Итсасо Лосано Мадарьяга

Одинокие сердца

Предисловие

Новая книга, особенно книга неизвестного вам автора, — это всегда шанс открыть для себя неведомый доселе мир, познакомиться с интересными людьми и их судьбами. А еще — это возможность по-иному взглянуть на свою собственную жизнь.

Талантливая испанская писательница Итсасо Лосано Мадарьяга в книге «Одинокие сердца» тонко и искренне рассказывает о судьбе одной семьи. Она предлагает читателю вместе с ней подумать об истинном значении семейных ценностей. С одной стороны, семья — это люди, которые помогают тебе обрести себя. А с другой — строгий родитель может навсегда закрыть для ребенка дорогу к счастью, потому что считает: так будет лучше. Имеем ли мы право принимать решения за другого человека? Знаем ли мы, что для него благо на самом деле? Ведь желания детей и родителей так часто не совпадают!

Сеймуры — герои этого романа — пройдут долгий путь, прежде чем снова станут единой семьей. Два года назад Виолетта потеряла горячо любимого мужа. Сын и дочь забыли о ней, ограничившись редкими визитами вежливости. Но жажда жизни заставляет Виолетту двигаться дальше. Она не желает остаток своих дней провести у камина за вязанием носков для внуков, она хочет по-прежнему быть счастливой. Неожиданно к ней приезжает дочь Одри. Только сейчас, расставшись с мужчиной и уйдя с работы, она вспомнила старую поговорку: дом — это там, где тебя любят. Одри предлагает матери отправиться в путешествие во Францию. Виолетта с радостью соглашается. Поездка поможет им обрести друг друга и лучше понять самих себя. Из Франции Одри вернется совсем другим человеком. Она узнает тайны своей семьи, которые от нее скрывали много лет.

Книга заставляет задуматься о том, как мало мы в действительности знаем о своих родителях. Молодость даже не допускает мысли, что полноценная жизнь возможна и после шестидесяти лет. В представлении детей их родители, достигнув преклонного возраста, только и мечтают, что о тихих вечерах перед телевизором. Но ведь все люди разные, и для многих поздняя осень — это время, когда жизнь только начинается. Героиня книги, Виолетта, вызывает восхищение. Она хочет и умеет быть счастливой, она обладает мужеством, чтобы без страха смотреть и в свое прошлое, и в будущее. И самое главное, она умеет жить. Это то качество, которому у нее стоит поучиться многим из нас.

«Одинокие сердца» — дебютный роман Итсасо Лосано Мадарьяга, преподавателя музыки и английской литературы. Итсасо страстно любит английскую литературу, особенно произведения Джейн Остин и сестер Бронте. Именно поэтому действие своей книги она перенесла в английскую провинцию и в долину Луары.

История семьи Сеймур рассказана с удивительной искренностью, теплотой и вниманием к мелочам, была по достоинству оценена на родине автора и заслужила Первую премию Общества читателей романов. Будем надеяться, что и у отечественных читателей книга вызовет такой же интерес.

Сама автор, предлагая роман на ваш суд, говорит: «Я желаю, чтобы для вас эта книга стала одной из тех, которые открывают сердца и окутывают теплом перед сном».

Приятного вам чтения!

Посвящается Косиме.

Если на свете и вправду есть чудеса, то одно из них — ты.

Жизнь не должна быть романом, который нас заставляют читать, — она должна быть романом, который мы пишем сами.

Фридрих фон Харденберг,

также известный под псевдонимом Новалис

(1772–1801)

Слова признательности

Это — та часть книги, которую я горела нетерпением написать. Вполне понятно почему.

Хотя писатель в своем труде тяготеет к одиночеству, данная часть книги является подтверждением того, что никто никогда не пишет ничего абсолютно самостоятельно. Я очень рада, что имею возможность поблагодарить нижеупомянутых людей за их поддержку и содействие.

Благодарю Марию за то, что она первая прочитала мою рукопись и снабдила ее очень ценными комментариями.

Благодарю сотрудников издательства Общества читателей романов за то, что они среди пяти финалистов выбрали именно роман «Одинокие сердца». Также благодарю тех членов данного общества, которые прочли этот роман и проголосовали за него. Без их голосов роман «Одинокие сердца» так бы и не увидел свет.

Благодарю Кристину Кастро за то, что она приносит хорошие известия, всегда находится рядом со мной и поддерживает меня, когда мне это необходимо.

Благодарю Исабель Кальво. Я храню все то, чему ты меня научила, в самом заветном уголке своего сердца. Меня радует, что ты мной гордишься.

Благодарю Лео за то, что подбадривал меня в моем намерении взяться за перо. Как видишь, я восприняла твои рекомендации всерьез.

Благодарю Грасию за Каеру. И за многое-многое другое.

Благодарю своих родственников, друзей и товарищей, искренне обрадовавшихся за меня, когда роман «Одинокие сердца» стал победителем конкурса. Мне было приятно, что я смогла поделиться своей радостью с вами.

Я знаю, что есть еще очень много людей, которые оказывали мне поддержку с того момента, когда я все это начала. Сотрудники Общества читателей романов, которые участвовали в подготовке этого произведения к изданию: от фотографов до редакторов, корректоров, веб-дизайнеров, причем как в Мадриде, так и в Барселоне, неизменно давали мне почувствовать, что все мы — одна большая семья. Спасибо всем им.

Благодарю Гарикоица, разделявшего со мной всевозможные тяготы, радости и огорчения. Благодаря тебе многие вещи приобретают смысл, и ими хочется заниматься. Хвала тебе за то, что ты сумел собрать вокруг себя замечательнейший коллектив.

Не могу обойти вниманием и своих домашних питомцев — тех самых восхитительных лохматиков, которые день за днем приносят нам радость и умиляют своей привязанностью и благодаря которым в жизни всегда есть хоть немного нежности.

1

Виолетта Сеймур, как почти всегда по утрам, работала в своем саду. Мрачные серые тучи грозились дождем, однако время от времени сквозь них все же пробивались солнечные лучи. Своими длинными, испачканными землей пальцами Виолетта сажала черенки, которые она отрезала от лучших розовых кустов. Она торопилась: скоро должен был пойти дождь.

Несмотря на уже преклонный возраст — как-никак шестьдесят четыре года, — возня в саду оставалась для Виолетты любимым ежедневным занятием, вопреки увещеваниям детей, которые считали ее уже немолодой для нелегкой физической работы. Однако, если бы не работа в саду, Виолетте пришлось бы целыми днями, сидя в кресле, вязать свитера и носки для внуков. Но нет, пока ей позволяет здоровье, сад по-прежнему будет оставаться для нее благодатной отдушиной, возможностью позабыть о проблемах, подарком, который она делает себе каждый день. Только в саду она может отогнать печальные мысли и неприятные воспоминания, целиком и полностью посвятить себя заботе о любимых растениях. Именно в саду она могла побыть наедине с собой и уже не думала ни о ком и ни о чем. Сад был для Виолетты тем, что заставляло ее подниматься с постели утром, и если ее дети этого не понимали, то тем хуже для них.

Сад вокруг домика, в котором она сейчас жила и который назывался «Винди-Коттедж», был небольшим. Виолетта не понимала, почему ее дети — а особенно Сэм — поднимают так много шума из-за этого клочка земли с несколькими клумбами и кустами. Она старалась не вспоминать о саде, растущем рядом с «Виллоу-Хаусом» — громадным фамильным особняком (и даже не просто особняком, а, можно сказать, целым поместьем), принадлежавшим многим поколениям семьи Сеймур. Дети Виолетты настояли на том, чтобы она продала этот дом, потому что он якобы был для нее слишком большим — а точнее, стал для нее слишком большим после смерти мужа Сэмюеля, скончавшегося два года тому назад. Виолетта знала, что, будь Сэмюель жив, он никогда бы не позволил этого сделать. Однако поскольку дети уже стали взрослыми и независимыми и жили отдельно, Сэмюеля не было в живых, а оплачивать счета за обслуживание дома становилось все труднее, Виолетта почувствовала, что ей будет тяжело справиться со всем этим: с тоской, вызванной смертью мужа, с чувством одиночества, с необходимостью поддерживать в хорошем состоянии такое громадное здание… Продажа дома была далеко не самым разумным ее поступком — женщина это осознавала, но все же решила послушаться сына — старшего из двух ее детей — и продать дом. Сделав это, она словно закрыла за собой дверь и больше не собиралась — если удастся — когда-либо эту дверь открывать. Однако Виолетте было, конечно же, нелегко отделить себя от прежней жизни, от своих — и приятных, и не очень — воспоминаний, от прошлого. Теперь ей приходилось признать, что она, пожалуй, совершила ошибку. Наверное, именно поэтому она сейчас так упорно трудилась в саду. Виолетта послушалась совета своих детей в момент слабости, когда она еще лишь пыталась привыкнуть к жизни без Сэмюеля… Продав дом, она тем самым предала то, что было для Сэмюеля, можно сказать, священным. И почему она тогда этого не понимала? Виолетта попыталась отогнать грустные мысли. Что сделано, то сделано. Лишь потом, позднее, привыкнув к появившейся в душе пустоте, женщина осознала, что дом продали слишком уж поспешно, как бы впопыхах. Ее сын Сэм провернул все это дело — включая оформление всевозможных документов — всего за неделю. Он, конечно, адвокат и знает толк в подобных вопросах, но…

Крупные дождевые капли, которые начали падать с неба, вывели Виолетту из состояния душевного спокойствия, в котором она только что пребывала, не думая ни о чем, кроме розовых кустов. Она умелой рукой быстренько утрамбовала землю вокруг стебля, а затем, вздохнув, собрала садовые инструменты.

— Так и быть: сегодня больше работать не буду.

