй шанс.

«Лучший шанс!» – поправилась она мысленно, но сердцу не прикажешь. Любовь обидчивая сука. Это Дарья хорошо усвоила.

– Присядь, раз уж пришла! – На лице Марка не дрогнул ни один мускул.

– Если мешаю…

– Дарья Дмитриевна! – остановил ее Кормчий. – Ну, что за дамские штучки! Вы же старший офицер, как-никак, а не «погулять вышли». Вас пригласили, и уже не важно, званая вы или нет.

Хотелось возразить. Взбрыкнуть, как говорится. Дарья такое умела, и чего уж там, позволяла себе иногда. Но сейчас стерпела. Вернее, успела закрыть рот раньше, чем наговорила глупостей.

– Вы правы, Егор Кузьмич! – признала, вдохнув и выдохнув. – Водкой угостите?

– Здесь хозяин Марк, – пожал плечами Кормчий. – Его и спрашивайте.

– Нальешь?

– Садись! – пододвинул он стул. – Мы пьем граппу. Пятьдесят три процента алкоголя. Будешь?

– Кофе вкусно пахнет… – протянула она, присаживаясь к столу. – Буду, разумеется.

Достала папиросы, закурила, не дожидаясь «ухаживаний галантных кавалеров», приняла от Марка стаканчик, понюхала.

– Пахнет вкусно. – Попробовала, облизала губы не стесняясь, а даже наоборот, словно бы гордясь «простонародными» манерами. – И в самом деле, вкусно. Венето или Фриули?

– Тоскана, – усмехнулся Марк, наверняка раскусивший ее игру. – Бывала в Италии?

– В основном на севере. Пьемонт, Венето. В Тоскане только во Флоренции и Ареццо. Хорошая граппа, – она сделала еще глоток и еще один.

– Как вы себя чувствуете, княгиня? – Кормчий сидел чуть откинувшись на высокую спинку стула. По-видимому, сибаритствовал. Курил трубку, прихлебывал из стаканчика, но был насторожен и даже не пытался этого скрыть.

– Я в порядке, если вы об этом, – улыбнулась Дарья. – Но вы ведь о другом?

– Ничего не расскажете?

– О чем? – Марк отставил пустой стаканчик и смотрел ей прямо в глаза. Это он умел делать, как никто другой. Вроде и не обидно, но мороз по коже, и взгляд не отвести.

– Я с «камнями» беседовала, – ей было любопытно, как он отреагирует, но Марк остался спокоен. – Вернее, с одним «камнем».

– Вот как! Что ж, меньшего я от тебя и не ожидал, – Марк подхватил со стола бутылку, налил Кормчему, плеснул себе, выжидательно посмотрел на Дарью. – Но нам не расскажешь, не так ли?

– Отчего же! – она протянула свой стаканчик Марку, но взгляд не отвела. – Расскажу… кое-что.

– Кое-что – уже что-то! – пыхнул трубкой Кормчий.

– Какое у вас звание? – спросила Дарья. Вопрос созрел, пора было собирать урожай.

– Командарм, – похоже, Егора Кузьмича вопрос не удивил.

– И какой же армией вы командовали?

– Маленькой! – показал Кормчий большим и указательным пальцами. – Вот такой! Семь дивизий, а списочный состав тех дивизий и вовсе смешной. Если скажу, обхохочетесь, госпожа капитан-инженер первого ранга.

– Далеко? – поинтересовалась Дарья. И праздное любопытство здесь ни при чем, хотя оно и не порок. Происхождение Кормчего имело значение само по себе. Что-то с ним было связано. Что-то важное. Однако Дарья, к несчастью, не могла вспомнить, «что именно». Она лишь надеялась вопрос этот со временем прояснить.

– Далеко? – спросила она.

– Не то слово! – хмыкнул Кормчий.

– Это на той стороне?

– И да, и нет, – Кормчий по-прежнему попыхивал трубочкой, но настороженность, скрытая до поры в глубине глаз, явно набирала силу. – Вроде бы там, но как бы не совсем, и я вряд ли смогу это вам прямо сейчас объяснить, Дарья Дмитриевна. Просто поверьте на слово.

– Верю! – кивнула Дарья.

«Камень» ей много чего «рассказал». И про то, на что намекнул Кормчий, может быть, тоже. Но вот беда – большую часть «сказанного» она просто не поняла, а кое-что, кажется, успела забыть.

– Как вы находите дорогу? – спросила о главном. Вернее, «главной» она назначила эту тему, исходя из крайне зыбких предположений о том, что на самом деле сказал ей «камень».

– Да, любопытно было бы послушать, о чем он вам… – старик продолжал читать мысли вслух, но Дарья с этим уже смирилась. Допускала, что кое-что он «видит», но предполагала, что отнюдь не всё.

– Ты знаешь про навигацию? – вступил в разговор Марк. А вот о том, что знает и видит он, она даже думать боялась.

– Знаю, – сказала вслух, – но ни черта не поняла.

– Ну, это секрет Полишинеля, – Марк в один длинный глоток опорожнил свой стаканчик и потянулся за ожидающей своего часа сигарой, длинной, светлой и одуряюще пахнущей. – Объяснишь, Егор, или мне попробовать?

– Объясню, – без поспешности, но и без «игры на нервах» согласился Егор Кузьмич. – Дело простое. Представьте, что плывете в море, Дарья Дмитриевна. Или лучше в небесах, ведь вы у нас небесный капитан, как-никак. Так вам, верно, будет легче представить. Итак, небеса. Как станете ориентироваться в полете? Как узнаете, куда плыть?

– По звездам, если ночью, – Дарья выбросила окурок в пепельницу и взялась за кофе, – по известным ориентирам внизу, по собственной скорости и углам склонения, если, скажем, в тумане, по солнцу и по компасу, наконец.

– Верно! – согласился Кормчий. – В Великом Эфире все точно так же, княгиня. Есть, разумеется, и отличия, но они не существенны. Звезды, гравитационные узлы и течения, скорости и углы, карты и лоции… Естественно, все это надо знать, уметь использовать, понимать. Приличных навигаторов, по правде сказать, раз-два и обчелся. У нас, на «Лорелее», их трое, да еще аз грешный. А кроме того, у нас есть особые приборы, навроде компасов, секстантов, лагов и лотов, только для эфира. Так и ориентируемся. Но следует признать: два десятка обитаемых миров, еще с дюжину тропинок в Параллели – вот и весь наш ареал обитания, если не считать, разумеется, весь великий и неизведанный космос с невероятным множеством мертвых планет и мизерным количеством затерянных в пространстве цивилизаций, которые иди еще найди на эдаких расстояниях!

– Что такое Параллель?

– Параллель – мир-отражение, или параллельный мир, – объяснил Марк. – У твоей планеты, Дари, к примеру, всего три известных нам Параллели. То есть три параллельных мира, в которые мы можем попасть.

– Но? – нахмурилась она, пытаясь понять, в чем тут подвох.

– Но мы не можем путешествовать там так же, как путешествуем здесь, – В отличие от Егора Кузьмича, Марк оставался бесстрастным. – Мы можем только выйти на их геостационарные орбиты, и все, собственно. Одно из двух. Или там существует барьер, не выпускающий нас даже в их Солнечные системы, не говоря уже о космосе, или все Варианты – так мы называем параллельные миры – находятся прямо здесь в этом пространстве. В этом случае следует предположить, что обитаемые миры, именно в силу их обитаемости, создают особые пространственно-временные лакуны для возникающих Вариантов. И попасть в такие лакуны можно только по особой «тропинке». Мы называем их червоточины. Ну, как червячок точит яблоко.

– Не понимаю! – покачала головой совершенно сбитая с толку Дарья. – Как это? Выходит, у нас тут космос есть, а у них – нет?

– Тоже вариант, – пыхнул трубкой Кормчий, – но мы думаем, все дело в факторе времени. Мы не совпадаем по временной оси. Поэтому можем лишь навестить их лакуну, но в их вселенную попасть не можем. Локально мы как бы встраиваемся в систему четырехмерных координат, но для путешествия через космос этого мало. Синхронизация или принципиально невозможна, или требует иных технических решений.

– Заковыристо! – Дарья представила себе математику, описывающую такие пространственно-временные извращения, и ее чуть не стошнило.

«Вот ведь бл…!» – она поспешно влила в себя остатки граппы и потянулась к папиросной коробке. Однако Марк оказался проворнее. Она еще только начала распрямлять руку, а открытая коробка возникла перед ней, да еще и в сопровождении трепещущего огонька зажженной спички.

– Спасибо! – она взяла папиросу, прикурила.

– Но… – вспомнила она кое-что из беседы с «камнем». – Но вы ведь посещаете гораздо больше мест, чем сказали. Сколько обитаемых миров вы назвали? Два десятка?

– А ходим в пятьдесят три, – кивнул Егор Кузьмич. – И в сорок девять Параллелей.

– И в чем здесь подвох? – она благодарно кивнула Марку, подвинувшему к ней новую чашку кофе – крошечную фарфоровую, словно бы кукольную чашечку с необычно, остро и пряно пахнущим кофе. – Спасибо. Это?..

– Попробуй! – предложил Марк, отпуская жестом прислуживавшего им Феликса. – Это не ваш напиток. Похож на кофе, но не кофе. Однако с граппой совместим вполне, – улыбнулся он своей невероятно привлекательной улыбкой, от которой у Дарьи начинало сжимать виски. Впрочем, сжимать могло и от водки. Выпила-то она уже никак не меньше трех стаканчиков.

«Две чарки с четвертью – самое меньшее[46]!»

Она взяла у Марка кукольную чашечку, поднесла к лицу. Запах не изменился, только стал сильнее, да еще возникло ощущение жаркого дуновения. Вспомнилась Эдомская пустыня, куда дела забросили Дарью поздней весной 1922 года. Стояло раннее утро, небо голубое и прозрачное поднималось над медленно дрейфующим крейсером хрустальным куполом, а на горизонте открывалось устье котловины Содомского моря. Накануне отбушевал хамсин, и, хотя воздух успел очиститься, запах африканских пустынь все еще щекотал ноздри.

– Наденьте респиратор! – крикнул ей вахтенный офицер.

– Зачем? – удивилась Дарья. – Воздух чистый и пахнет так, что хоть водку занюхивай!

На вкус этот «кофе» оказался ничуть не хуже. Да, незнакомый и вполне экзотический, но отнюдь не отвратительный. Пить можно, а ощущения…

«О господи! Что за хрень! Эдак я панталоны промочу!»

– Похоже, тут половина объема приходится на афродизиаки, – сказала вслух с кривой улыбкой.

– Заметили? – хохотнул Егор Кузьмич. – Но вкусная зараза, и водку купирует отменно!

– Да уж, купирует! Так что там с несовпадением чисел? Лоцманов нанимаете?

– Сами догадались, или кто-нибудь шепнул?

– Какая вам разница? – пожала плечами Дарья и повернулась к Марку, ему она доверяла больше. – Как думаешь, еще одну можно, или я стану на мужиков бросаться, как бешеная?

– Доза в этом случае фактор малосущественный. Пей! Голову прочистит, а прочее, – он сделал ударение на этом слове, – быстро проходит.

– Ну, ладно тогда, – и она приняла у мгновенно возникшего поблизости Феликса еще одну чашечку с этим странным «кофе».

– Итак? – теперь она смотрела на Кормчего.

– Есть и лоцманы, – пыхнул он трубкой. – Их мало, и они защищены Великим Соглашением. Свободны и независимы, одним словом. Работают с доли в барыше. Вот они могут провести в очень странные места, а как это делают, бог весть. Тайна.

– Но можно ведь… – предположила Дарья, вспомнив романы о пиратах Карибского моря.

– Нельзя! – покачал головой Егор Кузьмич. – Неприкосновенность Ходоков обеспечивается Договором. Нарушивший же Договор долго не проживет, и благами запретного знания воспользоваться не успеет.

«Вот черт!» – Сейчас она вспомнила: «камень» ей об этом говорил. Вернее, он обозначил границы возможного. И в этом контексте была озвучена идея о равновесии.

В этой вселенной, вспомнила Дарья, существуют не только вольные торговцы. Эфирными кораблями располагают и некоторые цивилизации, которые кровно заинтересованы в сохранении статус-кво, поскольку нарушение сложившегося миропорядка грозит войной. А войны – вернее, такой войны – не хочет никто. Последнюю забыть еще не успели.

– А что же та сторона? – спросила, наконец, о том, о чем и предполагала говорить.

– Целая вселенная! – сразу же ответил Кормчий. – Представляете себе, Дарья Дмитриевна? Такая же, как наша. И обитаемых миров много больше. То есть и у нас их, наверное, великое множество, но иди их найди для начала. А там все уже разведано! Империи, блин! И какие империи, княгиня! Сказка, песня! И пространственно-временной континуум, ну прямо как у нас. Непрерывность и многообразие! Вы ведь с моделью Лоренца знакомы, или как?

– Или как, – призналась Дарья, – даже не слышала.

– И о пространстве Минковского не слышали?

– Очень смутно, – развела руками Дарья.

– В принципе, простительно, – вздохнул Егор Кузьмич. – Объяснишь ей как-нибудь на досуге? – посмотрел он на Марка.

– Объясню, – кивнул тот. – Но мы ведь не о математической физике говорим! Целая вселенная, Дари! Богатая, фантастически разнообразная, интересная до безумия, но для нас по многим обстоятельствам закрытая и запретная. Мы туда сами пройти не можем, да и опасно там для нас, вот в чем дело.

– Однако? – подсказала Дарья.

– Есть проводники и туда, – снова заговорил Кормчий. – Они же и безопасность обеспечивают. Не абсолютную, увы, но вполне приемлемую при прочих равных условиях. Но, во-первых, в этом случае выбираем не мы, а нас. Нас фрахтуют и проводят туда, куда им надо. А во-вторых, мы не знаем, кто эти они такие. Знаем только посредника, а тот уже дает нам проводника-лоцмана, заодно являющегося офицером связи между нами и ними. Как вам, княгиня, такой расклад?

– Выглядит мрачно, – согласилась Дарья.

– Не то слово! – поддержал ее Егор Кузьмич. – Феликс, тащи еще граппы! Не возражаете, Дарья Дмитриевна?

– Не возражаю… Лучезарная… Она?..

– Точно! – Кормчий хотел было пыхнуть трубкой, но выяснилось, что она давно погасла. – Вот черт! Марк, у тебя?..

– Сигару, вашество? – возник рядом с ним Феликс.

– Да, давай, мил человек! – кивнул Кормчий. – Такую вот, как у Марка!

– Уже! – И расторопный Феликс вручил Кормчему алюминиевую тубу с сигарой.

– Но вы там уже бывали? – К удивлению Дарьи, странный «кофе» действительно сжег весь алкоголь. Голова была ясная, да и «страсти», как и обещал Марк, улеглись.

– Буквально пару раз. – По-видимости, Егор Кузьмич был занят сигарой, но Дарье показалось, что это не так. Занимала Кормчего «та сторона».

– Негативный опыт?

– Да, пожалуй, – Егор Кузьмич все еще копался с сигарой и на Дарью даже не взглянул.

– Тогда что вы хотели обсуждать?

– Видите ли, княгиня, – он все-таки поднял взгляд, – есть предложения, от которых невозможно отказаться.

– Все так плохо? – нахмурилась Дарья, начиная припоминать еще один отрывок «надиктованного» ей «камнем» текста.

– Не смертельно, – прервал свое затянувшееся молчание Марк. – Можем и отказать.

«Вот даже как!»

Дарья вдруг поняла, что в вопросах, связанных с «той стороной», Кормчий советуется с одним только Марком. Не с Вателем или Сабиной Боскан, даже не с Карлом Мором или Гретой Ворм, которые, как начинала осознавать Дарья, являлись личинами все того же Марка. О да, они тут все равны, разумеется, как и положено коммунарам в коммуне, но этот фрахт Егор Кузьмич и Марк обсуждают строго между собой. Да, вот Дарью еще отчего-то не выгнали, а напротив, просвещают, словно бы и от нее ждут помощи в разрешении конфликта. А то, что конфликт существует, и к гадалке не ходи. Дарья это твердо знала, хотя и не понимала, откуда. Почувствовала, вдохнув с воздухом. Прочла в неслышных шепотках подсознания. Увидела между слов и взглядов. Где-то так, но знала: Марк – против посещения «той стороны», тогда как Кормчий – пока окончательно не решил, хотя и склоняется все-таки к положительному ответу.

– Можем и отказать, – согласился Кормчий. – Проблема в том, что это будет третий раз подряд, а фрахт, как назло, срочный.

«Вот оно!»

– Как вы сказали? – подалась она вперед. – Срочный фрахт?

– Да, а что?

– Я уже слышала это словосочетание, – сказала Дарья, вставая. – Решать вам, господа, но «камень» нам отказываться не рекомендовал.

Часть II

На той стороне

Глава 1

Пространство и время

31 декабря 1929 года, Венеция, Венецианская республика

Дарья Телегина

– Значит, прощай, гулянка?

Не то чтобы так уж хотелось. Ее все еще смущало предложение Егора Кузьмича появиться на вечеринке в бриллиантах на голое тело. Но теперь, когда Дарье предстояла встреча с Лучезарной, новогодний бал, даже если и в самом деле пойти туда нагишом, представлялся злом гораздо меньшего масштаба.

– Возможно, мы не так уж много потеряли, – Сабина смотрелась в зеркальце пудреницы, поправляя между делом рисунок безупречных губ. – Не попали на один бал, попадем на другой. Говорят, маскарад в Венеции – запоминающееся зрелище.

– Так мы летим в Венецию? – удивилась Дарья. Она успела уже навоображать себе всяких ужасов про Эфирную Посредницу, а оказывается, рандеву состоится не на мертвом камне затерянного в пространствах астероида, а во вполне знакомой Венеции.

«Вот же судьба! – „всплакнула“ она мысленно. – Не успели выбраться из одного болота, как тут же очутились в другом. Действительно, не один бал, так другой!»

– Почему в Венеции? – обернулась она к Марку.

– А отчего бы и нет? – Дарье показалось, что в выражении его глаз произошли изменения. Он снова смотрел на нее, как тогда – двадцать лет назад. Вернее, ей хотелось в это верить, но она не была уверена, что все запомнила правильно.

– Ну… – начала она оправдываться, на ходу подбирая доводы, удовлетворяющие минимальным требованиям здравого смысла. – Я…

– Нет смысла гадать! – остановил Дарью Марк. – В любом случае выбираем не мы.

– Мы ждем Егора Кузьмича? – сменила она тему.

– Нет! – Марк словно бы пытался «прочесть» ее, как делал это в прежние времена, но затруднялся и был этим удивлен. – Егор на такие встречи не ходит никогда. Его место на борту и никак иначе. Мы летим втроем: ты, я и Сабина. Она представляет Главного Кормчего.

«Сабина представляет Главного Кормчего?! – неожиданный поворот. – А кого тогда представляю здесь я?»

– Я главный переговорщик, – кажется, Марк все-таки кое-что в ее душе мог читать и теперь. – Это мое обычное амплуа, но, имея в виду, что переговоры предстоят с Лучезарной, тем более. Сабина представляет интересы Егора, как первого среди равных, и отчасти интересы «Ковчега» в целом. Ты же летишь потому, что включена в Большую игру. «Камни» просто так людей не выбирают и в свои планы не посвящают.

– Но он меня ни в какие планы и не посвящал! – возразила Дарья.

– Это ты так думаешь, – пожал плечами Марк. – «Камень» все равно думает иначе, если, разумеется, думает, а не грезит, например.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – вздохнула Дарья, чуть-чуть «дожимая» ситуацию. – Выбрали так выбрали! Кого мы ждем?

– Не кого, а чего, – ответила ей, захлопывая пудреницу, Сабина. – Мы ждем результатов общего голосования.

– А какой вопрос вынесен на обсуждение? – поинтересовалась Дарья, которой были отнюдь небезынтересны особенности местной демократии.

– Не на обсуждение, а на голосование, – поправила ее Сабина. – Голосование должно подтвердить обычные в подобных случаях полномочия. Мои и Марка.

– А я?

– А ты здесь совершенно ни при чем. Просто за компанию летишь, без права голоса.

– Но…

– Но если будет нужно, мы с Марком тебе полномочия делегируем, и все будет по закону.

«Надо же, как просто, оказывается, устроена коммуна, а мы в Тартаре голову ломаем, как бы так сделать, чтоб и волки были сыты и овцы остались целы!»

Семьдесят два голоса – за, – мысль эта возникла в голове вдруг и сразу, целиком, словно ее туда, как гвоздь молотком, вбили. – Девять – против, четверо – воздержались.

«Абсолютное большинство, однако…»

– Теперь мы можем лететь? – спросила Дарья вслух.

– Обязательно! – кивнул Марк, и керамитовая стена справа от Дарьи раскрылась восьмигранным проходом.

– Дамы!

– Ты первая! – предложила Дарья Сабине.

Следует признать, о вежливости в данном случае речь не шла. Плевала бы Дарья на ту вежливость, если бы знала, куда идти и «на что нажимать». А всех дел, что она попросту не привыкла еще к своему новому статусу. Знание вошло в нее в то же мгновение, как отзвучали произнесенные слова. Так что, идя за Сабиной, она уже прекрасно понимала, что делает и зачем.

Узкий серебристый мостик, повисший над туманной бездной, и четыре кресла, словно бы отлитые из алюминиевого сплава, но на поверку оказавшиеся мягкими и удобными. Кресла располагались на овальном островке – тонкой плите палевого цвета, отделенной от мостика узкой – не более двух пядей – щелью. В переднем левом сидел незнакомый Дарье молодой мужчина скандинавской наружности, остальные места соответственно предназначались, им троим.

– А где все остальное? – вот этого «камень» ей не «нашептал». Оставалось спрашивать.

– Увидишь! – мечтательно улыбнулась Сабина.

И Дарья увидела.

Не успели рассесться по местам, а «за окном уже звезды». Вернее, везде, так как ни окна, ни потолка, ни стенок к креслу не прилагалось. Вытянутый эллипс пола, четыре комфортных кресла и звезды, стремительно превращающиеся в светящиеся штрихи. Голубые, желтоватые, алые, но, с другой стороны, если верить ощущениям, ее тело все еще оставалось в абсолютном покое. Не чувствовалось никакой, даже самой малой скорости, о кинетическом моменте даже смешно было вспоминать, и направление гравитации, не говоря уже о гравитационном коэффициенте, похоже, оставалось неизменным. Низ под ногами, верх – над головой. Летим вперед, но движение отсутствует. Невесомости не наблюдается, перегрузок тоже.

«Что же мы делаем?» – спросила она себя, пытаясь представить, какие силы приведены в действие, чтобы получить подобный эффект.

На мгновение ей показалось, что она ухватила идею, и в странном мире надсознания, где обычно свершались все ее математические чудеса, начала формироваться многомерная модель, описывающая невероятную физику «полета на месте». Однако то ли все это ей приснилось, то ли времени на «моделирование» было отпущено недостаточно, но не успела Дарья рассмотреть проблему в первом приближении, а навстречу уже несется голубая планета, и сквозь прорехи в облачных массивах видны кусочки глобуса «в натуральную величину». Океан, омывающий Африку с востока, темная синь глубин, и прозрачная голубизна мелководья, цветные крапинки островов и белая линия прибоя, горы, долины, извилистые линии рек…

«О господи!»

Они вихрем – куда там несчастной виверне с ее пятью сотнями верст в час! – пронеслись над континентом, направляясь, по-видимому, на север. Достигли Средиземного моря где-то над дельтой Нила. Замедлились со снижением и разворотом. Прошли над каким-то островом, влетая в вечерние сумерки, и уже под звездами увидели впереди россыпь рукотворных огней, отражающихся в темных водах лагуны.

«Венеция!»

– Минута до рандеву, – сообщил пилот, хотя, что и как он делает, чтобы пилотировать это чудо, Дарья так и не увидела. Поняла лишь, что главный здесь он, а раз так, значит – пилот.

– Вот они! – указал мужчина рукой, и Дарья увидела старенький дубель[47], тащившийся в сторону города. Кроме нескольких габаритных огней – на носу, корме и по бортам, – и искр, вылетающих из трубы вместе с клубами дыма, кораблик был совершенно не освещен. Но сейчас он как бы попал в луч прожектора, и проявился на фоне ночи, как фотография в проявителе. Нечего и говорить, что ни прожектора, ни луча Дарья так и не обнаружила.

– Выходим! – Марк поднялся из кресла и, переждав пару мгновений, потребовавшихся, чтобы сблизиться с дублем, шагнул на стальную клепаную палубу.

– Дамы! – обернулся он к Дарье и Сабине.

– Вот образец настоящего кавалера! – Сабина подобрала пышные юбки и, опершись на руку Марка, перешла на борт лодки. Выглядела она ослепительно, и даже более того. Одетая в роскошное платье по моде блистательного восемнадцатого века – «с грудью навыкат», как говаривали бурши в Гёттингене, – с белым напудренным лицом, алыми губами и темными глазами с длинными ресницами. В причудливом парике и с посверкивающими тут и там, на шее и пальцах, в ушах и прическе драгоценными камнями всех цветов и оттенков: от темной синевы сапфиров до золотого сияния топазов.

«Хороша!»

Дарья рукой Марка не воспользовалась, хотя ей и хотелось, чего уж там! Перешла сама. Встала на палубе, привычно расставив ноги для устойчивости. Понюхала сырой воздух. Он пах солью, йодом, железом и горячим паром. А еще она учуяла угольный дым и болотную гниль, уловила запахи каминов, в которых жгли торф, и печей, в которых сжигали дрова.

«Отлично!»

Прислушалась к ощущениям!

«Срань господня!» – Из двух левитторов худо-бедно пахал только левый, правый – не столько держал суденышко на плаву, сколько создавал помехи, инициировавшие килевую качку. Амплитуда, правда, была невысокая, так что о крушении речь пока не шла, но на скорости монотонные покачивания вперед-назад явно сказывались, да и замутить могло с непривычки.

– Слушайте там! – Сабина даже не попыталась определить, с кем она говорит, просто бросала слова в воздух. – Вы не пробовали ходить ровно?!

– Не поможет! – Дарья подошла ближе и обняла женщину за плечи. – Машина старая, едва тянет. И это не лечится, Саб, надо просто дышать носом и терпеть.

– Так воняет же!

– Это ты, видно, никогда на траверзе Калькутты не была! – усмехнулась Дарья, вспомнив свой печальный опыт. Тогда она шла на лохани похуже этой. Шняка «Гиперборей»! Каково?!

– Хочешь папиросу? – предложила, достав кожаный портсигар, входивший в комплект маскарадного костюма «денди». Ее мнения никто не спрашивал, но на взгляд самой Дарьи, выглядела она в этом всем крайне вульгарно. Жутковатый коллаж из Веры Холодной, Анатоля Мариенгофа и псковской бляди «с претензиями». Но времени на дискуссию не оставалось, и она смирилась.

«В конце концов, коли спала с этим хмырем Коноплевым, кто я есть после этого, если не блядь?»

– Хочешь папиросу?

– Египетскую с гашишем? – хохотнула Сабина. – Нет уж, уволь! Я лучше кубинскую сигариллу возьму. Тоже дым сладкий, но вкус другой! – и она полезла в поясной кошель за куревом, однако руку Дарьи, что характерно, со своего плеча не убрала.

«Щекотливо, но познавательно!» – отметила Дарья, покачав мысленно головой, однако вслух ничего не сказала. Вообще ничего не сделала. Не объясняться же по такому деликатному поводу на борту чужой лодки, ночью, в виду Венеции!

– Марк, – начала она задавать совсем другой вопрос, – а ты?..

– Да, уверен! – опередил ее Марк. – Это наш борт, и все идет по плану. А теперь, если ты хочешь спросить, нет ли у меня чего-нибудь крепче чая, мой ответ – есть. – И он с улыбкой протянул ей свою серебряную фляжку. – Держи, Дари! Это именно то, что ты давно хотела попробовать.

– Шдэрх? – она приняла фляжку, взвесила в руке. – Она… Эта женщина… Почему ее называют Лучезарной?

– Потому, что ей так хочется.

– В чем ее сила? Только в том, что она знает дорогу?

– Это немало.

– Да, пожалуй! Но…

– У нее свое племя, Дари, свои связи, свои должники. Она многое может, и не нам пробовать ее на зуб. Тем более в острой фазе конфликта с номадами, у которых тоже ведь есть своя правда и свои союзники.

– Ох, как все у вас тут сложно! – вздохнула Дарья, отвинчивая крышечку.

– Не преувеличивай! – усмехнулся в ответ Марк. – Можно подумать, у вас там все просто! Лучше понюхай вначале!

Мог не советовать, она почувствовала запах шдерха, едва приподняла крышечку. Высокая чистая нота счастья – вот как она определила бы этот аромат.

«Грозовой перевал? И ведь действительно!»

Дарья поднесла фляжку к губам. Запах усилился, и показалось, что она пьянеет, даже ничего еще толком не выпив.

«Матерь божья!»

Первый глоток оказался слишком маленьким. Дарья осторожничала и жадничала одновременно, но тем не менее язык обожгло. Холодное пламя взметнулось к нёбу, и на глазах выступили слезы. Однако через мгновение – а пламя все еще бушевало, проливаясь в глотку и пищевод, сбивая дыхание и сердечный ритм, – огонь обрел вкус, и это оказалось просто божественно. Осень, горный склон и одуряющий аромат созревших виноградных гроздьев. Незнакомый виноград, невероятный вкус, нежный и терпкий, глубокий… Но еще через секунду Дарью накрыла третья волна – холодноватая ясность, возникающая в горах после грозы, когда остывший воздух чист и наполнен озоном.

«Царица небесная! Вот так штука!» – и Дарья сделала еще один глоток.

– Нет слов! – подвела она, раздышавшись, итог и вернула фляжку Марку. – Это оттуда, не так ли?

– Оттуда, – кивнул он. – Приготовься, мы скоро будем на месте. И вот еще что, не дай застать себя врасплох!

«Не дай застать себя врасплох! – повторила Дарья мысленно. – Знать бы еще, что это должно означать!»

Дарья Телегина

Дубель скрипел и пыхтел, как говаривают о таких суденышках онежане, но так и не развалился, а снизившись, даже перестал клевать носом. Прошли над краем острова, проплыли над каналом Вигано, оставив Венецию справа, вернее наполненный светом и музыкой квартал Сан Марко, и повернули к Спина Лунга. Здесь тоже гуляли. И на набережной, и на улицах между замков знати, и в замковых дворах. Над садами на противоположной стороне острова взлетали огни фейерверков.

«Дурацкая затея!» – Дарья не смогла бы сказать наверняка, кого имеет в виду: то ли идиотов, швыряющих в небо огни, то ли самоубийц, плавающих в тех небесах. Наверное, и тех и других, но ей даже представлять не хотелось, что может случиться, если такое «чудо» влепится со всей дури в ржавый борт их дубеля.

«Мало не покажется!»

Еще бы! Огонь в небе ничем не лучше огня на воде. Флот им пользуется, но, мягко говоря, недолюбливает.

– Господа, мы на месте! – Дарья не заметила, когда шкипер покинул свой пост в застекленной рубке, но сейчас он стоял рядом с ней. Тем более непонятно, отчего он назвал их троих господами, не мог ведь не заметить, что двое из троих – женщины.

– Сходите прямо на крышу! Вас ждут.

И действительно, не успели подойти к краю плоской крыши, как оттуда перебросили сходни. Нечто шаткое – шириной в две доски, но Дарья не могла ударить лицом в грязь. Только не в присутствии Марка и Сабины, и, разумеется, не под любопытными взглядами встречающих.

Вдохнула, выдохнула и шагнула на мостки. Прошла как ни в чем не бывало. Не вздрогнула, не пошатнулась. Ступила на мраморные плитки крыши, цокнули о потертый камень высокие каблуки.

– Прошу прощения! – Она повела рукой в перчатке, и загораживавший проход громила в костюме «доброго кабатчика» без возражений отступил в сторону. – Благодарю вас, месье!

Италийского Дарья не знала, но предполагала, что простые фразы на франкском здесь все-таки поймут.

Она прошла по крыше еще несколько шагов, не оборачиваясь, но внимательно отслеживая на слух то, как сходят «на берег» Марк и Сабина. Смотрела вперед, на медленно идущего ей навстречу высокого мужчину в костюме Арлекина.

«Арлекин и… Коломбина… Так, кажется?»

Чувство опасности пришло внезапно. Острое, словно ледяная игла, оно пронзило сердце, заставив застыть в жилах кровь.

Страха не было. Напротив, на Дарью снизошел удивительный покой. Время остановилось, и в гулкой тишине она услышала шаги смерти. На этот раз костлявая шла легкой поступью молодой женщины. Длинные мускулистые ноги в мягких сапожках без каблуков. Запах пота, скорее приятный, чем отвратительный. Тихий шелест дыхания.

«И это все?» – Дарья шагнула в сторону, разворачивая тело влево, переступила ногами, словно исполняла фигуру какого-то несложного танца, и выкинула левую руку вперед, перехватывая чужое запястье. Раз! Она увидела Коломбину – длинноногая, как и предполагалось, высокая и стройная – и в тот же момент ударом правой кисти снизу выбила кинжал из руки убийцы. Два! Хват Коломбины не выдержал и раскрылся. Три! Клинок взлетел вверх, а Дарья откинулась назад и ударом правой ноги перебила женщине кадык. Упали вместе, но Дарья мгновенно оказалась на ногах, а вот Коломбина осталась лежать на мраморных плитах. Она умирала, и ее агония не была мирной.

– Браво! – сказал, приблизившись, Арлекин.

– Кто пустил сюда эту тварь? – бросил он в ночной воздух небрежный вопрос.

– Да вроде… – протянул кто-то в ответ.

– Не могу знать… – заперхал другой.

– Дык это… – заблеял третий.

Получалось, никто не знал, как убийца оказалась на крыше. Впрочем, еще интереснее было бы спросить, с чего бы ей вообще оказаться в этот именно час на этой именно крыше!

«Чудеса!»

– Приношу свои искренние извинения! – поклонился Арлекин. – Больше такого не случится. Позже мы, разумеется, проведем всестороннее расследование, и виновные понесут суровое наказание.

В голосе Арлекина слышалась лишь сдобренная легким раздражением апатия. Усталое равнодушие и сдержанное пренебрежение. И к тому же он лгал.

«Ты послал ее сам… Но зачем?»

Дарья посмотрела на Коломбину, на потерявшее краски лицо. «Бедная дурочка…» – и перевела взгляд на Арлекина.

– Кого вы проверяли? – спросила она холодно. – Ведь не меня же?!

– Кого придется, – пожал плечами Арлекин. – Полагаю, инцидент исчерпан. Следуйте за мной!

«Инцидент исчерпан?! Да, что же ты такое, твою мать?!» – Но она понимала, злиться бессмысленно. Ведь злость обычно отзвук обиды, а обижаться можно лишь на того, кто способен это оценить. Твою обиду и твою злость. Но какое дело до тебя тем же цинцам, пекущимся исключительно о своих государственных интересах? Никакого. И Арлекину этому сраному дела нет. Ни до Коломбины, которую послал на убой, ни до Дарьи, которая, сложись по-другому, могла лежать сейчас сломанной куклой на серых плитах крыши. Однако права на гнев никто отнять у нее не мог. А гнев – иное чувство. С ним можно жить и умереть, и его, как воздаяние, можно обрушить на любую голову. Даже на такую, как эта. Лицо Арлекина Дарья запомнила. Кто знает, может быть, еще встретятся, и уж тогда…

Не отвлекайся! – голос возник в голове из ниоткуда и был напрочь лишен индивидуальных черт. – Будь внимательна!

«Марк?» – Он шел теперь впереди и на нее ни разу не оглянулся, и случившееся на крыше никак не прокомментировал. Сабина, впрочем, тоже. Даже бровью не повела, словно все это в порядке вещей: приехали на рандеву, подрались до смерти, как до первой крови, – и продолжили «неторопливое общение».

«Не по-людски это!» – покачала она мысленно головой, но тут же сама и сообразила, что как раз вполне по-людски. Военные это обязаны знать, но какой из нее, на хрен, офицер! Она же математик, инженер. Не пластун, одним словом, не десантник и не пушкарь!

Нащупав слабину, Дарья «подтянулась» и далее старалась держать себя в узде, не поддаваясь на провокации и не рефлектируя всуе.

А еще через три минуты они оказались в уютном кабинете, стены которого покрывали резные панели орехового дерева. Немного живописи, застекленные книжные шкафы в полтора человеческих роста, письменный стол, жесткие кресла.

– Ожидайте! – равнодушным голосом предложил Арлекин. – К вам выйдут.

Он обвел комнату плавным жестом, словно показывая, где им следует «ожидать», пожал плечами и вышел. Дверь закрылась.

– Тут так всегда? – спросила Дарья, доставая из коробки очередную папиросу.

– Тут, не знаю, – усмехнулась Сабина, все еще попыхивавшая тонкой темной сигариллой, – а вообще, бывает по-разному. Но ни разу не скучно.

– Да уж! – Дарья чиркнула спичкой, посмотрела на вспыхнувший огонек, прикурила. Ей нечего было сказать, но и промолчать, исходя из контекста, представлялось дурным тоном. Впрочем, не было бы счастья, да несчастье помогло, – ее выручила сама Лучезарная.

Стенные панели на противоположной стене комнаты разошлись, открывая потайную дверь, и в кабинет вошла женщина с фарфоровым лицом. Разумеется, это была маска – неподвижная личина, за которой однако не ощущалось лица. Странно, но факт – Дарья никак не могла «увидеть» незнакомку. Казалось, та просто не существует. Карнавальный костюм был более чем реален – многоцветные шелка, золотая парча и невероятной красоты кружева. Что-то в китайском стиле, чуть ли не времен династии Мин. Шапка или шляпа – Дарья не помнила, как это называется по-ханьски, но узнавание казалось бесспорным, – и фарфоровая маска, за которой, вопреки всякой логике, чудилась лишь первозданная тьма.

Женщина, которой не было, прошла несколько шагов. Остановилась. Шевельнула головой, поворачиваясь маской-лицом ко всем присутствующим по очереди, и остановила взгляд – он улавливался как направления-векторы, проходящие через геометрические центры глазниц – на Дарье.

– Любопытно! – Голос у Лучезарной оказался вполне человеческим. Женский, высокий, с сильным носовым призвуком. Еще немного, назвали бы гнусавым, а так нет – даже по-своему красиво.

– А ты умный! – повернулась она к Марку. – И немудрено! Но это неважно.

– А что важно? – спросила Дарья, ощущая невероятную уверенность в себе.

– Планы меняются! – объявила Лучезарная, снова «взглянув» на Дарью. – Располагайтесь! – она «посмотрела» на Марка, повернулась к Сабине. – Сейчас вам подадут вино и сладости. Ешьте, пейте, слушайте музыку! – кивок на огромную музыкальную машину в футляре красного дерева. – Моцарт, Монтеверди, или любезный сердцу госпожи Ворм Адриан Вилларт? Больше никаких сюрпризов, слово чести!

– Уверена? – хмыкнула Сабина.

– Вполне!

– Сколько продлится ожидание? – Марк подвинул одно из кресел, сел и достал сигару. Казалось, он ничуть не удивлен.

– Не знаю! Мне надо поговорить с девочкой, – указала Лучезарная на Дарью и тут же поманила ее пальцем. – Иди за мной, Дари! И ничего не бойся, драться больше не придется. По крайней мере, не здесь. Нам просто нужно поговорить!

