Святослав Воеводин

Ратник княгини Ольги

© Майдуков С. Г., 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2018

* * *

Часть первая

Глава I

Много взявшему много отдавать

Мглист и сер был рассвет. Игорь с уцелевшими ратниками[1] сидел на жухлой траве, стараясь сдержать озноб. От близкой реки тянуло стылой осенней сыростью.

Разжечь костер пленникам не позволили, доспехи и плащи отняли, чтобы никто не утаил ножа. Приставленные стражники следили бдительно, да еще верховые вокруг холма кружили – не убежишь, не спрячешься. Взойдет солнце – казнят. До сих пор живы только потому, что князь Мал всю ночь победу над русами праздновал, пока пьяным не свалился. Так ведь очнется вскоре. Пьяный сон – до первой жажды.

– А вот бы утро никогда не настало, – мечтательно произнес Богдан.

Отрубленная кисть его была перевязана грязной запекшейся тряпицей, а большего и не требовалось. Все равно скоро помирать.

Еще и борода толком не отросла у Богдана, а жизнь, почитай, закончилась.

– Жадничать не надо было, – буркнул Тихомир, который сам же и орал громче всех, что надобно с древлян повторную дань сбить, а то больно жируют.

– Вот и оделись в порты шелковые, – крякнул сосед досадливо.

– Вот и обзавелись щитами медными, – подхватил кто-то.

– Не по зубам каравай оказался.

– Вся прибыль – одна погибель.

– Заткнитесь вы, – выкрикнул Игорь, сильнее обхватывая себя за трясущиеся, ходящие ходуном колени.

– Хватит ныть, – поддержал князя Ясмуд. – Без вас тошно. За чем пришли, то и нашли.

До сих пор князь Игорь его недолюбливал. Говорил Ясмуд запинаясь, удалью не отличался, от вина бледнел и мрачнел, вместо того чтобы с товарищами петь и веселиться. Однако же теперь от него исходила какая-то надежная сила, от которой Игорю чуток полегчало. Особенно когда придвинулся к нему Ясмуд и сел так, чтобы спина в спину упиралась.

– Теплее, князь? – спросил он тихо.

Вокруг полтора десятка своих, чужаков не считая, а они вроде как особняком, только двое их в рассветных сумерках.

– Теплее, – согласился Игорь. – А то зуб на зуб не попадал.

– Ну и ладно, – кивнул Ясмуд.

Это по движению спины ощутилось, что кивнул: они друг друга не видели.

– Таким же утром я женку свою встретил, – неожиданно для себя заговорил Игорь. – Ей четырнадцать лет тогда было. Я на Псковской земле зверя ловил, от ватаги отбился, всю ночь по лесу плутал.

– Ага, – сказал Ясмуд. Это чтобы дать понять, что слушает, а не дремлет.

– Рыба, слышь, плещет? – показал Игорь в сторону реки. – Я на такой же плеск пошел и на берегу оказался. Только то не рыба была, а ладьица[2]. Выплывает из тумана – а в ней малец сидит, веслом гребет. Я позвал, повелел доставить в селение. Так и познакомились.

– С кем? – не понял Ясмуд.

– С княжной моей, Ольгой.

Игорь умолк. Про то, что в лодке между ними случилось, постороннему не расскажешь. А случилось то, что разглядел он под рубахой мальчонки девичьи грудки и захотел проверить на ощупь, правду ли глаза подсказывают. Оказалось, все верно: не Олег перед ним был, а Олега, то есть Ольга. Она на самый край отпрянула, веслом замахнулась, да куда ей со взрослым мужиком сладить. Отобрал Игорь весло, ножик тоже отобрал, уже навалиться на девку приготовился, когда услышал: «Сраму не переживу, утоплюсь сразу. Остановись, если смерти моей не желаешь». Он посмотрел-посмотрел, и жалко стало красоту такую губить. Не тронул. А вскоре и свадьбу сыграли.

– Все глаза теперь выплачет Ольгушка моя, – произнес Игорь и, как ни силился держаться, а голос все-таки дрогнул. – Зря я Свенхильдову дружину отпустил, когда воротиться к древлянам задумал.

– Он бы тебя не послушался, – негромко заметил Ясмуд. – Чересчур норовистым стал твой воевода.

– Ты же с ним одних кровей вроде?

– Есть такое дело.

– А не пошел с ним, – проговорил Игорь и умолк, дожидаясь ответа.

– Я не Свенхильду служу, а тебе, князь, – сказал Ясмуд.

Одновременно подняв головы, они проследили за гусиной стаей, шумно пролетевшей в просветлевшем небе. Игорь досадливо вздохнул:

– Нельзя, нельзя было дружину отпускать. Всех вместе нас не одолели бы.

– Одолели бы, князь, – возразил Ясмуд. – Только кровью большой. Видал, сколько их налетело? Тьма-тьмущая.

– Жалеешь теперь?

– О чем же мне жалеть, князь?

– Так ты тоже против повторного сбора был, – напомнил Игорь.

– А то, – подтвердил Ясмуд. – Негоже корм по второму разу отбирать. Такого разбоя ни древляне, ни кто другой не потерпит.

Он говорил по обыкновению медленно, потому что не все слова давались ему одинаково хорошо. Голос его был тих, но те, кто находился рядом, уже начали прислушиваться, словно надеясь напоследок что-то важное узнать и понять.

– Мы обычай нарушили, – заключил Ясмуд со вздохом. – Теперь древляне вправе с нами, как со зверьем хищным, обойтись.

– Что же ты здесь, коли такой умный? – спросил в сердцах Тихомир.

– Где же мне быть, как не с князем?

Сказано это было просто. Будто речь о чем-то обыденном шла.

– Спасибо, витязь, – сказал Игорь, не поворачиваясь. – И прости. У всех прощения прошу, братья мои.

– И ты прости, княже, – зазвучали голоса. – Прости нас за жадобу нашу… Подбили тебя на дело лихое… Пропали теперь ни за грош.

– Может, обойдется еще, – молвил Ясмуд.

Тихий голос его заставил всех умолкнуть и посмотреть на него в ожидании продолжения.

И оно последовало.

– А помните, братья, как на Боспоре[3] с жизнью прощались? Ты, Тихомир? И ты, Доброгнев? Неждан, Милонег?

– И то, – соглашались наперебой те, чьи имена прозвучали. – Было дело. Казалось, конец пришел. А ведь выбрались же.

– Вот! – Ясмуд со значением поднял палец. – Вы помните, а кто нет, пусть послушает. Расскажи им, князь. – И добавил чуть ли не шепотом: – Твоего слова ждут, не моего.

Вообще-то Игорь не любил вспоминать тот поход, после которого возвращаться в Киев пришлось с позором. Но сейчас история представлялась в ином свете. Тем паче что и солнце взошло над краем земли, согревая воздух и душу.

Стал Игорь рассказывать, как гоняли в Царьград[4] большие ладьи с мехом, воском и рабами, как отбивались по пути от печенегов, хазар и другого лихого народа, промышлявшего вдоль семи днепровских порогов. Как перетаскивали ладьи с грузом вручную, как потом теряли людей и товары в водах Черноморья, как решил Игорь завоевать Боспор, чтобы самому власть над проливом заиметь. Тысячу ладей с ратью повел в поход, думал ударить внезапно, да только булгары[5] византийцев упредили заранее и василевс[6] Роман первым нанес удар. Близ маяка Фарос попали ладьи под разливной греческий огонь, стали вспыхивать одна за другой, а уцелевшие по морю разбежались, где их добивали и топили дромоны и триеры[7] византийцев.

Игорь с уцелевшими дружинниками укрылся на боспорском берегу, где никто не догадался их искать. Два дня и две ночи ждали они появления вражеских кораблей с огненными молниями, однако остались незамеченными и, чудом прорвавшись через пролив, на нескольких ладьях уплыли восвояси.

– Так и спаслись, – закончил Игорь, обводя взглядом притихших слушателей, – хотя никто уж не надеялся. На все воля божья. Авось и теперь удастся избежать смерти.

Он умолк, услышав приближающийся конский топот. От шатра Мала к пригорку скакали трое верховых. Древляне свистели, визжали и скалились, явно предвкушая потеху.

«Кончать будут, – понял Игорь. – Вот и вся воля божья. Не дождешься меня, Ольгушка».

Ноги ослабли, но он заставил себя встать, давая понять, что он здесь за всех своих людей в ответе. Остальные повели себя по-разному. Одни, следуя примеру Игоря и Ясмуда, тоже поднялись с травы, другие остались сидеть, словно надеясь, что их не заметят и забудут.

Солнце стояло уже на два пальца выше лесной кромки и наливалось золотым дневным светом. Однако Игоря снова затрясло, несмотря на разливающееся по склону тепло. Чтобы скрыть дрожь, приходилось делать много мелких, ненужных движений и крепко стискивать зубы.

– Что, падальщик киевский? – спросил с веселой злостью древлянин, горяча своего коня так, чтобы тот теснил грудью Игоря. – Пришел твой час. Сейчас получишь свое сполна. Мал ждет.

Подобно другвитам, кривичам или северянцам, говорил он на понятном, хотя на слегка ином языке. Все они выплачивали дань Киеву и обычно казались смирившимися со своей долей, даже дружелюбными. Но теперь маски были сброшены.

– Веди, – сказал Игорь, не отступая перед гарцующим конем. – Я готов.

Дрожь прошла. Голос звучал ровно и ясно. Обращаясь к древлянину, Игорь смотрел ему в глаза и знал, что взгляд его прям. «Вот каков я», – успел подумать он, прежде чем на него набросили аркан, повалили и поволокли вниз по склону.

Петля прихватила одну руку, оставив свободной другую, которой Игорь безуспешно пытался избавиться от петли. Никто и никогда не подвергал его подобному унижению.

– А ну! – кричал он, кувыркаясь. – Стой! Пусти, пес! Сам пойду.

Всадник не слышал, подбадривая коня залихватским посвистом. Его товарищи отстали, чтобы скакать вровень с заарканенным пленником, смеясь над ним и выкрикивая что-то издевательское.

Игорь слышал плохо и видел урывками: лошадиный круп с презрительно задранным хвостом, синее осеннее небо с близкими быстрыми облаками, клочья травы и земли, летящие из-под копыт. Он взлетал, падал… скользил… опять взлетал, опять падал. Рот наполнился медным вкусом крови, рубаха задралась, портки сползли. И все бы ничего, но понимал Игорь отчетливо, что после такой пробежки и казнь ему будет назначена соответствующая: низкая, болезненная, лютая.

Всадник протащил его через ложбину, поднялся на соседний холм, где стоял шатер с волчьим хвостом на пике. Ободранный, лохматый, с мусором в волосах, Игорь сел. Мал смотрел на него сверху вниз, упершись кулаками в бока.

– Ну шо? – спросил он. – Прискакал, князек? Пора ответ держать.

– Зачем… так… со мной? – спросил Игорь, все еще задыхаясь.

Глаза Мала покраснели после вчерашних возлияний, но выглядел он расчесанным и умытым. Кафтан из заморской парчи был наброшен прямо на плечи, рукава свободно болтались вдоль могучего тела. Острая шапка с меховой оторочкой сидела на самой макушке.

– Заче-е-ем? – переспросил Мал. – Коли волк повадился к овцам, то вынесет все стадо, если его не убить.

– Не волки мы, – возразил Игорь, садясь прямо. – Овчарки. Псы сторожевые, что в обиду вас не дают.

– Псы, говоришь? Что ж, будь по-твоему. Собачью смерть тебе назначу. Попомнишь, как Коростень грабить. – Плюнув в сторону пленников, Мал обратился к своим дружинникам. – Ну-ка, браты, гните деревья. Вон те. – Он указал пальцем на березовую рощицу в отдалении. – Был один Игорь, станет два. Оба смирные.

Гогоча, поскакали, побежали люди от шатра к березам, пронзительно белым на фоне неба. Ужасом обдало Игоря, как будто ледяной водой из ушата облили.

– Да ты что, князь? – выкрикнул он, еще не веря, что все это всерьез, не понарошку. – Умом тронулся? Почто бесчестишь равного себе? Руби мечом, бей копьем, коли надумал, а позорить не смей.

– Не ровня ты мне больше, – надменно произнес Мал. – Уговор нарушил? Нарушил. Пришел как тать[8] – как тать и сдохнешь. Мало тебе было? Всего захотел? Так я сам все твое отберу. – Он повысил голос. – Берите его. Ведите.

И откуда только силы взялись у Игоря? Одного дружинника отбросил, другого. Третьему в ухо так двинул, что только сапоги мелькнули, а там и ему кулаком перепало. Брызнули звезды из глаз, померк мир, а когда прояснилось снова, то уже тащили Игоря, заламывая ему руки, голову выворачивая. Хрипел, скалился, косился дико, будто жеребец, а шел, мелко переступая.

Эх, прибили бы на месте! Но нет, вели, тащили волоком, под конец и вовсе на руках несли, сопя, толкаясь, пересмеиваясь.

– Сейча-ас… Сейчас узнаешь.

Когда сбросили на землю, как мешок, и принялись вязать, Мал уже был рядом – прохаживался нетерпеливо. Игорь завертелся, задергал руками и ногами, да путы держали крепко. Лежал он между двух деревьев, склоненных верхушками к земле и удерживаемых в таком положении толстыми веревками, обвитыми вокруг пней.

– Знаешь, что дальше будет? – осведомился древлянский князь, утирая губы после поднесенной чарки.

– Догадываюсь, – буркнул Игорь.

– Ты про это? – Мал кивнул на согнутые березы. – Тут и дитя поймет, что к чему. Не-ет. – Он покачал головой. – Не про то разговор.

– Про что тогда?

Ужасное предчувствие зазмеилось холодом в груди Игоря.

– Когда княжна твоя слезы выплачет, я к ней сватов зашлю, – пояснил Мал, расставляя ноги пошире и закладывая большие пальцы за широкий кожаный ремень с бляхами. – И настанет мир между Коростенем и Киевом. А там уж я ее под себя подомну. – Он осклабился, шевеля ноздрями. – Бабы силу уважают. Как захочу, так заверчу Ольгою.

Он сделал похабный жест.

Игорь опять задергался, брыкая ногами, привязанными к березам.

– Врешь! – крикнул он. – Не пойдет за тебя Ольга.

– А куда ей деваться? – насмешливо поднял бровь Мал. – Каково бабе одной с войском управляться? Одной и на ложе не сладко, а на поле брани и подавно. Моей будет Ольга. И пащенок твой моим будет. И вся земля.

– Ах ты…

Игорь плюнул, да только бороду испачкал. Слюна от крови стала вязкой.

– Не трожь Ольгу, – почти взмолился он. – Жизнь мою забирай, а ее оставь заради бога.

– Твоей жизни вот сколько осталось. – Мал отмерил пальцами. – Неравный обмен. Не согласен.

Рука его поднялась вверх и упала. Двое древлян одновременно рубанули натянутые веревки, высвобождая напряженные стволы. И взмыл Игорь кверху широко расставленными ногами.

До неба не долетел – все гораздо раньше закончилось. Разом.

Глава II

Дурные знамения

Когда Ольга проснулась, было еще совсем темно. Тянуло гарью из остывшей печи, скрипел сверчок под половицей, сопел натужно Святослав в колыбельке, установленной подле княжеского ложа. Второй день маленький носик сына был забит соплями, а в груди у него хрипело и хлюпало.

Чтобы не простудить его еще больше, пришлось сильно натопить в опочивальне и наглухо закупорить все окна. Дышать здесь стало совсем нечем, да еще и тяжелый дух стоял от барсучьего жира, которым натерли тельце Святика.

Ольга раздраженно отбросила тяжелое одеяло. Сырая рубаха неприятно липла к телу. Ольга стащила ее через голову и, скомкав, бросила на пол. Взяла из сундука чистую, надела и босая пошла к печи. Поверх сложенных в углу поленьев лежали заранее заготовленные ветки вереса. Взяв одну, Ольга бросила ее поверх тлеющих угольев. По комнате расплылся душистый запах, перебивший все остальные.

Ольга склонилась над колыбелькой, потрогала губами лоб Святослава. Похоже, жара не было. Помогли отвары, мази и капли византийские. Ну и слава богу.

Поколебавшись, Ольга сплела пальцы у груди и отвесила три поклона, метя волосами пол. Если не поблагодарить Сварога[9], он отомстит. Нашлет на сыночка новую лихоманку или еще что-то придумает. Нет, лучше его не гневить. Остальных тоже.

В молитве Ольги нашлось место и для Перуна, и для Велеса, и для богов поменьше, вплоть до самых маленьких, домашних, способных мышью обратиться. Но обычного умиротворения не наступило. Неясная тревога, смутная, как осеннее утро, томила душу.

Велев челяди вынести горшки и колыбель со спящим Святославом, Ольга распахнула набухшее от дождей окно. С улицы дохнуло сыростью и холодом. Поежившись, Ольга набросила безрукавку из рысьего меха и опять кликнула челядь.

– Эй, кто тут есть? Печь растопите, да пожарче. И воды в лохань наносите, мыться буду.

Вскоре огонь заполыхал с новой силой, наполняя теплом комнату, в которую то и дело вбегали девки с ведрами и ковшами.

Одна зацепилась подолом за лавку, споткнулась, растянулась на полу, кипяток расплескав. Ольга прогнала ее, швырнула горячий ковш вслед, поводила рукой по воде, разделась и села в лохань.

– Гапка? Утирки оставь, а сама ступай вон. И чтобы никто ко мне ни ногой.

– Слушаюсь, княгиня.

– Пошла, пошла…

Ольга стала лить воду на голову, готовясь мыть волосы. Огонь сверкал и гудел совсем рядом, не давая зябнуть мокрому телу. Рядом с лоханью была разложена волчья шкура, чтобы, вытираясь, стоять босиком. Обычно, сидя в теплой воде, Ольга расслаблялась и даже напевала что-нибудь. Но не этим утром. Тревога не только не отпускала, но становилась все сильнее.

Нетрудно было понять, чем она вызвана. Мысли Ольги беспрестанно крутились вокруг образа мужа. По осени он всегда отправлялся за данью и, случалось, пропадал на чужбине, пока Днепр не затягивало льдом. Однако нынешний поход был не таким, как предыдущие. Игорь непонятно почему отослал в Киев своего воеводу Свенхильда, который прибыл с дружиной день назад и на расспросы отвечал односложно и неохотно. Мол, отослал его князь, сказав, что сам управится, потому что древляне укрощены и покорны.

«Вот оно! – внезапно догадалась Ольга. – Что-то недоговаривает Свенхильд. Что-то скрывает. И сразу хворым сказался. Не потому ли, что допроса боится?»

Хоть сидела она по грудь в горячей воде, но сердце все равно похолодело. Прошлой осенью Свенхильд один за данью ходил и привез из похода так мало, что у Игоря с ним ссора вышла. После того случая прежнего согласия между ними не было. Чтобы такого больше не повторилось, в этом году Игорь отправился на сборы сам.

Ольга, дура, обрадовалась. Предвкушала, как будет новые перстни и серьги примерять, горницу шелками украшать, под ноги соболей стелить. Теперь же она с радостью отдала бы содержимое своих ларцов и сундуков за возможность поскорее обнять мужа и убедиться, что он цел и невредим.

До сих пор боги его берегли, как и славного дядьку Олега, пришедшего из Новгорода, чтобы править Русью тридцать лет и еще три года. После его погибели Игорю удалось не только сохранить за собой престол киевский, но и владения расширить, действуя где силой, а где и хитростью. Когда древляне, возрадовавшись смерти Вещего Олега, хотели от княжества отойти, Игорь быстро их на место поставил, пройдясь с ратью до Коростеня. С тех пор они вели себя смирно, дань платили исправно, суд и законы княжеские признавали, новых союзов не заключали. Выходит, не о чем беспокоиться?

«Конечно, – сказала себе Ольга. – Зачем тревожишь себя понапрасну, глупая баба? Иных забот у тебя нет, иных страхов? Сколько раз Игорь в поход ходил на все стороны света и всякий раз обратно возвращался? Даже в самых кровавых битвах царапинами отделывался. Чего же ему древлян бояться? Они нынче сами как дерева, среди которых живут».

«Дерев и бойся», – прозвучало в голове.

Голос был мужской: ровный, бесстрастный. Ольга уже не раз слышала его в своей голове и гадала потом: почудилось ей или впрямь кто-то с ней разговаривает? Неужто бог? Или то душа какого-нибудь родича так забавляется? Не понять. Тем более что сказанное голосом потом забывалось, как будто ничего не звучало.

Закончив мыться, Ольга встала, позволив воде сбегать по телу в лохань. Она вытирала волосы полотном, когда за дверью раздались голоса: увещевающий женский и плаксивый детский. «Святослав проснулся», – сказала себе Ольга и тотчас забыла упреждение о деревах.

– Сейчас! – крикнула она, становясь мокрыми ногами на волчью шкуру.

Но дверь уже приоткрылась, и Святослав попытался протиснуться в щель, отчаянно вырываясь из рук, удерживающих его за рубашонку.

Лицом мальчонка удался в отца, только волосы белые, будто сметана, – как у самой Ольги в детстве. И глазищи Святику достались материнские – яркие, серые, каплевидные.

– Мамка! – завопил малец. – Скажи ей, пусть отпустит!

Слова он выговаривал еще совсем по-детски, а знал их не меньше любого взрослого. Умный был не по годам. И строптивый.

Рубашка на плече треснула, Святослав упал на пол, в дверном проеме появилось раскрасневшееся, растерянное, виноватое лицо няньки Василисы.

– Прости, княжна, не справилась, – запричитала она. – Такой неслух, такой неслух…

Святослав тем временем вскочил и подбежал к Ольге, обхватив ее ноги, прикрытые полотнищем. Кроме рубашки и валенок, на нем ничего не было.

Ольга велела няньке подать большой пуховый платок и выпроводила ее из опочивальни.

– Вот опять захвораешь, – сказала она, набрасывая платок на плечи сына.

– Не захвораю, мамочка, – пообещал он, послушно дожидаясь, пока она завяжет концы на груди. – Я не кашлянул даже ни разу. И соплей нет. – В подтверждение своих слов он несколько раз втянул носом воздух. – А что это у тебя? – Он показал.

Смутившись, Ольга развернула его к себе спиной и строго велела:

– Не оборачивайся, пока не скажу.

Закончив вытираться, она принялась натягивать рубаху, которая никак не хотела лезть на влажное тело.

– Уже можно? – попискивал Святослав, переминаясь с ноги на ногу. – Можно уже?

– Погоди, – прикрикнула Ольга. – Ишь не терпится ему. Наглядишься еще.

– Когда вырасту?

– А то. Все, можешь повернуться.

– А мне тятька снился, – сообщил сын, разочарованно скользнув взглядом по материной рубахе. – Можно я в воде ладейки попускаю?

– Даже не думай. Рукава намочишь, опять сляжешь.

– Я осторожно, мамочка.

– В другой раз. Эй!.. – Ольга повысила голос. – Кто там есть? Лохань унесите.

Пока две девки, пыхтя и шаркая, справлялись с заданием, Ольга распорядилась накрывать на стол и стала расчесывать гребнем волосы перед печью.

Святослав перепоясался ее ремешком, прихватил кочергу и стал важно прохаживаться по комнате.

– Мама, – позвал он. – Мама? Похож я на батю? Гляди, это у меня не платок теперь, а плащ.

– Вылитый отец, – подтвердила Ольга, скосив глаза в сторону зеркала. – Что тебе снилось? Ты не рассказал.

– Будто бы он по деревьям лазил, – стал припоминать Святослав, хмуря белесые бровки. – Я его снизу зову-зову, а он не слышит.

– По деревьям? – неприятно поразилась Ольга.

Ей снова припомнился голос, прозвучавший в голове и велевший бояться деревьев.

– Ага, – подтвердил Святослав. – Высоко-о-о! Как грохнулся оттуда. Кровищи было!

– Это к родне, – быстро сказала Ольга. – Значит, сегодня вести про тятьку будут.

– Хорошо бы. Он гостинцев привезет.

– Обязательно.

– Я тоже буду гостинцы возить, – пообещал Святослав, разглядывая волчью шкуру на полу. – Отдай мне ее, мамочка.

– Кого?

– Шкуру.

Ольга оглянулась, заплетая косу алой лентой.

– Зачем тебе?

– Натяну на себя, стану всех пугать. – Мальчуган оскалил зубы и зарычал: – Р-р-р-ры!

Ольга невольно улыбнулась: буква «р» давалась ему пока с трудом.

– Нельзя волчью шкуру надевать, – наставительно заговорила она. – Оборотнем станешь.

– Как? – изумился Святослав.

– Как другие стали, – сказала Ольга. – Днем человек, ночью зверь.

– Ух ты! Это мне по нраву.

– Не выдумывай! Лицо шерстью зарастет, станешь на карачках бегать, телят и детей малых грызть.

– Зато все бояться будут, – возразил Святослав.

– Ну так один останешься. Гнать тебя будут отовсюду, собак науськивать. Люди отвернутся, и боги тоже. Останешься с бесами и прочей нечистью.

Мальчик с опаской посмотрел на шкуру и сделал шажок в сторону, как бы нечаянно.

– В том лесу кто-то страшный прятался, – сказал он.

– В каком лесу? – не поняла Ольга, занятая выбором ожерелья.

За время разговора она успела не только причесаться, но и одеться к утренней трапезе. Святослав зачарованно посмотрел на похорошевшую мать.

– Красивая ты, – протянул он. – И щеки румяные, как с мороза. Почему?

– Душно тут, – смутилась Ольга, пряча заветный ларчик с румянами, сурьмой и толченым мелом. – Проветрить надобно. – Она направилась к окну. – Что за лес-то?

– В котором тятя с елки упал, – пояснил Святослав. – Они из-за деревьев глядели…

– Кто глядел?

Ольга раздраженно подергала набухшую, плотно засевшую раму. Следя за ней, сын пожал плечами:

– Не знаю. Кто-то. Только глаза светились. Страшно.

Ольга вздрогнула. Окно наконец поддалось, и она отшатнулась, уворачиваясь от чего-то черного, летящего прямо в лицо.

Святослав стремительно присел, закрывая голову обеими руками.

По комнате, каркая и задевая крыльями потолок и стены, металась большущая ворона.

– Пошла! – завопила Ольга, гоняясь за ней с кочергой в руке. – Убирайся, гадина такая!

Ворона, словно не замечая открытого окна, продолжала кружить под потолком. Святослав бросил в нее подушкой, сшиб подставку с веретенами, получил от матери подзатыльник.

На шум сбежалась челядь, дружно замахала руками, загалдела. Ворону как ветром сдуло. Усевшись на узловатой ветке напротив, она каркнула и стала чистить клюв, поглядывая на окно одним злобно сверкающим глазом.

Ольга поспешно захлопнула раму. Стекло хрустнуло, покрылось сетью трещин. Слуги ахнули, увидев такое разорение, но Ольга как будто ничего не заметила. Вместо того чтобы задвинуть щеколду, она опять открыла оконце и втиснулась в него по плечи, чтобы лучше видеть.

По дороге, ведущей из земель древлянских, скакала группа всадников. Цвет плащей выдавал в них дружинников, охранявших подходы к Киеву, но среди них ехал еще один человек – в исподнем и разутый, несмотря на осеннюю слякоть и стынь. Издали невозможно было понять, кто он такой, но Ольга уже знала, что он везет вести о ее муже.

Плохие вести, страшные.

Глава III

Измена, измена!

Дворовая боярыня Любомила никогда еще не видела Ольгу в таком отчаянии. Обычно ясные глаза княгини потускнели, лицо осунулось и потемнело, словно внутри что-то сгорело. На просьбы поплакать Ольга молча глядела так, что Любомила их больше не повторяла.

Свой чин она получила за то, что однажды спасла княгиню от увечий или даже гибели, когда та повисла на узде взбесившегося жеребца Буяна. Во двор конь вошел степенно, лишь слегка покачивая Ольгу в седле, а потом вдруг ударил копытами и бросился в конюшню. А в конюшне той была такая низкая притолока, что пригибайся, не пригибайся – все равно лоб расшибешь. Тут-то Любомила и встала на пути. Буян сильно помял ее тогда: ногу отдавил, два ребра сломал, да еще и зубами полщеки отхватил. Ничего. Выжила, оклемалась и высоко над дворовыми поднялась, а муж ее, изуродованную, пуще прежнего любить стал, потому что и его жизнь круто к лучшему изменилась.

Но сегодня все, кто находился в детинце[10], да и в самом Киеве-граде, не чувствовали себя в безопасности, тревожась за своих близких, за добро свое и за саму жизнь. Не было больше над всеми князя, а значит, не существовало жестких, но простых, понятных и привычных законов. Без Игоря Киев был подобен большому зверю, внезапно лишившемуся сил, зрения и разума. Врагов много, и все так и ждут своего часа. Вот-вот налетят, словно стервятники. И невольно поднимались взоры к низкому сизому небу с провисшими брюхастыми тучами, сочащимися дождями. И тяжелели сердца от предчувствия беды. И уже мерещились вдали вражеские орды, спешащие за поживой.

Несомненно, подобные мысли посещали и княгиню Ольгу. Однако боль утраты терзала куда сильнее всех прочих чувств, которые она испытывала. В первую очередь она была женщиной, потерявшей любимого мужа, а потом уже властительницей, матерью, кем угодно.

Любомила, схоронившая двух сыновей, понимала, что творится на душе хозяйки.

– Княгинюшка, – окликнула она, когда стало невмоготу смотреть на Ольгу, которая давно уж сидела неподвижная и бледная, словно мертвая, уставившись невидящими глазами в стену горницы. – Княгинюшка, нельзя так. Если горю не дать выхода, оно сожжет тебя изнутри, как огонь. Не хочешь плакать – кричи, ругайся, дерись. Все легче станет. Уж поверь, я знаю.

Запавшие глаза Ольги медленно переместились на боярыню.

– Откуда тебе знать?

– У меня четверо сыновей было, – ответила Любомила, не отводя взгляда. – Теперь двое. И тоже воевать пойдут, если указ будет.

Ольга снова уставилась в стену. Как видно, в сердце ее не проснулась жалость к боярыне, слишком уж оно было заполнено собственной бедою. Любомиле стало обидно, но она находилась не в том положении, чтобы обиды свои высказывать. Вся семья на ней держалась. Кроме того, в случае войны Любомила надеялась уберечь младших сыновей от набора в ратники.

– Святослав к вам просится, – сказала она. – Плачет.

– Как же ему не плакать, – молвила Ольга с неподвижным лицом и таким же неподвижным взглядом. – Отца потерял, не игрушку. Другого не будет.

– Позвать его?

– Нет! Он мне душу рвать будет, а мне и без того так больно, что… – Не договорив, Ольга схватилась за сорочку на груди и стала накручивать на пальцы, словно стремясь разодрать. – Ох, не выдержу я, – проговорила она с мукой в голосе. – Нет больше сил моих. Умру я. К нему полечу, к соколу своему ненаглядному.

– Да что же ты такое говоришь! – испугалась Любомила. – Даже думать не смей, богов прогневаешь. Они нам жизнь не для того дали.

– Не хочу быть вдовицей, – упрямо произнесла Ольга, качая непокрытой головой.

– Ты не только жена, но и мать. У тебя сынок растет. На кого его бросишь?

Говоря так, Любомила думала не о Святославе, а о собственных сыновьях. Успев изучить нрав княгини, она знала, как быстро та переходит от слез к вспышкам гнева. Никому и никогда Ольга не прощала обид. Значит, погорюет-погорюет и мстить кинется. Не миновать новой войны с древлянами. Опять кровь, опять слезы.

– О Святике подумай, княгиня, – увещевала Любомила. – Помнишь, как не могла зачать? Как на капище молила богов сыночка тебе послать? Просьбу твою выполнили. Цени это. Иначе прогневаешь их…

Она опасливо поглядела на каменный потолок над головой. Ольга проделала то же самое, но без всякого выражения.

– Поди прочь, боярыня, – велела она. – Хватит стращать меня. Надоело.

Тон был недовольный, холодный, но Любомила поняла, что своего добилась: вытащила хозяйку из пучины отчаяния, заставила отказаться от мысли наложить на себя руки. Большего пока и не надобно.

Низко кланяясь и пятясь, Любомила выскользнула за дверь.

Оставшись одна, Ольга пересела к зеркалу в причудливой оправе и, сдвинув брови, посмотрела на себя. Зеркало, как и многое другое в белокаменном тереме, было привезено и подарено Игорем. Может быть, ему не хватало силы духа, ума и твердости, но щедрости и доброты сердечной было не занимать. Только теперь, когда его не стало, Ольга поняла, как не хватает ей мужа, как сильно она его любит.

Любила…

От осознания непоправимости беды Ольга вскрикнула, словно ее каленая стрела пронзила. До этого мгновения она просто ощущала, как ей плохо, одиноко и страшно. Теперь она поняла, что отныне так будет всегда. Уже одна мысль об этом была столь невыносима, что Ольга снова подумала о том, чтобы утопиться или удавиться, но тут же поморщилась и встала. Не время кручиниться, предаваясь тоске и печали. Князя больше нет, но осталась княгиня, которой вершить княжеские дела. И наиправейшее[11] из них не требует отлагательств.

Нужно еще раз допросить гонца, принесшего весть о страшной смерти Игоря. Потрясенная Ольга слышала и воспринимала плохо, многие мелочи ускользнули от ее внимания. Сегодня это упущение будет исправлено. Вчера Ольга говорила с Ясмудом в присутствии бояр и воевод, сегодня встретится с ним с глазу на глаз. Для нее это было очень важно. Ведь Ясмуд – последний, кто разговаривал с Игорем, и последний, кто видел его живым.

Приоткрыв дверь, Ольга велела привести вчерашнего гонца в малую палату. Сама же, кое-как приведя себя в порядок, стала одеваться. Черная плащаница и платок, туго охвативший голову, придали облику подобающую строгость. Чтобы как-то скрыть свой болезненный вид, Ольга позволила себе нанести немного сурьмы на брови и ресницы, а также пару капель густого смородинового сока на губы. А белить лицо не понадобилось – оно и без того было белее самого белого полотна.

Спускаясь по лестнице, Ольга ни на кого не глядела. Собрав все силы, она старалась держаться прямо и не дай бог не прослезиться принародно. Она уже сожалела, что позволила себе проявление слабости в присутствии Любомилы. На обратном пути нужно будет кликнуть ее и предупредить, что если хоть одна живая душа узнает, как княгиня собиралась наложить на себя руки, то болтливый язык будет вырван и брошен дворовым собакам на съедение. Отныне Ольга обязана быть сильной и жестокой. Иначе от ее владений только клочья полетят, а потом и ее саму погубят. А ведь у нее Святослав. Нельзя проявить слабину, никак нельзя.

Слуги, угадывая настроение хозяйки, жались к стенам и таились по углам, подобно мышам, пережидающим опасность. Княгиня не наказывала без причины, однако провинившиеся всегда получали свое. Она не отличалась мягкосердечием. Даже самый юный служка, позарившийся на хозяйское варенье или напустивший чаду в комнату, знал, какой беспощадной может быть Ольга.

Когда она вышла наконец во двор, у слуг вырвался общий вздох облегчения.

Настал черед дворни затаить дыхание. Кто в конюшню юркнул, кто в амбар, а кто, виновато потупившись, застыл на месте.

Разумеется, все от мала до велика знали о гибели князя Игоря. Весть облетела город, повергая киян в тревогу и печаль. Прислушавшись, можно было разобрать, как в самом детинце и за его стенами, причитая на разные лады, голосят бабы. Кто кормильцев своих оплакивал, а кто и по князю убивался, потому что с его погибелью могли начаться времена кровавой черной смуты, как уже случалось на Руси. Не только женщины, дети и старики не могли более чувствовать себя в безопасности. Любого земледельца, ремесленника или охотника могли забрать в ополчение и отправить подсоблять дружинникам отражать вражеские набеги. Только не на коне, не в броне и не с булатным мечом, а пешим, босым, с вилами или топором, пересаженным на длинную рукоятку.

И вот уже многие побросали работу и, хмельные, разгуливали по городским улицам, храбрясь друг перед другом. И карабкались на частоколы вихрастые огольцы, чтобы проследить за происходящим на княжеском подворье и загодя упредить отцов и братьев. И кружили над крышами вороны, усиливая своим карканьем общее смятение.

Глянув в хмурое небо, Ольга вспомнила черную птицу, залетевшую в окно, и плотнее закуталась в черный плащ. Сколько ни отгоняй нечистую силу, а она всегда рядом.

Гридни[12], охраняющие вход в палаты, расступились, готовые впустить княгиню.

– Привели гонца? – спросила она, прежде чем переступить порог.

– Не было никого, – ответил гридень, по-совиному тараща глаза.

– Как только появится, пусть бегом бежит, – приказала Ольга и прошла внутрь, тут же слившись с полумраком.

Она была неприятно удивлена, увидев в малой палате Свенхильда, который при ее появлении неспешно встал с лавки.

– Здравствуй, княгиня, – поклонился он, приложив ладонь к груди.

– И ты здравствуй, воевода, – обронила Ольга, усаживаясь на княжеский престол, за которым уже встали два гридня с пиками. – Что ты здесь забыл? Разве совет сегодня?

– Слышал, ты хочешь Ясмуда допросить, – сказал Свенхильд. – Пришел упредить тебя.

– О чем упредить?

– О важном. Но, вижу, ты гневаешься на меня за что-то. Прикажи, и я удалюсь, чтобы не возмущать твоих глаз.

Ольга обхватила пальцами резные подлокотники престола. Любопытство не позволяло ей просто так отпустить воеводу, и он, судя по едва заметной усмешке, знал это.

Он был высок, широкоплеч, с широкой бородой, разделенной надвое свежим шрамом, упирающимся в нижнее веко левого глаза. От этого казалось, будто он насмешливо щурится, зная нечто такое, что неведомо окружающим. Его рыжие волосы давно покрылись инеем седины, но ходил он быстро, держал голову высоко, был упруг и никогда не засыпал за пиршественным столом в числе первых. Его багровый плащ был воинственно заброшен на одно плечо, чтобы не мешал, когда понадобится выхватить меч из ножен. Заметив взгляд Ольги, он поправил плащ и скрестил руки под животом, держа их на виду.

– Не доверяешь мне, княгиня? – спросил он, не дождавшись ответа Ольги.

Его поврежденный глаз глядел весело и прямо.

– Как я могу доверять тебе, когда ты мужа моего на погибель бросил? – молвила она, не скрывая более чувств.

– Не я его бросил, – произнес Свенхильд с расстановкой. – Он меня прогнал.

– Что-о? – Ольге стоило больших усилий остаться на месте. Она лишь слегка приподнялась.

– То, что слышала, княгиня. Не хотел говорить. Думал, вернется Игорь – сам все расскажет. А оно вон как обернулось.

– За верную службу не гонят, – сказала Ольга, впившись взглядом в его лицо.

– Я вот тебе расскажу, что промеж нами было, а ты рассуди, – предложил Свенхильд, ничуть не смутившись. – Игорю мало одной дани показалось. Воеводы и дружинники стали подбивать его еще раз древлян потрясти. Завистники на моих людей указывали – мол, тоже хотим такое оружие и доспехи. Только где они были, когда мы Пересечен[13] с боем брали или уличей[14] по лесам гоняли?

– Ты не хвастай, ты дело говори, – предложила Ольга.

В этот момент она смотрела на дверь, за которой послышались громкие голоса, поэтому не заметила, как изменилось рыжебородое лицо Свенхильда. С усилием проглотив обиду вперемешку со слюной, он кашлянул в кулак.

– Правда твоя, княгиня, негоже воину хвастать. Но и на добро чужое зариться тоже не дело. Говорил я Игорю: мол, поехали домой, нельзя с одного теляти две шкуры драть за раз. Ему слушать надоело, и он сказал: «Сам поезжай, коли трусишь». Так и расстались. Но вражды меж нами не было. – Свенхильд медленно покачал головой. – Спор вышел, согласен. Я и теперь себя правым считаю.

– Что ж сразу не сказал? – спросила Ольга, смягчившись.

– Не хотел Игоря чернить, – ответил воевода, потупившись. – Он ведь владыка мой, отец и брат старший. Я за него…

Он не договорил. Ольга его не слушала, ее внимание снова привлек шум за дверью. Похоже, там не только бранились, но и дрались. В дверь ударили так, что она чуть не слетела с петель.

Бунт? Страх всплеснулся внутри Ольги и тут же осел, сменившись гневом. Доколе она властительница Киевской Руси, никто не смеет ей прекословить и противиться ее воле!

– Эй, гридни! – крикнула она, выставляя перед собой руку в широком обвисшем рукаве. – Ну-ка гляньте, кто там буянит!

Воины уже приготовились бежать к двери, как вдруг она распахнулась сама, впуская в палату растрепанного оборванного человека, в котором Ольга не сразу признала Ясмуда. За дверью толпились дружинники. Увидев княгиню, они отпрянули, но продолжали галдеть и совершать угрожающие движения.

– Возьмите его! – приказал Свенхильд. – У нас с княгиней разговор важный!

Двое или трое дружинников направились к Ясмуду, но негодующий возглас Ольги остановил их. Повинуясь ее приказу, гридни оттеснили толпу, затворили дверь и скрылись из виду, как будто их и не было. В палате остались только те двое, что безмолвно стояли за престолом. Оба заметно напряглись, когда Ольга встала и, выпрямившись во весь рост, начала наступать на стоящего перед ней Свенхильда.

– Ты почему здесь приказы отдаешь? – спросила она с тихой угрозой, вынуждая воеводу пятиться. – Или мое слово для тебя не указ?

– Что ты так разгневалась, княгиня? – бормотал он, не зная, куда девать руки. – Я просто думал, что нам здесь лишние уши ни к чему.

– А это я сама решу, – заявила неожиданно успокоившаяся Ольга и, переведя взгляд на Ясмуда, призывно махнула рукавом. – Поди сюда. Я вижу, били тебя? За что?

– За измену, – вставил свое слово Свенхильд, презрительно выставив вперед рыжую бороду. – Как думаешь, княгиня, почему древляне с остальными его не порешили?

Она предостерегающе подняла руку:

– Уймись, воевода. Не тебя спросила. Пусть сам за себя ответит. Подойди ближе, воин. Говори.

Поклонившись в пояс, Ясмуд выпрямился и сказал:

– Твоя правда, воевода. За измену меня били. Предателем считают мужики. – Его разбитая нижняя губа выглядела так, словно он ел спелые вишни и теперь вынужден беспрестанно облизываться. Под глазом багровело набрякшее пятно, обещающее превратиться в сливовый синяк. Несмотря на это, лицо его оставалось приятным для взгляда Ольги – вероятно, потому, что Ясмуд сохранял спокойствие. Он не выглядел как человек, которого только что поколотили, и держался тоже иначе.

– Вот!

Свенхильд указал на него пальцем и торжествующе взглянул на Ольгу. Она заметила поворот его головы, но продолжала глядеть на Ясмуда, стоящего напротив.

– А разве ты не предал князя? – спросила она.

Ответ нетрудно было предугадать. Кому охота, чтобы его казнили? Ольга почти не сомневалась, что вступление понадобилось Ясмуду только для того, чтобы заявить о своей невиновности.

Его ответ потряс Ольгу.

– Предал, – коротко подтвердил он, поклонившись в полроста.

– Вот, – повторил Свенхильд значительно и опять попытался перехватить Ольгин взгляд.

Она по-прежнему смотрела на Ясмуда. Пристально, испытующе, недоверчиво.

– Так ты предатель?

– Да, – кивнул он.

И ответил Ольге прямым взглядом.

Глава IV

Суд и приговор

Не раз и не два пожалел Ясмуд о том, что не остался на проклятом холме вместе с товарищами. С тех пор как вскочил он на подведенного к нему коня и поскакал в Киев, совесть его была неспокойна. Она терзала его пуще холода и голода. Причиняли боль воспоминания о казни князя Игоря и том, что случилось после.

С холма, на котором сидели пленники, все было видно. Настолько хорошо, что и сейчас та картина живо стояла перед глазами.

Ух-х-х! Распрямились березы на соседнем пригорке, и повисли на каждой, качаясь, куски разорванного тела в липнущих кровавых лохмотьях. Древляне встретили это радостным смехом, тогда как русы подавленно молчали, примеряя судьбу князя на себя.

Ясмуд заставил себя отвернуться, чтобы не смотреть на березы с жуткими подвесками, но не выдержал и снова взглянул на страшную картину. Упившиеся с утра воины продолжали гоготать, швыряя в останки Игоря сучьями и камнями. Один заложил стрелу в тетиву и пустил ее в ту половину, на которой осталась голова. Это послужило сигналом к новой забаве. Вскоре не менее десятка лучников соревновались в меткости, превращая несчастного князя в отвратительную мишень, которая постепенно ощетинилась множеством стрел.

– Повеселятся и за нас возьмутся, – сказал Тихомир, ни к кому конкретно не обращаясь.

Поскуливая, Богдан принялся срывать перевязки с отрубленной руки.

– Зачем? – спросили его.

– Лучше кровью изойду, – ответил он, стуча зубами. – Успеть бы.

– Это вряд ли, – буркнул Михайло-Кривонос. – Вона, к нам собираются.

И действительно, древляне на противоположном холме начали запрыгивать в седла, готовясь сопровождать Мала, который уже сидел верхом, глядя через лощину на пленников.

Неожиданно для всех Тихомир вскочил и, широко размахивая руками, запрыгал по склону в сторону реки. То ли уплыть надеялся, то ли в камышах отсидеться – одному ему ведомо. Да только далеко не убежал Тихомир. Стражник на лошади тотчас припустил за ним, догнал и полоснул по затылку мечом.

– Вот она, смертушка, – заблажил кто-то. – Не обмануть, не обминуть.

Три десятка всадников следом за Малом уже поднимались из низины на пригорок. Кони бодро пускали ноздрями пар и колотили копытами в землю. Сначала Ясмуд видел только головы – конские и человечьи. Потом скачущие показались по грудь, потом – во весь рост. Все, кроме Богдана, следили за их приближением. Богдан лежал на спине, закрыв глаза и отставив культю так, чтобы кровь беспрепятственно вытекала из раны.

Подъезжая, Мал скользнул по нему взглядом, затем посмотрел сразу на всех.

– Ну? – спросил он, поигрывая коротким греческим мечом. – Кто тут из вас похрабрее будет?

Не успев даже поразмыслить, правильно ли он поступает, Ясмуд поднялся и встал перед древлянским князем. Тот с интересом взглянул на него и обратился к остальным:

– Еще смельчаки есть?

Встал дружинник, имени которого Ясмуд не помнил. Мал тронул коня коленями, приблизился и ткнул мечом. Из затылка дружинника выдвинулось красное острие и задвинулось обратно. Он мягко осел на землю, бессмысленно дергая ногами.

– Еще, – сказал Мал.

Больше никто не рискнул испытать судьбу. Стоял только Ясмуд. Он не понимал, почему до сих пор жив. Догадка о том, что его тоже привяжут между березами, ужом скользнула вдоль позвоночника. Холодный пот стекал по спине так обильно, словно на Ясмуда лохань воды вылили.

– Заберите его. – Мал указал на Ясмуда мечом. – Остальных рубите. Всех.

Двое воинов подхватили Ясмуда и оттащили от бойни. Сойдясь в круг, древляне поднимали и опускали мечи и топоры, действуя умело и слаженно, будто выполняли привычную работу.

Ведь так оно и было.

Ясмуд зажмурился, но продолжал слышать кряхтение, вопли, стоны и хлесткие, сочные звуки кромсаемой плоти. Когда он открыл глаза, побоище закончилось. Весело переговариваясь, древляне утирали забрызганные лица и втыкали клинки в землю, чтобы очистить их от крови. Нагромождение тел за их спинами было немо и неподвижно.

«Я даже не попрощался ни с кем, – подумал Ясмуд. – Простите, братцы».

Ему заломили руки, поставили на колени.

– Теперь страшно? – раздалось сверху.

Ясмуд видел перед собой только переступающие конские ноги и живо вообразил, что с ним разговаривает конь, а не всадник. Глупая и смешная мысль. Ясмуд поднял голову, посмотрел на Мала снизу вверх и сказал:

– Не очень.

– Чему смеешься?

– Я?

Чтобы прогнать с лица неуместную улыбку, пришлось зажать губы пальцами. Они у Ясмуда дрожали. И губы, и пальцы.

– Ты, – подтвердил Мал.

Он не спешил прятать меч в ножны. Конь под его седлом, возбужденный запахом смерти, никак не желал стоять на месте.

– Я не смеюсь, – сказал Ясмуд. – Смерть – не шутка.

– Не стану убивать тебя, – пообещал Мал. – Дам коня и отпущу. Поскачешь в Киев, расскажешь, что здесь видел.

– Почему меня выбрал?

– Так. – Древлянский князь дернул плечами. – Решил сохранить жизнь самому смелому русу.

– Не я один встал, – напомнил Ясмуд.

– Э-э, – пренебрежительно усмехнулся Мал. – Первый смелый, второй хитрый. Увидел, что я ничего с тобой не сделал, вот и поднялся. Ну что? Благодарить будешь?

Молча глядя на меч с красным желобом, Ясмуд медленно покачал головой из стороны в сторону.

– Я так и думал, – сказал Мал. – Смелый – всегда гордый. И наоборот. Но если скакать откажешься, все равно казню.

– Не откажусь.

– Вот и сговорились. Расскажешь княгине, как и за что погиб ее муж. Останки прикажу закопать здесь, другим в назидание. А княгиня пусть сватов ждет. Женюсь на ней вскоре.

С этими словами Мал круто поворотил коня, отдал распоряжение своим людям и поскакал обратно к шатру, пряча на ходу меч. Ясмуд провожал его взглядом, а в голове стучала одна и та же мысль:

«Живой! Живой! Живой!»

И тогда, и после ему было стыдно за ту подлую радость, оказавшуюся сильнее скорби по погибшим товарищам. Пробираясь из земли древлянской в киевскую, Ясмуд старался убедить себя, что выполняет свой долг, но в глубине души знал, что согласился стать гонцом прежде всего для того, чтобы не быть убитым. Понимание этого порождало чувство вины, унять которое не удавалось никакими ухищрениями. Вот почему, стоя перед княгиней, Ясмуд назвался предателем. И только неприкрытое ликование Свенхильда заставило его объясниться:

– Мы все князя нашего предали. Сперва, когда не отговорили его за повторной данью воротиться. Потом, когда не спасли от плена вражеского. Будь мы верными князю, разве же позволили бы его одного казнить? Сказали бы древлянам: нас тоже рядом вешайте, ежели деревьев хватит. А мы молчали. И глядели.

Речь была непривычно длинной для Ясмуда. Закончив ее, он вздохнул с облегчением. Больше не нужно рвать душу, скрывая правду от других и от себя самого.

Ясмуд посмотрел в серые, узкие, влажные глаза Ольги. Отступив от него, она нашла на ощупь престол и опустилась на него. Свенхильд стоял на месте, поглядывая то на нее, то на Ясмуда. Его голос был тих, но отчетлив:

– Он красивых слов наговорил, чтобы ты его пощадила, княгиня.

– Знаю, – процедила Ольга.