С трудом поднявшись на ноги, женщина с отрешенным видом вернулась к мрачным размышлениям.

«Винди-Коттедж» представлял собой небольшой дом с двумя спальнями, уютненькой кухней и большой гостиной, окна которой выходили в сад. Еще здесь имелась ванная комната — с душем, но без ванной. «Это даже хорошо, — сказал по этому поводу Сэм. — А то, забираясь в ванну, ты могла бы поскользнуться и шлепнуться на пол». Виолетте очень не нравилось, что к ней относятся как к немощной старухе, в то время как физически она чувствовала себя, в общем-то, прекрасно. Она, конечно, была уже не такой резвой, как, скажем, лет пятнадцать назад, но чего еще можно ожидать от женщины в возрасте шестидесяти четырех лет? Виолетта каждый вечер ходила на прогулку вместе с Лордом — верным охотничьим псом, которого она не согласилась продать вместе с домом, не обратив никакого внимания на уговоры сына.

— Зачем тебе собака, мама? — ворчал Сэм. — Она только доставит лишние хлопоты.

А еще Виолетта больше не обращала внимания на регулярные отказы сына ее навестить:

— Нет, мама, на эти выходные мы не приедем. Тебе необходим покой, а ты ведь знаешь, как шумно ведут себя Сэмми и Джун.

Сейчас многие слова и поступки детей казались Виолетте бессмысленными, но тогда ее утешало осознание того, что кто-то делает все это за нее, кто-то подталкивает ее, потому что у нее самой силы воли ни на что не хватало: когда Сэмюель умер, внутри нее что-то остановилось.

Чтобы отогнать мрачные мысли, Виолетта решила приготовить чашечку чая. Когда чай был готов, она включила в гостиной свет, уселась в кресло и стала прихлебывать из чашки, поглаживая ладонью мягкую шерстку на голове Лорда. У Виолетты не вызывало удивления то, что ее собака неизменно с еле слышным рычанием уходила прочь из комнаты каждый раз, когда туда входил Сэм. Животные, несмотря на кажущуюся примитивность мировосприятия, могут замечать то, чего люди не видят и о чем даже не догадываются. Умеющий быть верным Лорд, видимо, все никак не мог простить Сэму попытку от него избавиться. Впрочем, они оба — и Сэм, и Лорд — и раньше никогда не проявляли симпатии по отношению друг к другу.

— Может, приготовить сегодня вечером ежевичный пирог? Ты как считаешь, Лорд?

Пес поднял в знак одобрения голову — и тут же залился оглушительным лаем: на улице прямо перед домом остановился джип. Несколько секунд спустя в калитку вошла молодая женщина, одетая в потертые джинсы и белую футболку. На спину был накинут вязаный — цвета морской волны — свитер, рукава которого она завязала узлом на груди.

— Мама!..

Это была Одри, ее дочь. Виолетта удивленно подняла брови.

— Одри, доченька! Вот уж никак не ожидала, что ты приедешь! — воскликнула она, встав с кресла и направляясь навстречу приближающейся к ней дочери.

Виолетта тут же пожалела о произнесенных только что словах, хотя они и были правдой: после смерти Сэмюеля дети навещали ее все реже и реже, ограничиваясь телефонными звонками и приезжая лишь тогда, когда их начинала мучить совесть или когда им было что-то нужно от матери.

— Привет, мама! — Одри, хоть и пыталась улыбаться, выглядела не очень-то счастливой. Возможно, именно неуклюжие попытки казаться радостной ее и выдавали. Она старалась не встречаться взглядом с матерью. У Одри, похоже, были серьезные неприятности, однако Виолетта решила ни о чем не расспрашивать и дать ей возможность рассказать все тогда, когда она сама захочет это сделать. — Гнусная сегодня погода — а еще июль! Как ты поживаешь?.. Привет, волкодав! Как ты тут заботишься о маме?

— Я только что выпила чашечку чая. Чайник еще не остыл. Ну, давай, проходи, проходи.

Мать и дочь пошли на кухню. Нарочито веселая болтовня Одри и ее неожиданное внимание к Лорду окончательно убедили Виолетту в том, что у дочери серьезные неприятности.

— Как доехала из Лондона, нормально?

— Да, как обычно.

Виолетта подумала, что не так уж часто Одри приезжает к ней, чтобы можно было использовать слова «как обычно», но вслух ничего не сказала. Придираться к словам — это не в ее стиле.

Одри прислонилась спиной к дверному косяку, скрестила ноги и засунула руки в карманы джинсов, наблюдая за тем, как мать снует по кухне, готовя для нее чай.

— Ты, похоже, сегодня опять работала в саду. Сад у тебя замечательный, — сказала Одри, кивнув в сторону окна. Затем она — более суровым голосом — добавила:

— Я рада, что ты не обращаешь внимания на то, что говорит по этому поводу Сэм.

Слова Одри заставили Виолетту нахмуриться. Еще совсем недавно, сидя в кресле, поглядывая на носки своих домашних тапочек и поглаживая голову Лорда, она пыталась отогнать мучающие ее подозрения и мрачные мысли, а тут вдруг является ее дочь и делает подобные заявления.

— Ты сейчас в отпуске? Поедешь в одно из тех мест, которые тебе так нравится посещать? Где ты была в последний раз? В Индии?

— Вообще-то в Непале.

— Ну да, в Непале. А куда поедешь в этом году?

— Я еще не решила.

Наступило тягостное молчание. Виолетта чувствовала, что Одри вот-вот сообщит ей ужасные новости, однако с невозмутимым видом продолжала готовить чай.

— Джон меня бросил, я уволилась с работы и… и вот приехала узнать, не хочешь ли ты съездить вместе со мной куда-нибудь отдохнуть.

Виолетта очень удивилась, но ее лицо оставалось невозмутимым. Она — как будто сейчас вместо нее говорил кто-то другой — сказала:

— Я согласна. А куда тебе хочется поехать?

Одри, никак не ожидавшая подобной реакции, несколько секунд ошеломленно молчала. По дороге из Лондона она напряженно обдумывала, как ей построить разговор с матерью, а он почему-то с самого начала пошел совсем не так, как она планировала.

— Да я, по правде говоря, уже все решила, — наконец сказала Одри, на ходу пытаясь собраться с мыслями. — Мне хочется съездить во Францию, а точнее — в долину реки Луары. Как тебе моя затея?

Одри подумала, что раз уж она одним махом выпалила плохие новости, о которых хотела сообщить матери, а та на них никак не отреагировала, то лучше попросту взять да и сменить тему разговора.

— Мне она нравится. Даже очень.

Одри пожала плечами. Она совершенно не ожидала, что мать согласится с ее предложением так быстро. Впрочем, она ведь предлагала ей съездить во Францию, а не, скажем, признаться в смертных грехах, взойти на эшафот и подставить голову под топор палача.

После того как ожидавшийся взрыв наконец-то раздался, да еще в виде еле слышного хлопка, напряжение тут же спало и мать с дочерью начали разговаривать довольно веселым дружеским тоном, как будто замышляли какую-то шалость, и это им очень нравилось. Теперь они напоминали двух девочек-подростков, которых приводила в восторг перспектива провести каникулы где-то далеко-далеко от дома. Предложение съездить во Францию словно с неба свалилось на Виолетту, и она приняла его сразу, почти не раздумывая, потому что это было как раз то, в чем она в данный момент нуждалась, чего она раньше не делала и что ей никогда не пришло бы в голову — путешествие в компании дочери. Вдвоем с ней. Только вдвоем. Две женщины, которым хочется сменить обстановку, но при этом не быть в одиночестве. Две женщины, которым необходимо хотя бы на время позабыть о своих проблемах, чтобы затем с новыми силами взяться за их решение и за перестройку всего уклада жизни. Да, в шестьдесят четыре года у человека все еще есть что перестраивать. «Я, конечно, не ожидаю ничего грандиозного. Просто живу и хочу жить. Мне еще есть чем заняться. Например, съездить в долину реки Луары», — подумала Виолетта.

— А ты уже подумала о том, как мы туда доберемся?

— Да. Мы переправимся на пароме из Дувра в Кале, а дальше поедем на машине.

— На твоей машине?

— Да. Почему бы нет? — сказала Одри, пожимая плечами.

«Да хотя бы потому, что у нас в Англии левостороннее движение, а во Франции — правостороннее», — подумала Виолетта. Вслух же она этого не сказала, решив, что не будет придумывать ничего сама, а просто станет соглашаться с предложениями дочери.

— Хорошо, — кивнула Виолетта. — Когда ты планируешь выехать?

— Как только ты будешь готова.

«Это значит, что ты, доченька моя, уже готова».

— Мне понадобится пара дней для того, чтобы подготовиться и кое-что купить, — сказала Виолетта, обводя взглядом свою уютную кухню с таким видом, как будто ее пугала перспектива оказаться за пределами маленького — понятного и хорошо знакомого — мирка.

— Тебе ничего особенного не понадобится, мама…

— Это ты так думаешь, — перебила ее Виолетта с показным негодованием. — Если я поеду в долину реки Луары, мне понадобится новая одежда, в том числе широкие штаны, которые теперь носят, с поясом на резиночках, свитера, футболки, удобные тапочки. А еще, наверное… В общем, я еще подумаю — может, какое-нибудь платье или коротенькие штанишки. Мне уже шестьдесят четыре года, но я отнюдь не перестала модничать, и поскольку, слава богу, по-прежнему нахожусь в прекрасной физической форме, все еще могу щеголять своими обнаженными ногами, мисс, — вызывающим тоном заявила Виолетта, собрав всю решимость, какая у нее только имелась.

— Хорошо, хорошо, — закивала, рассмеявшись, Одри. — Чтобы приобрести все, что нам нужно, мы отправимся в универмаг «Маркс энд Спенсер».