«Поговорить?!» – ситуация менялась слишком быстро даже для быстрого разума Дарьи. К тому же она совершенно не понимала правил игры. Не представляла, с кем имеет дело, и о чем идет речь. Терялась в догадках относительно своей роли во всей этой фантасмагории. И все это, не считая того, что на данный момент заботило ее больше всего: кто, черт возьми, дрался на крыше с Коломбиной? Она сама или «чертик из табакерки»? Что за «Бог из машины» пришел ей на помощь на этот раз, как прежде был с нею во время боя на «Лорелее» или событий в клубе «Домино»?

Дарья ведь не девочка. Скоро полтинник стукнет. Мать в ее возрасте уже старухой считалась. Ну, не старухой, допустим, – не при ее красоте и ухоженности! – но уж точно пожилой женщиной. А Дарья и умнее матери, и образование у нее лучше, да и житейский опыт опять же. Так что Дарья не пропустила, разумеется, того факта, что временами ведет себя и чувствует совсем не так, как должна, исходя из привычного состояния души и тела. Это верно, что коронному удару мыском стопы в гортань Дарью обучил поручик Голицын. Но что с того?! Трезво рассматривая обратным взглядом все случившееся на крыше, Дарья видела, сама она убить Коломбину не смогла бы. Тело-то ее собственное, конечно. И прием разученный. Чутье – или «видение», как назвал эту способность Марк, – то же, если по совести, не чужое. Но вот все вместе…

«Марк? – она была почти уверена, что права. – Но, значит, прежде это был Карл? А еще раньше – Грета?»

Возможно, что и так. Но следует ли из этого, что Дарья превратилась в марионетку в руках триединого кукловода? Что она такое? Кто? Каково ее место в этом странном зазеркалье, о котором абсолютное большинство землян даже не подозревает? И кто он такой – красавец-мужчина Марк де Вриз? И при чем здесь Грета Ворм и Карл Мора? Вопросы, вопросы… Вопросов, роившихся в голове Дарьи, пока она молча шла за Лучезарной по темным коридорам палаццо, было никак не меньше, чем гоголевских курьеров. А тех, по словам Хлестакова, набежало аж тридцать пять тысяч!

Дарья Телегина

– Садись, если хочешь. – Но сама Лучезарная осталась стоять.

– Спасибо, я не люблю смотреть снизу вверх, – Дарья отошла к столику у стены и остановилась, выжидательно глядя на хозяйку.

– Как хочешь, – чуть пожала плечами та. – Дари…

– Я предпочитаю имя Дарья.

– О, это пустяки! – показалось, что «несуществующая женщина» улыбается. – Это совершенно неважно, чего ты хочешь!

– Хотите сказать, что здесь все решаете вы? – Дарья демонстративно выбросила окурок в голубую фарфоровую вазу, стоявшую на столике, и достала из кармана пиджака коробку папирос.

– Дело не в том, чего хочу я, – Лучезарная на ее хамское поведение никак не отреагировала. Возможно, даже не обратила внимания. – Вопрос в том, чего требует дар!

– Дар? – не сразу поняла Дарья. – Вы имеете в виду?..

– Ты «видишь». – Вот и ответ на вопрос, который Дарья даже не успела задать.

«Я „вижу“, – согласилась она мысленно. – Или „слышу“, или еще что-то, но какое отношение это имеет к „срочному фрахту“?»

– Не думала, что встречу здесь, на этой Земле настоящую колдунью Сойж Ка, – Лучезарная «смотрела» Дарье в глаза, и, хотя в глазницах маски клубилась тьма, Дарья физически чувствовала давление взгляда «несуществующей женщины». – И вот ты передо мной. Я испытываю двойственные чувства. Любопытство и настороженность, опасение и чувство солидарности. Что ты видишь?

Странно, но Дарья сразу поняла суть вопроса и ответила прямо:

– Ровным счетом ничего. За маской клубится мрак.

– А знаешь, что видят другие?

– Женщину?

– Точно! – чуть кивнула маска. – Голубые глаза, коралловые губы, иногда полоску белой кожи или завиток черных волос. Но ты видишь морок, и это одно многое говорит о тебе и твоих способностях. Ты великолепно одарена, однако твой природный Дар не развит. Он все еще слаб, проявляется хаотично и зависит от множества случайных факторов.

– Что же делать?

– Это вопрос, который я задаю сама себе.

– Уже знаете ответ или все еще не решили? – Дарья по-прежнему проявляла великолепное самообладание, за которое следовало, по-видимому, благодарить Марка. Но свободы воли никто у нее не отнимал. Она по-прежнему была лишь самой собой.

– Пожалуй, знаю. Я предлагаю тебе дружбу.

– Вы? Но ведь вы…

– Я наниматель, – следовало предположить, что Лучезарная усмехнулась. – Посредник… Таинственная сила, которой не смеют перечить даже такие великие индивидуалисты, как Кормчий и Марк. И ты. Попросту никто. Пока даже не равноправный член сообщества, хотя эти двое, – кивок в сторону, подразумевающий Сабину и Марка, – подозревают, что ты ценный приз! Марк наверняка! Это ведь его рук дело?

– Вы имеете в виду?.. – начала было Дарья.

– Я вижу, какой ты была, и какой стала.

– Да, это Марк.

– И он знает, что ты «видишь»… Хотя постой! Вот оно как! Любопытно! Ты «говорила» с «камнем».

– Да, – кивнула Дарья. Врать тому, кто видит тебя насквозь, глупо, хотя и лишнего говорить не стоит. Иди знай, что она там «видит», а что – нет.

– Вы приняли мое предложение?

– Еще нет, насколько я знаю, но решение принимают без моего участия. Впрочем, вы ведь об этом знаете.

– Ты не знаешь! – Движение, намекающее на кивок. – А я знаю. Вы его приняли, а значит, я проведу вас на «ту сторону». На той стороне, Дари, много чудес. И там ты, скорее всего, повстречаешь странных людей. Они во всем похожи на вас, людей, но их лица… Хочешь увидеть мой истинный облик?

– Опасаетесь, что описаюсь?

– С некоторыми случались вещи и похуже.

– Обосрались? – когда она хотела, Дарья могла быть грубой и циничной, возможно даже, что такой на самом деле она и была, просто в основном соблюдала приличия. – Или родимчик хватил?

– По-всякому бывает. Хочешь?

Отступать было поздно, да и некуда.

– Да!

– Тогда смотри!

Рука Лучезарной поднялась, длинные пальцы, затянутые в алый шелк, коснулись маски.

– Еще не поздно отказаться.

– Считайте, я прыгнула, – пожала плечами Дарье, чье хладнокровие начинало пугать ее саму.

– Той’тши, – голос «несуществующей женщины» изменился, она обретала плоть, – так мы себя называем. Большинство – рабы и слуги огромной империи, но кое-кто обладает особой властью. Колдуньи Сойдж Ка. Они думают, что одни такие, но это ошибочное мнение. Колдуньи встречаются и у других рас. Редко, но бывает. В основном женщины, но говорят, могут встретиться и мужчины. Ты одна из нас. Смотри!

Женщина сняла маску, и Дарья увидела лицо чудовища. Дивные голубые глаза, большие, глубокие. Черные вьющиеся волосы, и волчья морда с ужасающими клыками.

– Это морок, или так все выглядит на самом деле?

– Это мое лицо. Такие мы. Наши тела скорее похожи на ваши, однако головы, как видишь, нет. Глаза и волосы, более – ничего общего.

– Зачем вы мне показались? Это же ваша тайна, разве нет?

– Ты никому не расскажешь.

– Я… – но продолжать стало незачем, Дарья поняла, что действительно не расскажет.

– Это колдовство? – спросила через мгновение.

– Да. Но я хотела, чтобы ты была готова к встрече. Наши колдуньи могут тебя кое-чему научить.

– А вы?

– Я? – Лучезарная вернула маску на место и снова «исчезла». – Что ж, именно это я и собираюсь сделать. Только это не обучение, к сожалению.

– А что? – Дарья вдруг обнаружила, что все еще крутит в пальцах так и не закуренную папиросу.

– Я могу придать твоему Дару форму. Мы называем это «огранкой». Но то, что я могу сделать прямо сейчас, это грубая работа. Тем не менее и это кое-что. Тебе станет легче пользоваться силой, и ты станешь лучше понимать, что делаешь и зачем. Но учиться все равно придется, иначе так и останешься дичком. Будешь зависеть от Марка или этих его аватар. А ты ведь свободный человек, не правда ли? Умная, талантливая и ко всему еще колдунья. Так как?

– Вы правы. А…

– Хочешь, чтобы рассказала тебе про Марка?

– Да.

– Я и сама мало знаю.

– А я не знаю ничего.

– У него от рождения другое имя, – сказала Лучезарная. – Не знаю какое, но знаю, что очень гордое. Знаю, что их трое, но не знаю как. Они не один человек, а три разных, но тело, вернее, его основа, способная принимать разные формы, общее. Это всё.

Марк

Разговор по душам затянулся, но Марк другого и не ожидал. Предполагал, что визит Дарьи незамеченным не останется, и не ошибся. Дари – «девочка» любопытная во многих отношениях, и для таких, как Лучезарная, искус может перевесить даже доводы разума. Рискованно, конечно, и не одним собой при этом рискуешь, однако модус операнди, которым большую часть сознательной жизни руководствовался Марк де Вриз, в русском не дословном переводе звучал так: кто не рискует, тот не пьет шампанского. С этим утверждением трудно не согласиться, хотя Марк доподлинно знал, что многие «пьют шампанское», не приложив к этому никаких усилий. Тем более не рискуя. Но сказано хорошо! Умеют тартарцы выразить мысль, особенно если мысль того стоит. Такой девиз не стыдно начертать на щите или хоругви. Ирония, однако, заключалась в том, что нечто подобное там некогда и было начертано. На щите его пращура и на хоругви, которую тот не смел поднять, даже идя в бой, хотя и имел право ею владеть.

«Боги не любят праздных» – вроде бы о другом, но на самом деле именно об этом.

Дари вернулась через три часа. Живая, и не одна. Вошла вслед за Лучезарной, отошла в сторонку и замерла. Если бы не мешки под глазами, никогда не догадаешься, что беседовала с глазу на глаз с самым серьезным из посредников, известных на этой стороне. А серьезный в их деле зачастую означает, среди прочего, опасный.

Марк подошел. Посмотрел в глаза.

– Все в порядке?

– Могло быть и лучше.

– Могло быть и хуже, – возразил он.

– Ты знал?

– Предполагал, – он не собирался лгать, но точность слов важна и сама по себе.

– Но зачем?

– А ты разве не поняла? – Марк достал заветную фляжку, протянул Дари. – Подкрепись!

– Спасибо! – Дари взяла фляжку, что было хорошим признаком, но пить не спешила. – Когда вы решили, что возьмете фрахт?

– За полчаса до отправления, – Марк достал из кармана еще один предмет, который взял с собой на этот именно случай. – Умеешь курить сигары?

– Сигары?

– Это гжежчи, – протянул он ей кожаную тубу, – редкий сорт сигар с той стороны. Необычный вкус. Дым пахнет медом и сухими фруктами. Но не таким медом, какой знаешь ты. Этот красный, почти бордовый. Густой. Его невозможно пить или намазывать на хлеб, но можно грызть, как кусковой сахар. И фрукты… Эти «яблоки» и эти «сливы» росли под другим небом, на другой Земле.

– Не знала, что ты еще и поэт! – в голосе Лучезарной звучала неприкрытая ирония.

– А ты думала, что знаешь всё? – посмотрел на нее Марк. Их взгляды встретились.

«У них часто встречаются голубые глаза, – подумал он отстраненно. – Отчего?»

– Мы принимаем предложение, – добавил он вслух. – Детали с тобой обговорит Сабина.

– Думаю, – сказал Марк, вернувшись к прерванному разговору. – Думаю, Дари, ты оценишь этот вкус. Но дело в другом. Эти табачные листы содержат легкий наркотик. Он напоминает по действию кокаин. Дарит бодрость, восстанавливает силы. В общем, хороший способ скоротать бессонную ночь.

– Я умею курить сигары, – Дари смотрела на него чуть прищурившись, рассматривала, изучала, – но не умею их раскуривать. Раскуришь для меня?

Дарья Телегина

– Стоп! – Марк прервал разговор на полуслове и обернулся к Лучезарной, оставив Дарью недоумевать, с чего вдруг такая прыть. Впрочем, в неведении она находилась недолго. Всего одно мгновение.

– Об этом не может быть и речи, моя светлая госпожа! – твердо, даже жестко, пожалуй, заявил Марк. – Мы не участвуем в торговле живым товаром!

– А кто говорит о торговле? – Лучезарная «смотрела» на Марка. В глазницах маски клочья ночного мрака сменялись «восходом» холодных голубых звезд, и наоборот.

– О чем тогда мы говорим?

– О транспортировке сирот.

– Куда и зачем?

– Марк, – «взгляд» Лучезарной стал жестче, но, возможно, видеть это могла одна лишь Дарья, – мы говорим о трехстах шестидесяти восьми мальчиках и девочках в возрасте от трех до пяти лет. Двести двадцать семь из них темноглазые брюнеты и шатены, большей частью смуглые и обещающие вырасти в высоких – очень высоких – мужчин и женщин. Остальные не будут такими высокими. Метр семьдесят, максимум – метр восемьдесят. Коренастые, ширококостные блондины. Встречаются и рыжие. Цвет глаз… Ты все еще не понял?

– Сероглазые, – кивнул Марк.

– Верно, – согласилась посредница. – Сероглазые и голубоглазые, но у некоторых из них глаза зеленые. Все они сироты, я могу подтвердить это документально. И я требую, чтобы условия перелета были самыми комфортными, какие только могут быть.

– Мне показалось, мы говорили о пятистах.

– Остальные не люди, – возразила Лучезарная, – и волновать тебя не должны. Они и живы-то весьма условно, так что под определение «живой товар» никак не подпадают.

– Вот как! – Пожалуй, впервые за время их знакомства Дарья разглядела на лице Марка тень озабоченности. – Ты нашла способ поладить с Адонисом и его демиургами?

– Согласись, Марк, это не твое дело.

– Но попробовать-то стоило! – усмехнулся Марк и, отвернувшись от Лучезарной, снова посмотрел на Дарью. – Это не работорговля, – ответил он на недоуменный взгляд Дарьи. – Скорее, усыновление.

– В таких количествах?

– Транспорты ходят на ту сторону не каждый день. Однако эти усыновители не принимают детей иной расовой принадлежности. Только высокие кареглазые брюнеты или светлоглазые и светловолосые крепыши.

– Там так плохо с потомством?

– Я не знаю, – покачал он головой, – но думаю, дело не в плодовитости. Это очень странные игры, Дари, и их в два слова не объяснишь. Просто ты попала в ураган…

– И меня несет вместе с ветром…

– Дари… – он смотрел ей прямо в глаза, но единственное чувство, которое она могла прочесть в его взгляде, было желание. Он хотел ее, вот в чем дело.

«Его ломает от страсти, как от абстиненции!»

– Дари… Я… – обычно он знал, что сказать. – Представь, что должна объяснить иностранцу откуда-нибудь из Патагонии, – да, да, именно индейцу из Патагонии! – как вы живете в Тартаре. Что такое республика? Почему ваша армия называется народно-освободительной? Откуда взялись летающие корабли? Что скажешь?

«Научить туземца с Берега Слоновой Кости чистить зубы и ездить на трамвае…» – вспомнила Дарья старую шутку, гулявшую по офицерским кантинам «от моря и до моря».

– Я поняла, – пыхнула она сигарой, оказавшейся на вкус отнюдь не противной. – Предлагаешь обождать с выводами?

– Ты очень умная, – улыбнулся Марк. – Иногда даже страшно делается.

– Да, я умная, – Дарья попробовала прочесть Марка, но это оказалось невозможно, только в висках запульсировала боль. – А еще какая?

– Красивая, но это не комплимент.

– А что тогда комплимент?

– Даже и не знаю! – развел он руками. – Давай подождем. Возможно, когда-нибудь я подберу подходящие слова.

– Ты станешь меня учить? – на самом деле она хотела спросить о другом, но неожиданно устыдилась своего желания. Впрочем, замена получилась совсем неплохо. Почти правда, хотя и не вся. И вопрос вполне уместный.

– Мне некуда деваться, – пожал он плечами. – Я взял на себя ответственность заботиться о тебе. Правда, это случилось несколько позже, чем я предполагал…

– Ты опоздал на двадцать лет, – Дарья просто не могла не напомнить о том, что все еще сидело в ней, как заноза в пальце.

Молчание повисло между ними, тяжелое, как скала. Мгновение, другое…

– Не надейся, Дари, – сказал, наконец, Марк, – боль не пройдет. Ты не забудешь и не простишь. И это правильно. Моей вины в случившемся нет, но это ничего не меняет. Случившееся случилось, и повернуть время вспять не в моей власти. Теперь я могу лишь попытаться вернуть долг. Вопрос лишь в том, готова ли ты его принять?

Второй день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан[48]

Жемчужный господин Че

Ночью прошел дождь, и, хотя на арену не упало ни капли, буковый набор дуэльного круга чуть увлажнился. Не слишком заметно, но достаточно, чтобы Че принял это обстоятельство в расчет. Он постоял мгновение, давая голым ступням почувствовать фактуру идеально оструганных узких досок, понюхал воздух и послушал гул собрания. Влажность изменила не только силу сцепления кожи с лакированным деревом, но и сопротивление воздуха, и, кажется, даже настроение трибун. Впрочем, все это являлось рутиной и имело ровно столько значения, сколько имело. Немного, но все-таки…

Че сделал три шага вперед, выходя из тени, отбрасываемой восточной аркой Отцовского Поля, и волна взволнованных возгласов покатилась по рядам амфитеатра. Порыв весеннего ветра, ласковая приливная волна: его увидели, но это еще ничего не значило. Однако в следующее мгновение Че поднял левую руку и развернул раскрывшуюся ладонь к центру дуэльного круга.

Вызов!

Вот теперь гул взметнулся к высокому небу штормовой волной. Но Че не был бы тем, кем он был, если бы не дожал праздную толпу взмахом правой руки.

Великие боги, что тут началось! Один из лучших танцоров десятилетия – Че Ахан Гершаим Йёд, Золотой Топаз Империи, объявлял Подвиг Без Ограничения Времени: десять смертельных схваток с любым желающим.

– Без оружия, – показал Че левой рукой.

– Без одежды, – добавил он, сбрасывая набедренную повязку.

Без ограничений на пол и происхождение. – Он был готов драться с женщинами, мужчинами и гермафродитами, на что решались немногие люди его круга, и с простолюдинами – на что не пошел бы, пожалуй, ни один жемчужный господин нынешней эпохи.

Без ограничений времени. – Теоретически поединок мог затянуться на многие дни, пока истощение не погубит блистательного Че, возомнившего себя богом и забывшего, что пока – и на самом деле – он всего лишь человек из костей и мяса. Однако у Че на все имелось собственное мнение. И по данному вопросу тоже.

Он пришел за обновлением, искать которое с равными основаниями можно и в любви, и в смерти. Он пришел сюда сегодня и объявил Подвиг, потому что устал жить. Такое случалось порой с жемчужными господами, но каждый решал эту проблему, как мог. Че решил драться. Если он не умрет на арене Дуэльного Поля в этот день, кто знает, что он решит сделать потом? Может быть, объявит новый Подвиг, но, возможно, что пролитая кровь и принесенные богам жертвы не пропадут зря, и перед ним откроется смысл жизни. Не смысл жизни вообще – Че, в отличие от философов староимперской школы, в такое извращение не верил, – а некий частный смысл, личный жизненный интерес, способный разогреть остывающую от старости кровь. Что-то, что заставляло бы жить, а не тянуло умереть.

– Сейчас. – Открытая ладонь сжалась в кулак.

– Здесь, – указал он на дуэльный круг.

– Я жду, – чуть шевельнул он опущенной рукой, и увидел, как ряды амфитеатра словно бы окутались дымкой. Это зрители вызывали проекции, чтобы увидеть крупным планом его лицо – идеальную маску «Молчания Небес», – золотые глаза, или отдельную особо впечатляющую группу мышц. Впрочем, возможно, кого-то в особенности заинтересовал член или крепкая мужская задница, но самому Че это было более чем безразлично: там, за алой линией, ограничивающей дуэльный круг, у него не было ни друзей, ни врагов, ни любви. Ничего.

Я жду.

– Я принимаю твой вызов, путник. – Человек, вышедший из-под западной арки, должен был заранее знать, что здесь сегодня затевается, или, во всяком случае, предполагать. Но Че зарезервировал время и площадку еще позавчера днем, так что не узнать об этом мог лишь тот, кому такого рода события изначально не интересны. Однако высокий, великолепно сложенный мужчина, появившийся сейчас на арене, был из тех, мимо кого такие новости не проходят.

Гонор герцога Шаенса простёрся выше Аханских гор. Его спесь не знала границ, а искусство танцора ставило едва ли не вровень с самим Че. Но, разумеется, герцог считал иначе. Шаенс полагал, что он лучше, и пять очных поединков, в которых ему так и «не удалось победить», так ничему его и не научили.

«Путник», – без гнева и раздражения отметил Че.

В принципе, именно так приглашали друг друга на танец герои древности. Вот только Шаенса не был и вполовину настолько утончен и образован, чтобы играть словами. В его жесте содержалось прямое оскорбление, но оскорбить господина Че не мог даже император. Убить – мог, а оскорбить – нет. К настоящей стали грязь не липнет.

– Я здесь, – сказал Че на охотничьем языке, выходя в центр дуэльного круга. – Рад видеть тебя, Шрой. Пусть твой танец изумит богов!

– Умри! – ответил герцог и сразу же атаковал.

Но сегодня был не его день. Совсем нет. И в любом случае ему стоило смирить свое жадное нетерпение и хотя бы немного обождать. Однако ненависть плохой советчик, а гнев и поспешность не друзья, а враги. Возможно, Шрой, герцог Шаенса, мог бы когда-нибудь стать первым танцором империи, но не стал. И помешал ему в этом не Золотоглазый Че, Че Саарьяран, а собственный дурной нрав. Среди выдающихся игроков в «Жизнь» всегда было полно отвратительных личностей, но никто из них никогда не путал атрибуты танца с характером своих фрустраций.

Два такта для птицы, парящей в небесах…

Узнал ли кто-нибудь на трибунах этот старый напев? «Слышал» ли вообще когда-нибудь? Видел ли танец «Черного тигра»? Может быть… возможно… И все-таки вряд ли. Редкая песня. Древний напев. Сокровенный танец…

Такт на глоток сладкого вина…

Прыжок, разворот, атакующая связка…

Полтакта на взгляд в глаза любимой…

Блок, поворот, прыжок, падение…

Четверть на вздох…

Удар, удар, удар…

Чу! Это шаис[49] вышел на охоту…

Удар, удар, прыжок и атакующая связка.

Восьмая – для мизинца, пробивающего броню!

Герцог упал на доски дуэльного круга. Его глаза были открыты, но уже ничего не видели. Сердце остановилось. Дыхание пресеклось. Он был мертв, а Че жив, и их стремительный танец длился ровно пятьдесят семь секунд. Всего. Однако те, кто умел смотреть и видеть, довольно скоро осознали, что сподобились увидеть один из поистине великих танцев. Танец десятилетия. Наверняка. Танец столетия. Возможно. Танец тысячелетия… Ну, не стоит торопиться. Красивые танцы случались и в прошлом, могут случиться и в будущем. Но этот будут помнить долго.

Спасибо, – поклонился Че под шквал оваций. – Вы очень великодушны. Я польщен…

Но, разумеется, все это было лишь данью традициям. Фигура вежливости, часть дуэльного кодекса, никак не больше. Равнодушное спокойствие владело его разумом, холодное безразличие лежало на сердце.

Я польщен…

Потом он дрался с двумя дилетантами, одному из которых даже сохранил жизнь, изувечив, впрочем, как и требовал дуэльный кодекс, так что идиоту, вышедшему на арену против самого господина Че, придется теперь долго и тщательно поправлять свое здоровье. Но жизнь бесценна. Во всяком случае, для некоторых.

После любителей настал черед профессионалов. Один наемный убийца и три соискателя высших почестей. Все четверо легли к его ногам грудами «тщательно отбитого» мяса. Поистине это был день, когда в уставшем сердце Че неожиданно взошло Солнце Полудня. Боги благоволили ему, все получалось на диво хорошо, но не было радости, и танец не увлекал и не пьянил, как случалось раньше. Не вдохновение, похожее на голубизну высокого неба, пронизанную солнечным золотом, а темное отчаяние, которому не видно конца. Усталая безысходность, поселившаяся в душе полубога, обреченного на победу.

А потом в обведенный алой линией круг вошла она, и на арену упала тяжелая, давящая тишина. Зрители затаили дыхание, а Че неожиданно для себя почувствовал, как на мгновение сбоил безупречный механизм сердца, без устали и напряжения гонящий древнюю кровь по бесконечному лабиринту вен и артерий.

Она была хороша собой – высокая, стройная, с маленькой элегантной грудью и изящной линией бедер – но не в этом дело. Как и не в том, что золото ее жестких вьющихся волос, окружавших широкое характерное лицо с высокими скулами сияющим ореолом, заставляло думать о солнце, а глубокая голубизна глаз о холодных озерах высокогорий. Вторая младшая О считалась – и, судя по тому, что приходилось видеть Че, вполне заслуженно – одним из лучших игроков в «Жизнь». Она танцевала безупречно, если иметь в виду технику, и завораживающе красиво. Изящно. Изысканно. И естественно. Но никогда, ни разу не танцевала против Че.

До этого дня. До сегодняшнего дня…

Вот ты, и вот я!

Он легко блокировал смертельную атакующую связку Ши’йя Там’ра О[50] и, пробив левой кистью ее защиту, толкнул девушку правой открытой ладонью, однако она выдержала удар, обычно разрывающий противникам Че мышцы живота.

«Неплохо».

Как фиалками многими

И душистыми розами…

Че едва не пропустил удар. Ши удалось его удивить и едва не обезоружить.

«Эта песня…»

Сам он танцевал под старый обрядовый речитатив, не то чтобы вовсе забытый, но редко и с неохотой используемый в последние годы из-за вычурной сложности, однако песня, которую выбрала младшая О для танца с господином Че, была настоящим раритетом и указывала на отменный вкус «поющей» ее женщины.

Как густыми гирляндами

Из цветов и из зелени…

Три безошибочных удара, мощь которых способна расколоть камень… Че ушел от двух, но третий пришлось блокировать голенью левой ноги.

И как нежной рукой своей

Близ меня с ложа мягкого…

Она была завораживающе красива и безупречно смертоносна. Ее мышцы, проявлявшие себя только при запредельном напряжении, перекатывались под золотисто-белым атласом кожи с грацией скользящих по барханам затшианских[51] песчаных змей. Длинные ноги с невероятной легкостью выбрасывали младшую О на четыре-пять метров вверх, а от мощи ее ударов, казалось, не было спасения. И все-таки она не была ни Цшайя[52], ни Чьер[53]. Она была…

Розовыми лепестками, листьями ириса…

Че уловил запах, тревожную ноту в сгустившемся воздухе арены и почувствовал дыхание Шацсайи[54] у себя за спиной. Это был невероятно, но все невероятное однажды становится возможным, уж это-то господин Че знал много лучше всех своих современников.

«Кто?!»

Че трижды пробил защиту Ши и трижды не посмел пресечь линию ее жизни. Что-то великое происходило сейчас на арене Отцовского поля, что-то настолько же важное, как жизнь бессчетных поколений, карабкающихся из тьмы прошлого в слепящее сияние будущего. В четвертый раз – они с младшей О взлетели метров на пять вверх и зависли на мгновение, обмениваясь ударами – Че «протянул» правую руку и снял указательным пальцем каплю прозрачного пота с виска женщины. Когда, приземлившись на чуть спружинившие доски дуэльного круга, господин Че слизнул пот с кончика пальца, ему показалось, что Айн-Ши-Ча[55] ударил его по голове своей алмазной булавой.

Потрясение было настолько сильным, что господин Че лишь в последнюю шестнадцатую такта остановил ладонью мизинец Ши, устремленный ему под челюсть. Но уже в следующее мгновение он вполне овладел собой и, легко блокировав связку из семи «разматывающихся» ударов, поймал паузу. Искусство это было смертельно опасным, и в нынешние времена мало кто из наставников брался обучать танцоров древним манерам. Но у господина Че были лучшие учителя в империи, и он происходил из рода, который по древности мог соперничать с королевским домом Ахана. Поэтому Че поймал паузу и «вошел» во внутреннее пространство Ши’йя Там’ра О не для того, чтобы убить женщину, а для того, чтобы остановить поединок.

– Я прошу вас остановиться, мерайя[56], – сказал он шепотом и, не размыкая губ, чтобы никто не смог услышать или увидеть произнесенных слов.

– Зачем вы?.. – спросила она, глядя ему в глаза и не нанося удара.

– Я заподозрил, что это должно быть божественно, и не ошибся, – ответил он.

– Хотите попробовать губы? – Ее глаза были серьезны. Она не шутила.

– Хочу, – признал он и поцеловал младшую О в полные, великолепного рисунка губы.

– Я прекращаю свой Подвиг, – объявил он на охотничьем языке, оторвавшись от губ женщины и чувствуя, что еще немного и не сможет контролировать «новую жизнь», родившуюся внезапно в его холодном сердце. – Я прекращаю Подвиг, потому что Любовь сильнее Смерти, и в искупление нарушенного обета выплачу храмам Айн-Ши-Ча и Айна-Ши-На[57] пени в размере миллиона золотых пледов[58] каждому.

18 января 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

С утра Грета гоняла ее на тренажерах. Подняла, как обычно, ни свет ни заря, то есть без четверти четыре по корабельному времени. Посмотрела этим своим жутковатым взглядом с прищуром, от которого мороз по коже, порекомендовала ложиться спать вовремя, и погнала. Пробежка – десять километров, и не абы как, а со всей дури и на пределе выносливости. До седьмого пота, до спазмов в икроножных мышцах, и колотьбы в боку, но хорошо хоть не до смерти. Вспоминалось классическое: «загнанных лошадей пристреливают, не правда ли»?

«Святая правда!»

Потом бассейн – три километра пятью стилями, – массаж, а массажистами выступали по очереди Феликс и Феона. И, наконец, тренажеры, в которых, если не летишь и не стреляешь, то крутишься во все стороны, получая быстро меняющиеся нагрузки на все группы мышц подряд, даже на такие, о которых Дарья, как о мышцах, и не думала никогда.

– Неплохо! – констатировала Грета, просмотрев результаты очередных истязаний. – Но и не хорошо. Такими темпами нам года два понадобится, чтобы вылепить из тебя приличного человека, а летим не сегодня-завтра. Идеи есть?

Идей у Дарьи не было. Зато в избытке накопилось горького отчаяния, вызванного печальным разочарованием в себе любимой и ощущением сокрушительного фиаско. И неспроста. Имелись причины, как говорится, и отнюдь не второстепенные.

По сути же, первые дни «на борту» вспоминались теперь как какие-нибудь «римские каникулы» с итальянскими ловеласами и французским шампанским. Ведь все познается в сравнении, не правда ли? И то, что последовало за «незабываемой» встречей в Венеции, уже не слишком походило на праздник, который «всегда с тобой». На будни – даже самые серые, – впрочем, тоже. Это и нормальной-то жизнью назвать язык не поворачивался. Сплошная учеба – занятия и тренировки, нотации и наставления. И никакой личной жизни к тому же, потому что забрезживший было в Венеции «рассвет» так – сука! – и не наступил. Той же ночью, едва вернулись на «Лорелей», Марк исчез, и время с Дарьей с тех пор проводила одна лишь Грета.

– Нам девочкам проще будет договориться, – сказала она, появившись в кедровой гостиной тем памятным утром, и только богу известно, что она при этом имела в виду.

А на деле все сводилось к простой истине: совершенно неожиданно для собой себя Дарья снова вернулась в детство, превратившись – одним мановением перста какого-то злобного бога – в беспомощную девчонку, не способную ровным счетом ни на что. Она-то думала, что умница и красавица. Что сильна и победительна настолько, что способна «заездить до смерти» не то что любого мужика, но и весь мир в придачу. Ан нет! Беги, девонька, куда взрослые велели, скачи и веселись, благо есть где, но не блажи, потому как экспериментально доказано – слаба аки младенец в люльке и ни фига по жизни не умеешь. Ни драться по-человечески, ни с машинами обращаться, тем более с людьми. То есть сплошное разочарование в самой себе и своих «немереных», как казалось еще недавно, способностях. Крах, одним словом, и крушение надежд. Не утешала даже математика, которая многие годы являлась для Дарьи «светом в окошке» и «лучшим подарком на именины». А выяснилось это так.

Местное подобие электромеханических аналоговых машин, называвшееся попросту Вычислителем, было куда «умнее» любой известной Дарье машины – даже гёттенгенского «Большего Умника». Казалось, вычислитель мог все, но на самом деле, как небрежно объяснила Грета – всего лишь очень многое. Мог, например, рассказывать истории – человеческим голосом и на бесчисленных языках – и показывать фильмы совершенно невероятного качества, цветные и объемного изображения. Умел и обучать, то есть учить, как делают это гимназические наставники и университетские профессора. И, разумеется, это его умение показалось Дарье весьма соблазнительным поводом расширить свои и без того немалые, говоря без ложной скромности, познания в математике и разнообразных технических дисциплинах – от сопромата до теории машин. Однако вскоре выяснилось, что начинать обучение придется с азов. Высшие разделы математики, в которые Дарья бросилась, как изнывающий от зноя путник бросается в прохладные воды реки, оказались ей попросту не по силам. А то, что пришлось все-таки по плечу, Вычислитель высшей математикой не считал, ну или считал, но только в первом приближении.

Тем не менее Дарья не отчаивалась. Вернее, отчаивалась – чего уж там! – и даже рыдала иногда от собственного бессилия в подушку, но, в конце концов, все-таки возвращалась к вычислителю, как лошадь в стойло, и предпринимала очередную попытку «прыгнуть выше головы». Чаще всего, впрочем, усилия ее пропадали втуне, заканчиваясь ничем, чего и следовало ожидать. Выше головы не прыгнешь, не так ли?

И очередная встреча с реальностью случилась как раз этим утром. Проснувшись в хорошем настроении и наевшись шоколадного мороженого до полного экстаза, Дарья отправилась в кабинет и задала вычислителю «буквально пару вопросов», а тот ей, как и следовало ожидать, ответил. Он же машина, в конце концов: что прикажут, то и делает. Пришлось «переспросить», хотя и так ясно было, ничего хорошего из этого не выйдет. Так и случилось – вычислитель объяснил, да не абы как, а в деталях. И вот эти-то детали – будь они неладны – Дарью окончательно и добили.

– Вот же черт! – Дарья выскочила из-за рабочего стола, как шершнем ужаленная. Вскинулась и понеслась, не разбирая дороги. Что называется, куда глаза глядят. А глядели они у нее, похоже, в разные стороны. Поэтому следующие часа полтора или два Дарья бессистемно перемещалась по огромному, как мир, космическому торговцу, то и дело обнаруживая себя в совершенно невероятных и большей частью абсолютно незнакомых ей местах. В садах Сибиллы, например, или в нижнем городе, где проживали, буквально купаясь в роскоши, рабы и вольноотпущенники господ полноправных компаньонов.

Ее гнало отчаяние – вселенная, как и обещали философы, оказалась огромна и непостижима. И, разумеется, природа, как ей и полагалось, была равнодушна, а жизнь – несправедлива. Однако кручина по несбыточному, в конце концов, Дарью и выручила. Она остановилась вдруг в каком-то переходе, отделанном отчего-то резным поделочным камнем, и попыталась вспомнить только что мелькнувшую в голове мысль. И, что характерно, вспомнила, хотя обычно происходит с точностью до наоборот.

«Вот черт!» – И в самом деле, если все так плохо, как кажется, то почему бы не попросить о помощи у того, кто эту помощь Дарье однажды уже оказал. Причем без всяких просьб с ее стороны. По личному побуждению, так сказать, и, может статься, вполне бескорыстно.

«Стоит попробовать!» – решила она и тут же «попробовала».

Как и в прошлый раз, желание Дарьи воплотилось в действие практически мгновенно и даже без того, чтобы доподлинно знать, что и как нужно делать. Прямо, как в сказке: по щучьему велению, по моему хотению…

Дарья еще только додумывала мысль, а стена справа от нее уже расцвела огромным многолепестковым цветком, открывая проход.

«Добро пожаловать в Эдем, госпожа капитан-инженер первого ранга! Всегда к вашим услугам…» – усмехнулась Дарья, видя, как сказка претворяется в жизнь.

Она шагнула в лифт, испытала мгновенный ужас стремительного взлета в «никуда» – совершенно невозможно было даже понять, вверх или вниз она летит, – и оказалась все в том же странном месте, где не так давно разговаривала с «камнем». Впрочем, об этом она и «попросила» в своем «истовом молении». Сюда и стремилась, надеясь получить еще несколько ответов на коряво сформулированные вопросы. И на помощь, разумеется. За ней, собственно, и шла.

Но ведь и лифт, наверное, открылся неспроста. И сюда Дарью доставил не случайно. Зов она «услышала» точно так же, как в прошлое посещение этого не вполне человеческого «музея». И направление определила сразу. Вот только «камень» на этот раз оказался другой. Крупнее, массивнее. Серый и гладкий, сильно похожий на кусок обычного гранита, но все-таки не обычный, и не гранит…

21 января 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Ей совершенно определенно снился страшный сон. Красочный, как помнилось, полный реалистических деталей, подробный, как справочник начинающего инженера, но напрочь лишенный смысла. Во всяком случае, послевкусие было именно таким – Дарье снился бред.

Она проснулась в своей ставшей уже привычной спальне. За окном было пасмурно: низкие облака, мелкий дождь, шелест которого, впрочем, совершенно не мешал. Напротив, он лишь усиливал приятное во всех отношениях ощущение уюта. Шелковые простыни, невесомое, но теплое пуховое одеяло и прохладный воздух дождливого утра, наполненный запахами мокрого сада.

– Изволили проснуться, ваша светлость? – Феона возникла рядом с кроватью, как делала это обычно, словно бы соткавшись из света и теней, но на этот раз исполнила свой трюк несколько иначе – плавнее, осторожней, так, чтобы не напугать. И голос «механической девочки» звучал сегодня мягко, без характерного «нажима».

– Совершенно не помню, когда легла спать! – потянулась Дарья и откинула одеяло. – Что там вчера было-то? Вечеринка? Именины? С чего напились-то?

– Вы вчера не пили, госпожа княгиня, – строго посмотрела на нее Феона. – Вы вчера спали.

– Что, весь день? – недоверчиво нахмурилась Дарья.

То, что она не запомнила свой страшный сон, не беда. Случается, и даже пить для этого не обязательно. Но проспать целый день? Такого за ней вроде бы раньше не водилось. В смысле не случалось пока никогда.

– Вы, ваша светлость, три дня так проспали, – тем же мягким, «соболезнующим» тоном объяснила Феона.

– И с чего бы вдруг? – не поверила Дарья.

– Никто не знает, – очень по-человечески пожала плечами «механическая девочка». – Вас Феликс нашел. Вы спали в кресле, во Флорентийской гостиной…

– И?

– И ничего. Перенесли в спальню. Потом, уже назавтра, вас доктор осмотрел. Сказал, что здоровы, и сон не летаргический. Но вы, ваша светлость, все равно спали. Так что встал вопрос об искусственном кормлении, но вы и через сон две чашки бульона выпили, и стакан чая с медом, и еще стакан апельсинового сока, и полстакана бренди, и…

– Достаточно! – перебила служанку Дарья. – Прикажи сварить мне чашку крепкого кофе, и…

Она хотела принять ванну и об этом именно собиралась сказать Феоне, но слово «кофе» на этот раз вызвало не то чтобы редкую, но все же не своевременную ассоциацию со словом «кабинет».