На ее лице не было ни кровинки, кожа сделалась не просто белой, а с синеватым отливом. Воспаленные потрескавшиеся губы выглядели на этом бледном лице как свежая рана. Только их да глаза с черными точками видел перед собой Ясмуд: все остальное расплылось в тумане.

– Неправда, – сказал он, не удостоив Свенхильда взглядом. – Я сказал то, что должен был сказать. И про тебя не забыл, воевода, не сомневайся. – Сделав это заявление, он посмотрел наконец на покрасневшего Свенхильда. – Князь тебя простил, воевода, а я – нет. На тебе первом вина за его погибель.

– Закрой пасть, собака! – Схватившись за рукоятку меча, Свенхильд шагнул вперед. – Сейчас я твой язык подлый отрежу!

Гридни, повинуясь жесту Ольги, встали по обе стороны от Ясмуда, выставив перед собой наконечники копий. Двое других тотчас заняли их место. Действовали они бесшумно и до того споро, что Свенхильд счел благоразумным оставить в покое свой меч, позволив ему с шипением провалиться в ножны.

– Неужто простим ему такую наглость, княгиня? – спросил он севшим голосом.

– Со всех спросится, – ответила Ольга. – Всех виновных призову к ответу. Каждого в свой срок. Ты! – Она направила перст в грудь Ясмуда. – Еще что имеешь сказать?

– Пожалуй, хватит, – буркнул он, понурившись. – Чего болтать попусту? Тебе и так все ясно, княгиня.

На мгновение она испытала жалость к этому большому сильному человеку, мысленно уже казнившему себя за минутную слабость. А многие бы поступили иначе на его месте? Ольга таких не знала. Ясмуд не струсил, не предал, он просто выбрал жизнь вместо смерти, в чем честно признался. И что же, карать его за это?

Такие мысли промелькнули в голове княгини, но тут же сменились другими: быстрыми, злыми, кусачими, подобными щукам в черной воде. Игоря больше нет, а Ясмуд, наблюдавший его позорную казнь, стоит перед Ольгой целый и невредимый, разве что немного побитый. Она стала вдовой, одинокой и беззащитной, вынужденной отныне во всем полагаться только на себя, а он покручинится и заживет прежней жизнью, как ни в чем не бывало. Разве это справедливо? Пусть тоже умрет, коли не уберег князя, которому присягал служить верой и правдой.

Помимо мести имелась еще одна причина приговорить гонца к смерти. Государственная. Ясмуд был единственным свидетелем Игоревой казни, и Ольге не хотелось, чтобы в летописях Киевской Руси осталась столь унизительная для княжеского рода правда. Многие и так слышали то, чего не следовало. Если Ясмуд станет болтать языком, слухи поползут дальше, как тараканы. Незачем смущать народ лишними подробностями. Князь Игорь погиб, попав в подлую засаду древлян, – вот и все, что следует знать людям.

– Семья есть? – спросила Ольга, отводя глаза от Ясмуда. – Дети?

– Никого, – ответил он. – Все в избе остались.

– В какой избе?

– Которую печенеги спалили.

– Не слушай его, княгиня, – вставил Свенхильд, заметно нервничая. – Разжалобить тебя хочет.

– Не нужно мне жалости, – возразил Ясмуд глухо. – Давно это было. Отболело.

Ольга почувствовала, как сердце ее сжала невидимая сильная рука. Она поняла, что, если немедленно не вынесет приговор, то потом уже не сделает этого никогда.

– За то, что… – начала она.

Дверь снова отворилась, и в палату вбежал Святослав, уже одетый, как подобает единственному княжескому сыну и наследнику: в алые сафьяновые сапожки, изумрудный кафтанчик с серебряным шитьем, такую же шапчонку, отороченную куньим мехом. За ним семенила Василиса, тщетно пытаясь ухватить мальчика за край одежды.

– Вы как здесь, Васька? – гневно закричала Ольга на няньку. – Почему?

– Так неслух ведь, – пожаловалась запыхавшаяся Василиса, делая очередную неудачную попытку поймать Святослава, скачущего козликом через лавки.

– Я к тебе хочу, матушка! – верещал он. – Мне одному плохо.

– Так иди ко мне, миленький, – позвала Василиса приторно-сладким голосом. – Уж я тебя утешу.

– Не хочу к тебе, хочу к мамке!

Изловчившись, мальчик обошел няньку с ее бестолково раскинутыми руками, ловко взбежал на помост и прижался к коленям Ольги. От беготни и волнения он никак не мог успокоиться. Его маленькое тело дрожало, дыхание было шумным и быстрым, как у щенка.

Вместо того чтобы строго отчитать сына, как собиралась, Ольга положила одну руку ему на плечо, а другой поправила вихры, выбившиеся из-под шапки.

– Добегался, – мягко укорила она. – Волосы отсырели. Так и простыть недолго. Опять хворать хочешь?

– Не хочу, – ответил Святослав, поглядывая на улыбающихся мужчин вокруг. – Я тятю хочу. У всех есть тяти. – Он поочередно посмотрел на гридней, Свенхильда и Ясмуда, как бы сравнивая, после чего сделал свой выбор. – Вот он пока пусть будет мне тятей.

Маленький пальчик указал на смутившегося Ясмуда.

– Это ж надо удумать такое! – всплеснула руками нянька.

– Отец только один может быть, – наставительно сказала сыну Ольга.

– Так это будет понарошку, – прошептал он, глядя на Ясмуда как зачарованный.

Что Святослав нашел в нем, что почувствовал своим маленьким сердцем? Ольга тоже посмотрела на Ясмуда долгим взглядом.

– Княгиня! – воскликнул предостерегающе Свенхильд, заподозривший неладное. – Опомнись, княгиня. Доверши начатое. Ты хотела…

– Я помню, что хотела, – перебила воеводу Ольга, не сводя глаз с Ясмуда. – За то, что не положил голову за князя в земле древлянской, надо бы эту голову с тебя здесь снять. Но за честность твою… – Она слегка возвысила голос. – За честность тебя милую и назначаю дядькой своему сыну.

– Твоя воля, княгиня, – проговорил Ясмуд, опускаясь на колени и склоняясь лбом к полу.

Не теряя времени, Святослав сел на него верхом, расставив ноги пошире, чтобы обхватить широкую спину. Ольга поджала губы, потому что не пристало вдове в черном улыбаться. Свенхильд выпустил воздух сквозь сцепленные зубы и быстро пошел к выходу, толкнув плечом замешкавшуюся няньку. Дверь за ним грохнула, как будто Перун[15] громыхнул.

– Разозлила ты его, княгиня, – сказал Ясмуд, осторожно снимая мальчика со спины, чтобы разогнуться и встать перед престолом.

– Знаю, – коротко ответила Ольга. – Я этого и добивалась. Не по нраву он мне. Что про него Игорь говорил?

– Да почти ничего. Вспоминал, как тебя на реке повстречал. То утро тоже туманное было.

– Все рассказал? – недоверчиво приподняла бровь Ольга.

– Только как в ладейку твою сел, – ответил Ясмуд, с трудом удерживая выворачивающегося так и сяк княжича. – Скучал по тебе Игорь. Страдал, что больше не свидитесь.

– Ладно, ступай. – Прикрыв одной рукою глаза, Ольга махнула другой. – Приглядывай за Святославом как следует, иначе не спущу. Василиса тебе все покажет… Васька! Веди их в терем.

Ладонь от глаз она так и не отняла.

Глава V

Обмен угрозами

Ночь в Киеве прошла неспокойно. Несмотря на дождь, моросящий без перерыва, было много пьяных и буйных. Какой-то злоумышленник попытался поджечь ограду детинца: его так и не поймали, а пламя, перекинувшееся ветром на крышу, едва не спалило дотла княжеский амбар. Горшечники разодрались с кожевниками, были покалеченные. Одну девку взяли силком на Подоле, а потом утопили, чтобы не указала на виновных.

Ольга почти не спала, надеясь, что Игорь даст о себе знать хотя бы словечком или слабым дуновением. Для того чтобы облегчить ему переход из тьмы в свет, волхвы в капищах жгли большие яркие костры, резали скотину и бросали мясо в огонь. Ветер носил по Киеву тревожный запах гари, порождал слухи о том, что княгиня повелела принести в жертву невинных отроков и дев. Еще болтали, что Перун поджег молнией священный дуб на Щекавице[16], но и это тоже были враки.

Весточки от мужа Ольга так и не дождалась. То ли гневался он на нее за что-то, то ли нынешние волхвы разучились творить чудеса. Она и прежде держала их на отдалении, считая людьми хитрыми, жадными и лживыми, а теперь окончательно разуверилась. Если бы богам понадобилось сообщить свою волю Ольге, зачем бы они стали делать это через волхвов? Разве нельзя обратиться к ней напрямую?

Своими сомнениями, посещавшими ее уже достаточно давно, Ольга не делилась ни с кем. Народ волхвам верил безоговорочно, так что ссориться с ними было опасно. Объявят неугодной богам, что тогда? Нет, лучше догадки при себе держать. Особенно теперь, когда престол под Ольгой опасно шаток.

Утром к ней забежал Святослав, похвастался деревянным витязем, вырезанным дядькой Ясмудом, выпросил на завтрак медовый калач с маком и побежал нового витязя клянчить. Потом она приняла нескольких бояр, пришедших с большими и малыми делами. Под конец объявили, что к Ольге на прием просится Свенхильд.

Поколебавшись, она распорядилась направить его в светлую горницу под крышей, где обычно по утрам Игорь с соратниками сиживал. Свенхильд почти всегда присутствовал на этих советах. Но теперь Ольге было неприятно видеть его здесь. Она больше не доверяла воеводе. Вчера он хотел заткнуть рот Ясмуду, чтобы не всплыла неприглядная правда о нем самом. За меч в присутствии Ольги хватался. Осмелел Свенхильд после смерти Игоря, обнаглел. С чем явился сегодня? О чем просить станет? Или требовать?

Придерживая восковыми пальцами черную накидку на груди, Ольга поднялась по резным ступеням наверх. Платок не стала вокруг головы наматывать, а свободно распустила под княжеской шапкой, отделанной золотом и драгоценными каменьями. Не просто вдова великого князя Игоря, а его преемница. Сумеет подчинить себе воевод, все войско перед ней склонится. А какая власть без войска?

– Здравствуй, княгиня, – промолвил Свенхильд, слегка склонив голову при ее появлении.

– И ты тоже здравствуй, – сказала она, отметив про себя отсутствие в его поведении прежней почтительности.

Заняла место Игоря во главе дубового стола, гостю сесть не предложила. Холодно посмотрела на него ясными глазами, казавшимися особенно светлыми на фоне мрачного одеяния. Гридни ее сегодня не охраняли, поскольку в жилой терем с оружием вход запрещен. Ну а как плохо обыскали воеводу? Или подмигнул он стражникам, обещая вознаградить за рассеянность?

– С чем пришел, Свенхильд? – спросила Ольга. – Только не говори, что с дурными вестями. Мне одной хватит.

– Говорят, что беда не ходит одна, – произнес он, без спросу усаживаясь напротив. – Но ты не бойся, княгиня. Не огорчу тебя.

– Мне бояться некого, – отрезала она. – А огорчить я и сама любого могу.

– Вот! – Свенхильд по обыкновению поднял палец. – Уважаю тебя за характер, княгиня. Люба ты мне. Хочу предложение тебе сделать.

– И как только глаза твои от стыда не лопнут! – гневно воскликнула Ольга. – След Игоря еще не простыл, а ты уже с предложением.

Он тихо засмеялся, отчего лицо его не сделалось веселее.

– Ты неправильно истолковала мои слова, княгиня, – сказал он, двигая рыжей бородой. – Не о женитьбе говорю с тобой.

– Тогда о чем? – смутилась Ольга.

– О сыне твоем, – произнес Свенхильд со значением.

Обе его руки легли на стол так, что одна накрывала другую. Он сидел напротив, молчал и наблюдал за ней с любопытством.

– Что тебе до Святослава? – спросила Ольга, надеясь, что только она услыхала, как дрогнул ее голос.

– Он скоро вырастет, – заговорил Свенхильд, похлопывая по столу сложенными ладонями. – Малец и теперь не по годам умен, а через пять лет совсем взрослый станет. Давай его на престол посадим.

– Как это?

– Очень просто. Ты будешь заниматься делами женскими, а Святослав – мужскими. Сделаем его князем. Ничего, что мал пока. Я рядом буду, всегда подскажу, что делать, как правильно поступить.

– А-а! – протянула Ольга. – Вот, значит, каков твой замысел.

– Соглашайся, – с нажимом произнес Свенхильд, не потрудившись назвать ее княгиней. – Тогда и он невредим останется, и с тобой ничего плохого не случится. Вокруг ведь враги, и они не дремлют. Ударят исподтишка, как уклонишься? А уж я о вас позабочусь. – Не отрывая рук от стола, он подался вперед и понизил голос: – Ясмуда прогонишь прочь, дядькой меня назначишь. Таким образом и род свой убережешь, и княжество. Доверься мне, Ольга. Мне много не надо. Побуду дядькой при Святославе, пока не возмужает, и сам уйду.

– Так сладко растекаешься, что меду не надо.

– Не нравится? Я и по-другому могу.

– Вот как ты заговорил, – протянула Ольга, медленно качая головой. – Угрожаешь, воевода? А если я тебе угрожать стану?

Свенхильд откинулся на спинку кресла, сплел руки на груди.

– Я бы испугался, если бы один был, – сказал он. – Да только нет у тебя больше силы, вдовушка. Все воеводы со мной согласны. Не посадишь Святослава на престол по своей воле, так мы тебя заставим.

– Бить княгиню станете? – спросила Ольга, поднимаясь над столом и упираясь в него тонкими пальцами. – Терзать? В темнице голодом морить?

– Зачем же, – усмехнулся Свенхильд. – Мы же не звери, не иноземцы пришлые. Свои люди. По-свойски и разберемся.

– Это как же?

– Если выйду из терема не солоно хлебавши, то стоит мне только свистнуть, как вечевой колокол зазвенит, народ созывая. Соберутся люди на площади, послушают нас и рассудят, кто им защиту даст, а кто погибель.

– Ты не посмеешь.

Ольга не услышала своего голоса. Она просто знала, что произнесла эти слова, потому что до Свенхильда они дошли.

– Так решил военный совет, княгиня. Мы теперь сила. Не противься – не сломаем. У тебя сын. О нем думай.

– А про Русь кто подумает? Про Киев?

– Это уже не твоя забота.

– Так, значит? – Ольга обошла стол, остановившись в двух шагах от воеводы. – Что ж, будь по-твоему.

Он просиял так, что рыжие волосы его стали похожи на пламя.

– Согласна?

– На суд народный согласна, – уточнила она. – Созывайте вече. Выйдем вместе и спросим людей. Как скажут, так и будет.

Свенхильд пожал плечами и неспешно встал, с грохотом отодвинув тяжелое кресло.

– Твой выбор, – сказал он, возвышаясь над Ольгой. – Но, прежде чем решишь окончательно, хочу предупредить. Народ нынче напуган и опечален, а потому зол. Всяко может быть. Потом не жалуйся.

– Ты тоже, Свенхильд, – отчеканила Ольга, внутренне поражаясь своей решимости и отваге. – Такое не прощается.

Некоторое время он смотрел в ее серые глаза, потом круто повернулся и вышел из горницы. Было слышно, как он спускается по лестнице, грузно топая по ступеням.

Ольга перешла на крытую галерею, опоясывающую двор поверху. Она увидела, как Свенхильд пересекает двор, надевая на ходу пояс с мечом. Дружинник подвел к нему коня такой же рыжей масти, но с белыми гривой и хвостом.

Дворня наблюдала за ними, разбившись на кучки. Ольга с неприятным удивлением заметила, что кузнец совсем пьян и держится на ногах лишь потому, что опирается на плечо подмастерья.

Не дожидаясь, пока привратники разведут створы ворот пошире, Свенхильд ударил коня каблуками и поскакал со двора. Трое дружинников в развевающихся плащах последовали за ним. Снаружи послышался троекратный посвист, поднявший птиц с крыш и деревьев.

Ольга взялась холодной рукой за сердце. До этого мига она надеялась, что воевода просто берет ее на испуг. Или, может быть, он свистнул просто так, для острастки? Но в душе Ольга понимала, что Свенхильд не шутит. Теперь, когда Игоря не стало, княжеская дружина в полторы тысячи копий подчинялась ему одному. Остальные воеводы – Мстислав, Ярополк и Бердан – могли вместе собрать еще столько же, тогда как княжеский двор охранялся сотней гридней. Нечего и думать отсидеться в тереме, если начнется смута. Разнесут по камню, рассыплют по округе, вот и весь сказ. Был терем – и нету.

Существовал единственный способ взять верх над воеводами: склонить киян на свою сторону. Лишившись поддержки народа, они не смогут ни ополчение собрать, ни прокормить своих дружинников без применения силы. А начнут разбойничать на своей земле, так будет большая смута, в которой не заинтересован ни Свенхильд, ни его сторонники.

Ольга потерла пальцами виски. На площади уже били в набат, созывая вече. Если воеводам удастся склонить людей на свою сторону, то ее правлению конец. Святослава признают князем только для виду, чтобы издавать указы от его имени. Потом его бесшумно уберут, как это бывало с другими малолетними наследниками. Утопят, отравят, удушат во сне – конец один. А сначала избавятся от Ольги, чтобы не мешала.

Неужели выхода нет?

В немой надежде Ольга подняла взгляд. Небо молчало. Только галки носились над деревьями, скрипуче вторя набату.

Глава VI

Одна как перст

Со всех концов Киева народ стягивался на Вечевую площадь. Она находилась напротив гридницы и терема княгини Ольги, так что она могла видеть, как людские потоки стекаются к воротам. Но не знала княгиня, что по распоряжению воевод уже выкачены и открыты бочонки с пьяной березовицей и забродившей сытой. Питье раздавалось бесплатно. Черпальщики работали без устали, потому что желающих было хоть отбавляй.

Кто не мог дождаться, пока до него дойдет ковш или кружка, подставлял пригоршни, приговаривая:

– Лей, не жалей!

– Пей, да дело разумей, – покрикивали черпальщики в лад. – Не задерживай других и сам не медли. Слышишь? Скоро начинается вече.

Находилось немало охотников, которые возвращались к бочонкам и по второму, и по третьему, и по четвертому разу. Пьяных становилось все больше. Кто не свалился, тот шел дальше, раздуваясь от хмельной удали. Там и сям махали кулаками, а то и кольями. Бабы, визжа, разнимали мужиков и растаскивали в стороны. Босоногие детишки добавляли шума и сумятицы. Хотя им строго-настрого воспрещалось появляться на площади, они заняли все подступы, клянча подачки, наблюдая за потасовками, подворовывая по пустякам, в общем, находясь в самой гуще событий.

Колокол был подвешен на двух столбах посреди площади, вымощенной гладкими валунами. Двое набатчиков, сменяя друг друга, раскачивали било за витую веревку, сохраняя частый тревожный ритм, заставляющий людей ускорять шаг. От них валил пар. Один из бахвальства сбросил зипун и рубаху, и его спина блестела от пота.

Когда люди только начинали сходиться на Подол, под их ногами еще звенел утренний ледок, но вскоре намесили столько грязи, что, входя на мощеную площадь, люди начинали тереть подошвы о камни, чтобы очистить обувь. В результате булыжники покрылись слякотью. Пьянчуги и растяпы оскальзывались и падали там и сям, вызывая взрывы хохота.

Редко когда можно было увидеть столько народу, собравшегося в одном месте, в один час. Глядя на это зрелище, каждый дружинник, каждый воевода, боярин и сама княгиня понимали, что невозможно удержать такую силищу в подчинении, не считаясь с ней. Стоит забыться, перегнуть палку или перетянуть поводья, и власть над этой шумной, бурлящей, неспокойной массой закончится.

Люди, собравшиеся вместе, тоже сознавали свою мощь и испытывали непривычную лихость, побуждающую держаться свободно, задорно, с некоторым вызовом. Бросая взгляды в сторону горделивых теремов на взгорках, они словно бы говорили: ну что, поглядим сегодня, кто из нас важнее, кто главнее? Даже последний нищий или пропойца ощущал свою особенность. В кои-то веки с его мнением и с его голосом придется считаться тем, кто засел в богатых хоромах за высокими оградами.

Это была не та толпа, что мирно гудит и снует на ярмарках и во время праздничных сборищ. Нет, та, что собралась на Вечевой площади, состояла из тех же людей, да только вели они себя иначе и чувствовали тоже не так, как обычно.

Общую напряженность усиливали посланники воевод, шныряющие туда-сюда и нашептывающие, что, дескать, княгиня Ольга была хороша при живом князе, а теперь от нее проку мало, потому как она баба и не сможет дать врагам укорот.

– Сами посудите, – говорили в толпе, – зачем нам баба на престоле? Позор, да и только. Над нами все потешаться станут.

– А кто же, как не она? – спрашивали кияне.

– Так сынок ее малолетний. Пока Святослав не вырастет, будет уму-разуму у старших учиться, как положено. А повзрослеет – сам править начнет. Так у всех чужеземцев заведено, которые к закату от нас.

– Разве ж они нам указ, чужеземцы?

– А как же! Они поумней нас будут. Сами посудите. У них города каменные, не чета нашим, деревянным, которые горят, как поленницы сухие. Дороги не грязные, а камнями мощенные. Через реки мосты каменные наведены – не шатаются, не раскатываются под колесами. Мастеровым золотом жарким платят, а не медью тусклой. У земледельцев круглый год мясо и масло на столе. А черного хлеба на Западе и не видели, там только белый едят.

– Ага, скажешь! Прямо молочные реки там текут! С молочными, глядь, берегами.

– Не веришь? Так сбегай посмотри.

– Га-га-га! Хо-хо-хо!

– Эк ущучил!

– Язык, что твое било, подвешен.

– Эй, умник! Значит, говоришь, за младшенького голосовать следует?

– Верно рассуждаешь. Детская душа добрая, мягкая. Глядишь, будет трудовому люду от мальца послабление. Не станет с нас Святослав три шкуры драть.

– Я, пожалуй, за него слово отдам.

– И я… И я… И я, братцы.

И вот уже многие сотни народа доносили до окружающих мысль о низложении княгини Ольги, свято веря, что сами так надумали, а не приняли решение по подсказке. И наливались люди той веселой злостью, которая всегда овладевает ими, когда появляется возможность унизить тех, кто поднялся выше, имеет больше, умеет лучше. Припоминались разные обиды, большие и малые, в душе поднималась муть, хотелось дать выход недобрым чувствам.

Толпа набухала, набирала силу. Сдавленная со всех сторон высокими оградами и толстыми воротами на кованых петлях, она ворочалась подобно огромному зверю, посаженному в тесную клетку. Нарастающая мощь рвалась наружу.

Кипящий водоворот людских голов прихлынул к помосту, срубленному из толстых дубовых бревен. Чтобы освободить проходы, конные дружинники наседали на передние ряды, вынуждая их пятиться, отодвигая напирающих сзади. За всадниками двигались цепи пеших воинов, выставивших перед собой щиты и тупые концы пик.

Постепенно удалось освободить пространство, достаточное, чтобы знать могла приблизиться к помосту и взойти на него. Но из-за этого усилилось общее столпотворение на площади. Застигнутые врасплох купцы и ремесленники, как могли, оберегали свой товар, действуя сперва уговорами, а потом и дубьем. Они обосновались на площади с самого раннего утра, не подозревая, что вместо базарного дня будет объявлено всенародное вече. Теперь многие возы были перевернуты, из разорванных мешков сыпалось зерно, под ногами хрустели глиняные черепки, над головами, истошно крича, взлетала вырвавшаяся на свободу птица. Деревянные ряды трещали и рушились.

– Не трожь, прибью! – вопила какая-то баба, взобравшись на кадку и размахивая топором.

Ее стащили за подол, она пропала из виду, как щепка в бурлящей воде. Другого защитника добра сбили с ног вывернутым из земли камнем. Особенно старались устроить беспорядки охотники до чужого добра и любители безнаказанно потискать чужих жен и девок. Дай им волю, они бы всех заразили своим бесшабашным азартом. Но на помосте уже появился Свенхильд. Он вскинул правую руку и провозгласил:

– Народ! Слушай сюда! Начинаем вече наше славное.

На красное место он вышел, как и положено, в красном же плаще, расшитом жемчугами и золотыми нитями заморскими. Шапку соболью с парчовым верхом не снял, зато все мужики разом оголили головы, следуя стародавнему обычаю: гляди, воевода, не скрываем от тебя ни дум своих, ни глаз.

– Грамоту принимать будем, – объявил Свенхильд. – Дело важное, кияне. На ваш суд выносится. Как порешите, так и сделаем.

Он намеренно кричал во всю силу, чтобы поскорее сорвать связки, потому что давно знал, что хриплый голос доходит до народа лучше, будь то хоть воины, хоть мирные люди. Вторая хитрость заключалась в том, что Свенхильд приказал дружинникам как бы ненароком придерживать шествие других воевод и самой княгини, дабы очутиться на помосте первым. Это придавало ему старшинство в глазах собравшихся. Кто раньше начал и кричит громче, тот и главный.

Мстислав, Бердан и Ярополк, раскусившие замысел соратника, пустили в ход плети, торопясь тоже возвыситься над толпой. Дружинники неохотно давали дорогу, расступаясь сами и раздвигая людей пиками, взятыми поперек. Гридни Ольги прорывались с другой стороны, увязая в людских заторах. Бояре и волхвы, сопровождавшие княгиню, сердились и лаялись меж собою.

Тем временем Свенхильд, пользуясь своим преимуществом, продолжал хрипло выкрикивать короткие, рубленые фразы, подчиняя толпу себе. Он велел унять буянов и навести порядок, чтобы никто и ничто не мешал киянам выразить свою волю. Он призывал всех проявить мудрость и дальновидность. А под конец короткой речи, когда на помост вышла Ольга, он указал на нее обеими руками и закричал:

– Славьте вдову нашего славного князя Игоря! Славьте мать нашего князя нового Святослава! Ольга сама пожаловала к вам, чтобы узнать, признаете ли вы власть ее сына.

Толпа разразилась приветственными возгласами, слившимися в единый громогласный рев. Облако выдохнутого пара поднялось над площадью. Кияне били в озябшие ладони, топали ногами, выражали одобрение посвистом и голосами.

– Торопишься, воевода, – процедила Ольга, занимая место рядом со Свенхильдом и заступая вперед.

– Княгиня слово имеет! – крикнул он, усмехаясь в отсыревшую рыжую бороду.

– Говори, княгиня! – понеслось отовсюду. – Говори, Ольга!

Ее голос не сразу набрал нужную звонкость, поэтому мало кто услышал вступление про беду, постигшую Игоря и его дружину, про грядущее отмщение и необходимость сплотиться. Разобрали речь разве что волхвы, бояре да посадники, сгрудившиеся за спиной Ольги, но сейчас от них мало что зависело. К тому же, не имея опыта Свенхильда, она допустила ошибку, путаясь в собственном многословии. Толпе хотелось слышать фразы короткие и ясные, чтобы отзываться на них криками одобрения и ликования.

Люди поверили, что Ольга выдвигает малолетнего княжича на правление, и готовы были поддержать ее. Ее слова влетали в тысячи ушей и вылетали оттуда, почти не затрагивая сознания. Она понимала это и готова была расплакаться от бессилия.

Дождавшись, пока Ольгин голос задрожит и сорвется, Свенхильд опять выступил вперед и взмахнул алым плащом, завладевая всеобщим вниманием.

– Люди знатные и простые! – яростно захрипел он. – Купцы и мастеровые, мужи и жены, старцы и юноши! К вам обращаемся мы! К тебе, великий Киев! К тебе, сердце земли русской! Твоего слова ждем.

Воздетый кулак Свенхильда опустился и прижался к груди, а сам он склонился в таком низком поклоне, что вынужден был свободной рукой придержать золоченую шапку, чтобы не свалилась с головы.

Толпа рявкнула в единодушном порыве, готовая одобрить все, о чем ее попросят, благодарная за выказываемую ей честь. Оставалось только назвать имя Святослава и получить добро на его княжение, и Свенхильд был готов сделать это, но тут вперед полезли остальные, поскольку им тоже хотелось покрасоваться перед народом. Сцепились два боярина, выясняя, за кем первенство. Заорали, перебивая друг друга, воеводы. Что-то неразборчивое и жалкое прокричала Ольга.

Видя такой разброд среди знати, простой народ и сам разошелся, уже не обращая внимания на происходящее на помосте. Вопросы государственной важности отошли на задний план, отступив перед свежими обидами и просто желанием обсудить что-нибудь свое, близкое, насущное и простое. Казалось, все заговорили разом, галдя и перебивая друг друга.

Толпа задвигалась, качаясь то в одну сторону, то в другую. Там и сям образовывались свои водовороты и всплески, нарушающие поверхность, состоящую из человеческих голов, покрытых и нет, в шапках и платках, темных и светлых, молодых и старых. Открылись сотни и тысячи ртов, дышащих чем попало, скалящих зубы здоровые и порченые, ровные и кривые. Пришли в движение руки, машущие, грозящие кулаками, показывающие кукиши или делающие разнообразные жесты, подкрепляющие сказанное.

Уже никто никого толком не слушал и не слышал, как бывает за пиршественным столом, где пьют без меры. И схватились пьяные, и сшиблись грудями вздорные бабы, и опять потянули добро у зазевавшихся купцов, и вот уже ткнули кого-то исподтишка ножом под ребра, и упал бедолага в грязь, а неразбериха на помосте и вокруг него продолжалась.

– Быть смуте, – изрек седобородый старик, наблюдая за столпотворением слезящимися глазами.

Его услышали, и слова его понеслись над площадью.

Быть смуте! Быть смуте… быть… быть…

Глава VII

Верой и правдой

Закут Ясмуду выделили темный, душный и тесный: не особо развернешься меж лавкой, сундуком, кадушкой с водой и прочими предметами обихода. Ключница попросила потерпеть, пообещала подыскать что-нибудь попросторнее, как только поминки по князю закончатся.

– Народу наехало тьма-тьмущая, – жаловалась она, по-беличьи цокая языком. – И всех размести, всех накорми, напои, укрой и обогрей.

Ясмуд видел, что она врет ему в глаза. Для гостей знатных были приготовлены светлицы в отдельном тереме, а прислугу рассовали по сараям да конюшням. Просто ключница не была уверена, что новый дядька Святослава задержится при дворе надолго, так зачем же суетиться понапрасну?

Ясмуд мысленно согласился с ней, поэтому возражать не стал. Вчера малец из каприза выбрал его, а завтра на кого-то другого укажет. Княгиня, может, и отошла, но женское сердце переменчиво. Или снова обиду припомнит, или еще что-нибудь удумает.

Укладываясь спать, Ясмуд закладывал руки за голову, смотрел в низкий скошенный потолок и думал о своей жизни. Прошлое не радовало, не было там ничего хорошего. Настоящее казалось шатким, ненадежным, точно на тонком льду стоишь, гадая, в какую сторону ступить. Будущее и вовсе было скрыто непроницаемой завесой. Что там? Мрак один. Сплошной мрак.

В богов и их милость Ясмуд не слишком верил, хотя остерегался признаваться в этом кому-либо. Какой же может быть лад промеж ними, ежели их так много и каждый норовит по-своему поступить? Как ни крути, а выходило, что главный должен быть только один, а остальные – на подхвате, чтобы волю хозяйскую выполнять. Но и при таком раскладе получалось не слишком ладно. Взять князя, который приказы раздает, а потом диву дается, что ничего не сделано или все сделано не так. Не может быть такого, чтобы на небе тоже так все глупо было устроено. Если бог всемогущ, то на что ему сдались помощники?

И вертелся Ясмуд, давил клопов ногтями, прислушивался к писку мышей в подполье и ощущал себя таким же жалким, ничтожным мышем, которому и податься-то, в общем, некуда.

И незачем – вот что хуже всего.

Кровавая расправа над князем и соратниками что-то изменила в душе Ясмуда. Он перевидал на своем веку много смертей, много убитых, покромсанных, заколотых, сожженных, повешенных – всяких. Однако то утро на холме во древлянской земле заставило его по-новому взглянуть на ратные подвиги и военные забавы. Не хотелось Ясмуду опять браться ни за меч, ни за какое иное орудие смертоубийства.

Сколько крови ни лей, а ничего от этого на земле не меняется. Все так же брат идет на брата, все так же безутешно плачут их жены и матери, полыхают мирные селения, мрут от голода осиротевшие детишки. И впитывает почва кровь, и всходит молодая зеленая трава, удобренная человечьим мясом, а потом на том же поле происходит новая сеча, и все повторяется, повторяется, повторяется…

Мысли Ясмуда начали заплетаться, как пьяный язык, но уснуть он не успел. В хлипкую дощатую дверь постучали, сначала осторожно, робко, потом сильнее.

– Не затворено, – просипел Ясмуд, прикрываясь дерюжкой до пояса и садясь на лавке. – Кто там?

– Василиса, – ответил женский голос. – Нянька Святослава.

Лицо у нее было конопатое, а тело сдобное – так бы и мял, на вкус пробуя. Но к блуду Ясмуд относился сурово – и себе лишнего не позволял, и других, когда мог, осаживал.

– Чего тебе? – буркнул он недовольно. – Сплю я.

– Княжич тебя требует, – просительно произнесла Василиса. – Не лягу и все тут, говорит. Вынь и положь ему дядьку. Пойдем, Ясмуд. Княгиня сегодня совсем не в себе – то криком кричит, то слезами заливается. Не до сына ей. А он ни в чем не виноватый.

– Ладно, погоди там. Я быстро.

Натянул Ясмуд порты, рубаху, обулся, потопал ногами, к узким сапогам прилаживая. Шапку нахлобучивать не стал, не на люди ведь собирался. Разодрал волосы гребнем и, согнувшись, выбрался из закутка.

– Веди, – кивнул Василисе.

Она уверенно пропетляла узкими ходами, пошла вверх по лестнице, приподнимая подол выше, чем требовалось. И икры показала Ясмуду, идущему сзади, и то, что выше. Жарко сделалось ему.

– Знатно натопили, – сказал он, покашливая.

– То ли еще ночью будет, – сообщила Василиса, останавливаясь на площадке. И невинно добавила: – Я, когда душно, голая сплю. Только тогда овчинку накину, если сквозняком потянет.

Ясмуд зашелся надсадным кашлем, весь побагровел даже – хорошо, что в потемках не видать.

Василиса довела его до двери, открыла, запуская во тьму медовый свечной свет.

– Святик! – пропела сладенько. – А кого я к тебе привела-а?

– Дядька! – позвал мальчик. – Иди ко мне, скорее. Будешь сказки мне рассказывать, а то мне не спится.

– А если не стану? – спросил Ясмуд.

– Как это – не станешь? – удивился Святослав. – Я княжич. Что говорю, тому и быть.

– Вона как. А пусть тогда день будет.

– Что?

– День, говорю, пускай настанет, – пояснил Ясмуд. – Прикажи ночи уйти.

Святослав засопел, поджав губы. Он явно вырос из своей колыбели, но пока что спал в ней, отчего походил на звереныша в клетке. Чтобы лучше видеть собеседника, он положил руки на борт, а сверху пристроил маленький острый подбородок. Встрепанные волосы падали на глаза, таинственно поблескивающие в тени. Белая рубашонка придавала его облику ощущение чистоты и невинности.

– Уймись, Ясмуд, – предупредила Василиса еле слышно. – Не серди Святика. У него характер крутой, княжеский.

– Солнцем и луной боги управляют, – нашелся наконец мальчик. – Но то в небе. А на земле я главный.

– Но и здесь не всегда все по-твоему выходит, – мягко напомнил Ясмуд. – Иногда достаточно приказать, согласен. А иногда попросить нужно. Или хитростью взять. – Он подмигнул. – По-всякому можно. Лишь бы цель была. И чтобы она того стоила.

Святослав помолчал, хмуря светлые бровки. Потом сказал:

– Мудрено говоришь, дядька. Мне бы сказку. Вот хотя бы про Змея Горыныча. Расскажешь?

Маленький, маленький, а сообразил, как и тон сменить, и достоинством не поступиться. Это неожиданно понравилось Ясмуду. Внезапно он почувствовал влечение к белобрысому мальцу, потерявшему отца. Может быть, став близкими, они облегчат друг другу боль от своих утрат?

– Конечно расскажу, – согласился Ясмуд, делая знак Василисе удалиться. – Но пообещай, что потом спать будешь.

– И ты тоже, – кивнул Святослав. – Я велю тебе рядом постелить.

– У меня свое место есть, княжич.

– Теперь твое место здесь. Ты всегда рядом будешь.

Ясмуд хотел возразить, но не стал. Не всегда людям хочется правду слышать. Иногда лучше промолчать. Или сказку рассказать.

– Про Змея, значит? – уточнил Ясмуд, устраиваясь на полу рядом с колыбелью. – А не забоишься?

– Не-а, – заявил Святослав, мотая светлой головенкой. – Я же не один. Нас двое теперь.

После такого признания сказка, конечно, задалась. Кое-что Ясмуд выдумал от себя, а местами добавил куски других сказаний, так что история длинная получилась, под конец он даже охрип. Против ожидания, Святослав не уснул. Лежал в своей детской кроватке и, просунув ручонку сквозь прутья, держал Ясмуда за большую твердую ладонь.

– Ты самый лучший дядька, какой только может быть, – прошептал он, когда сказка закончилась. – Почти как тятя мой. Он мне тоже однажды про Змея Горыныча рассказывал. Я совсем маленький был, но хорошо помню. И сказку, и тятьку.

– Грустно тебе? – спросил Ясмуд.

– Ага, – признался мальчик. – Но я никому не должен показывать, как мне плохо. Так матушка научила. Мы – властители. Все в нас силу должны видеть.

Ясмуд вспомнил бледное, малоподвижное, словно скованное морозом лицо княгини, бледные хрупкие кисти ее рук под черным плащом.

– Твоя матушка молодец, – сказал он. – Стойкая.

– Стойкая, – согласился Святослав. – Поплачет, утрется и опять стойкая. Ты нас не бросай, дядечка. Нам трудно будет.

– Не брошу. – Ясмуд помолчал, дожидаясь, пока перестанет сдавливать горло. – Спи. Поздно уже.

Дважды просить измученного княжича не пришлось. Глаза Святослава тут же сомкнулись, и он задышал ровно и безмятежно, как это может делать только спящий ребенок. Ясмуд пошарил глазами по комнате, подтащил к колыбели оленью шкуру и лег рядом.

Он проснулся поздно, с тяжелой от духоты головой и затекшей шеей. Святослава в кроватке не было, а Ясмуд оказался укрыт его пуховым одеяльцем.

В тереме царила какая-то особая, тревожная тишина, зато снаружи было непривычно шумно. Выглянув в окно, Ясмуд увидел множество киян, стекающихся на площадь.

– Смута? – спросил он гридней, стоящих у княжеской опочивальни.

– Вече, – ответили ему. – Ступай отсель. Сейчас княгиня выйдет.

– Ты мне не указ, – отрезал Ясмуд, оставшись на месте.

Стражники смерили его одинаковыми угрожающими взглядами, но не тронулись с места. Они были поставлены охранять дверь и не знали, как вести себя в подобных случаях.

Дождавшись Ольгу, Ясмуд почтительно поприветствовал ее и попросил разрешения сопровождать ее на вече.

Она покачала головой, и каменья, подвешенные к княжеской шапке, заколыхались.

– Нет, Ясмуд. Я хочу, чтобы ты остался со Святославом. – Убедившись, что их никто не слышит, она тихо добавила: – Воеводы задумали лишить меня власти. Сына князем ставят. И советника при нем. Но это они сейчас мягко стелют, а потом… – Она опять покачала головой. – Опасаюсь за Святослава.

– До тех пор, пока ты у власти, никто его пальцем не тронет, – сказал на это Ясмуд. – А вот потом… – Не договорив, он твердо произнес: – Я иду с тобой, княгиня. Главное сейчас происходит именно там. – Он кивнул в сторону гудящей площади. – Не возражай, прошу. Не сумел я мужа твоего уберечь, так позволь о тебе позаботиться.

Ольга поморщилась:

– Да что ты можешь один против всех?

– Один преданный пес сильнее целой стаи волчьей.

Она посмотрела на него с новым выражением лица и кивнула головой:

– Ладно. Возьми оружие и латы. Только не медли, а то без нас начнут.

– Меча будет достаточно, – рассудил Ясмуд, подзывая гридня и нетерпеливо подгоняя его движением руки.

Он понял, что дело плохо, когда свита Ольги увязла в толпе, теснимой дружинниками Свенхильда. Сам воевода уже красовался на помосте, умело завладевая вниманием людей.

«Не успел, – тоскливо подумал Ясмуд, прокладывая плечом дорогу княгине. – Все кончено. – И сам же возразил себе: – Врешь! Нельзя сдаваться. Не удержим Киев, его на куски разорвут и на все стороны растащат».

Он не заметил, что думает о себе и княгине как о едином целом. Не понимал еще, что она успела стать для него смыслом жизни и самой жизнью.

Ясмуд рвался не Русь спасать, не владычицу русов.

Он старался ради женщины по имени Ольга. Только она у него и осталась. Вместо семьи, вместо родины, вместо всего, что обычно бывает дорого.

Глава VIII

Глас народа

У лестницы, ведущей на помост, дорогу Ольге преградил очередной отряд дружинников. Шлемы были надвинуты низко, защитные пластины опущены, чтобы скрыть лица и сделать неузнаваемыми. Цвета плащей и узоры на щитах выдавали в них ратников Бердана, но это значения не имело, поскольку сейчас все воеводы действовали заодно. Им было важно задержать княгиню, чтобы успеть склонить народ на свою сторону и назначить князем малолетнего наследника Игоря. Остальное несложно домыслить – подчиняй несмышленое дитя своей воле и действуй от его имени. А мать надежнее убрать подальше. Хотя бы и во сыру землю.

Одна мысль об этом удесятерила силы Ясмуда. Перед ним стояло четверо дружинников, крепко держась за развернутое поперек копье. Ухватившись за плечи товарищей, он стал на древко ногами, пригибая к земле. Гридни тут же поднажали и, уподобившись живому тарану, протолкнулись к самому помосту.

– Подсадите, братцы! – попросил Ясмуд и в то же мгновение был поднят и вынесен наверх, словно мощной волной. – Руку, княгиня! – крикнул он.

Ольга взглянула в сторону затора у лестницы и подчинилась. Ясмуду она показалась легкой, почти невесомой, как девочка. Ее ладонь была сильной и в то же время очень хрупкой. Помогая Ольге ступить на тесаные доски, Ясмуд придержал ее за талию и ощутил такое волнение, что едва не задохнулся.

– Я не знаю, что говорить, – призналась она, подталкиваемая им вперед.

Шум стоял оглушающий. Он прочел ее признание по губам.

– Говори, что от сердца идет, – прокричал он в ухо Ольги. – Помни, ты наша княгиня. Не робей.

Напутствие не помогло. Начала говорить Ольга слишком тихо, поэтому первые слова были произнесены впустую. Стоя в отдалении, за ее спиной, Ясмуд видел, что творится на площади. Казалось, там не люди копошатся, а сермяги, кафтаны да полушубки – бездумные, ошалевшие, неуправляемые. Стоящие на помосте старались держаться уверенно, однако вблизи было заметно, как они робеют и нервничают, опасаясь, что толпа окончательно выйдет из подчинения, нахлынет разом и поглотит всех верховодов вместе с досками, как поглощает днепровская вода прохудившийся челнок на быстрине.

Когда же Ольга обрела голос, то ее уже мало кто слушал. Людям хватило доходчивых речей Свенхильда. Они полагали, что властители действуют по общему согласию, и не вникали в тонкости отношений и поведения собравшихся наверху. О княгине и воеводах совсем позабыли, переключив внимание на тех, кто стоял рядом, вровень, был близок и понятен.

И все бы не беда, если бы не хмель, бродивший во многих лихих головах. Кое-где уже началась поножовщина, а уж оплеухи и зуботычины сыпались в толпе градом. Прежде в Киеве таких вече не бывало. Никому еще не приходило на ум подпаивать народ перед собранием, как это сделали воеводы.

Будучи соплеменником и даже дальним родичем Свенхильда, Ясмуд ясно понимал его расчет. Захват власти был в крови у выходцев из варяжских земель. Долгое время они могли служить хозяину верой и правдой, но, почувствовав слабину, тут же выходили из повиновения. Если слабый не способен оказать сопротивление, то нужно без жалости отнимать у него все, чем он владеет, – кусок хлеба, монеты, женщин, власть. Получив же достойный отпор, варяги унимались. Они уважали силу и только ее. Взывать к их совести было так же бесполезно, как зайцу жалобно кричать в когтях рыси.

Пока Свенхильд, заслонив собой Ольгу, пытался снова завладеть вниманием расходившейся толпы, Ясмуд внезапно понял, что делать. Озарение было подобно яркому свету, зажегшемуся в темноте. Одновременно с этим Ясмуд ощутил необычный подъем и стал почти невесомым, точно готовый взлететь пузырь, наполненный горячим воздухом.

Толпе сейчас плевать на то, кто возьмет власть в Киеве, – ей нужны только две вещи: зрелище, чтобы было на что посмотреть и что вспомнить, а еще обещание сытой спокойной жизни. Кто сумеет дать это толпе, тот и окажется в центре внимания.

Сперва зрелище. Нужно привлечь к себе внимание.

Сделав несколько быстрых, решительных шагов вперед, Ясмуд толкнул Свенхильда плечом с такой силой, что воеводу понесло в сторону.

– Рехнулся! – рявкнул он. – Башку снесу!

Выхваченный из ножен меч ударился с лязгом о другой, вовремя вскинутый вверх. Казалось, стальной звук был совсем негромок, однако людские уши тотчас уловили его, и все взоры обратились на помост. Никак там рубятся? Ого! Вот это потеха! Гляди, гляди, честной народ!

– Остынь, – сказал воеводе Ясмуд. – Пока твои дружинники поднимутся, я тебя дважды зарублю.

Свенхильд был еще не слишком стар и совсем не дряхл, однако давно не упражнялся с мечом, призывая заниматься этим других. Его ратники вопросительно смотрели на него снизу, да только они были зажаты в толпе так плотно, что и руки поднять не могли.

– Убери меч, воевода, – предложил Ясмуд. – Не хочешь ведь, чтобы люди услышали правду о том, как ты князя оставил. После этого сразу почета лишишься, предателем прослывешь. Не веришь? Испытаем судьбу?

Выругавшись, Свенхильд бросил меч в ножны. Зная, что убивать прилюдно в спину его не станут, Ясмуд обратился к нетерпеливо глядящей на него толпе.

– Кияне! – выкрикнул он. – Братья! Нет в мире людей разумнее и справедливее, чем вы.

– А-а-а-а-а-а! – согласно отозвалась площадь. – У-у-у-у-у-у! О-о-о-о-о-о!

Ясмуд не слышал слов, только общий хор голосов и эмоции, которые их переполняли. Он по-прежнему чувствовал себя окрыленным, им словно бы руководил кто-то свыше. Фразы складывались сами собой, движения были выверены и правильны, ум холоден, сердце горячо и огромно – оно едва умещалось в груди.

– Тут вам говорили, что власть следует сыну Игореву отдать, – продолжал Ясмуд, глядя по сторонам и дивясь непривычной чистоте и силе своего голоса. – Отдавайте, коли войны и смуты хотите. Кому не жаль домов, семьи и хозяйства, тот голосуй за них. – Не оборачиваясь, он небрежно ткнул пальцем через плечо, точно отгадав, где стоит сейчас Свенхильд со своими товарищами. – А кто хочет благоденствия, лада, сытости и покоя, те пусть за Ольгу выскажутся.

Он сделал передышку, переводя взор из стороны в сторону таким образом, что люди могли подумать, будто он различает в толпе каждого и каждому заглядывает в глаза. Потом набрал полную грудь воздуха и уже не просто заговорил, а закричал на пределе натянувшихся шейных жил:

– Она вдова! Она мужа потеряла, как потеряли многие из вас своих сынов, братьев и кормильцев. Ей и меч в руки. Кто отомстит, если не она? Кто, я спрашиваю?

– А-а-а-а-а-а! – согласились внизу. – О-о-о-о-о! Э-э-э-э-э-э!

– Ольга – наша княгиня, ей с древлянами разбираться!..

– А-а-а-а-а-а!

– Сыночку ее расти и ума-разума набираться!..

– У-у-у-у-у-у!

– А вам, кияне, своих детей растить, ремесленничать, в землю семя бросать…

Если бы кто попросил Ясмуда повторить все то, что он наговорил жадно внимающему народу, он бы ни словечка не припомнил. Предложи ему произнести без запинки еще одну столь же гладкую речь, он бы не взялся. Но в тот момент его несло. Он летел. Парил над жадно внимающей толпой.

Когда он закончил, людские массы закричали в едином порыве:

– Ольгу на княженье! Ольгу! Ольгу!

Побледневший Свенхильд попытался что-то возразить, но его голос был слышен не лучше, чем писк комара на днепровском перекате. Славя Ольгу, толпа плотнее обступила помост. Распри и ссоры прекратились. Воодушевленные речью Ясмуда, люди на некоторое время почувствовали себя сплоченными и великодушными. Такое состояние не могло продолжаться вечно или хотя бы сколько-нибудь долго, но пока оно длилось, всем хотелось быть лучше и благороднее, чем обычно.

Княгиня Ольга, не веря себе, неподвижно стояла посреди помоста и не замечала, что слезы благодарности и облегчения медленно стекают по ее щекам. Бояре поочередно хватали ее холодные, безвольные руки, чтобы целовать их, произнося клятвы покорности и верности. Волхвы произносили молитвы, воздевая руки к небу. Переминаясь поодаль, к ним готовились присоединиться Бердан, Ярополк и Мстислав.

Ольга не видела никого из них, как не видела ликующей толпы. В эти минуты она смотрела только на Ясмуда. Он тоже смотрел в ее блестящие, влажные глаза и думал, что готов жизнь отдать ради них.

– Ольга! Ольга! – неслось отовсюду. – Скажи слово! Слово, Ольга!

Раздвинув воевод, она подошла к краю и звонко прокричала:

– Спасибо, кияне! Век не забуду. Все помыслы мои, все дела отныне с вами и для вас. Пусть трепещут враги земли киевской. Отомстим и воспрянем!

Это было именно то, что от нее хотели услышать. Если до благодарственной речи княгини Свенхильд и питал какую-то надежду, то теперь от нее и следа не осталось. Растолкав остальных, он занял место по правую руку от Ольги и, повысив свой сорванный голос, стал благодарить людей за выбор и напоминать им про бочки с бесплатным вином, которые все еще стоят на улицах, прилегающих к Вечевой площади. Сам же, преклонив колено перед Ольгой, взял ее руку обеими руками и сбивчиво заговорил:

– Ошибся, княгиня… Прости… Верой и правдой… Всегда… Никто кроме…

До слуха Ольги долетали лишь отрывочные слова. Не отнимая руки, она продолжала смотреть на Ясмуда. Он улыбнулся. Она тоже, но это была быстрая, моментально исчезнувшая улыбка, не оставившая и следа на лице Ольги.