— Ничего подобного. Мы отправимся за покупками в «Харродс». Проведем конец недели в лондонских магазинах. Куда войти, решаю я.

2

Чемоданы Одри были уже собраны и лежали в ее автомобиле, а потому они с матерью решили отправиться из Бартон-он-де-Уотера прямо в Лондон. Виолетте предстояло уладить кое-какие дела — например, решить, кто в ее отсутствие будет ухаживать за садом и домашними животными. Поначалу они с Одри хотели взять Лорда с собой, но затем решили, что миссис Эллис вполне сможет позаботиться не только о кошечке Виолетты, Мисс Марпл, но и о Лорде. Больше всего Виолетта переживала за свой любимый сад, хотя и знала, что его можно доверить Тиму — молодому садовнику, который совсем недавно поселился в Бартон-он-де-Уотере, но уже заведовал фермой самообслуживания и несколькими оранжереями. Проблема заключалась в том, что Виолетта не умела правильно передавать дела по саду. Тем не менее она понимала, что другого выхода у нее нет. Тот, кто чего-то хочет, должен этого добиваться, а она сейчас хотела отправиться в путешествие, даже не задумываясь о том, зачем ей это нужно. Она просто хотела в него отправиться. Виолетта старалась не раздумывать над странностью сложившейся ситуации и над неожиданным предложением, которое сделала ей Одри. Ее дочь, видимо, сейчас в ней нуждалась — нуждалась в том, чтобы мать была рядом в это трудное время, когда жизнь Одри, как принято говорить, дала трещину. Виолетта старалась не ломать над этим голову — она всего лишь намеревалась отправиться в путешествие вместе с дочерью. Разве в этом есть что-то странное? Она считала, что нет, хотя и осознавала, что у них с Одри никогда не было подобных отношений.

«А теперь вот есть», — подумала она. Отношения между родителями и детьми обычно проходят в своем развитии несколько этапов. Сначала дети нуждаются в родителях, затем вырастают и, уже не испытывая желания видеть своих «предков», делают все возможное для того, чтобы находиться от них подальше и быть полностью самостоятельными — а значит, как можно менее похожими на маму и папу. Позднее их начинает тянуть к родителям, и они обнаруживают, что похожи на них гораздо больше, чем предполагали. И наконец, дети начинают переживать за родителей и заботиться о них. С ее детьми, впрочем, все это происходило несколько иначе, поскольку они лишь после смерти отца — и ее, Виолетты, мужа — стали от нее постепенно отдаляться, но в большинстве случаев это происходит именно так. Как бы там ни было, к ней приехала дочь, которая хочет, чтобы в трудный период ее жизни мать находилась рядом с ней. Виолетта вполне хорошо себя чувствовала, а потому приезд Одри вряд ли можно рассматривать как прощальную встречу дочери с матерью, которой не так уж и долго осталось жить на белом свете. Может, Одри и считает ее старой, однако Виолетта уже продемонстрировала всем, что способна прекрасно жить и одна, не обращаясь ни к кому за помощью. Она элегантно одевалась, была полна энергии, никогда не томилась от безделья и не скучала, занималась всеми видами деятельности, какими только могла заняться, посещала курсы садоводства, кулинарного искусства и рукоделия. Она даже записалась в спортивную секцию для людей пожилого возраста (в которой ежеквартально устраивались туристические походы и пикники). Общественная жизнь в Бартон-он-де-Уотере, можно сказать, кипела. Здоровье у Виолетты было отменное (по крайней мере, так говорил доктор Джеймсон после каждого ее визита), и она, стало быть, чувствовала себя прекрасно, наслаждаясь тем, что раньше ей было незнакомо, — полной независимостью.

Когда Виолетта уже привыкла к мысли о том, что Сэмюеля больше нет, и согласилась продать свой дом, ей захотелось уехать из Челтнема и начать новую жизнь. Активный образ жизни позволил ей не сойти с ума от тоски — у нее просто не оставалось времени на то, чтобы предаваться унылым размышлениям и жалеть себя. Мало-помалу женщина открыла для себя новую, ранее неизвестную ей Виолетту — жадную до кипучей деятельности, стремящуюся узнать больше об окружающем мире, обладающую новым — не таким ограниченным, как раньше, — взглядом на жизнь. Она смирилась с тем, что осталась одна, и постаралась извлечь как можно больше полезного из своей одинокой жизни, кардинально изменить которую ей уже вряд ли удастся. Виолетта, конечно, могла бы замкнуться в себе и, забившись, так сказать, в угол, постепенно чахнуть и угасать, однако она предпочла вести весьма активный образ жизни, не обращая внимания на критическое отношение своих детей. Поначалу она рассказывала им о том, какими видами деятельности занимается, однако на ее восторженные рассказы они неизменно реагировали фразами вроде «Мама, в твоем-то возрасте!..» и «Ты себе что-нибудь сломаешь, и мы не сможем тебя вылечить», а надоедливая невестка с взволнованным видом причитала: «Мама, не заставляйте нас огорчаться! Вы же знаете, что мы очень сильно за вас переживаем. У вас нет никакой необходимости всем этим заниматься». А ведь Виолетта записалась не в секцию прыжков с парашютом! Она решила, что когда дети доживут до ее лет, тогда пусть и увещевают сами себя. Никто из них даже не догадывался, о чем может думать женщина ее возраста, у которой за плечами так много лет и у которой сейчас уйма свободного времени, — времени, которое трудно чем-то заполнить, потому что у нее уже нет необходимости что-то делать, у нее уже нет никаких обязанностей. Ее семья всегда была для Виолетты смыслом жизни, с семьей были связаны все заботы и хлопоты. Теперь же заботиться было уже не о ком, а стало быть, и заниматься Виолетте нечем.

Через шесть месяцев после смерти Сэмюеля, будучи уже не в силах выносить тишину, царившую среди все еще чужих для нее стен «Винди-Коттеджа», Виолетта надела курточку и туфли и вышла на улицу, чтобы найти себе какое-нибудь занятие. И она его нашла, и не одно: она вернулась домой с целой кучей всевозможных брошюр, содержащих информацию о курсах, кружках и клубах для людей ее возраста и для тех, кто помоложе, — например, курсы садоводства и кулинарного искусства. Дальше пошла цепная реакция: вовлекаясь в какой-нибудь вид деятельности, Виолетта знакомилась с разными людьми, которые затем знакомили ее с другими людьми, а те приобщали ее к все новым и новым видам деятельности. Кроме того, уже сама мысль о том, что она будет выглядеть чудачкой в глазах собственных детей, Виолетте почему-то очень нравилась. Она была все еще жива — жива! — а потому твердо намеревалась наслаждаться своим телом и здоровьем настолько, насколько это еще возможно. Она никогда не чувствовала себя такой старой и никому не нужной, как в первые шесть месяцев после смерти Сэмюеля. Тогда ей казалось, что все уже закончилось, — казалось до тех пор, пока Виолетта не обнаружила, что у нее просто начался новый период и только от нее самой зависит, сможет ли она сделать свою дальнейшую жизнь счастливой и — по мере возможности — насыщенной. Только от нее — и ни от кого больше.

Видимо, именно поэтому поездка в долину Луары показалась Виолетте очень заманчивой и она решила, махнув на все рукой, «рвануть» во Францию. Она подумала, что сообщит об этом Сэму за день до отъезда, то есть в четверг вечером. А пока что не скажет ему о предстоящей поездке ни слова — хотя, с другой стороны, это все равно ничего не меняло, потому что она была твердо намерена съездить во Францию и не стала бы обращать внимание ни на какие увещевания. Кроме того, Виолетту, словно юную девицу, приводила в восторг перспектива провести субботу и воскресенье в Лондоне, расхаживая по магазинам. Теперь все ее разговоры с дочерью сводились к обсуждению плана и маршрута предстоящей поездки, вызывающей восторг у них обеих. Виолетта даже и не пыталась вызвать Одри на разговор о разрыве с Джоном: мать знала, что, когда наступит подходящий момент, та и сама об этом расскажет.

Виолетта очень хорошо помнила день, когда Одри в первый раз привела Джона в «Виллоу-Хаус». Сэмюель крайне неодобрительно относился к тому, что его дочь, оставаясь незамужней, сожительствовала с мужчиной (пусть даже они и стали близкими друзьями еще в студенческие годы), тем более что Одри была его младшим ребенком — доченькой, которую он обожал. Поэтому Одри пришлось прождать целых два года, прежде чем Виолетте удалось убедить Сэмюеля разрешить дочери привести к ним в дом своего возлюбленного. Виолетте казалось весьма трогательным то, что Сэм так долго упорствовал в данном вопросе, потому что она видела в этом не что иное, как проявление безграничной любви отца к своей дочери и его нежелание примириться с тем, что Одри уже перестала быть маленькой девочкой, нуждающейся в его заботе. Если бы он только увидел ее сейчас! — увидел, как она старается не спасовать перед навалившимися на нее напастями и пытается вновь обрести себя и начать новую жизнь — жизнь без Джона. Одри необходимо было разобраться в себе и стать по-настоящему независимой. Она долгие годы жила, оглядываясь на Джона. Она, которая в юности отличалась сильным характером и четкими представлениями о жизни, впоследствии привыкла к тому, что важные решения принимает за нее кто-то другой. Одри в свое время вцепилась в Джона зубами и ногтями, и тот с радостью воспринял ее как человека, который ценит его очень и очень высоко. Они дополняли друг друга: Одри был нужен идол, а Джону — кто-нибудь, кто восхищался бы им и считал его суперменом. Они оба — каждый по-своему — находили в этом союзе поддержку: Одри тешила себя иллюзией о том, что важные жизненные решения за нее принимает кто-то другой, а Джон мог думать, что его считают незаурядным человеком. Виолетта знала, что он добился весьма значительных успехов в компании, в которую устроился всего несколько месяцев назад и в которой вкалывал как проклятый. Кто знает, может, ему больше не требовалось восхищение, которым тешила его самолюбие Одри?