Кофе… Кабинет… Вычислитель… Высшая математика…

И сразу же вспомнилась последняя из «не взятых с бою твердынь».

Мерная комбинаторика Второго уровня…

«Даже смешно!»

И верно смешно. Безуспешные попытки Дарьи понять, «о чем там идет речь», показались ей сейчас какой-то совершенно бессмысленной возней котенка с механическим приводом. Для посвященной седьмого уровня культа Мудрой в математике нет и не может быть тайн. Ведь Кадара (адепты также называли ее Высокой) – богиня мрачных тайн, покровительница запретного знания, то есть запредельно сложной математики, изощренной физики и вычурной по своей природе химии, нечувствительно переходящей в молекулярную биологию, – трех великолепных китов, на которых зиждилась цивилизация Френы. Они, в конце концов, ее и погубили, эти киты. Однако знание бессмертно, и на руинах цивилизации жрецы Кадары длили в веках свой подвиг, сохраняя для грядущих поколений изумительную науку мертвой цивилизации.

«Ну, а я то здесь при чем?! – вскинулась мысленно Дарья, сообразив, о чем думает. – Я даже не знаю, где эта Френа!»

Однако это было ложное утверждение, потому что в следующее мгновение Дарья поняла, что, даже не будучи адептом Кадары, она знает теперь не только математику Френы, но кое-что и о самой Френской цивилизации. Знание это, однако, было «записано» в ее мозгах не по-русски и не на одном из пяти других языков, которыми владела Дарья. Едва она подумала об этом, как в памяти всплыл и источник знания – «изданный» Собственной Разведкой Легиона «Меморандум о научно-техническом наследии Френы». Дарья не знала, что такое этот Легион, как не знала и того, почему «Меморандум» написан на Ахан-Гал-ши – одном из трех официальных языков империи Ахан. Но содержание «Меморандума», включавшего колоссальный объем знаний в области точных наук, она помнила, словно и в самом деле читала все эти неподъемные информационные блоки в Вычислителе своего личного кабинета. Помнила, знала, понимала, как и неведомо когда и как выученный ею в совершенстве «охотничий язык». А ведь «Меморандум» был записан не фонетическим письмом, а классическим, в котором иероглифы имеют четыре уровня репрезентации: символический, числовой, морфологический и фонетический, так что классическое письмо становится способно передавать все четыре уровня выражения устного Ахан-Гал-ши.

«Царица небесная!» – Дарья вспомнила наконец, что предшествовало ее долгому сну. Ее мольба не осталась безответной. Ее «плач» был услышан. «Камни» откликнулись. Они научили ее тому, чему она хотела научиться, но не могла или не успевала. Чудо случилось. Но тогда возникал закономерный вопрос: с какой стати? С чего вдруг или за что? За красивые глаза? Или за что-то другое? Кто она такая, черт побери?! Или что она такое? Отчего «камни» готовы «говорить» с ней, помогать, учить? Вопросы множились, и все они имели неприятный подтекст, ибо одна из тех вещей, которые Дарья твердо усвоила за свою не такую уж короткую жизнь, это то, что бесплатных обедов не бывает. За всё надо платить.

Второй день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Потом он помылся – по давнему обычаю без помощи рабов и под свободно падающей водой – и долго сидел в парильне, вдыхая горячий, пахнущий жасмином пар и чувствуя, как благодатное тепло разогретой на живом огне проточной воды проникает сквозь раскрывшую все поры кожу до самых заветных глубин уставшего тела. Туда, где в жаркой полутьме Сути[59] ворочался потревоженный неожиданной встречей зверь. Впрочем, ничего опасного или необычного в этом странном и не вполне нормальном состоянии не было, и господин Че не стал тревожиться. Он думал о Ши’йя Там’ра О и не просто думал. На самом деле она стала первой женщиной в его жизни, которая самым невероятным образом заняла все мысли господина Че, не оставив ни малейшего места для чего-нибудь еще. Везде была только Она, и только о ней билось внезапно ожившее сердце мужчины, еще несколько часов назад полагавшего, что знает о жизни, а значит и о женщинах, всё, и что ни одна из них не способна его удивить. Однако Вторая младшая О его и не удивила. Она просто разрушила тот мир, в котором жил блистательный господин Че, разбив ненароком и картину этого мира, какой она сложилась в голове «безупречного мужчины». Безупречным назвал его однажды отец, и с тех пор так про него и говорили, а, возможно, и думали.

Безупречный…

Выйдя из бани, Че посидел немного в одиночестве на террасе дуэльного поля, глядя на Серебряную и медленно потягивая из костяной с серебряной инкрустацией чашечки крепкую тутовую водку с западных отрогов Срединного хребта. Водка называлась «Улыбка Сча Кшачшаана»[60], и от нее перехватывало дыхание даже у истинных знатоков аханской старины. Но ни вид на великую реку, ни крепкая и ароматная водка, ни редкая в Тхолане тонкая и черная сигара Гжежчи – «Убивающая ночь» – не помогли. Растревоженное сердце продолжало волновать кровь. И господин Че решил не противиться судьбе: случившееся случилось, и Че знал название того чувства, которое заставляло его испытывать непокой. Поэтому он не полетел домой, а прямиком направился в «Сад Зверей» – старомодный и малопосещаемый в этом сезоне ресторан на Лисьем Ухе – самом маленьком и дальнем, если смотреть вниз по течению, острове на реке Серебряной. Че гнало обычно несвойственное ему нетерпение, с которым он тем не менее решил не бороться. Что с того, что Ши обещала быть в ресторане за час до заката? Он обождет ее там. Сядет под дерево, откинется спиной на старый узловатый ствол и будет читать по памяти стихи Шцаарца и Гзинтса. Или еще кого-нибудь в этом роде. Много кого еще…

Однако вспоминать стихи не пришлось. Едва господин Че устроился под деревом и только собрался раскурить сигару, как на зеленом ресторанном лугу появилась Вторая младшая О. В волосах ее, отражая солнечный свет, переливались крупные изумруды и сапфиры. Этими же камнями, но уже мелкими, было украшено и легкое, почти невесомое и полупрозрачное платье-плащ цвета морской волны. По-видимому, женщина знала, что господин Че уже пришел. Не останавливаясь в увитой цветочными гирляндами арке ворот, а лишь выхватив своего мужчину из фона мгновенным взглядом опытной охотницы и великолепной танцовщицы, легким, словно бы летящим шагом женщина, не случайно носившая прозвище Стилет, пошла к нему, и Че Золотоглазый, встав из ложа-ложбины, образованного толстыми корнями оливы, пошел ей навстречу. Получилось излишне драматично, но специально над этой мизансценой никто не трудился. Так вышло, только и всего.

– Зачем? – спросил Че, когда они встретились.

Это был самый важный для него вопрос, и он задал его на верхней границе третьего уровня восприятия, так что, спросив об одном, на самом деле спросил о многом.

Недоумение. Надежда. Просьба о Прощении и Мольба о Несбыточном… Что-то еще. Много чего еще…

– Любовь сильнее смерти. Ты сказал, – ответила женщина, легко переходя с третьего на четвертый уровень, как певчая птица с трели на трель. – И сильнее страха.

Я не хотела оставаться одна…

– Я понимаю, – произнес он, оставляя главное интонации.

Я виноват. Я не увидел твоих глаз.

– Пустое! – улыбнулась О. – Но ты так и не сказал мне, понравился ли тебе вкус моих губ?

– Я пил ее дыхание, снимая слова с края губ… – процитировал Че и улыбнулся.

Лучше адмирала Цунса, жившего триста лет назад и прозванного Шаарьяаном – что означало по-исински «Ловец Снов», – о любви умел говорить только Шцаарц. Но адмирал писал не только изысканно красиво и глубоко по смыслу, он умел передать словами то, что так трудно поддается формализации: Желание и Влечение, Страсть и Обладание…

– Прикосновение убивает мечту, но раздувает пламя желания, – ответила цитатой на цитату младшая О. Голос ее понизился, упав почти на октаву, а глаза вспыхнули голубым огнем.

– Не из этого ли родника рождается весна? – Че протянул руку и коснулся мизинцем виска женщины.

И зверь, очнувшийся от зачарованного сна, едва не разорвал господину Че грудь.

– Прикосновение убивает мечту, но раздувает пламя страсти, – повторила Ши, заменив лишь последнее слово в строфе, и, чуть привстав на носки – она была боса, – поцеловала господина Че в губы.

И он снова испытал чудо узнавания, но не только он. Казалось, на двух парах губ взорвалась вселенная.

– Что? – хрипло спросила О, едва дотянув до второго уровня выражения.

– Потом! – Сила охватившей его страсти была Че в диковину. Только полулегальные на Тхолане препараты «Золотой Линии» позволяли взлететь так высоко, но он забыл уже о том времени, когда принимал наркотики.

– Потом… – словно эхо, откликнулась женщина, переживавшая, по всей видимости, потрясение не меньшей силы.

И они опустились на траву, а последним, что запомнил господин Че об окружающем мире – прежде чем раствориться без остатка в огне неутолимого желания – был серебряный непрозрачный полог, возникший почти сразу же, как их с О переплетенные тела коснулись травы. «Купол Ночи» скрыл их от любопытствующих взглядов. «Клиент всегда прав, – гласил девиз тхоланских рестораторов. – И может рассчитывать на максимальное удовлетворение своих прихотей и полную приватность».

Глава 2

Там и тут

Третий день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Восход Аче они встретили на крыше древней цитадели на Темном холме. Здесь, на Среднем плато, лето уже закончилось, и наступила осень в разноцветье трав и одуряющих ароматах спелых плодов. Вокруг Безымянного замка раскинулись сады и леса, прорезанные кое-где реками и ручьями, бегущими с гор. В долине перемигивались уютными огоньками несколько поселков и деревень. Выше, на горных склонах, среди скал и могучих деревьев – дубов, кедров и тхоланских сосен – тенями великого прошлого вставали крепости князей Цьёлш и их родичей. А ближайший крупный город, Нес, полыхал своей «солнечной короной» как раз за окоемом, так что Че и младшая О видели лишь волшебное жемчужное сияние, переливавшееся – как вино, переполнившее кружку – через линию горизонта на западе, совпадавшую, к слову, с поверхностью Лилового озера. В свете двух лун – взошедшей полчаса назад Че и восходящей Аче – пейзаж, раскрывавшийся перед глазами любовников с высоты сложенной из циклопических каменных блоков цитадели, казался придуманным кем-то из богов специально для них двоих.

– Спит златокудрая Эйя[61] и видит сон… – прошептала завороженная видением Ши.

– Танцевала для Него танец Нья[62], – почти так же тихо, как и младшая О, произнес господин Че, переводя взгляд с погруженной в лунное серебро долины на обнаженную женщину, глядящую на него, приподнявшись на локте. – Пила вино из маков, устала и, притомившись, прилегла на холме над рекой. Заснула и видит божественные сны. Спи же, Анайша[63]! Твои сны воплощаются в удачу для смертных. Спи, Койна[64]! Я не хочу уходить из твоих пряных снов![65]

– Есть ли стихи, которых ты не знаешь? – спросила О, оживляя улыбкой свои изумительных очертаний губы. – Кто ты, Че? И почему ты Че?

Что ж, это был хороший вопрос. Как раз такой, какой могли обсудить на крыше цитадели Безымянного замка жемчужный господин Че и его возлюбленная, принадлежащая к высшей аристократии Аханской империи[66].

– Хочешь вина? – вместо ответа спросил Че.

Его имя не было тайной. Оно было секретом, но не тайной. И если правду знали немногие, то только потому, что император не желал, чтобы об этом болтали на всех углах. Тем не менее и запрета на историю рода Че наложено не было. Умолчание являлось всего лишь формой сосуществования, но не условием. Таким образом, господин Че мог рассказать эту занимательную историю своей возлюбленной. Более того. Он желал – по некоторым весьма серьезным причинам – раскрыть перед великолепной Ши’йя Там’ра О этот секрет, принадлежащий на равных паях ему и императору, и собирался это сделать именно сейчас. Однако рассказ предстоял долгий, и господин Че считал своим долгом подготовиться к нему наилучшим образом.

Небольшая восьмигранная площадка – срез пирамидальной крыши цитадели – когда-то предназначалась для артиллерии, державшей под обстрелом дефиле, ведущее в долину. Сейчас на плитах тщательно отшлифованного темно-зеленого гранита стояла широкая постель, застланная светло-салатного цвета бельем. Изголовье кровати, ее изножье и сами плиты пола слабо светились, разгоняя ночной мрак, но не мешая любоваться великолепным видом на окрестности. При этом угол зрения зависел не только от того, как и где лежал или сидел наблюдатель, но и от того, как была развернута кровать. А повернуть ее можно было в любую сторону.

– Хочешь вина? – спросил Че.

– Нет, – покачала головой О, – сегодня я пью только водку.

Она протянула белую изящную руку, в которой трудно, практически невозможно было угадать смертоносную длань превосходной танцовщицы, и взяла с полки-столика, устроенной в изголовье, нефритовую чашечку.

– Налей мне, Че.

– Слушаюсь и повинуюсь, мерайя, – улыбнулся господин Че и, подхватив терракотовый кувшин, плеснул, не расплескав, впрочем, ни капли, прозрачной, обдавшей их дыханием виноградников жидкости, в две одинаковые чашечки, Ши и себе. Потом взял свою двумя пальцами и поднес к лицу. Это была виноградная водка с восточного побережья, «Кровь солнца», крепкая, чуточку сладкая и невероятно ароматная. Дышать ею было не менее приятно, чем пить.

– Итак, господин рассказчик… – улыбнулась О, пригубив водку. – С чего вы начнете свой рассказ? С принесения страшных клятв? Или потребуете, быть может, платы, несовместимой с моими честью и достоинством?

Ее глаза сияли, она была счастлива и красива, и, как выяснилась, умела понимать не высказанное вслух не хуже лучших из мужчин, смарагдового господина Ё[67], например, или жемчужного господина Э.

– Да, красавица! – Серьезно, насколько мог, кивнул Че. – Тебе предстоит услышать длинную повесть о делах давних и таинственных, но плату я, так и быть, с тебя не возьму. Вернее, не возьму сейчас. Она слишком велика, моя госпожа, и тебе придется теперь расплачиваться всю жизнь, Мерайя, потому что я тебя никуда от себя не отпущу. Никогда.

– Господин Че, – нахмурилась Вторая младшая О, – вы делаете мне формальное предложение вступить с вами в брачный союз?

– Да, – в тон ей ответил Че. – Это так, моя сапфировая госпожа. И через два восхода Аче я предполагаю навестить Первого О в вашей семейной резиденции на Сладких Водах и обсудить с ним условия брачного договора.

– Дед может захотеть за меня много денег, – как бы в задумчивости, произнесла О, но из ее интонации было неясно, гордится ли она своей «ценой» или сожалеет о «жадности» главы клана. – Я довольно дорогое украшение, мой жемчужный господин, если вы об этом не знали.

– Мне принадлежит одно из самых больших состояний империи, – сказал тогда Че и снова понюхал водку в своей чашечке, давая О возможность вполне оценить смысл его слов. – Но думаю, что Первый О не запросит больше «одного гроша».

– Почему? – Ши не могла не знать об обычае «условной платы». «Один грош», говорили в этом случае, хотя на самом деле такой монеты в империи давно уже не существовало. Самой маленькой была, кажется, «восьмушка», но так ли это, Вторая младшая О в точности не знала, она редко и с неохотой пользовалась «железными деньгами», как, впрочем, и большинство других известных ей лично людей. Да и пользуясь – расплачиваясь ракушками и камешками, – вряд ли ей хоть раз приходилось иметь дело с суммами меньше большого золотого империала.

– Почему? – спросила она, стремительно перебирая в уме различные предположения относительно мотивов, способных заставить ее великого деда отказаться от возможности продать ее «лоно и имя» подороже.

– Потому что, выйдя за меня замуж, Мерайя, ты поднимешься вровень со своим дедом, а возможно, встанешь и выше него. И он это знает, корфа[68], как знает и то, что за такую честь денег не берут, за нее платят. Но мы найдем, чем одарить друг друга, я и он, – откровенно усмехнулся Че. – Он ведь любит редкости, не правда ли?

– Так, – кивнула женщина, на которую уже эта несколько затянувшаяся преамбула будущей истории произвела, по всей видимости, весьма сильное впечатление.

– Ну, вот и славно, – еще шире улыбнулся господин Че, знавший, что сейчас удивит Ши еще больше. – Я заплачу ему за тебя, Мерайя, настоящий гегхский грош. Их дошло до наших дней всего два. Один принадлежит императорской сокровищнице, другой – мне.

– Гегхский грош? – недоверчиво переспросила пораженная этим сообщением О, сила ее эмоций выразилась в падении речевого тона сразу на два уровня. – Сколько же может стоить теперь гегхский грош?

– Он бесценен, как любая по-настоящему редкая, а вернее, уникальная вещь, – ответил Че и отпил наконец из чашечки.

– Великолепно! – воскликнул он через мгновение, вполне насладившись живым огнем, омывшим язык и нёбо. – А теперь, с твоего позволения, красавица, я набью себе трубку – не хочется звать сюда рабов, не так ли? – закурю, и начну свой неспешный рассказ. Не возражаешь?

– Ничуть! – Казалось, она не изменила положение тела, а само это божественное тело перетекло плавно и завораживающе грациозно из одного статического состояния в другое, такое же эфемерно краткое и необязательное, как и любое мыслимое положение «динамического начала» в непрерывно изменяющихся пространстве и времени.

Боги! Ши’йя Там’ра О была прекрасна, желанна и любима. И она была Она, и большего счастья господин Че не мог себе вообразить. Честно говоря, еще менее суток назад он вообще не знал, что такое счастье, и это в нынешней – так резко и неожиданно – изменившейся ситуации было удивительнее всего. Но он не удивлялся, он был счастлив.

* * *

– Ты ведь знаешь, Мерайя, историю принцессы Сцлафш? – спросил он голосом опытного повествователя и пыхнул трубкой.

Могла ли она не знать? Был ли вообще в империи хоть кто-нибудь, кому не рассказали бы эту историю еще в раннем детстве и не вдолбили затем со всеми подробностями в пору ученичества? Ее удивил вопрос Че, и чувство удивления выразили глаза, вспыхнувшие голубизной так, что затмили, кажется, и набиравшую силу Аче, и терявшую светимость Че.

– Значит, знаешь, – кивнул господин Че, как бы соглашаясь с очевидным. – Мятеж был подавлен, – сказал он, словно бы продолжая начатый загодя рассказ. – Мятежники уничтожены, и Ахан проснулся к новой жизни, имея принцессу в качестве единственного выжившего члена королевской семьи, и новую аристократию, пришедшую на место начисто вырезанной старой. Ведь и твой предок, сапфировая О, до мятежа был всего лишь городским кузнецом, не так ли?

– Да, – согласилась Ши, да и не о чем тут было спорить: история дома О являлась частью истории империи. – Он ковал оружейную сталь в Пре… Но старая аристократия исчезла, – добавила она, начиная «разматывать» в уме «простые хитрости» непростого повествования. – Королевский дом не был возрожден в связи с гибелью всех законных наследников первой и второй очереди. Поэтому Сцлафш создала новый – императорский – дом[69].

Ну что ж, Ши’йя Там’ра О была почти права и наверняка повторила сейчас по памяти слова кого-то из своих учителей. Но все так и случилось тогда, три тысячи лет назад. Или почти так, потому что не все ясно и просто было с этой историей, и не все очевидное оказывалось при ближайшем рассмотрении действительным.

Начать с того, что последний король Ахана – а Йаар, что бы ни утверждала писаная история, сначала все-таки стал королем – и первый Аханский император, по всем законам, божеским и человеческим, с большими основаниями мог считаться князем Майяны[70], чем наследником королевского дома Йёйж. Он ведь был всего лишь внуком принцессы Сцлафш – дочери последнего законного короля. Не сыном, как утверждали официальные историки, а внуком, наследуя таким образом корону по женской линии и через поколение, но являясь одновременно родным внуком (и уже по главной – мужской линии) Серва – князя Майяны, знаменитого Седого Льва, великого злодея аханской истории. Однако обстоятельство это хоть и не скрывалось, но было хорошо спрятано за завесами слов. Его обходили стороной, предпочитая вести род аханских императоров от Защитницы Очага Сцлафш, правившей не столько в силу закона, сколько по праву силы или, лучше сказать, по праву Воздаяния. Но даже она не решилась возложить на себя корону королевства Ахан, в котором всегда правили только короли. И своего сына, зачатого в ужасе насилия, она не короновала тоже. Возможно, из мести, а, может быть, и из других соображений, однако только ее внук Йаар стал королем, хотя и пробыл им недолго. Буквально через три года после коронации, на Легатовых полях, где были в последний раз начисто разгромлены гордые гегх, родилась Аханская империя, и, потеряв родовое имя Йёйж, Йаар стал Ийааром – Первым Императором.

– Как видишь, – сказал Че, попыхивая трубкой. – Как минимум один потомок великих князей жив и поныне.

– В чем смысл притчи? – чуть прищурилась Ши. – Что здесь кажется, а не есть?

Очевидно, история, рассказанная господином Че, задела женщину не на шутку, вот только, что именно заинтересовало Вторую младшую О, сказать было сложно. Исторический ли экскурс, сделанный для нее любовником, стремительно превращавшимся в «возлюбленного супруга», или сам Че Золотоглазый, его незаурядная внешность, странное, тревожащее душу обаяние и изысканная манера говорить. А речью, если уж не входить во все иные подробности, господин Че владел, как мало кто другой из известных даме Ши людей.

«Он не уступает ни Ё Чжоййю[71], ни графу Тарву, ни герцогу Йёю», – мимолетно подумала она.

– Старая аристократия, моя госпожа, исчезла не настолько решительно, как принято полагать. – Че был серьезен. Серьезен был его взгляд, пряма и откровенна интонация, ничего не скрывающая и не смягчающая.

– Ты имеешь в виду первого Ё? – спросила тогда О.

– Вот видишь, мы нашли уже двух великих князей.

Первым Ё стал Ёрзж Тяжелая Рука – сын Гейчшана Шей, единственного из восемнадцати Львов Ахана, не только не поддержавшего мятеж, но и открыто выступившего на стороне принцессы. Рассказывают, что принцесса любила и уважала Гейчшана, и даже как будто – но кто может знать наверняка! – собиралась выйти за него замуж, начав уже процедуры по расторжению его первого брака. Однако, так или иначе, ничего из этого не вышло. Князь погиб в самом конце гражданской войны, и на победительницу легла, кроме всего прочего, забота о его вдове и осиротевших детях. Вот тут и скрывался второй по важности династический казус. Сын Гейчшана Ёрзж, принявший после сражения на Легатовых полях новое имя – Ё, являлся законным наследником великого княжества Шейи, но не только. Вдова Гейчшана и мать будущего жемчужного господина приходилась родной дочерью князю Нейн, и получалось, что Ё наследует сразу два титула, если бы, разумеется, об этом можно было говорить вслух. Причем в данном случае имелась одна юридическая тонкость с далеко идущими последствиями. В отличие от аханского королевского дома, в семьях Великих князей Ахана сохранялись многие древние традиции, берущие начало еще в уставах племенных союзов. И то, что среди восемнадцати Львов не оказалось ни одной Львицы, всего лишь дело случая, а не факт «отеческого права». Наследование по женской линии у аханской аристократии никогда не подвергалось сомнению, а значит, как минимум еще два современных аристократических рода имели кое-какие права на древнюю корону княжества Нейн, ведь обе сестры Ёрзжа вышли замуж не за самых последних из придворных принцессы Сцлафш.

– Боги, как все просто!

Ну что ж, иногда приходится объяснять даже очевидные вещи.

– Думаю, – улыбнулся господин Че. – Думаю, и в твоей крови, Мерайя, найдется достаточная доля «славы», чтобы претендовать на титул, если и не на земли одного из великокняжеских родов.

– Туман! – отмахнулась она с улыбкой и снова пригубила водку. – Тени в тумане не имеют облика, – процитировала она герцога Йёю-Яна, отнимая пустую чашечку от губ. – Теперь твоя очередь, ведь так?

– Так, – согласился господин Че и, допив водку, начал неторопливый рассказ.

* * *

Сражение закончилось. Наступила ночь, и пошел дождь, но если бы и не так, ни у кого уже просто не оставалось сил, чтобы стоять на ногах и махать мечом. Впрочем, у майянцев дела обстояли много хуже. У них недоставало жизни, чтобы продолжать безнадежное сражение: к тому времени, когда зашло солнце, армию князя Серва вырезали подчистую, усеяв смертное поле телами убитых и умирающих, добить которых у победителей просто не хватило сил. Однако кое у кого в жилах текла не кровь, а холодная сталь, и в топке сердца день и ночь бушевало неугасимое пламя ненависти и гнева. Поэтому, едва вскарабкался на небо по-мужски тяжеловесный и отдающий в первой своей четверти лимонной желтизной Че – Он Великой Пары Любовников, – как на поле показалась группа всадников. Первой ехала сама принцесса, за ней – охрана и двое или трое из тех спутников, железная природа которых все еще позволяла им держать свои тела в седле. А направлялись они к одинокому оливковому дереву, росшему на северной стороне поля. Там, под этой старой оливой, в последний раз видели живым князя Майяны. Там он, по-видимому, и умер, но Сцлафш не принимала никакой неопределенности. Она желала видеть труп своего главного врага и трупы всех его домочадцев. Впрочем, последнее уже свершилось, или почти свершилось. Все они, родные и близкие Серва, умерли еще вчера на развалинах великокняжеского замка. Тем, кто не умер сам, помогли ее, Сцлафш, люди, но среди мертвецов не оказалось ни самого Седого Льва, находившегося тогда с армией в одном дневном переходе на запад, ни его младшего сына Крерина, прижитого уже в ходе войны и бывшего, соответственно, всего на год младше семилетнего сына самой принцессы.

Че поднялся, наконец, в зенит и залил окрестности тревожным – одновременно болезненным и опасным – светом, а из-за горизонта уже пробивались первые серебряные всполохи, «выбирающейся из постели» Аче. Но зрелище, открывшееся перед всадниками, не могли скрасить никакие игры света. Смерть есть смерть – это простая и честная истина. И в чуждом, а значит, и отвратительном ее присутствии немногие сердца остаются равнодушными. Однако неубранные и неупокоенные поля сражений, когда не стихли еще стоны и хрипы умирающих, и не ушел из воздуха запах жестокого убийства, такие места чужды жизни на особый манер. Про них говорят, что «дорога на Посмертные поля закрывается здесь только через сутки после последнего вздоха последнего из погибших». Ну, а Посмертные поля потому так и называются, что смертным, не прошедшим под рукой сребровласой Айна-Ши-На, делать там нечего. И рядом с открытыми вратами на Последнюю тропу стоять долго тоже не следует. Неприлично и страшно, и опасно, если уж о том зашла речь. Боги не шутят, а если и шутят, не людям смеяться над теми шутками. Добро бы не заплакать.

Лошади шли медленно, осторожно ступая между устилавшими бывшее хлебное поле телами, и поминутно прядали ушами. Животные нервничали. Присутствие такого количества мертвецов давило на них даже сильнее, чем на «разумных» двуногих, обладающих памятью и свободой воли. Единственной, кого, как казалось, не касалась тень смерти, была, разумеется, Сцлафш. Но являлась ли она по-прежнему человеческой женщиной, или злое колдовство црой превратило ее, как шептались немногие отваживавшиеся на такой подвиг, в демона Нижнего Мира, не знал никто. А знавшие предпочитали молчать.

– Стой, мразь! – сказал детский голос, и лошади вздрогнули и встали, словно бы щелкнул в опасной близости от них бич коновода. Такой это был голос, и такая интонация…

В неверном свете двух лун, с трудом пробивавшимся сквозь листву оливы, перед Сцлафш и ее спутниками предстала страшная и дикая картина. На баррикаде, кое-как сложенной из трупов мятежников вперемешку с телами воинов самой принцессы, стоял мальчик лет шести в разорванном и запятнанном кровью кафтанчике и держал в руках воздетый над головой меч. Меч был маленький – наверняка первый меч мальчика, но даже при недостатке света можно было рассмотреть потеки крови на узком клинке. Оружие явно успело побывать в деле…

– Кто ты такой? – спросила принцесса, останавливая жестом готовых ринуться вперед телохранителей. Голос ее не дрогнул и не выразил никаких чувств. Она задала вопрос, только и всего.

– Я Крерин, – с невероятной гордостью и неслыханным в устах ребенка презрением ответил мальчик, продолжая держать над головой воздетый для удара меч. – Великий князь Майяны.

За спиной загородившего Сцлафш путь ребенка сидел, прислонившись спиной к узловатому стволу дерева и опустив голову на грудь, Седой Лев. Не узнать его было трудно – длинные седые волосы и огромный рубин в длинной серьге, – не понять, что он мертв, тоже. Из груди князя Майяны, прикрытой посеченным в сражении бехтерцом, торчали оперения нескольких стрел.

– Щенок! – не сдержав гнева, рявкнул за спиной Сцлафш один из ее спутников. – Майянское отродье! Змее…

– Остановись, Шье! – прервала его принцесса. – Или хочешь вызвать князя Майяны на поединок? Боюсь, ты не вышел для этого родом, ведь так, князь?

Удивительно, но она обращалась к мальчику.

– Я вызываю тебя, тварь! – ответил ребенок, и в его голосе прозвучала ненависть такой силы, что мороз прошел по коже даже у видавших виды бойцов.

– Как равный равного… Так? – спросила принцесса.

– Ты не знаешь Кодекса? – удивился мальчик.

– А ты его знаешь? – вопросом на вопрос ответила Сцлафш.

– Знаю. – По-видимому, сам факт разговора с «ненавистной Сцлафш» обескуражил Крерина. Все-таки он был всего лишь маленьким мальчиком, хотя и делал в этот день вещи, детям совершенно непосильные.

– Тогда ты должен знать, какая кара положена вассалу, восставшему на своего сюзерена, – ровным голосом сказала Сцлафш и замолчала, ожидая, что скажет на это князь Майяны. Как ни крути, по закону он стал князем в тот момент, когда погиб Седой Лев и выбыли из игры все остальные наследники.

– Я не восставал против королевского дома Йёйж, – возразил мальчик с какой-то очень недетской усмешкой, горькой и циничной, скользнувшей по его тонким губам. – Я наследую своему отцу, принцесса, – добавил он высоким, чуть сиплым голосом и повел рукой, словно бы хотел продемонстрировать Сцлафш свои богатства, но вокруг них мертвое серебро и холодная желтизна лунного света вырывали из тьмы лишь ужасные картины гибели и страданий.

– Я не могу сохранить жизнь сыну Серва Майянского, – Сцлафш говорила как будто через силу, но голос ее не дрогнул. – Но, похоже, над твоей колыбелью взошла светлая луна[72], малыш, ведь если ты просто отважный мальчик…

– Выйди против меня, – ответил Крерин. – И убей, если сможешь.

– Княжества Майяна больше нет. – Принцесса была неумолима, словно божественная Жница[73]. – Нет и не будет. И ты… Ты один, Крерин. Последний князь Майяны… Последний в роду и единственный воин своей армии.

Он слышал ее, но не удостоил ответом. Мальчик перешагнул порог страха, это понимала принцесса, понимали и ее спутники, растратившие впустую свои гнев и ненависть. То, что еще час назад казалось незыблемым, растаяло сейчас в ночном воздухе, как неверный туман.

– Но ты можешь остаться жить, – предложила Сцлафш мертвым голосом каменной статуи. – Жить и ненавидеть меня… Ты знаешь, Крерин, у тебя есть брат. Единокровный брат… Его зовут Йаар и… у него нет других родных, кроме меня и тебя, но сын Седого Льва не может быть братом будущего короля.

– Но я его сын, – возразил мальчик, – и я князь Майяны. Великий князь…

– Княжества больше нет, – покачала головой Сцлафш, никогда не носившая боевого шлема. – Ты или последний и мертвый князь Майяны, или брат… Названый, – подчеркнула она, – моего сына и короля Ахана. Но у моего приемного сына не может быть имени Крерин Майянский. Твое имя… – Она замолчала на мгновение и подняла взгляд к небу, словно искала там новое имя для мальчика, совсем уже решившегося стать частью легенды. – Твое имя Че, – наконец сказала она. – И ты владелец двойного лена в верховьях Серебряной, княжества… Цьёлш. Что скажешь?

* * *

– Судя по всему, он согласился. – Господин Че разлил холодную ароматную водку по чашечкам и улыбнулся смотревшей на него, слегка прищурив пронзительно голубые глаза, госпоже О. – Но он никогда не именовался князем. Так с тех пор и повелось. Че – один, и он не носит никакого титула. Титул принадлежит семье. Нынешний князь Цьёлш – мой дядя, хотя, видят боги, он охотно променял бы княжеский титул на имя Че. Другое дело, что поскольку предыдущим Че был его брат, ему не дано уже стать жемчужным господином. Теперь мой черед. А если умру я, новым Че станет кто-то из нового поколения, кто-то, кто еще не родился, и князь не может быть уверен, что это будет именно один из его внуков. Семья большая, а выборы Че – в отсутствие прямого наследника – сложный процесс. Такое уже случалось в прошлом. Два или три раза. – Че отпил немного водки и меланхолично улыбнулся. – Это мясо, как говорят в здешних местах, никому не по зубам и не по вкусу. Поэтому дядя совершенно не заинтересован в моей смерти. Умри я, дела могут пойти много хуже того, что есть сейчас.

– Так ты?.. – Ши говорила тихо, но ее речь, перешагнувшая четвертый уровень выражения, звучала… Выразительно? Получается тавтология, но это правильная тавтология: именно так.

– Да, – кивнул Че, задумавшийся было о сложности бытия. – Это не афишируется, разумеется, но я вхожу в императорскую фамилию. Без права наследования трона, но… говорят, со временем Сцлафш полюбила Крерина, насколько принцесса вообще была способна на такое чувство. Рассказывают, что она любила его как сына, но никогда не забывала, что он-то ее ненавидит, и оградила трон от любых притязаний Че серией закрытых актов, до сих пор входящих в Кодекс Наследования. Она была мудрая женщина, я так думаю. Ведь мы – Че – никогда не изменились. Наследственная ненависть, как фамильное сокровище, а уж тысячелетняя ненависть… – усмехнулся он и отпил еще водки. – Впрочем, за три тысячи лет даже гнев превращается в ритуал, как и ненависть – в пустую формальность. Я ведь не стоял под оливой с мечом в руке, и нынешний император отнюдь не реинкарнация принцессы. Мы оба это знаем и, понимая правильно, общаемся без напряжения.

– Странно, – О взяла с полки в изголовье кровати свою тонкую изящную трубку из пенного камня и, прикурив от предложенного Че живого огня, выпустила между едва приоткрывшихся губ клуб ароматного и чуть дурманящего дыма.

Трубка была белая, словно высокогорный снег, и посверкивала прозрачными кристаллами инкрустации. Курила Ши’йя Там’ра О шайшетскую смесь, пряную, богатую странными скользящими и переливающимися ароматами и дарящую людям радость сердца и вкус к любви.

– Странно, – повторила она. – Я полагала, что уж между своими…

– Тайн нет. – Че подумал о том, чтобы раскурить еще одну сигару, но решил, что не стоит. – Это не так. Тайны есть всегда и у всех. Никто не знает всех тайн вашей семьи, хотя, видят боги, многие не отказались бы от этого знания. Так же и Че, и, разумеется, император. Но некоторые вещи известны, просто их не делают общим достоянием. Первый О и старшие вашего рода знают то, что я тебе только что рассказал. Возможно, в несколько иной интерпретации, ведь кроме Сцлафш и Крерина там присутствовали и другие люди. И твои предки, например, тоже. Но они знают правду, как знают и то, что император будет недоволен, если об этом начнут говорить на каждом углу. Таковы правила игры и принципы древнего вежества. Знаешь, как говорят гегх, «да, я видел, как сосед имел козу, но разве это мое дело?»

– Да будет так, – улыбнулась О, показывая зубы в почти вульгарной улыбке, и отложила трубку. – Пусть продолжают иметь свою козу, а ты будешь иметь меня. Ведь так, мой смарагд, я права?

О да. Она была права и бесподобна, хотя бы потому, что в ней звучал тот же голос крови, что и в нем.

– Что это? – спросила она, нахмурив брови. – Это… Это… Словно бы кровь поет и…

– Это поет кровь, – кивнул он.

– Кровь? – удивилась она, хотя только что сама употребила именно эту метафору. – О чем еще я должна узнать? – прищурилась О.

– Должна, – кивнул Че. – Узнаешь. – Он обнял ее и привлек к себе. – Но не сейчас.

2 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Грета Ворм

Фильм был замечательный. Красивая съемка, отменная режиссура. И хотя Грета знала, что это всего лишь рекламный ролик Управления по делам паломников, смотрела его раз за разом, испытывая практически одни и те же чувства. Восхищение. Толика зависти. Предвкушение удачи.

Трехмерное изображение. Кое-где такую технику называют голографией, аханки зовут проекцией. Проекция, и все. Но, по сути, ты словно бы сам ныряешь из космоса в атмосферу планеты. Летишь, ощущая трепет плоти, сквозь плотные ее слои. Закладываешь вираж, от которого замирает сердце, и в следующее мгновение видишь горную гряду и город, раскинувшийся на склонах горы и в речной долине…

– Это Тхолан, – Грета в столице империи никогда не была, зато там бывал Марк, но этим все и исчерпывалось: его опыт принадлежал ему одному.

– Тхолан – столица империи, – объяснила Грета, любуясь видами города. – Городок, как видишь, небольшой – всего населения миллионов семь или восемь, считая рабов и вольноотпущенников. Зато древний и по-своему красивый. Впечатляющий город. Тридцать пять веков, не кот насрал!

И в самом деле, все эти Мемориальные конюшни, строитель которых наверняка страдал острой формой мегаломании, или храм Чшарцша’ш[74] с его тропой Девяносто Девяти Спутников, древняя эротика которой лежала далеко за пределами того, что на родине княгини Рудой почиталось откровенной порнографией…

– Странный мир, – Дари покинула кресло и отправилась гулять среди скульптур и витрин с экспонатами.

– Нормальный! – отмахнулась Грета. Она осталась сидеть, где сидела, посередине зала, который ее спутница упорно, но не беспричинно называла Имперским. Сидела, рассматривала фреску с одним из соитий принцессы Сцлафш и даже головы не повернула, отслеживая маршрут «воспитанницы» исключительно на слух. «Картинку» она вполне могла дорисовать в уме. Слава богу, не сиротка какая-нибудь – сама этот зал и проектировала. Да и на память пока не жаловалась, не говоря уже о воображении.

– Ты на свой посмотри, только непредвзято, – добавила, потянувшись к бокалу с шампанским, – много интересного обнаружишь!

– Наверное! – не стала спорить Дари. – Возможно… Может быть… Это ничего, если я тебя попрошу плеснуть и мне тоже?

– Дари! – Грета терпеть не могла этот нарочито «самоуничижительный» тон и не желала начинать «игру в условности» по новой.

«На субординацию, понимаешь, пробило, а мне что теперь, даму-наставницу из себя изображать?!»

– Ладно, не обижайся! – сдала Дари назад. Когда хотела, она умела быть покладистой, беда в том, что чаще – не хотела. – Налей, пожалуйста, и можешь продолжать называть меня Дарёной. Я устала с тобой бодаться!