Она опомнилась. Вспомнила, кто она такая, почему на ней черные одеяния, вспомнила, что дома ее ждет маленький сын, оставшийся без отца. Да, его удалось защитить, благодаря этому странному ратнику по имени Ясмуд. Что с того? Он слуга, и его долг заботиться о хозяевах. Отблагодарить его, конечно, нужно, и Ольга это непременно сделает, но улыбаться ему – абсолютно лишнее. Она вдова и княгиня. И она не имеет права забывать о своем предназначении.

Отведя глаза от Ясмуда, Ольга сказала, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Домой хочу.

Свенхильд тут же бросил приказ своим дружинникам, и они с прежним рвением принялись раздвигать толпу, освобождая проход к терему. Ольга спустилась по ступеням и пропала из виду, точно так же, как пропали для нее тысячи людей, собравшихся на площади. За ней следовали волхвы в меховых шапках, изображающих звериные головы. Только Гостослав шел простоволосый, белый, как лунь, с остроконечной бородой по пояс. Перед началом вече он посулил Ольге покровительство богов и теперь настойчиво гудел в ухо про плату. Она кивала.

На закате на Священный холм привели троих выкупленных отроков, слегка придушили сыромятными ремнями и поочередно зарезали на жертвенном камне. Трепещущее сердце каждого было торжественно вынуто из груди и передано женской фигуре в черном, безмолвно наблюдающей за ритуалом. Поднося сердца ко ртам трех главных богов, она мазала их кровью и кланялась. Их деревянные губы оставались неподвижными, но ей чудились довольные улыбки. Отныне можно было не сомневаться в их поддержке.

Глава IX

Разделяй и властвуй

Свенхильд провел бессонную ночь. Нет, не думы тяжкие передумывал, а пил зеленое вино и любил сразу трех наложниц, заставляя их выделывать такие срамные штучки, что до утра был полон желания, как юнец, впервые дорвавшийся до женского тела. И это было правильно. Потому что назавтра для Свенхильда все могло закончиться – и власть, и сама жизнь. Хотелось успеть вкусить в полной мере и того, и другого.

Наложницы были новые, взятые в последнем походе. Набожная Наталка с детским лицом, чистыми глазами и бесстыжими губами. Губастенькая Лизавета, дочь боярская, плоскогрудая, но шустрая, плясавшая и певшая так, что старца из могилы поднимет. И Ксюша, умеющая делать это по-собачьи лучше, чем все, кого доводилось иметь Свенхильду. И они втроем ублажали его: двигали губами, плясали, ползали на карачках. А когда надоели, были изгнаны пинками под зад и отправлены обратно в темницу, где содержались для сходных надобностей.

Праздник закончился. Занимался новый день. Небо за ночь очистилось, покрывшись на востоке румянцем, словно оттуда приближался трехголовый Змей Горыныч, изрыгая пламя из всех своих пастей. Утро выдалось морозное, свежее, такое, как любил Свенхильд. Раздевшись догола, он облился во дворе ледяной водой, потом долго отпивался рассолами и квасом, пока отекшие глаза не превратились в щелочки. Но похмелье отступило, в голове прояснилось, сердце перестало отзываться томлением на каждое неосторожное движение.

Пришло время подумать. Вспоминать вчерашнее честолюбивому Свенхильду не хотелось, однако он умел признавать поражения. Битва была проиграна. Затеянное им вече не погубило Ольгу, а обеспечило ей всенародную поддержку. Только последний болван отважился бы сейчас отстранять ее от власти. Свенхильд был умен. Он понимал, что противостояние с княгиней не сулит ему ничего, кроме опалы и утраты положения. Лишившись пропитания, крова и платы, дружина скоро взбунтуется и найдет себе нового предводителя. А голову прежнего вожака повозят забавы ради на копье, пока не выбросят где-нибудь псам на съедение.

Смерти Свенхильд не боялся, однако и умирать по дурости не собирался. Тщательнейшим образом одевшись, он гладко причесался, сел на коня и направился к княжескому терему. Игорь возвел его внутри детинца, но вместе с тем особняком, на взгорке, чтобы в случае необходимости пересидеть бунт или смуту. Предусмотрительный был князь – на рожон не лез, врагов заводить остерегался. И вот тебе на – пропал, на дополнительную дань позарившись. По правде говоря, именно на это Свенхильд и рассчитывал, когда уводил дружину, однако доказать злой умысел невозможно, а значит, и опасаться нечего.

Гораздо хуже обстояло дело со вчерашним вече. Беседуя с Ольгой, Свенхильд позволил себе недвусмысленные угрозы, которые вряд ли когда-нибудь забудутся. Как же теперь быть? Отрицать все, прикидываясь невинной овечкой, или повиниться, признав свою ошибку? Зная характер княгини, воевода решил, что лучше склониться перед ней. Повинную голову, как известно, меч не сечет. Лишь бы Ольга поверила, лишь бы не надумала обезопасить себя на будущее. Потерпев поражение, Свенхильд больше не собирался испытывать судьбу, однако как убедить в этом княгиню?

Терзаемый сомнениями, он въехал в теремной двор, оставил там трех верных дружинников, положил меч и двинулся дальше пешком, одинокий и безоружный.

По пути встретил многих бояр, тоже явившихся засвидетельствовать свою верность и преданность. Судя по тому, что толклись они без дела, княгиня, занятая более важными вопросами, их не приняла. А вдруг и Свенхильду даст от ворот поворот? Это было бы плохим, но ясным знаком. Во всяком случае, исчезла бы всякая неопределенность.

Не позволяя себе сутулиться или хоть сколько-нибудь втягивать голову в плечи, поднялся воевода к двери, ведущей в княжеские покои. Гридней здесь стояло на страже еще больше, чем внизу, возле красного крыльца. Все они, как один, уставились на Свенхильда.

Сейчас все выяснится.

Не сбавляя шага, он направился прямиком к двери. Преградят ему путь скрещенными копьями или отворят?

Отворили…

Незаметно выдохнув, Свенхильд с облегчением переступил порог.

Минувшим летом здесь по распоряжению Игоря начали выкладывать пол мрамором, но плит не хватило, и кое-где под ногами хрустел толченый камень. Два гридня распахнули перед воеводой очередные двери. Через несколько шагов он оказался в небольшой зале, примыкающей к престольной палате. Обычно здесь собиралось немало просителей, но сегодня на лавке сидел только один человек.

– Ясмуд? – Свенхильд неторопливо приблизился и нехотя протянул руку в перчатке. – Здравствуй. Приема ждешь?

Ясмуд не встал, руку воеводы не заметил. Ответил ровным тоном:

– Святослав к матушке напросился. Я его привел.

Свенхильд невозмутимо опустился на широкую лавку, отполированную многими сиятельными задами.

– Я слыхал, ты дядька теперь при нем?

– Правильно слыхал, – подтвердил Ясмуд все так же ровно и по-прежнему не поворачивая головы.

– Ты теперь врагом меня считаешь? – спросил Свенхильд.

– А ты мне сам скажи, – предложил Ясмуд. – Кто ты, воевода? Какой новый камень за пазухой приготовил? Как доверять тебе теперь?

– Мы одной крови.

– Мы и под Коростенем были одной крови. Только ты ушел, а я остался.

Свенхильд помолчал, обдумывая свои дальнейшие слова. Потом косо посмотрел на Ясмуда и сказал:

– Значит, ты против меня.

– Я за них.

Ясмуд показал на дверь, за которой находились Ольга с сыном.

– Ты теперь в свите княгини? – уточнил Свенхильд.

– Нет. Просто рядом.

– Я заметил. Говорили обо мне?

Ясмуд кивнул:

– Да.

– Что? – быстро спросил Свенхильд. – Что она решила?

– Пока ничего, – неохотно ответил Ясмуд.

– Но к какому-то решению склоняется?

Дверь распахнулась, обрывая беседу на самом важном для Свенхильда месте. Из палаты выбежал Святослав, быстро посмотрел на него и бросился к Ясмуду, обхватывая его колени.

– Пойдем отсюда, дядечка. Играть хочу.

– Игры позже, Святослав, – произнесла Ольга, вставшая в дверном проеме. – Дядька останется пока со мной, а ты ступай к Василисе, она тебя гулять выведет.

– Не хочу с ней! Хочу с ним.

Мальчик попытался забраться к Ясмуду на руки, но тот не позволил – встал и строго сказал:

– Святослав! Для нас слово княгини закон. Если ты не станешь матушку слушаться, то кто тогда будет?

Мальчик внимательно посмотрел на него снизу вверх:

– А потом ты придешь?

– Почту за честь, – торжественно пообещал Ясмуд.

– Тогда я буду тебя ждать.

Развернувшись, Святослав направился к двери. Он ни на кого не оглянулся, ни с кем не попрощался. Уже по той манере, в которой он покинул залу, можно было предугадать, какой трудный у него будет характер, когда он подрастет.

Отметив это про себя, Ольга коротко посмотрела на мужчин и так же коротко качнула головой:

– Прошу.

Со Свенхильдом она даже не поздоровалась. «Плохой знак», – подумал он, входя в престольную палату.

Ольга неспешно взошла на возвышение, села, поправляя складки одежды. Черный плащ был завязан под горлом, словно ее знобило.

Приближаясь, Свенхильд заметил, что гридней сегодня вокруг княгини в три раза больше обычного. Да еще Ясмуд маячит где-то за спиной. Правда, без оружия. Но все равно оказываемый прием настораживал.

«Не надо было идти? – спросил себя воевода и сам же ответил: – Надо! Лучше идти навстречу опасности, чем бегать от нее, подобно зайцу. Всю жизнь не пропетляешь».

Поздоровавшись и глядя Ольге в глаза, он спросил напрямик:

– Держишь ли ты на меня обиду, княгиня?

– Ты зачем явился? – спросила она вместо того, чтобы ответить так же прямо.

Это само по себе стало весьма красноречивым ответом.

– Я пришел покориться твоей воле, какой бы она ни была, – заговорил Свенхильд, разведя руки. – Вот он я, делай со мной что хочешь.

– Думаешь, помилую?

– Надеюсь, что примешь обдуманное, взвешенное решение.

– Ты вчера меня с престола сбросить пытался, – напомнила Ольга, кусая губу.

– Я не сам собирался туда сесть, а сына твоего посадить, – сказал Свенхильд.

– Это одно и то же!

– Не одно и то же.

Ольгины зрачки расширились. Воевода стоял перед ней прямо, не выказывая признаков страха. Такого не заставишь гнуть спину. Что ж, придется ломать.

Рука Ольги вытянулась вперед, удлиненная указующим перстом:

– Возьмите его.

Гридни двинулись к центру палаты со всех сторон, но машинально приостановились, услышав:

– Стойте!

Это было произнесено Ясмудом, который приблизился к престолу и остановился вровень с воеводой.

Глаза и ноздри Ольги сузились.

– Ясмуд! – холодно произнесла она. – Здесь я отдаю приказы. – Ее взгляд переместился на застывших в отдалении гридней. – И я не собираюсь повторять свои приказы дважды.

Окруженный с четырех сторон Свенхильд покорно направился к выходу, но у двери обернулся и сказал:

– Ты правильно делаешь, что гневаешься, княгиня. Но принимать решения в гневе – ошибка.

– Ведите! – закричала Ольга, вскочив на ноги. – Вниз, вниз! В самую тьму, в холод! Не хочу его больше видеть!

Ясмуд не стал возражать, пережидая вспышку гнева. Он понимал, что если спорить с княгиней в присутствии стражников, то можно только разозлить ее еще сильнее.

Когда Свенхильда вывели, он приблизился к возвышению вплотную, приложил руку к сердцу и, поклонившись, тихо молвил:

– Княгиня, позволь слово сказать.

Прежде чем ответить, она упала на престол и помахала ладонью в воздухе, остужая разгоряченное лицо.

– Говори, – разрешила она, глядя в сторону.

– Это не для посторонних ушей, – сказал Ясмуд.

– Страже выйти, – скомандовала Ольга, смерив его быстрым испытующим взглядом. – Заступаться будешь? – спросила она, когда они остались одни. – Выгораживать родича?

– Свенхильд не родня мне.

– Неужели?

– Перед казнью, – сказал Ясмуд, – князь Игорь о том же у меня допытывался. Почему, мол, со Свенхильдом не ушел, раз вы одной крови.

Ольга, смотревшая в окно, направила на него свои большие серые глаза.

– И что ты ему ответил?

– Что служу ему, а не Свенхильду, – сказал Ясмуд. – А теперь служу жене князя Игоря. Выслушай меня, Ольга.

– Я тебя слушаю, – обронила она.

– Не так. С вниманием. Не решая заранее, что все равно поступишь по-своему.

– Разве ты мой советник, Ясмуд? Я тебя к Святославу приставила, его и поучай.

Он промолчал. Просто смотрел на нее. Без укора, без вопроса, без каких-либо других чувств. Ольга подышала немного и выпроводила гридней за дверь. Она не понимала, почему доверяет Ясмуду настолько, что готова остаться с ним наедине без охраны. В ее положении было бы правильнее относиться с подозрением ко всем, независимо от их прежних заслуг. То, что вчера Ясмуд помог, не мешает ему предать сегодня.

Стоило этим мыслям пронестись в голове, как Ольга вспомнила, что доверила ему главное – сына. После этого глупо терзаться сомнениями.

– Ну? – переспросила она нетерпеливо. – Мы одни. Говори.

– Не надо бы заключать Свенхильда в темницу, – сказал Ясмуд.

– Вот как? Почему же?

– Полезнее его при себе держать.

– Это ты так считаешь, Ясмуд, – отрезала Ольга. – Не я. Сегодня и остальных воевод возьму под стражу. А потом казню всех четверых.

– Кто же войска твои возглавит, княгиня?

– Ты, – был краткий ответ.

Ясмуд вздрогнул от неожиданности.

– Нет, – сказал он, медленно качая головой.

– Почему нет? Разве мое слово для тебя не указ?

Легко поднявшись с места, она спустилась по ступеням и остановилась рядом. Так близко, что Ясмуд ощущал ее запах и видел отдельные волоски ее бровей. Ему даже чудилось, что он слышит, как бьется ее сердце. Не в лад с его собственным сердцем, но тоже часто.

– Я жизнь за тебя отдам… – Поколебавшись, он добавил: – Ольга.

Не «княгиня». Она быстро взглянула на него исподлобья.

– О деле говори, – сказала она, отводя взор.

– О деле, – повторил Ясмуд, кивая. – Я править войском не умею. Этим должны заниматься воеводы. Что будет с дружинами, если оставить их без начальников? Разбегутся по домам? Разбойничать начнут? А древляне не дремлют. И другие тоже.

– Предлагаешь забыть измену? – спросила Ольга, хмуро глядя в пол.

– Забыть – нет. Простить – да.

– Но разве можно доверять предателям?

– Воеводы небось уже перелаялись друг с другом, – усмехнулся Ясмуд. – А как же иначе? Каждый свой интерес блюдет, хочет остальных обойти, возвыситься над ними. Вот и пользуйся.

– Дальше говори, – велела Ольга, и на ее лице появилось задумчивое выражение.

– Сегодня одного похвали, завтра другого выдели, – продолжал Ясмуд. – Тогда между воеводами никогда согласия не будет. Свенхильд пусть за ними приглядывает. А ты за ним. Вот и получится, что все будут под твоим присмотром. Они поссорились, а ты рассудила.

– По-своему, – пробормотала Ольга.

– Да, княгиня. Войска в подчинении, воеводы тоже. И ты наверху за ними надзираешь.

Ясмуд умолк, давая понять, что закончил. Некоторое время они продолжали стоять рядом, потом Ольга неспешно вернулась на место.

– А ты хитромудрый, как я погляжу, – усмехнулась она.

– Не мною это придумано, – признался Ясмуд. – Просто мною передано.

– Неважно, – отмахнулась Ольга. – А что, может, в советники ко мне пойдешь?

– Назови как хочешь, а только рядом держи. Больше мне ничего не надо.

Наступившая тишина была звонкой и хрупкой. Чтобы не позволить ей разбиться, Ольга негромко молвила:

– Иди, Ясмуд. Ты сказал, я услышала. Теперь думать надо.

Он поклонился и пошел к выходу. Она смотрела ему в спину до тех пор, пока двери за ним не затворились.

Глава X

Умом и сердцем

Зима накрыла Киев раньше обычного и с первого же дня принялась злобствовать, задувать стужу во все щели, крутить снежные вихри, леденить ступени и тропы к прорубям. Еще ноябрь шел, а сугробы уже по пояс намело. У кого хлев поплоше, тем пришлось скотину в дома переводить, а печи топились с рассвета до темна, так что угорелых, почитай, каждый день выносили. Еще многие замерзли насмерть, валежник из леса таская, а кого и волки задрали. Зима, она шутить не любит.

Зато кияне зажиточные и просто запасливые холодам радовались. По снегу и льду походы не совершали ни свои, ни чужие, так что настало время медовуху пить, калачи жевать, любовным утехам предаваться да калеными орехами на печи баловаться. Настала мирная пора, когда можно было не вглядываться вдаль, опасаясь набегов хазар и печенегов. Детвора скатывалась на салазках по днепровским кручам, бабы пряли, мужики лясы точили.

В народном сознании зимняя тишь да гладь совпали с началом правления княгини Ольги. И пошла молва гулять по Руси о мудрости ее особой и о страхе, который сумела она на врагов нагнать. Глядите-ка, стены городские прочно стоят, столы от яств ломятся, между торговых рядов не протолкнуться. Жрецы петухов и ягнят режут, людской кровушки не требуя. Злые хвори не валят людей вповалку.

Все она, Ольга наша. Смуту в корне подавила, с соседями договорилась, оброки не подняла, войско зазря на чужбину не гоняет. Слава княгине!

Однако сама она хорошо понимала, что если что-то пойдет наперекосяк, то ее первой во всех бедах обвинят. Не имела она права ошибаться. При ней по-прежнему оставался единственный сын и толпа родичей, понаехавших из Псковщины на дармовые киевские хлеба. А окружали ее все те же бояре и воеводы, которые наверняка вынашивали в своих головах черные замыслы.

Но, может быть, Ольга, обжегшись однажды, теперь видела опасность там, где ее не было? Может быть, пристыженные воеводы взялись за ум и думать забыли о том, чтобы прибрать власть к своим рукам?

Скажи кто-нибудь об этом Свенхильду, он бы только усмехнулся снисходительно, а еще лучше – сохранил бы каменное выражение лица, скрывая истинные мысли. Испробовавший сладостный вкус власти никогда и ни на что его не променяет. Свенхильд, как и прочие военачальники, больше привык повелевать, нежели подчиняться. И одной дружины ему было мало.

Ядро ее составляли две сотни отчаянных рубак из варяжских земель, преданных Свенхильду, как только могут быть преданы изгои, лишившиеся роду и племени. Посаженные зимовать в Киеве и вокруг него, они, как обычно, заскучали, принялись пошаливать: там купчишку потрясут, там бабенку по кругу пустят. При правлении Игоря такое, конечно же, тоже случалось, ведь военные – люди особого склада, к ним с пониманием относиться следует.

А Ольга не захотела. Вызвала Свенхильда из самого Белгорода, где он с соратниками охотился, пересказала жалобы на бесчинства дружинников, потребовала призвать их к ответу.

– Не время, – возразил он. – Парни засиделись, им хоть иногда немного размяться надобно. Давай потерпим до весны. Там пойдем на вятичей или волынян, дурь сразу из голов выветрится.

– Головы эти на колья будут насажены, если такое еще раз повторится, – холодно предупредила Ольга. – Или сам порядок наведи, или я за дело возьмусь. Но потом не жалуйся.

Первым побуждением Свенхильда было ответить княгине дерзко. Но он тут же вспомнил, что под началом у нее не он один, а также Ярополк, Бердан и Мстислав, которым дано позволение дружины свои увеличивать. Разве ж кто-нибудь из них откажет себе в удовольствии унизить Свенхильда и самому за его счет возвыситься?

– Твоя воля для меня закон, – сказал Свенхильд и, не удержавшись, добавил: – Ты изменилась, княгиня.

– Я быстро учусь, – парировала она. – На вече больше не уповай. Народ меня любит, своей заступницей считает.

– Изменилась, – повторил он. – И кто же тебя учит? Ясмуд?

– Не твое дело, воевода, – холодно отрезала Ольга. – Ищи тех, кто учинял разбой, и накажи примерно, чтобы повторять не пришлось. Ступай. Пока дело не сделаешь, не появляйся.

Свенхильд покинул залу с такой поспешностью, что, казалось, он не идет, а летит на крыльях своего плаща. Никогда в жизни он не испытывал такого унижения, какое проявила к нему княгиня, указав на дверь. Ни от кого бы он не стерпел подобного, но…

Ольга была особенная. Свенхильд не мог не понимать этого. Силой духа и умом она превосходила своего мужа. Игорю воевода служил, потому что было выгодно. Ольге хотелось служить и по другой причине. Покидая терем, Свенхильд уже понял, что не успокоится, пока не добьется желанной женщины. Она оказалась важнее богатства и власти. И Свенхильд не жалел об этом. Ведь теперь у жизни появился новый, восхитительный вкус.

«Интересно, заметила ли Ольга, как я смотрел на нее сегодня?» – гадал он по пути домой.

Она, конечно, заметила. Женщины всегда чувствуют отношение мужчин.

Ольга сказала себе, что ей следует разгневаться на воеводу за непристойные мысли и желания. И не смогла. Как не могла сердиться на Ясмуда, в глазах которого то и дело проглядывало обожание. Женщина, будь она хоть княгиней, хоть царицей, хоть даже самой богиней, никогда не останется равнодушной к тому впечатлению, которое она производит на мужчин. Ольга не являлась исключением. Ей было приятно, когда на нее глядели с вожделением. Она хотела быть любимой и желанной.

Поймав себя на этой мысли, она попыталась представить себе Игоря. Душа его еще не успела отлететь далеко, возможно, сейчас он находится рядом. Стоя в одиночестве посреди залы, Ольга повела перед собой рукою, пытаясь ощутить что-нибудь, подтверждающее ее догадку. По коже ее побежали мурашки, волосы зашевелились. Игорь был здесь, несомненно. Значит, все это время он незримо наблюдал за Ольгой? А что, если, сделавшись бесплотным, он обрел способность читать ее мысли?

Только не это!

Кровь прихлынула к лицу, и легкий озноб сменился жаром. Игорю было бы нестерпимо больно, если бы он прознал, о чем думает его беспутная жена, оставаясь одна. Он не простил бы ее, так скоро начавшую засматриваться на другого мужчину. Неужто Ясмуд стал ей милее? Нет, нет!

Подчиняясь внезапному порыву, Ольга зажмурилась, прижала обе руки к горлу и жарко зашептала:

– Игорь, сердце мое, любимый мой, суженый! Не думай обо мне плохо. Мысли у меня глупые бывают, но люблю я только тебя. И всегда любить буду. Вот погоди, растают снега, и отомщу я за тебя древлянам. Попомнит тебя Мал, даю слово. Никогда не прощу ему… всем им не прощу.

Она открыла глаза и чуть не заплакала, не увидев перед собой Игоря. До этого мгновения она явственно ощущала его близость. Словно он стоял напротив, слушая, что Ольга говорит ему.

– Я ни на кого тебя не променяю, – снова заговорила она, опять сомкнув веки. – Ты один у меня, мой свет в окошке, мой месяц, звездочка моя ясная. Никто не нужен мне, кроме тебя. Ясмуд, он просто дядька при Святике. Еще советы мне дает правильные, но ничего больше. – Выпалив эти слова, Ольга поспешила сменить болезненную для себя тему: – Любимый! Милый! Как ты там? Тяжело тебе одному во сырой земле? Ни меча, ни кольчуги, ни коня верного… Ну ничего, потерпи, я по весне приеду. Найду твою могилу, помяну так, что всем древлянам тошно станет, от мала до велика. Такой курган насыплю, что люди и боги отовсюду замечать будут, не забудут тебя до скончания века…

Ольга снова открыла глаза, точно из пучины вынырнула. Но теперь она была совсем одна, никто не слушал ее, никого не было рядом. Ощущение присутствия родной души исчезло. Как будто Игорь, обидевшись на что-то, ушел. И нет нужды ломать голову в поисках причины. Ясмуд. Думая о нем, Ольга покривила душой и тем отпугнула Игоря.

Нервно теребя пальцы, она вернулась на престол, посидела там в задумчивости, потом позвала гридней и велела привести Ясмуда.

Не подозревая о тучах, сгустившихся над его головой, он штурмовал боевые позиции Святослава. Полем битвы служил пол детской опочивальни. Скомканная тканая дорожка изображала горную гряду, на которой закрепились дружинники Святослава. Его воинство было светло-желтым, а воинство Ясмуда – смолянисто-черным. Деревянные фигурки воинов они позаимствовали из деревянной клетчатой шкатулки, которую Игорь подарил сыну на четырехлетие. Там были и резные кони, и ладьи, и цари в коронах, и обычные ратники в круглых шлемах. Игорь привез шкатулку из Византии. Он все собирался научить Святослава, как правильно расставлять фигурки на клетках и что делать с ними дальше, но не успел. Играть ими было немного грустно, но все равно интересно.

Ясмуд предпринял штурм на левом фланге, попытавшись завести черное воинство на горный отрог, охраняемый только всадником и пехотинцем. Но Святослав тут же перебросил туда отряд, укрывавшийся в засаде. Черные были отброшены и рассеяны по полу.

– Но если бы они отступали правильно, то могли бы победить, – заметил Ясмуд, собирая раскатившиеся фигурки.

– Как это? – не понял Святослав.

– Смотри. Нужно было боевой порядок сохранить. Вот так… Отступаем и выманиваем белых на открытое пространство… А теперь берем в клещи, видишь?

– Ты бился с древлянами, дядя? – спросил мальчик, окинув запоминающим взглядом поле боя.

– Только один раз, – ответил Ясмуд. – Они смирные были. Давно не враждовали с нами.

– Тогда почему они…

Святослав не договорил, закусив губу. Ясмуд, сидящий рядом с ним на полу, взял его за руку.

– Не нужно было брать у них лишнее. Мы их разозлили.

– Мой отец?

– Он ошибся. Все иногда ошибаются.

– И ты? – спросил Святослав.

– Конечно, – подтвердил Ясмуд.

– А я вот не буду. Никогда.

– Научишь, если получится?

Мальчик помотал волосами, перетянутыми бечевой, чтобы не лезли в глаза.

– Нет, – сказал он. – Это будет моя тайна.

– Хорошо, – согласился Ясмуд, не позволив себе даже тени насмешки. – Пусть будет тайна.

Он начал собирать деревянные фигурки в ларец, когда в горницу заглянула Василиса и распевно позвала:

– Ясмуд, княгиня к себе требует. Без промедления.

– Закончишь без меня? – Он положил ладонь на щуплое плечико Святослава.

– Конечно, дядя, – согласился мальчик. – Иди скорее. Мамка не любит ждать. Сразу гневаться начинает.

Ясмуд и в самом деле застал Ольгу не в лучшем расположении духа. Поманив его пальцем, она завела его в небольшую светелку, где хранились летописные свитки, карты и всякие диковинные вещицы, которыми любил забавляться Игорь: письменные приборы, увеличительные стекла, красочные миниатюры, кривые восточные кинжалы, чучела невиданных зверей.

– Хочу поговорить с тобой начистоту, – начала Ольга, бесцельно перебирая необычного вида костяные бусы на коротком шнурке.

– Слушаю, княгиня, – склонил голову Ясмуд.

– Сядь. – Она кивнула через стол. – Будем говорить как равные.

– Не получится, – усомнился он, располагаясь напротив.

– Потому что я княгиня?

– Потому что…

Он не договорил. Ольга хотела его поторопить, но передумала. Ее скулы налились румянцем, как спелые яблоки.

– Скажи мне правду, Ясмуд… Скажешь?

– Если такова твоя воля, – произнес он, взглянув ей в глаза.

– Да, – подтвердила Ольга коротко, переставляя и перекладывая предметы на столе. – Ты… Я тебе люба?

Задав этот вопрос, она почувствовала, как сердце ее сжалось, точно испуганный зайчонок. Она не знала, какой хочет услышать ответ. Вот бы не «да» и не «нет»!

– Ты не просто люба мне, княгиня, – признался Ясмуд. – Дороже самой жизни. Я без тебя умру. Зачахну. Не хочу жить без тебя, Ольга.

Ну вот. Предчувствие ее не обмануло. Как же быть теперь? Она не имела права сидеть здесь и слушать эти признания. Каково Игорю видеть свою жену не рыдающей, а сдерживающей счастливую улыбку. Он бы ее проклял на веки вечные. И был бы прав.

– Ясмуд, – тихо сказала она. – Так нельзя.

– Я знаю, – ответил он. – Отпусти меня. Я уйду. Тебе спокойнее будет.

– Куда же ты пойдешь?

– Русь велика, княгиня.

Ольга проглотила комок, вставший поперек горла, словно сливовая косточка.

– А как же Святослав? – спросила она.

И не узнала собственного голоса. Стыд захлестнул ее удушливой волной. Она не хотела отпускать Ясмуда.

– Решай сама, – выговорил он, страдальчески морщась. – Как скажешь, так я и сделаю.

Ольга встала и тут же опустилась на место. Ее руки все никак не могли успокоиться, находя себе то одно занятие, то другое.

– Бери Святика и поезжай в Вышгород. Поживете там пока.

– Долго? – спросил Ясмуд.

Только что собирался сам уйти, а тут, нате вам, затосковал.

– До весны, – сказала Ольга. – Я жду сватов древлянских. Не хочу, чтобы Святослав находился здесь, когда они приедут.

– А! – воскликнул он.

Словно невидимая стрела его пронзила.

– Завтра и поезжайте, – решила она.

– Ладно.

– Ла-адно, – передразнила Ольга. – Собраться ведь в дальний путь надобно. Не поспеете.

– Поспеем, – заверил ее Ясмуд.

– А потом останетесь в чистом поле холодные и голодные? Нет, не возражай. – Она сделала вид, что размышляет. – Нет, вас нужно снарядить как следует. На той неделе поедете. Теперь ступай.

Он остался на месте.

– Сватов древлянских примешь? – спросил.

Ольга усмехнулась, глядя ему в глаза:

– Приму, Ясмуд. Непременно.

Больше он ничего не спросил, а она ничего не сказала.

Глава XI

Слово божье

Ехали тремя возами. На первом – дружинники, сменяя друг друга, чтобы не окоченеть в седле. Следом – Ясмуд, Святослав и Василиса. Затем, наконец, скарб и съестные припасы для зимовки в Вышгороде. Дорога была накатанная, чистая. К вечеру обоз должен был добраться до места.

Мороз стоял трескучий. Конские попоны, бороды и брови дружинников покрылись инеем. Ни птиц, ни зверей на белой равнине, а заезжаешь в лес – молчаливые сосны высятся, так плотно облепленные снегом, что похожи на сторожевые башни или скалы.

В начале пути Святослав отмалчивался, потому что дулся на мать.

– Она меня прогнала, – буркнул он, когда Ясмуд попытался его расшевелить.

– Не тебя одного, – сказал Ясмуд.

– И тебя тоже?

Василиса изо всех сил притворялась, будто спит и совсем не прислушивается к разговору.

В своей шубе с поднятым воротником она походила на бурую медведицу в берлоге. Пар от ее дыхания кудрявился и клубился.

– У княгини сейчас много дел важных, – пояснил Ясмуд. – Мы ей мешаем.

Не удовлетворенный таким объяснением, мальчик отвернулся и больше не задавал вопросов на больную тему. Но было видно, что он затаил в душе не только обиду, но и гнев. Мать прогнала его. Эта мысль засела в душе занозой и не давала Святославу покоя до самой смерти.

Ясмуд был взрослым мужчиной, успевшим забыть, какими болезненными бывают детские переживания. Кроме того, он слишком тяжело переносил разлуку с Ольгой, чтобы чувствовать чужую боль.

Он понимал, что его любовь никогда не получит ответа. Ольга не приблизит его к себе, чтобы не бросить тень на свое княжеское достоинство. Кроме того, она заявила, что ждет сватов от Мала. Возможно, она успела встретиться с послом древлян. Этот брак будет невыносим для нее, как для женщины, но крайне выгоден для правительницы Руси. Вражда между древлянами и русами закончится. Кто такой Ясмуд, чтобы желать иного? Что значат его чувства в сравнении с судьбами целых народов?

Поглощенный своими невеселыми размышлениями, он не заметил, как задремал. Монотонный перестук копыт, пофыркивание коней и скрип полозьев слились в одну бесконечную мелодию. Ясмуду снилось что-то смутное, неясное, тягостное. И вдруг в этой сонной мути вспыхнул яркий свет и громкий голос произнес:

– Проснись! Проснись, Ясмуд.

Он открыл глаза, бодрый и свежий, как будто и не клевал только что носом. Оказалось, что его разбудил десятник, – склонившись из седла, он заглядывал под полог.

– На дороге человек лежит, – доложил он.

– Замерз? – спросил Ясмуд.

– Шут его знает.

– Так поглядите.

– А вдруг засада? – сказал десятник. – Лихие люди на выдумку хитры. Бросят на дорогу человека или дерево, а сами ждут, пока обоз станет.

– Давай вдвоем поглядим, – предложил Ясмуд, выбираясь на дорогу.

– Что там? – спросил Святослав, сонно моргая.

– Ничего страшного, княжич. Сейчас поглядим.

День клонился к вечеру. Небо розовело над синими елями, укрытыми голубым снегом. Ясмуд, держась за меч под плащом, зашагал к неподвижной фигуре. Десятник следовал чуть позади, зорко вглядываясь в сугробы на обочинах.

– Снег по бокам не истоптан, – отметил он негромко. – Но ты все равно будь начеку, Ясмуд. Крикну падать – падай. Мои ратники луки наготове держат.

Опасения оказались напрасны. Это действительно был одинокий путник, свалившийся от голода или холода. Одежда на нем – явно не для таких морозов: рваная накидка поверх зипуна, собачий треух да стоптанные войлочные чуни. Лет ему было тридцать с небольшим, лицо цветом почти сравнялось со снегом, на котором он пролежал неизвестно как долго. Рядом валялась дорожная сума.

– Можно ехать, – сказал десятник с облегчением.

– Да ты что? – возмутился Ясмуд. – А его замерзать бросим?

– Таких сейчас полно на дорогах. Станем всех подбирать?

– Всех не всех, а этого прихватим. Место есть.

– Окстись, Ясмуд. Он в тепле так развоняется, что только держись. Княжичу это не понравится.

– Я с ним на последних санях поеду. Бери сумку.

Не слушая возражений десятника, Ясмуд просунул руки под окоченевшее тело и поднял. Ноша оказалась не тяжелой. Видать, путник давно уже маковой росинки во рту не держал.

Он очнулся, когда Ясмуд, зачерпнувший рукавицей снега, растер ему лицо и голые фиолетовые руки.

– Оклемался? – спросил Ясмуд. – Кто ты?

– Божий человек, – ответил спасенный.

Голос его был слаб и невнятен, как у пьяного: замороженные губы плохо слушались.

– Зовут тебя как? – спросил Ясмуд, роясь в корзине с остатками дневной трапезы.

– Теперь Павлом, – был тихий ответ.

Человек, с трудом двигая негнущимися пальцами, стал выдирать сосульки из бороды и усов. Лицо его постепенно наливалось краской.

– Что значит: теперь? – удивился Ясмуд. – Человек один раз рождается и одно имя получает.

– А я вот второй раз родился, – ответил Павел.

– Это ты про свое спасение?

– Верно говоришь. Про спасение. Уверовал я. Значит, спасен буду.

– Уверовал? В кого?

– В Бога.

– А раньше что же? – опять удивился Ясмуд.

Он все больше убеждался, что имеет дело со странным человеком. Может, этот Павел умом тронутый? Нет, непохоже. Говорит рассудительно, смотрит ясно.

– Раньше я не в тех богов верил, – сказал Павел. – Он один. До него самого не докричаться было, так он сына своего на Землю отправил.

– Чего-чего?

Ясмуд так и замер с куском ковриги в руке.

– Сына Божьего Христом звали, – ответил Павел, глядя на ковригу.

– Держи, – спохватился Ясмуд. – Ты ведь есть, верно, хочешь. Вот яйца вареные, вот пирожки с капустой. А в жбане медовуха осталась. Хочешь?

– Хочу. Благодарю тебя, добрый человек.

Сидящий напротив Павел произнес это с таким спокойным достоинством, что Ясмуд внимательнее присмотрелся к нему. Под пологом было уже довольно темно, но лицо еще проглядывало – худое, умное, не красивое, но приятное глазу. И ничем дурным от странника не веяло.

– Принюхиваешься? – спросил Павел, стараясь жевать опрятно и степенно, хотя это давалось ему с трудом. – Я чистый. Намедни в проруби купался.

– А? – Ясмуд едва не поперхнулся медовухой.

– В проруби, – повторил Павел, принимая протянутый жбан. – Крещение было. Христианам положено купаться.

– В проруби?

– В проруби.

– И не замерз?

– Нет, – сказал Павел, облизывая усы, смоченные медовухой. – Меня вера согревала.

– В Христа твоего? – догадался Ясмуд.

– В Христа. Только он не мой. Он всех готов принять, защитить и обогреть любовью своей.

– Гм. Кажется, я что-то слышал о нем… Нет, не помню. Давно это было. Расскажешь?

– Отчего не рассказать, расскажу, – согласился Павел, возвращая жбан. – Ехать-то далеко еще?

– К ночи будем на месте. Мы в Вышгород пробираемся. А ты куда шел?

– К Богу.

– Да-а? – восхитился Ясмуд. – И где же он обитает?

– Повсюду, – ответил Павел.

– Тогда зачем идти куда-то?

– Чтобы найти.

– Но он и так повсюду, – напомнил Ясмуд.

– Вот я повсюду и хожу, – согласился Павел. – Ищу.

Звучало это путано, но понятнее многих простых, ясных вещей.

– Расскажи про Христа, – повторил просьбу Ясмуд.

Слушать было интересно и отчего-то тревожно. Все более сливаясь с сумерками под пологом, Павел поведал про младенца, родившегося в хлеву и нареченного Иисусом. О том, как был крещен он крестом в святой реке, отчего и сам стал Христом. Как учеников собрал и странствовал по миру, совершая разные поступки дивные: то через море пешком перейдет, то слепого зрячим сделает, то мертвого воскресит. И когда все признали в нем чудотворца, он поднялся на самую высокую гору и стал оттуда просвещать народ, открывая замысел Божий и его законы. Но это, разумеется, не нравилось жрецам, потому что народ стал не их слушать, а Иисуса Христа. А он их вдобавок еще и плетью отстегал, после чего они совсем обозлились. Отправились к царю Пилату и наговорили ему, что-де Христос желает царский трон захватить. А еще дали денег ученику Юде, чтобы тот рассказал, где Христос скрывается. И пришли царские дружинники и схватили его…

– Погоди-погоди, – не вытерпел Ясмуд, до этого не проронивший ни слова. – Как же могли схватить его, если он горы двигал и мертвецов воскрешал? Почему не испепелил дружинников? Как не распознал измену?

– Распознал, – заверил Ясмуда Павел. – Он все знал с самого начала. Но отец его страдать отправил.

– Это который плотник? Как его, бишь…

– Нет. Другой отец. Небесный.

Ясмуд проследил за движением пальца Павла и вновь притих, боясь пропустить хотя бы одно слово. Страшный конец Христа потряс его.

– Выходит, все заранее было решено, – прошептал он. – Крещен был, а потом казнь на кресте принял…

– Так и есть, – покивал Павел, – так и есть. Только я еще главного не сказал.

– Говори же! – воскликнул Ясмуд нетерпеливо.

– Он воскрес.

– Что?

Ясмуд сам не знал, зачем перешел на шепот. В крытых санях было совсем темно, только глаза рассказчика мерцали из тени под навесом.

– Христос воскрес, – послышалось оттуда. – Восстал из гробницы.

– Быть того не может!

– Ученики тоже не поверили сперва, – сказал Павел. – А он велел им потрогать его смертные раны и сел вечерять с ними. Уверовали.

– И что потом? – спросил Ясмуд.

– Христос к себе на небо отправился. Они на земле остались, чтобы благую весть людям нести.

– Неужто… – Ясмуд подался вперед, вглядываясь в глаза перед собой. – Неужто ты с ним был?

– Нет, что ты, – покачал головой Павел. – Там другой Павел был, который все потом и записал. Я только его именем назвался. Чтобы хоть немного ближе стать, понимаешь, добрый человек?

– Понимаю. Ох, как я тебя понимаю.

Ясмуд замолчал. Столько вопросов и мыслей крутилось у него в голове, что он просто не знал, с чего начать. Потрясение было столь сильным, что он не сразу заметил, как сани дернулись раз, другой, а потом начали набирать ход, прыгая на снежных буграх.

– Слышишь? – проговорил Павел, хватаясь за мешки и лари вокруг себя. – Волки, кажись?

До ушей Ясмуда донесся многоголосый вой, несущийся то ли спереди, то ли сзади, а может, и со всех сторон сразу. Сани накренились, пошли боком и ударились обо что-то с такой силой, что мужчины вывалились наружу с частью поклажи.

В синей ночи чернели сцепившиеся сани, метались люди, бились кони. Волков пока видно не было, но они находились совсем близко, раз сумели напугать первую упряжку и загнать ее в сугроб, преградив путь остальным саням.

– Дядька! Дядька! – звал барахтающийся в шкурах Святослав.

– Ой, мамочки! – вопила Василиса. – Спаси-ите!

– Волки! – кричал мужской голос. – Вон они, вон они!

– Коней расцепляйте!

– Тащи, тащи!

– Где факелы?

Общая суматоха захватила Ясмуда. Позабыв о Павле, он ринулся в самую гущу событий. Вытащил из-под саней Василису, приставил охрану к Святославу, кинулся искать с остальными огниво.

Дружинники, пешие и конные, приготовились к обороне, пока извозчики растаскивали затор и распутывали постромки. Занялись, затрещали, запылали, искрясь, просмоленные факелы. Отблески пламени отразились в волчьих глазах, мелькающих там и сям. Сами звери походили на бесплотные тени, шныряющие среди сосен, обступивших дорогу. Они больше не выли, а коротко рыкали и поскуливали от нетерпения.

Прыгнув с сугроба, волк чуть не попал под копыта всадника и, оскальзываясь, рванул наутек, но остальные уже подступали со всех сторон, морща оскаленные пасти. Ясмуд держался поблизости от княжича. За всю свою долгую жизнь он никогда не видел такой большой стаи. И никогда не думал, что можно погибнуть вот так – от волчьих зубов в двух или трех верстах от городской стены.

Кто-то оттолкнул его, заходя вперед и надвигаясь на матерого зверя, вздыбившего шерсть на загривке и уже готовившегося к прыжку.

Это выступил Павел – нелепый, безоружный, обронивший в суете треух. Его длинные волосы трепались на морозном ветру, голова была окружена ореолом радужного пара.

– Прочь! – твердо выговаривал он, совершая рукой странные рубящие движения. – Изыди, сатанинское отродье. Христовым именем заклинаю. Прочь, прочь!

Волк попятился, как-то нелепо вздыбился, снова упал на четыре лапы, развернулся и скрылся за белым гребнем. Не веря своим глазам, Ясмуд наблюдал, как вся серая стая разбегается в разные стороны, и косился на Павла, продолжающего твердить заклятия.

Вскоре путники остались на дороге одни, все еще взволнованные, всполошенные, но постепенно отходящие от испуга. Кто ругался, кто похохатывал, кто насмешливо советовал товарищам проверить, не намокли ли портки. Но большинство собралось вокруг Павла, разглядывая его и донимая вопросами.

– Научишь заклятию?

– Кто такой сатана?

– Кто такой Крестос?

– Зачем ты пальцы в щепоть собрал?

Павел, натягивая протянутую кем-то шапку, вертелся во все стороны, стараясь ответить всем и каждому в отдельности. Ясмуд испытал что-то вроде укола ревности, словно странник принадлежал ему одному.

– Будет, будет, мужики, – загудел он, расталкивая собравшихся. – Ехать надо, пока волки не вернулись. Княжич мерзнет, не видите? Расходись, расходись. Ишь варежки пораскрывали!

Наконец его стараниями обоз тронулся с места. Павел, пряча озябшие пальцы в рукава, спросил:

– Завидно стало? Нехорошо. Истину нельзя от других прятать. Она как свет. Одна для всех.

– Ты им потом расскажешь, – смутился Ясмуд. – Ты ведь поживешь с нами?

Павел, поколебавшись, кивнул:

– Да, брат.

– Брат? Ты назвал меня братом?

Павел кивнул:

– Так завещал Христос. Все люди братья, так он говорил.

– Ишь как! – крякнул Ясмуд. – А его эти же братья гвоздями.

– А он их все равно любил и любит, – сказал Павел. – Не чета нам. Сказано: Сын Божий.

Ясмуд задумался, вспоминая казнь Игоря. Разве возможно полюбить своих палачей? Но ведь бог и их создал? Выходит, он им тоже отцом приходится. Каково же ему, когда люди враждуют и убивают друг дружку? Ведь они – дети его, братья и сестры.

– Павел, – позвал Ясмуд, решив проверить свою догадку. – Павел? Ты спишь, что ли?

Странник действительно спал, запрокинув голову и разинув рот, зияющий посреди неопрятной бороды. А сани скользили и скользили по холодной снежной дороге, проложенной далеко-далеко от священной земли.

Часть вторая

Глава XII Сватовство и погребение

Весна растопила обильные снега и залила равнины талой водой. Леса в низинах утонули по самые верхушки, над заливными лугами плавали рыбы, селения долго простояли отрезанные друг от друга. Половодье пошло на убыль нескоро, но закончилось быстро, оставив после себя запруды из вывороченных деревьев и камней. Солнце пригревало с каждым днем все жарче, осушая озерца и канавы. Истощавшая скотина жадно поедала зеленую травку, по раскисшим дорогам потянулись первые возы и телеги.

Как только земля просохла достаточно, чтобы ездить верхом, не увязая на каждом шагу, из Коростеня в Киев прискакали гонцы и известили Ольгу, что великий князь древлянский направил к ней два десятка сватов с дарами и просит принять сих достойнейших мужей с полагающимися почестями. Ничем не выражая своих чувств, княгиня спросила, где они теперь, и получила ответ, что сваты плывут к ней в ладье, украшенной яркими тканями и резными фигурами.

– Коли будет на то твоя воля, – сказали сваты, – то взойдешь в ту ладью сама и поплывешь к нашему Малу.

– Моя воля при мне, – ответила Ольга. – Ею я одна распоряжаюсь.

Склонившись в знак почтения, они отбыли восвояси.

В тот же день бояре собрались в тереме и стали пенять княгине, что не следовало ей отпускать вражьих пришельцев с миром. Она холодно выслушала их, пообещала подумать и распустила совет. По Киеву поползли слухи о будущей свадьбе. Хоть кияне и не желали войны с древлянами, а все равно загрустили. Было унизительно сознавать, что княгиня выходит замуж за убийцу своего мужа. Если она ему на ложе себя отдаст, то разве в остальном откажет? Значит, станут древляне править на Руси, учреждая здесь свои законы и оброки.

– Кто силен, тот и прав, – ворчали в Нижнем городе. – Нельзя было соглашаться. А что, если Мал по своему обычаю дикому захочет прилюдно поиметь княгиню нашу? Кто нас потом уважать будет, кто считаться с нами станет?

Ольга хранила молчание, как будто все это ее не касалось. Воеводы шушукались за ее спиной, презрительно улыбаясь. Мол, что с бабы взять – не головой она думает, а совсем другим местом. И смеялись, вот только не было веселья в том смехе. Тревога неизвестности вселилась в сердца русов.

Теплым облачным днем, когда первые ласточки закружились над крышами, примчались в Киев дозорные и объявили, что ладья древлянская причалила под Боричевым[17]. Это было совсем близко, только что с горы к Днепру спуститься.

Ольга послала за ними принарядившихся бояр и боярынь с полусотней гридней, а сама осталась в престольной палате. На ее лице не было ни кровинки, глаза блестели странным блеском, пальцы нервно оправляли складки одежды.

Все двадцать сватов прибыли, выстроились перед княгиней и отвесили общий почтительный поклон. Когда они распрямились, держа шапки в руках, взгляды их были исполнены тревожного ожидания. Никто не знал, чем завершится этот прием.

Прошлой осенью князь Мал казнил мужа Ольги, а теперь намеревался занять его место – и в опочивальне, и на престоле. Смирилась ли она? Не затаила ли злобу? А что, если велит сейчас схватить всех и предать смерти в отместку за Игоря?

Посланников возглавлял вождь Церем – еще не старый, но сивый, с длинными вислыми усами, сохранившими прежний смоляной цвет. Стриженный под горшок, в толпе он выделялся ростом и статью. Он и начал разговор, когда Ольга спросила, с чем гости прибыли.

«А то не знаешь», – подумал про себя Церем, отвешивая еще один поклон, уже не земной, а сдержанный, полный достоинства.

– С открытой душой и подарками, княгиня, – ответил он.

– Добрые гости, – кивнула она. – В Киеве добрым гостям всегда рады.

Церем улыбнулся. В голосе и словах ее не было ничего зловещего.

– Да, – подтвердил он. – Добрые мы, потому что с добром пришли. Великий князь Мал прислал нас.

– С чем же вы пожаловали? – спросила Ольга с непроницаемым выражением лица.

Церем сделал знак стоящему рядом Яртуру, который тотчас шагнул вперед и развернул заготовленную грамоту.

– Послала нас земля древлянская с такими словами, – звонко начал он. – Мужа твоего убили, княгиня, потому что показал он себя хищным волком, пришедшим расхищать и грабить наши земли. – Он откашлялся, давая возможность Ольге вникнуть в суть услышанного. – Это сделал князь Мал, поставленный оберегать свой народ от нападок. Однако войны с Киевом мы не желаем. Если ты тоже не хочешь войны, княгиня, пойди за князя древлянского, за Мала. Наступит вечный мир между нашими племенами, и станем мы сильнее на зависть врагам…

Закончив читать, он свернул грамоту и передал писцу, который тотчас протянул ее Ольге.

Сделав отстраняющий жест, она положила обе руки на подлокотники престола, машинально оглаживая пальцами выпуклые узоры.

– Мне по нраву речь ваша, гости дорогие, – произнесла она. – Мир лучше войны.

Сваты зашевелились, переглядываясь. Дело оказалось проще, чем думалось вначале.

– Значит ли это, княгиня, что ты отказываешься от родовой мести? – напрямик спросил Церем, испытующе глядя на Ольгу.

Она слегка нахмурилась, вздохнула и пожала плечами, накрытыми мантией.

– Игоря мне все равно не воскресить, – молвила она.

Послы снова переглянулись. Все восприняли это как согласие. Ведь Ольга не сказала, что намерена мстить, а слово княжеское, произнесенное в присутствии свидетелей, было равнозначно письменному обязательству, скрепленному печатью. Довольные услышанным, древляне не стали настаивать на прямом ответе. Один только Церем пожелал уточнить:

– Так пойдешь за Мала, Ольга?

– Разве я сказала «нет»? – усмехнулась она. – Но ответ мой завтра получите. Хочу почтить вас особой честью, при всем народе. Придется вам потерпеть до утра.

– Мы потерпим, княгиня, – высказался от имени всех Церем.