Одри же теперь пыталась доказать самой себе, что ей уже не нужно, чтобы важные жизненные решения за нее принимал кто-то другой. Все, что она теперь делала, она делала с необычайно сосредоточенным выражением лица. Она словно на каждом шагу мысленно убеждала себя: я могу это сделать, я могу сама во всем разобраться. Виолетта, оказавшись в одиночестве, имела, по крайней мере, возможность от этого одиночества убежать. Ее одиночество было совсем другим: она была вдовой. А вот Одри считать себя вдовой, естественно, не могла. Ее просто отвергли. Для этого, видимо, имелись какие-то причины, но факт оставался фактом: она осталась одна. Виолетта понимала, что ее дочери с большим трудом удается делать вид, как будто ничего особенного не произошло, и восхищалась Одри, которая, похоже, не сдавалась. Разрыв с Джоном, увольнение с работы… Слишком уж резкие перемены в жизни. Виолетта полагала, что увольнение с работы было спонтанным, необдуманным, минутным капризом. Одри ведь обожала работу в музее. Она в свое время отчаянно боролась за то, чтобы туда устроиться, и готовилась к сдаче соответствующих тестов очень напряженно — до изнеможения. Работа в галерее Тейт имела для нее тогда огромное значение. Даже Джон на некоторое время отошел на второй план. Сэмюель очень гордился дочерью: он видел, что она настойчиво боролась за осуществление своей мечты и добилась этого без чьих-либо ходатайств и рекомендаций. Теперь же, ни с кем не посоветовавшись, Одри уволилась с любимой работы. У Виолетты в голове не укладывалось, как дочь могла принять подобное решение — пусть даже ее и шокировал разрыв с Джоном. Как бы там ни было, она узнает об этом только тогда, когда Одри наконец решится обо всем ей рассказать. Не раньше и не позже.

Виолетта заметила, что Одри не очень-то хочется проводить уик-энд в Лондоне. Возможно, она не просто уехала, а сбежала из этого города, и теперь ей не хотелось так быстро туда возвращаться, пусть даже всего на пару дней и лишь для того, чтобы побродить по магазинам. Однако Виолетта не собиралась отказывать себе в удовольствии погулять по городу в компании дочери. Она уже давно не позволяла себе никаких развлечений, и хотя ей, в общем-то, очень нравилось в Бартон-он-де-Уотере; она иногда скучала по бурной жизни большого города. Виолетта решила, что на этот раз будет ходить по магазинам, сколько ей вздумается, и если ей это понравится, то, возможно, совершит еще один такой «набег» на Лондон перед Рождеством, когда город ярко освещен и учреждения украшают фасады своих зданий, соревнуясь друг с другом в оригинальности и хорошем вкусе.

Одри чувствовала себя свободной. Она не планировала с порога сообщать матери о своих несчастьях. По правде говоря, она вообще ничего не планировала — не считая вступительных фраз, которые девушка, сидя в автомобиле и мысленно готовясь к разговору с матерью, бубнила себе под нос, словно пытаясь выучить их наизусть, и которые были совсем не похожи на то, что она в конце концов сказала. И зачем только она так старательно и долго репетировала? В жизни всегда все происходит совсем не так, как планируешь. Тем не менее, резко сбросив с себя этот тяжкий груз, Одри почувствовала огромное облегчение. С другой стороны, мать — уже в который раз! — очень ее удивила. Одри, конечно же, почувствовала благодарность за то, что Виолетта не засыпала ее упреками («Ты уволилась с работы? В самом деле уволилась? Как ты могла так поступить?..»). Одри прекрасно знала, что мать не станет расспрашивать ее о Джоне до тех пор, пока она сама не захочет более подробно рассказать о разрыве с ним. А вот работа — совсем другое дело. Одри прыгнула в никуда и до сих пор была не уверена, что поступила правильно, и не разобралась в причинах своего поступка. Главное же — она не знала, чем собирается заниматься дальше. Ее жизнь казалась ей головоломкой, которую невозможно разгадать. С чего следует начать? Может, что-то из утерянного еще можно вернуть? А зачем? Что, черт возьми, ей от жизни нужно? Где она сейчас находится? В каком направлении двигаться? В какую дверь ломиться? Эти вопросы словно повисли в воздухе, и Одри не находила на них ответа. Ей не хотелось чрезмерно мучить себя самоанализом, который, скорее всего, ни к чему не приведет. Прошлое изменить нельзя — можно лишь примириться с ним и извлечь из него уроки. Извлечь из него уроки… Эта фраза казалась Одри слишком заумной. Пустые слова, не имеющие никакого смысла. Впрочем, какой-то смысл в них, возможно, и есть, но, какие уроки ни извлекай, все равно опять наступишь на те же грабли. Не стоит забивать голову подобной чепухой, если ты все еще не смирился с тем, что произошло, и если тебе кажется, что твоя жизнь летит в тартарары — словно кто-то резко потянул со стола скатерть, на которой стоял хрустальный сервиз и прочая посуда. В этом случае не так-то просто не допустить, чтобы эта посуда не разбилась вдребезги, и ей, Одри, это не удалось, потому-то она сейчас и собирает кусочки разбитого хрусталя, стекла и фарфора.

Когда Джон ее бросил, Одри охватило отчаяние. Она осознала, что не способна удержать Джона рядом с собой, и почувствовала острую необходимость совершить решительные действия — так сказать, стукнуть с размаху кулаком по столу, с которого слетела посуда, чтобы снять с себя нервное напряжение, — и Одри не пришло в голову ничего другого, кроме как бросить все и поехать к матери. Она понимала, что это не что иное, как бегство, но ей в тот момент именно это и требовалось. Бегство. Одри всегда была импульсивной, подчинялась не столько уму, сколько сердцу, и руководствовалась своими порывами, интуицией, прихотями. Она жила романтическими мечтами, а не практическими соображениями. У нее время от времени появлялась та или иная блажь, и она стремглав устремлялась туда, куда ее эта блажь звала. В свои тридцать два года Одри продолжала вести себя так, словно была еще несмышленой девочкой или же сумасбродной юной девицей. Она даже себе казалась странной.

Меньше всего ей сейчас хотелось возвращаться в Лондон, а тем более — не одной. Она ведь только что удрала оттуда сломя голову, и вот теперь — всего лишь пару дней спустя — придется возвратиться в этот город. «Неприятностей никогда не бывает мало», — подумалось Одри, и она мрачно усмехнулась. Сейчас она шла по Бартон-он-де-Уотеру, восторженно глядя вокруг. Одри пришло в голову, что ей, пожалуй, нет никакой необходимости ехать в долину Луары: вполне хватит и Бартон-он-де-Уотера. Однако они с матерью уже вовсю готовились к поездке во Францию, да и как она сможет вдруг заявить, что они никуда не поедут?! Одри мысленно спросила себя, смогла бы она жить в таком вот маленьком, но очаровательном городке. Здесь все жители, наверное, друг друга знают, и, насколько она успела заметить, молодежи в Бартон-он-де-Уотере маловато. Как люди проводят здесь свободное время? Какие у них развлечения? Отсюда, правда, не так уж далеко до Бедфорда, а тем более до Стоу-он-де-Уолда (ближайшего из более-менее крупных населенных пунктов), однако после долгих лет, проведенных в Лондоне, Одри даже представить себе не могла, как вообще можно жить в таких тихих провинциальных городках. Она изредка наведывалась в Бартон-он-де-Уотер — по каким-то своим делам, — но при этом у нее ни разу не возникло особого интереса ни к этому городку, ни к его окрестностям. Впрочем, она, наверное, поживет немного здесь, у матери, когда вернется из Франции. По правде говоря, Одри еще не знала, что будет делать после того, как завершится ее поездка в долину Луары. Может, она продлит праздное времяпрепровождение и погостит несколько дней у матери. Однако ей не хотелось сейчас слишком много думать и слишком много планировать. Единственное, что ее сейчас занимало, — это предстоящее путешествие. Остальное подождет.

Одри однажды уже побывала в долине Луары, но по служебной надобности. Нужно было организовать выставку художников-прерафаэлитов, и ее отправили подыскать подходящее место. В музее сочли, что раз уж речь идет о прерафаэлитах, то не может быть более подходящего места для выставки, чем какой-нибудь замок с многовековой историей. Одри выделили тогда на поездку всего четыре дня, за которые она успела познакомиться с долиной реки Луары лишь поверхностно. Девушка, можно сказать, галопом носилась от одного замка к другому, выискивая самый подходящий среди них. Так и не приняв решения, Одри вернулась в Лондон, и только потратив несколько часов, чтобы заново перечитать путеводитель и свои путевые заметки, которые она делала, шагая по залам и коридорам замков, девушка поняла, что есть только одно действительно подходящее место — замок Шенонсо. А точнее — Большая галерея, которую по распоряжению Екатерины Медичи построили на мосту через реку Шер, спроектированному в XVI веке Филибером Делормом. Затем Одри потратила несколько месяцев на подготовительную работу: подбирала подходящие произведения, отслеживала те из них, которые хранятся в частных коллекциях и никогда не выставлялись, вела переговоры с французскими властями (в том числе с органами местной власти в долине реки Луары) и с владельцами замка. Когда же все было почти готово, руководство музея вдруг решило поручить заключительную часть этой работы Тимоти Лортону — то есть, по сути дела, собрать плоды ее, Одри, многомесячного напряженного и самоотверженного труда. Самое же неприятное заключалось в том, что Одри приходилось беспрестанно выслушивать замечания Тимоти: как хорошо французы умеют жить, какая у них замечательная кухня и какие прекрасные вина и паштеты, которые ему, Тимоти, не раз доводилось отведать — «все самое-самое лучшее» — и которые осели «вот здесь» (с этими словами он самовлюбленно гладил ладонью свой выпирающий, словно кираса средневекового рыцаря, живот). В музее всегда находился какой-нибудь подхалим, который говорил Тимоти именно то, что тому очень хотелось услышать: «Осели? Где? Твой живот такой красивой формы, что любо-дорого посмотреть. Откровенно говоря, я даже не знаю, как тебе это удается, Тим».