– Вот и правильно! Ты – Дари! – Грета подхватила из ведерка со льдом бутылку «Пол Роже» и разлила шампанское по бокалам. – Была Дари, Дари и останешься. Во всяком случае, для меня.

– Это объяснение в любви?

Грета обернулась и смерила женщину взглядом.

«Красавица! Но не в этом дело, не так ли?»

– А если и так? – прищурилась, протягивая бокал.

– Вообще-то я предпочитаю мужчин.

«Отчего бы просто не сказать нет?»

– Я знаю, но попытка не пытка, – усмехнулась в ответ Грета. – Возьми бокал, Дари, не стой, как соляной столб!

– А ты?.. – Дари все-таки подошла. Ступала мягко, двигалась грациозно – и неужели все дело в одних лишь «сказках» камней? – смотрела прямо в глаза.

– А я? Хочешь спросить, сплю ли я с мужиками? – Грета заглянула в глаза Дарёны так глубоко, как могла, буквально погрузившись в клубящиеся недра жемчужного тумана. – Сплю… иногда.

Говорить стало трудно, но контроля над собой Грета не утратила, а вот права на ложь или умолчание неожиданно лишилась. Сама так решила.

– Есть своя прелесть, знаешь ли…

– Знаю, – Дарёна приняла бокал, поднесла к губам. – Так ты хотела бы?..

– Переспать с Марком? – Грета больше не удивлялась, что понимает Дари с полуслова, таковы были их нынешние обстоятельства.

– Хотела бы, – призналась, отбрасывая обычную в этом вопросе щепетильность. – Даже воображала себе пару раз, как я и он… Я ведь знаю, как он выглядит, Дари. Видела в зеркале его отражение, но… Что ж, мне легче вообразить саму себя Марком, чем себя наедине с ним. Я, знаешь ли, «подглядывала» раньше, «подслушивала», пока он меня на этом не поймал. Весьма любопытный опыт: не отдаваться, а брать. Двойственные ощущения, если честно. Но я так и не знаю, что бы чувствовала, окажись он во мне на самом деле. Нам двоим это не дано.

– Зато дано мне, – голос у Дари вдруг опустился едва ли не на две октавы, и разом охрип.

– Я не он, – напомнила Грета, чувствуя на кончике языка горечь – предвестник безумия.

«Я не Марк, я Грета Ворм!»

И это была чистая правда: Марк и Грета, как, впрочем, и Карл, хотя он тут вовсе ни при чем, являлись симбионтами, но никак не одним и тем же человеком. Уже нет. Давно и навсегда.

– Ты не Марк, но хочешь меня с той же страстью, что и он.

– Что, он сам тебе сказал? – нахмурилась Грета, считавшая себя более решительной, чем Марк.

– Нет, разумеется, – отстраненно улыбнулась Дари. – В глазах прочла. В твоих тоже вижу. Одно и то же безумие. Ведь ты и в самом деле меня хочешь?

– А я и не скрываю, – Грета вспомнила вдруг, что все еще держит в левой руке хрустальный бокал на высокой тонкой ножке. Посмотрела на посверкивающие грани, усмехнулась мысленно, признавая, что чувства у нее почти всегда идут впереди разума, и снова взглянула на Дари. – Хочу… Прямо сейчас, прямо здесь. Но ведь и ты, как я слышала, склонна к разнообразию.

Прозвучало пошло. Но сказанного не воротишь.

«Да и незачем!»

– Разнообразие – это Феона? – опаловый туман в глазах Дари сгустился, потемнел на манер созревающих грозовых облаков.

– Скажешь, разок попробовала? – Сжало горло, толкнуло в виски, но Грета все еще держала себя в руках.

– Нет, конечно, – покачала головой Дари. – Не в этот раз, не с Феоной. Так что ты права, Грета. Извини.

– Ну и ладно! – улыбка стоила ей труда, но приходилось надеяться, что получилась, как надо, а не абы как. – Я, пожалуй, пойду! – Грета поставила бокал, из которого так и не отпила, на ручку кресла и встала. – Увидимся за завтраком.

Она повернулась, оставляя Дари за спиной, и хотела идти, но Дарёна ее не отпустила.

– А как же тренировки?

– Я тебе для этого больше не нужна, – Грета все-таки сделала шаг прочь. Казалось, ей приходится прожимать телом силовое поле. – Захочешь потанцевать – другое дело. Я всегда…

– Позови меня с собой!

«Что?»

Грета повернула голову и посмотрела через плечо. Лицо Дарёны пылало, глаза светились, излучая жемчужное сияние.

«Вот черт!»

– Идем! – Простое слово, но это оказалось единственным, что она смогла произнести.

3 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Их разбудил зуммер.

На «Лорелее» телефонов не было. Вернее, не было аппаратов, похожих на знакомые Дарье телефоны. Зато было другое. Много. Разного. Причудливого вида или вовсе «безвидное». Однако инженера не обманешь – технические принципы меняются, изменяется и дизайн, но вот назначение прибора зависит не от многого знания, в котором, как известно, многие печали, а от природы человека. В конечном счете не так уж важно, орешь ли ты благим матом с одного берега реки на другой, семафоришь корабельным прожектором или используешь для связи электромагнитные волны. Дело в целях, а не в методах. Так что, все правильно – зазвонил телефон.

– Да! – раздраженно откликнулась Дарья, не открывая глаз. – Мог бы и поделикатнее как-нибудь…

– Это не управляющий, – голос Егора Кузьмича Дарья узнала даже сквозь сон, потому, наверное, и проснулась. Притом сразу. Без перехода.

– Что-то случилось?

– Что-то всегда случается, на то и жизнь, – вздохнул Кормчий. – Лучезарная привезла «груз» и лоцмана, – сказал он тем тоном, каким обычно перечисляют маловажные факты, – желает лично убедиться в соблюдении условий сделки…

– Но? – Дарья уже проснулась и села в постели, одновременно потянувшись к папиросам, оставленным с вечера на прикроватном столике.

– Скорее, «и», – снова вздохнул Кормчий. – Она хочет, чтобы вы, княгиня, сопровождали ее лично.

– И поэтому вопреки протоколу вы звоните мне прямо в постель? – За спиной шевельнулась Грета, но Дарья вдруг поняла, что уже не вполне уверена в том, кто теперь находится в ее постели. Ночью это была Грета, тут и спорить не о чем, но вот сейчас… Запах изменился, психический фон, то да се…

– Вопрос деликатный! – возразил Егор Кузьмич. – Зачем нам лишние свидетели?

– Я не одна.

– Я знаю.

– Вы контролируете всех на борту?

– И за бортом, – усмехнулся в ответ Кормчий.

– А как же тогда Либерте, Эгалите, Фратерните? Свобода, равенство, братство…

– Одно другому не мешает, – Было очевидно, Егора Кузьмича голыми руками не возьмешь. – Вам же сказано, княгиня, «Первый среди равных». Вы акцентируете слово равных, а я – Первый. Чувствуете разницу?

– Значит, есть хозяин и у вольного народа, – Дарья закурила, но оборачиваться не стала.

– Теория не всегда совпадает с практикой. Впрочем, Дарья Дмитриевна, вы же знакомы с теорией и практикой коммунизма, и как вам оне?

– «Оне» разные бывают, – Дарья действительно лично знала довольно много коммунистов, и с одним из них – между прочим, бывшим партизанским комбригом – даже спала какое-то время. Встречались среди них разные люди, как и всюду. Попадались и идейные, но численно преобладали все-таки реалисты. Однако не в этом дело. И над идеалистами, и над прагматиками всегда кто-нибудь стоял. Партия – это иерархия, и коммунисты в этом смысле намного круче всех остальных. У них это называется демократический централизм.

«Вы акцентируете слово демократический, а я – централизм… Н-да… Жизнь прекрасна и удивительна!»

– «Оне» разные бывают, – сказала Дарья, – но вы, командарм, верно, перепутали коммунистов с анархистами.

– Вообще-то, «товарищ командарм», – с отчетливой интонацией сожаления произнес Кормчий. – Впрочем, вам не понять, товарищ княгиня, да и незачем. А разницу между теми и этими я хорошо знаю. Был у меня, представьте, когда-то друг – Лев Николаевич Зодов[75], так он как раз был идейный анархист. Но это, увы, к делу не относится. Жду вас через полчаса на Хрустальном мосту, Марка можете взять с собой, если ему не лень будет…

– Тебе не лень? – она все еще сидела к нему спиной, хотя и знала, что он там, в ее постели. Голый, как и Дарья, поскольку одежда в комплект обращения не входит.

– Нет, – ответил Марк и сразу же заговорил с управляющим.

– Ты здесь, Берримор? – спросил он.

– Я весь внимание, господин де Вриз, – откликнулся «раб лампы». Он был везде и нигде, но всегда в полной готовности.

– Кофе и коньяк на двоих! Ведь ты не против, Дари?

– Кофе и коньяк, – согласилась она, вставая с постели. – Пусть Феона приготовит мне штаны и рубаху, белья и обуви не надо.

– Штаны и рубаха, – послушно повторил дворецкий. – Будут особые пожелания по цвету, фактуре и покрою?

– На твой вкус, – Дарья вошла в ванную комнату и, встав прямо посередине, отбросила окурок. – Контрастный душ… Циркулярный… две с половиной атмосферы. Пять минут. Пошел!

В принципе, если захочется, все это можно устроить буквально везде. В гостиной, спальне или кабинете. В любом месте, в любое время. Только скажи, и управляющий тут же исполнит любой твой каприз. И о гигиене не забудет – добавит, если не было особых распоряжений, что-нибудь в воду, – и «приберется» после водных процедур, если хозяину взбредет на ум что-нибудь эдакое.

– Красная рубаха, – шепнул прямо в ухо услужливый голос, – шелк, фасон апаш, ворот открыт до ложбинки…

– Идет! – прервала Дарья управляющего, медленно вращаясь между тугих водяных струй.

– Порты из отбеленного набивного батиста а-ля рюс, чуть выше щиколоток, – продолжил управляющий после короткой паузы.

– Пояс? – уточнила Дарья.

– Как вариант предлагается вервие из крашеного шелка, или, быть может…

– Идет! – согласилась Дарья, подставляя тело струям теплого воздуха, сменившим водяные спицы. – Но рубаха навыпуск.

– Про обувь, ваша светлость, вы точно уверены?..

– Точно! – Дарья вышла через дверь, открывшуюся прямо посередине огромного – во всю стену – зеркала. Улыбнулась своему отражению – оно было, как и следовало ожидать, безупречно – и прошла в соседнее помещение, по случаю оказавшееся ее будуаром. Феона была уже там – пять минут – как, впрочем, и тряпки. Обе две – шелковая и батистовая – лежали на столе. Красное пятно и белое.

– Ваш кофе, ваша светлость!

– Одеваемся!

Ну, там, собственно, и одевать-то было нечего. Но и то сказать, даже одевшись, выглядела Дарья – если верить отражению – практически раздетой.

«Ну, где-то так и задумывалось, не правда ли?»

– Что скажешь? – спросила она Феону.

– А что вы хотите услышать? – «механическая девочка» порой казалась живее всех живых. И уж точно – умнее.

– Правду! – Дарья выпила рюмку коньяка и пыхнула папироской, поглядывая то на себя в зеркале, то на Феону, застывшую рядом.

– Правда разная бывает, – вполне по-человечески пожала плечами не вполне живая служанка. – С одной точки зрения так, а с другой – совсем иначе.

– Значит, все-таки бл… – усмехнулась Дарья, она была довольна полученным эффектом.

– С одной точки зрения, – согласилась Феона.

– А с другой?

– С другой – шлюха, – мило улыбнулась служанка.

– А если батарейки вытащу?

– А у меня нет батареек.

– Но что-то же есть? – ухмыльнулась Дарья.

– Замучаетесь искать, ваша светлость.

– Ладно, – согласилась Дарья, ну, в самом деле, не связываться же с машиной! – Что там Марк?

– Господин де Вриз готов и ожидает вас в гостиной.

– Ладно, пусть будет гостиная! – Дарья стремительно миновала несколько дверей и остановилась, с интересом рассматривая мужчину, сидевшего в кресле напротив.

На самом деле, сейчас она увидела Марка впервые после Венеции. Разумеется, он не изменился. Да и с чего бы вдруг? Разве что оделся несколько иначе: костюм-тройка, белая рубашка с галстуком – хоть сейчас в присутствие. Сидел в кресле, пил кофе, курил сигару, смотрел на Дарью. Рассматривал.

– Забавный выбор… – сказал после короткой паузы. – Насмотрелась на аханков? Но это, скорее, мужской костюм, чем женский, да и краски не вполне аханские. Впрочем, возможно, что-то старогекхское? Ты же блондинка, и глаза серые…

– И рост всего метр семьдесят восемь…

– Ну, не метр девяносто, и то хорошо. У вас это серьезно? – спросил, не меняя интонации.

– А у нас? – спросила она.

– Мы с Гретой разные люди, что бы ты об этом ни думала, – покачал он головой. – И дело не в том, что я мужчина, а она женщина.

– Я знаю, – кивнула Дарья, – но мне это не мешает, а тебе?

– Не знаю, – он встал из кресла и жестом пригласил Дарью к выходу. – Не успел обдумать, меня же здесь не было.

– Совсем? – Вопрос напрашивался, так почему бы не спросить?

– Совсем, – открыл он перед ней дверь. – Когда я ухожу, я ухожу. Карл, кстати, тоже.

– А Грета, значит, нет?

– Не всегда, – усмехнулся Марк, пропуская ее вперед. – Не сразу. Где-то так.

– Сложно у вас всё, – вздохнула Дарья. Искренно вздохнула, прочувствовав вдруг то, что уже много дней обкатывала в своем холодноватом уме математика и инженера.

– Да, непросто, – согласился Марк. – Но мы есть только то, что мы есть. Быть кем-то другим просто невозможно. Я должен подумать, и если ты не передумаешь, мы вернемся к этому разговору позже.

– Как скажешь, – Дарья, как ни странно, поняла, о чем он говорит, и не нашла, на что обидеться. Правда, ничего кроме правды.

– У нас минут десять в запасе, не хочешь рассказать, о чем говорила с тобой Лучезарная?

– Не хочу, и не обижайся! – подняла руку Дарья. – Это между нами двоими, Лучезарной и мной. Очень личное. Так что, если и расскажу, то не теперь. Понимаешь?

– Понимаю и принимаю, – кивнул он, – но попытаться-то можно было?

– Ни в чем себе не отказывай! – улыбнулась Дарья, двери лифта открылись, и они вышли к Хрустальному мосту. Впрочем, Лучезарная со свитой и Егор Кузьмич с двумя огромными андроидами, выполненными в стиле а-ля голем, были уже на месте.

– А вот и княгиня! – радушно улыбнулся Главный Кормчий. – Рад вас видеть, Дарья Дмитриевна! И вас, Марк, тоже. Он у нас не частый гость, – обернулся к Лучезарной. – Не знали?

– Какой вам прок в том, что я знаю, а что нет? – фарфоровая маска обратилась к Дарье, пустые глазницы волшебницы «смотрели» прямо на нее.

«Пытаешься прочесть? – Дарья была почти уверена, что понимает, что происходит, и может себя от этого защитить. – И не надейся!»

Ты меняешься быстрее, чем я думала. – Это не было произнесено вслух, но Дарья услышала «молчаливую речь».

Ничто не вечно под луной. – Сентенция так себе, если честно. Уж больно заезжена, но Дарья думала не о том, что именно «говорит», а том, как это сделать.

Неплохо! – маска по-прежнему пыталась заглянуть в душу, и Дарья физически ощущала мощное давление Лучезарной. – Ты быстро учишься, девочка! Очень быстро…

Давление ослабло и быстро сошло на нет.

Не вижу даже тени благодарности… – У «молчаливой речи», как неожиданно обнаружила Дарья, имелся один, но существенный недостаток. В ней не существовало интонации. И пунктуации, заменяющей на письме музыку живой речи, не было тоже. Только прямые смыслы. Только черное и белое. Но у людей так не бывает. И сейчас Дарья недоумевала, что имела в виду Лучезарная? Это она так сердится или сарказм выражает?

Я девушка приличная, – попыталась она объясниться. – Я не шлюха, что бы вы об этом ни думали.

Из благодарности дают не только шлюхи. – А это что? Усмешка? Намек? Прямое требование?

Отсутствие дополнительных смыслов, привносимых в речь интонацией, нюансов, оттенков, тонких различий – все это раздражало неимоверно и мешало мыслить трезво, вызвав мгновенный приступ ярости.

Служить бы рад, прислуживаться тошно! – вспомнила Дарья классику и сразу же подумала, что, возможно, именно этого Лучезарная и добивалась. Однако, как ни странно, Грибоедов помог: Лучезарная окончательно оставила Дарью в покое и повернулась к Егору Кузьмичу:

– Что ж, Кормчий, давайте, показывайте, где станете размещать пассажиров!

* * *

Разместить деток решили в Нижнем городе, и не случайно. Неизвестный заказчик передал через посредников несколько ультимативных требований, подкрепленных, впрочем, не только «щедрой оплатой по бартеру» – редкими мехами и ювелирными камнями, лекарствами и сложным оборудованием, – но и особым вознаграждением в качестве бонуса за «дружескую» услугу – монополярными гравитонными эмиттерами. Наниматель желал, чтобы дети «спали» не более двадцати часов кряду, – притом, что «плавание» могло затянуться на срок от десяти до восемнадцати стандартных, то есть двадцатичетырехчасовых суток, – а все остальное время, проведенное на борту «Лорелеи», они должны запомнить, как «каникулы в волшебной стране». Использовать наркотики, однако, не рекомендовалось, за исключением разве что «квенча» – легкого природного транквилизатора, снимающего страхи, в том числе и детские, и улучшающего настроение, одновременно понижая порог внушаемости. Ну, а «сказку» такого масштаба, да еще и безопасную сказку, легче всего было организовать как раз в Нижнем городе. Там и условия подходящие, да и местные жители, как бы это выразиться помягче, гораздо лучше понимали, что к чему, когда речь шла не «вообще и в частностях», а о детях.

В Нижнем городе жили «приблудные» – человекообразные существа с двух десятков гуманоидных миров, разбросанных на бескрайних просторах пространства и времени. Попавшие на борт Ковчега волею случая, все эти люди – на «Лорелее» их всех принято было считать людьми – оставались на вольном торговце исключительно по доброй воле, и свободны были покинуть борт тогда и там, где и когда сочтут нужным. Они, однако, не являлись полноправными компаньонами «товарищества „Лорелея“» и поэтому не были допущены к некоторым особо охраняемым секретам корабля и не имели полной свободы передвижения как «на борту», так и «за бортом». «Приблудные» жили большей частью в так называемом Нижнем городе, пользуясь невероятным изобилием и роскошью, предоставляемыми им сверхвысокими технологиями Ковчега, и служили компаньонам в качестве «младших членов экипажа», работников – там, где приятнее было встретить живого человека, а не робота, – любовников и любовниц, помощников при разнообразных надобностях и «прислуги за всё».

Узнав о существовании Нижнего города и обратив внимание на живых слуг и служанок, поваров и лакеев, наполнявших «жизнью» Марков кром, Дарья сразу же вспомнила рассуждения философа Платона об идеальном государстве.

– Коммунизм, – сказала она Феликсу, наблюдая за тем, как две служанки накрывают на стол, – это когда самый последний землепашец имеет не менее трех рабов[76]…

– Зря иронизируете, госпожа княгиня, – вежливо улыбнулся Феликс, – такова природа человека. Человек, где бы он ни появился и как бы ни выглядел, всегда создает иерархию. А когда и если перестает, значит, уже и не человек вовсе. Другой тип разума, иная ментальность. И во всех известных нам случаях, такие цивилизации в контакт с человеческими сообществами входят крайне неохотно, и ничего путного из этого по большей части не происходит. Дело ведь в базовых принципах устройства общества и цивилизации, а это, в свою очередь, влияет и на семантику. Нам их просто не понять, но и они нас не понимают.

– Интересно излагаешь, – ухмыльнулась Дарья, «смакуя» интеллектуальный уровень «говорящей машины». – С тобой, мой друг, впору даже согласиться, но что же тогда с этими несчастными? – кивнула она на служанок.

– А с чего вы взяли, что они несчастны, ваша светлость? – искренне удивился Феликс. – По сравнению с тем, как эти люди жили у себя на родине, нынче все они пребывают в раю. Эти две красавицы, к примеру, были крепостными девками у одного «дикого барина» в ваших, к слову сказать, краях, в Прионежье, на Большом Лебяжьем озере. Только не в вашем мире, а в другом – похожем. И барин этот, что характерно, пользовал их – уж извините за грубость, ваша светлость, – во все отверстия с самого нежного возраста. Да и ладно бы! В конце концов, в той же вашей Ландскроне половые сношения с детьми были вполне законны еще полтора столетия назад, но он ведь их еще и лупил, ко всему, смертным боем. Истязал по-разному, калечил, убивал, и нету на него там, в их мире, ни закона, ни власти. Этим двум просто повезло, попались на глаза Грете, она их и вытащила. Ну, вот и прислуживают теперь во дворце два-три раза в неделю, а живут в Нижнем городе, каждая в отдельных апартаментах со всей роскошью, какую только сможете вообразить. Здоровы – благодаря нашим, так сказать, «лекарствам», – красивы не без помощи нашей медицины, парфюмерии и дизайна одежды, сыты и защищены от насилия и унижения. Вот разве что вы наорете, или Грета на хрен пошлет, а так полная идиллия. Психика откорректирована, страхи и фобии побеждены, и у обеих все в жизни хорошо и даже лучше: и любовники постоянные имеются, да и с Карлом обе время от времени «встречаются». Карл он ведь человек, в сущности, неплохой, но к длительным отношениям абсолютно не приспособлен. Однако любовник, судя по отзывам, сильный и неутомимый. Не слишком изобретательный и недостаточно спонтанный, что естественно при почти полном отсутствии эмоциональной сферы, но зато технически безупречный. И не злой. Не говоря уже о ревности.

– Не увлекайся, Феликс, – остановила тогда Дарья разглагольствования своего «механического мальчика», – а то я, не ровен час, подумаю, что ты сводничеством занялся. Лучше объясни, что это означает на практике – иметь свободу покинуть «Лорелею». Куда покинуть? С чем? С какими перспективами? И не опасно ли это – иметь на борту большое количество людей в заведомо заниженном статусе?

– Начнем с конца, – чуть заметно пожал плечами Феликс. – Не опасно. У них нет физического доступа ни к одному из по-настоящему чувствительных объектов, да и оружие их слушаться не станет. Так что нет, не опасно.

– И контрразведка, небось, имеется? – уточнила Дарья.

– Внутренняя безопасность, – кивнул Феликс. – Но об этом, ваша светлость, вы лучше кого-нибудь из полноправных компаньонов спросите. Они вам все и объяснят.

– Проехали, – согласилась Дарья, догадывавшаяся, что коммуна – это не только свобода, но и «учет». – Излагай дальше!

– Вольны означает – вольны, – вежливо улыбнулся Феликс. – На большинстве миров можно «списаться на берег». Берут средство связи, получают маячок и немного денег в местной валюте, и гуляй – не хочу. Когда номадов поблизости нет, и обстановка позволяет, почему бы и нет. Вы только представьте, ваша светлость, ну появятся два-три десятка иностранцев где-нибудь в Новом Амстердаме или Шанхае, поболтаются по городу, выпьют в кабаке, перекусят, зайдут в бордель – коли о мужиках речь, и что? Кому они интересны? Лишнее скажут, так никто им не поверит. Да и наказание за это полагается, о чем они, разумеется, осведомлены. А вот сбежать не получится. Маячок. Так что и пробовать не стоит. Нет смысла. А захотят уйти, тут другой протокол. Говоришь, где именно хочешь сойти, получаешь приличные «отпускные и подъемные», не считая переведенной в местную валюту собственности, документы и непротиворечивую легенду, которая заменяет в твоей голове настоящие воспоминания, и «до свидания!». У нас таких «вышедших в отставку» уже, полагаю, близко к пяти сотням набирается…

– Пятьсот человек? – опешила Дарья. – А сколько же их вообще на борту?

– Одномоментно до семи тысяч. Сейчас конкретно шесть тысяч восемьсот девяносто шесть.

– А компаньонов сколько? – спросила Дарья, еще плохо знавшая в ту пору реалии Ковчега. – Или это тоже секрет?

– Нет, – покачал головой Феликс. – Не от вас. Компаньонов, включая вас, ваша светлость, нынче сто семь душ…

3 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Марк де Вриз

Марк был знаком с Лучезарной без малого сорок лет. В иных местах для многих и многих – целая жизнь, никак не меньше. Но для них двоих всего лишь четыре десятилетия. Их сроки сочтены на иной манер. Марк знал это твердо и в знании своем не сомневался. Чего он не знал, однако, так это того, кто она на самом деле. На этот счет у него было два предположения, и оба ему не нравились. Она, как и он, скорее всего, пришла сюда с «той стороны». Доказательства сплошь косвенные, и ни один суд присяжных не принял бы их как бесспорные, даже по совокупности. Но Марк не суд присяжных, он верил своей интуиции, а та упрямо твердила, «с той стороны». Оставался, однако, один немаловажный вопрос – откуда именно? На той стороне, как и на этой, живут разные существа и в очень разных местах. Однако Марк полагал, что Лучезарная или из аханков, что было бы забавно, но небезопасно, или из тойтши, что равносильно издевательству, но в любом случае из империи.

Ему хотелось бы знать о ней больше – и не только потому, что она Посредник, – но пока не получалось. Она – и он знал это наверняка – тоже испытывала к нему отнюдь не праздный интерес, и тоже никак не могла утолить свою любознательность. Ведь свои секреты Марк хранил так, как они того и заслуживали. Тщательно. На Земле Дари, и еще кое-где во Вселенной, такое положение дел называют «танцем из интереса». Двое танцуют, но сам танец интересует их в последнюю очередь.

– Что ж, – Лучезарная, походившая в пышных своих нарядах на куклу, тем более что и лицо фарфоровое, медленно подошла к балюстраде, оперлась на мраморные перила и взглянула на Нижний город, который, как и предполагало название, лежал внизу, – я удовлетворена увиденным, господа. Требования заказчика соблюдены. «Груз» на месте. Не вижу веских причин для промедления.

– Ну, мы, собственно, и не возражаем, – деликатно заметил в ответ Кормчий, намекая на то, что причиной задержки является сама Лучезарная.

– Хорошо! – оставалось неясно, поняла ли госпожа-посредница суть возражений, но даже если поняла, ее это не взволновало. Так было всегда, и этот раз ничем, собственно, не отличался от предыдущих. – Лорх поведет вашу лохань, – указала она на невысокого бледного мужчину неопределенного возраста, появившегося в ее свите не случайно и не в первый раз.

– Не думаю, – возразил Кормчий. – «Лорелею» пилотирую или я, или кто-то из наших шкиперов. Но в таком случае, как этот, – я имею в виду поход «на ту сторону», – только я, и никак не господин Лорх. Я чужого до управления не допущу, и вы, леди, это знаете. Так что давайте без фокусов. Пилотирую я, а он показывает мне дорогу.

– Ладно, – Лучезарная даже головы не повернула. – Калвин, – еще один плавный жест, на этот раз в сторону высокого молодого брюнета, вполне «узнаваемого», на взгляд Марка, но отнюдь не знакомого. – Калвин представитель заказчика, он будет с вами в рубке.

– Тогда я возьму с собой двух телохранителей, – Егор говорил по видимости спокойно, но чувствовалось, он встревожен, хотя Марк и не понимал пока, с чего вдруг. Все вроде бы шло по протоколу. Но всех подробностей он мог и не знать.

– Хорошо! – Лучезарная по-прежнему смотрела на радужные огни Нижнего города. – Двое, но не больше.

– По моему выбору, – чуть расслабился Егор.

– Да хоть монетку бросайте! – Лучезарная повернулась, обвела всех своим фирменным «слепым» взглядом, от которого кишки закручивает в жгут, и пошла на них так, что Егор и Марк вынуждены были отступить в стороны, чтобы открыть ей путь.

– Не провожайте меня, господа! – бросила, проходя мимо. – Я помню дорогу.

– Милая женщина! – усмехнулся Егор ей вслед и покачал головой. – Любит всех по стойке смирно поставить.

– От тебя убыло? – поинтересовалась Сабина.

– Ничуть! – покачал головой Егор. – Но дело принципа. Я, милая, перед самим Троцким не петушил, но, с другой стороны, и он, бля буду, не требовал. А эта дамочка всю жизнь кому-то что-то доказывает, и зря. Вы, Лорх, если хотите, можете передать ей потом эту мою мысль дословно. Ничего оскорбительного, как вы понимаете, одна голая, как баба в бане, правда! Пошли!

– Куда? – Марк сообразил уже, что волнение Егора было напускным, и что Кормчий рад на самом деле тому, как разрешилась ситуация. Не знал пока только, почему.

– В рубку, – объяснил Егор, – Я и Сабина пилотируем, Лорх дорогу указывает, господин Калвин присутствует, а вы с княгиней охраняете мою драгоценную задницу. Как тебе, Марик, такой расклад?

– Постойте! – вмешался в разговор представитель заказчика. – О госпоже Сабине мне никто ничего не говорил.

– А вам разве не объяснили? – «удивился» Егор. – Я пилотирую только в четыре руки и только в паре с Сабиной. Это все знают. Да вот хоть Лорха спросите!

– Это так? – спросил мужчина, оборачиваясь к навигатору Лучезарной.

– Это так! – подтвердил тот, и все отправились в рубку.

15 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

«Та сторона»

Дарья Телегина

Переход на «ту сторону» оказался той еще головной болью. В прямом и переносном смысле. Голова после маневров в Пограничье – в зазоре между двумя вселенными, этой и той – разболелась так, что Дарья даже пошевелиться боялась, чтобы боль ее попросту не убила. Голова раскалывается, перед глазами кровавое марево, а сердце… Ну, что до сердца, то оно неожиданно оказалось в горле, и создалось впечатление, что своими неровными толчками, отдающимися в висках и затылке, оно пытается вытолкнуть себя в гортань и далее везде. Однако эволюции в Пограничье, едва не стоившие Дарье жизни, оказались лишь увертюрой, после которой пришло время самой «оперы». А в полноразмерной опере, если что, должно быть не менее трех актов. Что там по этому поводу говорил господин Аристотель?

«Построение трагедии зиждется на трёх основных моментах: изложение – завязка, перипетия – поворот к лучшему или худшему, и развязка – катастрофа»[77].

Ну, где-то так и вышло. Вначале хитрым трюком – все было построено на интерференции гравитационных полей – они «прожали» «мембрану» пространственно-временного континуума. Затем, испытав на себе по ходу дела все эффекты частотного сдвига, они оказались где-то нигде, где к тому же действовали весьма странные с точки зрения человека физические законы. Но зато там, в этой серой зоне пространства и времени перемещение становилось из науки искусством. И да, хотя Дарье, занятой своей собственной агонией, было как бы «не до того», она все-таки испытала чувство неподдельного восхищения, увидев, как работают «в четыре руки» Егор и Сабина, встраивая «Лорелею» в границы невозможного, которые с невероятным хладнокровием и запредельной скоростью и точностью задавал Лорх. Ну, а затем разразилась «катастрофа».

«Царица небесная! – возопила Дарья, корчась в предсмертных конвульсиях. – Спасите, помогите! Я умираю!»

Но все уже кончилось. Смерть не наступила, а головная боль, как ни странно, прошла. И Ковчег «плыл» уже в обычных небесах. Эфир и звезды, гравитационные поля и излучения – одним словом, рутина.

– Все живые? – голос у Егора Кузьмича звучал хрипло. Видать, и ему такие фокусы не задарма давались. Однако выглядел он довольным, а не обескураженным, и, значит, все было сделано, как надо, и они прибыли туда, куда и собирались.

«На месте…» – вздохнула она с облегчением и потянулась за папиросой, что было предсказуемо, но тем и радовало.

Впрочем, до места пришлось еще добираться своим ходом, совершив при этом четыре гиперпространственных перехода. Тоже не сахар, если честно, но, слава богу, хоть голова не болела.

Ну, а «местом» оказалась вполне земного вида планета, голубая и зеленая, вращающаяся вокруг солнцеподобной звезды. По первому впечатлению, цивилизации там не наблюдалось, но, как известно, первые впечатления – обманчивы.

– Это Курорт, – объяснил посредник тоном учителя младших классов. – Планета Легиона. Здесь сдадите «груз» и получите оплату. Вам отведут район для высадки. Это на экваторе. Море, солнце, золотой песок… Остальное – обычным манером.

«Обычным манером» касалось, впрочем, только полноправных членов экипажа. Да и то только тех, кто мог и хотел посмотреть на Аханскую империю изнутри. И означало это возможность, получив легенду, фальшивые документы и местную валюту, отправиться на ближайшую имперскую планету на транспорте Легиона, ибо именно Легион – чем бы он ни являлся на самом деле – осуществил фрахт «Лорелеи».

– Кто они такие? – спросила Дарья, когда, покинув рубку – все тот же странный музей «камней», – они с Марком вернулись «домой», в их сказочный замок, построенный внутри невероятного эфирного корабля.

– О, это любопытная история! – Марк подошел к каминной полке и указал на механические часы-календарь, заключенные в вакуумный колпак. – Взгляни-ка, Дари! Оказывается, наше приключение продолжалось целых двенадцать стандартных суток.

– Как так? – удивилась Дарья. – По моим ощущениям не более шести часов.

– Эффекты рубки, – объяснил Марк. – Не знаю, как «камни» это делают, но поверь, люди в рубке не подвержены обычному течению времени. Ну, так что, водные процедуры, краткий отдых и затем разговор за завтраком, или ну его все, и будем говорить прямо сейчас?

– Говорить? – звучало заманчиво, но, как ни странно, не соответствовало возникшему вдруг настроению.

– Душ! – окинув Марка «долгим» взглядом, решила Дарья, которой уже минуту или две лезли в голову «всякие безобразия». И не только в голову, если честно.

– Отдых! – ухмыльнулась она, принимая идею как она есть, без изъятий и корректив.

– Обед! – кровь ударила в виски, и ее всю обдало волной знобкого жара. – И все это вдвоем. Но учти, – предупредила Дарья, из последних сил сражаясь с накатившей на нее волной, – это твой последний шанс!

Хотелось сказать больше. Объяснить, что к чему, по поводу «последнего шанса», но она сдержалась. Предложение сделано, и не ей теперь трепаться, рассыпая бисер перед каждой свиньей, потому что если Марк ответит отказом, кто же он тогда есть, если не свинья?

Марк не ответил. Вернее, ничего не сказал вслух. Он просто подошел к ней так, что ее груди уперлись прямо в него, а голову ей пришлось закинуть назад, потому что, как ни высока была Дарья, Марк был выше. А он, словно бы так все и должно было случиться – не по ее планам, а по его, – опустил голову, встречая ее губы ровно там и так, где и как должен был встретить своими жестковатыми губами, и поцеловал.

Поцелуй… Ну, что тут скажешь! Любой поцелуй в губы – если под настроение и в соответствующей обстановке – легко взволнует девушке кровь, даже если ей уже под пятьдесят. Прием этот еще ни разу не подвел ни одного допущенного до уст Дарьи Телегиной мужчину. Но поцелуй Марка отправил ее прямиком в нокаут. Просто дух выбил в прямом и в переносном смысле слова. И дыхание сбил, заставив задохнуться, и разума лишил. В глазах потемнело, и сознание помутилось. Но ненадолго. Открыла глаза, а он уже ее раздевает. Да так стремительно и нежно, что так бы и оставалась в этой странной паузе предвкушения – еще не, но уже да, – полностью во власти его сильных рук, в вихре прикосновений, то грубых, то нежных, но одинаково сладостных! Однако время не бежит, а летит, да и одежды на ней – вот же бл…! – кот наплакал. А ласки становятся все решительней, и близость – неотвратимей, и хочется кричать, смеяться и плакать одновременно! Но она, кажется, не только хочет, но и, в самом деле, кричит. И рыдает, и заливается смехом. А тело пылает, и все так прекрасно, как только может быть. И даже лучше, потому что он уже в ней, и все остальное перестает иметь значение…

* * *

Правду сказать, в своих желания – сиречь в своих страстях, Дарья бывала обычно более чем сдержанна. Одним словом, не страдая «половой истерией», кому попало не давала, да и с избранниками чрезмерно не увлекалась, в том смысле, что голову не теряла и многого от них не ждала, предпочитая уверенное качество сомнительному количеству. Бывали, впрочем, и исключения, без которых и правила бы никогда не состоялись. Запой, скажем, – хотя и не в том смысле, в каком употребляют это слово мужики, – загул, кутеж и все в таком роде.

Однако так, как в этот раз, Дарью, пожалуй, никогда еще не «вставляло». Охнуть не успела, а уже, как говорится, «ноги врозь», и все мало, что характерно, и все не так. И что бы Марк ни вытворял с ее горящим в огне телом, как бы над ним не «изгалялся», все выходило только вполсилы, а ей, как назло, все время хотелось большего! В итоге рассвирепела вконец, вспомнила, кто она есть на этом и на том свете, и повела, как стерва в танго. Уверенно, потому что знала, чего хочет, жестко – как старший офицер в бою, – короче говоря, без сантиментов. Однако и Марк, как ни странно, ни слова не возразил. Принял, как есть. И «пошел» за ней, как адмиральский мателот в строю, и был то упоительно нежен, то брутально жесток, но в любом случае неутомим, словно и не человек вовсе, а какой-нибудь долбаный греческий полубог. И кончилось все это диво дивное лишь тогда, когда Дарья заснула сама, буквально вывалившись из реальности, данной нам в ощущениях, во владения Морфея, а не когда «кавалер отключился», как бывает сплошь и рядом.

Проснулась поздно, – если верить внутренним часам, – но зато с улыбкой на губах. Понежилась, потягиваясь на кошачий манер под невесомыми шелковыми простынями, мурлыкнула, входя в роль, приподняла веки, все еще прячась в тени ресниц, и сразу же уперлась взглядом в темные глаза Марка. Они у него были темно-карие, почти черные, по большей части внимательные и никогда не рассеянные. Умные, жестокие глаза, и взгляд соответствующий.

– Что произошло в рубке? – Марк сидел в кресле напротив, голый, мускулистый, с кожей, покрытой матовым ровным загаром. Курил сигару, а рядом с ним на столике уже был сервирован завтрак на двоих.

– А что там произошло? – Дарья предполагала, что кое-что Марк в «музее камней» все-таки заметил – просто не мог не обратить внимания, – и, возможно, кое о чем догадался, но была уверена – всей правды он не знает и, положа руку на сердце, знать не должен. Во всяком случае, пока.

– Мне показалось, что мы с тобой оказались в рубке отнюдь не случайно, как считаешь? – Марк говорил размеренно, одновременно дирижируя «в такт своим мыслям» оставляющей за собой дымный след сигарой.

– Ну, разумеется, не случайно! – Дарья не обиделась, что Марк начал без прелюдии. Он свое ночью отслужил и сейчас мог позволить себе некоторые вольности, тем более что это было как раз в его характере. – Ты же должен лучше меня знать модус операнди Егора Кузьмича! – Она встала с постели, вполне отдавая себе отчет в том, какое впечатление должна производить своей наготой. – Ни слова в простоте! Все время интригует и наводит тень на плетень, ведь так?