– Да, уж придется потерпеть, – кивнула Ольга, продолжая улыбаться едва заметной улыбкой. – А сейчас ступайте обратно, гости. Возвращайтесь в свою ладью и оттуда – ни ногой.

– Когда же нам прийти снова?

– Никогда, – покачала она головой. – Вам не придется больше ни пешком идти, ни верхом ехать.

Под ровной седой челкой Церема прорезались морщины.

– Как нам понимать тебя, княгиня?

– Утром пришлю за вами людей, – пояснила Ольга. – Они принесут вас в ладье вашей прямо во двор. – Она покачала в воздухе распрямленной ладонью. – Поплывете, как по волнам. Таковы будут мои почести посланцам Мала. Ждите в ладье. И помните мой наказ.

Она шутливо погрозила сватам пальцем, после чего взмахнула рукой, велев обнести всех присутствующих чарками зеленого вина. Выпили по одной, по второй, по третьей. Ольга не отставала от мужчин, а последнюю, хрустальную, лихо расколотила о каменную плиту, пожелав здравия князю Малу.

– Не знаю его и никогда не видела, – сказала она, – но, надеюсь, скоро увижу.

Выказав ей одобрение и почтение, древляне покинули залу. Остались только приближенные Ольги, которые недоуменно переглядывались и приглушенно галдели на лавках вдоль стен. Не обращая на них внимания, она вышла на открытую площадку, наблюдая за уходом сватов. Ласковый прием и выпитое вино вскружили им голову: на ходу они громко переговаривались, обнимались и размахивали руками.

– Видишь, как веселы пошли, – сказала Ольга старшему гридню, сопровождающему ее безмолвной тенью. – Радуются.

– Чего же им не радоваться, – буркнул он, позволив себе досадливые нотки.

– И то так, – согласилась она. – А у нас тоже будет праздник, только завтра. Спровадь всех гостей из терема. Никого не впускать и не выпускать. Чтобы даже мышь не проскочила.

– Не проскочит, – пообещал сотник, несколько удивленный таким приказом.

Его лицо напряглось, как у человека, который старается уразуметь что-то не вполне ясное для него.

– Это для твоей сотни задание, – продолжала Ольга, следя за удаляющейся ватагой. – А сотня Кожедуба пусть яму во дворе копает.

– Какую яму, повелительница?

– Глубокую. Большую. Чтобы ладья уместилась.

– Ла…

Не договорив, сотник выпучил глаза.

– Ты правильно услышал, – усмехнулась Ольга, не глядя на него. – Пусть кто-нибудь сбегает на причал, посмотрит, какова ладья размерами. Глядите, не ошибитесь. Шкуры спущу.

– Да уж не ошибемся, княгиня! – воскликнул сотник.

– Тише. Никто не должен узнать раньше времени.

– Не узнает, – пообещал он.

– Глубиной яма должна быть такой, чтобы не выбраться, – предупредила Ольга, оглянувшись. – Церем самый высокий из них. Так вот, даже он пусть с борта до края не дотянется.

– Сделаем, – сказал сотник, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Погоди. Не все еще сказала.

– Слушаю, княгинюшка.

– Всю землю, что выкопают, пусть по краям оставят, – распорядилась Ольга. – Она понадобится еще. Теперь беги. И не говори потом, что чего-то не услышал или не понял.

– Все услышал, все понял, – жарко прошептал сотник. – Не сомневайся, свет наш, княгиня.

В ту ночь Ольга не сомкнула глаз. Снова и снова подходила она к окну, чтобы взглянуть на работы внизу. Двор, освещенный множеством факелов, казался охваченным пожаром. Тени раздевшихся до исподнего землекопов метались по стенам, словно чудовищные летучие мыши. Черная яма, разрастающаяся под покоями Ольги, походила на провал в бездну.

Утром она сама обошла двор, велела чисто все вымести и проложить красную тканую дорожку от самых ворот. Умывшиеся и почистившиеся гридни выстроились так, что загородили собой яму. Другая сотня была отправлена на берег Днепра.

Весь Киев вышел из домов, чтобы подивиться виду чужеземной ладьи, плывущей вверх по склону на плечах и спинах ратников. Древляне приветственно махали зрителям через высокие борта. Радостные и беззаботные, они пытались развеселить хмурых киян, но безуспешно.

– Предала мужа, предаст и нас, – судачил народ, имея в виду Ольгу.

И многие сплюнули, а некоторые не удержались от проклятий в адрес любимой прежде княгини. Никто не заметил, что торжественное продвижение ладьи напоминает погребальный обряд, известный и в землях древлянских, и в землях киевских. Только находившиеся внутри были живы, и ладья не пылала жарким пламенем, вот и вся разница.

– И впрямь великая честь нам оказана, – переговаривались древляне, любуясь городом, который уже считали своим. – Не обманула княгиня. Вот радость Малу будет.

В таком приподнятом настроении и заплыли в отворившиеся ворота с расколовшимся солнцем на створках. Все принарядились по случаю праздника, сияли и торжествовали по случаю победы, совершенной без единого взмаха меча.

Ольга стояла на другом конце двора, одетая, как и положено невесте, в белые одежды. Только мантия на ней была черная, напоминающая о понесенной утрате. При виде ладьи она вытянула вперед руки и сделала несколько призывных движений.

Сидящие в ладье заулыбались, но как-то неуверенно. Что-то изменилось в движении судна. Оно уже не плыло плавно, как прежде, а вздрагивало и раскачивалось, словно несущие его воины ступили на неудобную почву и теперь то и дело оступались и вязли в грязи.

Держась одной рукой за борт, Церем взмахнул рукой.

– Приветствуем тебя, кня… – начал он.

Падение застало его врасплох. Он не понял, что произошло, отчего вдруг двор пропал из виду и стало сумрачно, когда только что светило солнце и перед глазами находился весь терем, а не только его крыши. При ударе о землю он больно ушибся об лавку и прикусил язык. На дне провалившейся ладьи образовалась куча-мала. Все одновременно возмущались неосторожностью носильщиков и ворочались, стремясь выбраться из свалки и встать.

Над краем ямы появилась фигура Ольги, видимая по пояс.

– Ну что, сваты? – спросила она, склонившись над ладьей. – По нраву ли вам честь?

Только тогда древляне поняли, что падение было не случайным. Об этом же свидетельствовали ровные края ямы и улыбки дружинников, обступивших ее. Небрежно действуя копьями, они опрокидывали тех, кто становился на борта ладьи и пытался вскарабкаться наверх.

– Ну-ну, – приговаривали они, смеясь, – сидите там, тараканы.

– По нраву ли вам честь? – повторила Ольга звонко.

На фоне голубого неба, в золотой короне, она выглядела очень далекой и совершенно не похожей на себя, вчерашнюю.

– Мы не повинны в смерти Игоря! – выкрикнул Церем, с трудом ворочая онемевшим, набрякшим, сочащимся кровью языком.

– Не повинны, – вразнобой поддержали его остальные. – Не мы его казнили. Не было нас там.

– А Мал? – спросила Ольга сверху. – Что про князя своего скажете?

Древляне примолкли, не зная, как ответить.

– С ним и разбирайся, – нашелся наконец Церем.

– Разберусь, – пообещала она. – Так и передайте ему.

– Отпустит, – зашептались находившиеся в яме. – Отпустит нас. Слыхали?

Они плохо знали княгиню Ольгу. Вернее, совсем не знали.

– Закапывайте, – скомандовала она.

Ратники наверху отступили и зашевелились все разом. Сверху обрушились потоки земли, сгребаемой щитами и лопатами. Очень скоро ладья и пространство между бортами оказались засыпанными.

Церем взобрался на приподнятый нос, подпрыгнул и стал подтягиваться наверх, суча ногами. Остановив гридня с копьем, Ольга сама подошла к Церему и толкнула его чоботом в лицо. Посланник Мала ударился спиной о деревянный выступ и остался лежать, задыхаясь от боли. На него наступали товарищи, падали сверху, крича и рыдая от ужаса.

– Вот вам земля киевская, – сказала напоследок Ольга, развернулась и отправилась в терем, ни разу не оглянувшись.

Гридни уже не просто сгребали землю, а черпали ее щитами, бросая на увязших по грудь древлян. Те больше не протестовали, а только кряхтели и стонали, раскачиваясь посреди свежей насыпи. Облако пыли заставляло их чихать и кашлять, но мало кто имел возможность поднять руку, чтобы протереть слезящиеся, закисшие землею глаза.

Вскоре все было кончено. Лишь земляная насыпь слабо шевелилась посреди двора, образовывая там и сям воронки.

Глава XIII

Блаженны милостивые

Спешившись, Ясмуд недоверчиво посмотрел на развороченную площадку двора. Тесаные каменные плиты, прежде устилавшие ее, были сложены по углам, тогда как посредине возвышался неопрятный холм с торчащими из него корнями и щепами.

– Перестройку затеяли? – спросил он у парнишки, принявшего у него поводья.

– Хоронили, – важно произнес маленький конюх.

– Кого хоронили? – не понял Ясмуд.

– Сватов. Все двадцать тут лежат.

Парнишка повис на поводьях, удерживая храпящего коня, которому что-то явно было не по нраву. Ему кинулась помогать белобрысая девочка в короткой рубашонке.

Ясмуд успокаивающе похлопал по конской морде с раздувшимися ноздрями.

– Стой, Лис, стой, не балуй.

– А почему его Лисом зовут? – спросила девочка.

– Так рыжий ведь, – пояснил Ясмуд, глядя вслед своему коню, которого уводил парнишка.

– Лисы серые, – возразила она. – Я сама видела.

– Это летом. Зимой они рыжеют.

Разговаривая, Ясмуд смотрел не на маленькую собеседницу, а на двор. Он обратил внимание, что все стараются обойти насыпь и жмутся к стенам, словно боясь ступить за запретную черту.

– А я Малуша, – сообщила девочка. – Малка. Зимой и летом одним цветом. – Она приподняла пальцами свою косицу. – Белобрысая.

Ясмуд ее не слушал.

– Что это? – он указал на земляную насыпь.

– Древляне свататься к княгине приезжали, – охотно ответила она. – Вот столько. – Она дважды выкинула все пальцы на обеих руках. – Их всех закопали здесь.

– Почему здесь? – изумился Ясмуд. – Почему не на кладбище?

– Так они живые были.

– Что-о?

– Их живьем закопали, – подтвердила Малуша. – Потом земля еще долго шевелилась. Я своими глазами видела.

Ясмуд поежился, глядя на солнце. Потом присел рядом с девочкой и сказал, положив руки на ее хрупкие плечики:

– Тебе привиделось. Забудь это. Ничего не было.

– Было, – упрямо возразила она и отскочила в сторону. – Я сама видела. И брат мой. Все видели. Тут они лежат.

Ясмуд проследил за движением ее пальца, нахмурился и быстро зашагал к красному крыльцу.

– Эй, дядечка! – крикнула Малуша. – Ты почему княжича не привез? Я по нему скучаю.

– Он позже приедет, – бросил Ясмуд на ходу. – Ветрянка у него. Хворает Святослав.

Безропотно дав себя обыскать дважды и оставив оружие у входа, он поднялся в покои. Прежде чем попасть к княгине, ему пришлось дождаться окончания совета в престольной палате. Бояре и жрецы выходили от Ольги озабоченные, не глядя по сторонам и что-то обсуждая на ходу. Двое или трое рассеянно поприветствовали Ясмуда и тут же забыли о его существовании.

В палату его не пустили. Ольга вышла сама, ответила небрежным кивком на низкий поклон и подала знак следовать за ней. Они вошли в залу поменьше, где Ольга велела гридням открыть окна, а потом спровадила их.

– Зачем приехал? – спросила она, глядя Ясмуду в глаза. – Я не звала.

По пути в Киев он не раз думал о том, как возьмет и скажет напрямик о своей любви, о том, что каждый день, прожитый в разлуке, кажется ему годом, о том, что просто не смог усидеть на месте, когда до Вышгорода дошли слухи о сватовстве князя Мала. И вот он здесь. Однако язык не повернулся сказать правду.

– Дела есть, – буркнул Ясмуд.

– Какие? – пожелала знать Ольга. – У тебя же семьи вроде нет.

– Родичи кое-какие остались.

– Поэтому ты сына моего бросил?

– Ты же знаешь, что он хворает, – стал защищаться Ясмуд. – С ним няньки и знахари сейчас.

– Ладно, – махнула рукой Ольга. – Не хочешь говорить, не надо. Тогда скажи, зачем меня видеть хотел? Чего надо?

Лицо ее сделалось неприступным и холодным.

– Дворня сказывает… – Ясмуд не договорил. – Это правда?

– Ты про сватов?

Он кивнул.

– Теперь ясно, зачем ты прискакал. – Ольга рассмеялась, хотя ее глаза походили на две льдинки. – Про сватов услышал? Решил, что я за Мала пойду? Плохо ты меня знаешь.

– Насыпь во дворе, – тихо молвил Ясмуд. – Они…

Он опять осекся, не в силах закончить вопрос.

– Они там, – подтвердила Ольга. – Все двадцать. В ладье своей. – Она проследила за движением руки Ясмуда. – Что это ты делаешь?

– Крестное знамение накладываю, – ответил он.

– Крестишься? Слыхала я про таких… Крестиане, кажется?

– Христиане, княгиня. Те, кто в Христа уверовал.

– Сядь. – Ольга указала на лавку. – Расскажи. Болтать – болтают, а толком никто пояснить не может.

Она опустилась рядом, сохранив между собой и Ясмудом благоразумное расстояние. Ей стоило большого труда не выдать своей радости в связи с его приездом. Он был человеком, к которому тянется душа, когда тяжело. Да и вообще Ольге хотелось видеть его рядом. Всегда.

– Как же тебе объяснить, княгиня… – неуверенно начал Ясмуд, потирая лоб над правой бровью.

Павел провел с ним почти месяц, вдохновенно переводя Евангелия и посвящая перерывы рассказам о них. Несмотря на это, Ясмуду казалось, что он успел узнать самую малость, будто собака, выучившая свое имя и пару команд. Да и язык у него был подвешен не самым лучшим образом.

Ольга восприняла его колебания по-своему.

– Так и рассказывай, – строго велела она. – Думаешь, если ты понял, то мне это не дано? Чай, не глупее тебя буду.

– Что ты, что ты, княгиня! – всполошился Ясмуд. – Я не то имел в виду. Куда мне до тебя.

Ольга не подала виду, что услышанное польстило ее самолюбию. Лишь слегка наклонила голову, давая понять, что слушает.

Сперва сбивчиво, а потом все увереннее стал делиться Ясмуд полученными знаниями. Жизнеописание Христа он передал кратко, в общих чертах, решив сосредоточить внимание на самом учении. Он любил Ольгу всем сердцем, и ему было тяжело даже помыслить о том, чтобы причинить ей боль. Но вместе с тем ему страстно хотелось, чтобы она ужаснулась тому, что сотворила. Только после этого мог начаться ее путь к спасению. Не пропащая же ее душа!

– Даже на кресте Сын Божий не помышлял о мщении, – говорил Ясмуд, поглядывая на точеный Ольгин профиль. – Он простил и казнивших его, и поносивших его. А разбойнику, висящему рядом, пообещал взять его с собой на небо…

– За что же честь такая? – спросила она.

– Раскаялся он, – пояснил Ясмуд. – Не держал зла в сердце.

– Не то что я, да? Ты это хотел сказать?

Ольга повернула голову. Один глаз ее находился в тени, а второй серебрился, отражая луч света из оконца.

Ясмуд ответил не прямо, а уклончиво:

– Господь послал сына на землю для того, чтобы показать нам свою любовь, княгиня. Не ненависть. Любовь. Это и есть самое главное.

– Любовь, – повторила она. – Ты мне древлян любить предлагаешь, что ли? Они моего мужа порвали, а я их полюбить должна?

– Ударят тебя в правую щеку, а ты левую обрати, – пробормотал Ясмуд, несколько сбитый с толку такой постановкой вопроса.

– Я так и делаю, – сказала Ольга. – Меня с одной стороны бей, с другой, а я все равно на своем стоять буду.

– Христос не в том смысле говорил. Он призывал прощать врагов.

– Откуда ты знаешь? Ты его видел? Беседовал с ним? Нет? Тогда как можешь знать?

– Для того священные писания существуют, – пояснил Ясмуд. – Евангелия называются. Там все прописано. Сейчас… – Он кашлянул, напрягая память. – Вот. Сказал Иисус Христос: возлюби Господа Бога всем сердцем твоим и всем разумом. Сие есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же гласит: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях зиждется вера христианская. Кто не полюбит, тот не будет спасен.

– А если я полюблю древлян, то как спасусь? – спросила Ольга с внезапной яростью. – Как Киев спасу? Народ?

– Не знаю, княгиня. Но, думаю, Бог тех поддерживает, кто его заповедям следует. – Ясмуд подождал возражений, не услышал их и продолжил: – Страшное дело ты сотворила, Ольга. Жаль мне тебя. Как же ты спишь теперь? Неужто не вспоминаешь о похороненных заживо?

– А ты не жалей меня, не жалей! – Вскочив с места, она быстро заходила по зале, сжав кулаки так, что аж костяшки пальцев побелели. – Мой долг таков. Врагу отпор не дам – пропадет Русь. Я за все в ответе. И перед людьми, и перед богами.

– Бог один, – возразил Ясмуд, проследив за ее взглядом, брошенным вверх.

– Да сколько бы ни было, – отрезала Ольга.

Походив еще немного, она опять села, на этот раз немного ближе к Ясмуду, что одновременно ощутили оба.

– Думаешь, мне не страшно было? – тихо спросила она. – Или сейчас не страшно?

– Ольга, – выдохнул он.

– Руки оставь при себе, – строго произнесла она. – Лишнее это.

– Прости, княгиня, – пробормотал Ясмуд, крепко хватаясь пальцами за свои колени.

Посидели молча, незаметно косясь друг на друга. Потом Ольга спросила:

– Считаешь, слишком круто я со сватами обошлась, Ясмуд?

– Ты сама знаешь, – тихо ответил он.

– Ладно. Будь по-твоему. Возлюбить ближнего, говоришь? Простить врагам своим? Что ж, садись на коня и скачи к древлянам. Скажешь Малу, пусть других сватов присылает. Самых лучших и знатных мужей, какие только есть в его землях. Тогда пойду за него. Иначе не пустят меня люди киевские.

– Как? – Не веря своим ушам, Ясмуд помотал головой. – Ты все-таки пойдешь за него?

– Почему нет? – усмехнулась Ольга. – Сам меня учишь, сам удивляешься.

– Прости, княгиня. Я не поеду.

– Боишься? Не бойся. Мал тебе худого не сделает. Скажешь ему: «Если ты, князь, вред мне причинишь, то твоих послов, что нынче в Киеве, отправят на съедение рыбам вместе с ладьей».

Ясмуд уставился на Ольгу так, словно обнаружил, что подле него находится совсем другая женщина.

– Думаешь, Мал не знает?

– Откуда? На дорогах дозоры поставлены, а прежние сваты ничего уже не расскажут.

Княгиня зашлась резким громким смехом, покоробившим Ясмуда.

– Правда все равно прояснится, – сказал он.

– А это уж не твоя забота, – отрезала Ольга. – Когда прояснится, тогда и подумаю. Ну что, поедешь? Соглашайся. Кому же мне еще довериться, как не тебе, Ясмуд?

Он покачал головой:

– Не понимаю тебя, княгиня. Одних послов казнишь, других зовешь. Мал тоже не поймет. Зачем, спросит.

– А ты скажи ему, что княгиня хочет все уладить по обычаю предков, – стала поучать Ольга. – Первым сватам отказывают, вторым дают согласие. Пусть пришлет Мал тридцать три посла, если хочет видеть меня своей супругой. Таково мое желание.

Ясмуд встал:

– Не делай этого, княгиня. Что будет с Русью, когда ты под Малом окажешься?

– Не твоего ума дело, – холодно произнесла Ольга. – Говори, поедешь с посланием?

– А если откажусь? – ответил Ясмуд вопросом на вопрос.

– Твоя воля. Тогда уходи и больше не возвращайся.

– Я поеду, княгиня, – сказал он.

Глава XIV

Горячий прием

Дядька князя Мала был однорук и одноглаз, но это не мешало ему оставаться зорким и слыть хорошим рубакой. К поручению отправиться в Киев он отнесся без удовольствия.

– Пущай сперва прежние сваты вернутся, Мал, – сказал он.

– Ольга цену себе набивает, дядя. Надо уважить.

– Я бы ее так уважил!

Единственная рука Коротича сжалась в кулак. Мал засмеялся, подмигивая:

– Успеется, дядя. Пусть покочевряжится, коли ей так хочется. Потом отыграемся.

– Будь по-твоему, Мал. Но я бы не ехал. Не нравится мне эта затея.

– Успокойся. – Князь приобнял дядю за плечи. – Все будет, как я задумал. Приедете, сосватаете Ольгу, а потом – весь Киев наш. Нужно будет только щенка ее разыскать и при себе держать. Тогда уж точно не отвертится.

– Кого ж я поведу? – спросил Коротич, не переставая хмуриться. – Наша знать вся там уже. А ей опять лучших подавай. Не напасешься.

– Возьми кого хочешь, – ответил на это Мал. – Только волосья подрежь и одень понаряднее. Главное, чтобы вас тридцать три было – не больше и не меньше. Такое условие.

– Кто она такая, чтобы условия ставить?

– Я ей потом объясню. Когда под себя подомну.

– Ты, как я погляжу, только об этом и мечтаешь.

– Не только. Но Ольгу поиметь хочется, – признался Мал. – Уж больно горда. Всегда любил гордячек обуздывать.

Коротич фыркнул недовольно, но спорить больше не стал. С каждым прожитым годом он убеждался, что племянник не только умен, но хитер, бесстрашен и настойчив в достижении цели. Прирожденный вождь. Идти за таким – честь и удовольствие. Характер не позволял Коротичу подчиняться беспрекословно, но, поворчав, он всегда выполнял все, что от него требовалось.

Отпустив его, Мал призвал к себе киевского посла, усадил с собой за стол, собственноручно зачерпнул ему настоянного на ягодах вина, заставил осушить ковш до дна, подождал, пока закусит, и спросил:

– Почему Ольга тебя прислала?

– Зачем другого, когда я дорогу знаю, – пожал плечами Ясмуд.

– А я ведь узнал тебя, воин, – признался Мал. – Сразу узнал, только не хотел виду подавать.

– Почему так?

– А я лис опытный. Наблюдал за тобой. Посматривал.

– И что высмотрел? – равнодушно спросил Ясмуд, вгрызаясь в оленью ногу.

Спокойствие давалось ему нелегко. Братская могила в теремном дворе не выходила у него из головы. Ему все время чудилось, что древлянский князь уже знает о случившемся и просто играет с ним в кошки-мышки. К тому же на душе у Ясмуда было муторно, как во взбаламученной луже, из-за необходимости лгать. Христу это явно не понравилось бы – ведь он не кривил душой даже на суде. Ясмуд же скрывал от Мала правду о страшной смерти его соплеменников. Каково будет потом смотреть ему в глаза, когда тайное станет явным?

– Ты неспокоен, – заметил Мал, хрустя капустой с брусникой. – Тебе не по себе.

– А как же иначе. – Ясмуд пожал плечами. – Я ведь тоже не забыл нашу прошлую встречу.

– Что сказала Ольга, когда узнала про Игоря?

– Что тут скажешь. Плакала.

– Но за меня все равно идет, – самодовольно произнес Мал и хлебнул из кружки.

Глаза у него были розовые, движения стали размашистые и не очень уверенные.

«А вот убью его, – подумал Ясмуд. – Возьму нож и всажу в сердце. Не отдам Ольгу. Она моя».

Он взял нож, отрезал себе ломоть от каравая и стал жевать, не отрывая взгляда от стола.

– Игорь слабый был, – заявил Мал. – А я сильный. Вот почему Ольга сватов моих приняла.

– Настолько сильный, что деревья удержал бы ногами? – спросил Ясмуд.

Он не знал, как это у него вырвалось. Но произнесенного слова не воротишь.

Мал уставился на гостя выпученными глазами. Некоторое время он глядел молча, а потом вдруг зашелся раскатистым хохотом.

– Нравишься ты мне, киянин, – сказал он, хлопнув Ясмуда по плечу. – Ты отчаянный, а я отчаянных люблю. Возьму тебя в дружину, когда женюсь. Приближу и озолочу.

– Я при Ольге состою.

– У меня тебе лучше будет. – Мал зачерпнул вина, сунул ковш Ясмуду. – Пей.

– Завтра в путь.

– Я четыре воза велел в дорогу снарядить. Будет где отоспаться.

Ясмуд хотел было отказаться, но не стал. Выхлебал предложенное вино, а потом так и пил без остановки наперегонки с Малом, пока оба не уронили головы на стол и не захрапели.

Поутру похмелье придавило Ясмуда так, что он едва в седле держался. Древляне звали его прилечь на телеге, но он крепился, отказывался. На следующий день наступило облегчение, хотя в глазах по-прежнему мутилось, голова трещала и жажда мучила. Видать, напитки у Мала были плохи, а может, отвык Ясмуд от хмеля, пока в Вышгороде молился да с княжичем играл. В городские ворота въехал он совсем разбитый, на землю не спрыгнул, а сполз и, волоча ноги, отправился докладывать княгине, что задание выполнил.

Земляная куча во дворе пропала, каменные плиты лежали на прежнем месте, и лишь двое мастеровых возились в дальнем углу. По двору бойко сновала челядь, ступая ногами прямо по могиле. Или несчастных послов перезахоронили? Вяло размышляя об этом, Ясмуд поднялся наверх и был встречен на площадке самой Ольгой, поглядывавшей вниз из-за колонны.

– Ну что? – нетерпеливо спросила она. – Все тридцать три прибыли?

– Твоя правда, княгиня, – подтвердил Ясмуд, переминаясь на месте. – Здравствуй, княгиня.

– Да-да, – рассеянно произнесла она. – Кто этот безрукий, что ими командует?

– Коротич. Дядька Мала.

– Ага, это хорошо, – сказала Ольга. – Видишь, поверили тебе. А ты сомневался.

– Сразу их примешь?

– Нет, завтра. Сперва пусть помоются с дороги в баньке. Потные, грязные…

Она красноречиво наморщила нос. Ясмуд смутился.

– Я тоже от бани не откажусь, княгиня. Позволь и мне тоже…

– Нет! – резко возразила Ольга. – Ты поезжай в Вышгород. Святослав кличет. Гонец нынче прискакал, весь в мыле. Святослав, мол, места себе не находит, дядьку требует.

– Но, княгиня…

– Так надо, Ясмуд. Поезжай. Скоро вместе вернетесь, я за вами пришлю. Обещаю.

Ясмуд хотел обидеться, но не смог. Да и права была Ольга. Лучше ему оставаться подальше, пока сватовство закончится. Непросто муку такую перенести. Это не похмелье.

– Тогда счастливо оставаться. – Ясмуд поклонился и, не сдержавшись, язвительно добавил: – Совет да любовь.

Можно было ожидать от Ольги вспышки гнева, но она лишь улыбнулась:

– Скачи, Ясмуд, скачи скорее. Сейчас твое место рядом с сыном моим.

Он уехал. Два дня провел вместе с истосковавшимся, исхудавшим и ослабшим Святославом. Вместе они построили чудной городок на берегу пруда, проложили к нему дорогу и налепили фигурок из глины: пеших, конных, разных. Когда расставили, стало так похоже на Киев, что Святослав заявил:

– Домой хочу. Надоело здесь. Поедем, дядя?

– Матушка пришлет за нами, – ответил Ясмуд.

– Когда?

– Скоро. Может, завтра.

Ни назавтра, ни в два последующих дня никто из Киева не прибыл. А на третий день, ближе к вечеру, Василиса шепнула на ходу:

– На ночь не запирайся. Как уложу княжича, приду.

– Лишнее это, – твердо заявил Ясмуд. – Не до блуда мне.

Они со Святославом только что вернулись с охоты, усталые и голодные. Жара стояла страшная. Трава на лугах совсем сгорела, хлеба в поле полегли, а листья на деревьях пожухли и висели тряпицами. Василиса носила такую тонкую рубаху, что темные соски сквозь ткань проглядывали. А косу она на голове закручивала, чтобы затылок не потел.

– Дурак, – прошипела нянька. – Что ты о себе возомнил? Так я и побежала к тебе в постель! Сказать что-то хочу. Вести у меня из Киева. Но если ты против…

– Приходи, конечно, – заторопился Ясмуд. – Я на сеновале ночую. Там не так жарко.

– И себе, что ли, заночевать? – протянула Василиса, прыснула и убежала.

А ночью и впрямь забралась по лестнице, прошуршала мышью, окликнула приглушенно:

– Эй! Ясмуд? Ты здесь?

– Здесь. – Он сел, протирая глаза. – Что ты рассказать хотела?

Василиса подобралась ближе, перебивая запах сухой травы запахом своего сильного тела.

– Один киянин мимо с товаром проезжал, – сказала она, садясь напротив Ясмуда так, что один до другого смог бы запросто рукой дотянуться. – Я на речке стирала, а он коней напоить остановился. Ну и порассказал кое-что про княгиню.

В наступившей тишине было слышно, как шмыгают вокруг мыши и верещат сверчки в саду.

– Сосватали ее? – спросил Ясмуд, приложив все силы для того, чтобы голос его прозвучал не просто ровно, а скучно.

– А ты как думаешь? – усмехнулась Василиса.

– Почем я знаю. – Он пожал плечами. – Не моя забота.

– Врешь! Ты все дни только об этом и думаешь. Сохнешь по княгине, признайся?

– Сама не знаешь, что болтаешь. – Ясмуд сплюнул в темноту и принялся укладываться, взбивая сено под головой. – Дура. Не стану больше тебя слушать.

– А ты послушай, – жарко зашептала Василиса, придвигаясь вплотную. – Чтобы знал, на кого заришься. Напрасно изводишь себя. Нет сердца у нее. А мое – вот оно.

Поймав в темноте ладонь Ясмуда, она приложила ее к своей груди. Еще немного, и он сам бы схватил ее другой рукой.

– Уйди, – проворчал он, высвободившись. – Добром прошу. Не доводи, Василиса. Скину ведь.

– Ах, скинешь? – забормотала она, отстраняясь. – Не мила тебе Василиса? Не ровня, да? Так знай же, что твоя Ольга сотворила…

Окаменев, Ясмуд понял, что услышит сейчас что-то ужасное, и не ошибся. По мере того как Василиса передавала ему новости, ему становилось все холоднее и холоднее, хотя ночь не сделалась менее душной.

Только теперь стало ясно, для чего Ольге понадобились новые сваты. Чтобы расправиться с ними, так же, как с предыдущими. Нет, этих не закопали в землю. Сожгли. И тоже живьем. Отправив их мыться, Ольга приказала заложить окна и двери бани, а потом поджечь. Сгорели все.

– И не только люди, – бубнила Василиса, призрачно белея в темноте. – Говорят, из трубы нечистая с воем вылетела. У-у-у! А княгиня твоя смеялась, будто безумная.

– Хватит, – оборвал ее Ясмуд.

– Я что, я ничего, – сказала она, чуть гнусавя, словно большая мурлыкающая кошка. – Велишь молчать, буду молчать. Велишь говорить или, допустим, раздеться…

– Раздевайся.

– Это я быстро, – пообещала Василиса, хихикая.

Кроме рубахи, на ней ничего не было. Жаркая, податливая, она дождалась, пока Ясмуд зарычит, скрипя зубами, а потом торопливо задвигалась под ним. Получая свое.

– Ты как сова ухаешь, – заметил он позже, когда они лежали на сене и, переводя дух, смотрели на звезды сквозь прорехи в кровле.

– Так сладко было-о, – пропела она. – Хорошо мне с тобой, Ясненький мой. Давай теперь всегда спать вместе.

– Нет, – сказал Ясмуд. – Только сегодня. Иди сюда.

И снова они рычали и ухали на сеновале так, что дворовые до света не спали, все томились и ворочались.

Глава XV

Любовь, земная и небесная

Никто не мог исцелить княгиню Ольгу. Походив вокруг тлеющих развалин бани, она почувствовала себя плохо и слегла. Сперва все решили, что она дымом надышалась, но дни шли, а Ольга все не вставала с ложа. Без конца бредила, перестала есть, только воду пила жадно и опять падала на подушку, лицом желтая, исхудавшая, бессильная.

Няньки с боярынями на цыпочках ходили, шепотом переговаривались, все надеялись, что проснется княгиня здоровою. Нет, не приносил сон облегчения. Что-то выкрикивала она в бреду, кому-то грозила, куда-то убегала. А наутро снова лежала пластом, не имея сил встать.

Знахарей и лекарей перебывало в тереме превеликое множество. Кто отвары давал, кто мази, кто заклятиями порчу отгонял – без толку. Через неделю даже жрецы отступились. Призвали отшельника Нила, жившего в пещере на берегу Днепра, так он переступать порог опочивальни отказался, только трясся и молитвы шептал.

– Что ты там увидал? – спросили у него.

– Смерть, – ответил он, тыча дрожащим пальцем. – Смерть там. Волосы матушке расчесывает. Кто помешает, того тоже приберет.

После этого осталось только ждать конца. Так и сделали. Стало в княжеских покоях тихо и торжественно, как в склепе. Но неожиданно за дверью раздался слабый голос Ольги.

– Позовите, – причитала она, – позовите…

Все решили, что она хочет повидать перед смертью сына, но ошиблись. Ольга требовала привести к ней Ясмуда.

Сутки минули, прежде чем он появился, покрытый потом и пылью, с безумным взором. Взял ее за тощую руку, и она сразу уснула. Через несколько часов открыла глаза, слабо улыбнулась сидящему рядом Ясмуду и попросила моченое яблочко. Заодно и свежий бублик сжевала. И с этой минуты быстро пошла на поправку.

– Слава богу, – сказал Ясмуд, когда стало ясно, что хворь отступила окончательно.

– Не бог меня с того света вытащил, – возразила Ольга. – Ты. Сколько же ты меня за руку держал? День? Ночь?

– Не помню.

Он отвел взгляд. Она окликнула:

– Ясмуд!

– А? – спросил он, не поворачивая головы.

Они сидели в саду на подвесных качелях, слегка отталкиваясь от утоптанной земли ногами. Свиристели невидимые птицы. Гридни стояли вдалеке, повернувшись спинами, как им было приказано.

– Ты меня все еще любишь? – спросила она.

Он молча кивнул.

– После всего, что я сделала? – не унималась Ольга.

Ясмуд опять кивнул.

– А как же твой Христос? Он ведь теперь на меня гневается, небось?

– Он ни на кого не гневается, княгиня. Всем грехи прощает. Для него все равны.

– Тогда почему ты меня винишь, Ясмуд? – спросила Ольга. – Христос прощает, а ты нет?

– Я всего лишь человек, – ответил он.

– Пока тебя не было, в Киев грецкие странники приходили, – сказала она. – Я их про истинную веру расспрашивала.

В ее голосе послышались торжествующие нотки.

– И что они тебе сказали? – спросил Ясмуд.

– Много всякого разного. Бог един, тут вы сходитесь. Но он не только любит, а еще и карает.

– Наверное, – неохотно согласился он.

Ольга оттолкнулась ногами сильнее, усилив раскачивание.

– Око за око, – сказала она. – Вот заповедь божья.

– Это старый завет, – возразил Ясмуд. – Христос людям новый принес. В писаниях так и говорится. Сейчас, дай припомнить… – Он немного покачался молча, а потом заговорил, как по писаному. – Все слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам иное. Говорю: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим и… и молитесь за обижающих вас.

– Но зачем? Почему?

– Ибо если мы будем любить любящих нас, то какая нам награда? Так каждый может. Дитя мать любит, мать – дитя. Природой заложено.

– А ты кого любишь? – спросила Ольга.

– Знаешь ведь, – буркнул Ясмуд. – Зачем мучаешь?

– Жестокая я. Злая. Разве не понял еще?

– Врешь, княгиня. Добрая ты.

– Я? – переспросила Ольга. – Я добрая?

Она резко вскочила, оставив Ясмуда болтаться на качелях в одиночестве. Ее глаза блестели холодным сухим блеском.

– Это ты говоришь той, которая людей заживо сжигает и в землю закапывает?

Ясмуд уперся подошвами в землю, останавливая раскачивание.

– Больно тебе, – сказал он. – Потому другим боль причинить хочешь.

– За свои грехи перед ним отвечу. – Ольга посмотрела в небо. – Не простит, и не надо. Я свой выбор сделала.

– Вместе ответим, – сказал Ясмуд, становясь рядом.

– В чем же твоя вина?

– Последних сватов я заманил.

– То моя вина, – быстро возразила Ольга. – Я тебя обманула.

– Мне все равно, – так же торопливо произнес Ясмуд. – Куда ты, туда и я. Что тебе предназначено, то и я вынесу. Так получилось. Ты мне дороже всего на свете.

– Дороже отца небесного?

– Да, – подтвердил он. – Грех, знаю. Но это правда.

– Хочешь, я тебе тоже правду скажу? – спросила Ольга.

Он не ответил, просто выжидательно посмотрел ей в глаза. Она наклонилась, сорвала ромашку, покрутила в пальцах.

– Я сильно Игоря любила, – заговорила она так тихо, что голос ее сливался с гудением пчел. – Он первым у меня был. Я девчонка совсем, а тут князь. Полюбила его без памяти. Хотела зарезать себя, когда он другую завел.

Осторожно, словно боясь спугнуть ее, Ясмуд сглотнул. Ольга смотрела не на него, а на обращенные к ним спины гридней.

– Потом уже не так было, – продолжала она. – Половину души я Святику отдала, вот и любовь к Игорю усохла вполовину. Но память осталась. Память о любви. Она здесь. – Ольга ткнула себя пальцем в грудь. – Никак не пройдет. Точно уголек тлеет. Больно мне. И знаешь, когда это боль пройдет? Когда отомщу.

– Разве ж ты не отомстила еще? – спросил Ясмуд. – Ужель мало тебе сватов погубленных? Тех двадцать, этих тридцать три. Больше полусотни набралось. Если поставить перед собой в ряд…

Он только головой покачал, представив себе такое зрелище.

– Твоя правда, Ясмуд, – сказала Ольга, беря его за руки. – Хватит мести. Хватит в прошлое глядеть. Вот справлю тризну по Игорю, и будет. Забуду, что было.

– Тризну?

– Да, – кивнула она, отпуская его ладони. – Мал сам виноват, что я так с его людьми обошлась. Не нужно было меня сватать. Как бы я пошла за убийцу своего мужа?

– Нельзя тризну, княгиня, – сказал Ясмуд. – Ты же не поедешь к древлянам?

– А вот поеду, – заявила Ольга. – Сегодня же пошлю гонца, пусть готовятся. Сладкого меду выпью над могилой сокола моего, горькими слезами окроплю. Разве не таков обычай?

– Когда ты прибудешь, до них уже слухи дойдут – и про ладью, и про баню.

– Ничего. – Она беспечно отмахнулась.

– Как же ничего? – заволновался Ясмуд. – Ведь схватят тебя. Страшной смерти предадут.

– Пусть попробуют. В версте за мной войско пойдет. Малу донесут, он и отступится… А тризна будет. – Ольга подбоченилась. – Я так желаю. Поедешь со мной на могилу Игореву?

– Да уж одну не отпущу, княгиня.

– Тогда пойдем. Покажу что-то.

Сопровождаемые безмолвными гриднями, они поднялись из сада на сторожевую башню, откуда открывался широкий обзор на излучину Днепра. Все побережье было заполнено ладьями и челнами.

– Половина войска по водам поплывет, – показала Ольга. – Другая половина на конях поскачет. Так что ни один волос с моей головы не упадет. Ну? Как тебе моя затея, Ясмуд.

– Опасно, конечно, – рассудил он. – Однако Мал себе не враг. Не начнет войну против такой силищи.

– Вот видишь, как я все уладила. Доволен теперь?

– Не мое дело судить тебя, княгиня.

– А если я опять грех совершу? – спросила Ольга тихо.

– Опять? – насторожился Ясмуд. – Какой?

– А вот такой.

Став таким образом, чтобы никто не заметил, она протянула руку и тронула его там, где только супругам можно.

Охнув, он отпрянул.

В длинных серых глазах Ольги плясали бесы и бесенята.

– Ночью приходи ко мне, – шепнула она. – Придешь?

– Увидят, – предупредил он севшим голосом.

– Тут я должна опасаться, а не ты.

С этими словами она оставила Ясмуда одного.

Голова у него шла кругом, противоречивые мысли и чувства сталкивались и переплетались, борясь друг с другом. До темноты он бродил за городскими стенами, то спускаясь к Днепру, то снова карабкаясь на кручи. Его заветная мечта была близка к исполнению. Уже сегодня он мог овладеть Ольгой и дать выход страсти, сжигавшей его изнутри. Но сердце подсказывало Ясмуду, что тем самым он предаст свою любовь. Истинную любовь, которая всегда в ладу с совестью и не заставляет душу корежиться в пламени вины.

Ольга все еще любила Игоря и мстила за его смерть страшной местью. Отдав тело Ясмуду, душой она будет не с ним. Вот и получится у них не любовь, а сплошной блуд и срам. Христос предостерегал учеников от похотливых помыслов. Не он ли призывал лучше выцарапать себе глаза, чем с вожделением смотреть на чужую жену? А что делает Ясмуд? Как же после этого считать себя христианином? Нет, никто не вправе называть себя христианином, если не выполняет заповедей Христа. В таком случае хоть весь крестами обвешайся, а толку не будет.

«Не пойду к ней, не пойду, – твердил себе Ясмуд, шагая вверх по тропе. – У меня хватит сил. Еще недавно с Василисой спал, а теперь княгиню подавай? Нет, не бывать этому!»

Но решимость была скорее внешней. В глубине души Ясмуд понимал, совершенно точно знал, что поддастся искушению. Никто не удержит его от того, чтобы прокрасться в опочивальню Ольги нынче ночью. И уж, конечно, это будет не он сам. Потому что…

– Потому что я сам себе не хозяин, – прошептал Ясмуд, опускаясь на траву.

Далеко внизу темнел Днепр с островом, похожим на длинную зеленую рыбу. По течению плыли сплавляемые кем-то бревна. Глядя на них, Ясмуд подумал, что его жизнь такая же. Плывет неизвестно куда, неизвестно зачем, подхваченный течением. Не остановиться, не повернуть назад, не встать поперек. Неведомая сила тобой управляет. Но человек – не бревно! Он должен бороться!

– Господи, не оставляй меня, – забормотал Ясмуд, позабыв все молитвы, которым научил его странник по имени Павел. – Увидь меня: вот он я, перед тобою, и душа моя открыта настежь. Не милуй меня, не надо, не об этом прошу. А пусть будет твоя воля на всю мою жизнь. Будь моим хозяином, Господи. Не справляюсь я сам, слаб очень…

Он торопливо подбирал слова – возможно, неправильные и даже корявые, но они шли от сердца, и это главное. Ясмуд понимал это, чувствовал. В какой-то момент ему почудилось, будто незримый тугой и теплый луч уперся ему в лоб между бровями, словно читая мысли в голове. Бог удостоил Ясмуда своим вниманием и услышал его молитву.

Впору бы обрадоваться, но вместе с ощущением счастья пришла тревога. Как жить дальше, чтобы Господь не отвернулся презрительно? Ведь отныне Ясмуд был весь на виду – не спрятаться, не скрыться.

Даже помыслить страшно.

Глава XVI

Поминки по князю Игорю

Первый привал сделали возле древлянского селения. Староста, потрясенный таким количеством вооруженных людей, совсем потерял голову от страха. Его спросили, как называется село, а он только разводил руками и бубнил что-то неразборчивое. Жители попрятались, зато старосту сопровождали все местные собаки, с визгом бросающиеся под ноги лошадям.

Дружинники терпеливо сидели в седлах, ожидая реакции Ольги.

– Будет село зваться Собачьим, – решила она. – Заночуем здесь. Ставьте шатер, воды наносите, вечерять собирайте.

Спешившись, она уединилась со жрецами и знахарями, которых взяла с собой в поход. Ясмуд вздохнул и отправился разводить костер. Многие дружинники уже ходили между хатами, договариваясь о ночлеге, но Ясмуд предпочитал спать под открытым небом. Ни вшей тебе, ни клопов, и воздух чистый.

С охапкой валежника на плече возвращался он в сумерках из леса, отбрыкиваясь от двух сердитых дворняжек, как вдруг увидел перед собой Ольгу.

Она отправилась в поход в мужской одежде и издали напоминала щуплого сотника или тысячника. Но сейчас она сняла шлем, и по распущенным волосам в ней сразу можно было признать женщину. Избавилась Ольга и от кольчуги, оставшись в белой рубахе, пропотевшей до желтых разводов, как у всех воинов.

Увидев ее, Ясмуд остановился. После той ночи, когда он не пришел в княжескую опочивальню, она ни разу его к себе не призвала и вообще не глядела в его сторону. Ясмуд проводил дни со Святославом, воротившимся из Вышгорода. Два или три раза они вместе представали перед Ольгой, однако общалась она исключительно с сыном, в упор не замечая Ясмуда. Но теперь она, несомненно, поджидала его. Гридни, сопровождающие ее, стояли так далеко, что их неподвижные фигуры почти сливались с серыми сумерками.

– Доброго вечера тебе, княгиня, – произнес Ясмуд, не зная, как поступить с валежником.

Не ответив, Ольга повернулась к смутным силуэтам.

– Возвращайтесь в лагерь, – распорядилась она. – Меня Ясмуд охранять станет.

– Никак нельзя, княгиня, – возразил гридень. – Места глухие, чужие. А как в засаду попадешь?

– Когда мне понадобятся твои советы, я спрошу, – холодно произнесла Ольга. – А сейчас выполняйте приказ. Чтобы и духу вашего тут не было.

Бряцая железом, гридни поспешили в сторону села.

– Видишь, до какого позора я из-за тебя дошла, – пожурила Ясмуда Ольга. – Ведь они не просто все поняли, но еще и другим расскажут.

– Но… – начал Ясмуд, еще не зная толком, что сказать.

– Да брось ты этот хворост дурацкий! – выкрикнула она в сердцах. – Уведи меня куда-нибудь.

– Куда, княгиня?

– Куда хочешь. И делай со мной, что пожелаешь. – Приблизившись, Ольга насильно сунула свою ладонь в руку растерянного Ясмуда. – Истосковалась я по мужской ласке. Долго мне еще перед тобой унижаться?

Неловко ступая одревесневшими ногами, он повел ее к опушке, с которой пришел. Собаки отстали и только провожали людей тявканьем.

Лунное сияние струилось между деревьев, словно голубоватый туман. Все казалось зыбким и таинственным. Выйдя на поляну, Ясмуд остановился. Ольга, не обращая внимания на звенящих комаров, успела избавиться от рубахи и теперь сбрасывала сапоги, чтобы стащить порты.

– Княгиня, – только и смог выдавить Ясмуд сквозь сжавшуюся гортань.

– Сейчас я тебе не княгиня, – сказала она, стоя босиком на сырой траве. – Бери меня. И молчи, молчи.

Кожа ее налилась молочным светом, она словно бы сияла в темноте. Ясмуд не помнил, как разделся, как обнял Ольгу, как припал губами к ее жадно раскрытому рту. Она стояла к нему спиной, поворачивая голову через плечо. Его руки беспрепятственно ощупывали ее всю спереди.

– Ну вот, – сказала она после третьего раза. – Теперь я головой смогу думать, а не другим местом. Спасибо, Ясмуд. Уважил.

Лучше бы она плюнула ему в лицо, чем благодарить за близость, да еще с блуждающей ухмылкой. Это было расплатой за то, что не явился на свидание.

– Опять мстишь, княгиня, – сказал он.

– Нрав такой, – беспечно отозвалась она, отбрасывая пучок травы и отряхивая ладони. – Не прощаю обид. Так и передай своему Христу.

Скрипнув зубами, Ясмуд отвернулся и стал одеваться. Когда он закончил, Ольга уже уходила, белея среди темных стволов. Если бы она не была княгиней, он бы так и отпустил ее одну. Но сейчас он не мог поступить подобным образом.

Нагнав ее, Ясмуд пошел следом, отставая на два или три шага.

– Что, – спросила она, не оборачиваясь, – не любишь больше свою княгиню?

– Люблю, – буркнул он.

– Врешь. Упала низко в твоих глазах.

– Не вру. Для меня нет тебя прекраснее.

Ольга остановилась. Подождала, пока Ясмуд подойдет вплотную, посмотрела на него искоса.

– Потерпи еще немного, ратник. Сейчас я над собой не властна. Вот помянем Игоря, тогда и о любви подумать можно. Потерпишь?

– Что хочешь вытерплю, – просто ответил он. – И сколь хочешь.

– Тогда оставь меня. И забудь все, что было.

Быстро ступая по тропинке, Ольга скрылась за бурьянами на околице. Ясмуд выждал немного и отправился спать к чужому костерку. Дружинники, сидевшие там, все шушукались о каком-то сонном зелье, но Ясмуду было не до них. Он провалился в беспамятство и очнулся, как будто его толкнули.

Первая после пробуждения мысль была короткая: Ольга.

Занимался туманный рассвет, очень похожий на тот, который остатки Игоревой дружины встретили минувшей осенью недалеко отсюда. Было зябко. Глядя на мутное солнце, Ясмуд опять подумал про Ольгу, и ему стало тепло.

Обе сотни, сопровождающие княгиню, уже собирались в путь. Позавтракали, оседлали коней, поехали дальше.

Когда поднялись на гребень, Ясмуд оглянулся и увидел остальное войско, растянувшееся по лугу двумя колоннами. С другой стороны должны были подходить дружины, приплывшие по реке. Все вместе представляли собой грозную силу. Неужели Ольга опять что-нибудь замыслила? Решила отомстить древлянам в третий раз?

Томимый плохими предчувствиями, Ясмуд пытался расспрашивать дружинников, но все они, как один, твердили, что княгиня собирается справлять тризну и ни о чем больше не помышляет. Вспомнив, что Ольгу сопровождают жрецы и знахари-ведуны, Ясмуд окончательно успокоился.

Древляне, похоже, тоже не ожидали подвоха. Князь Мал Ольгу не встретил, но отправил на место тризны десятка три бочонков с только что сваренными медовыми напитками, а также освежеванные туши быков и баранов и множество разных яств. Присланный им воевода, назвавшийся Другошем, указал точное место, где закопали Игоревы останки.

– Ты со своими людьми отдыхай пока, – сказала Ольга, белая лицом и темная глазницами. – Потом вместе мужа моего помянем. Но сперва я велю здесь могильный холм насыпать в три человеческих роста.

– Не высоко ли берешь? – усомнился Другош, которому не терпелось испить меду и закусить свежатиной.

– Люблю троицу, – пояснила она. – Все всегда троекратно стараюсь совершать.

С этими словами она бросила многозначительный взгляд в сторону Ясмуда, который смутился, покраснел и отошел от греха подальше.

Он долго бродил по округе, вспоминая тот страшный день, когда погибли все его товарищи. По ним никто тризну справлять не станет. Не по чину им такие почести. Гниют в земле, как будто их и не было.

Задумавшись, Ясмуд и не заметил, как на зеленой лужайке меж березок выросла черная насыпь.

– Какие из них? – спросила неслышно приблизившаяся Ольга.