А еще в музее был добряк Джордж. Или, правильнее сказать, придурок Джордж. Однако что еще можно ожидать от влюбленного мужчины, тем более если он влюблен в другого мужчину? Даже осознавая, что это весьма неуместно, Джордж постоянно всячески заискивал перед чрезмерно самодовольным Тимоти, хотя отношение Тима к нему было, мягко говоря, издевательски-насмешливым. Такая уж это штука любовь. Только когда Тимоти что-то срочно требовалось, он снисходил до того, чтобы обратиться за помощью к Джорджу, и тот лез из кожи вон, лишь бы только ему помочь: задерживался допоздна на работе, оставался без обеда, брал работу на дом на субботу и воскресенье, не получая затем от Тимоти абсолютно никакой благодарности. Тим не удостаивал Джорджа даже дружеского хлопка по плечу и слов «отличная работа, Джордж». Однако Джордж все равно чувствовал себя счастливым. Ему очень понравилась фраза, прозвучавшая в кинофильме «История любви», и он повторял ее Одри каждый раз, когда замечал на лице девушки неодобрение:

— Любовь — это когда ни разу не возникает желания сказать: «Мне жаль, что так получилось».

— И когда не возникает желания сказать: «Спасибо, Джордж», — с возмущенным видом качала головой Одри. — Или: «Ты и на этот раз спас мою задницу, Джордж». Или…

— Хм! Только не говори мне ничего о его заднице.

Такой он, этот Джордж.

А теперь Одри собиралась поехать с матерью в место, о котором все еще мало что знала и которое с восторженным удивлением открыла для себя в своем рабочем кабинете, листая путеводитель. На этот раз она поедет туда не по служебной надобности. Это станет для нее увлекательной поездкой — ну, или чем-то в этом роде. Впрочем, поездка эта, надо признать, будет не только увлекательной.

Побывав в долине Луары, Одри затем не раз читала о ней, о ее замках, парках с аллеями для прогулок и кабачках и мысленно переносилась туда с Джоном. Она представляла себе, как они прогуливаются, взявшись за руки, по лесам и садам, разглядывая возвышающиеся вдалеке châteaux[1], пьют самые лучшие настойки в самых лучших кабачках, останавливаются на ночлег в красивейшем замке, построенном в стиле Ренессанс, — Ла-Веррери, в котором им предоставляют чудесную комнату с видом на озеро, садятся на бархатистую траву возле замка Шеверни в тени векового кедра, чтобы почитать «Роман о Розе»[2], попивая при этом вино и совершенно позабыв обо всех расписаниях и телефонах. Одри буквально грезила о том, как бы съездить в долину реки Луары вместе с Джоном. Она знала, что идеализирует это место, потому что смотрит на него глазами влюбленной женщины. Знала, что, когда приедет туда, ее ожидает разочарование, потому что трава окажется иссушенной солнцем, шелковые ковры — поблекшими от времени, и что это удивительное путешествие, о котором она в данный момент думала, можно совершить только с ним и что, возможно, именно поэтому она сейчас намеревается отправиться в долину реки Луары — в знак протеста или же чтобы пережить в своем воображении то, чего уже не может быть, и раз и навсегда поставить на этом крест.

Июль в этом году был весьма дождливым и необычайно холодным. Одри застегнула жакет и, обхватив себя руками, съежилась. Она некоторое время шагала вдоль речки Виндраш, а затем перешла по каменному мостику на другой берег. Бартон-он-де-Уотер оказался еще более очаровательным местечком, чем его изображали на календариках. Здесь можно было снова — как в детстве — поверить в существование эльфов и фей, которые, казалось, вот-вот появятся из-за какого-нибудь дерева или валуна. Возможно, именно поэтому у Одри возникло ощущение, что за ней следят, что она здесь не одна. Подобное ощущение частенько возникает в местах с многовековой историей, и, проходя по таким вот тихим старинным улочкам, человек словно сливается с прошлым и с окружающей природой, сливается с удивительным уголком, который ее брат Сэм подарил их матери.

Но, несмотря на очарование Бартон-он-де-Уотера, Одри не могла простить Сэму того, что он, воспользовавшись сложившейся после смерти отца ситуацией, убедил мать продать «Виллоу-Хаус», а затем поспешно провернул все это дело, не испытывая ни малейших угрызений совести или хотя бы сомнений. Он называл сестру и мать сентиментальными недотепами (было в слове «недотепа» что-то такое, что делало его еще более обидным, чем, скажем, «дура» или «идиотка»), потому что они не хотели продавать дом по той, по словам Сэма, нелепой причине, что он принадлежал их семье — семье Сеймуров — еще с XVI века, когда их предок, Джекоб Сеймур, сколотил состояние на торговле шерстью.

Здание время от времени перестраивалось и расширялось, пока наконец не превратилось в громадный дом, построенный из известняка цвета меда, который приобрел со временем сероватый оттенок. На «Виллоу-Хаусе» оставили след все пережитые им архитектурные стили и исторические эпохи, а еще рядом с домом красовалась главная гордость их матери — впечатляющий своими размерами сад с широченными газонами (бархатистая трава на которых круглый год оставалась зеленой). За садом раскинулись луга, а позади них виднелись рощицы, состоящие преимущественно из буков и каштанов и образующие естественную границу принадлежащего Сеймурам огромного участка земли. Этот дом и прилегающая к нему территория были для Одри раем и предметом ее гордости и в детстве, и в годы юности. Она очень долго оттягивала отъезд из родительского дома — до тех пор, пока оттягивать его стало попросту невозможно. Однако затем в ее жизни появились университет и Джон, и тогда…

Внимание Одри привлек фасад одного из зданий. Это была витрина парфюмерного магазина, называвшегося, судя по вывеске, «Обонятельное зрение». Здесь не только продавали парфюмерию, но и предоставляли посетителям возможность проверить остроту своего обоняния с помощью специальных тестов. Однако больше всего Одри заинтересовало то, что внутри магазина имелся своего рода садик из душистых цветов и трав, аромат которых буквально бил по обонянию посетителей, стоило им только переступить порог. Пробежав глазами по деревянным стеллажам и рассмотрев выставленные образцы ароматического мыла, масла, духов и талька, Одри не удержалась и купила матери духи с запахом ландыша и тальк в красивой пластмассовой баночке, а себе — духи с ароматом гардении и — уже другой — тальк в не менее красивой пластмассовой баночке. Затем Одри попросила завернуть подарки, которые она купила матери, как-нибудь поэлегантнее. Этим она, конечно, вряд ли удивит Виолетту, но в таком очаровательном и изысканном магазине покупки, наверное, заворачивают прямо-таки виртуозно… Так оно и было, однако продавщица, заворачивая покупки, решила, видимо, немного порасспрашивать заглянувшую в ее магазин незнакомку, которая с таким восторженным видом только что разглядывала лежащие на стеллажах товары.

— Вы, похоже, не здешняя, да?

— Да, я здесь проездом.

— У вас, наверное, есть знакомые в нашем городке.

«Такого я тебе не говорила», — подумала Одри, а вслух сказала:

— Вообще-то я приехала в гости к своей матушке.

— К своей матушке! Как это мило!

Продавщица, глядя на Одри с выжидательной улыбкой, замолчала. Одри же была не очень-то расположена позволять собеседнице втянуть ее в более подробный разговор: если та хочет что-то выведать, то ей придется приложить усилия. Поэтому Одри ничего не ответила.

— Значит, приехали к своей матушке… — не унималась продавщица.

— Да.

Одри, если требовалось, могла быть весьма и весьма немногословной. Стоящая перед ней женщина даже не представляла себе, какой немногословной могла быть Одри.

— Выходит, ваша матушка живет здесь, в Бартон-он-де-Уотере.

— Да, именно так.

— Тогда я, скорее всего, с ней знакома.

— Думаю, что знакомы. В таком маленьком городке наверняка все друг друга знают. — Одри не хотелось вести себя невежливо, однако она, не сдержавшись, насмешливо улыбнулась.

— Да, конечно. Кроме того, я знакома и со вкусами своих клиентов и могла бы дать вам неплохой совет. Вы ведь, насколько я понимаю, собираетесь подарить эти духи. Наверное, своей матушке, да?

«Неплохой ход».

— Да, вы угадали. С запахом ландыша — для нее. С запахом гардении — для меня.

Вдаваться в подробности Одри не очень-то хотелось.

— О-о! Гардения — это всегда правильный выбор, но вот я что-то не припомню ни одного из своих клиентов, который использовал бы духи с запахом ландыша…

— Запах ландыша я выбрала в соответствии со своим собственным вкусом.

Улыбнувшись, Одри постаралась всем своим видом показать, что разговор окончен. Однако когда она, расплатившись, направилась к выходу и уже взялась за дверную ручку, продавщица — как бы вдогонку — сказала:

— Вашу матушку очень уважают в Бартон-он-де-Уотере, хотя она и поселилась здесь сравнительно недавно. Она очень энергичная и общительная женщина и активно участвует в местной общественной жизни. Ее любимые духи — с запахом розы. Этот запах считается классическим, однако правильно использовать его умеют лишь немногие женщины. Миссис Сеймур — одна из них. Если вас не затруднит, передайте ей от меня привет.