Она подошла к столику, подарив Марку по ходу дела одну из своих фирменных «туманных» улыбок, и ловко подхватила с серебряного подноса какое-то умопомрачительно пахнущее пирожное. Выглядело оно, впрочем, не хуже, а на вкус оказалось – и того лучше.

«Умереть – не встать! Вот чего я, оказывается, хочу! Но… но их тут всего три!»

– М-м, – сказала она вслух, одновременно перемалывая пирожное, оказавшееся слишком мелким для такого рода ощущений, какие подарило оно Дарьиным вкусовым рецепторам. – Я…

Но она, разумеется, не договорила, цапнув с подносика и с ходу отправив в рот следующее пирожное. Оставалось только помахать в воздухе руками, отчего нешуточно колыхнуло грудь, а она у Дарьи была немаленькая, но вышло даже лучше, чем она могла предположить. Взгляд Марка все-таки поплыл – едва ли не впервые за все время их знакомства, – и Берримор не подкачал. Понял ее с полуслова, и в следующее мгновение в спальне материализовалась Феона с еще одним подносом с пирожными.

– Оставь нас! – потребовал Марк, подхватывая поднос прямо в воздухе. А Феоны уже и след простыл.

– Я…

«Что, и речь отбило?» – изумилась Дарья, но мысль эта была необязательная, поскольку еще через мгновение ее рот оказался занят не только пирожным. Вернее, пирожное стремительно ухнуло в пищевод, а вместо него… Ну, начали они, как и следовало предположить, с традиционного поцелуя, так что первым оказался все-таки язык Марка, но в «продолжении банкета» Дарья основательно изучила на вкус основы анатомии и физиологии своего нового любовника, хотя, правду сказать, и он не оплошал. Так что к разговору они вернулись нескоро, занятые самими собой и друг другом до полного «не могу». А еще потом Дарья съела одно за другим пять кремовых пирожных, выпила не менее четвери гарнца[78] крепчайшего кофе и косушку[79] коньяка, и еще около часа приводила себя в порядок, принимая душ, расчесывая волосы и делая много чего еще, что не сразу и упомнишь. Но начали они в результате именно там, где и прервались.

– Полагаешь, он действительно хотел, чтобы ты прикрывала ему спину? – спросил Марк. Он снова дымил сигарой, но, впрочем, уже не так сосредоточенно, как прежде.

– Ну, ты же видел, как я теперь дерусь… – не без кокетства пожала она плечами.

– Алхимик и Карла – все еще лучше тебя, – возразил Марк.

– Верно-верно! – не стала спорить Дарья. – Но я же первая и предположила, что Егор интригует. Может быть, он просто на меня стрелки переводил. Показывал посреднику и навигатору, как фигуру второй линии, а не пешку какую-нибудь. Он ведь и в Венецию меня, наверное, неспроста послал!

– С Венецией это была моя инициатива, – пыхнул сигарой Марк. – Я хотел посмотреть, как отреагирует на твое присутствие Лучезарная, и, как видишь, не ошибся.

«Да уж, не ошибся…» – Откровенность Марка оказалась не к месту и не ко времени. Эксперимент с Венецией мог ведь кончиться и не так хорошо.

«Проехали! – решила она через мгновение, проглотив комок горечи. – В конце концов, он таков, каков есть. Местами лучше, местами хуже…»

Дарья взяла со стола свою рюмку и выпила коньяк одним глотком.

«Но лучших мест у него все-таки больше!» – решила она, прочувствовав «проход» коньячной струи.

– Налей мне еще!

– Не боишься опьянеть?

– А чего мне бояться-то? – хихикнула она. – Что ты воспользуешься моей беспомощностью?

– Да, действительно… – согласился он. – Может быть, сразу в стакан?

– Не стоит, – улыбнулась Дарья и показала на рюмку. – Путь в тысячу ли начинается с первого шага, не так ли? Я бы сказала, с маленького шага. Впрочем, бог с ними – с цинцами! Я действительно не знаю, зачем Егор позвал именно нас с тобой. – Эта было сильно похоже на правду, хотя и не вся правда. Но с другой стороны, Дарья действительно не знала, зачем Егору потребовался Марк. Да и на свой счет она лишь кое-что предполагала, не зная этого наверняка.

– Не знаю! – повторила Дарья и, взяв рюмку, выпила коньяк.

– Теперь твоя очередь, – сказала она через мгновение, ломая линию разговора. – Ты обещал рассказать мне о Легионе, хотя, помнится, еще совсем недавно утверждал, что не знаешь, кто и зачем фрахтует нас на этой стороне.

– А я и не знал! – Марк говорил, не выпуская сигару из губ, но получалось вполне прилично, в смысле внятно. – С этой стороны ведь не один только Легион действует. Есть и другие игроки. Иногда они – я имею в виду здешних заказчиков – представляются, а иногда – нет. Да и Легион, представь, Дари, не всегда действует таким манером, как в этот раз. Есть и иные примеры.

– Так что же он такое, этот Легион? – На этот раз Дарья не стала сразу выпивать весь коньяк, пригубила и отставила рюмку в сторону. – Ну?

– Официально Легион – это частные вооруженные силы императора Ахана, – Марк тоже пригубил коньяк. – Не империи, заметь, а императора. В самой империи, как и в любом нормальном государстве, существуют армия и флот, но, разумеется, их флот состоит не из паровых дредноутов, а из эфирных кораблей и атмосферно-орбитальных аппаратов. Есть также полиция и секретные службы. Есть, представь себе, даже народное ополчение, но оно создано только на случай тотальной войны. Кроме того, кое-что имеется и у самого императора, однако снова же не столько в «личном владении», сколько в силу особого императорского статуса. Он ведь по определению всего лишь первый среди равных, то есть главный аристократ империи, и в этом качестве командует императорской гвардией. А вот человеку, принадлежащему к династии Йёйж и носящему корону Аханской империи, служит один лишь Легион. Говорят, есть еще какая-то личная разведка императора, но это тайна, и я в нее не посвящен. А вот Легион весь на виду. Штурмовые роты, опорные полки, батальоны огневой поддержки. Разведка, контрразведка, личная служба безопасности, транспорт, связь – все свое, и все самого высокого качества. Однако изюминка в том, что служат в Легионе только наемники, набираемые исключительно из «неграждан».

– Кто такие эти «неграждане»? – Дарья полагала, что правильно поняла смысл этого слова, но уточнение не помешает.

– Неграждане – это разумные существа, принадлежащие к иным расам, чем та, что населяет империю. – Марк впервые позволил себе улыбнуться. – Ведь ты, Дари, понимаешь, о чем речь? Цивилизацию твоей Земли создала человеческая раса. Я прав?

– Вообще-то у нас четыре расы…

– Это путаница в терминах, – снова улыбнулся он. – Негроидная раса или желтая, какая разница, кроме мелких внешних отличий? Биологически они принадлежат к одному и тому же виду рода Люди – Хомо сапиенс. Согласна?

– Да, пожалуй, – кивнула Дарья.

– А в империи не так. Еще коньяку?

– Отчего бы и нет! Но ты не останавливайся, продолжай, пожалуйста!

– Изволь! – Марк вял бутылку и стал разливать коньяк. – Легион набирает наемников на планетах, не входящих в империю. Таких планет пять. Живут на них разумные существа, более или менее похожие на людей, но на самом деле гуманоиды из них всех одни только тойтши[80].

– Но я видела людей! – возразила Дарья. – И ты видел! Разве нет?

– Ты права, но это против правил! – Показалось Дарье, или Марк фактом присутствия людей в рядах Легиона не столько удивлен, сколько возмущен?

«А ты, Марик, случаем не из местных?»

– Раньше я этого не знал, – признал Марк, возвращая бутылку на место. – Похоже, они стали вербовать и аханков из деклассированных. Есть же и такие, кто теряет гражданские права. Вот из них возможно. И закону не противоречит…

Дарья обдумала сказанное, вспомнив по ходу дела реалии Народно-Освободительной армии Тартара, и пришла к выводу, что Марк или врет, или просто не понимает.

«Умный-умный, а дурак!»

– А не может случиться, что этот твой Легион стал работать сам на себя? – спросила она и увидела, как темнеют, становясь антрацитово-черными глаза Марка.

Глава 3

Судьба

Четвертый день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Если накануне был Третий день декады, значит, сегодня был Четвертый – день Сша, день приношения Малых Даров. И хотя Че и Ши ночью не молились – поскольку были заняты чем-то неизмеримо более важным в глазах богов, – и накануне не возносили обитателям Высокого Неба ни молитв, ни песнопений, наутро они направились в замковую крипту, где был устроен храм Всех Богов. Это была старая аханская традиция, освящать какое-нибудь труднодоступное, чаще подземное помещение, обустраивая его так, чтобы каждый воин или обитатель цитадели мог помолиться здесь любому из богов Большого или Малого пантеонов. А вот настоящих храмов в пределах крепостных стен никогда не строили. Только вне периметра, там и только там.

Людей этим утром собралось в крипте даже больше, чем могла предположить О, повидавшая, разумеется, немало таких молелен в праздничные или священные дни. Но родовое гнездо Че едва ли намного уступало по размерам «Волчьей пустоши» – семейной крепости императорской фамилии, и народу здесь проживало – постоянно или временно – тоже, по всей видимости, немало. Впрочем, для Че и его спутницы место все же нашлось, но они не стали задерживаться надолго. Ши’йя Там’ра О сняла с левой ноги смарагдовую цепь и, склонившись в низком поклоне перед ликом «сребролюбивого» Хозяина Рассветов, положила ее в чашу даров.

«Поклонишься Сша, уйдешь без гроша». – В старые времена люди не боялись сказать правду даже о богах, но это, впрочем, отнюдь не мешало им верить с несвойственной новому времени истовостью.

– Пойдем! – Господин Че бросил в чашу Малых Даров перстень, украшенный неограненными алмазами глубокого алого цвета. – Пойдем, Мерайя! На перекате мы должны быть в Тхолане. Не следует заставлять общество ждать…

И в самом деле, после вчерашнего правила приличия требовали от них появиться хотя бы на двух-трех вечеринках. Их должны увидеть вместе еще до того, как жемчужный господин Че отправится на встречу с Первым О. Таковы были планы.

* * *

Солнце едва взобралось на Перелом, зависнув там, в неверном мгновении, когда подниматься больше некуда, а падать далеко и долго. Безоблачное небо сияло ослепительной голубизной, с которой могли поспорить только удивительные глаза Второй младшей О. Ветер затаился, и в воздухе над безбрежной озерной гладью разливался аромат розовых лепестков. Склоны холмов, окружавших Сладкие Воды, цвели бесчисленными розовыми кустами невероятного изобилия цветов. Среди них скрывались легкие павильоны из дерева и камня – приватные резиденции имперской знати. Здесь, как и повелевала традиция, не было ни одного строения, имевшего хотя бы два этажа. На Сладких Водах можно было жить без крыши, прямо на голой земле, покрытой зеленым ковром душистых трав, но крыша дома не могла подняться выше раз и навсегда установленного предела. Таковы были аханки, и, возможно, поэтому их империя существовала уже почти три тысячи лет.

– Ты прелесть, Снежная, – сказала младшая Йя и улыбнулась.

У нее была хорошая улыбка: очаровательный оскал истинной хищницы. Если говорить об улыбке, она понравилась господину Че. Впрочем, ему давно нравилась среброкудрая Йя. Однако Че всего лишь потакал своему художественному чувству, тогда как у незнакомого черного полковника, сопровождавшего красавицу, от ее улыбки явно перехватило дыхание. Че заметил это, он и вообще умел видеть многое и сразу.

– Ты прелесть, Снежная, – мурлыкнула дама Йя и улыбнулась. Полковник едва не выдал движением свое восхищение, переходящее в восторг, а в глазах Ю Чширшей – снежной Ю – полыхнуло холодное пламя бешенства. И неспроста: интонация не лжет. Особенно на втором уровне выражения, когда даже комплимент может прозвучать как унизительная пощечина.

«Оскорбление… и полноценный повод для смертельного поединка…»

– Ты чудо! – сказала дама Йя все с той же чарующей улыбкой. Ее голос, голос певчей птицы, был звонок и прозрачен, а огромные серые глаза безмятежно смотрели на нефритовую Ю и князя Йири, но сама она смотрелась в голубые глаза полковника, холодные, таящие в своей льдистой глубине огонь истинного безумия.

– Князь, – продолжила женщина, взлетая без перехода на четвертую кварту четвертого уровня, отрицающую и отменяющую прямой смысл произнесенных слов. – А вы сами-то знаете, какое чудо ваша Ю?

Презрение. Откровенная насмешка. Вызов.

В ответ Йири только иронично приподнял левую бровь. Сказать ему было нечего, и Че знал это, как и все прочие свидетели этого короткого разговора. Все уже сказано. Интонация не лжет, в особенности если ей не велят.

– У вас три часа времени, – пропела Йя, завершая разговор, и повернулась к черному полковнику. – Пойдем, милый, – сказала она совсем другим тоном. – Его светлость Ё, вероятно, уже заждался. В три часа, Ю, на Принцессином Поле.

– Увидимся, – легко согласилась Ю и улыбнулась в спину уходящей Йя.

Ю была высока и победительно красива. Черная, прошитая серебром лента, обвивавшая ее божественное тело от левой лодыжки до правого запястья, делала снежную белизну кожи яркой, как свет лазерной вспышки. Но она не затмевала младшую Йя, и не смогла бы этого сделать, даже если бы очень постаралась, просто потому что Йя с ее серебристыми волосами, невероятными «туманными» глазами и полным жизни – осмысленно красивым – лицом была лучше[81].

«Но, разумеется, не лучше Ши’йи Там’ра О…»

О, нет! Разумеется, нет. Ведь он любил Вторую младшую О, а младшая Йя… Среброкудрой Йя господин Че симпатизировал, но никак не больше.

– Тихая вода напоминает о старости, – почти шепотом сказал Че, чуть-чуть отступив вниз от третьей кварты четвертого уровня выражения.

Печаль.

Бирюзовая Йя нравилась ему и как женщина, и как танцор, но ее шансы в будущем поединке, увы, ничтожны: Ю Чширшей цаффа[82], и это решало многое, если не всё.

Удивление.

Зачем, – к демонам в пекло! – с какой стати Снежная Ю спровоцировала конфликт, который должен был завершиться смертельным поединком? Что здесь делает верк[83] Гарретских Стрелков[84], и что связывает их обоих, гвардейца и младшую Йя, с его светлостью жемчужным господином Ё?

Гнев!

Господин Че совсем не так представлял себе образ сегодняшнего дня.

– Уйдем? – предложила, придав идее форму вопроса, невозмутимая Ши. Она безукоризненно «читала» четвертый уровень и все поняла правильно.

– Останемся, если не возражаешь, – ответил Че.

Он просто не мог уйти, не узнав, как прошел поединок, и не переговорив с Сероглазым Ё. Из людей своего поколения – разумеется, из тех, кто принадлежал к одному с ним кругу, – больше других господин Че уважал как раз Среднего Ё Чжоййю. Ё был ему лично приятен и интересен, и чувства эти, как кажется, были взаимны. До дружбы им недоставало совсем немного – самой малой щепотки искренности. Но может ли быть искренним хищник?

Вопрос риторический, но кто-то из давних предков задал его на полном серьезе.

Может ли быть искренним волк или барс? – спросил философ, оставшийся безымянным в веках.

Может, – ответил он на свой риторический вопрос. – В гневе, голоде и смерти.

– Зайдем в ресторан, – предложил Че, предположивший, что Йя и ее полковник отправились именно в ближайший трактир. Плохих заведений в этой части города просто не было.

Он не ошибся. Жемчужный господин Ё и его гости сидели под старым деревом, зонтичная крона которого накрывала шатром благодатной тени всех троих.

– Знаешь его? – спросил Че и даже не стал уточнять, о ком идет речь. Ши его поняла без дополнительных объяснений: Ё знали все, а не знать младшую Йя младшая О не могла по определению – они принадлежали одному и тому же кругу и поколению. Значит, оставался только гвардеец.

– Это верк Гарретских Стрелков аназдар[85] Абель Вараба, – не удивившись вопросу, ответила О, – новый возлюбленный нашей среброкудрой Йя.

– Так он иссинец[86]… – задумчиво произнес Че, принимая из рук слуги яшмовую чашечку с водкой.

– Это что-то значит? – удивилась О.

Кажется, господин Че, сам того не желая, умудрился ее не на шутку озадачить. В самом деле, кто, во имя богов, мог теперь отличить аханка от иссинца?! От гегх они, разумеется, отличались. И те, и другие. Но только от чистокровных гегх, тянущих прямые линии наследования из седой древности, а друг от друга… Естественно, оставались имена – ну, кто из аханков в здравом уме и твердой памяти назвал бы сына Абелем? – и титулы, но и это не раздражало великоаханского уха и вкуса, давным-давно став частью общей культурной традиции.

– Это что-то значит? – спросила О.

– Не знаю, – ответил с улыбкой Че, но на самом деле он был удивлен своими словами никак не меньше, чем сидевшая рядом с ним женщина. Вернее, даже не словами, а тем образом, что мелькнул вдруг где-то на самом краю сознания, на той зыбкой территории полуснов и полуяви, где ничто не окончательно и уж точно – ненадежно. Вот там и возникло неверное видение, тень мысли, отсвет воспоминания. Такой нечеткий, что Че и сам не разобрал, что же увидел, вспомнил или, может быть, предугадал? И это было более чем странно, учитывая жестокую дисциплину мысли, что навязали ему с раннего детства методичные до умопомрачения учителя и наставники.

– Не знаю, – повторил он. – Какая-то мысль, которую я благополучно потерял, не успев даже опознать. Это случается со мной редко, – улыбнулся он в ответ на недоуменный взгляд Ши’йи Там’ра О, – но случается. И мне, признаться, дороги эти мгновения. Как говорил маршал Йёю-Ян, «проявление слабости лишь оттеняет силу сильного».

Положа руку на сердце, это была не лучшая мысль герцога, но ничего более изысканного просто в голову не пришло. Что-то было с этим черным полковником не так, или, напротив, именно ТАК все и было. Что-то важное. Но что это такое, Че не знал – и это было странно – или забыл, что, в сущности, невозможно. И именно мысль о невероятном мешала ему сосредоточиться и найти в памяти какую-нибудь более подходящую цитату.

– Что закажем? – спросил господин Че, меняя тему.

– Я не голодна, – ответила с интонацией обиходной, вежливой, но чуть равнодушной искренности госпожа О. Однако в глубокой голубизне ее глаз возникло вдруг некое движение, словно бы мелькнуло золотое гибкое тело. Морской дракон, резвящийся на глубине. Взгляд человека способен уловить движение золота в синеве, но облик зверя остается загадкой.

– Впрочем, может быть, немного земляники в меду…

– Кислой земляники, – согласился Че, – в черном меду.

Это было изысканное блюдо для немногих избранных, способных оценить сложный вкусовой рисунок, тонкую и вычурную мелодию пряностей, растворенных в кислом ягодном соке и горьком меду.

– И темное зейтшанское вино… – продолжала фантазировать Ши.

– Темное, – согласился Че, неожиданно встретившись взглядом с жемчужным господином Ё, смарагд империи был озабочен и непривычно задумчив. – Что-нибудь из Фиолетовой линии…

– Виноградники долины Арш, – предложил выступивший из тени сомелье.

Слуги в этом ресторане умели быть незаметными.

– Арш? – задумалась женщина.

Рад вас видеть! – Стремительно прожестикулировал на охотничьем языке Средний Ё и добавил к словам улыбку. Тень заботы уже растаяла, задумчивость исчезла, словно бы ее и не было. Жемчужный господин Ё снова демонстрировал блистательную безмятежность.

– В полосе выше двухсот метров, но ниже пятисот, – объяснил виночерпий. – Весьма насыщенный аромат с нотками меди и гвоздики.

– Звучит соблазнительно…

А между тем Че вернул старому знакомому мягкий поклон и ответил серией коротких реплик.

Взаимно! – «поклонился» он Ё и, выдержав положенную правилами вежества короткую паузу, предложил: Сойдемся?

Великолепная идея! Я познакомлю вас с моими друзьями.

А я вас со своей невестой…

Вот как…

– Моя госпожа, – сказал Че вслух, – его светлость Ё приглашает нас разделить с ним трапезу…

* * *

…Эти трое – жемчужный господин Ё, одетый в рубаху и штаны пронзительно-канареечного цвета, дама Йя в чем-то голубом и прозрачном и аназдар Вараба в вакационном облегченном мундире полковника гвардии – расположились под раскидистой кроной горного дуба. Полулежали в позах доверительного общения вокруг столика из темно-серого оникса, едва возвышавшегося над зеленой травой.

Гостей приняли приветливо, но без панибратства. Присутствие иссинского дворянина, кем бы он ни приходился младшей Йя, требовало определенной осмотрительности, если не сказать щепетильности. Впрочем, этикет предусматривал несколько способов разрешения столь деликатной ситуации, и многое в этом случае зависело как раз от гостя. Че выбрал «бивуачное дружество», когда случайные «попутчики» разного происхождения, могут сойтись у походного костра как равные. У военных это называется «без чинов». У старой аханской аристократии на этот счет имелось свое присловье: «пока я не представился, я просто путник». Эти слова, собственно, и «произнес» господин Че, «показав на пальцах»[87], что ни с кем не собирается меряться чистотой крови.

Не в этот раз.

Все присутствующие приняли его решение с пониманием и видимым облегчением.

Слуги подали новую перемену, и вокруг стола завязался непринужденный разговор. Впрочем, нечто невысказанное все еще витало между смыслов и цитат, омрачая изысканную «игру в слова». Это не радовало, и Че успел уже придумать два не слишком элегантных выхода из положения, когда его женщина сделала свой собственный ход, возможно, впервые в жизни, оставив господина Че вне выбора. Свершившиеся факты неприятная вещь, особенно если это не факты истории и не следствия фундаментальных законов природы, а результат поступков близкого тебе человека.

– Ты была прелестна! – улыбнулась Ши’йя Там’ра О, поднося чашечку с сахарной водкой к своим изумительным губам, ее улыбка предназначалась младшей Йя, но видели ее все. – А вот Снежная оплошала – дала слабину. Вы ведь видели?

«Боги!» – Но дело было сделано, и теперь он не смел вмешаться.

Слова прозвучали. Третий уровень выражения, едва ли не на грани четвертого. И все-таки нет. Лишь текст, подтекст и контекст. И никаких двойных смыслов, хотя все всё поняли, и «провисшее мгновение» – почти незаметная пауза в разговоре – лучшее тому подтверждение.

– Изящно, – жемчужный господин Ё «лениво» перевел взгляд с кусочка маринованной рыбы на младшую Йя, но по пути коротко взглянул в глаза Че, – но напрасно.

– Что именно вам не нравится, господин Ё? – вопрос среброкудрой красавицы прозвучал столь естественно, что даже «Косящая глазом» Сойяр не посмела бы возразить, а она как-никак являлась богиней Сомнения.

– Напрасно вы, медовая наша, позволили снежной Ю спровоцировать вас на поединок. – Ё Сероглазый понюхал лакомый кусочек, пронзенный длинной серебряной иглой, и крылья его носа чуть вздрогнули. – Видите ли, моя смарагдовая, я полагаю, что это была ловушка. Вас искали, дама, и вас нашли.

Он положил, наконец, рыбу в рот и, казалось, весь отдался процессу пережевывания.

– Зачем? – дама Йя рассеянно улыбнулась и перевела взгляд на медленно плывущие по небу облака. Ее распущенные серебристые волосы роскошной волной покрывали колени черного полковника.

– Шайя Ойо. – Говорить с полным ртом аханский этикет не запрещал, а крошечный кусочек розовой рыбы вряд ли вообще мог восприниматься как еда, учитывая габариты жемчужного господина Ё и объем его ротовой полости.

– Это что-то новое, – впервые подал голос полковник-иссинец, быстрым движением пальцев подзывая служанку-кумх. – Цайда,[88] насколько я знаю, с Сахарной Головой[89] никогда не пересекалась.

– Увы, мой друг, – Сложная интонация (Ирония, Смирение с обстоятельствами, Восхищение), – наша прелесть успевает везде, а в империи, если подумать, не так уж много достойных людей.

– Они хотят выдать косоглазую Кайру за Э Сенатора? – Младшая Йя лишь казалась «легкой», сейчас она играючи расшифровала все то, что Ё не произнес вслух. Удивляться, впрочем, не приходилось, эта красавица выросла в том же садке, где резвились и все прочие монстры Ахана.

– Несомненно. – Ё Чжоййю сделал неуловимое движение мизинцем, и превосходно выдрессированная служанка молниеносно наполнила плоскую малахитовую чашечку крепкой и ароматной медовой водкой с Южного берега.

– Э любит вас, – сказал его светлость Ё, поднося чашечку к губам. – Вы… А кто вас знает, яхонтовая вы наша, кого вы любите или кого предпочтете? Уж верно не иссинского аназдара! Не обижайтесь, Абель, это всего лишь правда жизни. А Кайра Ойо… Вы сказали, косоглазая? Я бы определил по-другому. Оригинальный разрез глаз. Красивая девушка. Впрочем, это мое личное мнение. Об одной и той же водке один скажет – горькая, другой – сладкая. Мнения разнятся, а правда остается неуловимой, как рыба в темной воде, не так ли?

Ё выпил водку и вернул чашечку на столешницу.

– Какова она в постели? – Дама Йя подняла голову с колен полковника и протянула руку в пространство. Служанка-кумх, не удостоившаяся даже мимолетного взгляда, тут же вложила в тонкие пальцы, украшенные лишь одним-единственным «простеньким» кольцом клана Йя, нефритовую чашечку с водкой.

– В постели? – Его светлость Ё приподнял правую бровь и добавил к интонации недоумения, граничащего с сарказмом, едва уловимый оттенок отрицательной коннотации. Получилось изысканно красиво, хотя и слишком сложно. – Не припоминаю, чтобы я делил с Кайрой ложе. У нас это случилось здесь, на Сладких Водах, прямо в озере, среди лилий и черных лебедей принцессы Сцлафш. – На лице Ё появилось выражение внутреннего созерцания, которое, впрочем, увидеть и понять мог только тот, кто, как и господин Ё, был по уши погружен в пряное варево аханской культуры, вернее, в ее наиболее рафинированную, элитарно-классическую версию.

– У нее смуглая кожа, как вы, вероятно, помните, – сказал он, спускаясь на третий уровень выражения. – С золотым оттенком… Оригинальный рисунок плеч и зада… – Мимолетное Сожаление об утраченном. – Маленькая грудь. – Сомнение в оценке. – Розовые губы…

– Спасибо, ваша светлость. – По губам госпожи Йя скользнула тень улыбки. – Я все поняла. Клан сделал на нее ставку. Э лучший жених в империи, имеется в виду, после вас, мой смарагд, а я – фигура неопределенности на пути к успеху. Чем они купили Снежную?

– Сорок семь гранов «чумного корня». – Разумное согласие с высокой ценой обсуждаемого предмета. – Пожалуй, возмещение риска не могло быть выше, тем более что корень необходим Ю, ведь естественный цвет ее кожи на самом деле не так ослепительно великолепен. – Сдержанная ирония по поводу обсуждаемого предмета.

– Я знаю, – младшая Йя выпила водку и теперь находилась во власти переживаемых ею ощущений, голос женщины приобрел оттенок отрешенности и довольства.

– Я не танцевал уже одиннадцать дней. – Скука, вежливое предложение помощи. Его светлость Ё Джойю смотрел на черного полковника, но обращался, видимо, к младшей Йя и Второй младшей О.

– Она Чьёр[90]? – Полковник все еще держал свою яшмовую чашечку в руке, поднесенной к самому носу.

– Нет, не думаю, – Ё едва заметно улыбнулся и сделал знак служанке снова наполнить его чашечку, – но она близка к идеалу, как никто в обществе.

– Цаффа, – сказал Че и потянулся, чтобы поцеловать свою возлюбленную.

Такое проявление чувств у «бивуачного костра» было не то чтобы вполне приличным, но в какой-то мере простительным для «молодых любовников». Однако поскольку Ши’йя Там’ра О как раз перед этим перешла на противоположную сторону стола, ей пришлось сделать движение навстречу, приподнявшись со своего места. Корень же, в развилке которого она сидела, оказался чуть более отполирован, чем следует. Ши приподнялась, потянулась к господину Че, ее бедро соскользнуло с края «ложа», и «ко всеобщему ужасу», Вторая младшая О попросту упала на жемчужную госпожу Йя, придавив той правую ногу.

Все заняло не более мгновения, хотя и это «мгновение», на взгляд господина Че, получилось чуть более длинным, чем можно было предположить, исходя из способностей вовлеченных в историю сторон.

Впрочем, ничего ужасного не случилось. Несколько междометий, два-три брошенных между делом слова.

– Как твоя нога, милая? – склонилась О над ушибленной ногой Йя.

– Полагаю, что она по-прежнему изящна, – улыбнулась Йя, сняв интонацией все возможные обвинения и постаравшись «утешить» совершившую неловкость подругу.

– Ваша нога повреждена! – Че встал со своего места и смотрел в глаза Ё. – Госпожа младшая Йя получила травму и не сможет танцевать с Ю Чширшей. Это совершенно невозможно.

– Но я могу! – возразила Йя.

– Не можешь, – Ё был непреклонен. – Господин Че прав. Дело случая, и никто не виноват, но твоя нога повреждена в присутствии трех свидетелей.

– Но поединок не отменить!

– И не надо, – Ши’йя Там’ра О чуть изменила позу и обняла даму Йя за плечи. – Я станцую со Снежной, раз уж оказалась такой неловкой. Как это называется, милый? – обернулась она к господину Че. – Мера воздаяния?

– Нет, – вернул ей улыбку Че. – Мера возмещения.

– Параграф шесть Дуэльного кодекса, – кивнул жемчужный господин Ё. – Замена при обстоятельствах, исключающих двойное толкование, замещение по необходимости или замещение в силу принятия ответственности за ошибку.

Я ваш должник! – сказали его глаза.

Принимаю, – ответил Че и перевел взгляд на Ши. – Я восхищен и встревожен.

Тебе придется привыкнуть, – улыбнулись ее глаза. – Я привыкла ходить сама по себе.

* * *

Поединок получился изысканно красивым. Все-таки если на дуэльном поле сходятся бойцы одного класса – не говоря уже о том, что класс этот должен быть достаточно высок, – случаются иногда совершенно удивительные танцы. Высокая скорость, филигранная техника исполнения, оригинальность трактовок и множество других вещей, о которых любят поговорить знатоки. Однако господин Че особенно ценил «первые впечатления» – те образы, что возникали у него спонтанно и так быстро, что даже быстрый его разум не поспевал за стремительной сменой действительно мгновенных душевных откликов.

Ю Чширшей на поверку оказалась даже лучше, чем помнилось господину Че. Гармонична и технически совершенна, хотя, разумеется, и не Чьер, что было бы крайне неприятно. Тем не менее танцевала она безупречно, и для младшей Йя в девяносто девяти случаев из ста была непроходима, как море. Она и для Ши’йи Там’ра О представляла нешуточный вызов. Но женщина Че дралась с Ю как минимум на равных. Чем, однако, она превосходила свою соперницу, так это образованностью.

Красота танца в песне. Так говорят, и не зря. Все верно, и даже больше того: какую песню выберешь, так и станцуешь. Техника и скорость танцора зачастую зависят от мелодии, «слов» и рисунка. Поэтому настоящие игроки в Жизнь славятся не только количеством схваток, но и репертуаром. Репертуар Ши был безупречно изыскан и невероятно разнообразен, и она смогла выбрать для сегодняшнего поединка редкую и сложную песню – откровенную почти до неприличия, хотя и не вульгарную, псевдонародную балладу тысячелетней давности – к которой практически невозможно подобрать достойную пару. Партнер в таком танце все время «проседает» и вынужден импровизировать на ходу, ломая рисунок собственной песни, как бы хороша та ни была изначально.

Третий куплет… Четвертый…

Господин Че так увлекся танцем, что, кажется, забыл обо всем на свете. Но так только казалось. Чаша с черноягодным вином отставлена и, верно, уже нагрелась на солнце. Трубка погасла, хотя все еще зажата в пальцах левой руки. Поза напряженного внимания – Че просто нечего было скрывать, да и не от кого, – взгляд устремлен в себя, хотя зрачки стремительно движутся, отслеживая движения сошедшихся в центре дуэльного поля женщин. Все это было истинной правдой. Даже то, чего никто не мог знать наверняка, но, имея опыт общения с господином Че, мог предполагать: с высокой долей вероятности Че экстатировал, наслаждаясь образами танца. Однако природа «названого брата императора» была такова, что никто не мог знать, чем на самом деле он занят в тот или иной момент времени.

Кажется, в конце второго куплета в груди Че ожил «зверь». Ничего из ряда вон выходящего, но опыт заставлял быть начеку. «Зверь» шевельнулся, и господин Че насторожился, разыскивая причину своего беспокойства. Он знал уже, что виновница «непокоя» не Ши, и даже не беспокойство за исход поединка. Здесь было что-то другое, и Че крайне не понравилось то, как именно ворочалось сейчас Оно в его душе.

В середине третьего куплета господин Че нашел источник посетившей его тревоги, но однозначного вывода о его природе сделать не смог. Трибуна слева, девятый ярус, сектор два… Женщина и мужчина на скамьях для простонародья. Господин Че не смог бы даже выделить их из толпы, тем более рассмотреть, если бы не персональная проекция на левый глаз.

Итак, их было двое, и Че не узнавал ни одного из них. Мужчина – несомненно, чистокровный аханк, наверняка не без примеси благородной крови. Волосы черные, глаза карие. Рисунок лица… Подбородок… нос… Разрез глаз… Телосложение… Все выглядело почти безупречно, даже светлый оттенок кожи. А вот женщина, скорее всего, смешанных кровей. Рост, сложение – она пару раз вставала, приветствуя вместе с залом особенно удачные атаки, – черты лица – все это скорее аханское или даже иссино-аханское, но цвет волос и глаз гекхские, и от этого никуда не денешься. Сероглазая блондинка.

«Красивая дворняжка… – подумал он с сожалением, но первая мысль оказалась ошибочной. – Не так! А как? Как у Ё Джойю?»

Среди аханков блондины редкость, но они встречаются даже среди чистокровных. Правда редко или даже очень редко. Так же как и люди с серыми или голубыми глазами…

«Пожалуй, большинство встречных посчитают ее полукровкой… Впрочем, полукровка и есть, а встречные ничего не предполагают и ни о чем не думают, им просто нравится ее грудь или что-нибудь еще».

Пятый куплет…

Все-таки Ю Чширшей оказалась невероятно хороша, но Че видел – этот куплет она не допоет. Ши не позволит.

Вторая младшая О упала на паркет арены и атаковала снизу. Мощно, стремительно, не позволяя сопернице выйти из контакта. Связка, вторая. Темп нарастал скачкообразно. Еще связка, и… Удар Ши пришелся в низ живота. Неприятный удар, но не смертельный. Ю отлетела прочь. Перекатилась. Попыталась встать, но не смогла, и гонг возвестил об окончании поединка.

Че встал и поднял руку в приветствии. Ши ответила ему улыбкой и показала на выход с арены, приглашая присоединиться к ней в уборной. Господин Че кивнул, но прежде чем направиться к выходу из ложи, показал слуге тех двоих с девятого яруса:

– Скажи, я хочу с ними говорить. Если нужны деньги, дай, сколько попросят. Если выкажут неразумное упрямство, напугай титулом князей Цьёлш. И поспеши, я хочу говорить с ними не позже чем через четверть часа!

* * *

– Я кое-что ощущаю, – господин Че испытывал не совсем привычное для себя чувство – чувство неуверенности, но говорил он, разумеется, совсем не об этом. – Мне любопытно, люди[91], стоя сейчас передо мной, находясь вблизи меня, переживаете ли и вы нечто подобное?

Они находились в малой приемной, примыкающей к уборной главных поединщиков. Ши’йя Там’ра О потела в бане, восстанавливая силы после замечательного в своей изощренности танца, а господин Че беседовал с заинтересовавшими его незнакомцами. Впрочем, беседа как таковая еще не состоялась, прозвучал лишь первый вопрос.

– Вы не назвались, мой светлый господин, – мужчина говорил по-ахански со столичным выговором, но на втором уровне выражения.

– Мое имя вам ничего не скажет, но я принадлежу к семье князей Цьёлш.

– К старшей или младшей линии? – Оказывается, простолюдин был неплохо образован.

– К старшей, – согласился на уточнение господин Че.

– Ядро или периферия?

– Вы служите в Гербовом департаменте или в Канцелярии Записей? – Спокойствие незнакомца начинало раздражать. Даже хорошо воспитанный человек должен ощущать дистанцию. Вернее, именно такой человек и должен ее видеть.

– Я никто, – чуть улыбнулся мужчина и неожиданно посмотрел на свою даму. – Мы никто, не так ли, дорогая?

– Да, дорогой, – женщина с ходу взлетела в третью кварту четвертого уровня выражения, – мы тень тени, отзвук эха…

Процитировать «Сказание о Последнем Герое» мог только человек, не уступающий в образовании самому господину Че.

«Или специально подготовленный для этой встречи!»

– Браво!

«Княгиня… – титул всплыл из подсознания сам собой без каких-либо видимых причин. – Княгиня… Но отчего тогда я не знаю ее имени?!»

– Хорошая цитата, княгиня, – сказал он вслух, гадая, куда заведет его эта встреча. – Вы ведь княгиня?

– Потрясающе! – улыбнулась женщина, «ныряя» на грубовато панибратский второй уровень, вернее в его верхнюю кварту. – Вы «дышите» смыслами, господин Че? Ведь вы Че, не так ли?

– Вы знаете, кто я…

– Только что узнали, хотя, разумеется, догадывались, – мужчина тоже улыбнулся и тоже заговорил на высоком Ахан-Гал-ши[92].

– Вы знаете меня, но я не знаю вас, – возразил Че.

– С княгиней ты, действительно, не знаком, – кивнул мужчина, – а меня, по идее, не должен бы забывать, ведь я твое отражение, Че!

«Отражение? Боги!»

– Ты прав, – согласился Че, вполне совладав с волнением. – Я не должен был тебя забывать и не забыл. В конце концов, я тебя почувствовал, не так ли?

– Вы и меня почувствовали, господин Че! – женщина говорила красиво. Пожалуй, даже изысканно.

«Умна, отважна… Но главное – умна!»

– Ты изменил внешность.

– Этого следовало ожидать.

– Меня заверили, что пути назад не будет.

– Тебя обманули, – мужчина, которого при рождении назвали Аче[93], достал дорогую сигару и стал ее неторопливо раскуривать. – Впрочем, они сделали это ненамеренно. Скорее всего, просто не знали.

– Спросить тебя, как поживаешь?

– Попробуй, – Аче, которого, наверное, не узнала бы теперь даже их общая мать, пыхнул сигарой гжежчи и выжидательно посмотрел на брата близнеца. Старшего брата.

– Как ты живешь?

– Как видишь, с ума окончательно не сошел, а в остальном… Все неплохо, вот за княгиней ухаживаю.

– Ухаживаешь?

– Я ему пока согласием не ответила. Ши’йи Там’ра О ваша кто?

– Невеста.

– Она хороша! – улыбнулась женщина, имени которой Че все еще не услышал.

– Она великолепна, – согласился он. – Вы тоже, но по-другому. Как вас зовут?

– На самом деле или понарошку?

– Хоть как-нибудь!

– Ее зовут Дари.

– Даари, – произнес Че.

– Короче и жестче! – подсказала женщина. – Дари, с ударением на первый слог.

– Вы здесь?.. – Множество вопросов роились в голове Че, но обязательных нашлось немного – два или три.