Он показал. Она приказала эти два дерева срубить и развести из них огонь. Ясмуд размялся с секирой, потом взялся с другими бочонки катать. Почему-то возле них крутились знахари, но это обстоятельство никого не заинтересовало.

Воины – и местные, и пришлые – предвкушали пиршество и находились в приподнятом настроении, хотя старались строить скорбные мины и говорить тихими печальными голосами.

– А где же сваты княжеские? – спохватился Другош, когда уже рассаживались вокруг холма, расстелив скатерти прямо на земле.

– Они с обозом моим едут, – не моргнув глазом соврала Ольга. – Ты ведь знаешь, что я войско привела.

– Знаю, – признался древлянин. – Не понял только, для какой надобности.

– Чтобы не пришла охота затеять дурное над гостями.

– У нас гостей не обижают, – буркнул Другош.

– Вот и ладно, – кивнула Ольга. – Но войско все же не помешает.

С этими словами, подавая пример остальным, она приняла ковш и выпила за упокой души Игоря Рюриковича, Олегова сына.

Медовуху разносили знахари, разделившись на две кучки. Одни поили древлян, другие – своих соплеменников. Над кострами вращались жарящиеся туши, наполняя воздух ароматным дымом, от которого рты наполнялись слюною.

Возлияния были обильными. Гости несколько раз почтили память Игоря вставанием. Древляне тоже поднимались на ноги, но в последний раз это удалось далеко не всем. По неизвестной причине они напились быстрее и сильнее, чем остальные.

Ясмуд тоже захмелел не на шутку и решил распить с древлянами мировую. Поменялся с Другошем ковшом, влил в себя медовуху, а вскоре почувствовал, что еле ворочает языком и не способен связать двух слов. Стыдясь Ольги, он кое-как выбрался из толпы, добрел до кустов и свалился там почти что замертво.

Захрапев, он не видел, как попадали один за другим древляне, не успев дожевать угощение. Повинуясь знаку Ольги, жрецы и знахари обошли спящих, слушая их дыхание, оттягивая им веки.

– Спят, княгиня, – доложили они, сдержанно усмехаясь.

– Хорошие у вас травы, – похвалила она. – А теперь время булата пришло. Режьте их, молодцы. Всех до единого. Пускай эта земля вволю крови напьется.

Вооружившись мечами и ножами, стали дружинники обходить лежащих вповалку древлян, вспарывая им животы, перерезая горло, раскалывая черепа. Казалось, конца этому не будет никогда. Вырезали не одну сотню, превратив тризну в настоящее побоище.

Княгиня Ольга при этом не присутствовала. Сама уехала и Ясмуда велела отнести подальше, чтобы его ненароком за древлянина не приняли.

И слетались к холму стаи ворон, предчувствующих богатое угощение. Тризна продолжалась.

Глава XVII

Не мир пришла принести…

Ясмуд почти сутки провел в забвении и, очнувшись, пожалел, что не остался без памяти. Лежа в незнакомом шатре, он с ужасом слушал разговоры воинов снаружи. Выходило, что Ольга устроила пир для того, чтобы заманить доверчивых древлян в ловушку. Наваренные ими меды были отравлены сонным зельем. Вот зачем она взяла с собой в поход знахарей. И вот зачем привела сюда войско. Кровавой тризной она не ограничится. Это только начало.

Ах, боже ж ты мой!

Перебарывая сонную одурь, Ясмуд выполз из шатра и заморгал глазами, отвыкшими от дневного света. Солнце стояло высоко. Ратники точили мечи, перетягивали луки и снаряжали стрелы наконечниками. Сколько хватало глаз, повсюду высились шатры, люди и дымы костров.

– Проспался? – спросил Ясмуда веселый парень с белыми усами, похожими на полоску сметаны. – Квасу хочешь? Башка, небось, трещит?

– Где княгиня? – хрипло поинтересовался Ясмуд.

– По взгорьям скачет, поле боя осматривает. Завтра рубиться будем. Мал с дружинами уже на подходе.

– С войной, значит, идем?

– Да уж не с миром, – засмеялись вокруг. – Разобьем Мала, станем города брать. Осенью с прибытком будем.

Ничего не сказав, Ясмуд поплелся к реке. Видя, как его шатает, дружинники посмеивались, а он не огрызался. Никогда еще не было ему так плохо. Вспомнив, как братался с Другошем, он застонал и упал в воду прямо в одежде.

Через час, еще не просохший, но заметно посвежевший, хотя и мрачный, он отыскал своего Лиса, вывел из стойбища и стал навьючивать.

– Дядька! – раздалось за спиной.

Оглянувшись, Ясмуд увидел Святослава, сидящего на коне впереди Свенхильда. Высвободившись из рук воеводы, мальчик соскользнул на землю и побежал к дядьке обниматься.

– Ты как здесь? Для чего? – встревожился Ясмуд.

– Матушка повелела. Завтра битву начну, – похвастался Святослав.

– Кто придумал такое?

Ясмуд посмотрел на Свенхильда, раздвинувшего рыжую бороду в усмешке.

– Разве не знаешь обычая нашего? – Он подъехал ближе, горделиво подпирая кулаком бедро. – Князь сражение начинает, чтобы наверняка победу одержать.

– Святослав мал еще.

– Велик, – выкрикнул мальчик, вырываясь из объятий Ясмуда. – Я велик, я князь. Мне и битву заводить. А ты не перечь мне, дядька, не то прогоню.

– Я и сам могу уйти.

– Сам не можешь, – запальчиво возразил Святослав. – Ты служишь мне и матушке. Как мы скажем, так и будет.

– А ведь правду княжич говорит, – поддержал его Свенхильд.

После памятного вече он затаил злобу на Ясмуда и при каждом удобном случае старался вывести из себя, побуждая кинуться в драку или хотя бы произнести неосторожное слово. Вне всяких сомнений, воевода и Святослава настраивает против дядьки. Ясмуду стало обидно, но он заставил себя вспомнить заповеди Христовы.

– Тебе виднее, – произнес он ровным голосом.

– Завтра при мне будешь, – сказал Свенхильд. – Так княгиня распорядилась.

– При княжиче, – поправил Ясмуд.

– Поглядишь, как я Мала проткну, – похвастался Святослав. – Меня Свенхильд все утро учил копье бросать. Я теперь умею.

Можно было сказать, что боевое копье весит лишь чуток меньше, чем мальчик, но Ясмуд промолчал. Ему вообще ни с кем не хотелось разговаривать. Что-то выгорело в его душе вместе со вчерашними погребальными кострами. Он больше не мог доверять Ольге, и это угнетало его не меньше, чем необходимость участвовать в военном походе против древлян.

Может, плюнуть на все и сбежать? Надеть рубище, навесить на шею крест, взять посох и отправиться бродить по свету? Мысль показалась Ясмуду привлекательной. Однако он все еще был сильно привязан к княгине. Не хватало решимости рвать по живому.

Поэтому на следующее утро Ясмуд находился там, где ему приказали. Шлем и доспехи чистить не стал, помятый щит не выпрямил, меч не наточил. Это была чужая война, чужое сражение. Свой долг Ясмуд видел не в том, чтобы убивать древлян, а в том, чтобы оберегать Святослава. Мальчик был еще дорог ему, хотя в нем начали все явственнее проявляться жесткие черты, обязательные для правителя, – нетерпимость, гордыня, своеволие. Мало верилось, что Святослав вырастет добрым, благородным, великодушным человеком. Миром правят совсем другие люди. Одержимые желанием властвовать над другими, покорять своей воле.

Такие, как Ольга.

Неожиданно для Ясмуда она оставила его при себе, не пустив в бой, где он должен был сопровождать Святослава.

– Но разве мне не надлежит быть рядом с ним? – спросил Ясмуд, глядя на передовой отряд.

– О нем позаботятся Свенхильд и его ратники, – сказала Ольга.

Они находились на холме, с которого открывался вид на местность, которой было суждено стать полем битвы. Примерно посередине протянулась неглубокая лощина, поросшая кустарником. Справа шло редколесье, позволявшее воинам укрываться за деревьями. Слева начинался пологий уклон к реке.

Ночью там были вырыты длинные ямы, а земля вынесена плащами и мешками, чтобы враг не приметил раньше времени. В ямах прятались две сотни лучших лучников, скрывающихся под ветками. По замыслу Свенхильда они должны были вступить в сражение, когда Мал бросит сюда передовой отряд, рассчитывая прорваться к холму, захватить в плен княгиню и одержать таким образом быструю и бескровную победу.

Святослава посадили на могучего белого жеребца, в сравнении с которым он выглядел совсем маленьким. Княжич был в шлеме и коротком пурпурном плаще, не стесняющем движений. С трех сторон его окружали дружинники, задачей которых было выставить щиты, если древляне начнут пускать стрелы. Свенхильд держался рядом и чуть позади. Остальные воеводы находились по краям, обозначая свое местонахождение знаменами, провисшими в безветренном теплом воздухе.

– Свенхильд велел, чтобы я был с ним, – сказал Ясмуд.

Ольга посмотрела на него из-под круглого шлема со стрелой, прикрывающей нос.

– Здесь я распоряжаюсь, – напомнила она. – Прикажу, не будет Свенхильда. Тебя над всеми войсками поставлю, хочешь?

– Я уже говорил, – пробормотал Ясмуд и добавил с внезапной тоской: – Отправь меня в бой. Там мое место.

Разговаривая, они оба смотрели, как маленький передовой отряд во главе со Святославом медленно движется в сторону шеренг, темнеющих на другом краю поля.

– Погибнуть хочешь? – зло спросила Ольга. – Так я тебе ненавистна? Не надейся, не дам. Будешь служить мне, покуда не опостылеешь. И любить будешь.

«Я и так люблю, – со вздохом подумал Ясмуд. – Но не той любовью, от которой светло и радостно».

– Душно нынче, – сказал он. – Мало кто из раненых выживет.

– Они ратники, – отрезала Ольга. – Их дело за отчизну сражаться и умирать.

Далеко впереди ряды древлян раздвинулись, освобождая проход коннице. Свенхильд наклонился к Святославу и что-то произнес, выставив по локоть руку в боевой рукавице. Дружинник подал маленькому князю копье.

Ощетинившаяся вражеская конница медленно покатилась вперед. Святослав отклонился назад, занося копье. Должно быть, ему казалось, что враги приближаются очень-очень быстро. Не примерившись как следует, мальчик бросил копье. Пролетев над головой белого коня, оно воткнулось в землю совсем рядом, заставив шарахнуться лошадь одного из дружинников с щитом.

Свенхильд привстал на стременах, вскинув меч над головой и издав боевой клич. Его собственная конница вырвалась из рощи, устремившись наперерез головному отряду древлян. Невредимый Святослав уже скакал к шатру матери, сопровождаемый двумя озирающимися дружинниками.

– Я разобью Мала, – произнесла Ольга уверенно. – Он думает, что еще живой, но он уже труп смердящий. Знаешь, когда он сдох? Когда испугался. А испугался, когда понял, что я от мести не откажусь.

Вражеская конница, сперва понемногу, а потом все сильнее и сильнее, стала отклоняться в сторону, избегая прямого столкновения со всадниками русов. Тем самым древляне подставились под сокрушительный удар сбоку. До ушей Ясмуда донесся характерный скрежет и лязг. Два войска, смешавшись, рубили друг друга, кололи копьями и теснили щитами. Округу наполнило пронзительное ржание, похожее на детский плач.

Ольга отвела взгляд, чтобы посмотреть на Ясмуда.

– Победа достанется нам малой кровью, – сказала она. – Потому что я пролила достаточно крови вражеской. Что, ты и теперь осуждаешь меня? Жестокая я, да?

Он промолчал, не найдя, что ответить. По-своему Ольга была права. Она не о себе думала, а обо всем княжестве. Мал рассчитывал сломить ее, подчинить себе. Теперь его войско дрогнуло и было готово обратиться в бегство. Это чувствовалось по прогнувшимся шеренгам, по наклонам копий и неровным линиям щитов. Конница древлян уже была рассеяна по полю – воины думали не о битве, а о том, как уцелеть.

– Матушка! – закричал прискакавший Святослав. – Видела, как я впереди всех мчался? И нисколько не боялся, ни капельки.

Он легко соскочил с коня и, пробежав мимо Ясмуда, бросился в объятия матери. Она отстранила его, держа за плечи, и серьезно произнесла, глядя в глаза:

– Ты настоящий воин, Святослав. Отец гордится тобой.

– Разве он меня видит?

– Конечно. Он там.

Ольга торжественно указала на небо. Ясмуд проследил за ее жестом и снова посмотрел на поле битвы. Киевские дружинники уже устремились вперед, включая лучников, которые выбрались из засады и пускали стрелы на бегу. Древляне спешно пятились. Еще немного, и побегут по-настоящему.

Ясмуд повернулся к Ольге и увидел, что она смотрит на него.

– Слава тебе, княгиня, – громко молвил он. – Ты опять одержала победу.

И поклонился.

Глава XVIII

Мечом и огнем

Поход Ольги продолжался, наводя ужас на жителей земли древлянской. Пылали хаты, рыдали семьи над убитыми кормильцами, вешались изнасилованные гуртом девки. Поля вытаптывались, скот угонялся, отнятое добро грузилось на возы с бортами в человеческий рост.

Победители всегда вели себя одинаково. Грабили. Жгли. Сеяли смерть и разрушения. Ради этого и воевало большинство ратников. Осознание своего превосходства и безнаказанности кружило головы. Привычка убивать делала сердца бесчувственными.

Для того чтобы держать войска в повиновении, приходилось иногда наказывать тех, кто бесчинствовал пуще прочих. То здесь, то там рубили головы отпетым мародерам, что позволяло на какое-то время утихомирить остальных дружинников. Но всякий раз это длилось не слишком долго.

Порядок устанавливался лишь в тех случаях, когда противник оказывал сопротивление, ведя оборону то во Вруче, то в Житомире. Но грады быстро падали, потому что защищало их в основном ополчение, а не опытные воины.

Войско Мала частично разбежалось, частично ушло грабить чужие земли, а полторы тысячи засели в Коростене. Вождя с ними больше не было. Мала удушили свои же воеводы, надеясь тем самым умилостивить Ольгу. Это не помогло. Ничто не могло остановить продвижение ее войск, которые, подобно водам, вышедшим из берегов, гуляли по древлянской земле.

Когда все города пали и остался последний – Коростень, – княгиня прибыла под его стены собственной персоной. Святослава давно отправили в Киев, где он находился на попечении нянек и дядьки. Правда, Ясмуд присоединился к мальчику чуть позже. Прежде чем отпустить его от себя, Ольга провела с ним три почти бессонные ночи. Никогда раньше не была она столь ненасытной в любви. Таковой ее сделала постоянная необходимость применять силу и проливать кровь. Она была как рысь во время течки. Кусалась и царапалась, а потом томно завывала и теряла голову от страсти.

Ясмуд весь истончал и, казалось, вот-вот начнет качаться от малейшего ветерка, но, как ни странно, сила его только прибывала. Словно отрок, не успевший насладиться женскими прелестями, он был пылок и неутомим в любви. Мог почти не спать до утра, подкрепляясь сметаной, творогом и медом. Хмельного больше не пил ни капли, решил, что взрослому мужчине не подобает дурманить себя – от этого он становится неразумным, как дитя. Ольгу ласкал то нежно, лишний раз дохнуть на нее боясь, то тискал, как медведь, доводя до жалобных стонов. И успел полюбить ее еще сильнее, чем прежде, хотя такое казалось невозможным.

На исходе последней ночи, когда в ближнем селении подали голоса петухи, Ольга сказала Ясмуду:

– Плохо мне будет без тебя. Прикипела к тебе душой, приросла кожей. Но не могу оставить при себе. За Святослава опасаюсь. Он единственный мой наследник. Другого не будет уже. – И спросила неожиданно: – Стара я, Ясмуд, признайся? Заметно, что увядаю?

– Для меня моложе нет, Ольгушка, – признался он. – И краше нет.

– Ты говоришь, чтобы приятное мне сделать, – сказала она, потому что очень уж хотелось ей слушать подобные признания.

Ясмуд, приняв ее кокетство за чистую монету, стал горячо настаивать на своем. Некоторое время она слушала, затаенно улыбаясь, а потом вдруг помрачнела.

– Я уже говорила, что никогда не стану твоею женою? – внезапно спросила она.

– Много раз, – подтвердил Ясмуд. Его настроение тоже изменилось.

– И деток у нас не будет, – продолжала Ольга, и в ее голосе сквозило раздражение.

– Не будет, – вздохнул он.

– Тогда зачем мы вместе? Для блуда?

– Для любви, – поправил Ясмуд осторожно.

Она села на расстеленной шкуре, не стыдясь своей зрелой наготы.

– Нельзя мне любить, – с тоской произнесла она. – Я княгиня, за Русь в ответе. Дам слабину, все пойдет прахом.

– Почему? – искренне удивился он.

– Разве ты не понимаешь? Любовь делает сердце мягким, как воск. А мне твердое требуется. Кремень. – Она показала крепко сжатый кулак. – Только так править можно.

– А ты добром пробуй. Лаской.

– Ла-аской? – протянула она и засмеялась отрывистым недобрым смехом, от которого затряслись ее груди. – Вот дадут тебе стадо пасти, так разве ж ты с ним без батога сладишь? И овчарки нужны злые, и загоны, и ограды колючие. Так и народ. Одни – овцы, другие – коровы, третьи козами по горам скачут. Все разные, но всем сила нужна, иначе не станут слушаться.

– А если отпустить их с миром? – предположил Ясмуд. – Пусть живут как хотят, без батогов и загонов.

– Так их волки тотчас задерут, – опять засмеялась Ольга. – Они в пропасти провалятся, в болотах потонут. Или их другие пастухи к рукам приберут, и тогда опять то же самое, что и прежде. Кнут и дубина. А в конце – нож мясницкий.

Она была права. Сто раз, тысячу раз права. И, согласившись с этим, постиг Ясмуд другое – то, чего раньше не разумел. Вера не для того нужна, чтобы Бога задабривать или милости у него выпрашивать. Вера нужна, чтобы не пропасть. Без нее нет никакого смысла в существовании. Живешь-живешь, а потом подыхаешь, вот и весь сказ. Но с верой все иначе. Христос нам путь к свету указал. Соблюдая его заповеди, не просто мычишь, жуешь и блеешь. У тебя наиважнейшее дело появляется. Бог мир сотворил, а ты этот мир лучше делаешь, добрее и краше. Разве не в том предназначение человека?

Стал делиться своими мыслями Ясмуд, но, видать, слишком туманно и путано у него получалось, потому что Ольга, послушав немного, отмахнулась:

– Хватит, Ясмуд. Не хочу даже думать. С такими идеями победу не одержать. Не нужен мне Христос. Мешает только.

– Да как же…

– Молчи. – Она приникла к нему, закрывая его рот ладонью. – Просто люби меня. Для меня это важнее.

Он уехал огорченный – и предстоящей разлукой, и упрямством, с которым Ольга отрицала Христа. Не повезло ей с Ясмудом. Не умел он, как Павел, сердца зажигать божьим словом. Косноязыким уродился. Как до людей истину донести, если даже любимая женщина слушать отказывается?

Ольге тоже было не весело. Оставшись одна, она думала о своей доле и жалела себя. Уж очень тяжел оказался венец княжеский, да только сбросить нельзя. Потерявшие власть своей смертью не умирают, слишком много у них врагов. А ведь Ольге нужно было не только сына сберечь, но и Русь. Некогда о спасении собственной души думать. Многие тысячи чужих душ зависели от княгини Ольги.

Воеводы предложили ей обойти Коростень, она отказалась.

– Будем брать сей град, – сказала княгиня. – Он как язва. Если не вырезать, бросить так, загноится и все вокруг отравит.

– Но, княгиня, – попытался возразить Свенхильд, – мы у стен этих тысячи ратников положим, а зачем нам Коростень?

– В городе засели те, кто в смерти Игоря повинен и мести твоей боится, княгиня, – поддержал его Ярополк. – Просто так они оружие не сложат, будут биться до последнего.

– Дорого заплатим за победу, – подал голос Бердан.

– Давайте обложим Коростень со всех сторон и будем держать в засаде, пока голод или мор не начнется, – предложил Мстислав. – Тогда сами ворота откроют.

Ольга подумала о том, что не сможет вернуться в Киев к Ясмуду и Святославу, пока не покорит столицу древлянскую.

– Нет, – заявила она. – Я сказала, что мы будем брать Коростень, и мы его возьмем.

Воеводы зашевелились, закрутили головами так, что пламя светильников заколебалось, разгоняя мохнатые тени по покрывалам шатра.

– Не все так просто, княгиня, – вздохнул Свенхильд. – Сейчас я тебе покажу. – Он развернул на столе большой свиток. – Здесь сама крепость изображена и укрепления вокруг. Это река Уж, видишь? А тут, на правом берегу, Коростень стоит на скале гранитной…

– Шестьдесят локтей в высоту, между прочим, – уточнил Мстислав хмуро.

Ольга склонилась над свитком, который придерживал за края Свенхильд, и перстней на его пальцах было не меньше, чем шрамов. Много крепостей взял он на своем веку и хорошо представлял себе, какие трудности ожидают осаждающих Коростень.

– Еще и стены, – заметил он.

– Я вижу, что город не так уж велик, – произнесла Ольга упрямо.

– Смотри, княгиня, – вмешался Бердан, водя выпуклым желтым ногтем по карте. – Тут тройная линия валов и рвов проходит. Каждый новый вал выше прежнего, а все рвы глубиной в пятнадцать локтей.

– Откуда тебе это известно, Бердан? Ты что же, мерки снимал?

– Мы ночью пластунов на укрепления посылали, – пояснил Ярополк, и в его голосе послышался упрек. – Из пяти только двое воротились. Остальных стрелами проткнули. Древляне факелы на шум бросают, не шибко спрячешься.

– Факелы бросают, – повторила Ольга.

В ее мозгу зародилась какая-то смутная, еще не облеченная в слова мысль. Она нахмурилась, словно голоса воевод мешали ей думать.

А они все шумели и шумели, перебивая друг друга. Показывали на рисунке, как прикрывает город река с притоками и болотами. Пугали сторожевой башней на скале и Змиевыми валами, протянувшимися сзади.

– Тут можно половину дружин потерять, если не больше, – заключил Свенхильд, переглядываясь с воеводами, которые важно кивали. – Нельзя идти на приступ, княгиня. Стоять надо.

– Сколько? – отрывисто спросила Ольга. – Полгода? Год? Два?

Воеводы снова обменялись быстрыми взглядами.

– Время покажет, – высказал общее мнение Свенхильд. – До зимы подождем, а когда воды льдом прихватит…

– Станем весны ждать, – закончила Ольга, презрительно кривя губы. – А думал ты, во сколько осада казне обойдется? Чем кормить такую ораву станем? Как обогревать?

– В окрестных селениях… – начал было Мстислав, кашлянув в кулак.

Княгиня его перебила:

– В окрестных селениях ваши молодцы прогулялись, там теперь шаром покати. Что сразу не отобрали, то в земле схоронено. А избы на дрова разбирать не позволю, там бабы и дети малые.

– Снарядим отряды лосей бить и лес валить, – не сдавался Бердан.

– Это сколько же человек понадобится? Да и зверь разбежится, попрячется. Нет, не годится такая затея.

– Тогда, может быть, ты, княгиня, подскажешь? – вкрадчиво заговорил Ярополк. – Вразуми нас, глупых, как крепостной град взять и войско не утратить. – Он шутовски поклонился. – У тебя, чай, опыта поболе нашего. Ты, небось, городов немало взяла, только нам сие не ведомо.

На протяжении этой язвительной речи Ольга пристально смотрела на зарвавшегося воеводу. Под конец он слегка побледнел, сообразив, что перегнул палку, но брать слова назад было поздно.

– Насмешил, – сказала она, когда Ярополк закончил. – Может, назначить тебя своим скоморохом?

Он вздрогнул, на его скулах расцвели неровные красные пятна.

– Как смеешь ты, княгиня…

– Нет! – вскричала Ольга голосом резким и страшным. – Это ты как смеешь, червь, голову в моем присутствии поднимать? Забыл, как после вече в ногах у меня валялся? А вот заберу сейчас назад свое прощение. Никто не смеет над владычицей киевской насмехаться!

Теперь уже все лицо Ярополка было бурачного цвета, и только нос побелел, как отмороженный. Он шевелил губами, издавая невнятные звуки, словно подавился костью, мешающей ему говорить.

– Погорячился наш собрат, – вступился за него Бердан. – Не гневайся, княгиня. От имени всех прошу.

– Пусть сам за себя просит, – тут же отрекся от провинившегося Свенхильд и принялся деловито скручивать свиток.

Он был не только самым опытным воеводою, но и обладал навыками, позволяющими неизменно держаться возле престола. Сейчас, пока Ольга одерживала одну победу за другой, ее сила и власть возрастали с каждым днем. Свенхильд не собирался с ней тягаться и ясно давал это понять.

Бердан сообразил, что может навлечь гнев и на свою голову тоже, и осторожно отступил назад, оставляя Ярополка одного с глазу на глаз с Ольгой. Мстислав вообще прикрыл глаза, будто задремал и ничего не ведал о происходящем.

Некоторое время в шатре стояла тишина, только Свенхильд все шуршал свитком да факелы трещали на подставках. Ярополк, страдая, выдавил из себя:

– Виноват, княгиня. Лишнее себе позволил. Как повелишь, так и сделаю. Прости наглеца. Лучше бы я язык себе откусил, чем болтать глупости.

Выдержав значительную паузу, Ольга спросила:

– Как думаете, мужи, если птиц из клеток выпустить, куда они полетят?

– Птицы? – переспросил Бердан, сделавшись похожим на юродивого.

– Какие птицы? – не удержался от вопроса Ярополк, еще не успевший приобрести обычный цвет лица.

– Голуби, – сказала Ольга, кусая губу. – Воробьи. Вернутся они домой, если их отпустить?

– Должны, – ответил Свенхильд, впившись в княгиню испытующим взглядом. – Что ты задумала?

Вместо того чтобы ответить, Ольга указала пальцем на Ярополка.

– Завтра с утра поедешь в Коростень на переговоры. Спросишь древлян: «До чего вы хотите досидеться? Все города ваши сдались, согласились платить дань и спокойно возделывают нивы. А вы что, хотите голодной смертью умереть?»

– Они скажут, что и рады бы платить, да боятся твоей расправы за Игоря, – предположил Бердан.

– Тогда ответишь так, – продолжала Ольга, обращаясь к притихшему Ярополку. – Княгиня, мол, уже отомстила за мужа три раза, и ей довольно. В четвертый раз мстить не станет, а возьмет дань и, помирившись, вернется к себе.

– Древляне спросят, какова будет дань, – напомнил Ярополк.

– Называй, что хочешь, но не много. Княгиня, мол, разорять Коростень не собирается. Мехов и медов ей не надобно.

– Что же надобно?

– Пусть дадут от каждого двора по шесть птиц, – решила Ольга. – По три голубя и три воробья. Не стану на древлян тяжкую дань возлагать, с них уже хватит.

– Удивятся они, – тихо произнес Свенхильд, – а удивившись, задумаются, все ли тут чисто.

– Чтобы не задумывались, нужно сказать, что я птиц собираюсь в жертву принести. Жрецы меня надоумили. Головой маюсь. Птичья кровь якобы головную болезнь снимает.

– И что потом? – спросили Мстислав и Ярополк одновременно.

– А потом все просто, – усмехнулась Ольга. – Древляне обрадуются, что легко отделались. Пришлют птиц с поклонами, отойдут и опять за воротами затворятся.

– А мы?

– Вы еще не поняли? – спросил Свенхильд и посмотрел на Ольгу с непритворным восхищением. – Умна ты, княгиня, и хитра к тому же. Если до этого дня оставались в моей душе сомнения, то теперь их больше нет. – Он поклонился, приложив руку к сердцу. – Великая честь тебе служить.

– И что птицы? – тревожно поинтересовался Бердан с таким выражением лица, какое бывает у человека, заподозрившего, что от него что-то скрывают.

– Сама объяснишь или мне позволишь? – обратился Свенхильд к Ольге.

Она кивнула:

– Объясняй, раз отгадал мой замысел.

– Воробьев и голубей раздадим воинам, – сказал Свенхильд. – Пусть привяжут к лапам каждого трут…

– И серу, – подсказала Ольга. – Горючие порошки будут в тряпицы замотаны. Останется поджечь и…

– Поджечь и отпустить, – перебил ее воевода, которому не терпелось блеснуть сообразительностью. – Птицы по домам полетят, в гнезда свои. Голуби в голубятни и клети, воробьи под стрехи соломенные.

– И все вспыхнет! – всплеснул руками Бердан, и его глаза засверкали, как будто отражая невидимое остальным пламя. – Хаты, сараи, хлева.

– Не будет ни одного двора, чтобы не занялся, – восхитился Ярополк.

– Такой пожар не погасишь, – добавил Мстислав.

– Как думаете, долго после этого Коростень продержится? – поинтересовалась Ольга.

Воеводы заулыбались, качая головами.

Подчиняясь внезапному порыву, Ярополк упал перед княгиней на одно колено.

– Я раб твой на веки вечные. Всегда готов служить тебе верой и правдой!

– А до этого не был готов? – усмехнулась Ольга.

Мужчины сдержанно засмеялись. Ярополк вскочил на ноги и попросил:

– Позволь мне первому на приступ идти.

Она кивнула и сказала:

– Старейшин Коростеня сожжешь заживо. Они на казнь Игоря глядели. Так пусть теперь у них глаза полопаются.

Ольга отвернулась. Никто не должен был видеть в этот момент ее лицо.

Глава XIX

Бразды правления

Долго еще вспоминали тот день жители Коростеня. Он стал для них по-настоящему черным – из-за дыма, застившего небо. Горящие птицы, появившиеся над городом, представляли собой незабываемое, потрясающее воображение зрелище. Издали их можно было принять за искры, летящие от чудовищного костра. Они метались над городом, падали на крыши, забивались в гнезда и голубятни, и все, к чему они прикасались, занималось огнем. Никто и опомниться не успел, как все вокруг уже пылало, гудело, трещало, искрилось и дымилось.

Заливать водой или разбирать горящие строения было бесполезно. Никаких колодцев и запасов дождевой воды не хватило бы на то, чтобы погасить огонь, вспыхивающий там и сям, перекидывающийся из двора во двор. Пламя прыгало по крышам, прокрадывалось сквозь щели по сухой траве, разносилось ветром и с жадным хрустом пожирало плетни, срубы и частоколы.

Простых людей, бегущих из Коростеня, хватали и тут же делили между собой дружинники Ольги. Мужей, защищавших жен, убивали на месте, а смирных запирали в рабские колодки.

Молодых баб раскладывали где попало, и никому не было дела до их воплей. Среди грязных, окровавленных, перепачканных взрослых бегали дети в поисках родителей. Ревела скотина, скулили собаки, гоготали ратники, упивающиеся своей силой.

Вместо прежних старост, сожженных гурьбой в овине, Ольга поставила новых и назначила им дань вдвое больше прежней. Староста, посмевший спросить, чем же смогут платить погорельцы, был обезглавлен, а остальные предпочли помалкивать. По две куньих шкурки – значит, по две. По десять беличьих шкурок – так по десять. Бортевой мед? Пшеница? Лыко? Яйца? Все будет, только пощадите.

Кияне снизошли, проявили милосердие. Правда, прежде чем допустить погорельцев в сожженный Коростень, победители похозяйничали, снаряжая в Киев воз за возом с уцелевшим добром. Княжеская казна пополнилась бесформенными золотыми и серебряными слитками из сплавившихся в огне монет и украшений. Но своим главным приобретением Ольга считала образ грозной и непобедимой воительницы. Киевляне встретили ее восторженным ревом, многие падали на колени, когда она проезжала мимо, и целовали отпечатки конских копыт.

Народ, возлюбивший Ольгу, превозносил ее за умение побеждать врагов не только силой, но умом и хитростью. Княгиня могла переговорить любого, запутав его в словесной паутине, заморочив голову, отведя глаза от главного. В ней было что-то колдовское, не поддающееся разумению. Иначе как бы ей удавалось превосходить умом всех мужей, с которыми она имела дело?

Это потрясало воображение людей. Они восхищались своей княгиней до такой степени, что не просто прощали ей жестокость, а оправдывали ее. Ольга была для них светочем, надеждой, опорой.

Сколько князей до нее сражались с древлянами, то одерживая победу, то отступаясь? И только одной Ольге удалось не только разгромить соседей, но и полностью подчинить их себе.

Обособленность древлян осталась в прошлом. Теперь они даже не помышляли о том, чтобы оказывать сопротивление. Им запретили иметь дружины численностью свыше ста человек, все приграничные укрепления были снесены.

Пройдясь с войском по древлянской земле, Ольга подавила последние очаги сопротивления и повсюду назначила свои уставы и уроки, то есть размеры дани на многие годы вперед. Повсюду, где она задерживалась, оставались так называемые становища, где сидели наместники, собирающие дань. Кроме того, Ольга выбирала и определяла места княжеской охоты, куда не смели соваться посторонние.

Вполне довольная результатами своего похода, она перезимовала в Киеве со Святославом, а потом отправилась на север, чтобы укрепить свою власть над Новгородом и Псковом.

Отъезд был омрачен ссорой с сыном. Узнав, что мать собирается в новый поход, он несколько дней дулся, избегая любых встреч и разговоров. А накануне ее отъезда неожиданно объявился в покоях. Личико его было упрямым, глаза смотрели колюче и сердито. Отметив это про себя, Ольга решила держаться холодно.

– Посиди там. – Она указала на кресло, поставленное для гостей. – Сейчас закончу.

То время, пока она дочитывала какую-то грамоту с сургучной печатью, показалось Святославу вечностью. Ему казалось унизительным сидеть и ждать, пока на него обратят внимание.

– Я князь! – объявил он звонко и сполз с кресла, в котором ноги не доставали до пола.

– Да? – спросила Ольга, неспешно откладывая грамоту и поднимая взор. – И что? А я княгиня. И твоя мать к тому же.

– Сперва ты Киев у меня забрала, – выпалил Святослав с ненавистью. – А теперь в Новгород метишь. Не пущу. Это мой город. Я князь Новгородский.

– Соплив ты пока для князя.

– Да как смеешь ты, баба, против мужской воли идти?

Святослав не успел заметить, как мать оказалась рядом с занесенной рукой. Шлеп! Его щеку обожгла увесистая оплеуха. Шлеп! Голова мальчика качнулась в противоположную сторону.

– Еще? – спросила Ольга. – Добавки хочешь?

Святослав попятился, глядя на нее, как звереныш, загнанный в угол: цапнуть страшно, но зубки на всякий случай оскалены.

– Не смей меня бить! – прошипел он.

– Пока не буду, – спокойно сказала Ольга, собрав руки под вздымающейся грудью. – Если не заслужишь.

Бросив на нее еще один затравленный взгляд, Святослав направился к выходу.

– Стой, – прозвучал материнский голос.

Как будто бич хлестнул за спиной. Мальчик замер в неустойчивом равновесии. Наконец поставил поднятую ногу на пол и озирнулся.

– Прежде чем уйдешь, я тебе вопрос задам, – сказала Ольга. – А ты ответишь.

Святослав повернулся к ней лицом. Пальцы его рук, заведенных за спину, сплетались и расплетались. Стоял набычившись, зыркая из-под насупленных бровей.

– Чего тебе? – спросил он с вызовом.

– Неправильно со мной разговариваешь, – бесстрастно заметила Ольга. – Следует спросить: чего желаешь, матушка?

Святослав поджал губы, но, стоило матери шагнуть вперед, выдавил из себя:

– Чего тебе надобно, матушка?

– Мне надобно прояснить одну вещь, сын мой. – Ольга присела, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Кто учит тебя непокорство проявлять? Кто настраивает тебя против меня?

– Никто, – буркнул Святослав, не вынимая рук из-за спины.

– Скажи добром. Мы ведь родные с тобой, одна кровь. А тот, кто тебя подзуживает, хочет нас рассорить для своей выгоды.

– Никто меня не подзуживает, – упрямился мальчик.

На его остром личике появилось торжествующее выражение. Он смекнул, что своим упорством может безнаказанно досаждать матери, и пользовался случаем. Ольга тоже это поняла и медленно поднялась.

– Ладно, – молвила она. – Не хочешь говорить, не надо. Я у Ясмуда спрошу.

– Твой Ясмуд глуп, – сказал Святослав. – Надоел мне. Хватит его привечать. Гони его.

Каплевидные глаза Ольги превратились в две узкие щели.

– И тут ты не со своего голоса поешь. Кто-то учит.

– Я сам себе указ. Я – князь. – Сын ударил себя кулаком в грудь. – Ты состаришься, и я на престол сяду. Поглядим тогда.

Выпроводив его, Ольга кликнула к себе Ясмуда. Запыхавшийся, он явился почти сразу, пряча перепачканные руки.

– Что там у тебя? – раздраженно спросила она.

– Не успел отмыть, – пояснил он смущенно.

– Это я вижу. Почему пальцы черные?

– Чернила делал, княгиня. Евангелия переписываю.

– Зачем они тебе, раз уже есть? – не унималась Ольга, не успевшая остыть после спора с сыном.

– Чтобы другие тоже прочли, – ответил Ясмуд, улыбаясь светло и просто.

– Другого занятия не нашел?

– Нет, княгиня.

Он редко звал ее по имени, хотя ночевал в Ольгиных покоях как минимум раз в неделю. Странное дело, но это их не сближало. Напротив, ей казалось, что Ясмуд отдаляется все больше. Куда-то туда, откуда все ее государственные дела представлялись нелепыми и смешными. Ее это сердило и немного пугало.

Все чаще задумывалась Ольга над тем, что с ней будет, если учение Христа истинно. Прежде все было просто и ясно. После смерти она опять станет княгиней в далеких краях, куда нет ходу при жизни. Там будет все то же: борьба за престол, войны с соседями, победы и поражения. Но мысль о Страшном суде, через который пройдут все в свой черед, не давал Ольге покоя. Услышав про то, как мертвые восстанут, чтобы получить воздаяние за свои плохие и добрые дела, она сердцем почуяла, что это правда. Возможно, она всегда предполагала нечто в таком роде, но гнала от себя догадки, чтобы ожидание будущей расплаты не отравляло нынешнюю жизнь. После разговоров с Ясмудом это сделалось невозможным.

– Княги-иня, – передразнила она. – Все о любви божьей толкуешь, а от самого слова ласкового не дождешься.

– Твоя правда, Ольга, – потупился Ясмуд.

– Почему не Ольгонька? – спросила она нервно.

Он покачал головой:

– Боюсь привыкнуть. Ляпну при посторонних, сраму не оберешься.

– Думаешь, дворня ничего не видит, не слышит?

– Пока мы приличия соблюдаем, они тоже помалкивать станут, – сказал Ясмуд.

– Приличия, – повторила Ольга в сердцах. – Надоело! Все надоело. Одна за все в ответе, остальные только промаха моего ждут. А тут еще Святослав…

– Что с ним?

– Совсем от рук отбился. Язык распускает. Ты совсем воспитание забросил. Дядька называется.

– Перестал признавать меня Святослав, – согласился Ясмуд. – Все больше со Свенхильдом и его сыновьями время проводит. Одногодки. Я ему больше не указ. Отозвала бы ты меня от него, княгиня. Так нам обоим лучше будет.

– Отозвать? – Ольга бросила на него зоркий ястребиный взгляд. – Ладно, будь по-твоему. При мне останешься.

– При тебе?

– Не бойся, не для любовных утех. Помогать станешь в делах государственных. Советником тебя назначу.

– Какой из меня советник, – замялся Ясмуд. – Божьему человеку – божье, кесарю – кесарево.

– Кесарь – это кто? – осведомилась Ольга.

– Правитель, навроде царя татарского.

– Опять, небось, слова Христа повторяешь?

– Как же не повторять, когда вся мудрость в них сокрыта.

– Значит, ты у нас шибко мудрый теперь, – прищурилась она. – Вот и подсказывай мне, темной. Садись. Сядь, говорю!

Повинуясь нетерпеливому взмаху Ольгиной руки, Ясмуд занял место за столом. Она села напротив, превратившись в темный силуэт на фоне цветного витража, просвечиваемого насквозь солнечными лучами.

– Что будем с новгородскими землями делать? – спросила она, упершись руками в стол. – Идти мне дальше на север или лучше не переправляться через Лугу[18]?

– Нашла кого спрашивать, княгиня, – пробормотал Ясмуд, качая головой. – Я там не был ни разу.

– Карту погляди.

Ольга придвинула к нему старинный пергамент с истрепавшимися краями. Не прикоснувшись к нему, он опять покачал головой:

– Не смыслю ничего в картах, княгиня.

– Вот, гляди… – Порывисто поднявшись с кресла, Ольга обошла стол и принялась водить пальцем по нарисованным линиям, объясняя: – Это реки, видишь? Здесь леса кудрявятся. Тут поселения. Здесь мои погосты. Туда емцы и вирники[19] собранную дань свозят. Они вооружены, как водится, но мало их. Хочу на месте погостов крепостицы и острожки поставить с дружинниками.

– Ставь, конечно, – согласился Ясмуд.

– Тогда им придется огороды копать, скот разводить, охотиться, рыболовствовать.

– Пусть занимаются. Дело нужное.

– Им местные не позволят, – возразила Ольга. – На чужое зарятся, скажут. Убивать станут.

– Как же быть? – Ясмуд обернулся к ней и поднял взгляд.

– Ты мне скажи.

– Не знаю я, княгиня.

– Не знает он. – Ольга вздохнула. – А я, по-твоему, знаю?

– По-моему, да, – сказал Ясмуд. – Я вижу, тебе привычно с делами государственными управляться. И народам под тобой не так тяжко, как под другими правителями.

– Стараюсь не разорять их данью. Иначе как платить станут? Да и воевать не спешу. Бабье сердце у меня. И жалость бабья.

Сделав это признание, Ольга смутилась и хотела отойти, но Ясмуд не позволил, удержал за руку.

– Если бы можно было всегда так, чтобы не воевать, – произнес он.

– Я и сама хотела бы, – призналась она. – Да не получается. Не я войной на Новгород пойду, так он на нас обрушится.

– А ты попробуй, – тихо сказал Ясмуд.

– Что попробовать? – не поняла Ольга.

– Не ходи на новгородцев. Они и так платят. Оставь все как есть.

– Как есть, говоришь?

– Да, княгиня.

– Хорошо, – неожиданно сказала Ольга, возвращаясь на место. – Будь по-твоему, Ясмуд, будь по-твоему. Не пойду на север. И на восход не пойду, и на закат тоже. – Глаза ее заблестели. – Никуда не пойду. Не сдвинусь с места. Распущу войско.

Ясмуд уже понял, к чему клонит княгиня.

– Войско распускать не обязательно, – быстро сказал он. – Пусть дружины границы стерегут и обороняют.

– Да? – словно бы удивилась Ольга. – Ладно. И в этом не буду спорить с тобой, Ясмуд. Увеличим оброк в три раза, чтобы воинам было что есть и что надевать. Оружие опять же надобно, доспехи, кони. Если потребуется, еще оброк поднимем. – Она усмехнулась, глядя в глаза Ясмуду. – Народу много, пусть платят. Собирайся, повезешь указ по Руси.

– Погоди, – нахмурился он. – А разве иначе нельзя?

– Нет. – Она развела руками. – Не получится. Кто в походы не ходит, тот войска за свой счет содержит. Скажешь, без войска проживем? Ну так через месяц будем всем вокруг платить, сколько назначат. А по Руси будет скакать вражеская конница и забирать силой все, что приглянется. Так этот мир устроен, дружок. – Она опять развела руками. – Не по-христиански. Христос пришел и сам убедился, что без оружия здесь нельзя. Раздал бы своим приверженцам мечи, так, небось, отбились бы с помощью божьей.

Ясмуд подавленно молчал. В словах Ольги заключалась тяжкая правда, которую не хотелось, не получалось принять. В этом мире все решает сила. Чтобы нести любовь, нужно быть не от мира сего. Вот поступит княгиня по-христиански, возлюбит соседей – а те с войной пойдут. И как тогда быть? Кто ответит за разорение и погибель ни в чем не повинных людей? А вдруг нет никакого царства небесного? Русь вырежут, выжгут, вытопчут, вот и весь сказ.

– Ну? – спросила Ольга, все это время наблюдавшая за ним. – Понял теперь?

– Да, – кивнул Ясмуд. – Теперь понял.

Он тяжело вздохнул.

– И что ты понял? – пожелала знать она.

– Что спастись только в одиночку можно, – сказал он. – И нет ни у кого права остальных за собой вести.

– Ну и дурак, – безжалостно заключила Ольга. – Я тебе другое втолковывала. Сидящий на престоле обязан не только о себе думать. От меня тьма-тьмущая народу зависит. Разве могу я всех этих людей подвести? Так что не для меня заповеди Христовы писаны. Иные у меня задачи.

Глаза Ясмуда влажно заблестели.

– Жаль мне тебя, княгиня, – сказал он, вставая. – Страшно даже подумать, чтобы на твоем месте вдруг очутиться. Упаси господи.

– Ну так пожалей, – усмехнулась Ольга. – Иди ко мне. Приголубь и утешь.

Она протянула руки. Он медленно направился к ней. Их глаза разгорались тем ярче, чем ближе они были друг к другу.

Глава XX

Прощальный поклон

Бабье лето выдалось не просто теплое, а почти такое же жаркое, как то, что уже отгорело и, казалось, погасло. По утрам трава могла подернуться инеем, но к полудню солнце разогревало воздух так, что опять хоть босиком ходи. Небо было синее, высокое, чистое, лишь слегка подернутое белоснежной перистой рябью. Взгляд беспрепятственно уходил до самого горизонта и видел мельчайшие прожилки на листве. В прозрачном воздухе все виделось ярким, отчетливым, нарядным. Природа как бы хотела оставить о себе добрые воспоминания перед тем, как нахмуриться, поблекнуть, пролиться дождями, а потом беспощадно сковать морозами все то, что сейчас согревала и высвечивала.

Оскальзываясь на песке, как на снегу, Ясмуд спустился по песчаной тропе к сверкающему на солнце плесу. Вода стояла как зеркало, лишь изредка расходились по поверхности круги от рыбьих поцелуев. Стрижи еще не улетели в жаркие края и носились над кручей, оглашая округу пронзительным свистом.

Прежде чем окунуться в воду, Ясмуд посидел на песке, подставляя тело солнечным лучам. На нем не было ничего, кроме небольшого оловянного креста, подвешенного на некогда белой бечевке. Загорелые руки и лицо выделялись на белом туловище с седоватыми кущами на груди. Забросив одну ногу на другую, Ясмуд принялся тереть песком мозолистую пятку. Вспугнутая стрекоза взлетела с его плеча, шурша сухими прозрачными крыльями.

Насладившись ласковым солнцем, Ясмуд встал и пошел к реке. Он слегка косолапил и держал руки перед собой, словно стыдясь нескромных взглядов, хотя поблизости никого не видать.

Оказалось, предосторожности были не лишними. Обогнав Ясмуда, с хохотом и плеском в заводь забежала раздетая догола Василиса и, ухнув, упала в воду.

– Испужался? – спросила она, плюясь и утирая лицо.

Ее голова, возвышающаяся над поверхностью воды, была облеплена волосами, как раскисшей глиной.

– Дура, – в сердцах сказал Ясмуд и поспешно окунулся, чтобы Василиса не заметила, каким сильным, внезапным и стремительным желанием он охвачен.

– А ты прямо отрок нецелованный, – засмеялась Василиса. – Враз настолбычился.

Он повернулся на бок и поплыл из заводи на открытое речное пространство, надеясь таким образом избавиться от приставучей Василисы. И как только она его нашла в этом пустынном месте? Следила, наверное. Кралась незаметно, чтобы без портов застать. И ведь добилась своего, бесстыжая баба.

Обернувшись, Ясмуд увидел, что Василиса плывет за ним, загребая по-собачьи. Несмотря на холодную воду, ему стало жарко. Еще немного, и он не выдержит, сдастся на милость победительницы. Плоть, она своего требует. Ненасытна и неукротима, как звериная природа.

Руки Ясмуда заработали подобно крыльям мельницы. Рассекая и вспенивая воду, он устремился к берегу. Скорей, скорей, чтобы успеть одеться и сбежать до того, как Василиса выберется. Если он опять увидит ее в чем мать родила, то вряд ли удержится от греха. А надо. Во что бы то ни стало.

Доплыв до отмели, Ясмуд вскочил на ноги и, раскачиваясь, побрел к берегу.

– Не уходи, миленький, – жалобно позвала Василиса из реки. – Иссохлась я вся без тебя.

– Вот и поплавай, отмокни, – пробормотал он, по-журавлиному вздымая ноги.

Выбравшись на берег, он собрал одежду, расстеленную на песке, и полез вверх по осыпающейся тропе. Одеваться было некогда. Бросив беглый взгляд через плечо, он заметил, что Василиса уже достигла мелководья и, виляя бедрами, торопится к берегу. Нужно было не просто убегать, а путать следы.

Скрывшись среди зелени, Ясмуд кое-как натянул одежду на мокрое тело и, прыгая то на одной ноге, то на другой, побежал не прямо наверх, а вдоль Днепра. Через некоторое время он поднялся выше и снова выбрал тропку, протянувшуюся вдоль склона. Она привела Ясмуда в глубокий извилистый яр с многочисленными ответвлениями. Уже не бегом, а спокойным шагом он отыскал не слишком крутой подъем и стал карабкаться наверх, хватаясь за стебли и ветки.

Очутившись в березовой роще, Ясмуд собирался выйти на первую попавшуюся дорогу и вернуться по ней в Киев, но его внимание привлекли мужские голоса, раздающиеся из-за елок. Ясмуду показалось, что он услышал имя Ольги, а потом и имя Святослава. Насторожившись, он остановился. И опять кто-то произнес: «Ольга».

Конечно, княгиня не единственная во всем мире носила это имя, однако о ком еще могли приглушенно говорить неизвестные, уединившиеся в лесу? И разве случайно в их беседе был упомянут Святослав?

Пригибаясь, осторожно ступая и перебегая от ствола к стволу, Ясмуд стал приближаться к таинственным собеседникам. Приходилось передвигаться как можно тише, потому что они частенько замолкали и обменивались лишь короткими репликами. Кроме того, где-то рядом фыркали и хрустели травой кони, которые могли учуять приближение постороннего. К счастью, после купания в Днепре Ясмуд пах больше водой и свежестью, чем обычными человеческими запахами.

Обогнув колючий шиповник, он лег на живот и пополз по-пластунски. Голоса звучали совсем отчетливо.

– Чтобы не заупрямился, нужно будет припугнуть его как следует, – сказали за редкой завесой из зеленых листьев. – Повесить при нем кого-нибудь.

– Лучше голову срубить, – предложили другой вариант. – Вжик – и с плеч долой.

– Потом показать княжичу кровавый меч и сказать, что теперь его черед.