Продавщица произнесла эти слова с таким милым и доброжелательным выражением лица, которого Одри не видела уже очень-очень давно и которое свидетельствовало о том, что чрезмерно лаконичные и не очень-то дружелюбные ответы Одри ничуть ее не обидели. Девушка, изобразив на лице улыбку, вышла из магазина.

Насколько Одри знала, она никогда не была похожа на мать. Возможно, конечно, с годами в их внешности начали проступать какие-то общие черты, однако они, в общем-то, наверняка были не очень заметными. К тому же Одри так и не сказала продавщице ничего конкретного. Может, эта женщина с ее очаровательным магазином и благоухающим садиком из цветов и трав была царицей фей? Как зовут эту фею? Титания?[3] Да, должно быть, именно так. Шагая к дому матери, Одри решила, что нужно срочно перечитать сказки о феях и других волшебных персонажах, потому что в таком удивительном местечке, как Бартон-он-де-Уотер, можно натолкнуться на кого угодно.

3

Миссис Эллис уже более получаса расспрашивала Виолетту, стоя вместе с ней у входной двери своего дома. Миссис Эллис была дородной женщиной невысокого роста, с перманентной завивкой, заставлявшей усомниться, настоящие это волосы или же парик. Скрестив руки на выпирающей объемистой груди, она впивалась взглядом своих маленьких, глубоко посаженных глаз в Виолетту с суровым выражением лица, которое нисколько не соответствовало слащавому голосу. Миссис Эллис жадно вслушивалась в слова соседки, как будто хотела выудить из них как можно больше информации и как будто эти мало что значащие сведения могли помочь ей докопаться до тщательно скрываемой правды. Бедная миссис Эллис! Она никогда не докопается до правды, ибо попросту не сможет ее разглядеть, даже если столкнется с ней нос к носу. Виолетта призвала на помощь все свое терпение и любезность…

— Со своей дочерью Одри? Вы говорите, что едете во Францию со своей дочерью Одри? Она уже давненько не появлялась здесь, у нас.

— У нее очень много работы в Лондоне, в галерее Тейт.

— Да-да, конечно. Я об этом помню. А как там поживает тот очень симпатичный парень, который приезжал вместе с ней?

Выдержать подобное испытание было трудно даже для Виолетты.

— Дело в том, что рядом с Одри всегда крутится какой-нибудь очень симпатичный парень. Она ведь тоже очень симпатичная и милая. — Виолетта попыталась сымитировать фальшиво-любезный голос миссис Эллис, но так, чтобы та этого не заметила.

— Да-да, конечно. Хотя сейчас ей, наверное, уже за тридцать.

Миссис Эллис была, в общем-то, женщиной неплохой, но очень уж скучной. Она, как и Виолетта, уже овдовела, но, в отличие от соседки, ограничивала общение с другими людьми тем, что пару раз в неделю вечером пила кофе в компании какой-нибудь из своих подруг. Опять же, миссис Эллис отличалась занудством, и главным ее занятием была болтовня. Поскольку ее собственная жизнь явно не сложилась, женщина больше всего любила поговорить о несчастьях и проблемах других.

— Да, это верно. Но, как это ни удивительно, Одри удается выглядеть очень-очень молодо. Ей не дашь и двадцати четырех лет, — стала хвалить свою дочь Виолетта.

— Так обычно бывает с женщинами невысокого роста. Одри ведь всегда была миниатюрной.

— И остается такой и сейчас. Вы и сами это увидите.

Виолетта натянуто улыбнулась. Она опасалась, как бы миссис Эллис не заметила возникшей между ними напряженности. Впрочем, ее соседке, возможно, этот разговор и не казался напряженным. Как бы там ни было, Виолетте не терпелось расстаться с ней и вернуться в дом, находившийся, можно сказать, в двух шагах.

Хотя Виолетте и пришлось подвергнуться бестактным расспросам миссис Эллис, но зато она сумела убедить ее присмотреть за Мисс Марпл. А вот относительно Лорда договориться не удалось. Соседка согласилась кормить кошку и время от времени открывать окна в доме Виолетты, чтобы его проветрить, однако она, по ее словам, была слишком стара для того, чтобы возиться с собакой, а потому Виолетте пришлось обратиться за помощью к Тиму. Тот пообещал, что сделает все возможное, однако он не был уверен, что сможет наведываться в «Винди-Коттедж» каждый день. Виолетту это не очень устраивало, и она решила, что попытается найти более подходящий вариант. Итак, получалось, что на миссис Эллис рассчитывать не приходится, на Тима, каким бы надежным он ни был, тоже, и, конечно же, Виолетте даже в голову не пришло обратиться за помощью к сыну. Она посоветуется с Одри, и они вдвоем что-нибудь придумают. Как бы там ни было, Виолетта не собиралась бросать любимого пса на произвол судьбы только ради того, чтобы отправиться в увлекательное путешествие в долину реки Луары.

Когда женщина вошла в дом, ее дочь была уже там. На кухонный стол Одри положила сверток, упакованный в прозрачный целлофановый пакет и украшенный красной ленточкой, от которой пахло духами с запахом розы. Любимыми духами Виолетты. Одри, по всей видимости, заходила в местный парфюмерный магазин, и, кроме того, там ее надлежащим образом проконсультировала любезнейшая миссис Пенворт.

— A-а, ты вернулась! — раздался голос Одри. — Я тебе кое-что принесла. Мне показалось, что тебе это понравится.

Одри вошла на кухню и, подойдя к столу, оперлась на него руками.

— Ну конечно понравится, — сказала Виолетта. — Это мой любимый запах. Тут, видимо, не обошлось без советов миссис Пенворт.

Виолетта взяла сверток в руки и стала разглядывать с искренним восхищением.

— Э-э… да. — Одри слегка покраснела. — Она рассказала мне, что тебе нравится. — Затем девушка вдруг резко сменила тему: — То, что я увидела там, в магазине, — настоящее чудо. Ты ведь видела садик из цветов и трав?

Одри было немного совестно из-за того, что она так нелюбезно вела себя по отношению к миссис Пенворт. В конце концов, та ведь пыталась ей помочь, да и особой бестактности в ее расспросах, в общем-то, не было. Наверное, в крохотном городке все жители ведут себя так же. Поэтому, выйдя из парфюмерного магазина, Одри через некоторое время вернулась и купила духи с запахом розы. Духи с ароматом ландыша она решила подарить Джоанне.

— Ну конечно я его видела. Это самое первое, с чем я подробно ознакомилась в Бартон-он-де-Уотере. Ты же знаешь, как сильно я люблю цветы.

— Да, разумеется.

В парфюмерном магазине миссис Пенворт Виолетта наверняка чувствовала себя как рыба в воде. Теперь это было очевидно. Одри подумала, что, возможно, она похожа на мать больше, чем это можно было предположить. Когда Одри вошла в парфюмерный магазин, ей показалось, что она перенеслась на сто лет назад. В магазине все бросалось в глаза: стеллажи из потемневшей от времени древесины, слегка пожелтевшие льняные с узкими кружевами салфетки на полках, забавные, видимо, изготовленные когда-то очень-очень давно, флакончики, расставленные по всему магазину декоративные вазы с засушенными цветами, от которых исходил удивительный аромат. Чисто, опрятно, без излишеств. А еще мини-сад. Этот сад наводил Одри на мысль о сне, в котором человек оказывается среди тысячи различных оттенков и тысячи дурманящих запахов и в котором мелодичный звук струящейся воды уносит его в свежую, благоухающую долину. Наверное, Бартон-он-де-Уотер переносил Одри в мир, в котором она чувствовала себя расслабленно и вольготно — то есть так, как она не чувствовала себя уже давным-давно. Вероятно, после недавних резких и болезненных перемен в ее жизни спокойствие и гостеприимство такого городка, как Бартон-он-де-Уотер, подействовало на нее успокаивающе. Впервые за… за черт знает сколько времени Одри почувствовала себя свободной: ей не нужно было ничего делать до полудня, и это ей, в общем-то, нравилось. Можно жить не так лихорадочно, как привыкла Одри. Ей вдруг стало жаль, что совсем скоро нужно ехать в долину Луары: девушке ужасно захотелось остаться в Бартон-он-де-Уотере, сесть в автомобиль и поездить по Котсволдс[4] — до тех пор, пока ей не станет знаком каждый золотистый валун, каждый красивый храм, — а затем вернуться в Челтнем, чтобы еще раз взглянуть на «Виллоу-Хаус», побродить среди деревьев… Однако пока что все это придется отложить. Одри решила хоть раз в жизни пустить все на самотек — что будет, то будет.

— Ты уже нашла кого-нибудь, кто присмотрит за Лордом и Мисс Марпл?

Виолетта в этот момент как раз включала электрический чайник, чтобы приготовить чашечку чая. Одри подумала, что у матери это своего рода рефлекс — вернувшись домой, включить чайник и приготовить себе чай.

— Я договорилась только насчет Мисс Марпл. Миссис Эллис не возражает против того, чтобы приходить сюда по утрам, кормить кошку и проветривать дом, однако она говорит, что возня с собакой — совсем другое дело и она для этого слишком стара.

— Понятно. И что ты собираешься делать?

— Еще я поговорила с Тимом, но он не может гарантировать, что будет приходить сюда каждый день.

Виолетта четкими отработанными движениями насыпала немного чая в заварочный чайник. «Она делала это бесчисленное количество раз и еще будет делать много-много раз. Она, наверное, совершает эти движения уже автоматически», — подумала Одри.

— Ага. А кто такой Тим?