– Ненадолго, если ты это имеешь в виду, – Аче был монументально спокоен, быстр, чуть ироничен, но, как ни странно, безумцем не выглядел. – Погуляем и уйдем обратно. Ты не возражаешь?

– Нет, разумеется, – Че чуть приподнял верхнюю губу, проверяя реакции брата. – Вы здесь инкогнито?

– Че, это наша игра. – Аче понял его правильно и не стал жонглировать смыслами, опустившись до конкретики третьего уровня выражения. – Просто вакации «На родине Богов». Никаких интриг и заговоров, никаких порочащих тебя связей. Никакого Аче, если тебя это беспокоит. У нас есть документы. Мы простые люди из провинции. Зейтшане. Приехали посмотреть столицу, только и всего.

– Деньги, услуги, транспорт? – есть вопросы, которые нельзя не задать.

– У нас все есть.

– Всего нет ни у кого, – Че поднял руки и начал расплетать косу. – Это не для тебя, Аче. Это для вас, княгиня. Просто на память…

«Весьма удачное стечение обстоятельств, или это подсказка богов?» – Собираясь на поединок, господин Че практически случайно заплел в косу ленту красного золота, украшенную бриллиантами и серебристыми сапфирами. Светловолосой и сероглазой Дари эта лента подходила как нельзя лучше.

– Вот, моя светлая госпожа, – протянул он ленту женщине, – просто на память.

– Я предпочла бы ваш кинжал, – она улыбалась, но говорила правду, ведь интонация не лжет.

– Значит, у вас будут два моих подарка, и память обо мне станет крепче! – господин Че снял с пояса ритуальный кинжал работы майянского мастера. Хотя формально Майяны тогда уже не существовало, место, люди и людская память никуда не делись, а мастер Схейсшем родился всего на триста лет позже первого господина Че.

– Благодарю вас, господин Че, – чуть поклонилась женщина. – Обещаю не опозорить этот клинок трусостью или подлостью.

«Хорошо сказано, но вовсе не по-ахански, хотя и на высоком Ахан-Гал-ши!»

– Сколько вы еще пробудете в Тхолане? Или это секрет?

– Не секрет, – пальцы правой руки Аче продублировали озвученное вслух, подтверждая, что сказанное истинно, – но я этого не знаю. Дела, брат. Притом не только мои. Понимаешь? Вот мой код, – теперь задвигались пальцы левой руки. – Вдруг захочешь как-нибудь пригласить нас в гости.

И в этот момент Че наконец увидел безумие, плескавшееся в глазах брата.

25 февраля 1930 года (пятый день первой декады месяца деревьев 2908), Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Дарья Телегина

– Сейчас! – шепнул ей на ухо Марк и тихонько подтолкнул вперед. – Еще шаг, и еще…

Судя по ощущениям, они только что обогнули какой-то массивный объект. Возможно, это был гранитный цоколь одной из колонн Славы, взметнувшихся на западной границе Гвардейского Парада. Во всяком случае, Дарья точно знала, что, едва это что-то осталось позади, как перед нею открылся невероятный простор.

– Ну что ж… – Удивительно, но Марк, остановившийся прямо за ее спиной, явно испытывал нечто, до странности напоминавшее чувство удовлетворения. Возможно даже, торжества. – Мы на месте, Дари, и вовремя. Можешь открыть глаза!

– О, да! – Улыбнулась Дарья, открывая глаза. – Умеете вы, сударь, поразить девушку. Мне отдаться вам прямо здесь, прямо сейчас?

– Этим, Дари, мы никого не удивим! – Судя по тону, произведенным эффектом Марк был удовлетворен. Но и то сказать, такого чуда Дарья увидеть никак не ожидала, хотя Тхолан и был исполнен многих и многих красот и чудес. Технических, ландшафтных, и архитектурных. Любых и на всякий вкус. Однако зрелище, открывшееся Дарье, едва она подняла веки, было особого рода и не могло оставить равнодушным никого из тех, кто понимал толк в символах и знаках.

Гвардейский Парад – местный аналог Марсова поля в Ландскроне – представлял собой огромную, вымощенную циклопическими гранитными плитами площадь – искусственную террасу, вырубленную в Левом Плече Малого Медведя[94] и круто обрывающуюся к долине Серебряной на востоке. И вот там, на самом краю плаца на низком массивном постаменте замер в мощном движении чудовищных размеров бык. Вставало солнце, и Дарья открыла глаза как раз в тот миг, когда Бык и солнце сошлись в незабываемом образе: огромный багровый бубен восходящего светила и черный Бык на его фоне, как будто выведенное черной тушью изображение на крашенной охрой воловьей шкуре.

– Царица небесная! – Дарья все-таки поддалась впечатлению и позволила естественной реакции сердца облечься в достойные места и времени слова.

– «Бык времен, идущий по пажитям Вечности», – ответил на ее восторг Марк.

– Красиво сказано…

– Но не мной. Это слова Йейри Каменотеса, и говорил он, на самом деле о другом. Лизал задницу Пятому императору, но фраза отменная.

– Почему бык?

– Потому что Бык и Медведь символы мощи, – объяснил Марк. – Но культа Медведя в Ахане давно уже нет, а культ Быка существует почти три тысячи лет…

Второй день второй декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Этот голос был чистое серебро – ясный, прозрачный, как небо листопада, высокий и звучный. Голос любви и отчаяния, сильный, будто воплощенная в звук душа Хозяйки[95], ранящий, словно боевая сталь.

И вот последний звук взлетел к Высоким небесам, и под Хрустальным куполом повисла звенящая тишина. Пауза между двумя ударами сердца. Пропасть между двумя пределами вечности: Вечностью и Вечностью. Даже Первый Среди Живущих не посмел или, скорее, не захотел вторгаться в случившееся чудо звуками грубой речи.

Совершенство! – Жест императора возник среди великой тишины.

Падение одинокой капли в безмятежное зеркало вод. Черная вода, серебряные круги…

Никто не дышал. Одни – потому что послевкусием великой музыки можно наслаждаться ничуть не меньше, чем самой музыкой, другие – потому что страх побеждает даже физиологию. Император умел возвращать оскорбления, но никто никогда не знал, чем его можно оскорбить.

Браво! – Длинные пальцы могли быть беспощадно стремительными, но умели казаться медлительно рассеянными. – Брависсимо!

И барон Фрам вздрогнул, встретившись мятущимся взглядом с безмятежным взором старого императора, закатил глаза и грохнулся в обморок. Все его силы ушли в голос, и чудилось, «выдох» Айн-Ши-Ча[96] вернулся на Высокие Небеса вместе с пронзительно-чувственными звуками древней песни.

«Моление о любви» – самая старая из записанных нотными знаками песен. Самая первая и самая любимая. Но одновременно и одна из самых сложных для исполнения. Чтобы спеть ее по всем правилам, нужен контртенор-виртуоз, приближающийся по вокальным характеристикам к колоратурному сопрано – высокому и сильному женскому голосу. Однако исторически сложилось так, что исполняли песню, если брались за это вообще, только мужчины, и никогда – кастраты. Такова многовековая традиция. Точно такая же, как и традиция «танцевать» «Моление о любви» в память Последнего Короля. Последний король, как всем известно, стал последним только потому, что принял сан императора. Так что и «поминовение» имело двойной смысл. Провожая короля, встречаем императора, – сказал современник. И день Последнего Короля – второй день второй декады месяца деревьев хоть и отмечался исключительно в «тесном кругу» высшей аристократии, почитался одним из самых важных праздников Империи. Однако уже много лет в Ахане не находилось танцоров, способных воспроизвести сложнейшую партитуру «Моления о любви». Вернее, встречались иногда, – один или два за восемьдесят девять лет, прошедших с великого танца князя Яагша Ваарнакха, – но происхождение не позволяло им танцевать под Хрустальным куполом императорского дворца, тем более в дни празднеств. Ну, а уж день Последнего Короля и вовсе не предполагал присутствия посторонних. Только свои, только те, чьи имена записаны бриллиантовыми, изумрудными и рубиновыми буквами[97].

– Помогите барону, – тихо сказал император, и несколько гвардейцев – кажется, это были Мясники Лабруха[98] – неслышными тенями скользнули к упавшему певцу.

Не нарушая приличий. – Господин Че поймал движение глаз императора и без промедления шевельнул пальцами, «произнося» ритуальную фразу малого обращения.

– Че! – Сказал император вслух. – Вот так удача! – Даже он не мог игнорировать обращение своего «кровного» родича. – Рад вас видеть, господин Че. Не затруднит ли вас подойти ближе?

– Сочту за честь, – господин Че поклонился и пошел к возвышению, на котором в гордом одиночестве пребывал император. Сейчас он стоял, но мог и сесть. Впрочем, не теперь. Не после того, как подозвал к себе «брата».

Дворцовый этикет предусматривал множество разнообразных ситуаций. Он существовал три тысячи лет, а за такую прорву времени императоры и их подданные перепробовали практически все, на что способно человеческое воображение. И «Книга приличий» определяла с точностью справочника по математике поведение обеих сторон в любом из вероятных, маловероятных и практически невероятных, но тем не менее предполагаемых обстоятельствами случаев.

– Здравствуй, братец! – Старик не стал скрывать свое обычное раздражение. «С чего бы вдруг?» Все и так знали, что его «ненависть» чуть сильнее необходимого, но, с другой стороны, давняя распря расцветала нынче новыми цветами.

«Чертополохом, – предположил Че. – Или терновником».

Впрочем, видеть и слышать этот их разговор не мог никто. Частная жизнь императора охранялась должным образом, и даже под взглядами тысячной толпы император мог позволить себе много больше, чем кто-либо другой. Его право.

– Здравствуй, братец! – сказал император.

– Здравствуйте, брат! – вежливо ответил господин Че, не имевший привычки «расширять борозду без цели».

По древнему закону, от которого никуда не денешься, он являлся сводным братом императора, вторым человеком в империи, но при том не имел права обсуждать свое особое положение с людьми, не посвященными в «секрет для двоих».

– Дай угадаю! – брюзгливо сказал император. – Ты хочешь меня о чем-то попросить?

– Ты же знаешь, – чуть улыбнулся в ответ Че, – я никогда не одалживаюсь.

– Уж лучше бы ты меня о чем-нибудь попросил!

– Тебе не повезло, – Че не хотел пережимать, но с братцем-императором по-другому не выходило.

– Хочешь станцевать «Моление». Я угадал?

– Со второй подсказки. – Разговор протекал по-свойски – на втором уровне выражения, но и то сказать, оба были не в восторге от своих «братьев». Однако оскомина еще не ненависть, и переходить на третий или, не дай бог, четвертый уровень представлялось поспешным.

– Пусть так, – оттопырил губу император. – С кем?

– Я женюсь, – любезно улыбнулся господин Че.

– Мне доложили, – отмахнулся император. – Но ты меня поймал. Значит, с ней?

– Это песня на два мужских голоса, – не без злорадства напомнил Че.

– Уел! – осклабился император. – Так с кем?

– С твоим приятелем Ё, – господин Че торжествовал, все получалось даже лучше, чем он рассчитывал.

– Хорошо, – вздохнул император, – я проведу ваш брачный обряд и подарю молодоженам что-нибудь роскошное. Планета? Крейсер? Бочка «Ледяного пламени»? Три бочки?

– Меня вполне устроят «Слезы Эйи»[99].

– Ну, ты и жадная тварь! – вполне искренне восхитился император.

– Ты задолжал, я попросил, – открыто улыбнулся Че.

– Ладно! – кивнул император. – «Слезы» твои. Иди и танцуй.

«Слезы Эйи» – одно из величайших сокровищ императорской казны: гарнитур, состоящий из диадемы, колье, тройных серег в каждое ухо, двух ручных и двух ножных парных браслетов и перстня. 171 голубой бриллиант и 61 сапфир небесно-голубого цвета на тончайшей паутине из платины и синего золота. Вес – 32 килограмма, но камни и работа такие, что захватывает дух, а «поднять и пронести» на себе три десятка килограммов Ши’йя Там’ра О была вполне в состоянии. Оно того стоило, и господин Че заранее предвкушал ее восторг.

«И свой, разумеется», – признал он, рисуя в воображении нагую красавицу, купающуюся в лучах взошедших Че и Аче.

«Ее кожа будет светиться, как жемчуг, – грезил он, с ужасом и восхищением погружаясь в бездонный омут своего воображения. – И камни воссияют, впитав серебро Че и золото Аче!»

«Аче!» – имя всплыло в памяти само собой.

«Зачем же ты вернулся, брат мой Аче? Случайная встреча? Но я-то знаю, таких случайностей не бывает, потому что ничто не случайно под Высокими небесами».

«Боги не шутят, – вспомнилось ему древнее присловье аханков. – Но тогда о чем они хотят меня предупредить?»

* * *

Говорят, боги не шутят, и, может быть, так и есть. Но иногда они все-таки смеются. В Западном Ахане, в предгорьях и выше, есть даже специальная молитва, обращенная к жестокосердному господину Айн-Ши-Ча – богу близнецу дамы-заступницы Айна-Ши-На. Люди просят не смеяться над ними и над их делами, и это многое говорит об обитателях Высокого неба. Их шутки могут казаться безобидными, но у богов долгое дыхание, и никто не знает, когда случится то, над чем они уже успели посмеяться. Че полагал, что его судьба еще одна скверная шутка богов, и имел на то веские основания. Однако даже его изощренного ума недоставало, чтобы заглянуть в будущее так далеко, как видят боги, и предугадать то, над чем на самом деле смеялись Вечноживущие в миг его появления на свет. Он только надеялся, что не узнает об этом последним, но надежда – плохой помощник.

Че стал «братом императора», едва появившись на свет. Вернее, «благодать» сошла на него еще в утробе матери, поскольку именно в тот день, когда ему предстояло родиться, ушел в Посмертные поля старый господин Че. Старику было хорошо за двести – по точному счету двести двадцать семь лет, – и он по-всякому должен был вскоре освободить место для своего преемника. И то, что он решил «пустить себе кровь»[100] как раз в этот чертов день, а не когда-нибудь в отдаленном будущем, всего лишь дело случая, но Случайность, как говорят сведущие люди, дочь Порядка, и, возможно, боги знали, отчего господину Че вдруг наскучило жить.

Итак, старик умер, о чем роженице, в суете спешных приготовлений никто не сообщил, – да, и зачем? – но кое-кто в империи «шутку богов» оценил вполне: в течение трех месяцев, предшествующих кончине господина Че, один за другим ушли из жизни три главных претендента на «титул». Один погиб на дуэли, другой – на войне, а третий, как и «сводный брат императора», умер от «переутомления». Так что наследником – совершенно неожиданно не только для себя, но и для членов своей семьи – стал один из близнецов, рождение которых ожидалось со дня на день, но случилось именно в этот день. Так господин Че обрел имя и статус, но для того, чтобы стать тем, кем он, в конце концов, стал, одного имени недостаточно.

Князья Цьёлш – очень древний род, возникший волей и словом принцессы Сцлафш в один день с титулом «господин Че». Но вот что любопытно, за все эти долгие века, прошедшие с той роковой ночи, когда принцесса нашла Крерина на поле брани, ни один господин Че не получил это имя при рождении. Все обретали его в тот или иной период своей жизни вместе с «титулом» – по наследству. Одни раньше, другие – позже. В детстве или юности, в зрелости или в старости. И лишь нынешний господин Че обрел имя, едва появившись на свет. Однако родился в тот день не он один, и его младший брат-близнец тоже получил весьма редкое в империи имя. Если одного брата зовут Че, отчего бы не назвать другого – Аче?

Че и Аче росли вместе. Как и принцы крови, коими они на самом деле и являлись, мальчики были практически лишены общества сверстников. Впрочем, первенцы, наследующие основным линиям великих домов, все-таки воспитываются в семье, какой бы на поверку она ни оказалась. Но господин Че не мог воспитываться при дворе князей Цьёлш. Он стоял для этого слишком высоко на иерархической лестнице аханской знати. Там, где находился он, в разреженной атмосфере горных вершин, могли существовать только император и его сводный брат. Но император к тому времени, когда родились Че и Аче, уже перешагнул порог зрелости, так что Че оставалось довольствоваться обществом своего родного брата. И, разумеется, всех тех монстров, которых создавало больное воображение Аче.

О том, что все эти сущности – суть иллюзия, порождаемая расколотым сознанием брата, Че стал догадываться, пожалуй, года в три. Вначале это было интуитивное, не осознанное и не озвученное знание, но позже Че постиг суть происходящего, используя уже не только свое природное «чутье зверя», но и усвоенную в процессе обучения логику. Он вычислил настоящего Аче среди множества «искривленных отражений» и принял как брата. А жить в компании чудовищ он научился, еще будучи младенцем. Возможно, и даже скорее всего, он разгадал тайну Аче намного раньше, чем тот сумел сделать это сам. Но факт в том, что, когда в тринадцать лет Че остался один и вышел в свет, он умел выживать лучше любого из окружающих его людей, но совершенно не умел дружить. Ведь дружба предполагает искренность, но именно искренности Че и не мог себе позволить.

Ё был старше его на три года. В тринадцать лет это имеет значение. Иногда решающее значение. Но вдобавок к разнице в возрасте, встретившись с Ё в первый раз во время Больших Отцовских Игр, Че не увидел в этом жемчужном господине не только достойного собеседника, но и просто человека, с которым нескучно провести время. Однако, повстречав Среднего Ё Джойю вторично через одиннадцать лет после первого знакомства, Че обнаружил в этом молодом аристократе замечательные изменения к лучшему. Настолько драматические, что их – Че и Ё – сближение стало неизбежным. И вот после двадцати лет отношений, которые Че все еще опасался назвать дружбой, они подошли к черте, за которой уже нет места сомнениям. Пригласив Ё станцевать с ним «Моление о любви» в императорском дворце в день поминовения Последнего Короля, Че сделал выбор, и не оценить этого жеста Ё просто не мог.

– Шагнувший за окаем, не оглядывается назад, – чуть поклонился, принимая предложение, Ё Джойю. Такой ответ мог дать лишь человек высокой культуры. Герцог Йёю, например, или жемчужный господин Ё. Цитата из «Гекхского молитвенника» по нынешним временам могла оказаться просто непонятна для абсолютного большинства людей их круга. Увы, но хорошие времена проходят быстро, плохие же тянутся, и нет им конца.

– В каком ритме? – спросил из вежливости Че. На самом деле, зная Ё так долго, как знал он, сомневаться в ответе было более чем странно.

– Тхоланский на три четверти?

– Превосходный выбор! Как смотрите на то, чтобы сократить паузы на четверть и восьмую?

– Я бы предпочел две четверти, но вы правы, господин Че, две четверти не потянут наши зрители.

– Что ж, – улыбнулся Че, наслаждаясь моментом истины, ведь о таком совпадении мнений он и не мечтал, – надеюсь, красавица Цсоа[101] найдет время взглянуть на наш танец.

Что ж, по-видимому, она нашла время, и не одна она…

* * *

Когда песня завершилась, и настала тишина, предшествующая овации, Че, очнувшийся от «грез, навеянных дикой кровью», внезапно осознал, что в мире, который он покинул, чтобы всецело отдаться потоку, за краткое время его отсутствия произошли весьма многозначительные изменения. В атмосфере под Хрустальными сводами. Во взглядах, устремленных на Че и Ё. В движениях губ и в позах присутствующих. Даже в запахах и яркости света…

«Моление о любви» – невероятно сложный и изысканно красивый танец. И, «пропев» его в этот день под Хрустальными сводами, Че и Ё навсегда вошли в историю, потому что, если божественная Цсоа и в самом деле нашла время бросить на них свой пресыщенный взгляд, ей, верно, пришлось кончать до тех пор, пока они не остановились.

«Мы подарили ей невероятное наслаждение!» – скромничать было бы неправильно, ведь такое чудо, какое создали они с Ё, случается, если случается вообще, лишь однажды в жизни.

«Или один раз за эпоху… Как знать!»

Вторая перемена, которую осознал Че, переживая момент возвращения в обыденность, была опять-таки связана с его светлостью Ё. Ё Джойю, Сероглазый Ё перестал быть приятным знакомцем, став первым и, вероятно, единственным другом Че.

«Второй после Ши, – уточнил господин Че, в любом деле предпочитавший определенность, – но Ши женщина, и это нечто иное. Это…»

Это было мгновением великого торжества. Дружба с таким человеком, как Средний Ё, и сама по себе настоящее сокровище, за которое не жаль отдать даже такой изысканно красивый танец. Но песня пропета, и дружба состоялась. И овация уже вызревает, как огромная волна цунами, медленно вздымающаяся над притихшим побережьем…

Сердце ударило дважды, и Че уловил в воздухе, сгустившемся под Хрустальными сводами, горькую ноту поражения. Беда еще не грянула, но предательство состоялось. Че не знал – да и не мог знать – того, что случилось здесь, на Земле людей, когда, покинув реальность, он дышал воздухом Высокого неба, но Зверя, шевельнувшегося сейчас в глубинах глубин, не обманешь. Охотник почувствовал опасность и насторожился, и человеческое Я господина Че ухватило это первобытное чувство и интерпретировало на свой лад, придав ему форму и определенность.

«Император…» – это было похоже на мгновенное озарение.

«Император?» – даже зная своего «брата» так хорошо, как знал его господин Че, впору было усомниться, ведь всему, даже предательству, есть предел и мера. Ну, или должны быть. Но тем не менее…

«Император…Что?!» – Что-то должно было произойти буквально в следующие несколько мгновений. Что-то…

«Что?»

Что-то темное должно было случиться, но что именно, знали пока одни лишь участники заговора, если, конечно, это был заговор, да Всеведущие боги.

«Не смерть, и не изгнание…» – это было почти очевидно, но тем не менее грозные смыслы возникли в его сознании не случайно: это были именно смерть или изгнание, и к этому был причастен император…

* * *

– Господа!

Овация отзвучала, девять раз прокатившись от императорской кафедры[102] до дальних рядов гостей, образовавших круг «дуэльного поля», и настала уважительная тишина. Люди притихли, боясь даже дышать и уж тем более переступить с ноги на ногу или сменить позу. Шевельнешься – нарушишь сложившийся образ момента, и император найдет способ припомнить тебе эту оскорбительную неловкость. Он первый среди равных, это так. Но он так давно является первым, что равные успели забыть, что они ему равны.

– Господа! – Император встал из кресла, а герцог Рекеша, неведомо как и когда объявившийся на помосте, отступил за трон. По случаю праздника Гроссмейстер Черной горы[103] был одет не в черное, а в лиловое, но Че при взгляде на этого сухого высокого мужчину всегда ощущал дуновение стужи и видел шлейф тьмы, клубящейся за его узкими плечами. Это был опасный человек, да и человек ли герцог Рекеша?

– Господа! – Четвертый уровень выражения, его четвертая кварта.

Император обращался к одним лишь Че и Ё, они и шагнули к помосту, принимая приглашение как награду. Впрочем, приватный разговор с императором на глазах у нескольких тысяч гостей – это и в самом деле награда, даже если речь идет о таких людях, как «сводный брат императора» господин Че и жемчужный господин Ё, являющийся третьим по старшинству в иерархии клана Ё – одной из двенадцати жемчужин в ожерелье нежной Айна-Ши-На[104].

– Вы заслужили память, – император позволил им приблизиться на шаг ближе, чем разрешал тем, кому предоставлял право на личную аудиенцию, – да будет так! Повелеваю внести запись о вашем танце в Свитки Золотого Чертога. Дарую вам обоим Малый Триумф в День Вод с объявлением Славы и троекратной Овации в моем Большом послании.

– Я польщен! – холодно улыбнулся Че. – Но хвала, брат, как и брань, на вороту не виснет. Поэтому спрошу прямо, о чем ты промолчал?

Четвертый уровень выражения – первая кварта, низкая тональность, грудной резонатор – еще не оскорбление, но нечто до ужаса на него похожее. И это, если принимать в расчет всего лишь первые три смысла, не углубляясь в сплетение высоких семантических категорий.

– Прошу прощения, ваше величество!

«Боги!» – Впервые в жизни господин Че позволил себе непростительную бестактность: он поставил Ё в неловкое положение свидетеля их с императором ссоры. И в самом деле, такой оплошности он не совершал никогда и, вероятно, никогда бы не совершил. Но сегодня, сейчас, охваченный «смертельным трепетом любовника Судьбы», Че забыл обо всем, и едва не подвел того, кого всего лишь несколько минут назад мысленно назвал своим первым и единственным другом.

– Прошу прощения, ваше величество!

Интонация Ё – словно отсылка к иссинскому «застольному стилю», бывшему в моде лет девяносто назад, когда император был еще юн, а они – Че и Ё Джойю – еще не родились. Простые слова, но сказаны легко, с юмором, почти куртуазно. Император такие вещи понимает и ценит. Оценил и сейчас.

– Извини, Ё! – кивнул он. – Ты и в самом деле ни при чем. Дашь нам с «братом» пару минут поговорить наедине?

– Моя вина! – признал господин Че, обращая взгляд на не состоявшегося друга.

– Разумеется! – Вторая кварта третьего уровня, верхняя тональность: Твердо, вежливо и однозначно. Ответ предназначался императору, но нашлось слово и для Че.

– Не винись! – первая кварта четвертого уровня, нижняя тональность. Очень личное: Понимание. Извинение. Сочувствие.

Ё знал. Понял. Уловил в сгустившейся атмосфере те же смыслы, что и господин Че.

– Спасибо, Ё! – император шевельнул пальцами левой руки, и барьер тишины отсек жемчужного Ё, оставив их с Че наедине.

– Свадьба отменяется. – Произнесено сухо, нарочито нейтральным тоном, но с той однозначностью, которая не предполагает вопросов и возражений. – «Слезы Эйи» твои, но жениться на Ши’йя Там’ра О я тебе запрещаю. И рожать от нее детей – тоже! Это все, и это строго между нами.

Когда император говорит «строго между нами», это означает, что сказанное им не только не обсуждается, но в дальнейшем даже не озвучивается. Секрет высшего приоритета, никак не меньше.

«Он знает?» – Но задавая вопрос, Че уже понял, что спросил совсем не о том, о чем следовало бы спросить.

Не имело значения, что знал или чего не знал император. Решение на самом деле принял не он, а герцог Рекеша. Вернее, герцог «решение» сформулировал, а император принял. И это означало, что гроссмейстер Черной горы знает об обстоятельствах господина Че много больше, чем кто-либо другой под Высокими небесами, и что в некоторых вопросах слово монаха перевешивает в глазах императора все другие соображения. Даже такие, о которых не говорят вслух. А вот что именно знал Рекеша о господине Че и его женщине, и отчего их брак вызывал у него опасения такой силы, что он решился вмешаться в личную жизнь небожителей – вот какие вопросы следовало бы теперь задать. Но никто на них – по доброй воле – не ответит. Ни Рекеша, ни император. Во всяком случае, не теперь. Не сейчас, не в этих обстоятельствах.

– Это все? – По существу, не следовало и говорить. Нужно было просто повернуться и молча уйти. Но официально признанный конфликт ничем бы ему не помог, зато пауза – решала всё.

«Или ничего…» – Но знать этого господин Че сейчас не мог. Пока он мог лишь предполагать.

Решение только начало складываться в его голове, ломая стереотипы и корежа «медленную имперскую реальность», двигавшуюся из прошлого в будущее с неспешной мощью, с которой, по словам поэта, шел по пажитям вечности бык Судьбы.

– Это всё?

– Увы.

– Прощайте, ваше величество!

– Не гневайся, брат! – Как видно, старику и самому не нравилось «лежать в чертополохе», но кому, как не императору, знать, что такое долг? – Иди с миром, Че, и наслаждайся тем, что есть. Ведь у тебя есть почти все, о чем может мечтать человек, не правда ли? А потом – когда ты пресытишься этим «всем», – приходи, и я сосватаю тебе любую женщину на выбор. Хотя бы мою дочь или внучку, или весталку из храма Айна-Ши-На. Любую женщину.

– Но не Ши’йя Там’ра О…

– Нет! – сказано твердо, даже жестко. Бесповоротно, как, впрочем, и в первый раз, но Че в повторениях не нуждался. Он все уже понял. Ему требовалось лишь убедиться в том, что решение не по душе и самому императору. Вот и убедился.

– Прощайте, ваше величество!

Разочарование. Стойкость перед невзгодами судьбы. Иронический взгляд через плечо.

– Господин Ё! – Че посмотрел на Ё Джойю и обозначил движение, как если бы собирался сделать полупоклон.

Признательность. Признание обязательств. Уважение.

– Прощайте, господин Че! – ответил Ё.

– Иди с миром, брат! – напутствовал император.

Первый пообещал дружбу, второй – холодное отчуждение.

Третий день второй декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

На этот раз они не остались под ночным небом на крыше восьмигранной башни Безымянного замка на Темном холме. Едва отгремела битва и улеглись волны страсти, Че взял Ши’йя Там’ра О за руку и увлек за собой, покидая разгромленную постель.

– Молчи! – показал он на охотничьем языке, и они, как были, – нагие и все еще хмельные от безумств любви – ступили на отмеченную слабым изумрудным сиянием керамитовую платформу подъемника. Впрочем, сейчас господин Че и жемчужная госпожа Ши’йя Там’ра О не поднимались, а опускались, ведь «подъемник» всего лишь неправильное название для крайне эффективного устройства, работающего, как и следует, в две стороны: вверх и вниз.

– Куда?.. – шевельнула пальцами Ши, когда набравшая скорость платформа едва не лишила их даруемого гравитацией веса.

– Увидишь, – серьезно ответил Че, играя в уме смыслами и знаками искусства постижения. – Узнаешь.

Предвкушение открытий ничем не уступает послевкусию обретенного знания.

– Еще немного…

Платформа миновала цокольный этаж, превращенный в аквариум для морских драконов, и пошла дальше, постепенно – вместе с плавным увеличением скорости – уходя от вертикали и смещаясь под все более и более острым углом в сторону Внутреннего Пространства. Пересечение Периметра было отмечено сменой освещения – вместо зеленого свечения, характерного для подъемников в ночное время, стакан лифта залило золотистым сиянием.

– Периметр! – Господин Че не знал, видела ли когда-нибудь младшая О «Последнюю твердыню» своего клана. Впрочем, «Внутреннее пространство» ее Семьи могло сильно отличаться от личных владений господина Че и по форме, и по содержанию.

– Периметр? – удивленно подняла бровь женщина. – Ты настолько мне доверяешь?

Вопрос был из тех, что не задают. Но, по-видимому, женщина господина Че испытывала сейчас нешуточный когнитивный диссонанс: слишком быстро происходило с ней то, что совсем недавно даже не грезилось холодноватой и циничной хищнице, каковой и являлась на самом деле блистательная Ши’йя Там’ра О. Жирные коты по самой своей природе не склонны к романтике, хотя, как выяснилось, «упасть в любовь» могут и они.

«Все мы плоть…»

Он ничего не ответил на ее вопрос, но все-таки улыбнулся, чтобы не смутить Ши еще больше. Ведь за прошедшие мгновения она наверняка уже обнаружила, какую совершила оплошность, спросив об очевидном. Однако возникшая неловкость могла помешать планам Че, и он отменил ее самым действенным, хотя, возможно, чрезмерно интимным способом – улыбкой.

Между тем платформа стремительно миновала каскад шлюзов и боевых врат и, провалившись еще метров на двести к самым корням гор Рассветного хребта, остановилась. Исчезло золотое свечение, и на мгновение их окружила плотная стена мрака.

– Мы на месте, – сказал Че вслух, и, едва отзвучал его голос, как снова загорелся свет.

Прозрачные стенки лифтового стакана исчезли, как, впрочем, и платформа под ногами Че и О. Они стояли посередине круглого зала. Пол и купол потолка, вздымавшийся над ними, казалось, были сделаны из тонкого, чуть тронутого голубизной хрусталя, расписанного древними клановыми символами господ Че и тотемными знаками их Семьи. Черные иероглифы на небесно-голубом фоне. И мягкий золотистый свет, льющийся ниоткуда, словно сияние исходит от самого воздуха, наполнявшего ажурную полусферу зала Печатей.

– Зал Печатей! – сказал Че. – Сейчас тебе станет больно, но я думаю, ты выдержишь.

В Великих домах нет слабаков. Жемчужные господа приходят в мир, чтобы наслаждаться его щедротами, но всегда готовы к смерти и боли. Страдание они принимают с таким же божественным спокойствием, часто напоминающим обычное равнодушие, как и наслаждение. Впрочем, иногда изощренные эмоции жирных котов превращают одно в другое до тех пор, пока не стираются различия между тем и этим. Наверное, поэтому они и правят Аханской империей вот уже три тысячи лет.

«Ну, почти правят, – поправил себя Че, наблюдая за тем, как побледнела дама О, и как расширились у нее зрачки от упавшей на женщину нестерпимой боли. – Почти три тысячи лет…»

Капля пота стекла по виску великолепно державшей лицо дамы О, и женщина улыбнулась, то ли превозмогая страдание, то ли наслаждаясь им.

– Оно того стоило, – кивнул Че, подводя итог испытанию зала Печатей. – Идем!

Он снова взял ее за руку и повел за собой по незримому лабиринту, открывать тайны которого был не вправе. Она не являлась господином Че и не могла им стать даже при самом удачном стечении обстоятельств. Соответственно, и пути через Хрустальные чертоги ей не принадлежали. Впрочем, если все пойдет так, как задумано, все эти тайны очень скоро потеряют для них всякий смысл. Для него и для нее. Для обоих.

– Здесь небезопасно. – Разумеется, всего лишь эвфемизм, но на то и драконы, чтобы шаис[105] не рычал. Ши’йя Там’ра О все поняла правильно, другого Че от нее и не ожидал.

– Любопытное место.

Истинное речение, окрашенное легкой иронией.

– Особенно для непрошеных гостей.

– Случалось? – «искренно» удивилась Ши.

– Нет, разумеется, – усмехнулся в ответ Че, позволив себе чуть больше тепла в голосе, чем требовал разговор. – Но все когда-нибудь случается впервые.

– Что сказал тебе император?

Вопрос вызревал, как плод. Созрел и прозвучал.

– Что сказал тебе император?

Императив. Сожаление. Просьба не считать оскорблением.

– Что свадьба отменяется.

Констатация факта. Сомнение. Обещание.

– Почему? – Ши выглядела невозмутимой, но интонация не лжет. Особенно когда ее не скрывают.

– Без объяснений и без права на обсуждение, – коротко ответил Че, они как раз проходили каскад ловушек.

– Но ты знаешь причину, хотя и не должен о ней знать. – Не вопрос, Ши просто произнесла свою мысль вслух.

– Именно поэтому мы здесь, – согласился господин Че, втайне гордясь своим выбором. Такой умной женщины он еще не встречал. – Наберись терпения, Ши, мы почти у цели.

Они миновали мембрану-хамелеон, создававшую иллюзию глубины, и оказались в залитом мраком цилиндре внутреннего лифта. Он пришел в движение ровно через три секунды, которые потребовались системе безопасности на опознание двух держащихся за руки людей и блокировку внешнего контура. Мгновение-другое, волна ускорения, сменившаяся контрволной, и тьма уступила место холодному «белому» свету, льющемуся с обыкновенного плоского потолка. Помещение, в котором они теперь оказались, выглядело нарочито просто. Ровный квадратный пол, четыре стены, все, как и потолок, матово-белое.

– Два кресла! – потребовал господин Че, и тут же пол у стены справа от них вспучился и моментально сформировал два безукоризненных по дизайну белых кресла.

– Прошу! – Че подвел женщину к одному из кресел, и она села.

– Вина здесь нет, – объяснил Че, садясь рядом. – Водки тоже. Но если ты захочешь пить, я смогу предложить тебе воду.

– Я буду иметь это в виду, – кивнула Ши и вопросительно посмотрела на Че. Своего интереса женщина не скрывала, да и с чего бы ей было его скрывать?

– Что ж, приступим! Йя Шинасса, – назвал он имя автора. – «Семь дорог», первое издание.

Стена справа от него раскрылась и выпустила пюпитр-левитатор, на котором под прозрачным колпаком из металлкерамита лежала одна из самых старых книг в империи. Ее издали две тысячи девятьсот сорок семь лет назад в количестве двадцати экземпляров. Не печать, которая в то время уже использовалась повсеместно, а тиснение на коже. Дорого и долго, но зато и сохраняется на века.

– Это «Семь дорог» Йя Шинассы, – сказал господин Че, легким толчком пальцев отправляя пюпитр с книгой в полет по пустой комнате. – Ты ведь знаешь эти стихи?

– «Семь дорог сливаются в одну, – без улыбки, но с интонацией подходящего к ситуации удивления процитировала дама О. – Семь рек впадают в Холодное море…» Мне продолжать?

– Не стоит, но дело вот в чем. Ты знаешь, что лучшая поэма дышащего серебром и золотом Йя не оригинальное произведение, а всего лишь талантливый перевод?

– Перевод…

Любопытство, Удивление, Благодарность.

– Продолжайте, господин Че, вам удалось меня заинтриговать!

– Хорошо, моя жемчужная госпожа! – Че не без удовольствия принял условия новой игры. Легкий намек на фривольность позволял снизить драматизм ситуации, и это было хорошо. – Итак, книга!

Он подхватил подплывший к нему пюпитр и, приподняв колпак одной рукой, другой – взял увесистый том.

– Это первое издание, – он осторожно освободил серебряные зажимы и раскрыл книгу. – Таких книг осталось всего семь, но мой экземпляр особенно ценен. Йя Шинасса оставил в нем собственоручную запись. Вот смотри!

Под обложкой на первом листе форзаца действительно имелась довольно длинная запись, выполненная черной тушью в каллиграфическом стиле Косто, которым не пользовались уже больше двух тысяч лет.

– На каком языке он писал?

– На старогегхском, – пояснил Че, закрывая книгу и возвращая ее на пюпитр. – Он пишет, что рукопись первоисточника попала к нему во время войны с гегх, точнее, во время штурма столицы Фаров[106]. Он отмечает далее, что так и не узнал, кто был автором книги и как она называлась, но уверен, что это был свод древних сакральных легенд народа гегх. Разумеется, будучи аханком, Йя Шинасса не мог оценить книгу в контексте гегхских верований, тем более что и старогегхским языком он владел – по собственному признанию – не слишком хорошо. Однако ему понравились некоторые образы и сюжеты, представшие перед ним по прочтении рукописи, и он взял на себя труд передать их своим языком.

– Значит, нас интересуют не «Семь дорог», а та книга, которую перевел Йя Шинасса. – Дама О не только уловила главное, она еще и точно сформулировала вопрос. – Она сохранилась?

– Она нигде не упоминается.

– Но…

– Но существует. Книгу! – потребовал Че, не уточняя, какую именно книгу он желает получить. Однако Сокровищница господ Че в уточнениях и не нуждалась. Здесь хранилась всего одна книга, у которой не было официального названия. И она появилась через мгновение, покоясь на особом пюпитре цвета запекшейся крови.

– Полагаю, что это единственный сохранившийся экземпляр, – Че положил руку на прозрачный колпак, под которым покоилась рукопись, но открывать его не стал. – Представь себе, Ши, гегхские жрецы записывали свои тайны на обыкновенной бумаге. Это, к слову, объясняет и то, почему большинство их книг, даже те, что не были уничтожены во время завоевания, до наших дней не дошли.

– Но эта сохранилась.