– Сразу в портки наложит…

– Главное, грамоту подпишет. Отрекаюсь, мол, в пользу брата Игорева, Якима…

На спине у Ясмуда выступил пот и холодным ручейком начал стекать вдоль позвоночника. Убрав с глаз труху и паутину, он украдкой выглянул из-за веток. Прямо перед ним расстилалась опушка леса, переходящая в холмистый луг, который понижался в направлении днепровских круч. Неподалеку от кустов расположились четверо мужчин в богатых одеждах, а чуть поодаль паслись их кони в столь же богатой упряжи. Двоих Ясмуд узнал сразу, а остальных припомнил позже, поскольку они редко появлялись на теремном дворе.

Все четверо приходились родичами покойному князю Игорю: двоюродный брат Яким, а также его племянники Владислав, Серко и Феофан. Последние двое долго пропадали где-то на чужбине, и наряды их были непривычны на вид – чересчур пестрые и куцые. Якиму только-только перевалило за сорок, но череп его был гол, как яйцо, и сейчас он отсвечивал им на солнце, скинув шапку, под которой обычно прятал лысину. Владислав походил на бобра, которому для смеха состригли шерсть на носу и вокруг глаз.

Наблюдая за ними, Ясмуд внезапно вспомнил, что родственников у Игоря было превеликое множество, но за минувшие годы Ольга от всех избавилась, разослав в разные концы княжества. Яким и Владислав были чуть ли не единственными Игоревыми однокровками, которых она оставила при себе, сохранив за ними прежние привилегии. Выходило, что Ольга доверилась им напрасно. В очередной раз Ясмуд убедился в том, что Христовы заповеди выглядят простыми и ясными только тогда, когда написаны на бумаге. Претворять их в жизнь трудно, почти невозможно. Особенно когда правишь государством, а вокруг трона увиваются те, кто желает тебе погибели.

Между тем заговорщики, явно замыслившие что-то против княгини и ее сына, закончили совет и уже поднимались с примятой травы, распрямляя затекшие ноги и потягиваясь.

– Все же ты лучше перстень камнем вверх переверни, – посоветовал Яким Феофану. – Гляди, заметит Ольга, заподозрит, не станет пить из кубка.

– Зачем ей на мой перстень глядеть, – возразил племянник, выделяющийся своей диковинной клиновидной бородой и завитыми концами волос.

– Не спорь, – ощерился Владислав. – Дашь маху, все пропало. И себя погубишь, и нас под пытками выдашь.

– Когда камень внизу, его легко поддеть ногтем, – пояснил Феофан. – А так… – он показал, – ежели перстень надет правильно, то требуется сноровка большая.

– Вот и упражняйся, до вечера еще далеко, – велели ему.

«Вечером же пир назначен, – ужаснулся Ясмуд. – Святославу пятнадцать лет нынче исполняется. Гостей званых сотни две, а среди них и эти гады подколодные. Ну ладно, глядите у меня!»

Не высовываясь из своего укрытия, он проследил, как заговорщики запрыгнули на коней и поскакали в разные стороны, явно не желая, чтобы их видели вместе. Все четверо приехали на встречу без слуг и гридней. Если бы не настырная Василиса, Ясмуд никогда не забрел в это безлюдное место и зловещий замысел был бы приведен в исполнение.

Ну не провидение ли господне?

Спохватившись, Ясмуд вышел на дорогу и, убедившись, что никто его не видит, во все лопатки побежал к городским воротам. Путь оказался неблизкий. Задыхаясь и обливаясь потом, Ясмуд наконец добрался до княжеского терема.

– Сдурел, дядька? – сострил Святослав, беседовавший на крыльце с Малушей. – Сивый мерин уже, а скачешь, как жеребчик, задравши хвост.

Все, кто услышал шутку, рассмеялись. Ясмуд закусил губу и, не глянув на Святослава, вошел в терем.

За минувшие месяцы их отношения вконец испортились. Парень мстил Ясмуду за близость с матерью, срывая на нем раздражение, привередничая и строя злые козни. Кто-то рассказал Святославу о ночных визитах дядьки в княжеские покои. На чужой роток не накинешь платок.

Ольга приняла Ясмуда в светелке, примыкающей к палате.

– Быстро сказывай, что там у тебя? – потребовала она, недовольно косясь на сырую рубаху Ясмуда. – Почему такая срочность? У меня бояре собрались, потом надо к пиру готовиться.

– Про пир я как раз и хочу упредить, – затараторил он, все еще задыхаясь после бега.

Выслушав рассказ о тайном совещании в лесу, Ольга ударила кулаком по ладони.

– Я так и знала, – процедила она. – Никогда не доверяла Якиму.

– Зачем же при себе держала? – удивился Ясмуд.

– Чтобы на виду был, – пояснила Ольга. – А про племяшей и думать забыла. Феофан недавно из Ливонии[20] воротился. Напросился, чтобы его рядом со Святославом посадили, а значит, и со мной. Вот змееныш! Сейчас же повелю всех схватить и смерти предать.

– Нельзя, княгиня!

– Ты чего испужался?

– Я мог ошибиться, – сказал Ясмуд. – А вдруг мне про перстень почудилось? До них все же далековато было…

– И про Святослава почудилось? – прищурилась Ольга.

– Не знаю, не скажу. – Он виновато покрутил головой. – Допросить бы сперва надо. Нет, нельзя!

– Что опять не так? – спросила она недовольно.

– Под пытками тебе что угодно покажут.

– Твоя правда. Ладно, придумаю, как проверить. Сейчас уходи, а вечером чтобы был на пиру. Сам все увидишь.

Ясмуд поморщился. Ольга – тоже, только выражения лиц у них были разные. Если он испытывал неловкость, то в ней закипало раздражение.

– Ну? Что еще, что? – воскликнула она нетерпеливо. – Говори, не тяни ерша за хвост.

– Твоему сыну не понравится, если я на пиру буду.

– Достаточно того, чтобы мне нравилось, – отрезала Ольга.

– И все же не сажай меня с вами за один стол, – попросил Ясмуд. – Не хочу Святославу праздник портить. Он все еще дорог мне.

– Сядешь, где пожелаешь. Я столовых предупрежу.

Не дожидаясь благодарности и не расщедрившись хотя бы на «спасибо», Ольга отправилась заниматься делами, а Ясмуд покинул ее покои.

На пир он явился с чисто вымытыми, уложенными на пробор волосами, в своей лучшей одежде и новых сапогах, поскрипывающих при ходьбе. Ремень с ножнами оставил дома, заменив его плетеным пояском, стягивающим рубаху на талии. Изумрудный кафтан был ему тесноват в груди, но Ясмуд терпел. Он знал, что нарядился подобным образом в последний раз.

Гости собирались загодя, рассаживаясь на лавках за длинными столами, установленными прямоугольником. Дюжие парни в красных рубахах определяли им места согласно спискам в руках распорядителей пира. Каждому хотелось устроиться поближе к главному столу, чтобы находиться на виду у княгини и ее окружения, однако порядок был один для всех и оспорить его не удалось никому.

В трапезной становилось все многолюднее, все шумнее, все душнее. Зная, как не любит княгиня сквозняков, окно открыли только одно. Из кухни тянуло такими вкусными запахами, что хотелось немедленно наброситься на холодные закуски. Кое-кто украдкой совал в рот колечко копченого угря, лепесток квашеной капусты или соленый помидорчик. Прямо перед Ясмудом стояла миска с блестящими, будто лакированными рыжиками, но он крепился, не давая волю рукам.

С завтрашнего дня он намерен отказывать себе во многом, так что пора привыкать.

Ольга и Святослав вошли в залу в окружении избранных, которым предстояло делить с ними трапезу за одним столом. Еще недавно и Ясмуд неизменно оказывался в их числе, но теперь он был рад находиться в отдалении.

Четверо названных им бояр находились в свите княгини, и все расположились рядом и напротив нее. С этой минуты Ясмуд почти не сводил с них глаз, рискуя пронести кусок мимо рта. Он почти не слышал голосов вокруг, не замечал, кто сидит поблизости, не разбирал вкуса яств. Когда все вставали, чтобы выпить за здравие юного князя, он вставал тоже, но делал лишь глоток или два и отставлял чарку в сторону. Звенела посуда, звучали речи, гул голосов делался громче.

Потом общее бормотание прорезал звонкий голос Ольги:

– Ну-ка, выпей сам из этой чаши. Давай, пей свое вино, а я погляжу.

Головы пирующих повернулись, все взоры обратились к Феофану, застывшему с протянутой рукой.

– Пей! – приказала Ольга еще резче. – Ну-ка, помогите боярину, а то с ним столбняк приключился.

Подбежали дюжие гридни, подняли с лавки сопротивляющегося Феофана, запрокинули ему голову и стали заливать в рот вино из отобранной чаши. Ясмуду стало плохо видно, потому что соседи вставали и даже забирались на лавки, чтобы не пропустить зрелище. Протолкнувшись вперед, он увидел, что Феофан уже не стоит, а сидит на полу, раздирая руками горло. Не дожидаясь, пока он упадет и, захлебываясь пеной, засучит ногами, Ольга выкрикнула:

– Взять этих троих!

Ее палец поочередно указал на Якима, Серко и Владислава. Гридни действовали споро и слаженно. Оглушили Якима, который попытался обороняться схваченным со стола ножом. Заломили руки бросившемуся к окну Владиславу. Княжеская свита завороженно следила за происходящим. Святослав стоял на кресле, вцепившись белыми пальцами в плечо матери.

Она снова вскинула руку с выставленным пальцем:

– Уведите их на двор и зарубите. Нет. Велика честь. На копья посадите. Всех троих.

Схваченные слезно протестовали, взывая к милосердию княгини. Она не удостоила их ни словом, ни взглядом. Опустилась на место и продолжила трапезу. Переглядываясь, гости последовали ее примеру.

Некоторое время Ясмуд сидел неподвижно, потрясенный не столько увиденным, сколько понятым в эти минуты. Он оказался повинен в гибели всех четверых. Спас Ольгу, потому что она мила его сердцу, а остальных погубил. А до этого на его совести были многие другие.

У Ясмуда больше не осталось сил находиться здесь. Поднявшись, он встал в центре комнаты и, поймав взгляд княгини, отвесил ей низкий поклон, после чего вышел.

Как стало известно наутро, насовсем.

Часть третья

Глава XXI Крестясь и открещиваясь

– Опять хлеб отсырел! – гневно выкрикнула Ольга, отбрасывая ногой поднос. – И молоко скисло. Приберите.

Двое слуг, сталкиваясь лбами, стали убирать несостоявшийся завтрак.

– Пошли вон отсюда, – сказала она, махнув рукой.

Пятясь, они покинули навес на корме ладьи. Оставшись одна, Ольга пересела ближе к борту и стала смотреть в воду. Никто не решался потревожить ее задумчивое одиночество. И правильно. Сейчас она находилась в таком расположении духа, что лучше ее не трогать.

Прошли годы с того дня, как Ясмуд исчез из ее жизни. Поиски не увенчались успехом. Он словно бы сквозь землю провалился, оставив Ольгу одну. А его прощальный взгляд до сих пор жег ее душу. Поклонившись низко, он медленно посмотрел на нее, словно желая что-то сказать. Не будь Ольга так поглощена расправой над заговорщиками, она отметила бы тот долгий взгляд и задержала Ясмуда. Но нет, государственные дела, как всегда, оказались важнее дел сердечных. И осталась княгиня одна на своем престоле.

Холодным и беспросветным казалось это одиночество.

Когда погиб Игорь, Ольга потеряла любимого мужа и, как могла, восполнила потерю. Но Ясмуда заменить было некем. С его уходом она словно лишилась части души. Ей не хватало его мужской силы, но гораздо сильнее страдала она без его негромких речей… и даже без его молчания. Те, кто побывал в ее опочивальне с тех пор, бывали страстными и неутомимыми в любви, но тела разъединялись, а вместе с ними и сердца. Один только Ясмуд сумел стать единым целым с Ольгой, ее второй и лучшей половиной.

Оторвав взгляд от воды, Ольга посмотрела на служанку, опасливо переминающуюся у входа на княжескую половину.

– Яблок печеных подайте, – проворчала она. – И орехов наколите, что ли. И пряников медовых.

Есть ей не хотелось, но она понимала, что отказ от завтрака воспринимается прислугой как смертельная опасность, нависшая над их головами. Еще рехнутся от страха или дара речи лишатся… Ведь не они виноваты, что Ольге одиноко, тоскливо и неудобно в этой деревянной лохани. Путешествие длиной в полторы тысячи верст – задача непростая для женщины, которой скоро полвека исполнится.

Ольга плыла в Царьград, столицу Ромейской державы[21]. Ее муж тоже проделывал этот путь, но, в отличие от него, она направлялась туда не с войной, а с миром.

Чтобы произвести должное впечатление на императора Константина, был снаряжен огромный караван из множества ладей, заполненных киевской знатью, челядью, дружинниками, припасами и подарками. Ни бояр, ни родичей Ольга рядом с собой не разместила, предпочитая сохранять гордое одиночество. Но все равно приходилось общаться с ними чаще, чем того хотелось.

Первое время в княжеской ладье находился грек Григорий, якобы преуспевший в служении Христу. С его помощью Ольга надеялась заполнить душевную пустоту, но священник оказался пустословен и глуп. Его толкования христианского учения были скучными и напыщенными. Слушать его – совсем не то, что беседовать с Ясмудом, который прямо-таки светился верой, а не твердил заученные слова. Ольга отослала Григория поучать купцов и осталась одна. Как всегда в последнее время.

Когда преодолевали первый днепровский порог, прозванный «Не спи», Ольге привели коня, чтобы она проехала вдоль берега верхом, пока ее тяжелую ладью станут перетаскивать по мелководью. В этом месте речной поток был узким и бурным, а посреди его высились мокрые скалы, обрамленные кружевами пены.

Глядя с крутого обрыва на гремящую внизу воду, Ольга испытала внезапное и очень сильное желание броситься туда вместе с конем. Она уже подъехала к краю вплотную, но ее остановил вид сплавщиков, волокущих и толкающих шестами ладьи. Ольга представила себе, как будут разглядывать ее изуродованное тело эти раздетые догола мужики, и потянула поводья на себя, заставив жеребца подняться на дыбы.

Больше подобные мысли не приходили ей в голову, хотя порогов впереди было еще шесть и некоторые из них куда опаснее первого. Кое-где ладьи и груз приходилось нести на руках, выставляя вдоль берега стражу. Печенегов Ольга не опасалась, поскольку перед отплытием заключила с ними мир и обменялась заложниками, однако на караван могли напасть разбойники или другие племена, промышлявшие в этих диких краях.

Во время стоянки на Запорожском острове жрецы по обыкновению резали белых жертвенных петухов у Велесова дуба, но Ольга при этом не присутствовала. Жреческие обряды она терпела лишь по той причине, что большинство ее подданных верило в старых богов и не следовало отвращать их от себя. Григорий принялся размахивать рукавами своей черной рясы, благословляя Ольгу, но она его отослала. Совсем другой человек олицетворял для нее христианство. Ясмуд. То, что он говорил ей, пока был рядом, проникло в ее душу и осталось там.

Кроме того, ей хотелось собственными глазами увидеть те храмы и святыни, о которых рассказывали купцы, воротившиеся из Византии. Разве не на общей вере основывалось величие империи? Весь мир к западу от Руси уверовал в Христа и стремительно богател, произрастал каменными городами, неприступными ни для печенегов, ни для половцев, ни для русов. Все, кто отвергал христианство, считались варварами. Ольге вовсе не хотелось слыть владычицей язычников и дикарей. Для этого она и ехала в Царский град Византийской империи. Сами византийцы звали его Конт… Кона… Кон-стан-ти-но-по-лем. Наверное, потому, что правил ими император Константин. Царь по-славянски.

Ольге хотелось воочию увидеть и уразуметь собственной головой, как он управляет столь огромным государством, как исполняются там приказы императора и его чиновников, с каким великолепием совершаются обряды в тамошних храмах. Ромейская империя воспринималась ею как идеальный уклад. И разве не вера в Христа объединяла эту империю сверху донизу, из края в край? Так почему бы Ольге не креститься самой и не повести за собой Русь?

Под навес заглянул сотник гридней, осторожно кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Говори, – разрешила Ольга.

– Скоро достигнем острова Березань, княгиня, – сказал сотник. – Там нужно будет оснащать ладьи парусами и кормилами[22]. Это может занять всю ночь. Прикажешь лагерь ставить или только твой шатер раскинуть?

– Ставьте лагерь. Хочу побыть несколько дней на суше. Устала в воде болтаться.

– Будет исполнено, княгиня.

– Чего топчешься? – спросила Ольга, прищурившись. – Еще что-то?

– В устье судно стоит, – доложил сотник. – Очертаниями херсонитское[23] напоминает.

Она проследила за направлением его руки, щурясь еще сильнее. Там, где речной поток вливался в море, виднелась ладья под парусом с изображением якоря.

– Херсониты нас сопровождать будут, – пояснила Ольга. – Мы о том условились.

– Тогда не о чем беспокоиться.

– Я уж обо всем побеспокоилась.

И в самом деле – плавание по Черному морю прошло без осложнений. Не случилось ни бури, ни даже сильного ветра. В Несебре[24] херсонесцы отстали, и дальше русов сопровождали греки, отлично знавшие здешние воды. На тридцать третий день пути караван причалил в огромной гавани Константинополя. И здесь, когда цель была совсем близка, Ольга столкнулась с неожиданным препятствием. Послам, направленным в императорский дворец, было велено ждать. Сколько? Этого никто не знал. Бледной от унижения Ольге пришлось решать, как быть дальше.

Гордость подсказывала ей немедля развернуться и пуститься в обратный путь, чтобы вернуться в бухту Золотой Рог с войском. Но гордыня – плохой советчик, да и войск у Ольги было маловато. Отказавшись перебираться в гостиный двор, где обычно проживали киевские купцы, она осталась ждать приема на ладье и запретила свите сходить на берег тоже. Об этом было доложено Константину, и, не желая вражды с повелительницей русов, он назначил дату приема.

На девятый день месяца сентября, в третьем дне недели, когда солнце поднялось над золотыми куполами Константинополя, Ольга прибыла к воротам Большого императорского дворца. Стараниями своих купцов одета она была как заправская византийка – в пурпурной мантии, на которую ниспадал белоснежный плат, удерживаемый на голове зубчатою короною. Она старалась держаться величаво, но еще никогда в жизни не чувствовала себя столь ничтожной.

Дворцовые слуги одевались пышнее ее бояр. Упитанные, с лоснящимися голыми лицами, они были важными, как сановники, а сановники, обращаясь к Ольге, лишь слегка наклоняли головы и разговаривали надменным тоном. Этот магистр, этот патрикей[25], этот еще кто-то, а имен и вовсе не упомнить. Ни один из них не понимал ни единого слова по-русски, так что приходилось общаться через толмачей, которые, как подозревала Ольга, постоянно путались и перевирали сказанное.

Прежде чем впустить гостей в тронный зал, их, не испросив позволения, обрызгали благовониями, словно они давно не мылись и дурно пахли. Из-за удушливого запаха роз Ольга начала чихать, из-за чего не сразу смогла идти дальше.

– Багрянородный владыка мира ждет! – испуганно шепнул толмач.

Ольга отодвинула его рукой («Я дольше ждала») и ступила в огромный зал, подавляющий своими размерами.

Немолодой человек, восседающий на троне, был толст, молочно-бел, с орлиным носом, выдающимся между больших бархатных глаз. «Любит Константин поесть, – отметила про себя Ольга. – И выпить», – добавила она мысленно, отметив красноту воспаленных щек и губ.

Остро пахло эфирными маслами, низко и протяжно играли невидимые трубы, а звери и птицы на постаменте трона пришли в движение, издавая переливчатый звон и меняясь местами. Под бронзовым деревом, стоящим рядом, развернулся хвост бронзового же павлина. Ольга оцепенела при виде того, как открылись пасти двух таких же бронзовых львов, возлежащих по обе стороны от трона.

Усмехаясь, Константин приподнял пухлые белые руки. По хлопку его ладоней многочисленные бритые сановники выстроились в два ряда, образовав коридор для прохода Ольги и ее свиты. Впереди нее вышагивал старичок, несущий на бархатной подушечке грамоту, привезенную из-за моря. Насколько она поняла, он звался здесь логофетом[26], хотя ей это ни о чем не говорило. Торжественно передав свиток сановнику императора, старичок отступил и указал обеими руками на сверкающий пол, приговаривая:

– Проскинесис… проскинесис…[27]

Толмач объяснил, что приветствовать императора следует, распростершись ниц.

– Сейчас и при уходе, – торопливо пробормотал он.

Побледнев, Ольга преклонила колена.

– Ложись, ложись, – шипел толмач.

Она встала и произнесла заранее заготовленное приветствие. «А вдруг мне сейчас велят удалиться, отказав в приеме? – крутилось у нее в голове, пока она говорила. – Или вообще вышвырнут на глазах у всех?»

Волнение мешало ей видеть Константина. Он словно был скрыт от ее взора вуалью, смутно проступая в тумане. А трубы продолжали гудеть торжественно и грозно. И механические звери звенели и двигались, двигались и звенели. Странно, но это не помешало Ольге расслышать голос Константина и перевод его вопроса.

Не переставая доброжелательно улыбаться, он осведомился о жизни и здоровье Ольги, дождался ответа и плавным движением передал слово логофету. Тот задал несколько таких же вежливых, ничего не значащих вопросов. Как прошло путешествие? Сколько лет Святославу? Понравилось ли Ольге в столице мира?

Попенять бы этим напыщенным византийцам за то, что они заставили ее томиться в гавани, дожидаясь приема!

– Константинополь произвел на меня благоприятное впечатление, – ответила она, сопровождая ответ величавым кивком. – Я счастлива засвидетельствовать свое почтение царствующему граду и его владыке. Да будет император так милостив, что примет киевские подношения.

Она подняла руку. Цепочкой подбежали слуги и разложили перед троном множество сундуков, ларей и разостланных на полу полотен. Тут были и искусно отделанные панцири, и кубки, и щиты, и тканые картины, и россыпи камней, и богатые меха, и безделицы из злата.

Константин кивнул. Дары поволокли в дверь за занавесом. Опять загудела стихшая было музыка, львы открыли пасти, павлин распустил хвост. Логофет указал Ольге на мрамор под ногами. Она снова преклонила колена, не сумев себя заставить распластаться на виду у императорского двора. Все-таки она была женщиной. Для нее лечь перед мужчиной – все равно что предложить себя.

Константин сидел неподвижно и улыбался, как восковая кукла со стеклянными глазами. Логофет повел гостей к выходу. Прием закончился. Ольга получила возможность перевести дух. Ее грудь вздымалась, щеки горели. Она не смотрела на своих людей, внутренне ненавидя их за то, что они стали свидетелями ее унижения.

Настроение у Ольги не улучшилось, когда ее повели на прием к супруге Константина, которой тоже следовало засвидетельствовать свое почтение. Лепные потолки, хрусталь, мрамор и позолота напоминали на каждом шагу об убожестве княжеского терема в Киеве. Дворец был так велик, что в некоторых помещениях разместили самые настоящие сады, где щебетали птицы и журчали ручейки. Один зал был столь высок, что Ольга едва не потеряла корону, разглядывая светящиеся картинки на стеклянном куполе. А лестница, ведущая к покоям императрицы Елены, могла бы вместить пятнадцать всадников, поднимающихся одновременно сплошной шеренгой.

Перед входом Ольге было предложено омыть руки в портике из невиданного ею прежде зеленого камня. Оттуда открывался вид на продолжение дворцовых построек, уходящих вдаль со своими колоннами и башнями с развевающимися стягами. Каким же болваном был Игорь, когда надеялся захватить эту махину со своим жалким войском! Императорский дворец буквально излучал мощь, которая ощущалась кожей.

Ольга чувствовала себя деревенской девкой, впервые очутившейся в городе. Повсюду сияли росписи и мозаичные панно, красовались каменные цветы и высились чеканные сосуды, а светильников на стенах хватило бы на то, чтобы самая темная ночь стала ярким днем.

Косясь на это великолепие, Ольга злилась и восхищалась одновременно. И, печатая шаг, твердила себе, что никто и ничто не заставит ее опуститься на колени перед женой Константина. Но, может быть, ее принудят силой? Заломят руки за спину, поставят на колени, ткнут носом в бархатные туфли императрицы?

Когда двери отворились, Ольга повернулась к своей свите и отчеканила:

– Пойду одна. Оставайтесь здесь.

– Но, княгиня…

– У кого-то плохо со слухом?

Отвернувшись, Ольга направилась к далекому трону с женской фигуркой на нем. В золоченом кресле рядом с троном сидела девушка с пшеничными, распущенными по плечам волосами.

В сравнении с ней императрица выглядела рыхлой толстой бабой с брезгливо выпяченными губами. «А я моложе, – отметила про себя Ольга. – Лет мне, может, и больше, а все равно моложе».

Эта мысль наполнила ее чувством собственного превосходства, позволившим совершить церемонию проскинесиса без внутреннего надлома.

Повторилась сцена, очень напоминающая ту, что недавно состоялась у трона Константина, только музыка не играла и не было двигающихся игрушек. Пользуясь услугами переводчика, императрица Елена спросила, верно ли, что гостья изъявила совершить обряд крещения. Да? В самом деле? Прекрасно, прекрасно. И какое же христианское имя она себе выбрала?

– Елена, – ответила Ольга, улыбаясь.

Императрица застыла с открытым ртом. Дерзость это или комплимент? Точно не решив, она тоже улыбнулась, тогда как светловолосая девушка заметно напряглась на своем кресле.

Растягивая губы в улыбке, императрица произнесла еще несколько вежливых малозначительных фраз, после чего выразила надежду, что пообщается с Ольгой на большом клитории. Имелся в виду званый обед, куда киевская княгиня уже получила приглашение. Он состоялся вскоре после аудиенции.

Усаженная за стол среди дам из свиты императрицы, Ольга – в который раз за этот день – почувствовала себя уязвленной. Она была здесь никто, с ней не слишком считались, не искали ее расположения и не оказывали каких-то особых знаков внимания.

Не зная языка, она не имела возможности вести беседу с соседками по столу. Многие столовые приборы и блюда были Ольге незнакомы, так что ей пришлось ограничиваться самыми простыми кушаньями, чтобы не ударить лицом в грязь. Допустив очередную оплошность, она внутренне сжималась и бросала быстрые взгляды по сторонам, ожидая увидеть насмешливые ухмылки. К счастью, внимание присутствующих было приковано к певчим мальчикам и акробатам в непристойно тесных трико.

К концу обеда у Ольги разболелась голова и началась изжога от непривычно острых подлив и пряностей. Она с тоской смотрела на горы диковинных плодов, киселей и пирожных, гадая, когда же закончится это мучение. Обилие золотой, серебряной и расписной эмалевой посуды напоминало ей, насколько она бедна в сравнении с императором.

Словно бы желая лишний раз подчеркнуть это, в конце пиршества Константин повелел раздать подарки гостям от своего имени. В золотой чаше, преподнесенной Ольге, лежала гора серебряных монет, которые ей предстояло поделить со своими приближенными. Она покидала зал с опущенными глазами, чтобы никто не мог прочитать, что творится у нее на душе. Возвратившись на ладью, она бросила монеты в море и отхлестала по щекам служанку, перегревшую воду для мытья. Всю ночь ей снились постыдные тревожные сны, в которых она оказывалась голой среди скопления народа.

Проснувшись, она распорядилась собираться в обратный путь, но, постепенно успокоившись, отменила отплытие. В Киев следовало вернуться крещеной и благословленной на царствование самим Константином. Это станет залогом процветания Руси и ее признания просвещенными государствами. Нужно смирять гордыню, как учил когда-то Ясмуд. Нужно перетерпеть высокомерное отношение византийцев. Не уползать же восвояси, несолоно хлебавши?

Весь день до позднего вечера Ольга провела в обществе Григория, которому велела читать вслух священные писания. Это помогло. Ночью она спала безмятежно, как младенец, а наутро с легким сердцем отправилась в храм Пресвятой Софии.

Очутившись внутри, она ощутила не привычную уже зависть, а восторг и душевный подъем. Ей казалось, что ее незримо сопровождает сам Ангел Господень, а Христос глядит на нее с образов ободряюще. Заведенная в огороженное сверкающей медью пространство, Ольга не сдержала слез умиления. Прошлое отступило далеко назад, а она стояла на пороге жизни новой, чистой, разумной и доброй. Так представлялось Ольге, и ей хотелось то рыдать, то смеяться от переполняющих ее чувств. Она больше не боялась Страшного суда и смерти.

– Готова ли ты, дочь моя? – спросил ее патриарх, вышедший к ней навстречу.

– Да, – решительно ответила Ольга.

Она была готова.

Глава XXII

Дела семейные и государственные

Год спустя путешествие в Константинополь вспоминалось смутно и без прежних эмоций. Даже обряд крещения подзабылся и утратил первоначальное значение. Разоблачаясь перед сном, Ольга трогала крест, холодящий ее грудь, но не испытывала даже тени тех чувств, что обуревали ее перед омовением в купели. Какое отношение ко всему этому имел тот Христос, который изгнал священников из храма, а потом принял мучительную смерть на кресте – нагой, одинокий, осмеиваемый и оплевываемый улюлюкающей толпой? Константинополь олицетворял собой все, против чего восставал Сын Божий. Непомерная пышность Византии зиждилась на грабеже и унижении многих народов. Ольге не хотелось величия такой ценой. Она не собиралась превращать Киев в Константинополь.

– У нас будет свой Царьград, – приговаривала она.

Послов Константина, прибывших год спустя, она продержала в ожидании приема несколько дней. Когда же они были допущены в престольную палату, им пришлось совершить проскинесис – ту самую церемонию, которая запомнилась Ольге наряду с пятью сотнями серебряных монет, полученных в подарок от византийского императора.

С удовольствием проследив, как все три посла укладываются на пол у ее ног, Ольга холодно осведомилась, с какой целью они проделали столь долгое и утомительное путешествие.

– Ты, княгиня, обещала багрянородному императору дары и воинов, – сообщил главный посол, еще не вполне отошедший от пережитого унижения.

Это был тот самый старикашка, который шествовал впереди Ольги во время ее приема у Константина. Лафет? Ага, логофет. Ну что, логофет, не нравится тебе, как тебя встречают?

– Ты что-то путаешь, византиец, – высокомерно заявила Ольга. – Я говорила, что могу прислать рабов, воинов, меха и воск, верно. И это действительно так.

– В таком случае… – начал логофет.

– Не смей перебивать меня! Стой и слушай, что я скажу. А коли не уразумеешь, то пусть тебе толмач хорошенько растолкует. Между словами «могу» и «хочу» есть большая разница. Передай Константину, что княгиня Ольга до сих пор помнит его гостеприимство и щедрость. И пожелай ему здравствовать.

– Боюсь, он решит, что напрасно удостоил тебя чести быть крещеной в его высочайшем присутствии, – проскрипел византиец. И многозначительно добавил: – Сестра Елена.

– Опять ты спутал, – сказала Ольга. – Где видишь ты сестру Елену? На троне перед тобой сидит великая княгиня киевская, нареченная Ольгой. Не советую тебе забывать об этом. Иначе я решу, что голова твоя пуста и дана тебе напрасно.

Старик посерел, сравнявшись цветом со своими жидкими седыми волосиками, приклеенными ко лбу.

– Это угроза? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Понимай как знаешь, – отчеканила Ольга и выпроводила послов.

Их визит доставил ей изрядное злорадное удовольствие, но ни старичка, ни его спутников она не тронула и очень скоро вообще забыла об их существовании. Все дни, все помыслы Ольги были заполнены государственными делами, все в Киевской Руси находилось под ее неусыпным надзором.

Любое дело, любое начинание ладилось у нее, принося удовлетворение и чувство гордости. С особым рвением она занималась строительством городских укреплений, храмов и теремов. В годы правления Игоря киевский посад был невелик и защищен не слишком надежными стенами. Ольга превратила его в настоящую крепость, равную по величине тем, что строили булгары и угры.

Один княжеский двор находился внутри крепостных стен, а второй был вынесен за Подол. Возводя его, Ольга утверждала, что это позволит ей стать ближе к народу, но на самом деле по окончании строительства она переселила туда Святослава. Вдвоем им становилось тесно в одних владениях.

Порой Ольге казалось, что ей подменили сына, настолько он бывал отчужденным и неприязненным.

Святослав все больше отдалялся от Ольги – не слушал ее поучений, не исполнял пожеланий, стремился всегда поступать наперекор. Взывать к его сыновьим чувствам было бесполезно. Он до сих пор не мог простить матери Ясмуда. Это выяснилось, когда Ольга высказала свое неудовольствие тем, что Святослав фактически поселил у себя ключницу Малушу.

– Нечего ей у тебя делать, – заявила она, нанеся сыну неожиданный визит. – Зачем она тут шныряет? Отправь ее к остальной дворне.

– Пусть будет, – заупрямился Святослав.

Его губы, обрамленные первым пушком, недовольно изогнулись. Неужели они еще недавно были такими милыми, сладкими и всегда готовыми отозваться на материнский поцелуй?

– Я понимаю, что ты уже взрослый, – кивнула Ольга, заставляя себя проявлять терпимость. – Тебе без девок скучно, и…

– Малуша не девка! – гневно выкрикнул Святослав.

– И что ты только нашел в этой ключнице? Белобрысая, губастая, тощая. Хочешь, я десяток наложниц тебе пришлю? Грудастых, задастых… С ними не заскучаешь.

– Как Ясмуд с тобой не скучал?

Святослав, по всей видимости, пожалел о вырвавшихся словах, но было поздно.

Ольга занесла ладонь, готовая влепить ему затрещину, но сдержалась. Ударив сына, она только оттолкнула бы его еще больше.

– Считаешь, у тебя есть право меня попрекать? – глухо спросила она.

– Я мал был, а ты меня бросила, – выкрикнул Святослав, сжимая кулаки. – Еще и дядькой Ясмуда своего назначила. Я его всегда терпеть не мог!

– Неправда, – возразила Ольга. – Поначалу вы с ним были не разлей вода.

– То поначалу. Пока я его на твоем ложе не увидел.

– На ложе?

– Ага, матушка. Миловались вы. Голые оба.

Ольга непроизвольно приложила пальцы к щекам, словно проверяя, не запылали ли они от стыда.

– Кто дал тебе право за матерью подглядывать? – процедила она.

– Не подглядывал я. – Святослав отвернулся. – Забежал к тебе утром, а ты не одна. Зачем говорила, что отца любишь? Сменяла его на другого. Как последняя… последняя…

Он поджал губы.

– Я Игоря любила, – заговорила Ольга, медленно закипая. – И доказала то своими поступками. Всех, кто повинен в его смерти, изничтожила.

– А на его место Ясмуда положила, – непримиримо произнес Святослав.

Переубеждать его было бесполезно. Сменив тему, Ольга выяснила, что завтра утром сын собирается на охоту, и сообщила, что хочет поужинать с ним, а потом заночевать. В ответ он лишь пожал плечами, но ей этого было достаточно. Проснувшись, она убедилась, что Святослава нет, и вызвала к себе Василису, которую приметила во дворе накануне. Правда, узнать ее было нелегко. Бывшая нянька Святослава раздобрела так, что едва умещалась в сарафане. Голова стала совершенно круглой, как у снежной бабы. И вся она казалась слепленной из теста.

– Кем ты теперь здесь? – спросила Ольга.

Умытая, расчесанная, окропленная благовониями, княгиня сидела у окна, положив одну руку на стол. Вторая была занята тем, что поглаживала кошку, блаженствующую у нее на коленях.

– Куховарю я, – ответила Василиса, теребя передник. – Или что другое по хозяйству делаю.

Вся ее поза выражала робость и надежду на какую-нибудь подачку.

– Расскажи мне про эту… – Морщась, Ольга пошевелила в воздухе пальцами, притворяясь, что не в состоянии вспомнить имя. – Ключница, как ее?

– Малуша?

– Да, Малка эта. Часто она наверх поднимается?

Василиса потупилась:

– Да, почитай, кажный день, княгиня.

– Шумят?

– Ась?

– Шумят, спрашиваю, по ночам? – нервно уточнила Ольга. – Балуют?

– Сама я не слыхивала, – ответила Василиса. – Мне по чину не положено возле княжеских покоев отираться. Но говорят… – она бросила быстрый блудливый взгляд по сторонам, – говорят, Малка голосистая. Так, бывает, заблажит, что бабы мужиков своих будят.

Она хихикнула и, спохватившись, выпучила глаза: а вдруг ляпнула лишнее?

Не глядя на стряпуху, Ольга молча кусала губы. Подтверждались ее худшие предположения. Белобрысая сучка окрутила Святослава, привязала к себе намертво. Иначе сын давно охладел бы к ее прелестям. Вот отчего он отказывается искать себе достойную невесту, да и просто забавляться с другими девками. Это нужно срочно менять. Гнать Малку поганой метлой! Но проделать так, чтобы окончательно не рассориться со Святославом.

– Почему не забрюхатела по сию пору? – спросила Ольга.

– Так мужика нету, – пожаловалась Василиса. – Уже который год одна. С той поры, как Ясмуд убег, так больше ни с кем и не сошлась.

Кошка замерла и выпустила когти, почувствовав, как рука, лежащая на ее загривке, сжимается все сильнее и сильнее.

– Он тебя…

Ольга не договорила, но Василиса прекрасно поняла, о чем у нее хотели спросить.

– Было дело, – призналась она. – Жить вместе – не жили, а спать – иногда спали. Помню, один раз я к нему на сеновал забралась, так он…

Издав негодующий крик, кошка полетела на пол, где принялась облизываться, глядя на обидчицу круглыми зелеными глазами.

– Еще не хватало мне про ваши услады слушать, – процедила Ольга, брезгливо выпячивая губу. – Я про Малку спросила. Почему она от сына моего не понесла, раз у них все так замечательно?

– А кто сказал, что нет? – Василиса загадочно улыбнулась.

– Выходит, да?

Ответом был многозначительный кивок.

– Выкладывай, – велела Ольга, играя ноздрями.

– У Малки крови не пошли в прошлом месяце, – понизила голос Василиса, как будто кто-то их мог подслушать. – Понимаешь, княгиня, к чему я веду?

– Да уж не маленькая, чай. К знахарке она ходила? Травы пьет?

– Не-а. Мы так разумеем, рожать она собралась.

– Рожа-ать, – повторила Ольга задумчиво. – Вот что, Васька. Кликни эту паршивицу. Пущай срочно ко мне явится. О нашем разговоре – ни-ни.

– Могила. – Стряпуха зажала рот ладонью.

– Беги, беги.

Нетерпеливо отмахнувшись, Ольга поднялась с кресла и стала расхаживать по светлице. В дверь постучали. То была Малуша, слегка запыхавшаяся и немного испуганная. Пряди выбившихся волос свисали по обе стороны ее маленького личика, мало изменившегося с детства, если не считать морщинок возле глаз и губ. Коса, переброшенная через плечо, была не толще кошачьего хвоста.

– Сядь, – жестко сказала ей Ольга. – А то ножонки еще подломятся.

Девушка безмолвно опустилась на лавку у дальней стены и отпихнула ногой приблизившуюся кошку.

– Что, думаешь, захомутала сына моего? Рожать собралась? В княгини метишь?

При каждом вопросе головка Малуши дергалась, как от пощечин. Она что-то пробормотала, выламывая пальцы.

Ольга повысила голос:

– Чего ты там шепчешь? Не слышу!

– Любовь у нас.

У Малуши получилось ответить только шепотом. Она вдруг поняла, что никогда еще не была так близка к погибели. Кто спасет ее, если княгине вздумается расправиться с ней прямо сейчас, в отсутствие Святослава? Сейчас прикажет запереть в колодки и отдаст в рабство. Или вообще отправит в обоз к дружинникам. А там здоровье и молодость надолго не сохранишь. Раздолбают так, что всю оставшуюся жизнь будешь утицей переваливаться.

– Любовь? – спросила Ольга, и что-то изменилось не только в ее голосе, но и в ее взгляде.

Малуша не поняла, что именно. Просто ей показалось, что суровая княгиня как-то смягчилась, как будто ее душа внезапно осталась без брони.

– Любовь, – истово повторила она. – Прости, матушка! Прости негодную!

– Какая я тебе матушка! – воскликнула Ольга.

Не слушая ее, Малуша грохнулась на колени, держа перед собой молитвенно сведенные руки.

– Прости, княгиня, прости! Ведь сердцу не прикажешь! Приглянулись мы друг другу еще в детстве, а потом так и пошло.

– Замолчи! – поморщилась Ольга. – Думать мешаешь.

Малуша послушно захлопнула рот. Ее ослабшие руки безвольно повисли вдоль туловища. Она по-прежнему стояла на коленях и глядела на женщину, от которой всецело зависела ее судьба. Ольга отвернулась, чтобы не видеть этой жалкой коленопреклоненной фигуры.

– Вот что, – заговорила она, хмурясь. – Слушай внимательно и запоминай, потому что повторять я не стану. Сейчас ты соберешь вещи и поедешь в Будятичи…

– Это где? – вырвалось у Малуши. – Ой! – Она схватилась обеими руками за рот, чтобы не проронить больше ни одного неосторожного слова.

– Тебя туда свезут, – произнесла Ольга ровным тоном. – Искать не придется. Там выносишь дитя и родишь, я повитух пришлю.

– Спасибо, княгиня, спасибо тебе за доброту твою…

– Не спеши благодарить. Я главного не сказала.

Влажные глаза Малуши наполнились страхом ожидания. «Да? – спрашивали они беззвучно. – Что? Говори же, не томи».

– Если дочку родишь – больше в Киев не вернешься, – сурово произнесла Ольга. – А если наследника… – Она встала. – Быть посему. Приму. Святославу сын нужен, а не девка. Второй такой, как я, нет на свете. Другая не потянет, а потому и нечего ей при дворе делать. Одни соблазны да томление. Усвоила? Будет дочь, держись подальше. Денег дам, не обижу. А вздумаешь перечить…

С неожиданной ловкостью Ольга наклонилась, сгребла кошку за шкирку и подняла перед собой.

– Гляди, Малка. Обманешь, тоже так затрепыхаешься, только поздно будет. Во мне нет жалости, поняла? Я только называюсь христианкой. А в душе…

Жалобно вякнув, кошка вылетела в окно.

– Вот так, – сказала Ольга, отряхивая руки от шерсти. – С тобой то же самое будет. Помнишь, как я со сватами древлянскими расправилась?

– Помню, – пролепетала Малуша. – Только с кошкой ничего плохого не случилось.

– Это почему же? Тут высоко. – Высунувшись в окно, Ольга посмотрела вниз и с недоумением сообщила: – Хм, нигде не видно. Выходит, сбежала. Заговоренная, что ли?

– Кошке высота не страшна, княгиня. Хоть с колокольни бросай. Перевернется в воздухе и на мягкие лапы встанет.

– Ты проверяла, что ли?

– Не я, – заулыбалась осмелевшая Малуша. – Огольцы с кошкой забавлялись, потом рассказывали.

– Не улыбайся раньше времени, не улыбайся, – оборвала ее Ольга. – Ты не кошка, не извернешься. Прочь с глаз моих!

Несмотря на грозный тон, она усмехнулась, когда осталась одна, и продолжала усмехаться своим мыслям, когда возвращалась в терем. Зазноба сына оказалась не такой уж пропащей. А еще радовало, что кошка осталась жива. Нелегко постоянно демонстрировать жестокость и непреклонность, не позволяя себе милосердия, которое будет принято за проявление слабости.

Во дворе Ольга выбралась из кареты, купленной в Булгарии за баснословные деньги. Ездить верхом было уже не по возрасту, да и не по чину. Нынешняя княгиня Ольга разительно отличалась от той, которая в одиночку боролась за власть и сражалась с врагами много-много лет назад. Владения ее тоже менялись. Конечно, княжескому терему было еще очень далеко до дворца византийского императора, но от прежнего – тесного и мрачного – не осталось и следа.

Снаружи протянулись узоры из золотистой плитки, появились мраморные наличники и красочные росписи. Верхние строения все еще были сложены из бревен, но к воротам уже свозились тесаные плиты и песок.

Поднявшись на крыльцо, Ольга узнала, что ее с утра дожидается Свенхильд, только что вернувшийся из Нормандии. Пыльный, с покрасневшими от усталости глазами, он встретил ее у двери, ведущей в княжеские покои.

– Дело неотложное, что ли? – спросила Ольга, ответив на приветствие.

– Как всегда, княгиня, – скупо улыбнулся воевода и сделал чуть заметный поклон, сопровождающийся прижатием ладони к сердцу.

– Говори, – разрешила она, заведя его в залу, именуемую с недавних пор библиотекой.

– Помнишь, норманны пытались кусок древлянских земель отхватить? – спросил Свенхильд. – Я отбил их тогда.

– Помню, – нахмурилась Ольга. – Похваляться пришел?

Он улыбнулся, отрицательно качнув головой:

– Нет, княгиня. Я границы объезжал, на норманнов наткнулся. Мы их погнали, но ведь опять сунутся.

– Нельзя им ни пяди отдавать, – сказала Ольга. – Древлянская земля записана на Святослава. Невозможно его владения уменьшать.

– Палец протянешь, руку по плечо отхватят, – согласился Свенхильд. – Надобно в Нормандию ехать, с королем Отгоном договариваться.

– Надо, – согласилась она со вздохом. – С византийцами подружиться не получилось, будем союза с норманнами искать. Отправь гонцов, пусть попросят Отгона наместника прислать. Епископа, или как там он называется? Пусть Христос нас примирит. Мы теперь одной веры.

– Это правильно, княгиня, но, может, не послов…

Свенхильд умолк, расчесывая пальцами серебристо-медную бороду. Ольга знала его как облупленного, поэтому без труда отгадала продолжение.

– Предлагаешь Святослава к норманнам послать?

– Пора бы, княгиня, – подтвердил Свенхильд. – Он уж вырос совсем. Взрослый муж.

– Пущай охотится пока, – поморщилась Ольга. – Нацарствуется еще. Когда я на покой уйду.

– Как тебе будет угодно.

Снова приложив руку к груди, воевода приготовился уйти, как вдруг был остановлен неожиданным вопросом:

– Свенхильд! Что, пора мне трон освобождать? Как думаешь?

– Тебе решать, княгиня, – ответил он, наклонив голову.

На его макушке расползлась большая проплешина. Состарился воевода, да и Ольга не помолодела.

«А годы идут, – подумала она. – Не задержишь, не остановишь».

– Рано, – произнесла она вслух. – Погожу корону снимать.

И отвернулась.

Спина ее была тверда и пряма, как доска.

Глава XXIII

Князь, не князь…

Проснувшись, Святослав убрал с себя смуглую руку Наталки. С другой стороны к нему жалась молочно-белая Эльза. Первая имела гнездо мохнатое, вторая была безволоса – вот и вся разница. Обе были в любви искусны, но все, что им удалось, так это изнурить Святослава и нагнать на него сон. Поутру и на трезвую голову их близость была ему неприятна.

– Эй! – Он потряс Наталку за плечо, потом принялся тормошить Эльзу. – Эй! Просыпайтесь, вы обе. Пошли вон. Надоели.

Девки захлопали ресницами, не понимая, чем не угодили молодому князю.

– Но княгиня сказывала…

– Мне плевать, что она сказывала! – разозлился Святослав. – Чтобы духу вашего здесь больше не было. Убирайтесь.

Пока они бегали по комнате, подбирая разбросанные одежды, он наведался в отхожее место, а потом стал глядеться в зеркало, топорща и пощипывая усы. Мягковаты еще и редковаты, но зато длиннее с каждым днем. А борода не растет толком, у девок на лобке и то волосы гуще. Чтобы придать себе вид более мужественный, Святослав начал брить голову, оставляя лишь длинный клок волос, свисающий до мочки уха с золотой серьгой. После этого он очень изменился. Увидит Малуша, не узнает.

Как всегда при мысли о ней защемило сердце, черная муть поднялась из глубины души. Мать не признавалась, куда отправила зазнобу, обещала все рассказать по весне. Что рассказать? Почему не сейчас, почему весны ждать надо? И вообще, почему мать без конца указывает, решает, возбраняет? Разве Святослав мальчик? Сколько можно терпеть? И нужно ли?

Вернувшись в опочивальню, он с облегчением обнаружил, что ночные гостьи успели удалиться, оставив на память о себе запах цветов и пряностей. За дверью ходили, бегали и перекликались: готовились к выходу Святослава, который терпеть не мог, когда не сразу подавали завтрак или коня.

– Воды! – прокричал он в сторону двери.

Тотчас двое молодцев втащили бадью с черной студеной водой, в которой плавали льдинки.

Для начала Святослав сунул туда голову, а потом принялся мыться весь, растирая руками покрасневшую кожу. Вода лилась на пол, собираясь в лужу, но его это не волновало, потому что он сызмальства привык к тому, что все чудесным образом улаживается, вычищается и появляется без его участия. Даже пальцем шевелить не нужно – слуги сами все увидят, угадают и сделают в срок.

Покончив с умыванием, Святослав попрыгал нагишом, размялся, помахал мечом и окончательно взбодрился. Он оделся, заправил чуб за ухо и, румянолицый, веселый, отправился в трапезную. Там ожидал его обильный завтрак: холодец, горячая полба трех видов, творог, горшок сметаны и прочая снедь, которую он привык поглощать по утрам.

– Что на обед приготовить князю? – почтительно спросила толстая рыхлая стряпуха Василиса.

– Птицу нажарьте, – решил он, покрутив висячий ус. – И косулю, которую я с охоты привез. Побольше всего. Обедать с товарищами буду. Гляди, чтобы напитков хватило.

– Позабочусь, батюшка, – поклонилась Василиса.

К такому обращению он привык с малых лет, поэтому пропустил «батюшку» мимо ушей, набросил тулуп и сбежал по лестнице вниз.

Парни, состоявшие в его дружине, уже дожидались во дворе, удерживая под уздцы застоявшихся коней. Конская упряжь так и сверкала в холодных лучах утреннего солнца, из ноздрей валил пар, белый снег слепил глаза.

– По седлам! – скомандовал Святослав, птицей взлетевший на спину своего Орлика.

Привратники так торопливо потянули створки в разные стороны, что один оскользнулся и упал на утоптанный снег, вызвав дружный хохот полутора десятков молодых глоток. Челядь прижалась к стенам, выпуская из двора лихих конников, норовящих зацепить кого-нибудь крупом или плеткой шутки ради.

Вскоре вся эта орава неслась лавиной по улицам, разбрасывая белые ошметки из-под звонких копыт. Возле колодца Святослав изловчился, подхватил коромысло с плеч прохожей бабы и бросил в сугроб под заливистый смех соратников. Ведра еще катились, расплескивая студеную воду, а ватаги и след простыл.

– Вот шебутные, – покачала головой баба, не проявляя ни обиды, ни злости. – Все скачут, скачут.

Киевляне любили Святослава. Правление Ольги уже наскучило им, смутно хотелось каких-то перемен. Придет новый князь, молодой, прогонит зажравшихся бояр, скостит долги, урежет налоги. Надо же на что-то надеяться. Иначе как-то совсем уж беспросветно будет.

Святослав, ритмично приподнимающийся в стременах над гнедой спиной своего Орлика, ни о каких переменах не думал, а просто радовался своему здоровью, молодости и вообще жизни. Он знал, что мать рано или поздно одряхлеет или помрет и тогда престол отойдет ему. Он скучал по своей Малуше, но не сейчас, когда возглавлял шумную веселую ораву, вырвавшуюся за ворота и во весь опор летящую по накатанной дороге, заставляя извозчиков уводить сани на обочины.