Виолетта замерла с чайной ложкой в руке, уставившись на дочь с таким видом, как будто не могла поверить, что Одри не знает, кто такой Тим. Затем попыталась ответить на вопрос, однако в ее голосе все же чувствовался упрек.

— Тим — это мой новый садовник. Он недавно поселился в нашем городке и заведует здесь фермой самообслуживания.

Произнеся эти слова, Виолетта резким движением закрыла коробочку с чаем.

— Я и понятия не имела, что у тебя новый садовник. По правде говоря, я даже не знала, что к тебе приходят какие-то садовники.

Произнеся эти слова, Одри увидела, как лицо матери неожиданно еле заметно изменилось, и поняла бы, что данная тема является для Виолетты болезненной, даже если бы вдруг оглохла и не услышала, как та громко хлопает дверцами шкафов и гремит фарфоровой и стеклянной посудой. Мать явно очень сильно рассердилась. Резко задвинув ящик и скрестив руки на груди, она — не успел еще стихнуть грохот разлетевшихся по всему ящику ложечек — посмотрела на Одри с мрачным выражением лица и сказала:

— Это была одна из ваших рекомендаций. Но ты, я вижу, об этом даже не помнишь.

Произнесенные матерью слова застали Одри врасплох. Когда Сэм организовывал продажу фамильного дома, Одри решила держаться от всего этого в стороне. Однако она, похоже, слишком уж отстранилась. Одри раньше Виолетты узнала о намерении Сэма уговорить мать продать дом и даже не попыталась помочь ей не поддаться на его весьма сомнительные уговоры.

— Извини, я действительно об этом забыла. Я думала, что ты не послушалась нашего совета.

Виолетта, слегка смягчившись, отвернулась и налила кипяток в заварочный чайник.

— Ну и ладно. Тим приходит сюда пару раз в неделю. Остальную работу я делаю сама. Моих цветов он вообще не касается.

— Так ты его к ним и подпустишь!

Одри попыталась произнести эти слова шутливым тоном, чтобы снять возникшую напряженность. Ей было очень жаль, что она рассердила мать, невольно напомнив ей о том, что после смерти отца вела себя отчужденно и эгоистично.

— Не только Тима, но и вообще никого не подпущу! — ответила Виолетта нарочито самоуверенным и властным тоном. Ей не хотелось нарушать дружескую атмосферу, которая установилась в их с дочерью отношениях благодаря предстоящей поездке. Одри выпрямилась, делая вид, что встала по стойке «смирно». — Но-но, не надо притворяться, юная леди. Твоя мать никогда не вела себя, как сержант. Мне просто не нравится, когда кто-то тянет руки к моим цветам. Разве это причуды?.. А сейчас мы выпьем по чашечке чая и решим, что же нам делать с Лордом.

4

В пятницу утром Виолетта, Одри и Лорд покинули «Винди-Коттедж», взяв с собой несколько чемоданов с вещами и большую сумку с едой для собаки. После напряженного разговора с сыном, состоявшегося накануне вечером, Виолетта решила не обращать внимания на его ворчание и постараться получить максимум удовольствия от каждой минуты своего — беспрецедентного — путешествия. Слово «беспрецедентное» использовал, говоря о поездке, Сэм. А еще он назвал ее решение съездить во Францию «старческим маразмом». Виолетта ушам своим не поверила.

— С каких это пор решение матери отправиться в поездку со своей дочерью считается старческим маразмом? — возмущенно спросила она у Сэма.

Сын на другом конце линии лихорадочно искал доводы, которые могли бы заставить ее отменить поездку.

— Мама, — сказал он нарочито терпеливым тоном, от которого Виолетта настолько разозлилась, что стала фиолетовой, — ты для такого далекого путешествия уже немолода. Кроме того, Одри, скорее всего, не удосужилась подыскать гостиницу, в которой ты сможешь чувствовать себя комфортно.

— Ты ошибаешься, Сэм. Одри позаботилась буквально обо всем. Она ведь, я уверена, тоже хочет чувствовать себя комфортно… Да к тому же я еще не так стара, чтобы обо мне нужно было заботиться, как о беспомощном младенце.

Виолетта вдруг пожалела о том, что произнесла эти слова: Сэм ведь наверняка именно это и хотел от нее услышать. Никто так настойчиво не твердит «Я не дурак!», как тот, кто и в самом деле является дураком.

— Да нет, мама, ты как раз нуждаешься в том, чтобы о тебе заботились. Тебе уже шестьдесят…

— Шестьдесят четыре года, — перебила Сэма Виолетта. — И не нужно мне об этом напоминать. Я очень горжусь своим возрастом, а еще горжусь крепким здоровьем, которое позволяет мне до сих пор наслаждаться жизнью. Когда ты доживешь до моих лет, тебе станет понятно, о чем я говорю. А пока что не надо давать мне советов. Я не вижу ничего плохого в том, чтобы отправиться в поездку с дочерью. Откровенно говоря, Сэм, я считаю, что ты слишком сгущаешь краски.

— Кстати, а чем, интересно, вызвана неожиданная забота Одри о твоем благополучии?

Эти слова заставили Виолетту недовольно поморщиться. Она догадалась, к чему клонит ее сын, и это ей очень не понравилось.

— Мы заботимся друг о друге.

— Я в этом не сомневаюсь, — проговорил раздраженно Сэм.

Они начинали ходить по кругу, и разговор терял всякий смысл. Виолетта решила поставить точку:

— Ну вот и прекрасно. Передай привет Алисон и детям. Поговорим, когда я вернусь. Пока.

Она положила трубку, чувствуя, что чего-то недопоняла. Возможно, она и в самом деле становится старой и начинает относиться ко всем с подозрением — даже к собственному сыну. Однако если хладнокровно проанализировать поведение Сэма — не только в связи с поездкой во Францию, но и в связи с продажей «Виллоу-Хауса», — то…

Нет, ей нужно перестать мучить себя поисками каких-то тайных мотивов, которыми руководствовался Сэм, продавая их семейное гнездо. Ошибку совершила она сама, а потому не следует пытаться взвалить вину на кого-то другого. Если она оказалась неспособной проявить твердость, то теперь у нее нет морального права критиковать Сэма… С одной стороны, Виолетте нравилось жить в «Винди-Коттедже», но, с другой стороны, она чувствовала себя человеком, утратившим свои корни. Ей не хватило ума для того, чтобы отстоять свою точку зрения, и уже ничего нельзя исправить, однако ее каждое утро мучило раскаяние. Она не могла понять, как согласилась продать дом, который имел такое огромное значение для Сэмюеля. Кроме того, через некоторое время после продажи дома женщина вдруг осознала, что он имел огромное значение и для нее самой, но это «вдруг» наступило слишком поздно… Виолетта попыталась отогнать неприятные мысли резким движением руки, словно назойливую муху.

— Что это ты делаешь? — поинтересовалась Одри, не отрывая взгляда от шоссе, по которому они ехали в Лондон.

— Да так, ничего… Я размышляла о твоем брате.

Выражение лица Одри тут же изменилось. Она все еще не простила Сэма за то, что он продал «Виллоу-Хаус», хотя тогда она не придала его действиям особого значения… В машине повисло напряженное молчание. Виолетте хотелось поговорить с дочерью, но Одри, похоже, в очередной раз пыталась избежать разговора на эту тему.

— Сэм по-прежнему относится ко мне как к старой развалине, — сказала Виолетта. — Я, конечно, осознаю, что уже немолода, однако я на многое способна. Более того, я еще никогда не испытывала такой жажды деятельности, как сейчас.

Одри, не поворачивая головы, улыбнулась.

— Это называется независимостью. Ты всю свою жизнь в той или иной степени зависела от других людей, а теперь, когда у тебя появилось много свободного времени, открыла для себя много нового. И это очень хорошо.

— Вот и прекрасно!

— Откровенно говоря, я не понимаю, почему Сэм ведет себя подобным образом. А еще мне кажется, что он преувеличивает. — Произнеся эту фразу, Одри еще больше встревожилась. Впрочем, поведение Сэма тревожило не только ее. Она сморщила нос, как будто вдруг почувствовала какой-то неприятный запах. — Кстати, нам надо бы приоткрыть окна, иначе мы скоро провоняемся псиной.

— Разве? — приподняла брови Виолетта. — Не думаю, что до этого дойдет.

Одри, тем не менее, нажала на кнопку, чтобы впустить в автомобиль немного свежего воздуха и заодно освежиться. Вчера вечером она слышала часть разговора матери и Сэма, и он очень ее удивил. У матери было крепкое здоровье, и она совершенно ясно продемонстрировала всем, что вполне способна сама о себе позаботиться. Сэм же изображал из себя покровителя, хотя его покровительство не шло дальше разговоров по телефону. Вчера Одри хотела спросить у матери, сколько времени прошло с тех пор, как Сэм навещал ее в последний раз, но не решилась: она заметила, что Виолетта после разговора с сыном раскраснелась, а потому не стала беспокоить ее лишний раз. В конце концов, Одри чувствовала ответственность за то, что сейчас происходило в их семье. Если бы она поддержала мать, когда умер отец, вместо того чтобы равнодушно смотреть, как та подписывает документы о продаже дома, все сейчас было бы совсем иначе… И тут Виолетта произнесла слова, которые удивили дочь.

Знаешь, Одри… — Она на некоторое время замолчала, глядя куда-то в пустоту и подыскивая подходящие слова. — Возможно, это правда, что «Виллоу-Хаус» — слишком большой дом для одинокой женщины, да еще и моего возраста. — Виолетта сделала паузу, а затем продолжила: — Но, по-моему, мне все равно не следовало его продавать. Сдать в аренду это, пожалуй, можно, а вот продавать «Виллоу-Хаус» не следовало. Мы могли бы его немножко переделать и устроить в нем гостевой дом, в котором клиентам предоставляется ночлег и завтрак, или что-нибудь в этом роде, а затем сдать кому-нибудь в аренду. Так он сможет остаться собственностью нашей семьи и, кроме того, будет приносить прибыль.