– Эта сохранилась, – подтвердил Че. – Ее сберегли Эдлы. На севере королевства Ойг находилось графство Эдл. Почти все мужчины и женщины из рода Эдлов, как и из других знатных родов, погибли во время битвы на Легатовых полях[107], но старики и дети уцелели – во всяком случае, некоторые из них, – и даже сохранили за собой природные гегхские титулы. Вот кто-то из них и уберег книгу. А через триста лет последняя графиня Ай гель Эдл, происходившая от основной линии наследования, вышла замуж за господина Че…

– И книга перешла к вам.

– Да, – подтвердил Че. – Их род пресекся, поскольку ни один аханк не мог претендовать на титул графов Эдл, тем более если этим аханком был сам господин Че. Тем не менее книга перешла к нам.

– Дай угадаю! – Ши вдруг побледнела, чего Че вовсе не ожидал. Аханские аристократы обычно не краснеют и не бледнеют. От подобных реакций их отучают еще в раннем детстве. – Это ведь не случайно, что всех их звали на один манер? Ай гель Эдл, Ай гель Шай…

– Рыцарь Атр, Рыцарь Шаис[108]… Не случайно, но скажи-ка, О, что ты знаешь про Шаев?

– Только то, что одна из них вышла замуж за кого-то из моих предков. О приняли в себя кровь многих гегх, но Ай гель Шай были самыми знатными из них. Князья, на наш манер.

– Ну что ж, вот мы и подошли к самому главному. К тому, отчего Черная гора сочла возможным запретить наш брак…

* * *

Это была легенда. Очень древняя гегхская легенда, которую не помнил теперь уже никто. Ни гегх, лишившиеся из-за войн с аханками большей части своего наследия, ни аханки, несмотря на одержанную победу – а может быть, именно вследствие своего торжества, – оказавшиеся неспособными это наследие усвоить и сохранить. «Семь звезд», говорили гегх в древние времена, но имели в виду отнюдь не небесные светильники, а «небесных зверей» – Семь зверей Высокого неба.

И, разумеется, это была лишь одна из семи историй, которые рассказал высоким гегхским слогом Дэй Мейар по прозвищу Идущий в книге, названной «Семь дорог». По всем признакам, жил он, что называется, на заре времен, то есть тогда, когда правда и вымысел не имели четких границ, когда все еще случались чудеса, и когда «боги ходили среди людей».

Как и следует ожидать, именно в те времена – то есть на заре истории, – когда не были еще созданы ни королевство гегх, ни королевство аханков, жило большинство самых талантливых операторов Камней, которых в ту пору считали чародеями и колдунами. Имена большинства из них давно забыты, хотя след их легко читается на тропах истории, ведь именно тогда возникли среди аханков женщины Чьёр. Не остались в стороне, судя по рассказам Мейара, и гегх.

Военный вождь союза западных гегхских племен Нэн Фаар – прадед будущего первого короля династии Фар Кэйдана – попросил Кер Ноора, колдуна, что жил в лесах Десятины, помочь ему в борьбе с северными и южными союзами племен. Нэну нужны были герои, безупречные бойцы, способные повести за собой воев союзных племен и одержать решительную победу. Задача оказалась не из простых. Однако через сто лет и один день Кер Ноор сообщил внуку Нэна Бону Фаару, что чудо готово свершиться. Для этого вожди племен – а их в союзе было ровно семь – должны явиться в ночь Великого полнолуния на вершину холма Цук Йаар, что по-гегхски означает Корона Йаара, – и привести с собой своих тотемных животных. Гегхи и вообще-то были те еще затейники, если дело касалось примет и знамений, знаков и символов, но тотемные звери больших кланов – это отдельная история. Звери эти жили вместе с людьми и считались живым воплощением духов покровителей, оттого, вероятно, и семейные прозвища у гегх всегда были «звериными». Все кто не медведь, лиса или вепрь, обязательно звались сохатыми, гривой или копытом. Так что в ночь Великого полнолуния семь вождей, включая и самого Бона, пришли на холм и обнаружили, что за прошедшие годы Цук Йаар изменился самым решительным образом, так как на вершине холма стояли теперь семь больших Камней, образуя самую настоящую корону. Где колдун нашел эти Камни, как доставил их на место и как получил над ними власть, – так и осталось тайной Кер Ноора. А потом произошло чудо, о котором Дэй Мейар рассказывает настолько осторожно, что впору заподозрить его в намерении попросту скрыть правду. Взошла полная луна, говорит рассказчик, и колдун «обратился» к Камням…

– Что там произошло на самом деле, не знает никто, но как бы ни звали клановых вождей перед тем, как они взошли на Цук Йаар, наутро оттуда спустились Ай Гель Нор, Ай Гель Шай и Ай Гель Эдл… Рыцарь Барс, Рыцарь Атр[109] и Рыцарь Шаис… А еще рыцари Медведь, Волк, Тигр и Орел. Семь вождей, семь зверей, семь главных тотемов. – Че рассказывал историю, как она есть – без прикрас и ненужного драматизма. Говорил медленно, спокойно, опустившись на второй уровень выражения, не ведающий многозначности и двусмысленности, в первую его кварту.

– Красивая сказка. – Сомнение заставило О подняться до верхней границы третьего уровня, балансируя на тонкой грани между «глубоким» третьим и «высоким» – четвертым.

– Это не сказка. – Женщина это знала, но не хотела признать, и значит, Че должен был ей помочь.

– Когда ты коснулся пальцем моего виска…

Вопрос. Надежда. Смирение перед Судьбой.

– Я знаю, что ты это почувствовала…

Прости, но что есть, то есть.

– Ты?..

– Нет, – поднял открытую ладонь Че, – сам я своего зверя не выпускал. Но я твердо знаю, что он живет во мне. Мы знакомы, и он… Звери, Ши, отличаются от нас. Они другие. Чувствуют иначе и по-другому мыслят. Но они не лгут.

– Твой Атр почувствовал моего Шаиса?

– Разве нет?

Что ж, теперь дама О могла пересмотреть многое из того, что успела прочувствовать за время, прошедшее со времени их поединка.

– Страшное чудо, – сказала она после паузы. Голос ее звучал ровно, в глазах стыло равнодушное спокойствие ледников.

– Вопрос лишь в том, готова ли ты его принять. – Возможно, ему не следовало произносить эти слова вслух, но, с другой стороны, им предстояло – если, конечно, все-таки предстояло, – принять весьма драматическое решение. Причем так быстро, как только возможно, поскольку время теперь работало против них. Слова императора означали не конец, а лишь начало, и запрет на брак мог в конечном счете оказаться не самым страшным из всего, что уготовила им двоим Черная гора.

«Смерть или изгнание» – вот что пришло ему в голову тогда. Теперь он в этом уже не сомневался.

Смерть или изгнание… И Ши…

Глава 4

Крутой поворот

25 февраля 1930 года (Четвертый день второй декады месяца деревьев 2908), Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Дарья Телегина

Стильно… Изысканно… Но как-то все чересчур, если озвучить первое впечатление, так и не изменившееся за прошедшие дни. Тем не менее оно того стоило, если не привередничать. Такое ведь не то чтобы вообразить, с ганжой не нагрезишь. Любопытный опыт. Нерядовой…

«Каникулы удались!» – подумала она в полудреме, находясь в том чудном состоянии, когда балансируешь на грани и не знаешь, чего пожелать: то ли проснуться «к новым свершениям», то ли заснуть, наконец, и «видеть сны». Впрочем, выбирать не пришлось, на этот раз за нее все решили обстоятельства.

Курлыкнул зуммер коммуникатора, имплантированного в глубине слухового канала, и Дарья очнулась от грез.

«Ох, ты ж!» – Но все мы грешны, и, найдя себя в очередной раз в постели с Гретой, Дарья не стала ни психовать, ни «выделываться».

«Кисмет!» – решила она, любуясь грудью спящей женщины. Груди у Греты и в самом деле были изумительной красоты, высоко расположенные, изящно очерченные, «глядящие» вверх. И хотя госпожа Ворм печалилась порой, полагая их недостаточно «полными», Дарье они нравились. Ей они были «как раз по руке».

Слушаю! – проартикулировала Дарья мысленно, включая коммуникатор на прием, и отвернулась, переведя взгляд на панорамное окно, за которым в свете двух лун – Че и Аче – набегали на песчаный пляж неторопливые волны.

Княгиня?

«Помянешь черта…»

Господин Че?

Я полагал, что это код моего… – По-видимому, Че не решился назвать Марка своим братом, тем более произнести – пусть даже и мысленно – треклятое «Аче», но никакого другого имени он просто не знал. Марк при встрече не представился, так что получалось, ходить ему теперь в «инкогнитах».

«Мистер Икс», – усмехнулась Дарья, вспомнив виденный как-то в Дудинке водевиль.

Марк временно недоступен, – сказала она «вслух». – Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

Марк? Необычно, но благозвучно. – Голос в коммуникаторе был напрочь лишен интонаций. Система кодирования уничтожала все частные признаки голоса, индивидуальные маркеры, буквально все, что позволяло нарушить тайну личности. – Да, я понимаю, а тот – другой?

Она про вас даже не знает, – не без сожаления объяснила Дарья. Впрочем, собеседник ее сожалений оценить не мог. Они говорили на стандарте – универсальном языке, как раз и подходившем для такого рода общения.

Но вы знаете.

Вам нужна помощь. – Дарья даже сама себе удивилась. Как поняла? Откуда взяла? С чего вдруг? Но факт – поняла, и ни на мгновение не усомнилась в правильности своего нечувственного озарения.

Да, – подтвердил ее догадку господин Че. – Возможно, это вас удивит…

Какая помощь вам требуется? – Дарья не собиралась посередине ночи упражняться в куртуазности и прочих глупостях.

Мне требуется убраться с планеты… и из империи.

«Ну, ничего себе! – искренно удивилась Дарья, никак не ожидавшая ничего подобного от Смарагда империи. – Это у них что, семейное, что ли?»

Вас преследуют? – Вопрос напрашивался, да и в любом случае такие вещи всегда следует прояснять сразу.

Пока нет, но если затянем…

Понимаю, – остановила она объяснения господина Че. – Ограничения по времени? Багаж? – На самом деле, она уже проигрывала в уме варианты, и они у нее, к счастью, имелись.

«Не то чтобы в избытке, но…»

Нас двое. Время – не более суток. Багаж по возможности. До тонны включительно, – похоже, брат Марка умел изъясняться не только изысканно, но, если надо, то и по существу, что говорило о нем скорее хорошо, чем наоборот.

Ждите! – Дарья уже все для себя решила, и ей для этого советы Марка не требовались.

«Сам с усам!»

Я свяжусь с вами в течение ближайших двух часов, – закончила она разговор и отключилась.

– Грета!

Достаточно было произнести ее имя с интонацией, подразумевающей призыв, и женщина сразу же открыла глаза. Притом глаза у нее были ясные, словно бы и не спала.

– Излагай! – сказала, садясь в постели, и потянулась на кошачий манер.

Ну, что тут скажешь! Эту женщину невозможно было не любить. Тем более, как альтер эго Марка, любить которого стало для Дарьи так же естественно, как дышать.

– Ты знаешь, что у Марка есть брат? – спросила Дарья для разгона.

– Теперь знаю. – Грета не глядя взяла из-за спины – с изголовья кровати – портсигар и щелкнула замком. – Продолжай!

– Его надо срочно эвакуировать с планеты и затем вывезти за пределы империи! – Дарья тоже взяла пахитоску и, прикурив от крошечного файербола, – она научилась их «зажигать» совсем недавно, – протянула «кусочек перегретой плазмы», плавающий над ее ладонью, Грете. – Прикуривай!

– Спасибо! Какой у него статус? – Грета выпустила дым через ноздри и хищно оскалилась, демонстрируя, что по-прежнему наслаждается жизнью во всех ее проявлениях.

– Принц империи. – Дарья решила, что вдаваться в подробности было бы в нынешней ситуации несколько избыточным, и ограничилась компромиссом.

«Принц? Ну, вроде бы так и есть!»

– Ну, я где-то так и думала… – кивнула Грета. – Как скоро?

– Он сказал, максимум сутки. И он не один.

– Не один, это двое или больше двух? – деловито уточнила Грета, умевшая одинаково красиво отдыхать и работать.

«Талант не пропьешь!»

– Двое и багаж… Я думаю, нам потребуется помощь Легиона.

– Да нет… – задумчиво протянула Грета и стряхнула прямо на пол сизый пепел с кончика пахитоски. – Необязательно. Даже лучше без них! У них ведь, Дари, свои интересы, а у нас свои. Не стоит одалживаться, да и секретами делиться не стоит тоже.

– Снять их с Килинга на шлюпке и подобрать на выходе с Курорта? – предположила тогда Дарья, принимая совет Греты с полным пониманием.

– Зачем? – пожала тонкими плечами та и улыбнулась. – Сегодня четвертый день декады, ведь так?

– И что это нам дает? – не поняла Дарья.

– Завтра, по плану, «Лорелей» перемещается в систему Затша[110], – объяснила Грета и подняла руку открытой ладонью вперед. – И не спрашивай, ради бога, отчего ты не в курсе! Я просто забыла тебе сказать. Просто. Забыла. Увлеклась. Извини!

Ну, что с ней делать? Такова Грета Ворм: хороша в постели, идеальна в деле, особенно если дело пахнет кровью, изысканна, брутальна, но… Забыла. Увлеклась…

«Ладно, проехали!»

– Почему Затш? – спросила, сделав вид, что «ничего особенного не произошло».

– Мы снова зафрахтовались, чтобы пустыми не возвращаться. Да и место хорошее. Я имею в виду пункт назначения. Тебе понравится… – На губах Греты возникла мечтательная улыбка. – А на Затше мы принимаем груз. И заодно забираем Сабину, Птицелова и Вателя. Они как раз на Затше сейчас.

– То есть мы их сами перевозим, своим транспортом? – поняла Дарья.

– Согласись, это лучший вариант!

– Да, Гретхен, – согласилась Дарья, – умеешь ты операции планировать!

«Особенно когда ты знаешь то, чего не знаю я!»

Но она промолчала. Похвалила, поскольку, как ни посмотри, было за что, а о том, что и сама смогла бы, располагай в нужное время необходимой информацией, говорить не стала. И Грета, и Марк порой забывали, сколько ей на самом деле лет, и какой у нее за плечами опыт. Впрочем, это Дарью не задевало. Наоборот. Всегда полезно иметь кое-что про запас.

– Ты бы тоже смогла! – Грета смотрела ей прямо в глаза. Не лукавила. Не «наводила мосты». Говорила трезво, оценивала по существу. – Я просто едва тебя не подвела. Прости!

– О чем ты? – Разумеется, Дарья знала, «о чем», хотя и удивилась, если по совести, неожиданному повороту разговора.

– Я не довела до тебя всю имевшуюся в моем распоряжении информацию, и ты не смогла построить наиболее оптимальный план. А если бы меня сейчас не было рядом? Марк ведь тоже не в курсе…

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Зейтш, империя Ахан, планета Зайтш

Грета Ворм

Планирование операций – необходимая рутина. Ты можешь это дело не любить, но делать обязан. Ведь зубы чистить тоже многим не нравится. Однако чистят. Так же и Грета: терпеть не могла «строить планы», предпочитая жить мгновением, импровизировать на ходу, писать сразу набело. Но жизнь так устроена, что «по моему хотению» если и случается, то редко, и совсем не так, как надо. Поэтому Грета не противилась, когда Дари взялась «отмерять и взвешивать». Следовало признать, их девочка оказалась настоящим штабным гением, и маршрут построила так, что каждый следующий шаг являлся логическим продолжением предыдущего, и не абы как, а ровно так, как следует, и, разумеется, там и тогда, где и когда предписывалось планом. Блестящая работа. Шедевр логистики. А если учесть то простое обстоятельство, что все это делалось в дикой спешке, в чужом мире и при остром дефиците ресурсов, Дари полагались не только дифирамбы, но и овации. Одна беда – не верила Грета во все эти гитики. И потому, планируя операции любой степени сложности, всегда закладывала в планы «десять процентов на удачу» и еще десять на «тотальную непруху». И ни разу не ошиблась. Не промахнулась и на этот раз.

Едва сошли с челнока в Тантре Аз Вейдра – коммуникационном центре агломерации Залив Шва, сердце ворохнулось в груди, и Грета разом вышла на режим «товсь». Еще не боевой транс – никакой организм такого долго не выдержит, – но уже очень близко к тому, что в других мирах и временах достигается только с помощью продвинутой боевой фармакологии. Однако Грете берсерковские штучки, все эти «грибочки вареные» и прочие ужасы военно-полевой химии были без нужды. Она сама себе была и аптекой, и медсестрой.

«Девка в татушках… – определила Грета, углядев ту суку в панорамной проекции-отражении, возникавшей на мгновение – два каждые семнадцать секунд в центре колоссального зала прилетов. – Вот же бл…!»

Она засекла слежку без единого повода, на одном голом вдохновении, потому что «наружка» оказалась не просто классная, а такая, что от восхищения дух захватывало. При других обстоятельствах и в другом настроении Грета бы обязательно понаслаждалась. Минут пять или десять, но потом все равно грохнула бы курву к чертовой матери. Однако, на свою удачу, она всегда точно знала, когда можно позволить себе психануть, а когда – нет. Сейчас было нельзя, и Грета настроилась «терпеть и выжидать», отправив свой «маниакально-депрессивный синдром» куда подальше.

– Я бы выпила, – сказала она мечтательно и рассеянно обняла Дарью, скользнув пальцами по роскошному бедру подруги. Приходилось надеяться, что местные филера не знают азбуки Морзе и не поймут, чем на самом деле заняты ее пальцы. А пальчики-то не только ласкали, они «шептали» по-италийски, рассказывая Дарье всякие ужасы на тему шпиков голимых и прочих хвостов и теней.

– А что! – тут же откликнулась «их девочка», проявив замечательный, чисто аханский энтузиазм. – По чашечке сахарной водки, а?

Говорила она при этом на Ахан-гал-Ши и говорила хорошо. Без акцента, но на грубоватом и прямолинейном втором уровне выражения, на каком, судя по вводным данным, и стала бы говорить провинциалка из массовки.

– Сахарной? – засомневалась было Грета. И то сказать, метаболизм у простого народа на Зайтше и в окрестностях не так, чтобы сильно отличался от родных пенат. Так что чашечка-другая – граммов сто пятьдесят на круг – семидесятиградусной водки, напоминавшей по вкусу мексиканскую текилу, и девушки будут готовы на всё, даже на содомский грех. Но, с другой стороны, две свободные аханские женщины на вакациях могли себе позволить и не такое. Империя за долгую свою историю видела всё. Ее ничем не удивишь.

– По чашечке и в постельку! – хихикнула в ответ Дари, взяв Грету за подбородок, и «аки хищник в таёжных дебрях» плотоядно облизнулась, заглядывая любовнице в глаза и семафоря между делом кончиками пальцев как раз под скулу:

Вижу двоих и еще что-то… под самым куполом.

«Под куполом?!»

Матово-голубой купол зала прилетов вздымался метров на восемьдесят, а то и больше. Иди разгляди парящую в сияющей вышине, наполненной движением коммуникационных линий, проблесками рекламы и разворачивающимися тут и там «свитками» графических сообщений, крошечную хреновину с хитрой оптикой!

«Эк, они нас!»

Получалось, не случай и не совпадение, а организованная по всем правилам операция.

«Двое и дистанционное наблюдение… И как же ты их засекла?»

Сама Грета по-прежнему видела только высокую смуглую девицу с бритой наголо и разукрашенной черными и красными татуировками башкой. Дерьмовая маскировка, казалось бы. Но Грета не сомневалась, татушки убираются на раз. Или меняются. Или то и другое, и парик один или несколько захованы где-то на теле или в неброской, но элегантно сидящей на женщине одежде – и вот вам уже немереное количество образов. Платье-то у суки тоже, поди, «мутирует».

– Здесь где-нибудь или до гостиницы подождем? – спросила она, как бы соглашаясь.

– Я хочу тебя прямо здесь, прямо сейчас! – не отпуская подбородок Греты, оскалилась Дари.

Поднимаемся на седьмой уровень…

Она «клюнула» Грету сверху вниз – благо рост позволял – и впилась в губы. От поцелуя даже сердце сбоило – такой это был поцелуй, – но рука Дари не молчала.

Там проекции идут волнами прямо через торговую улицу… И оптика глючит… И… и программное обеспечение говно!

Грета прямо-таки обалдела. И от поцелуя – ну, это как бы само собой, – но больше от невероятной Дарьиной осведомленности.

«Откуда же ты это можешь знать?!» – подумала она едва ли не с оторопью, борясь между тем с возбуждением, зажегшим огонь внизу живота.

А рука Дари переместилась ей на горло. Щекотнула…

Там есть бутик с привидениями…

Соскользнула на грудь…

Называется «Йёсгжай»…

Сильные пальцы чуть сжали сосок.

Уйдешь через верхнюю дверь…

Дари разорвала поцелуй, отстранилась, не убирая руки…

Купишь одежду и вызовешь Карла. Не спорь! – Улыбнулась, не переставая смотреться в глаза Греты.

Пусть Карл найдет любовников и ведет их на точку.

А ты? – спохватилась Грета, сжимая в «объятиях» бедра любовницы.

Обо мне не волнуйся. Одна я выберусь.

– Идем, а то мало не покажется! – Голос Дарьи просел и охрип. Никто бы не усомнился, о чем она грезит. – Ну, девонька! Ну!

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Зейтш, империя Ахан, планета Зайтш

Дарья Телегина

Ей просто немерено повезло. Им обоим. Или всем четверым.

«Вернее, шестерым», – поправилась она мысленно, скоренько подсчитав всех прикосновенных к их непростому делу.

Выходило, шесть. И всем им – сколько ни есть – помог Камень. На самом деле, крошечный «камешек», запрятанный в узкий, вытянутый в длину медальон, примостившийся между чьих-то огромных сисек. Главное, сиськи эти оказались в нужное время в правильном месте, в зале Прилетов коммуникационного центра агломерации «Залив Шва». Стечение обстоятельств, и все-таки…

Дарья уже знала, если случилось пообщаться, самое лучшее – это быть прямо рядом с Камнем. Совсем хорошо, если имеет место еще и зрительный контакт, потому что сами Камни между собой связаны как-то так, что им расстояние не помеха. А вот с Дарьей они могут «говорить», только если она поблизости. Ну и, разумеется, коли захотят. Но в этот раз снизошли. Даже просить не пришлось. Едва только засекла хвост, а Камень – вот он. Уже шепчет ей прямо в мозг, и не абы как, а все, что нужно и даже сверх того.

Вообще-то Дарья о своих «шашнях» с Камнями не распространялась – даже Марку ничего не рассказала, – считая, и не без причины, свои отношения с волшебными вещами Древних личным делом Дарьи Телегиной. Возможно, кое-что знал об «этом деле» Егор Кузьмич. Вернее, мог догадываться. Но и всё. Больше никто. Так что и местные – кто бы они ни были – ничего о ней знать не могли. Вернее, не должны были, но «камешек» на этот счет имел «собственное мнение».

«Черная гора?» – удивилась Дарья, когда это странное название всплыло из ниоткуда – ну, не из памяти уж точно, – в ее напряженном по случаю обнаружения слежки сознании. Но Камень ей даже удивиться по-настоящему не позволил, впихнув куда надо всю актуальную информацию, при этом ловко привязав неизвестные ей ранее факты ко времени и месту, так чтобы и опасности, исходящие от Ордена, стали очевидны, и причины внезапного интереса к ее особе обозначились. Слежка-то была организована именно за ней, за Дарьей Телегиной, как бы она ни прозывалась здесь и сейчас, нося липовую личину симпатичной, но недалекой провинциалки. И коли так, дело принимало нешуточный оборот.

С ней – с ними – бодался сейчас древнейший монашеский орден империи, плотно встроенный в аханскую цивилизацию, вросший в нее и сросшийся с ней за три тысячи лет так, что и захочешь, кровью умоешься в попытках отделить одно от другого. И этот монстр, обладающий мощью, сопоставимой с возможностями нехилого аханского государства, и, похоже, владеющий секретами древней магии, в том числе и такой, что напрямую связана с силами, заключенными в Камнях, монстр этот неожиданно – и с чего бы это вдруг? – заинтересовался скромной особой Дарьи Телегиной.

«Сойсшерст!» – Слово поднялось из памяти, словно бы так и надо. Тем более что Дарья его уже слышала, и не так чтобы очень давно. Тем не менее это была все-таки подсказка. Слово возникло ровно тогда, когда сформировался вопрос.

«Сойсшерст… – повторила она мысленно, стараясь не потерять из вида знатную путешественницу, таскающую на теле настоящий „волшебный талисман“. – Открывающий дверь, говоришь? Ключ?»

И в этот момент система безопасности коммуникационного центра сыграла тревогу. Впрочем, если бы не Камень, Дарья об этом вряд ли бы узнала. В лучшем случае заметила бы кое-какую суету, но и только. Но не то сейчас. Камень открыл ей доступ прямо в систему, и Дарья не просто услышала «аларм», она его увидела во всех грязных подробностях.

«Молодцом!»

В последний раз система наблюдения зафиксировала Грету семь «с копейками» минут назад. Женщина вошла на торговую улицу, дважды удачно вынырнула из накатывающих волн проекции и исчезла. Система слежения отметила сбой в модели ожидания спустя двадцать две секунды, но к этому времени Грета уже покинула «садок рыболова». И чтобы попытаться найти ее в ближайших окрестностях, просматриваемых, как тут же выяснилось, всего лишь на жалких сорок три процента, потребовалось еще пять минут, поскольку система надеялась компенсировать возникающие пространственно-временные лакуны за счет перекрытия ближайших к ним территорий. Но здесь, как и в шахматах, с каждым новым ходом множилось количество вероятностей. Соответственно возрастало давление на мощности, которые ведь не одними поисками беглянки были заняты, и, в конце концов, «награда нашла героя» – сработал баг в программном обеспечении, и все сразу посыпалось.

«Набат!» – заорала система, и Дарья ее услышала, как если бы в колокол громкого боя били прямо у нее в голове. Не слишком приятно, но зато более чем эффективно.

«Сорвалась! – отметила Дарья с удовлетворением, имея в виду Грету, которая как раз в таких острых ситуациях и раскрывалась по полной. – Ищи теперь ветра в поле!»

И то сказать, ищут-то женщину, а ее и след простыл, потому что, если отрыв произошел пять минут назад, то уж верно сейчас где-нибудь на выходе из коммуникационного центра перемещается никому не знакомый и никем не разыскиваемый высокий хорошего сложения мужик.

Между тем «знатная путешественница», имени которой Камень так и не назвал, поднялась на двести семьдесят седьмую платформу и загрузилась в болид континентального экспресса.

«Вот же черт!»

Но делать нечего, не полезешь же в «арендованный частным лицом» болид!

Храм Айна-Ши-На на горе Камхор, – Камень ее понял и ответил раньше, чем стартовал болид. – Сто тридцать девятая платформа. Отправление через девятнадцать минут.

Странно, но на этот раз Камень словно бы произнес эти слова ей в ухо. Во всяком случае, ощущение было именно таким: не образ, смысл или чистое знание, вложенные в мозг в готовом виде, а мысль, «озвученная» в речи. Как если бы шепнули в ушной телефон или еще что в этом же роде.

Болид плавно отошел от платформы и, резко набрав скорость, исчез из вида.

Сойсшерст, – напомнил Камень, улетая в неведомую даль. – Подумай об этом, дитя!

«Сойсшерст… что ж!» – Дарья решила, что раз уж ничего с этим пока не сделаешь, слежку можно игнорировать. А вот советы Камней игнорировать не стоило.

Она по-прежнему не знала, что они такое и чего добиваются, если, разумеется, у этих странных вещей могли быть собственные цели и мотивы. Были ли они не только всемогущи, но и разумны? Сложно сказать. У нее на родине еще лет двадцать назад многие считали негров и самоедов животными, лишенными души и человеческого интеллекта. А теперь вон Глебов утверждает, что слоны и дельфины разумны в той же мере, что и люди. Так отчего бы и не машина? Камни, – с этим своим «А вот и мы!» – напоминали Дарье бога из машины. Неведомые, непонятные…

«Могущественны, таинственны и неисповедимы… – согласилась она с внезапно возникшим образом. – Боги и есть!»

Но отчего тогда эти боги взялись помогать именно Дарье? Пятьдесят лет жила сама по себе, и никому вроде бы была без надобности, и на тебе! Но, возможно, все дело в том словечке, о котором напомнил Дарье Камень. «Сойсшерст» на языке чибир означает «открывающий двери», «отпирающий замки», «ключ» и «отмычка» и еще много чего в том же роде. Однако – и это показалось Дарье весьма существенным – чибир, что в дословном переводе означает «человеческая речь», являлся родным языком нагорья Аббейза на планете, оставшейся в истории галактики под именем Дайшер. Где находился этот Дайшер, никто теперь точно не знал, но одно очевидно: именно с нагорья Аббейза началось строительство галактической империи вейгаров. История давняя и смутная. Вейгары правили галактикой – если правили, разумеется – семьдесят тысяч лет назад. Вернее, где-то тогда – семьдесят тысяч лет назад – править перестали. И вот что любопытно, говорили они на чибир и на нем же писали. И…

«Опаньки!»

Мысль пришла ровно в тот момент, когда Дарья заняла место в болиде, следующем к храмовому комплексу на горе Камхор. На чибир в его позднем варианте, который Дарья знала еще с тех пор, как Камни помогли ей справиться с «детским кризисом», словом Сойсшерст обозначалась еще и довольно редкая и крайне авантажная в покойной ныне империи профессия – «Звездный шкипер».

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Зайтш, империя Ахан, планета Зайтш

Карл Мора

Этот трюк они освоили еще лет тридцать назад. Собственно, как только произошло осознание случившейся с ними метаморфозы, так сразу же и задумались над простым, но крайне актуальным вопросом: как обеспечить плавность Перехода, его преемственность и естественность, и самое важное – безопасность Матрицы? Матрицей – идея принадлежала Марку – решили называть свою основу: тот сплав плоти и духа, из которого Великий Гончар научил их «вынимать» самих себя, создавая в вещном мире каждого в отдельности и всех вместе.

Великий Гончар – крупный Камень, похожий на глыбу серовато-желтого ракушечника, сделал главное. Он позволил воплотиться в материальную реальность психическому феномену «тройственного сознания». Все остальное лежало вне его компетенции, или попросту его не интересовало. Во всяком случае, так объяснил это равнодушие оператор Камня Скредж.

– Учиться взаимодействовать в новых условиях вам придется самим, – сказал он, провожая Марка «на выход». – И примите к сведению, мой светлый господин, что ни одежда, ни аксессуары к телу не прилагаются…

Ну, нет так нет. Они и раньше не раз оказывались в непростых ситуациях. Выживали тем не менее. Нашли выход и на этот раз. Поэтому, когда Карл «очнулся от сонных грез» в бетонном стакане аварийного амортизатора системы Главного Компенсатора Тантры Аз Вейдра, он имел на руках простенький набор одежды для худощавого, но крепкого мужчины под метр девяносто, деньги наличными – немного, но вполне достаточно на первый случай, – два обезличенных платежных инструмента, заменявших в империи кредитные карты, метательный нож, замаскированный под дамскую брошь, и кучу вещей Греты, от которых следовало избавиться. О том, что времени на раскачку нет, Карл узнал из «послания», оставленного самой Гретой. Послание содержало кусок личных воспоминаний госпожи Ворм за последние полчаса и короткую, но внятную инструкцию, как бы отпечатанную на старой пишущей машинке с ручным переводом каретки. Голубоватая бумага стандартного формата, черная краска, чуть стертая печать. От «письма» пахло духами Греты и типографской краской. Весьма удачное сочетание маркеров. Яркий образ, предельно лаконичный, но недвусмысленный текст.

В сумочке Греты нашелся нелегальный утилизатор-распылитель, так что еще через минуту в стакане амортизатора не осталось никаких следов женщины, посетившей его несколькими минутами раньше, а мужчине и скрывать было нечего. Залез в бесхозное и не просматриваемое системой безопасности помещение, выкурил трубочку с запрещенной к употреблению на Зайтше смесью и пошел дальше. Ну, так и было: выкурил и пошел. Прошел через несколько пустых коридоров, чувствуя, как наркотический демпфер успокаивает взбаламученную Гретой нервную систему, миновал две шахты с «подскоками», нырнул, подгадав к рекламной волне, в сияние проекции и пошел себе дальше. Не человек, не личность. Всего лишь часть толпы…

Карл растворился в потоке, как умел он один. Напрочь. Совсем. До полного исчезновения, как, впрочем, и задумывалось. Потеряв индивидуальность, он слился с фоном и не существовал как личность целых три часа. Но возник из небытия как раз тогда, когда посадочный модуль третьего класса, а на самом деле убогий челнок с едва живыми компенсаторами инерции, не оторвался от стратосферного крыла и не рухнул – едва ли не в буквальном смысле этого слова – вниз к приемному комплексу коммуникаций бюджетного курорта Суо в долине одноименной реки. Посадка, несмотря на то что их пару раз все-таки тряхнуло, прошла штатно, и девяносто семь счастливых отпускников потянулись от все еще попыхивающего жаром челнока к площадкам для флаеров.

«Неуместная экономия, – отметил Карл, окончательно возвращая себе индивидуальность. – Следовало подвести рукав с кондиционированным воздухом и самодвижущимся полом. Деньги небольшие, но люди бы это оценили!»

Он прошел вместе с остальными «счастливцами» к терминалу Агута и загрузился во флаер.

«Хороша!» – отметил он мимоходом.

Молодая женщина с черными, как вороново крыло, волосами, высокая, стройная и смуглая, как квартероны Карибских островов, села в кресло на два ряда впереди. Увы, у нее имелся спутник – скорее всего, муж – и трое детей, а Карл, как назло, был в деле.

«Еще одна упущенная возможность…»

Как ни странно, даже при том, что он не испытывал никаких эмоций, воображение у Карла было хоть куда. И сейчас он живо представил, как имеет «квартеронку» в зад, но не испытал даже тени разочарования. Половое влечение уступило – «по логике вещей» – основной цели поездки, и Карл смахнул возникший было образ в утиль. У него были сейчас дела и поважнее. А женщины… Что ж, женщин, как всегда, было куда больше, чем ему требовалось. Много больше.

Карл покинул флаер на девятой станции и сразу – едва вступил на платформу – понял, что успел буквально в последний момент. «Любовников» явно искали и вот теперь, прямо на глазах Карла, обкладывали, создавая внешний периметр. Несколько разномастных флайеров тут и там, пара-другая мужчин и женщин, занятых какими-то как бы совершенно посторонними делами, но Карл сразу узнал «этот неповторимый почерк». Рисунок «оперативного вмешательства» трудно не узнать, кто бы и где бы ни занимался этим проклятым делом.

Карл не торопясь и словно бы в задумчивости подошел к торговому автомату, всунул в углубление идентификатора свой анонимный платежный инструмент и набрал код. Бутылка воды и порция «зайтшанской горечи». «Горечь» являлась одним из двадцати девяти разрешенных на Зайтше нейростимуляторов, и здоровый мужик, покупающий ее прямо на перроне станции, явно намылился посетить один из ненавязчиво рекламируемых «внешней подсветкой» борделей. Лупанариев же на курорте оказалось, как и следовало ожидать, «до хрена, и больше». Оживленное место, одним словом, но и мужик, приехавший на отдых без бабы, туда первым делом и двинет. Психология, однако.

Карл проглотил «горечь» – она напоминала по вкусу хину, – запил водой и занялся делом. Откладывать было некуда, да и незачем. Поэтому Карл уронил бутылку и, рванув с места на максимальной скорости, вырубил трех агентов неизвестной ведомственной принадлежности даже раньше, чем они поняли, что происходит. Впрочем, и после этого невероятно успешного броска на ногах оставались еще двое – мужчина и женщина, – и они наверняка успевали поднять тревогу. Тем не менее это было лучше, чем ничего, и совсем неплохо для начала.

«Алилуйя!» – подумал Карл, вполне осознанно копируя декадентский стиль Греты.

«В Бога, в душу, мать!» – а вот это была уже Дари и ее сибирский опыт. С этим кличем ходила в бой пехота Тартарской Народно-Освободительной армии. Еще они кричали «ура», но Карлу это слово отчего-то не нравилось. Поэтому все-таки «В Бога, в душу, мать!» И понеслось!

Удар стопой ноги в гортань и вообще-то штука неприятная, но если нанести его мыском – на скорости и с соответствующей силой, – можно не только убить, но и голову напрочь снести. Особенно если обувь правильная. Но обувь у Карла была так себе, поэтому мужчину он не обезглавил, хотя и убил на месте. Не то с женщиной. Агентесса оказалась той еще оторвой. Парировала три удара подряд и сама дважды едва не добралась до Карла. Причем не абы как, а стильно, уверенно и крайне опасно. Он ее выпады буквально на теле поймал. На своем. Еще полдюйма и всё! Сломала бы грудину или плечо. Такая вот крутая баба. Карл с ней мудохался минуты полторы, что для него было уже «за гранью добра и зла», но все-таки уделал. Вбил средний палец в солнечное сплетение, выдернул, уходя от контратаки, стряхнул кровь, и увидел, как теряет цвет лицо женщины. Еще не мертва, но уже в пути. С разорванной диафрагмой и пробитым легким… Если поспешить, можно и вытянуть, но это при условии, что она действительно успела «протрубить в горн». Тогда и «кавалерия» в пути, и «скорая помощь», и плюшки с повидлом…

Карл, не останавливаясь, бросился через площадь к Тридцать третьей линии, где в павильоне «Белая Магнолия» на пересечении Тридцать третьей с Двадцать шестой как раз и квартировали «любовники». Оба два. И один из них…

«Могу ли я считать его своим братом?» – Вопрос философский, один из тех, что так любил Карл. Одна беда, времени обдумать его как следует не оставалось.

Карл пролетел улицу, едва касаясь ногами земли, взлетел – где-то в районе двадцатых номеров – вдоль стены очередного павильона, благо было за что цепляться, и понесся по плоским крышам, перепрыгивая на ходу неширокие перпендикулярные улицы-линии. Ему следовало поторопиться: еще немного и загонщики узнают, что периметр прорван, и значит, он должен был вывести «любовников» «за флажки» раньше, чем капкан захлопнется.

Ситуация сложилась острая, но не безвыходная. Тем более братец и его дамочка тоже не дремали. Услышали шум или почувствовали что-то, но выбрались на крышу как раз тогда, когда Карл достиг «Белой Магнолии».

Я свой! – Этот их охотничий язык был неплохим изобретением, хотя его применение и ограничивалось дистанцией прямого видения. – Грета, Марк, я. Вы понимаете?

Да, – прожестикулировал высокий, хорошо сложенный мужчина, которого Карл опознал по изображениям из светской хроники. – У нас проблемы…

Я в курсе! – остановил объяснения Карл. – Следуйте за мной!

Он развернулся было, чтобы побежать на запад, но тут же, словно она специально подгадала, в ушном телефоне возник голос «их девочки».

– Идите на север-северо-запад, – сказала она без предисловий. – В районе Одиннадцатой улицы на крыше десантный бот армейского образца. Пилота я отключу, оперативников делайте сами. Их двое и где-то бродит третий.

Получалось, что Дари не только знает все подробности – даже те, которых не могла знать физически, – но и обладает некими невероятными здесь и сейчас возможностями, обсуждать которые было, однако, не время.

За мной! – повторил Карл и побежал.

Он не стал предлагать помощь, поскольку «любовники» несли свои немалых размеров рюкзаки без видимых усилий.

«Килограммов по сорок пять – пятьдесят, – прикинул Карл, имевший известную склонность к точным данным. – Аханки, из аристократии… Должны выдержать».