Морозная пыль летела в лицо, щеки горели от встречного ветра, снег вспыхивал искрами в слезящихся глазах. Эх, хорошо! Ух, хорошо!.. Ах-х… Ох-х…

Примчавшись в Вышгород, дружинники устроили на теремном дворе шутейную битву на деревянных мечах, попускали стрелы в мешки с тряпьем, поборолись, затеяли метать копья. Святослав забросил свое дальше всех, потому что, как он считал, сильно наловчился с того дня, когда начал битву с древлянами и едва не зашиб собственного коня. Никто не подсказал ему, а сам он не догадался, что приближенные могут поддаваться повелителю, дабы польстить его самолюбию.

Святослав был молод, доверчив и наивен, как любой юноша в его возрасте. Вдоволь нарезвившись, он повел свою дружину обратно в Киев. Добрались в ранних зимних сумерках, уже не такими бодрыми и задорными, какими уезжали. Но оживление вернулось к ним, как только они расселись вдоль длинного дубового стола в трапезной и, словно соревнуясь, принялись метать и запихивать в себя все, до чего дотягивались их молодые сильные руки. Медовуха и пиво лились рекой, подсказывая самые неожиданные темы застольных бесед.

Ванюша Перебейнос имел неосторожность спросить Святослава, куда подевалась его ненаглядная Малуша и когда она вернется.

Гнев ударил в голову сильнее хмеля.

– Тебе какое дело, Ванька? – надменно произнес Святослав, упершись кулаком в бедро, как будто на коне сидел, а не в кресле во главе стола.

Перебейнос был не просто навеселе, а сильно и тяжело пьян, поэтому, вместо того чтобы отшутиться или отбрехаться, поднял мутные глаза и вылупил их на князя.

– Интересуюсь, – сказал он.

Остальные притихли, понимая, что дело принимает опасный оборот.

– Закуси, Ванюша, – полез к Перебейносу дружок, протягивая ему зеленое яблоко.

– Сам закусывай!

Отброшенное яблоко плюхнулось в миску с заячьим кулешом, взметнув россыпь пахучих, липких брызг. Одна из них долетела до лица Святослава, а может быть, это он себе придумал, ища повод разозлиться.

– Да ты пьян, Ванька, – сказал он, проведя мизинцем под глазом. – Поди проспись. Невеже за нашим столом делать нечего.

Перебейнос вздрогнул, словно его укололи или ужалили.

– Ты кого невежей назвал, Свят? – тихо спросил он.

Святослав, не отвечая, стал пить из тяжелого кубка.

– Уймись, Ванюша, – зашипели со всех сторон. – С князем говоришь.

– Где здесь князь? – словно бы удивился Перебейнос, озираясь. – Нетути. Сына княгини Ольги вижу, вот он сидит. – Он ткнул пальцем. – А князь где? Покажите.

В трапезной воцарилась гробовая тишина. Держа кубок в правой руке, Святослав оперся левой на стол и подался вперед.

– Мой дед щит на вратах Царьграда приколотил, – произнес он неожиданно низким рокочущим голосом. – Отец с походами полземли обошел. Я их сын и престолонаследник.

– Почему же тогда мамка тебя от своей юбки не отпускает? – не унимался Перебейнос.

Он дружил со Святославом с детства, играл с ним, боролся, даже, случалось, дрался. Такие отношения закрепились в его сознании. Он не учитывал, что они оба давно выросли и изменились. То, что мог простить отрок, взрослому мужу снести тяжело.

Кубок вырвался из руки Святослава, пролетел над столом и врезался в голову Перебейноса, оставив кровоточащую ссадину на лбу.

Недолго думая, тот подхватил тяжелое блюдо и метнул в обидчика. Пригнувшись, Святослав избежал удара, который мог проломить ему череп.

– Да как ты смеешь, смерд! – вскричал он, с грохотом опрокидывая кресло и вскакивая на ноги. – Убью!

Вместо того чтобы одуматься и поспешить с извинениями, Перебейнос отпрыгнул от стола и процедил:

– Попробуй, сосунок.

Он полагал, что превосходство в возрасте дает ему право и дальше унижать товарища по детским забавам. Святослав так не считал.

– Бери меч, – выдохнул он, направляясь к стене с развешенным оружием.

– Погоди, Свят…

Парень, попытавшийся задержать княжича, получил кулаком в нос и, резко побледнев, отступил. Несмотря на выпитое, ему хватило ума не становиться на пути у рассвирепевшего Святослава. Тот уже сдергивал со стены короткий изогнутый меч, добытый отцом в одном из походов против южных племен.

– Бери, смерд! – проговорил он. – Или я тебя просто так зарублю, как пса бешеного. Бери!

Оттолкнув товарищей, Перебейнос вооружился большим мечом с узким тусклым клинком. Он был почти таким же длинным, как двуручный, но значительно легче, потому что выкован из особой стали.

– Взял! – весело откликнулся Перебейнос, делая пробные взмахи.

Все поспешили отпрянуть подальше, опасаясь попасть под клинок.

– Так нечестно! – крикнул кто-то.

– Пускай, – разрешил Святослав, бесстрашно приближаясь к противнику.

Сунувшаяся в трапезную девка истошно завизжала и сразу же в несколько рук была вытолкана обратно. Благоразумие быстро покинуло разгоряченных парней. Вид обнаженной стали ослеплял их, застил разум.

– Не подходи, зацеплю, – предупредил Перебейнос, выставив вперед клинок.

Святослав, сделав обманное движение, попробовал зайти слева, откуда противнику было труднее отражать нападение. Зрители, затаив дыхание, наблюдали за поединком. Один из них машинально схватил со стола ковш и сделал несколько жадных глотков, пустив струйки по подбородку. Другой никак не мог прожевать мякиш, которым набил рот.

Перебейнос, не позволяя Святославу приблизиться, отгонял его взмахами меча. С его ярких губ сыпались шуточки, дающие понять, что его на испуг не возьмешь. Остальные начали посмеиваться, решив, что настоящий поединок так и не состоится. Неожиданно для всех Святослав бросился вперед.

Он выбрал момент, когда длинный меч ушел далеко в сторону и не успевал вернуться обратно.

Глаза Перебейноса сделались круглыми и удивленными. Наскочив на него, Святослав несколько раз коротко ткнул своим мечом. Было слышно, как сталь с хрустом вонзается в плоть, круша кости.

Кто-то выругался.

Святослав отпрыгнул. Перебейнос стоял там, где был застигнут нападением. Его глаза все еще глядели изумленно, но уже подергивались равнодушной бессмысленной пленкой. Меч, выпущенный из руки, с грохотом упал на половицы. Ванька положил руку поверх расплывающегося красного пятна на рубахе.

– Будешь знать теперь! – запальчиво выкрикнул Святослав. – Я князь, а ты холоп и дурак.

Перебейнос сделал шаг вперед, качнулся, скорчился и рухнул. Посуда на столе подпрыгнула.

– Он сам, – быстро произнес Святослав, окидывая товарищей скользящим взглядом. – Все видели? Напился пьян, стал булатом тешиться. Все видели, спрашиваю?

Переглянувшись, парни закивали дружнее и увереннее. Ванька Перебейнос сам напросился. Страдать из-за него никому не хотелось.

– Тогда зовите слуг, пусть его вынесут, – распорядился Святослав. – Если выживет, будет впредь умнее. А помрет…

– Туда ему и дорога, – закончил за него один из дружинников.

– Дело говоришь. Ну? Что стали? Ваньку убирайте, а сами за стол. Дальше пировать будем.

Засиделись до первых петухов. Половина парней уронила буйные головы – кто в блюда, кто просто на стол. Тот храпел, этот ругался во сне или скрежетал зубами. Только Святослава хмель больше не брал. Временами он забывался, но вскоре обнаруживал, что сидит за столом и говорит что-то, держа в руке новый кубок. Там, где упал замертво Ванюша Перебейнос, крови почти не набежало, а та, что была, давно засохла и сделалась почти невидимой на крашеных половицах.

Святослав выпил еще, потом еще и, ни с кем не попрощавшись, побрел в опочивальню. На кровати, зарывшись лицом в пуховую подушку, спала очередная девка, явно присланная матерью.

Святослав стащил с нее одеяло, схватил за распущенные волосы и заставил сесть.

– Ты почему здесь? – спросил он, тяжело ворочая языком.

– Так было велено, – забормотала девка.

– Ты дворовая? Или из наложниц будешь?

– Я боярыня, – обиделась она. – Катерина Городецкая. Нешто не признал?

– Не, – буркнул Святослав и засмеялся. – Я же тебя прежде в одеже видел, а тут ты голая.

– Нравлюсь?

– Не, – повторил он. – Тебя матушка моя надоумила? Вот и ступай к ней. Одеваться не смей, так беги.

– Я же замерзну, – испугалась Катерина.

– А мне что? – Святослав пожал плечами. – Я тебя к себе не звал, сама приперлась.

– Миленький! Родненький! – Она сползла с перины и бухнулась на колени. – Не губи. Помилуй, князь. Вся перед тобой, все в твоей власти, видишь? Имей снисхождение.

– Князь, говоришь? – переспросил он, прислушиваясь к звучанию этого короткого, гордого слова.

– Князь, князь! – горячо забормотала Катерина, кивая и подползая ближе, чтобы можно было обхватить ноги Святослава. – Владыка наш, солнце красное.

– Ложись, – разрешил он, раздувая ноздри. – И помни доброту мою.

– Век не забуду, князь мой… князь…

Словно в забытьи, повторяла Катерина заветное слово, спасшее ее от позора и, быть может, от смерти.

Вдосталь наслушавшись, Святослав уснул мертвецким сном.

Глава XXIV

Страсть и власть

Малуша воротилась по весне, как только отступили разливы. Еще более похудевшая, но зато и похорошевшая, стояла она во дворе с запеленатым дитем и не знала, идти ли ей в терем или ждать, что решит Святослав.

Они не виделись так долго, что трудно было понять, нужна ли она ему, как в прежние времена. Соскучился ли он или же совсем забыл? Не зря ведь говорят: с глаз долой – из сердца вон.

Святослав выбежал из терема в одних портках и овчине на голое тело. С длинными сомовьими усами и чубом на бритом черепе, он был почти неузнаваем. Но стоило ему сгрести Малушу в охапку, как она сразу припомнила и его родной запах, и сухой жар кожи, и твердую ласковость губ.

– Малуша, милая! Я уж истомился без тебя.

– А я-то! – прошептала она, обмирая.

– Вчера к ночи прискакали, принесли весть, что едешь, – продолжал говорить он, баюкая любимую вместе с ребенком. – Так я глаз, почитай, до утра не сомкнул. Кто там у нас? Девица красная али богатырь?

– Богатырь, Святик. Весь в тебя. И волосами вы теперь схожие.

Прыснув, Малуша потрогала его чуб, коснулась пальцем серьги в ухе.

– Разверни, – потребовал он, нетерпеливо глядя на сверток.

– Пусть поспит еще, – шепнула Малуша. – Может, успеем…

– Успе-еем! Теперь все будет, все сладится. Пойдем.

Положа руку на Малушины плечи, он повел ее к двери. Челядь собралась во дворе, глядя на пару с умилением и завистью.

– Чисто голубки, – шептались в толпе. – Так и льнут друг к дружке, так и воркуют.

– Как назвала? – спросил Святослав, увлекая Малушу вверх по лестнице.

– Пусть Владимиром будет, – предложила она. – Если ты, конечно, не против.

Он захохотал:

– Владимир! Князь будущий. Доброе имя.

– Хорошо бы окрестить, – озабоченно сказала Малуша. – Сказывают, бог нехристей не жалует.

Святослав остановился, его лицо изменилось, сделавшись жестким и отчужденным.

– Это какой же бог? – спросил он, впившись взглядом в Малушины глаза. – Я Перуна знаю, Велеса, Ярило… Они без крестов обходятся, а мы и подавно.

Не смея возразить, она кивнула. Приняв это за согласие, он потащил ее дальше.

Очутившись в опочивальне, забрал из рук Малуши ребенка, бегло осмотрел сморщенное личико, уложил на кровать, задышал возбужденно.

– Давай, давай, скорее!

– Помыться бы с дороги, – залепетала она, безуспешно пытаясь удержать подол.

– Потом, все потом.

– Ай! – вскрикнула она, почувствовав мощное проникновение. – Хорошо как! Люби-и-имый! Милый!

– Я князь, – пробормотал Святослав, двигаясь. – Скажи «князь».

– Князь, – повторила она.

Еще немного, и он пролился в ней горячим бурным семенем. Отдышался, перекатился на спину, заложил руки за голову и сказал:

– Скоро все изменится, маленькая. Переедем в большой дворец, станем с золотых тарелок есть, в зеркала венецийские глядеться. Там престол стоит, я на нем бояр принимать стану, послов и прочий люд. Все войско мое будет, а не жалкие две сотни. Скоро уже, скоро. Я знаю, как матушку сковырнуть.

– Княгиню? – испугалась Малуша.

– Какая она княгиня, когда я князь! – закричал Святослав так громко, что разбудил младенца, тут же оповестившего об этом писклявым хныканьем. – Я, я! – повторял он, не обращая внимания на детский плач. – Все мое по праву. Киев мой, земли мои, реки. Я над всем хозяин. И вот он еще…

Легко соскочив с ложа, Святослав подхватил сына на руки и закружил по комнате, агукая и смеясь.

– Признал меня, признал! Сразу умолк, слышишь? А ну, дай ему сисю. Погляжу, как наш богатырь ест.

Пока Малуша кормила малыша, Святослав с умилением наблюдал за ними, а потом принялся одеваться.

– Уходишь? – расстроилась Малуша.

– Дела государственные, – важно ответил Святослав, суя ноги в новые сапоги и притопывая каблуками. – К нам гости едут. Надобно встречу подготовить.

Что-то в его улыбке насторожило ее.

– Свят, – окликнула она, осторожно отнимая сынишку от налитой груди.

– Чего? – спросил он, натягивая зеленый кафтан, шитый серебряными листьями и желудями.

– Ты что-то опасное задумал? – спросила Малуша.

– Не бойся, все будет хорошо, – сказал он.

– Не иди против матери, Святослав.

– Это почему? – насупился он.

– Сурова княгиня и умом остра. Не даст себя в обиду.

– Княгиня? Не смей ее так называть. Кончилось ее время!

В гневе Святослав был страшен. Усы его встопорщились, губы втянулись внутрь, на скулах проступили тугие желваки.

Перепуганная Малуша задрожала. Ресницы ее увлажнились, одна слезинка упала на личико Владимира, который вздрогнул, хныкнул, не открывая глаз, и опять заснул.

– Успокойся, – тихо произнес Святослав, приблизившийся, чтобы положить ладонь на плечо возлюбленной. – Я давно не мальчик. Ошибки не допущу. Знаю, что делать, знаю как. Гони тревогу прочь. Жди. Я до ночи вернусь.

Некоторое время спустя он уже входил в опочивальню матери, прихорашивающейся перед огромным овальным зеркалом.

– Не обессудь, что здесь принимаю, – сказала она, придирчиво оглядывая свое отражение. – Времени мало. Миссия норманнская уже прибыла, на прием просится.

– Возьми меня с собой, матушка, – попросил Святослав.

Просьба была столь неожиданной, что Ольга отвернулась от зеркала, казалось, заворожившего ее.

– Зачем тебе с епископом Адальбертом встречаться? Ты же не веруешь.

Ему хотелось возразить, что он-то как раз верует, только не в чужого незнакомого бога, а в своих собственных богов, привычных с детства, но он успел сдержаться, за что мысленно похвалил себя. Сейчас нужно было не спорить с матерью, а поладить с ней.

– Сомнения меня берут, – сказал Святослав. – Может, христианский бог сильней нашего? Не зря же все, кто окрестился, живут богаче и краше.

– А я тебе не раз говорила про то, – напомнила Ольга, явно довольная таким оборотом.

– Так возьмешь, матушка? Очень хочется самому на епископа поглядеть.

Он замер, ожидая ответа. Ольга думала.

До сих пор ей не удалось обратить в новую веру не то что Русь, но и родного сына. Это удручало ее. Она понимала, что, оставаясь язычником, он никогда не будет желанным женихом в глазах европейских монархов. А ей хотелось повенчать его с представительницей какого-нибудь знатного рода. Таким образом можно было бы породниться с норманнами, саксонцами или, бери выше, с самими византийцами. Дальше перед державой открывались столь сияющие горизонты, что дух захватывало.

– Вот посажу тебя рядом на приеме, а ты даже креститься не обучен, – произнесла Ольга, изображая сомнение. – Что Адальберт подумает? Примет тебя за дикаря.

У Святослава уши заложило от гнева, однако он не подал виду.

– А ты научи, – предложил он.

– Ладно, гляди. – Не поднимаясь с места, Ольга повернулась к нему. – Держишь пальцы вот так, видишь?

– Будто соли набрал, – ухмыльнулся Святослав.

– Не ерничай! Это тебе не шутки.

– Молчу. Так правильно?

– Правильно, – проворчала Ольга. – Теперь черти в воздухе крестное знамение. Коснись лба… теперь живота… правого плеча… левого… Ну-ка, еще раз.

– Лоб, живот, плечо, другое, – послушно повторил Святослав. – Довольна?

– Это ты должен быть доволен, сынок. Перекрестившись, ты себя воле божьей вверяешь. Еще раз повтори… Вот так. Теперь скажи: «Во имя отца, и сына, и святого духа»… Поклонись. Ну вот. Теперь тебя можно в люди выводить.

Святослав прикусил губу, чтобы не сорваться. Он не раз примечал, как кияне совершают обряд, показанный матерью, и всегда смотрел на таких людей с жалостью и презрением, как на юродивых.

У него в голове не укладывалось, как можно пренебречь верой предков ради бессмысленного тыканья пальцами в лоб и тулово. Проделай он такую штуку перед своими дружинниками, они бы решили, что их воевода рехнулся.

– Выводи, матушка, – смиренно произнес он, пряча глаза.

– Слава Господи, – с чувством сказала Ольга. – И впрямь за ум взялся.

– Взялся, – кивнул Святослав.

– Как тебе Малуша? Не разочаровала?

Его рука поднялась, чтобы свирепо подергать себя за ус.

– Я на ней женюсь, – сказал он. – Сын на меня похож. Как две капли воды.

– Оставь их при себе, – сказала Ольга. – А с женитьбой не торопись. Подберем тебе жену королевских кровей. Вот хотя бы Адальберта попросим похлопотать. Он во все дворы высокие вхож.

– Мне Малуша мила, – заупрямился Святослав.

– Жил ведь без нее. Не тужил.

– Тужил, матушка. Сильно ты меня огорчила, когда Малушу сослала.

– Зачем она тебе была, брюхатая, – отмахнулась Ольга.

– Мама!

– Ладно, не кипятись. Повернись-ка, погляжу, как одет. Кафтан вроде подходящий, и сапоги новые…

– Прямо сейчас пойдем? – оживился Святослав.

– Крест наденешь, и пойдем, – кивнула Ольга.

По непонятной ей причине до сих пор крещение охотнее принимали женщины, а не мужчины. Многие боярыни киевские уже носили нательные кресты под одеждой, тогда как их мужья не торопились следовать примеру жен. Ну, кажется, почин сделан. Если Святослав покорится, то за ним и дружинники потянутся. Лиха беда начало.

Однако сын покачал головой:

– Нет, крест мне рано надевать. Погожу пока.

Ольга испытующе поглядела на него. Ближе к осени она намеревалась начать ставить повсюду большие кресты и возводить христианские храмы, постепенно обращая русов в новую веру. Если удастся переубедить Святослава, то он станет ей славным помощником, когда дело дойдет до разорения старых капищ и свержения кумиров. Однако торопиться не надо. Характер у сына такой, что чем сильнее давить, тем яростнее он сопротивляется. Лаской действовать надобно. И хитростью.

– Как скажешь, – согласилась Ольга. – Ты князь, твоя воля.

– Князь, – повторил Святослав с обидой. – А сама все за меня решаешь.

– Я только направляю тебя, сын. Дабы ошибок не было совершено.

– Больше не ошибусь.

Ольга не расслышала в фразе Святослава той многозначительности, которая насторожила бы ее при других обстоятельствах.

В последний раз оглядев себя в зеркало, она встала.

– Ну, идем, – сказала она. – Только помни: разговор предстоит важный. Судьба Руси решается. Император Константин нашим союзником стать не захотел, нынче нам поддержкой Отгона заручиться надобно. Это он епископа прислал. По моей просьбе.

– Да знаю я, знаю, – вымолвил Святослав с досадой.

Ему вспомнилось, что Отгон Первый именует мать королевой русов, тогда как сам Святослав, законный правитель Руси, даже не был упомянут в договорной грамоте. Ничего, скоро этому придет конец.

– Отгон у самого папы римского добился позволения народы в христианство обращать, – продолжала Ольга, пропустив мимо ушей реплику сына.

Они неспешно шли к тронной зале мимо вытянувшихся в струнку гридней и пышно разодетых бояр.

– Тевтонцам очень важно добиться успеха в Киеве, – продолжала Ольга, понижая голос. – Но Адальберт будет притворяться, что делает нам одолжение. Не обращай на то внимания – пущай пыжится, коли есть охота. Гордость показывай в меру. Улыбнись епископу, скажи приятные слова – язык не отвалится…

Пока она поучала сына, Адальберт ждал аудиенции в отведенных ему покоях, столь убогих и тесных, по его разумению, что впору заподозрить умышленное унижение. Его посольство в составе двенадцати дворян и верховных священников Франкфурта-на-Майне пребывало там же, прикладывая к носам надушенные батистовые платки и обмениваясь выразительными взглядами.

Большинство из них никогда не бывали в столь диких краях, как эти. Княжеский дворец уступал замку какого-нибудь захудалого барона из провинции. Ковры и украшения были подобраны как попало и, казалось, нужны лишь затем, чтобы скрывать пятна плесени и обвалившуюся штукатурку.

Адальберт, метя пол краями сутаны и заложив руки за спину, беспрестанно кружил по комнате, проговаривая про себя речь, которую намеревался произнести в присутствии королевы Ольги.

Тут главное – не столько слова, сколько интонации, жесты, взгляд, позы. И промежутки между фразами, они должны быть в меру длительными и частыми. Во время этих пауз Ольга получит возможность не только осмыслить услышанное, но и проникнуться важностью момента. Пусть не забывает, какая значительная персона почтила ее своим визитом.

«Начну с того, что столь длительный путь не может быть проделан напрасно, – размышлял епископ. – Потом замечу, что неотложные дела не позволяют мне пробыть на чужбине сколько-нибудь долго. Таким образом я дам понять, что решение подчиниться моей церкви должно быть принято незамедлительно. Что еще? Упомяну о знатности и древности своего рода. Ну и уколоть Ольгу не забыть! Скажу так. Мол, обстановка в твоем дворце аскетическая, как в монастыре святого Максимиана, где я воспитывался. А вот нравы вольные, граничащие с бесстыдством. Женщины без корсетов и лифов расхаживают, и редко какая глаза стыдливо опускает…»

Размышления Адальберта, прослывшего на родине блюстителем строгой нравственности, были прерваны приглашением предстать перед престолом сиятельной княгини Ольги. Прихватив посох, он степенно зашагал к двери. Свита, выстроившись по ранжиру, последовала за ним. Никто из этих двенадцати человек не подозревал, что очень скоро половина их будет безжалостно перебита.

Глава XXV

Смена власти

Три дня спустя, потеряв по пути посох и митру, епископ Адальберт трясся в карете на бесконечной русской дороге и молил Бога о том, чтобы вывел его из этой ужасной страны живым. Из трех десятков слуг и стражей при посольстве осталось только пятеро, а свита епископа значительно поредела и представляла собой самое жалкое зрелище.

Они ехали, не останавливаясь, непрестанно молясь о спасении… не души, нет. О спасении своих жизней, то есть тех бренных оболочек, которые им было заповедано презирать. Смерть товарищей повергла их в ужас. Находясь в этих диких краях, никто из них не мог рассчитывать на защиту закона. Косматые угрюмые земледельцы провожали их взглядами, распрямляясь на своих полях или высовываясь из-за покосившихся оград. Собаки гнались за ними, повисая на лошадиных ногах и захлебываясь злобным лаем. Чумазые дети бросали в них кизяки, камни и гнилые падалицы. Но все это можно было перетерпеть – тряску, голод, разгулявшихся вшей на немытых телах. Лишь бы добраться домой живыми. Сначала до Поландии, где будет уже не так страшно. А потом все дальше и дальше от Руси, гореть ей в аду.

О том, чтобы вернуться туда однажды и выполнить свой миссионерский долг, никто даже не помышлял.

Епископ Адальберт, кутаясь в дорожный плащ, сидел нахохлившись в разболтавшейся на ухабах карете и мрачно размышлял о том, как объяснит произошедшее по возвращении. Что он скажет Его Величеству? Чем оправдается? Тяжело признаваться в своих грехах. Адальберта подвели жадность и глупость. А еще похоть. Как это получилось? Очень просто. Епископ попался на крючок, как попадается безмозглый карп, заглатывающий наживку.

Прием у русской королевы прошел прекрасно. Адальберт сказал Ольге все, что собирался сказать, и так, как это было задумано и отрепетировано. Он видел, что произвел на нее должное впечатление. Она оценила значимость его персоны и важность хороших отношений как с ним лично, так и с государством, которое он представляет.

Сын княгини с труднопроизносимым именем Свя-то-слав показался Адальберту вполне приятным, симпатичным и разумным молодым человеком. Хотелось даже подсказать ему изменить варварскую прическу и подрезать усы, но епископ сдержался. Святослав смотрел на него с таким детским восхищением, что это подкупало.

Во время банкета они оказались за столом рядом, потому что гостей посадили вперемешку для создания дружелюбной непринужденной обстановки. За едой Святослав подливал Адальберту напитки и рассказывал, из чего изготовлены те или иные яства. Говорил он медленно и отчетливо, чтобы можно было разобрать каждое слово. Поездка в Киев готовилась почти год, поэтому епископ успел изучить язык. Торжественную речь он произнес по-немецки, полагаясь на опытного переводчика своего посольства, но в застольной беседе особых тонкостей не требовалось.

На родине обучением Адальберта занимались два хорошеньких брата-близнеца, похожих на повзрослевших ангелов. Звали их Стефан и Фредерик – точнее, до того, как попасть в рабство, оба носили какие-то иные, хотя и похожие славянские имена. Адальберт выкупил братьев в Моравии[28], где они состояли банщиками при князе Томаше. Златокудрые, ловкие, чистоплотные, они стали отрадой для его души, очей и всего остального. В долгое и опасное путешествие он решил их не брать, поскольку опасался, что мальчики, увидев родные места, сбегут по дороге. В их отсутствие Адальберт стал излишне нервным и плохо спал по ночам.

Предложение Святослава посетить его загородный дворец поначалу показалось епископу вздорным. Что делать человеку его статуса в гостях у молодого повесы, которому не хватило решимости, дабы совладать с матерью и отобрать у нее трон, принадлежащий ему по праву? Однако чем сильнее настаивал Святослав, тем более Адальберт склонялся к тому, чтобы принять предложение.

По словам молодого королевича, он в скором времени собирался отстранить Ольгу от власти и даже имел четкий план, как это сделать. Адальберт попросил рассказать. Святослав выразительно показал глазами на сидящих за столом и пробормотал:

– Нельзя. Услышат. Донесут.

В этом был резон. И все же епископ попытался докопаться до истины, прежде чем принять окончательное решение.

– Секрет, – кивнул он. – Понимай. Однако. Знать хочу.

– Скажу одно, – загадочно произнес Святослав, касаясь губами кубка. – В своем успехе я полагаюсь на тебя, Адальберт. Расчет на тебе строится.

Слышать это было лестно, однако епископ медленно покачал головой:

– Ничего не обещать.

– И не надо, – жарко шепнул Святослав в его ухо, заросшее волосами, похожими на паутину. – Мы просто обсудим. Ты дашь совет. А потом – баня.

– Что есть баня? – не понял Адальберт.

Королевич как мог объяснил, а в конце добавил, подмигнув:

– Для нас там голыми спляшут.

– Кто пляшет?

На мгновение Адальберт испугался, решив, что собеседнику стали известны некоторые подробности его частной жизни, не подлежащие огласке. Однако тревога оказалась напрасной.

– Кто угодно, – ответил Святослав. – В бане ведь все голые. Кого попросим, тот и спляшет.

– Женщин нельзя, – строго произнес Адальберт, нарезая олений язык, до которого был очень охоч. – Грех.

– И не надо. Отроков позову. Отроки – не грех?

– Не знаю, не знаю.

– Будь мы бабы, было бы срамно, – сказал Святослав рассудительно. – А так мы все мужики, и естество у нас одинаковое.

Адальберт пробормотал что-то невнятное, жуя выдвинутыми вперед губами. Он плохо понимал здешнюю речь – вполне ведь мог что-то напутать. Принимая наполненный кубок, он стрельнул глазами по сторонам, проверяя, не проявляет ли кто-нибудь интереса к их разговору. Нет. Все ели, пили и болтали о своем, разгоряченные, раскрасневшиеся, захмелевшие. Ольгу развлекал барон Фрейгерр – большой дамский угодник и красавец с черными, будто вымоченными в смоле усами, закрученными до самых глаз. Она сдержанно усмехалась, слушая, что нашептывает ей кавалер.

– У меня для тебя подарок припасен, – сказал Святослав. – Сюрприз, по-вашему.

– Да? – произнес Адальберт почти без выражения.

Уточнять, какой именно сюрприз имеется в виду, он не стал.

– Распятие Христово. Вот такое. – Святослав скрестил запястья. – Чистое золото. Весь камнями усыпан. Хочу тебе подарить, святейшество. На добрую память.

Адальберт снял с шеи салфетку, тщательно вытер губы, лицо и обронил в пространство перед собой:

– Надо думать.

– Думай, святейшество, думай, – тотчас согласился Святослав.

– Один не ехать, – сказал Адальберт после непродолжительного молчания.

При этом его взгляд переметнулся на собеседника, проверяя реакцию. Святослав пожал плечами:

– Зачем один. Всей оравой приезжайте. Мои ворота для дорогих гостей всегда открыты. Всех уложу, накормлю и напою.

Тут Адальберт и согласился. Предстояло объясниться по этому поводу с Ольгой, но Святослав взял решение вопроса на себя. В конце пира он переговорил с ней и вернулся к гостю сияющий.

– Все оговорено. Сперва матушка не хотела тебя отпускать, но я упросил. Сказал, что желаю побольше о Христе узнать.

– Похвальное желание, – кивнул Адальберт, не заметив, что перешел на родной язык.

Выпитое и съеденное давали себя знать. Он стал ленивым и рассеянным. «Может быть, все-таки отказаться? – размышлял он. – Ехать куда-то среди ночи, опять вино, опять жирное и острое. Останусь, видит Бог, останусь».

– Далек путь? – спросил он наперекор внутреннему голосу.

– Десять верст, не больше, – оживился Святослав. – Птицей долетите, опомниться не успеете. Я вперед поеду, насчет бани распоряжусь. – Он многозначительно подвигал бровью. – Значит, говоришь, отроков позвать?

– Ты хозяин, – сказал на это Адальберт. – Я гость.

– Дорогой гость! – поправил Святослав, подняв палец. – Скоро свидимся. Своих дружинников здесь оставляю. Они проводят.

Так и было. А теперь миссия Адальберта, по существу, спасалась из Руси бегством. Он не выполнил поручения короля Отгона, обманул его ожидания. Случившееся можно было расценивать как большое политическое поражение Германии. Вместо того чтобы обзавестись новыми вассалами, страна надолго утратила авторитет среди русов. Как теперь возвращаться домой? Побитым псом с поджатым хвостом? И, главное, как обелить себя в глазах короля и королевского двора?

Кусая губы, Адальберт разложил стол, крепящийся к борту кареты. Из Германии в Киев он ехал с писарем, который старательно документировал все важные мысли, приходившие в голову епископа. Теперь многое приходилось делать самому. Писарю развалили голову секирой, камердинера подняли на копья, барону Фрейгерру перерезали горло от уха до уха, и он долго еще был жив, умоляя перевязать ему рану.

Адальберт положил перед собой лист плотной вощеной бумаги, прижал ее пальцами и занес правую руку с пером, приноравливаясь к движению кареты. Выводить буквы нужно аккуратно и медленно – по одной за раз. Впрочем, потом можно будет отдать переписать набело. Сейчас важно зафиксировать на бумаге свои впечатления, которые войдут в дневник путешествия и послужат хоть каким-то оправданием в глазах Его Величества.

Итак… Итак?

Косо срезанный кончик гусиного пера окунулся в специальную дорожную чернильницу с широким донцем.

«Назначенный епископом к русам, я вынужден был вернуться, не сумев преуспеть ни в чем из того, чего ради был послан, и убедившись в тщетности своих усилий, – записал Адальберт. – На обратном пути некоторые из моих спутников были убиты, сам же я после больших лишений едва спасся».

Да! Именно так! «На обратном пути» – это то, что нужно. Незачем извещать короля и кого бы то ни было о решении наведаться к Святославу. О, это стало большой, непоправимой ошибкой. Дружинники попросту завезли немцев в лес и бросили там на произвол судьбы. А потом появились те разбойники с мешками на головах. Как-то очень быстро появились, очень своевременно и в нужном месте. Адальберт нисколько не сомневался, что их подослал коварный Святослав. Может быть, это были те самые дружинники, отъехавшие, а потом вернувшиеся без щитов, в плащах и масках. Теперь уж не выяснить. Да и зачем?

Закончив писать, Адальберт присыпал бумагу порошком, спрятал письменные принадлежности и сложил откидной стол. К счастью, никто из его спутников не знал, зачем была затеяна та злополучная ночная поездка к Святославу. Все будет списано на дикость и кровожадность местных племен.

Успокоившись на этом, Адальберт втянул пальцы в широкие рукава, съежился и привалился к подрагивающей стенке, пристроив голову на бархатной подушечке. Он не забыл мысленно поблагодарить Господа за чудесное спасение.

Между тем благодарить следовало Святослава, который приказал своим людям не трогать епископа, а также пощадить часть его свиты, дабы чужеземцы могли добраться к себе, не заблудившись и не будучи окончательно рассеянными в силу своей малочисленности и беззащитности. Важно было, чтобы они выжили и рассказали своему королю, как опасны русы, как непредсказуемы, коварны и беспощадны. Пусть больше не суются со своим христианством.

В то время как Адальберт катил в карете все дальше и дальше по дороге, постепенно погружающейся во мрак, Святослав присутствовал на большом жертвоприношении, устроенном по его пожеланию на верхнем капище. Было зарезано несколько пленников, оставленных специально для этой цели, несколько белых петухов, а кроме того, задушено несколько выкупленных младенцев. В глазах Святослава, наблюдавшего за ритуалом, плясали красные отблески пламени. Домой он вернулся пропахший дымом и усталый. Хотелось поскорее лечь, прижавшись к сонному телу Малуши, но стражи доложили, что еще с вечера его дожидается княгиня Ольга.

– Не княгиня она больше, – поморщился Святослав. – Я князь.

Войдя в горницу, он спокойно выдержал взгляд матери и сел напротив. Она положила на стол большую черную книгу с золоченым крестом на обложке, сплела пальцы под подбородком и спросила:

– Зачем ты вчера увез Адальберта? Кто на него напал? Ты понимаешь, что натворил?

– Понимаю, матушка. – Святослав взял в руки книгу, качнул на ладони и подивился: – Тяжелая. Будто каменная.

– Смысла много вложено, – пояснила Ольга, наблюдая за ним прищуренными глазами. – Для чего ты разгромил посольство, сын?

– Чтобы впредь держались от меня подальше.

– Епископ ко мне приехал, а не к тебе.

– Больше не приедет, – сказал на это Святослав, усмехаясь.

– Значит, таков твой замысел был? – поджала губы Ольга. – Ты нарочно на прием напросился?

– Нарочно.

– Задумал меня с христианской церковью рассорить?

– Верно, – подтвердил Святослав.

– А вот я сейчас велю тебя схватить и в темницу бросить, – произнесла Ольга с горечью и злостью в голосе. – Ты хуже врага со мной обошелся, теперь мой черед. Лишу тебя всего, что дала. Дружину заберу, терем, а самого подальше отошлю. Да вот хотя бы в Новгород.

– Не отошлешь, – возразил Святослав. – И в темницу не отправишь. Кто тебя послушает? Дружина мне подчинена.

Ольга медленно встала, дрожа от гнева.

– Я свою дружину за тобой пришлю, тогда поглядим.

– Нет больше твоей дружины, матушка.

– Что? Что ты сказал, щенок?

– Коли я щенок, то меня сука родила, – парировал Святослав, смело глядя в глаза матери. – Все дружины мне отходят. Недовольны воины твоими крестами, обижаются, что веру их предков попирают. Я пообещал им сжечь кресты и прогнать попов, что поналетели сюда, как вороны. Жрецы и воеводы заодно, и все меня князем признали. Кончена твоя власть, матушка.

– Вот оно что, – протянула Ольга. – Так ты меня отблагодарил, сынок? За все добро, что я тебе делала.

– Добро не забуду, а зла не причиню, – быстро произнес Святослав, тоже вставая. – Живи, как жила, ни в чем не чувствуй себя ущемленной. Дворец, челядь, злато, меха – все твое. Только казну возьму. Мне войско содержать нужно. В походы пойду. А ты сиди в Киеве, внука воспитывай. Может, скоро и внучка появится.

Он подмигнул. Ольга не улыбнулась. И вовсе не из-за напоминания о том, что она уже бабка. Самолюбие не позволяло ей признать победу, одержанную сыном. Он выбрал момент, нанес удар и достиг желаемого. Впору бы порадоваться за Святослава, показавшего себя столь хитрым и искусным политиком, но Ольга была опечалена. Все многолетние труды ее, все достижения уничтожены. Но хуже всего, что Русь, которую она намеревалась сделать святой, так и осталась там, где веками находилась прежде: на отшибе, затерянная среди дремучих лесов и бескрайних полей, одна против полчищ узкоглазых племен, стремящихся ее завоевать, как завоевали всех братьев-славян, которые находились к северу, востоку и югу от Киева.

Только на запад им дороги не было. Но теперь и Русь оказалась отрезанной от остального христианского мира. И все это свершилось стараниями Ольгиного сына.

– Доволен собой? – спросила она, всматриваясь в его дерзкие глаза.

– Доволен, – признал он, просияв белозубой улыбкой.

– Ты сейчас за многие тысячи тысяч людей выбор сделал, – горько усмехнулась Ольга.

– Тяжела корона княжеская, – сказал Святослав. – Но я выдержу. Шея у меня крепкая.

«А голова?» – подумала Ольга и пошла к выходу.

– Книгу забыла, – окликнул ее сын.

– Тебе оставляю. Может, заглянешь однажды и прочтешь что-то важное для себя.

– А ты прочла?

Она остановилась и медленно повернула голову:

– Да.

– И что это? – полюбопытствовал Святослав.

– Ближних любить труднее, чем дальних, – сказала Ольга.

И оставила его одного.

Глава XXVI

Вера, любовь и никакой надежды

И полетели дни, как перелетные птицы: только что были здесь, ан нетути уже – пропали бесследно, не оставив памяти о себе.

Ольга почти не выезжала из своего терема, сидела там затворницей, страдая и стыдясь своего падения. Киевская знать очень скоро отвернулась от нее, сообразив, что власть поменялась, а от прежней Ольги осталась лишь тень.

Было совершенно непонятно, чем занять себя теперь, когда времени стало так много, а дел – совсем мало. Просыпаясь, Ольга долго лежала в полумраке, пытаясь заснуть или предаваясь воспоминаниям. Этот придуманный, воображаемый мир был ей милее, чем мир настоящий, в котором предстояло провести очередной день…

И еще день… и еще… и месяц… и год…

Попытавшись занять себя рукоделием, Ольга обнаружила, что совершенно не расположена к этому занятию. Нитки на веретенах путались, иголки терялись или втыкались не туда, куда следовало, пальцы не слушались, глаза слезились от непривычного напряжения.

Не сумела Ольга найти себя и в воспитании внука. Во-первых, Малуша, памятуя обиды, старалась не доверять ей Владимира, выдумывая множество разных предлогов. Во-вторых, мальчик не вызывал у Ольги особенно теплых чувств. Это был сын ее сына, свергнувшего ее с трона. Любить его от чистого сердца не получалось. Глядя на него, Ольга вспоминала слишком много такого, что ей хотелось бы забыть.

Она корила себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Она вообще много и часто себя корила за ошибки молодости и того, что представлялось ей молодостью теперь, в преклонном возрасте. Скольких людей она погубила за время своего правления? Сколько их приняло по ее воле страшную, мучительную смерть? Голос разума упрямо твердил, что такова была необходимость, что враги убивались во благо государства, но удастся ли прикрыться государственными интересами на Страшном суде, когда настанет смертный час? Вряд ли великая княгиня и великая грешница Ольга будет допущена в царствие небесное. Скорее всего, низвергнута будет она в пекло адское, где страх, и боль, и тоска, и скрежет зубовный.

Нет!

Сознание того, что однажды придется отвечать за все содеянное, вселяло в сердце ужас. Ольга заимела привычку много и часто креститься, шепча молитвы, в которых просила Бога помиловать ее, а Сына Божьего – замолвить за нее словечко перед отцом небесным. Книга с евангелиями постоянно находилась у Ольги под рукой, и в минуты сомнений она туда заглядывала, ища подсказки и наставления.

Она очень переменилась в своем отношении к окружающим. Исчезли жесткость и непреклонность, даже голос и взгляд Ольги смягчились. Сначала для того, чтобы угодить Господу, но потом все чаще и по велению сердца она стала проявлять милосердие, доброту, участие. Ни дня не проходило без того, чтобы Ольга не подала милостыню, не велела накормить убогого или просто не удостоила ласкового слова первого встречного. Это начало приносить ей удовольствие. Ей казалось, что, бросая деньги нищему, она как бы вручает их самому Богу, а тот благожелательно кивает откуда-то из-за облаков и говорит своим ангелам, указывая на Ольгу перстом: «Глядите, не забудьте дать ей воздаяние и в этой жизни, и в будущей. Сие есть добрая христианка и любимая дщерь моя. Нагих одевая, жаждущих напояя, странникам пристанище давая, мила она мне кротостью и щедростью своею».

Греческие священники, которых становилось в Киеве все больше и больше, с радостью принимали приглашение Ольги остановиться у нее, дабы укрепить ее в вере и ободрить в начинаниях. Чинно сидя перед нею, рокотали они, изредка сверяясь с Писаниями:

– Не собирай себе, сестра Елена, сокровищ на земле, а собирай себе сокровища на небе, где моль не истребляет их и воры не крадут. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

– Истину говоришь, – бормотала она, осеняя себя крестным знамением. – Не нужны мне сокровища земные, а нужны небесные.

Заботы о собственной душе, молитвы и раздача милостыни занимали Ольгу настолько, что она почти забыла о предательстве сына. Где он пропадал круглый год, чем занимался, какие мысли и дела его заботили? Расспрашивать Малушу было бесполезно, она сама мало что знала. Святослав, похоже, совершенно охладел к ней после того, как она родила ему сына. То, что она опять на сносях, не добавило ей ни его внимания, ни любви. Однажды Малуша сама напросилась на прием к свекрови и принялась слезно жаловаться на судьбу.

– Не гневи Бога, – мягко сказала ей Ольга. – Живешь в тепле и сытости, ни в чем нужды не знаешь. Чего же тебе еще надобно?

– Святослав мне нужен, – воскликнула Малуша с отчаянием. – Без него жизнь мне не мила. Скучно, даже словом перекинуться не с кем.

– А сын?

– Что сын? За ним няньки присматривают. Все при мужьях, при семье. Только я все одна да одна.

– Будь благодарна за то Господу, – посоветовала Ольга. – Никто не мешает тебе денно и нощно молиться о спасении своем.

– Еще успею, – огрызнулась внезапно обозлившаяся Малуша и сделавшаяся оттого некрасивой, сморщенной, с распухшим, покрасневшим носом. – Когда состарюсь и останусь одна как перст.

Ольга слегка побледнела и покачала головой:

– Я не одна. Господь со мной.

– Это потому что крестик навесила? – дерзко спросила Малуша. – Твои родичи тоже с крестами ходили. И где они теперь? Нетути? Много им твой господь помог?

Бледность, разлившаяся по Ольгиному лицу, сделалась еще более заметной. Давно уже по Киеву ползли слухи, что все те родственники и родственницы, которые сопровождали ее в Константинополь и тоже покрестились там, не просто так пропали, а были казнены или изгнаны Святославом в те дни, когда он забирал бразды правления в свои руки. Ольга несколько раз пыталась добиться у сына правды, но он только отмахивался и твердил, что близкие отреклись от нее, как только поняли, что она больше не у дел.

– Кто смерть, мучения или изгнание за веру принял на земле, тот воздаяние получит на небесах, – произнесла она, стараясь уверить себя в том, что так оно и будет.

– Пока что мы по земным законам живем, – хмуро сказала Малуша. – Я баба, мне мужик нужен. Найди Святослава, попроси хотя бы на несколько деньков в родное гнездо залететь.

Пообещав невестке исполнить просьбу, Ольга отправилась с визитом к воеводе Свенхильду, который как раз воротился домой.

В прежние времена достаточно было бы вызвать его к себе в терем, но с тех пор все переменилось. Ехать пришлось самой.

Свенхильд принял ее в цветущем саду, куда для них вынесли кресла и стол с закусками. Был он совсем седой, хотя воинственной стати не утратил и на старика не походил.

– Люблю, когда деревья цветут, – сказал он, блаженно щурясь на солнце. – Весною как будто и сам молодеешь.

Его глаза скользнули по Ольгиной фигуре, проверяя, на месте ли прелести, которые когда-то волновали кровь. Ей даже немного жарко стало под черной накидкой.

– Сына моего давно видел? – спросила Ольга, сидя с такою же прямою спиною, как спинка кресла. – Давно не получала весточки. Совсем меня забыл Святослав.

– Князь в походах и битвах все дни проводит, – поведал Свенхильд. – В делах ратных давно превзошел отца своего. Возов, котлов и шатров за собою не возит. Зажарит мясо на углях, да тем и сыт. А спит на потнике с седлом под головою. Настоящий богатырь.

– Это хорошо, – кивнула Ольга нетерпеливо, – но дома у него жена и сын. Про себя уж не говорю.

– Он князь, и он мужчина. Не на печи же ему сидеть.

– Как он? Где? Не ранен ли?

– Не выковали ту сталь, что Святослава возьмет, – ответил Свенхильд с такой гордостью, будто речь шла о его собственном сыне. – Не волнуйся за него. Говорю же – богатырь. Как на кого в поход наладится, так вперед гонца высылает со словами: «Иду на вы!» Мол, трепещите, а сам я ничего и никого не боюсь.

Свенхильд налил себе квасу, выпил, придерживая бороду ладонью, с наслаждением выдохнул и продолжил рассказ:

– Ходили мы на Оку и на Волгу, хазар потеснили. Святослав их кагана[29] один на один одолел, а потом Белую Вежу взял. Я присоветовал ему дальше идти…

– Зачем? – вырвалось у Ольги.

– Али забыла, как войны воюются, княгиня? Сила силу ломит, а остановился, дрогнул, повернул – тут тебе и конец. Пока всех не покорил, останавливаться нельзя.

– А я вот остановилась, – тихо вымолвила Ольга.

– Вот и кончился твой поход, – сказал Свенхильд, мрачнея.

– Может, и тебе пора, воевода?

– Я разве что в могиле упокоюсь. Это не для меня. Вот залечу язвы и обратно подамся. Мы со Святославом на Самандар нацелились. Там дыни, виноград. Вот, гляди, изюм называется. – Свенхильд подал гостье миску со сморщенными коричневыми ягодами.

Были они сладкими, а уезжала Ольга с горечью горькой. И причина тому крылась уже не в разлуке с сыном, а в опасении, что превзойдет он ее саму во всем. И скажут люди тогда: «Да, Святослав – славный князь, не чета матери».

Уязвленное самолюбие терзало Ольгу столь сильно, что до поздней ночи она молилась перед образами, стоя на коленях в грубой холщовой рубахе, скроенной на манер рубища. Она просила Господа умерить ее гордыню и придать мудрости. За сына, конечно, тоже молилась. И за детей его.

Следом за Владимиром на свет появился Олег, потом Ярополк. Третий сын, младший, родился не от Малуши, а неизвестно от кого и был прислан в Киев с кормилицей и нянькой.

В тот день Малуша явилась к Ольге вялая и словно бы постоянно прислушиваясь к чему-то такому, что было недоступно ушам посторонних.

– Так и знала, – сказала она тихо. – Сердце мне давно правду подсказало. Бросил он меня. Хазарку себе завел или еще кого. Видела последнего внука своего? Смуглый и черный, а глаза узкие.

– У меня тоже не круглые, – попробовала отшутиться Ольга.

Малуша даже не улыбнулась. Понятное дело. Какой жене весело, когда ее муж на стороне гуляет.

– Крепись, невестка, – попробовала успокоить ее Ольга. – Такова доля наша. Ждать да терпеть.

– Женская?

– Людская.

– А, – сказала Малуша без выражения. – Ты опять о Христе своем. Как думаешь, примет он меня?

– Он всех принимает, даже разбойников и блудниц, – торопливо заговорила Ольга. – Потому и зовется Спасителем.

– Что ж, пускай тогда спасает.

– Неужто окреститься надумала?

– Чего надумала, того никому не скажу, – ответила Малуша.

А утром пропала, бросив детей на нянек. День спустя вытащили ее из днепровской заводи рыбачьей сетью. На всякий случай, чтобы уж погибнуть наверняка, Малуша себе еще и жилы на запястьях перерезала. Камень на шею навешивать не стала, значит, была полна решимости не возвращаться на берег, когда полезла в воду.

Смерть невестки потрясла Ольгу сильнее, чем все казни и битвы, виденные ею. Там погибали люди, которых она не знала или почти не знала, а потому не чувствовала с ними внутренней связи. Но Малуша казалась Ольге если не родной, то привычной, понятной, близкой. И вот ее не стало. Может ли быть такое? Если смерть случается с окружающими, значит, она непременно однажды придет и за тобой. От этого никуда не спрятаться, не скрыться. И тогда выяснится, как ты провел свою жизнь – растратил ли ее на пустяки или употребил правильно.

Ну а как за этой жизнью ничего больше нет? Что, если все страхи и ожидания напрасны? Терзаешься, мучаешь себя, ищешь ответы на свои вопросы, а потом просто проваливаешься во мрак забвения, где ничего нет и не будет.

Чтобы понять это, разрешить для себя главную загадку мироздания, Ольга пришла в баню, где лежала уже обмытая Малуша. Какой же жалкой и несчастной показалась ей она! Не заметив того, Ольга расплакалась. Глядя на маленькое тело в лучшей и ненужной одежде, было легко представить себе то отчаяние и страх, которые испытывала невестка, отправляясь в последний путь. Чтобы наложить на себя руки, нужно дойти до самой последней черты. Потерять последнюю надежду.

Или осознать, что вообще нет никакой надежды?

Ольга осторожно прикоснулась к вытянутому телу. Плечо было холодным и твердым. Оно не являлось Малушей. Лицо тоже не принадлежало ей. Лишенное внутренней жизни, оно превратилось в бессмысленную маску. Чем теперь отличалось человеческое тело от любой мертвой туши? Только формою и одеждою?

Убрав руку, Ольга потрогала себя. Пальцы ощутили упругость и тепло плоти под тканями. Однако стоит духу отлететь, как оболочка остынет, затвердеет и начнет обращаться в тлен. Ольга отчетливо поняла, что она – вовсе не тело, внутри которого пребывает. Это не ее руки, они лишь кажутся принадлежащими ей. Ольга привыкла к ним, как привыкают к рукавицам или любым другим одеждам. Настанет время, и она покинет свою оболочку. Тело закопают в землю, а Ольга очутится в каком-то другом месте. Очень важно попасть в правильное место.

Тихо выйдя из бани, Ольга отправилась на детскую половину, где находились Владимир, Ярополк и Олег. С того дня мальчиков с их няньками переселили в ее покои. Так она стала бабкой. И неожиданно новая ипостась пришлась ей по вкусу. Раз у мальчиков нет ни матери, ни вечно занятого отца, то пусть будет хотя бы бабка.

Но судьба не позволила Ольге, позабыв о делах государственных, полностью сосредоточиться на домашнем хозяйстве. Что-то тревожное витало в воздухе, как будто к Киеву приближалась пока что невидимая и неслышимая гроза.

До Ольги дошли слухи, что новый византийский император Никифор Фока прислал к Святославу послов, которые привезли ему тысячу пудов золота за немедленный поход против Булгарии. Находись Ольга рядом, она объяснила бы сыну, что хитрый византиец вознамерился не только сокрушить булгар чужими руками, но заодно обескровить и ослабить русов, чтобы потом натравить на них хазар или других соседей. Это была обычная тактика империи. Византия процветала и расширяла свои владения, пока воевали другие.

Письмо, посланное Ольгой Святославу, не застало его в волжских землях, где он находился до той поры. Развернув свое огромное шестидесятитысячное войско, князь обрушил его на булгар, с наскоку взяв превеликое множество городов и обосновавшись в устье Дуная. Булгарский царь Петр не выдержал такого удара и, как сказывали, помер от припадка падучей, корчась на земле у ног свиты и пуская пену изо рта.

Но Святослав рано торжествовал победу, пируя с дружинниками в Переяславце. Пока они поднимали тосты за приумножение земель, император Никифор вступил в переговоры уже с булгарами и заключил с ними союз.

– Я так и знала, – пробормотала Ольга, когда прослышала о последних событиях.

– Что знала, бабушка? – спросил десятилетний Владимир.

Белокурые локоны придавали ему поразительную схожесть со Святославом, когда тот был маленьким.

Только характером он обладал иным – всегда вдумчивый, рассудительный, расчетливый. Там, где его отец шел бы напролом, Владимир действовал исподтишка, украдкой. Борясь со сверстниками, он любил ставить подножки или притворяться зашибленным, а затем вскочить и напасть неожиданно на соперника. Братья Олег и Ярополк его недолюбливали, поэтому он предпочитал крутиться возле бабки, у которой вечно клянчил то сладости, то монетки.

– Перехитрил византиец твоего отца, – сказала Ольга. – Храбр Святослав, но доверчив и горяч. От этого все ошибки его.

– Я ошибаться никогда не буду, – уверенно заявил Владимир. – Семь раз отмерю и только потом отрежу. Но уж так, чтобы ух-х!

Он взмахнул воображаемым ножом.

– Это правильно, – похвалила внука Ольга. – Только резать не всегда обязательно. Обратно ведь не пришьешь.

Они сидели на открытой площадке, откуда открывался захватывающий вид на зеленые просторы, окружающие Киев.

– А зачем пришивать? – пожал плечами Владимир. – Отрезал и ладно.

Ольга покосилась на него.

– Лишь бы не по живому, – обронила она.

– Почему?

– Жизнь Богом дана. Отнимать ее – значит против Бога идти.

Владимир подумал-подумал и спросил:

– А какой бог правильный, бабушка? Христос твой? Или отцовские боги?

– Бог ничей, – ровным голосом пояснила Ольга. – Мы все его создания, поэтому он наш господин, а не наоборот.

– А почему ты христианкой стала? – пожелал знать Владимир.

– Потому что живу в соответствии с заповедями Христа. Например, он заповедал любить врагов наших, и я… – Ольга заговорила медленнее, потому что теперь ей приходилось преодолевать внутреннее сопротивление души, знающей, что врать нехорошо. – И я тоже стараюсь, – закончила она, чувствуя, что краснеет.

Но Владимир ее уже не слышал.

– Гляди, – показал он. – По дороге вестники скачут. Торопятся. Коней загнали совсем…

Нахмурившись, Ольга стала спускаться вниз. Вскоре всадники въехали в ворота. Это были дозорные из восточных пределов. Они были такими запыленными, что казались обсыпанными землею. Темные лица покрылись светлыми разводами пота. Они привезли с собой пленника, который скакал со связанными под лошадиным брюхом ногами. Он был молод, космат и так тощ, что хоть ребра на теле пересчитывай. Вся одежда на нем – только драные кожаные штаны, узкие в щиколотках.

– Половец, что ли? – спросила Ольга.

– Нет-нет! – испугался человек. – Я русич, княгиня. В рабство попал. Бежал от печенегов в степь. Три года таскали за собой на аркане. Опостылели.

Он не знал, что Ольга больше не княгиня. Впрочем, в отсутствие Святослава Киевом по-прежнему правила она. Во всяком случае, присутствовала на советах, принимала бояр и распоряжалась городской казной.

– Зачем вы его привезли? – спросила она у дозорных, придерживая за плечо Владимира, норовящего подойти к пленнику поближе.

– Он говорит…

Перебив ратника, худой человек в половецких штанах выкрикнул:

– Степь идет на Киев. Тьма-тьмущая. Где войско пройдет, там травы больше нет.

– А ты, значит, быстрее коней бегаешь? – спросила Ольга.

Леденящий страх уже разливался по ее жилам. Она сразу поняла, что человек говорит правду, но на самом донышке ее сердца теплилась надежда, что она видит перед собой сумасшедшего, проходимца или же лазутчика, посланного для того, чтобы смущать умы киян.

– Печенеги Чернигов берут, – был ответ. – Потом ваш черед.

Надежда в сердце Ольги угасла. Ей казалось, что ее ноздри улавливают горький запах гари, доносимый ветром из степи.

– Что стоите? – крикнула она гридням, окружившим пленника. – Совет созывайте. И воевод – всех, какие есть.

– Одни сотники в Киеве, – тоскливо напомнил старший гридень. – Все войска Святослав увел.

Люди, находившиеся во дворе, потрясенно умолкли.

Глава XXVII

Погибель или спасение?

Забравшись на сторожевую башню, Владимир взялся за бревна обеими руками, подпрыгнул и повис, лежа грудью на ограде.

– Осторожней, княжич, – попросил сторожевой воин, не посмевший прогнать неожиданного гостя. – С меня голову снимут, если что.

– Не боись, – весело посоветовал ему Владимир. – Я ловкий.

– Тут посторонним не положено.

– Я не посторонний. Скажи лучше, как этот вал насыпали? Лопатами землю гребли?

Стражник тоже перегнулся, глянув вниз.

– Нет, княжич. Сбивали клети из бревен, а потом уж туда землю носили мешками. Я тоже руку приложил. Ров копал.

Проследив за движением его пальца, Владимир равнодушно отвернулся и стал смотреть на дорогу, ведущую к воротам. К мосту приближалась ватага коробейников, едва заметных из-под своей поклажи. За ними следили смерды, высунувшись из своих землянок, понарытых вдоль дороги. Были тут и убогие хибары, которым не хватило места внутри городских стен. Там и сям горели костры, стучали топоры, пищали малые дети. Еще дальше виднелись стада на пастбищах.

– Что это они? – пробормотал стражник, оставшийся рядом с Владимиром, чтобы поддержать его в случае чего. – Ополоумели?

С той стороны, куда клонилось солнце, мчались, раскачиваясь, возы, перед которыми бежали упряжки, нещадно стегаемые кнутами. Один воз, налетев колесом на камень, с грохотом опрокинулся, рассыпая бочки. Лошади, не в силах остановиться, поволокли разваливающийся остов по пыли.

Другой воз с ходу влетел на мост, развернулся поперек и перегородил путь тому, что ехал следом. Кони, запутавшись в постромках, дергались из стороны в сторону и пронзительно ржали. Из разодранных мешков поднималось облако мучной пыли.

Что так напугало купцов, которые везли товары на торги?

– Печенеги! – донеслось до ушей Владимира. – Уже близко!

– Затворяй ворота! – надсадно заорали у подножия башни.

– Стой! Стой! – заголосили возчики. – Вы что творите, стервецы? Не бросайте на погибель.

Стражник, стоявший рядом с Владимиром, выругался так, словно совсем забыл, что рядом с ним находится отрок, являющийся к тому же княжеским сыном. Его челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит.

Проследив за его взглядом, Владимир увидел желтоватую тучу, поднимающуюся над зелеными холмами и рощами. С той стороны раздавался ровный нарастающий гул, какой производит множество скачущих конников.

– Мать честна…

Стражник опять выругался.

– Печенеги! Печенеги! – вопили повсюду.

Из хижин и землянок валили люди, надеющиеся укрыться за крепостными стенами. По лугу разбегались крохотные фигурки пастухов.

– Брысь отсюда! – скомандовал с неожиданным спокойствием стражник. – К мамке беги. Скажи ей, беда пришла.

Владимира не пришлось упрашивать. Он кубарем скатился по узким лестницам, присоединив свой тонкий, пронзительный голос к общему хору, потрясающему Киев.

Печенеги!

До сих пор их орды совершали набеги лишь на окраины Руси, но этого хватило, чтобы внушить ужас даже тем, кто до сих пор с ними не сталкивался. Нападая внезапно, они рубили кривыми мечами мужчин, а детей и женщин уводили в рабство, бросая по пути изнасилованных и замученных до смерти. Говорили, что ради забавы они вспарывают пленникам животы и набивают колючками. Девок сажали на колья и, пируя у костров, со смехом наблюдали, как те корчатся. А то, бывало, поотрубают людям руки-ноги и бросят на мелководье.

Выследить и покарать их за бесчинства удавалось редко. Печенеги были неуловимы, потому что постоянно кочевали и меняли места своих стойбищ.

Глядя со стены на катящуюся лавину всадников, дружинники молились, крестились и шептали заклятия – кто во что горазд. Передовой отряд печенегов налетел на толпу, беснующуюся у запертых ворот. И вот уже всадники рассыпались по округе, ловя женщин и забрасывая их поперек седел. Кто-то сигал с моста в ров, кто-то удирал вдоль стен, кто-то пытался спрятаться в кустах и скирдах.

Сверху полетели стрелы, попадая как в печенегов, так и в их беззащитных жертв. Прикрываясь щитами, всадники отступили, скрывшись в сплошной толпе, затопившей все пространство перед городскими укреплениями. Очутившись вне досягаемости от лучников, печенеги разразились жутким воем, похожим на волчий. Быстроногие скакуны понесли их вокруг Киева в поисках самого уязвимого места для нападения.

Мало кто из печенегов имел кольчуги и латы, но почти все носили острые колпаки, блестящие в солнечных лучах. На скаку они крутили кривые мечи и пускали ответные стрелы, не долетающие до верха стен. Снова и снова звучал тысячеголосый вой, от которого стыла кровь в жилах.

Там и сям всадники бросали коней на крепостные валы, как бы проверяя, насколько прочна защита. Лучники, перебегая по стене с места на место, создавали впечатление, что их гораздо больше, чем на самом деле. Били они точно. Стрелы то и дело повергали наземь коней и всадников. Уже десятки, если не сотни их валялись и катались по земле, пропитанной кровью.

Те печенеги, которые ухитрялись с разгона взлететь на вал, били из луков в ответ, но урон, нанесенный ими, был незначителен. Уворачиваясь от стрел, они уносились обратно на простор, откуда бранились и грозили кулаками.

Не более преуспели спешившиеся всадники, которые, накрывшись щитами, пытались рубить ворота и бить их бревнами на цепях. Сверху на них обрушивали камни, лили расплавленную смолу. «Черепахи», составленные из многих щитов, разваливались и отползали, оставляя за собой шевелящиеся кровавые кучи.

Так продолжалось до заката, потом до восхода, потом до нового заката. Полчище печенегов казалось несметным. Неся урон день за днем, оно не убывало, а словно только прибывало. Последний приступ, во время которого многим удалось взобраться на стены по лестницам, был самым страшным, но защитники Киева додумались отталкивать лестницы жердями, и нападающие, повисая вопящими гроздями, обрушивались в ров, где ломали кости и погибали в давке.

В конце концов поняв, что город им с наскока не взять, печенеги угомонились, разбили стойбища и приступили к осаде.

– Измором будут брать, – сказала Ольга своим сотникам. – Пошлите ратников по домам, пусть берут воду, хлеб и скотину. Вам нужнее. Вы с врагом бьетесь, а остальным покуда придется пояса затянуть потуже.

– А как взбунтуются кияне? – спросил один боярин.

– Самых ретивых казните, остальные присмиреют, – был суровый ответ.

– Многие колодцы пересохли, – напомнили Ольге, – а к Днепру хода нет.

– Лучше гнилую воду из луж пить, чем врагу сдаться, – отрезала она. – Все знают, как печенеги с пленными обходятся. Пустим их – погибнем смертью лютой. Стоять надо.

В эти роковые дни Ольга думала не только о Киеве и своих подданных, но и о троих внуках, за которых была в ответе. Она вновь сделалась решительной, суровой и беспощадной, как в былые времена, когда без колебаний проливала кровь людей – чужих и своих. Священная черная книга с золотым крестом пылилась на полке, потому что там говорилось о любви, прощении и милосердии, которые не могли спасти ни саму Ольгу, ни тех, кто ей дорог.

Трижды посылала она гонцов на прорыв, рассчитывая позвать Святослава на подмогу, и трижды головы несчастных выставлялись на печенежских пиках на виду у киян. Этим враги как бы говорили, что надеяться не на что. И в осажденном городе нарастали неверие и уныние. Мы обречены, говорили люди. Не будет нам спасения, если не сдадимся.

Ненадолго кияне воспрянули духом, когда на другом берегу появилась дружина Претича, оставленная Святославом на Руси. По ночам их костры были ясно видны с городских стен. Но силы их слишком малы, чтобы отогнать осаждающих. Не двигаясь с места, Претич ждал подхода подкрепления. А откуда ему было взяться, подкреплению? Кияне оставались один на один с ордой печенегов, обложивших их, подобно волчьей стае.

Предчувствуя близкий конец, Ольга упала на колени, обратившись к Господу с запоздалыми молитвами. Он не откликнулся. Пришлось искать выход самостоятельно.

На площади перед княжеским теремом собралось уже не менее тысячи голодных обозленных киян, требующих созвать вече. Пока что у них ничего не получалось, поскольку большой колокол по Ольгиному приказу срезали и спрятали от греха подальше. Однако народ уже закипал. «Сдадимся – может, кого убьют, а кого и в живых оставят, – таково было общее настроение. – Иначе все равно от голода и жажды передохнем. Уже и детишки пухнут, и заразу ветер разносит. Соберемся всем миром и откроем ворота».

Разгонять бурлящую толпу было некому: все дружинники находились на постах, готовясь отразить новое нападение печенегов.

И тогда Ольга велела выбрать самого смышленого и храброго отрока из дворни и привести к ней. Она приняла его не на престоле, а в небольшой светелке, чтобы парнишка не смутился и чувствовал себя в привычной обстановке. Ему было двенадцать годков, а звали его Микулой.

– Киев спасти хочешь, Микула? – спросила Ольга, усадив его напротив и угостив сухим пряником.

– Кто ж не хочет, – промямлил он, хрустя набитым ртом. – Только как?

– Я расскажу. Тут главное не бояться.

– Не забоюсь, – пообещал Микула. – А пряника еще дашь, княгиня?

– Золотом осыплю, – пообещала она. – И тебя и семью твою.

Вскоре после этого разговора прямо среди бела дня дружинники тайком выпустили мальчугана из города, спустив его на веревке в ров.

Был он обряжен в спадающие штаны беглого раба, на спине имел несколько рубцов от ударов плеткой, а в руке держал уздечку с бусами и кистями, снятую с печенежского коня.

Не проявляя ни малейшей опаски, побрел Микула в сторону Днепра. Сталкиваясь с вражескими воинами, он показывал уздечку и, как его научили, повторял по-печенежски: «Конь… Хозяин… Конь искать».

Иногда его останавливали, но пропускали дальше. Добравшись до берега, мальчик скинул портки и полез в воду. Только тогда печенеги заподозрили неладное, попытались достать беглеца стрелами, а когда не вышло, погнались за ним вплавь на конях. К счастью, как и предполагала Ольга, дружинники Претича с противоположного берега смекнули, что происходит, сели в ладьи и поплыли Микуле навстречу.

Печенеги, совершенно беспомощные в воде, повернули обратно, не дожидаясь, пока их перебьют из луков.

Микулу вытащили из реки и доставили в лагерь, где он предстал перед Претичем. Там мальчик в двух словах описал, что творится в осажденном Киеве, и передал воеводе устное послание Ольги:

– Если не подступите утром к городу, люди сдадутся печенегам. Мать и сыновья Святослава погибнут. Он вам всем не простит.

Претич подумал-подумал, собрал дружину и выступил с такой речью:

– Други мои! Пришла пора выручать наших братьев в Киеве. Утром поплывем через Днепр на ладьях и войдем в Киев. Умрем, а не отдадим на растерзание княгиню Ольгу!

Дружинники недовольно загудели, но многоопытный Претич приказал выкатить бочки с пивом, и вскоре все были готовы идти в бой. На рассвете затрубили трубы, и две тысячи русов отправились через Днепр на берег, занятый печенегами. В то же время люди, посланные Ольгой на стены осажденного города, принялись трубить в ответ и кричать: «Святослав идет! Святослав воротился!»

Печенеги, решившие, что на них идет целое войско, вскочили в седла и отступили. А на другой день действительно подоспел Святослав, узнавший об осаде Киева от беженцев. Бояре встретили его за воротами, попрекая:

– Ты, князь, чужие земли захватываешь, о них заботишься, а своею пренебрегаешь. Не дело это, не дело. Печенеги едва не взяли нас вместе с матерью твоей и детьми. Если не останешься оборонять Киев, то они вернутся. Не уходи, князь. Или не жаль тебе ни отчины[30], ни матери старой, ни сыновей своих?

– Ладно, ладно, – проговорил он, тронутый этими словами. – Подумаем, как быть. Расходитесь по домам пока. Завтра соберемся и все обсудим.

Отправив войско преследовать печенегов, Святослав поспешил в город, чтобы обнять мать и троих сыновей. Первое, о чем спросила Ольга:

– Теперь останешься с нами, сынок?

Присевший среди радостно вопящих мальчишек, Святослав поднял на нее виноватый взгляд и коротко ответил:

– Останусь, матушка.

Глава XXVIII

Последняя зима

А в начале зимы вернулся Ясмуд.

Когда Ольге доложили, кто ее спрашивает, она не поверила.

– Кто?

– Назвался Ясмудом, – почтительно ответил слуга. – Странник. Гнать прикажешь, княгиня?

– Гнать? Почему гнать? – Она поднялась на отекшие ноги, силясь понять, сон это или явь.

– Так вшей нанесет. Странники, они такие.

– Дурачина! Зови немедля. Сюда прямо. Нет, в читальню. Да пусть свечей много не зажигают. Незачем.

Прежде чем покинуть опочивальню, Ольга всмотрелась в свое зеркальное отражение. Она понимала, что сильно состарилась за прошедшие годы, но глаза убеждали ее в обратном.

Они привыкали к переменам постепенно и успели свыкнуться с ними настолько, что собственное лицо казалось Ольге не совсем старым.

Обрядившись в синее с серебром платье, она покрыла голову таким же платком, пристроила обруч, навесила ожерелье и поспешила в читальню.

«Ясмуд, Ясмуд! – стучало в висках. – Услышал Господь мои молитвы, прислал дорогого человека скрасить мою старость и одиночество».

В последнее время она все чаще вспоминала Ясмуда и видела его во снах. Ничего не желала Ольга так сильно, как возможности снова увидеться с ним. Ей не хватало Ясмуда – его душевного тепла, понимающих глаз, слов ободрения и мудрости. По прошествии лет стало ясно, что он был ниспослан ей небом. Ольга не оценила этого. Ее жестокая расправа с четырьмя заговорщиками, задумавшими ее отравление, окончательно отвратила от нее Ясмуда. Однажды он просто исчез и не давал о себе знать так долго, что Ольга должна была позабыть о его существовании.

Но этого не случилось. Она помнила. Так отчетливо помнила, что едва держалась на ногах, пока дожидалась Ясмуда. Пришлось сесть.

Он все не появлялся. Не в силах сдержать волнения, Ольга встала. В тот же самый момент дверь открылась и двое гридней завели в комнату Ясмуда, почтительно держащего шапку в руках.

Его седые волосы, расчесанные на прямой пробор, отросли настолько, что лежали поверх воротника тулупчика. Лицо было худое, обветренное, с заострившимся носом и большими ясными глазами. Он не выглядел оборванным или нечистым. И совсем не казался состарившимся.

Из последних сил Ольга стояла на месте с прямой спиной и высоко поднятой головой.

– Оставьте нас одних, – велела она гридням.

И, едва лишь дверь за ними затворилась, бросилась к Ясмуду с распростертыми объятиями.

– Белый совсем стал, – прошептала она, поднимая взгляд и перебирая пальцами пряди его длинных волос.

– Метет, – отшутился он.

– Этот снег уж не растает.

– Твоя правда. Но мне молодости не жаль. Глуп был.

– Теперь поумнел? – спросила Ольга, снова прижимаясь к нему всем истосковавшимся телом.

– Не очень, – засмеялся он. – Иногда дурак дураком.

– Ты самый умный, Ясмуд. И самый лучший.

Они стали целоваться, сперва робко, потом все смелее и смелее.

– Ох, да ты же, наверное, голодный совсем! – спохватилась Ольга через некоторое время.

– Нет, княгиня, – ответил он, улыбаясь своей неповторимой улыбкой. – Добрые люди покормили при входе в Киев.

– Спасибо им, – произнесла она с чувством и указала на кресло. – Присядешь с дороги? Небось все ноги исходил в своих странствиях.

– Ноги привычные, – ответил он, опуская суму на пол.

– Где был, что видел? Почему крышей над головой не обзавелся?

– Лучше расскажи о себе, – попросил он. – Как живешь? О чем думаешь? В ладу ли с сердцем своим?

– Сердце не на месте, – призналась она, улыбаясь ему в ответ. – Я править привыкла, а власть моя кончилась. Святослав теперь все решает, меня не спрашивает.

– Этому радоваться надо, – сказал Ясмуд серьезно.

– Я знаю, – кивнула Ольга. – Только не получается. Себя поменять тяжело.

– Да. Но без этого никак.

– Сначала я упрашивала его остаться, а теперь жалею, – поделилась она. – Святослав как чужой мне. Мы почти не видимся. Он тяготится моим обществом. И Киев ему не по нраву.

– Почему же не уедет? – удивился Ясмуд.

– Наверное, боится, что престол заберу, – вздохнула Ольга.

– А ты бы забрала? – еще сильнее удивился он. – Не надоело?

– Не знаю, Ясмуд. Иногда так думаю, а потом эдак. Сегодня молюсь и прошу Бога взять мою судьбу в свои руки. А назавтра слуг по щекам хлещу и привередничаю. Потом еще что-нибудь. Не понять, какая я настоящая.

– Ты не мечись, вот и будешь настоящая, – посоветовал Ясмуд. – Одинаковая. Вчера, сегодня, завтра и во веки веков.

Ольге почудилось, что в ее груди растекается ласковое тепло, а краски вокруг сделались ярче.

– Как хорошо, что ты обо мне вспомнил, Ясмуд, – произнесла она, качая головой. – Ты надолго в Киев?

– Насовсем, – сказал он. – Если хочешь.

Они сидели друг напротив друга, почти соприкасаясь коленями и намертво связанные немигающими взглядами. Образ Ясмуда начал расплываться в затуманившихся глазах Ольги.

Не веря своему счастью, она протянула руку и коснулась его колена.

– Взаправду, – пробормотала она. – Я боялась, что ты мне просто снишься.

– Это все сон, – подтвердил он, усмехаясь. – Но мы еще проснемся. Однажды нас всех разбудят.

Ольга поежилась, словно услышала трубы, гудящие грозно и торжественно.

– Я очень хочу, чтобы ты остался, – сказала она. – Не просто в Киеве. Со мной. Позови меня замуж, и я соглашусь. Ничего, что старые. Хочу, чтобы мы были связаны навсегда. Не отпущу больше, не отпущу. – Ольга не заметила, что сжала пальцы в кулак и бьет Ясмуда по колену, которое только что гладила. – Зачем ты ушел, зачем бросил меня? Мне было так плохо, так плохо. Я все глаза у окна проглядела, а ты все не шел и не шел. Где ты скитался?

– По свету ходил, – ответил Ясмуд. – Много дорог прошел, много чего видел.

– Но дорога все равно ко мне привела, – прошептала Ольга. – Скажи, ты скучал по мне? Вспоминал нашу любовь?

Вместо того чтобы ответить, он опустил голову и, глядя в пол, сказал:

– Мне видение было. Будто два ангела передо мной возникли – твой и мой. Подлетают и говорят, мол, пора вам с Ольгой сойтись. Иначе поздно будет. Скоро уже.

Холодные мурашки брызнули по ее коже.

– Что поздно? – спросила она.

Ясмуд ответил молчаливым взглядом.

Ольга несколько раз кашлянула, прочищая горло.

– Смерть близко? – Ее голос упал до шепота.

Ясмуд едва заметно опустил голову.

– Твоя или моя? – спросила она.

Ответом было легкое пожатие плеч.

Ольга уставилась в узкое пространство между ними.

– Женись на мне, – сказала она. – Я должна стать твоей женой.

– Святослав будет против, – напомнил Ясмуд. – Он на меня в обиде. За отца.

– С ним сама поговорю. Прямо сейчас. – Ольга решительно встала. – Жди здесь.

Она вернулась оживленная и веселая.

– Святослав дал добро, – воскликнула она, беря вставшего Ясмуда за руки. – Он даже рад, что ты вернулся. Но у него есть к тебе просьба одна.

– Какая? – удивился он. – Чем я могу быть полезен всесильному князю?

– Святослав хочет с тобой в Вышгород съездить, – ответила Ольга. – Как в прежние времена, помнишь? Чтобы вдвоем, он и ты. Уже и сани запрягают.

– Прямо сейчас? – не поверил Ясмуд. – Метель на дворе. К ночи сильнее разгуляется.

– Богатырям метель не помеха, – провозгласил Святослав, порывисто вошедший в читальню. – Иди сюда, дядька, обниму тебя. Стар, стар. Ну ничего, моя матушка тоже не помолодела. Будете вместе косточки греть на солнце, прошлое вспоминать.

Он захохотал, положив руки на плечи Ясмуда.

– Свят! – укоризненно воскликнула Ольга, давая понять, что она себя старой не считает.

– Молчу, молчу! – Он опять захохотал. – Пойдем, дядька. Намилуешься еще со свой зазнобой. – Он подмигнул матери. – А сперва мне честь окажи. Будет как в детстве. Помнишь, ты учил меня лошадьми править? Вот я за возницу и буду.

– До утра подождать бы, – неуверенно возразил Ясмуд.

– Ох, невтерпеж мне! Да тут пятнадцать верст всего. Мигом домчим, а там банька, напитки горячие. Согреемся!

Святослав хлопнул Ясмуда по плечу. Ольга, наблюдавшая за ними, улыбалась. Ее радовало, что сын принимает ее избранника столь тепло и радушно. Даже то, что они уезжали, не беспокоило ее. Главное, что Ясмуд нашелся и отныне будет здесь, рядом.

Простившись с ним и с сыном, Ольга отправилась на обход своих покоев, решая, что и как нужно переделать, дабы обосноваться здесь вдвоем.

Ясмуд, выведенный Святославом во двор, неловко переминался в новом тулупе, который стоял колом, и войлочных чунях, столь плотных, что ногам было тепло на снегу. Гридни и дворня сгрудились под навесом, наблюдая за отъездом князя. Сопровождения он не брал, на месте не стоял, возбужденно похохатывая.

Под его присмотром конюхи завели сытую лошадь между оглобель, стали надевать дугу с бубенцами, в которую она никак не желала просовывать голову. Покосившись на Святослава, конюх потыкал ее кулаком в морду. Второй приминал в санях солому, застилая ее медвежьей шкурой.

– Видал, дядя? – Святослав толкнул Ярослава локтем. – Как барин поедешь. Садись. Уж я тебя прокачу-у…

Ловко запрыгнув на облучок, он расправил вожжи и шлепнул ими по круглым лошадиным бокам. Сани заскользили к открытым воротам.

Было еще светло, но чувствовалось, что день близится к концу. Провожающие помахали варежками и шапками, Святослав гикнул, лошадь побежала, екая селезенкой. Сразу за воротами подуло: ветер качал голые ветки, гнал снежные ручейки по наледи, заставлял собак жаться к земле. Поглядев, как метет с крыш и кружит по углам, Ясмуд окликнул:

– Князь, давай до завтра подождем?

– Трусишь? – Хохоча, Святослав стегнул лошадь вожжами.

Она припустила пуще, распустив по ветру хвост и гриву. Половина неба была белесая, а вторую затянуло темной тучей. Ясмуд заметил, как в одном окошке просвечивает лучина, и его охватила тоска. «Ольга, зря я ее оставил, – подумал он. – Даже поговорить толком не успели. И чего мальчишке не сиделось дома?»

Потом он вспомнил, что Святослав давно не мальчик, и ему сделалось смешно. Завернув воротник тулупа так, чтобы мех не влажнел от дыхания, он склонил голову к плечу и стал смотреть вдоль накатанной по морозу дороги.

– Не мерзнешь? – крикнул Святослав, не оборачиваясь.

– Нет, – отозвался из саней Ясмуд. – Знатный тулуп. Спасибо.

– Пустое. Для тебя, дядя, ничего не жаль.

Привратники безмолвно выпустили сани из города. Ветер ударил в лицо, лошадь зафыркала, выдувая ноздрями пар. Попутных саней на дороге не было, только встречные, и все ехали быстро, не обмениваясь обычными окриками.

Ясмуд прикрыл бороду воротником. Белые поля курились снежным дымом, за которым не было видно границы между небом и землей. С другой стороны тянулась темная полоса далекого леса, временами пропадающая за белесой завесой, колыхаемой ветром. Дорогу заметало все сильнее, уже только свежие следы от полозьев виднелись на ней. Вот она повернула, и ветер навалился справа, отогнув гриву лошади вместе с ушами.

– Еще не поздно вернуться, Святослав! – напомнил Ясмуд.

– Поздно, – донеслось до него.

Некоторое время ехали молча. Лицо у Ясмуда начало окоченевать, тогда как телу и ногам было тепло. Он стал тереться щеками о сырой мех, дышать в замороженные усы.

Сидящий впереди князь свернул навстречу ветру. Они проехали мимо рощи с редкими сухими листками, зацепившимися за ветки. Снегу летело немного, но он постепенно усиливался. Дорога почти слилась с целиной. Ясмуд стал высматривать вешки и не увидел ни одной.

– Князь, зачем мы с тракта на проселок съехали? – крикнул он.

– Узнаешь скоро, – донеслось из-за поднятого воротника Святослава.

Так ехали они еще версту или полторы. Внезапно Святослав остановил лошадь, обернулся и позвал:

– Ясмуд? Не спишь?

– Нет, – откликнулся он, моргая, чтобы стряхнуть с ресниц иней.

– Слазь. Осмотреться надо.

– Заблудились?

– Шут его знает. Пойдем.

Пройдя за Святославом несколько шагов, Ясмуд остановился на краю неглубокого, но широкого, извилистого оврага.

– Ого, – присвистнул он. – Еще немного, и свалились бы.

– Ты зря вернулся, Ясмуд, – сказал Святослав. – Не нужен ты мне в Киеве. Опять станешь матери голову морочить своим Христом. Она и без того на вере свихнулась.

Ясмуд посмотрел на профиль князя с мотающимся на ветру усом.

– Убьешь? – спросил он.

– Зачем убивать, – равнодушно произнес Святослав. – Сам подохнешь. Снимай тулуп. Не твой, чай.

– Не бери греха на душу, князь.

– Да у меня их столько налипло, что уж и души никакой не осталось. Скидывай тулуп, говорю. Помнишь, как к мамке по ночам бегал? Сладко тебе было на отцовском месте спать? Снимай, гад!

Раскачивая покорно стоящего Ясмуда, Святослав раздел его, потом заставил разуться.

– Что ей скажешь? – спросил Ясмуд, переступая босыми ногами в распустившихся обмотках.

Они оба знали, о ком идет речь.

– Сбежал, скажу, – беспечно ответил Святослав. – Пожаловался, что больно она старая, и ушел среди ночи. Мать поверит. Ты ведь однажды уже бросил ее.

– Не делай этого, – попросил Ясмуд. – Потом жалеть будешь, но…

Он не успел договорить. Изменившись в лице, Святослав резко толкнул его. Нелепо взмахнув руками, Ясмуд потерял равновесие и кубарем покатился с кручи. Кувыркаясь, он пытался ухватиться за что-нибудь, но под руки попадался лишь сыпучий снег, так что остановился он только в самом низу, воткнувшись ногами в сугроб на дне оврага. Нависший на верхней кромке пласт снега, растревоженный падением Ясмуда, посыпался на него, забиваясь за шиворот, за пазуху и в рукава.

Стало холодно. Он поднял голову и увидел лишь редкие сухие стебли, колышущиеся наверху. Приговаривая что-то невнятное, полез Ясмуд обратно по рыхлому желобу, но обнажившаяся земля была обледеневшей, так что он несколько раз скатился обратно и понял, что придется идти по дну оврага, ища выход.

Барахтаясь, высоко вскидывая ноги и всхлипывая от напряжения, пробрался он вперед саженей на десять, где наткнулся на пологое ответвление. Ветер обметал гладкие бугры наверху, а внизу было несколько тише. В голову пришла мысль остаться в овраге и пересидеть метель, но Ясмуд собрался с силами и полез.

Когда он вскарабкался на четвереньках на гору, метель налетела на него с удесятеренной яростью, принялась трепать и рвать то немногое, что оставалось на теле. Сумерки стремительно сгущались, отчего белизна вокруг делалась еще более слепящей. В свисте ветра чудились то звериные, то человеческие голоса, а в белой завесе вспыхивали искры, которые так хотелось принять за далекие огни, но Ясмуд понимал, что он находится очень далеко от жилья, – он в степи совсем один, предоставленный самому себе.

А где же Бог? Покинул? Бросил на произвол судьбы?

Пробираясь через заносы, Ясмуд стал страстно молиться, и вскоре сердце радостно забилось в груди: впереди что-то чернело. Сани? Значит, Святослав раскаялся в содеянном и дожидается теперь или бродит рядом, ища своего дядьку?

– Я ту-ут! – закричал Ясмуд. – Иду-у!

Черное оказалось выросшим из снега терновником, трясущимся и свистящим на ветру.

«Вот и конец мой пришел», – подумал Ясмуд, но вместо того, чтобы покориться и лечь в снег, двинулся дальше, вглядываясь в белую мглу.

Смерть посреди поля была слишком бессмысленной, чтобы принять ее так просто, не поборовшись за жизнь. Даже терновник сопротивлялся смерти, а уж человек и подавно должен.

– Господи, вот он я, – забормотал Ясмуд, задыхаясь. – Весь перед тобой, нагой и слабый, брошенный в пустыне. Но я иду, видишь? Я всегда шел к тебе. Все приму от тебя. Если смерть, то пусть по воле твоей, а не по дурости. Я тебя принимаю, и ты прими сына человеческого…

Какое-то приподнятое, воодушевляющее чувство охватило Ясмуда. Ему показалось… нет, он был уверен: Бог слышит его сейчас. Потому что молитва идет от сердца, от всей души, всего естества Ясмуда. И теперь ничего плохого с ним не случится, не может случиться. Все на свете происходит по воле Божьей, если не заменять ее своей – обособленной, маленькой, изменчивой – волей.

– Иду, – выдохнул Ясмуд в последний раз.

И упал на снег, не чувствуя, как обледеневают слезящиеся глаза.

Глава XXIX

Отходная молитва

– Уйди, – сказала Ольга лекарю. – Только горечь от твоих лекарств, а облегчения никакого.

– Чтобы болезнь исцелить, нужно точно знать, что болит, княгиня, – произнес лекарь.

Он коверкал слова при разговоре, потому что был родом из Булгарии и еще плохо знал язык. Его привез Святослав, когда вернулся с Дуная на Днепр, чтобы отогнать печенегов от киевских стен. При нем имелся большой кожаный сундук, полный мазей, порошков, притирок и капель. Однако все эти лекарства были бесполезны от недуга Ольги.

Как вылечишь смертную тоску?

– Давай я послушаю хрипы в груди, твоя милость, – предложил лекарь, показывая забавную штуковину, напоминающую пастушью дудочку с горловиной.

– Моя грудь увяла давно, нечего там смотреть, – отмахнулась Ольга. – Уходи уже. Надоел.

– Но князь…

– А князь пусть придет, – распорядилась она, роняя желтую руку на белое, как снег, покрывало.

За окном стояло синее небо, наполовину прикрытое верхушкой клена. Где-то в листве чирикали воробьи, занятые своими летними воробьиными делами. Умирать не хотелось. Но и жить тоже.

Ольга подняла взгляд на вошедшего Святослава. С годами он сделался мясист и могуч – будто бык ввалился в слишком тесное для него помещение. В сравнении с ним Ольга, возлежащая на просторном ложе, казалась маленькой, худенькой и очень хрупкой. Святослав знал ее как свою мать, для остальных она была княгиней. Но если бы незнакомые люди посмотрели на Ольгу, то сочли бы ее старухой.

Второе исчезновение Ясмуда подкосило ее. Она начала чахнуть и стремительно дряхлеть с того дня, как сын возвратился из Вышгорода один. Он сказал, что Ясмуд сбежал, признавшись, что не готов к женитьбе, потому что дорожит свободой и одиночеством. Зачем тогда он принял предложение Ольги? Да просто не захотел ее огорчать, вот и все.

Рассказ Святослава потряс ее. Два дня она молчала и все думала, думала, а потом попробовала жить так, как будто ничего не произошло, но из этой затеи ничего не вышло.

И вот результат. Каких-нибудь полгода прошло, а женщина преклонных лет превратилась в старуху, и ничего поделать с этим нельзя.

– Звала? – спросил Святослав, стараясь смотреть на мать не прямо, а вскользь, чтобы не замечать морщин на ее лице.

– Сядь, – попросила она, похлопав ладонью по кровати.

Поколебавшись мгновение, он подчинился.

– Я слышала, ты уезжать собрался?

Она задавала вопрос, и он видел, как во рту ее мелькали черные провалы на месте выпавших зубов.

Святослав уставился на свои большие сильные руки, поворачивая их так и эдак и двигая пальцами.

– Мое сердце на Дунае осталось, матушка, – сказал он. – Не любо мне жить в Киеве.

– Тогда зачем оставался так долго? – спросила Ольга. – Я думала, ты еще по весне уедешь.

– Не хотел, чтобы ты капища разрушала и церкви свои ставила, – ответил Святослав, усмехаясь в длинные усы.

– А теперь, значит, уже не боишься? Слаба стала? Не успею?

Святослав шевелил пальцами, глядел на них и молчал.

– Раз уж так долго ждал, то подожди еще немного, – попросила Ольга, протягивая желтую руку и не доставая ею до сына.

– Зачем? – спросил он, дернув плечами.

– Я больна совсем. Похорони, потом поезжай куда хочешь.

Святослав бросил на нее быстрый взгляд исподлобья:

– Рано тебе о смерти думать, матушка. Я еще лекарей пришлю.

– Не нужны лекари. – Ольга качнула головой на подушке и сложила ладони на груди. – Моя смерть не за горами.

– Все там будем, – вздохнул Святослав, кривясь и морщась.

– Я буду там через три дня, сынок.

– Выдумываешь ты все, матушка. Откуда тебе знать?

– На третий день он придет, – ответила Ольга. – Тогда все и кончится. Без него не умру.

– Без кого? – спросил Святослав, вскинувшись всем крупным телом. – Кто должен прийти?

– Ясмуд, – ответила она, как бы удивившись, что ей приходится объяснять столь очевидные вещи.

– А.

Вот и все, что промолвил Святослав.

– Он меня не оставит, я знаю, – убежденно сказала Ольга.

– Ну да. Тогда сбежал, а теперь не бросит.

– Конечно. Я его зову в мыслях. Он услышит.

– Тогда тебе не о чем тревожиться, – сказал Святослав, вставая. – А мне пора.

– Все-таки уезжаешь?

– Я – князь. Мне о державе заботиться надо.

– Ладно, – согласилась Ольга. – Неволить не стану. Но перед отъездом просьбы мои исполни, сынок.

– Исполню. Говори свои просьбы.

– Я желаю быть погребенной по-христиански, – заговорила Ольга, глядя прямо перед собой, а не на сына, словно его уже не было рядом. – Пошли золото в Царьград патриарху Полиевкту. Пусть помолится обо мне и всей Руси.

– Сделаю, – пообещал Святослав. – Еще что?

– Тризны по мне не допусти, – продолжала Ольга. – Хватит той, что я по отцу твоему справила. Не нужен мне курган. Даже насыпи не нужно. Пусть будет могила вровень с землей. При жизни слишком высоко возносилась, пора и честь знать.

– Все? – спросил сын, переступив с ноги на ногу.

– Жрецов пускай гонят прочь, ежели явятся. Обряд надо мной пресвитер киевский проведет.

– Добро, – сказал Святослав.

По лицу его было видно, что он в близкую кончину матери не верит. Ольга печально посмотрела на него:

– Знаешь, о чем я жалею теперь? Что мало тебе любви дала.

– Тебе было кому ее давать, – отрезал он и вышел.

Ольга осталась одна и больше уж не поднималась с постели, как будто потратила последние силы на то, чтобы убедить сына устроить ей погребение по христианскому обычаю. Святослав ее не навещал, она не знала даже, покинул ли он Киев или остался. Жизнь стремительно покидала ее. Это походило на то, как гаснет огонь, в который перестали подбрасывать дрова.

Ольга выпивала не больше глотка воды за раз, ничего не ела, почти не разговаривала и лежала в оцепенении, поглощенная какими-то своими думами. На одиннадцатый день червоного месяца 969 года от Рождества Христова пресвитер вышел от нее с горестной вестью о том, что раба Божья Елена, в миру Ольга, приняла причастие и отходит.

– Велики ее заслуги перед Господом нашим, коли Он забирает ее в воскресенье, как бы напоминая нам о воскрешении Сына своего единородного, – молвил он.

Близкие люди, собравшиеся возле покоев княгини, запричитали и заплакали, вместо того, чтобы возрадоваться, да и сам священник был невесел. Огорчала его не столько смерть Ольги, сколько мысли о своей собственной кончине, которая однажды неминуемо случится. От этого печаль его была неподдельной и очень глубокой. Держась за грудь, он попросил распахнуть окно, и стали слышны тревожные голоса дворни, толпящейся внизу. Там откуда-то узнали, что княгиня помирает, и кто-то завыл надрывно, перекрывая общее бормотание.

Слышала эти голоса и Ольга. Они беспокоили ее, мешали сосредоточиться перед переходом в вечную обитель. Она сомкнула веки, но тут же открыла их, почувствовав, что опять находится в опочивальне не одна. В глазах мутилось. Перед Ольгой стояла мужская фигура в черном.

– Уйди, Богом прошу, – попросила она, вяло двигая онемевшими губами. – Потом молитву прочитаешь.

– А все молитвы уже прочитаны, – сказал человек и осторожно опустился рядом.

– Ясмуд, – пролепетала Ольга. – Милый, хороший. Я верила, что ты придешь, а потом перестала.

– Ну и зря, – улыбнулся он. – Разве я мог не прийти?

– Зачем ты сбежал тогда? Тебя Святослав обидел?

– Что ты, что ты! Как он мог обидеть своего дядьку?

Ясмуд покачал головой. Она у него была белая.

– Снег идет? – испугалась Ольга.

– Сейчас лето, – улыбнулся он. – Благодать. Люблю, когда тепло и солнышко светит.

– Ты не сказал, куда подевался, когда вы в Вышгород поехали, – обиженно напомнила она.

– Сиганул с саней – и в поле, – стал рассказывать Ясмуд. – А ведь метель была, не приведи Господь. Заплутал и в овраг свалился. Еле выбрался. Но саней уж не нашел. Брел, брел, покуда из сил не выбился. Упал в снег. Думал, конец.

– Господи Иисусе! – воскликнула Ольга, приподнявшись на локтях, чтобы лучше видеть. – Пальцы целы? Не отморозил?

– Бог миловал, – успокоил ее Ясмуд. – Это недолго длилось. Спасение уж совсем близко было.

– Ты заснул? Говорят, те, кто в снегу замерзает, всегда засыпают и видят сны хорошие…

– Наоборот. До того я спал, а потом пробудился. И сны кончились. Хорошие и плохие.

– Как это? – изумилась Ольга.

– Все просто. Помнишь, как говорил Спаситель ученикам в саду? Будьте здесь и бодрствуйте со мною.

– Не понимаю, – пожаловалась она.

– Ничего, скоро поймешь, – успокоил ее Ясмуд. – Все еще будет.

– Куда ты? – испугалась Ольга, увидев, что он отдаляется.

Приложив палец к губам, Ясмуд указал на дверь. Она отворилась, впуская пресвитера, крадущегося на цыпочках и внимательно вглядывающегося в ее лицо. Она посмотрела туда, где стоял Ясмуд, но тот уже пропал.

– Где он? – спросила она, с трудом ворочая языком.

– Я здесь, – прошептал пресвитер, поднимая крест.

– Не ты. Он.

– Кто?

– Тот, кто говорил со мной сейчас, – пролепетала Ольга, зная наперед, что сейчас услышит.

– Никто не входил, – отвечал пресвитер, глядя на нее с жалостью. – Успокойся. – Он стал водить крестом над нею. – Не волнуйся и не страшись ничего, дщерь моя. Умереть – это как уснуть.

– Врешь, – сказала ему Ольга, улыбаясь. – Умереть – это как проснуться. Так он сказал. Я ему верю. Он…

«Знает», – произнесли губы княгини Ольги, но из них не вырвалось ни звука. Для этого нужно было дыхание, а оно кончилось.

Все кончилось.

Все началось.

Примечания

1

Ратники – категория войск в Киевской Руси. В отличие от дружины, которая была постоянным войском князя, ратники набирались из свободных крестьян и горожан на время военных действий.

2

Ладьица – маленькая ладья, лодка.

3

Боспор (Боспорское царство, Киммерийский Боспор) – одно из античных государств Северного Причерноморья с центром на берегах Керченского пролива.

4

Царьград – славянское название Константинополя, столицы Византийской империи. Сейчас это крупнейший город в Турции Стамбул.

5

Булгары – тюркские племена, населявшие степи Северного Причерноморья до Каспия и Северного Кавказа.

6

Василевс – официальный титул правителя Византийской империи. Василевсами назывались только константинопольские императоры.

7

Дромон – быстроходное парусно-гребное военное судно; триера – боевой корабль, на котором гребцы располагались в три яруса с обоих бортов.

8

Тать – вор, хищник, похититель, грабитель, мошенник.

9

Сварог – древнерусский перевод имени греческого бога Гефеста.

10

Детинец – центральная часть древнерусского города, одно из названий внутренней городской крепости.

11

Наиправейшее дело – т. е. не просто правое дело, а самое важное дело для восстановления справедливости (устар.).

12

Гридень – телохранитель, состоявший в дружине древнерусских князей.

13

Пересечен – древний город (VIII–XII вв.) на правом берегу Днепра.

14

Уличи – восточнославянское племя, населявшее в период VIII–X веков земли вдоль нижнего течения Днепра, Южного Буга и побережья Черного моря.

15

Перун – бог-громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и дружины.

16

Щекавица – гора в Киеве над Подолом.

17

Имеется в виду Боричев узвоз, который во времена Киевской Руси был единственным путем, соединявшим так называемый Верхний город с Подолом. Современная улица Боричев спуск в Киеве и Боричев узвоз, упоминаемый в летописях, – не одно и то же. Однозначной версии, в каком именно месте проходила эта дорога, нет.

18

Впервые река Луга упоминается в Лаврентьевской летописи в 947 году в связи с походом княгини Ольги к Новгороду.

19

Емцы и вирники – представители княжеской «администрации», сборщики податей, пошлин и штрафов.

20

Ливония – историческая область (со второй четверти XIII века по 1561 Ливонская Конфедерация) на территории современных Латвийской и Эстонской республик.

21

Царьград (Константинополь) – столица Римской, а затем Византийской империи. Византийцы называли себя римлянами, а свою державу Ромейской.

22

Кормило – руль судна.

23

Принадлежащее херсонитам. Херсониты – жители Херсонеса, административного округа Византийской империи в Крыму.

24

Несебр – болгарский город на Черноморском побережье.

https://mybook.ru/author/svyatoslav-voevodin/ratnik-knyagini-olgi/reader/content20.html - back_n24

25

Патрикей – патриций, аристократ (греч.).

26

Логофет – высший чиновник (аудитор, канцлер и т. п.) канцелярии в Византии.

27

Проскинесис – торжественное выражение почтения к богам и вельможам.

28

Моравия – исторический регион Чехии, территория расселения моравов.

29

Каган – титул главы государства у древних тюркских народов (аваров, печенегов, хазар) периода раннего Средневековья.

30

Отчина – волость князя, которой владел его отец и на которую он имел право по родовым счетам.

Content

Святослав Воеводин
Ратник княгини Ольги

Часть первая

Глава I Много взявшему много отдавать

Глава II Дурные знамения

Глава III Измена, измена!

Глава IV Суд и приговор

Глава V Обмен угрозами

Глава VI Одна как перст

Глава VII Верой и правдой

Глава VIII Глас народа

Глава IX Разделяй и властвуй

Глава X Умом и сердцем

Глава XI Слово божье

Часть вторая

Глава XII Сватовство и погребение

Глава XIII Блаженны милостивые

Глава XIV Горячий прием

Глава XV Любовь, земная и небесная

Глава XVI Поминки по князю Игорю

Глава XVII Не мир пришла принести…

Глава XVIII Мечом и огнем

Глава XIX Бразды правления

Глава XX Прощальный поклон

Часть третья

Глава XXI Крестясь и открещиваясь

Глава XXII Дела семейные и государственные

Глава XXIII Князь, не князь…

Глава XXIV Страсть и власть

Глава XXV Смена власти

Глава XXVI Вера, любовь и никакой надежды

Глава XXVII Погибель или спасение?

Глава XXVIII Последняя зима

Глава XXIX Отходная молитва

Примечания