– Возьми немного на запад! – приказала Дарья, и точно – теперь «от лишних взглядов» их пробежку прикрывали росшие на крыше одного из домов кусты роз.

«Она нас видит?» – Карл перепрыгнул через очередную поперечную улицу и, перекинув в левую руку захваченный в бою с женщиной-оперативницей полицейский разрядник, достал оставленный Гретой метательный нож. Маленький, узкий, похожий на ювелирное украшение, он был все-таки боевым металлкерамитовым ножом. Острый как бритва, хорошо сбалансированный, приспособленный под бросок пальцами, которым, разумеется, помогала вся кисть. Если тело не защищено броней, метров с двадцати пробьет насквозь.

– Огибай кусты слева! – похоже, Дарья их действительно видела и вела наверняка. – Дальность прямой видимости на последнем броске будет восемнадцать метров. Близнеца пошли направо. У него десантный разрядник. У женщины тоже… Успехов!

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Храм Айна-Ши-На на горе Камхор, империя Ахан, планета Зайтш

Дарья Телегина

Комплекс на горе Камхор поражал воображение и конкурировал на равных с любым из великих храмов Ахана. Разумеется, Зайтш провинциальная планета, а не столичная. Но в свое время именно в районе горной гряды К’хор Айна Ам Н’а – что на староаханском означает Длань Доброй Богини – высадились первые разведчики-аханки. Это случилось около двух тысяч лет назад, и именно тогда на западном склоне Камхора был возведен первый молитвенный дом. Теперь там, в Воротах Судьбы – пропилеях, образованных двумя крытыми колоннадами, – меж портиком Низких истин и портиком Высоких устремлений, начиналась Тропа Восхождения. Проходя через двенадцать врат Постижения, череда гранитных лестниц устремлялась к вершине, где и располагался главный храмовый комплекс. Следовало, однако, иметь в виду, что на каждом из двенадцати уровней, или Ступеней, как назывались террасы, вырубленные в склонах Камхора, имелись и свои храмовые комплексы: молитвенные дома с алтарями, посвященными тем или иным воплощениям богини, библиотеки и сокровищницы, малые и большие храмы, странноприимные дома и хозяйственные постройки. За долгие века, охватывая гору террасными кольцами и распространяясь уступами вверх и вниз, то есть заполняя пространство между Ступенями, здания из мрамора и гранита, перемежающиеся садами, парадными площадями и колоннадами, бассейнами и прудами, монументами и лестницами, одели склоны горы в вычурно прекрасные покровы Величия от основания до вершины.

Особенно хорош оказался «вид сверху» – из точки, расположенной на пятьдесят семь метров выше оконечности шпиля главного храма Айна-Ши-На и удаленной на триста пятьдесят метров на северо-запада от него. Камень то ли сгенерировал изображение наподобие того, как это делают вычислители, то ли показал Дарье снимок, выполненный кем-то другим, скажем, с летящего флайера, но в то же время суток и при сходной погоде. В любом случае вид на храмовый комплекс горы Камхор впечатлял. Дарья так и сказала. Вернее подумала.

«Впечатляет!» – решила она, отслеживая «краем глаза» перемещения Карла и компании и эволюции сил перехвата.

Почему вы мне помогаете?

Вопрос без ответа. Исключительно для успокоения совести.

– Стрелок слева! – подсказала она Карлу, выходя из-под крон деревьев маленького парка.

– Господин Ватель, будьте любезны ускориться! – Она ступила на плиты лилового мрамора и пошла к портику, образованному двумя рядами черных восьмигранных колонн. – Карл, вам надо уходить. Флайер с подкреплением в пяти минутах лёта.

Почему вы мне помогаете? – Она видела все, что происходило в долине реки Суо, в трехстах километрах к западу. Знала всё обо всех. Буквально чувствовала сложившуюся ситуацию, и не просто так, а в динамике, в развитии и эволюции, и в изменчивом контексте обстановки в системе Зейтша.

Почему? – Не ответят, а жаль.

Между колоннами было прохладно. Сгущались сумерки, становились сильнее ароматы цветов. Где-то в отдалении мужской хор исполнял на три голоса песнопения Светлой богине.

– Командарм!

– К вашим услугам, Дарья Дмитриевна!

– Вы?..

– Не волнуйтесь, ваше высочество! – хмыкнул откуда-то из космоса Егор Кузьмич, – мы идем строго по графику.

«Дай-то Бог!»

Окно три минуты. – Не мысль, не сообщение, чистое знание, всплывшее в сознание буквально ниоткуда. – Приказ – взять живой.

Ни настроения, ни чувства. Ни намека на интонацию. Безупречная в своем совершенстве объективность: констатация факта, ничего более.

Почему вы мне помогаете? – В очередной раз спросила Дарья, и неожиданно получила ответ.

Ты сойсшерст.

Опять двадцать пять!

Вы помогаете мне, потому что я способна к звездной навигации? – попыталась «докопаться» Дарья.

Неправильное определение, – ответил Камень. – Навигация в пространственно-временном континууме. Навигация через манипулирование потоковыми энергиями. Доступ к фокусным репрезентациям. Доступ к пятимерным разверткам…

А в следующее мгновение Дарья чуть не умерла от обрушившегося на нее потока формализованного знания. Удар был такой силы, что у нее потемнело в глазах и подкосились ноги. Она упала на колени, слепо шаря руками перед собой в поисках какой-нибудь опоры. Сжало виски, и боль, нестерпимая, испепеляющая боль пронзила все ее тело.

«Я умираю…»

Ты жива.

И в самом деле, Дарья все еще была жива. Ее вывернуло, но тут же и отпустило. Она стояла на четвереньках под портиком одного из многочисленных храмов комплекса Камхор. Перед глазами мельтешили черные мушки. Во рту было мерзко. На мраморных плитах перед ней растекалась неаппетитная лужа ее собственной блевотины.

«Крепко они меня…»

Ты хотела понять.

«Я хотела понять», – согласилась Дарья, с трудом поднимаясь на ноги, и тут же всполошилась.

Сколько прошло времени?!

Девять целых и пятьдесят семь сотых секунды.

Надо же, они учитывали даже реальные ограничения человеческого восприятия, скоростей и локальных законов физики. В той ситуации, которую взялась разруливать Дарья, отрезки времени, измеряемые дольными единицами, меньшими, чем миллисекунда, были нерелевантны. Вот они их и не «озвучивали».

Откуда Черная гора знает обо мне? – Вопрос как вопрос, давно следовало задать.

От нас.

Вот те раз! Сами сдали, сами и помогают!

Зачем я им? – Дарья вытерла губы тыльной стороной ладони и поспешила на звук проточной воды. Ей хотелось пить, да и умыться не помешало бы тоже.

Ты сойсшерст.

Я сойсшерст, – согласилась Дарья, знавшая теперь, что и как она может сделать в рубке звездолета. – Я сойсшерст, и что?

Ты можешь говорить с нами. Воздействовать. Манипулировать. В империи таких называют операторы. Но сойсшерст редкость даже среди операторов.

Иногда Дарье казалось, что Камни нарочно придуриваются: могут «говорить, как люди», но выпендриваются и чаще изображают из себя долбаных сфинксов.

Вы помогаете им. Вы помогаете мне. Как так?

Мы уравниваем шансы.

«И это всё?!» – ужаснулась Дарья, начиная понимать, что Камни действительно «стоят над схваткой». Они выделили ее, узнав в ней ту, кто может общаться с ними напрямую, но главное – эффективно, и стали помогать. Но они же сначала сдали ее номадам – ведь среди номадов тоже были те, кто говорит с Камнями, – а потом – Черной горе. Возможно, хотя и не факт, что и Егор Кузьмич неспроста позвал ее в рубку. Знал? Очень может быть, что и знал. Но тогда каковы мотивы Камней? Неужели действительно – уравнение шансов?

И это всё? – спросила она, пытаясь побороть гнев.

Это всё.

– Мы в воздухе! – вышел на связь Карл.

– Мастер Ватель? – сразу же переключилась Дарья.

– Вижу цель! – Ватель находился много выше, но он пилотировал штурмовой бот типа «Корсар», и это решало всё. «Корсары» стояли на вооружении военно-космических сил королевства Кейх – три обитаемые планетарные системы в созвездии Орион, – но при всех своих замечательных или даже уникальных качествах были невероятно дорогими в производстве и эксплуатации. Поэтому оснащали ими только тактическую разведку и спецназ сил стратегического резерва. И, разумеется, они были страшно секретными. Однако в обмен на некоторые товары и услуги, а тем более на сторону – то есть туда, куда не заглядывает даже вездесущая Финансовая Гвардия, – их все-таки продавали. На «Лорелей», например, или еще куда, но всегда далеко и обязательно тайно.

«Тайно… секретно…»

– Пять секунд до перехвата! – сообщил Ватель.

– Веду обе цели, – почти в унисон великому кулинару успокоил Дарью Сам. – И учтите, княгиня, Людвиг и Птицелов прямо над вами, так что только свистните…

– Обязательно свистну! – Дарья дошла, наконец, до ручья с быстрой водой и опустила в него разгоряченное и испачканное рвотой лицо. «Говорить» это ей не мешало – все равно ведь она не произносила звуки речи вслух. Только мысленная артикуляция, и ничего больше. – Через минуту, или чуть больше. Но не позже чем через две минуты.

– Окно закрывается, – сказала она, надеясь, что командарм понимает, о чем идет речь. – И у них, я имею в виду оперативников Черной горы, четкий приказ – брать живой.

– Интересная вы все-таки женщина, – система шифрования «Лорелея» позволяла передавать даже нюансы настроения, так что Дарья вполне оценила тон Егора Кузьмича, – пять минут в космосе, а уже нажили себе таких врагов!

– Извините!

– Не за что! – «отмахнулся» командарм. – Но с Легионом могут возникнуть серьезные проблемы. Могут, знаете ли, не понять…

– Могут и не понять, – согласилась Дарья. – Но отчего-то мне кажется, что ни с кем другим они работать не хотят или, может быть, не могут?

– Не кажется! – согласился с очевидным Егор Кузьмич. – Но если я с ними не объяснюсь…

– А вы объяснитесь?

– Очень сложно быть не искренним перед партией, княгиня! – Притворно вздохнул командарм. – Вам ли не знать?

– Но? – подвела черту Дарья, у которой на дискуссию времени уже не оставалось.

– Но своих не сдаем! Да и куда они денутся! – подвел черту Егор Кузьмич, который тоже, видно, следил за временем. – У них свои ограничения, у нас – свои. Что-то придется рассказать, но не все, – успокоил он Дарью. – Удачи, Дарья Дмитриевна!

Эпилог

7 октября 1930 года (Третий день третьей декады месяца дождей 2908), Вена, Австрийская республика, планета Земля

Звякнул колокольчик, и Дарья перевела взгляд на входную дверь. Командарма она почувствовала минут пять назад, но сейчас – как и договаривались – он появился в кафе во плоти. Егор Кузьмич стоял слева от дверного проема, пропуская перед собой Сабину. Выглядел он замечательно. Темный костюм, светлый плащ, фетровая шляпа – ни дать ни взять солидный господин, не без удовольствия переживающий свою осень в преддверии зимы. Ну, и дама соответствовала. Молода, соблазнительна, элегантна. В общем, вполне убедительна в нынешней своей роли – последняя любовь стареющего героя. Сабина оделась скромно, но со вкусом, которого у нее не отнимешь. Впрочем, несколько нерядовых камешков – в ушах и на длинных красивых пальцах – намекали на то, что скромность отнюдь не синоним стесненности в средствах.

Женщина встретила взгляд Дарьи, улыбнулась и пошла по проходу к их с Марком столику. Командарм следовал за ней, отстав буквально на полтора шага.

«Хорошая пара!»

Тут, что называется, не поспоришь – хорошая! И дело вовсе не в том, как они выглядят здесь и сейчас, – этот «театр» Дарья уже видела и не раз, – а в том, насколько они гармоничны, каждый сам по себе и оба вместе. Поразительная естественность – вопреки очевидной склонности к фарсу, переходящему в балаган, – и удивительное совпадение в деталях.

– Господа! – встал им навстречу Марк.

– Беллисима! – склонился он к узкой руке Сабины.

– Егор Кузьмич, голубчик! – протянул он руку командарму.

Для разнообразия говорили по-русски, хотя, по мнению Дарьи, местный вариант великорусского наречия напоминал скорее новоархангельский русский ее собственного мира, чем тартарский или новгородский диалекты. Вообще, мир, в котором они теперь пребывали, оказался симпатичным, но совсем непохожим на ее родной. Вот вроде бы и люди те же, и культурное сходство несомненно, и все-таки не брат он ее миру. Тем более не близнец. В лучшем случае какой-нибудь кузен из богом забытой боковой линии. Здесь не было Тартара и Новгорода – что уже грустно, – как не было и вольных городов Севера. Впрочем, и о Священной Римской империи в этом мире вспоминали всего лишь как о факте истории…

«Австрийская республика! Ну, надо же!»

Жаль было старую империю, но, в конце концов, империя – это всего лишь история с географией. Однако в этом мире не было и воздушных кораблей, а вот это уже куда серьезнее. Во всяком случае, для Дарьи. Здесь вообще много чего не было – продвинутой механики, например, или полимерной химии, – но зато все, что имелось, было свое, доморощенное. Про торговлю же с эфирными странниками тут, судя по всему, никто ничего не знал.

«Ну, почти никто! – ведь кому-то же груз, доставленный вольным торговцем, все-таки предназначался. – Раз есть груз, должен быть и адресат…»

Между тем все, наконец, раскланялись, обменялись, так сказать, приветствиями и перешли к делам. Егор Кузьмич усадил Сабину и сел сам. Обер-кельнер принес меню и карту вин, но, пока суд да дело, заказали «для разминки» графинчик арманьяка, и вот под первую рюмку «Домен д’Эсперанс» и завязался неспешный разговор.

– Как поживают твои родственники, Марк?

Что ж, после всего, чему он стал свидетелем – и в чем, к слову, активно поучаствовал, – утаить от командарма эту часть истории стало попросту невозможно. Да и неприлично, если по совести. Другое дело, что, кроме Егора и Сабины, причин и подробностей случившегося переполоха не знал больше никто. А Легион вообще ничего пока не узнал. То есть не заметить эпическую пьяную драку в кабаке, учиненную Дарьей «со товарищи», было бы сложно. Вернее, технически невозможно. Однако на данный момент Легиону была аккуратно скормлена самая простая и логичная, из всех возможных, версия – это действительно была всего лишь пьяная драка в кабаке.

– Как поживают твои родственники, Марк?

– Резвятся, – ответил Марк, не вдаваясь в подробности.

И был прав. Поскольку всегда существует правда, которую лучше не озвучивать даже перед самыми близкими людьми. Господин Че и любовь всей его жизни – красавица Ши, возможно, и ощущали нынче некий дискомфорт, сравнимый с изгнанием из Рая, однако взамен они обрели свободу, о какой и не мечтали. Дарья сама видела пару дней назад гуляющих под луной по альпийским лугам атра и шаиса. Во всяком случае, так их назвал Марк. Что касается Дарьи, так она могла бы поклясться, что это были саблезубый тигр и огромный темно-палевый барс. Но аханкам виднее, а на Земле, причем во всех ее вариантах, и те, и другие – и смилодоны, и большие кошки, – судя по всему, вымерли еще в доисторические времена.

Выпили по второй, закурили, и тогда Дарья «нанесла ответный удар». Она улыбнулась Егору Кузьмичу той улыбкой, какую Грета звала не иначе как сволочной, и протянула ему газету.

– Взгляните, Егор Кузьмич, там на первой полосе любопытное фото. Никого не узнаете?

Сам взял газету. Развернул. Хмыкнул и посмотрел на Дарью поверх обреза листа.

– Если не секрет, Дарья Дмитриевна! Где вы умудрились достать в Вене газету «Правда»?

– У шуцбундовцев[111] в Хёблинге, – сделала невинные глаза Дарья. – Пришла давеча в их штаб и говорю. Так, мол, и так, разрешите представиться. Я княгиня Дарёна Рудая – бывшая сибирская партизанка…

– А вы, Дарья Дмитриевна, разве?.. – повелся было командарм.

– Да нет! – отмахнулась Дарья. – Я про партизан только понаслышке знаю. Но местные социалисты, Егор Кузьмич, сущие дети. Два часа слушали мои побасенки о Великом Сибирском походе и даже прослезились, представьте. В некоторых местах. Я про форсирование Енисея, если что… Но мне один бывший любовник – комбриг Левинсон[112] – такие ужасы под водочку и половые излишества рассказывал, что я теперь словно бы даже очевидец.

Разумеется, последняя реплика – особенно намек на «половые излишества» – предназначалась исключительно для Марка. В личное пользование, так сказать. Но он, стоик, даже бровью не повел. Тем не менее попытка не пытка, не правда ли? Дарёна Рудая женщина упорная и своего – не мытьем, так катанием, – обычно добивается, «прожмет» когда-нибудь и господина Аче. Не сейчас, так позже. Не здесь, так где-нибудь еще. Путь не близкий, но кто обещал, что будет просто?

– Так что? – спросила на «голубом глазу». – Есть знакомые?

– Замечательная вы женщина, Дарья Дмитриевна! – ухмыльнулся в ответ Егор Кузьмич, которого тоже попробуй прожми! – Знаете, поди, ответ? Есть знакомые. Как не быть. Про Льва Давыдовича я вам, помнится, уже рассказывал. Он у красных – это местные русские коммунисты, если кто не в курсе, кем-то вроде военного министра служит. Называется нарком обороны. Впрочем, это, чаю, вы и без меня уже выяснили. Справа от Троцкого Тухачевский и Антонов. Слева – Уборевич и Путна…

– Командармы? – уточнила Дарья.

– Можно сказать и так, – кивнул Егор Кузьмич, – но я, Дарья Дмитриевна, не из этой колоды. Не здешние мы… Слыхали, поди, такую песню?

– Слыхала! – согласилась Дарья, по-тартарски опрокидывая в рот третью рюмку. – Продолжаем прерванный разговор!

– А мы чем занимаемся? – спросил Марк и тоже выпил.

– Словоблудием! – усмехнулась Дарья и потянула из портсигара очередную папироску. – Так что вы хотели нам сказать, дорогой Егор Кузьмич?

Командарм аж хекнул от неожиданности. Посмотрел на Дарью, покачал головой.

– Страшная вы женщина, княгиня!

– Сочувствую! – ухмыльнулся Марку, беря себя в руки.

– Не заговаривайте нам зубы, командарм! – Дарья прикурила от поднесенной Марком спички, выдохнула дым и уже серьезно посмотрела на Первого среди равных. – Так в чем все-таки дело?

– Думаю, пора вам, детки, завести свой дом, – вздохнул «по-родительски» Егор Кузьмич. – Или как?

– Я готова, – кивнула Дарья, – а ты, Марк, что думаешь ты?

– А летать будем на помеле? – Марк остался совершенно невозмутим. Смотрел спокойно, попыхивал сигарой. – Или здесь корни пустим?

– Ну, зачем нам такие ужасы! – пожал плечами Сам. – Вы бы, Марк, еще спросили, не хочу ли я от вас избавиться?

– А вы хотите?

– Нет, но в нынешних обстоятельствах нам, – кивнул Егор Кузьмич на Сабину, – будет лучше спустить всех собак на вас. Заказчик недоволен и требует крови. Сами должны понимать.

– Значит, вы там, – показал Марк подбородком вверх, – а мы здесь. По-моему, все очевидно, разве нет?

– Нет! – возразил командарм и бросил быстрый взгляд на Дарью, словно приглашая вступить в разговор, но на этот раз она не спешила. Наслаждалась послевкусием арманьяка.

– И никто вас, Марк, к изгнанию из Рая не приговаривает, – продолжил оставшийся в одиночестве Первый Кормчий. – Я не бог, да и вы с княгиней на Адама и Еву не похожи. Я уже не говорю про вашего старшего брата и любовь всей его жизни.

– Тогда объяснитесь!

– А я разве неясно высказался? Вам пора начинать свою жизнь. Вставать, так сказать, на крыло. Что скажете, Дарья Дмитриевна?

– Думаю, он прав, – сейчас Дарья смотрела Марку в глаза, говорила с ним одним.

– Что знаешь ты, чего не знаю я? – закономерный вопрос. Уместный. Своевременный. Но обсуждать его при свидетелях Дарья не хотела.

– Мы справимся, – положила она свою ладонь на руку Марка. – Но вы, командарм, – не поворачиваясь к Егору Кузьмичу, уточнила она, – нам хотя бы лохань какую-нибудь оставьте, а то замыкаешься туда пешком добираться.

– Куда? – заинтересовался Марк.

– Да тут недалеко, – усмехнулась Дари, по-прежнему глядя Марку прямо в глаза. – Но это если не пешком.

– «Корсар» подойдет? – ухмыльнулся командарм, явно довольный сговорчивостью Дарьи.

– В самый раз!

* * *

– Итак? – поднял бровь Марк, когда они остались одни.

– А ты разве не заметил? – «удивилась» Дарья.

– И что я, по-твоему, пропустил? – прищурился Марк. – Когда, где? – Иногда Марк напоминал ей Грету, а иногда Карла, что, в сущности, не странно.

– Когда проходили систему, – подсказала Дарья.

– Что же я пропустил?

– Этот мир копия моего…

– Ну и что?

– Серийный мир Веера!

– Не спорю, – кивнул Марк. – Так и есть.

– Однако одна из двух лун не родная…

– Что?! – все-таки она его дожала. Где-нибудь, когда-нибудь… Оказалось, здесь и сейчас.

– Это не наша луна, Марк! У нас всего одна луна, редко – две. Но эта – меньшая, не моя.

– Ты хочешь сказать…

– Это эфирный корабль, Марк. Возможно, такой же, на каком мы сюда прилетели, а возможно, и другой, но похожий. И у нас есть «Корсар», чтобы до него добраться.

– Думаешь, он тебе подчинится?

– А куда он денется? – пожала плечами Дарья. – Мне же его Камни показали, а они, что обещают, то и дают…

Конец первой книги

Примечания

1

Новгородское название территории в устье Невы.

2

То есть обычное меню с перечнем блюд, разбитым на рубрики: закуски, супы и т. д.

3

Имеется в виду старинная мера объема – стопка, равная 100 граммам жидкости.

4

Штоф = 10 чаркам = 1,23 л.

5

Красавица (исп.).

6

60 фунтов – 195 мм.

7

У-и (или ушу) – буквально «боевое искусство», старый термин времён императорского Китая.

8

Idrottir – мифическое боевое искусство викингов.

9

Тростниковая патока.

10

Сорт кофе.

11

Hochbahn (нем.) – трассы метро, проложенные на эстакадах – «надземки».

12

Пассита ди Пантелерия – белое сладкое вино с острова Пантелерия недалеко от Сицилии. Одно из самых титулованных и престижных вин Италии.

13

В математике теорема о четырёх красках утверждает, что всякую расположенную на сфере карту можно раскрасить четырьмя красками так, чтобы любые две области, имеющие общий участок границы, были раскрашены в разные цвета. Впервые сформулирована английским математиком Френсисом Гутри в 1852 году, но доказана в РИ только в 70-е годы XX века.

14

Шампанское La Grande Année предпочитал Джеймс Бонд.

15

Косая сажень – примерно два с половиной метра.

16

Миракль – средневековые мистерии, сюжетом которых было чудо или житие святого, или чудо Богородицы.

17

Универсальная сталь «Коккериль» с маркой петуха. Использовалась только на ружьях льежской мануфактуры.

18

Калибр – 7,62 мм.

19

Примерно – 650 метров.

20

По-видимому, русско-новгородская разговорная вариация на тему слова depletalloy (так некогда назывался обедненный уран).

21

Несуществующий напиток, приготавливаемый моментальным ошпариванием свежих или свежезамороженных ягод смородины, брусники, калины, морошки и клюквы крутым кипятком.

22

Номады – кочевники.

23

По определению, тахометр – прибор для определения частоты вращения (количество оборотов в единицу времени) различных вращающихся деталей, таких как роторы, валы, диски и т. п. В немецком языке заменяет термин спидометр.

24

Прозвище инженеров-механиков на военных кораблях.

25

То есть 248 см, помноженные на 6.

26

Несуществующее высококалорийное топливо – от латинского alimenta ignis – топливо.

27

Несуществующий сверхпрочный и высокоустойчивый к агрессивным средам материал, напоминающий керамику.

28

По-видимому, инженерам описываемого мира удалось решить проблему физической левитации (т. е. устойчивого положение объекта в гравитационном поле без непосредственного контакта с другими объектами), создав приспособления (левитторы), способные, с одной стороны, компенсировать силу тяжести, и создающими возвращающую силу, обеспечивающую устойчивость объекта, с другой стороны.

29

Несуществующий сплав титана.

30

Стихи Омара Хайяма.

31

Ахан или империя Ахан, Аханская империя – место действия романов серии «Квест-империя». Однако данный роман является самостоятельным произведением и связан с «Квест-империей» только географически и отчасти исторически.

32

Около 31 грамма.

33

Размер Gran Corona: длина 235 мм диаметр – 18,65 мм.

34

Oscuro – почти чёрный, самый тёмный цвет из всех возможных для сигар.

35

Шкалик – 0,0615 литра.

36

Сибилла Иерусалимская, королева Иерусалима с 1186 года. Дочь Амори I от первого брака с Агнес де Куртене, старшая сестра Балдуина IV и Изабеллы, мать Балдуина V.

37

Согласно альтернативной версии, основанной на повторной расшифровке клинописных табличек, сады Семирамиды могли находиться в Ниневии, столице Ассирийского царства, и были построены в начале VII века до н. э.

38

Франсуа Ватель, метрдотель замка Шантийи в XVII веке. Его имя сделалось полунарицательным для обозначения поваров из любви к искусству. Создатель некоторых великих рецептов, например, крема Шантийи.

39

533,15 метра.

40

Ирий – потусторонний мир, подземная страна или южные края, куда птицы улетают на зиму, сказочная страна, неведомая страна за неведомыми морями. Рай у славян.

41

В этой реальности в русскоговорящих сообществах (в Русской или, иначе говоря, Новгородской империи, Тартарской республике, вольных городах Севера и Запада) «винторезами» называют образцы крупнокалиберного стрелкового оружия.

42

1 батман = 10 фр. фунтам = 4,095 кг.

43

То есть эффект микроволновой печки.

44

«Атака на лагерь» – стихотворение поэта-африканера Уильяма Селвина.

45

Граппа стравэкькья – stravecchia – очень старая граппа, выдерживаемая в бочках не менее 18 месяцев.

46

Чарка – единица измерения объема жидкости. Равна 0,122 литра. Соответственно, Дарья предполагает, что выпила примерно 250 граммов граппы.

47

Дубель-шлюпка – небольшое парусно-гребное военное судно в русском флоте XVIII века, предназначенное для действий на реках, в лиманах и вблизи побережья.

48

1. Столичная (центральная) планета империи Ахан, 1-й сектор Жизненного пространства империи; 2. Город на одноименной планете – столица империи Ахан (подробности можно найти в романах «Квест-империя», «Короли в изгнании» и «Времена не выбирают»).

49

Шаис – зверь, очень похожий на земного тигра, но окрас шкуры у него черный.

50

Дословно: Вторая младшая О по прозвищу «Стилет» (староаханский). Ши – 1. Стилет, 2. Длинный кинжаловидный наконечник копья у североаханских племен.

51

Затш – имперская колония (в древнегреческом смысле этого слова) и одноименная планета в 11-м секторе Жизненного пространства Империи.

52

Цшайя – женщина, обладающая выдающимися боевыми способностями; Цшайя, по преданию, были сильнее Чьер (см. Чьер); цшайей была, по легенде, и принцесса Сцлафш.

53

Чьёр – 1. Стальная дева – фольклорный образ, впервые появляющийся в нескольких из текстов Ца Сахангал; 2. Боец (обычно женщина), наделенный от природы особыми уникальными физическими и психическими способностями.

54

Шацсайя – младшая богиня аханского пантеона богов; богиня рока – Дующая в спину.

55

Айн-Ши-Ча – один из трех старших богов/богинь аханского пантеона. Боги верхнего неба имеют, по аханской традиции, двойную сущность, выступая, в зависимости от ситуации, то в своем мужском, то в женском воплощении.

56

Мерайя – солнце мое (ст.-иссинский).

57

Айна-Ши-На – одна из трех старших богов/богинь аханского пантеона. Боги Верхнего неба имеют, по аханской традиции, двойную сущность, выступая, в зависимости от ситуации, то в своем мужском, то в женском воплощении.

58

Плед – платежная единица, денежная единица Аханской империи при безналичных расчетах.

59

В аханской философии и культуре синкретическое понятие Основы Основ человеческой природы, имеющей как физическое (организм со своей анатомией и физиологией), так и духовное (душа, подсознание и надсознание) воплощение.

60

Сча Кшачшаан – Посланник смерти, демон высшего ряда в аханской религии.

61

Эйя – бог судьбы в западноаханском пантеоне богов, в своей мужской ипостаси обычно изображается держащим в вытянутой вперед правой руке венок из ландышей – символ успеха. Богиня Эйя (женская ипостась дуального образа) считается богиней успехов в любви и держит в левой руке венок из алых роз.

62

Танец Нья – эвфемизм, принятый в Высоком стиле для обозначения сексуальной близости.

63

Анайша – ликующая (староаханский), титулование богинь, приобретшее со временем функцию обращения к даме в Высоком стиле.

64

Койна – богиня (Высокий стиль).

65

И жемчужный господин Че и сапфировая госпожа Вторая младшая О цитируют Йойзжа Цни – поэта Золотого Века великоаханской литературы, жившего за тысячу двести лет до описываемых событий.

66

Младшая О принадлежит не просто к родовой аристократии, чьи имена записаны алмазными, изумрудными и рубиновыми буквами, а к так называемым Жирным Котам. Жирных Котов называют двенадцатью жемчужинами в ожерелье нежной Айна-Ши-На. Это двенадцать семей, стоящих выше любых герцогов и князей империи; настолько выше, что они не носят никаких титулов вовсе. Они стоят лишь на малую ступень ниже императора, которого и самого титулуют только в силу традиции. Родовое имя у Жирных Котов обычно состоит из одного или двух гласных звуков: Ё, Э, О, Ю, Йя и так далее.

67

Один из главных героев романа «Квест-империя».

68

Корфа – дословно «сжигающая сердце» (североаханский). Лишенное формальности обращение к красивой и желанной женщине, позволительное мужчине, состоящем с ней в любовной связи, пусть даже и не предполагающей физической близости.

69

Согласно традиции, во время Мятежа Львов (семнадцати из восемнадцати крупнейших феодалов королевства Ахан – Львов Ахана) все представители аханского королевского дома были убиты, и в живых осталась лишь принцесса Сцлафш. Потеряв власть в большинстве провинций страны и в столице, она с небольшой группой спутников (девяносто девять спутников) укрылась в Туманных горах. Позже, в ходе кровопролитной гражданской войны, ей удалось вернуть себе власть.

70

Маяна – историческая область в северо-восточном Ахане, княжество Маяна, последним великим князем которого был Седой Лев – глава мятежа аханских князей против королевского дома Йёйж.

71

Ё сероглазый.

72

Светлая луна взошла над его/ее колыбелью – иносказательное определение счастливой судьбы.

73

Цаай – «жнущая божественный посев», «жница», «неумолимая», «хозяйка», младшая богиня аханского пантеона богов; считается хозяйкой Посмертных Полей.

74

По преданию, принцессу Сцлафш и ее спутников связывали сложные и отнюдь не только платонические отношения, переосмысление которых в духе религиозно-этических концепций древнеаханского общества привело к созданию нового религиозного культа.

75

Лев Николаевич Зиньковский (также Лёвка Задов, настоящая фамилия Зодов; 1893–1938) – начальник контрразведки Революционной повстанческой армии Н. Махно, позднее чекист.

76

Цитата из романа братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

77

Псевдоцитата, перевод не дословный, но мысль Аристотеля передана верно.

78

Четверть гарнца – около 0,77 литра.

79

Косушка – 0,3 литра.

80

Тойтши – колониальный народ. На планетах Аханской империи они могут жить только как рабы или вольноотпущенники.

81

Сцена с вызовом на поединок взята (с некоторыми изменениями) из романа «Квест-империя».

82

Цаффа – дева-воительница (североаханский диалект).

83

Верк – 1. Кинжал (южноаханский диалект); 2. Начальник диверсионно-разведывательного управления гвардейского полка.

84

Гарретские Стрелки – один из трех именных гвардейских полков Аханской империи.

85

Аназдар – иссинский дворянский титул, соответствующий графскому; входит в т. н. большой круг аханской аристократии, или в круг записанных рубиновыми буквами.

86

В Аханской империи три государствообразующих народа – аханки, гегх и иссинцы.

87

То есть воспользовавшись так называемым «охотничьим» языком жестов.

88

Цайда – среброкудрая степная охотница, героиня иссинского эпоса.

89

Сахарная Голова – самоназвание группы южноаханских племен, перешедшее к трем влиятельным аристократическим семьям, ведущим свой род от вождей этих племен.

90

Чьёр – Стальная дева; героиня аханского эпоса. Прозвища Чьёр изредка удостаиваются женщины, которые имеют столь же совершенную подготовку, что и лучшие мастера боевых искусств, но в бою превосходят любого мастера, потому что они наделены от природы уникальными физическими и психическими способностями.

91

Люди – обычное обращение аристократов к незнакомым им лично представителям аханского простонародья. Единственное число – женщина и мужчина (в случае, если не известна профессия или имя), мальчик и девочка.

92

Ахан-Гал-ши – охотничий язык; один из трех официальных языков империи Ахан. Существует в трех основных вариантах: устный (четыре уровня выражения и множество подуровней), письменный (быстрый и медленный) и жестовый – первоначально именно он именовался Ахан-Гал-ши.

93

Че и Аче – названия двух лун планеты Тхолан. В мифологии и фольклоре их часто называют любовниками, отождествляя Че с мужественностью и Аче – с женственностью. Однако у обоих имен, как и у большинства аханских имен, есть мужской и женский варианты. Это несколько похоже на итальянские Александро (мужское имя) и Александра (женское имя), но на аханском языке различия в произношении таковы, что их не передать на русском языке. Поэтому Аче в данном случае мужское имя.

94

Гора, на которой построена имперская столица – Тхолан.

95

Цаай – «жнущая божественный посев», «жница», «неумолимая», «хозяйка», младшая богиня аханского пантеона богов; считается хозяйкой Посмертных Полей.

96

То есть душа.

97

То есть входят в число высшей имперской аристократии. Имена аханских аристократов не только фигурально, но и вполне материально записаны (в зависимости от ряда обстоятельств, таких как происхождение рода, его древность или наличие титула) бриллиантовыми, изумрудными или рубиновыми буквами на черном, как вечная ночь, мраморе в храме Первого Императора.

98

В Гвардейский корпус Аханской империи входят шесть гвардейских полков (три именных – Гарретские Стрелки, Мясники Лабруха, Тхоланское Городское Ополчение – и три номерных полка). По составу гвардейский полк равен корпусу спецназа, но его оснащение и уровень боевой подготовки выше.

99

Эйя – бог судьбы в западноаханском пантеоне богов, в своей мужской ипостаси обычно изображается держащим в вытянутой вперед правой руке венок из ландышей – символ успеха. Богиня Эйя (женская ипостась дуального образа) считается богиней успехов в любви и держит в левой руке венок из алых роз.

100

Эвфемизм, принятый в Аханской империи для определения самоубийства.

101

Цсоа – младшая богиня аханского пантеона богов; богиня единоборств, боевых и любовных. Покровительствует игрокам в Жизнь, танцорам и любовникам.

102

Императорская кафедра – понятие образовано по аналогии с епископской кафедрой (в христианской церкви почётное место епископа, также символ епископской власти) и кафедрой, как возвышением, с которого говорит оратор.

103

Черная Гора – монашеский орден приверженцев культа Быка, название которого происходит от Черной горы, на которой три тысячи лет назад был возведен первый монастырь ордена.

104

Двенадцать семей, стоящих выше любых герцогов и князей империи; настолько выше, что не носят, как и господин Че, но на иной лад, никаких титулов вовсе. В империи их часто называют Жирными Котами.

105

Шаис – хищник, очень похожий на земного тигра, но окрас шкуры у него черный. Охотится молча.

106

Фар – династия гегхских королей.

107

Ойг – древнее королевство народа гегх. Разгромленные в войне с аханками, которая предшествовала созданию Аханской империи, гегх стали со временем полноправными гражданами империи. На Легатовых полях произошло грандиозное трехдневное сражение, в котором победили аханки под командованием принцессы Сцлафш, чем и решили исход войны.

108

Атр и Шаис – аханские соответствия гегхских названий крупных хищников из семейства кошачьих Эдла и Шайя.

109

Атр – хищник, напоминающий саблезубого тигра.

110

Килинг и Затш планеты в составе Аханской империи.

111

Шутцбунд (Союз обороны) – военизированная организация Социал-демократической партии Австрии, созданная в 1923 году и действовавшая до 1936 года.

112

Командир партизанского отряда Левинсон – герой романа Александра Фадеева «Разгром».

Content

Макс Мах
Хищник

Хищник

Часть I Дари

Глава 1 Темное дитя

24 декабря 1929 года, нейтральная территория Водская Падь, Вольный город Ландскрона

Грета Ворм

Дарья Дмитриевна Телегина

Грета Ворм

Дарья Дмитриевна Телегина

Грета Ворм

Дарья Дмитриевна Телегина

Грета Ворм

Дарья Дмитриевна Телегина

Глава 2 Крутой поворот

25 декабря 1929 года, нейтральная территория Водская Падь, Вольный город Ландскрона

Карл Мора

Дарья Дмитриевна Телегина

Карл Мора

Дарья Телегина

26 декабря 1929 года, Великое княжество Литовское

Карл Мора

Дарья Телегина

Дарья Телегина

Карл Мора

Дарья Телегина

Глава 3 Ковчег

27 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Дарья Телегина

31 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Грета Ворм

Дарья Телегина

Дарья Телегина

Глава 4 Срочный фрахт

31 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»

Марк

Дарья Телегина

Марк

Дарья Телегина

Часть II На той стороне

Глава 1 Пространство и время

31 декабря 1929 года, Венеция, Венецианская республика

Дарья Телегина

Дарья Телегина

Дарья Телегина

Марк

Дарья Телегина

Второй день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

18 января 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

21 января 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

Второй день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Глава 2 Там и тут

Третий день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

2 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Грета Ворм

3 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Дарья Телегина

3 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей»

Марк де Вриз

15 февраля 1930 года, борт торговца «Лорелей» «Та сторона»

Дарья Телегина

Глава 3 Судьба

Четвертый день первой декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

25 февраля 1930 года (пятый день первой декады месяца деревьев 2908), Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Дарья Телегина

Второй день второй декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Третий день второй декады месяца деревьев 2908, Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Жемчужный господин Че

Глава 4 Крутой поворот

25 февраля 1930 года (Четвертый день второй декады месяца деревьев 2908), Тхолан, империя Ахан, планета Тхолан

Дарья Телегина

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Зейтш, империя Ахан, планета Зайтш

Грета Ворм

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Зейтш, империя Ахан, планета Зайтш

Дарья Телегина

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Зайтш, империя Ахан, планета Зайтш

Карл Мора

27 февраля 1930 года (Шестой день второй декады месяца деревьев 2908), Храм Айна-Ши-На на горе Камхор, империя Ахан, планета Зайтш

Дарья Телегина

Эпилог

7 октября 1930 года (Третий день третьей декады месяца дождей 2908), Вена, Австрийская республика, планета Земля

Примечания