— Сможет остаться? Ты говоришь так, как будто еще можно что-то изменить, — не без горечи в голосе сказала Одри.

Виолетта ничего не ответила, и это вызвало у Одри подозрения, что мать что-то замышляет, однако девушка не могла даже вообразить, каким образом можно в подобной ситуации вернуть себе право собственности на дом.

— Тебе пришло в голову, что… — Одри запнулась: вернуть «Виллоу-Хаус» было уже попросту невозможно.

— Ты обожаешь «Виллоу-Хаус», и не думай, что я этого не знала. Возможно, именно поэтому ты полагаешь, что его новые владельцы никогда никому такой дом не уступят. Однако ты смотришь на него глазами человека, в жилах которого течет кровь Сеймуров, а те, кто сейчас владеет «Виллоу-Хаусом», не имеют к семье Сеймуров никакого отношения.

— А ты знакома с новыми владельцами?

— Нет, я понятия не имею, кто купил наш дом. Сэм взял все хлопоты по продаже на себя.

— Да уж — сказала Одри сердитым тоном. — Чтобы относиться к «Виллоу-Хаусу» так, как отношусь к нему я, явно недостаточно того, чтобы в жилах текла кровь Сеймуров… Так ты и в самом деле считаешь, что сможешь вернуть себе право собственности на наше семейное гнездо?

— Не знаю, известно ли тебе, но мне нет необходимости возвращать право собственности на наше, как ты говоришь, семейное гнездо. Речь идет лишь о доме. Я продала только дом.

Одри понятия об этом не имела.

— Ты продала только дом? Кто-то согласился купить лишь дом — без земли, на которой он стоит, без прилегающей к нему территории? — недоверчиво спросила Одри.

— Для этого могли быть разные причины, но мне приходит в голову только одна — нехватка денег.

— А я-то думала, что Сэм — очень толковый юрист. — Одри начинала сердиться. — Думала, что он заключил хорошую сделку. А теперь выясняется, что наше имущество было продано кое-как, в непонятной спешке, словно необходимо было во что бы то ни стало заключить эту сделку. Откровенно говоря, мама, я ничего не понимаю.

— Когда мы возвратимся из долины Луары, я внимательно ознакомлюсь с условиями продажи. В свое время я не захотела вникать в подробности и предоставила все это дело Сэму, а еще адвокатскому бюро твоего отца. Мне казалось, что Арчи не допустит невыгодных условий продажи. Он ведь был лучшим другом Сэмюеля и к тому же его зятем.

— Знаешь, если уж говорить начистоту, то мне всегда казалось странным стремление Сэма продать наш дом. — Одри не на шутку рассердилась. — В самом деле, если вдуматься, его действия выглядят подозрительными. Чем больше я о них размышляю, тем меньше они мне нравятся.

Виолетта только что услышала из уст дочери то, что раньше не раз приходило ей в голову. Она слишком долго не решалась обратиться за советом к Арчибальду Каннингему, однако теперь промедление было попросту недопустимо.

— Пока что мы с тобой, Одри, постараемся получить от нашей экскурсии максимум удовольствия. А там посмотрим.

— Я не стала бы называть экскурсией двухнедельные блуждания по легендарным замкам.

Несмотря на твердое намерение Виолетты и Одри сосредоточиться на поездке, в воздухе чувствовалось что-то зловещее, словно облачко дыма, предвещающее разрушительный пожар, и они не могли попросту закрыть на это глаза. У них возникли подозрения, и эти подозрения рано или поздно наверняка трансформируются в вопросы.

И один только Лорд преспокойненько дремал, положив морду на передние лапы и абсолютно ни о чем не беспокоясь.

5

— Сэм, дорогой, ужин на столе.

Сэм сидел на кровати в своей спальне, поставив локти на колени и подперев ладонями подбородок, и пытался расслабиться, чтобы не взорваться вспышкой неудержимого гнева из-за какого-нибудь пустяка. Ситуация с матерью выходила из-под контроля. Старушка каждый день преподносила какой-нибудь сюрприз. И с чего это ей вдруг взбрело в голову отправиться в какую-то — как ее там? — долину, да еще вместе с Одри? Поначалу Сэм полностью контролировал ход событий, но потом почему-то все пошло наперекосяк. Не хватало еще, чтобы в происходящее вмешалась его сестричка и тем самым еще больше все осложнила. Ей что, больше нечем заняться? С какой стати у нее вдруг возникло желание отправиться в туристическую поездку вместе с матерью? Ведь в течение нескольких месяцев Одри не появлялась у нее. Звонила разок в неделю — вот и все. Ситуация начинала выскальзывать у него из рук, и ему это, конечно же, не нравилось.

— Сэм, солнышко, ужин остывает!

— Уже иду, Алисон! — крикнул Сэм погромче, чтобы его услышала супруга на первом этаже их дома и чтобы заодно хоть немного ослабить нервное напряжение.

Сейчас ему больше всего хотелось совершить пробежку или пойти в спортивный зал, чтобы позаниматься часок на тренажерах. Да, именно в этом он сейчас и нуждался — позаниматься в спортзале, а затем подольше поплавать в бассейне. Потом еще, наверное, сходить в сауну или в турецкую баню. К черту ужин, Алисон и все остальное!

— Сэм!.. Любимый, ты хорошо себя чувствуешь?

Сэм ничего не ответил: он уже лихорадочно рылся в ящиках шкафов. Где, черт возьми, его тапочки? А плавки? В этом чертовом доме никогда ничего нельзя найти!

— Алисон!!! — гаркнул во всю глотку Сэм.

Несколько секунд спустя в дверях появилась недоуменно хлопающая ресницами Алисон.

— Сэм!.. Почему ты… — Она запнулась, увидев, какой беспорядок устроил в комнате ее муж. — Почему ты так кричишь? Знаешь, дорогой, ты вызываешь у меня серьезное беспокойство.

Сэм продолжал рыскать по ящикам с таким видом, как будто его жена и не заходила в комнату.

— Ты можешь мне объяснить, что ты сейчас делаешь? Ты же перевернул тут все вверх дном!

— Где, черт возьми, моя спортивная одежда? — сердито крикнул Сэм. — И спортивная сумка куда-то подевалась! Черт бы тебя побрал, Алисон, куда ты спрятала мои вещи?

Алисон пыталась сохранять спокойствие: она даже обрадовалась, что ей представилась возможность проявить себя настоящей леди.

— Послушай, Сэм, твои грубые слова и крик кажутся мне не совсем уместными. Дети и так вернулись домой взволнованными…

Перестань болтать глупости и немедленно скажи мне, где ты прячешь мою спортивную одежду и спортивную сумку!

Алисон, вздрогнув, с обиженным видом выпрямилась.

— Твоя спортивная одежда лежит на первом этаже в шкафу, который стоит возле лестницы, вместе с резиновыми сапогами, плащами и всем остальным.

Алисон сначала говорила абсолютно спокойным тоном, но затем не выдержала и по ее щекам потекли слезы. В последнее время манеры мужа стали буквально невыносимыми. Он демонстрировал характер в таких бурных формах, какие еще совсем недавно были ей попросту незнакомы… Сэм почувствовал, что перегнул палку, и решил отступить.

— Ну ладно, ладно, Алисон. — Он хотел было подойти к ней, но резко остановился. Ему было неприятно смотреть на то, как его жена хнычет из-за пустяков. Не хватало еще, чтобы она сейчас закатила очередную дурацкую истерику. — Успокойся, Алисон, ты же знаешь, что я не выношу твоих слез…

— Мне непонятно, почему ты так себя ведешь, — пробормотала, всхлипывая, Алисон. — И вообще ты в последнее время стал каким-то другим. Ты теряешь самообладание из-за любого пустяка. Ты уже не находишь времени на то, чтобы побыть с детьми, а когда все-таки приходишь домой достаточно рано для того, чтобы поужинать вместе с ними, вдруг решаешь пойти в этот чертов спортзал… — Алисон, удивившись самой себе, тут же прикрыла театральным жестом рот ладонью: вот и она уже разговаривает, как он. — Кроме того, ты заражаешь меня своей привычкой употреблять грубые слова, чего раньше за мной никогда не замечалось.

Алисон снова заплакала. Она была уверена, что Сэм сейчас подойдет к ней и, обняв, начнет утешать. Ей нравилось демонстрировать изысканные манеры, суть которых она никогда толком не понимала, однако неизменно призывала их на помощь в конфликтных ситуациях. Это был ее способ самоконтроля. Сэм предпочел бы, чтобы жена на него накричала, чтобы она разозлилась и послала его к чертям собачьим или даже дала ему пощечину. Однако Алисон была на это неспособна. Ее воспитание не позволяло ей вести себя подобным образом. Более того, ее воспитание вообще почти ничего ей не позволяло. Она считала себя респектабельной женщиной, которой не пристало совершать, как она сама говорила, «неблаговидные поступки».

Сэму начинало надоедать это ее манерничанье, и он стал приходить домой все позже и позже, тратя часть вечера на «светскую жизнь» со своими товарищами по работе. Он возвращался домой, распространяя сильный запах табака и джина, и заявлял Алисон, что приобщился к очень серьезному бизнесу и попросту не может не принимать участия в «светской жизни» вместе со своими коллегами. Они ведь все рискуют очень большими деньгами! Кроме того, это был бизнес, весьма далекий от их основной работы, и обсуждать связанные с ним проблемы им приходилось и на работе, и после нее.

Алисон льстила мысль о том, что ее муж занимает высокое социальное положение и зарабатывает много денег, и она охотно ему верила. Ей даже нравилось то, что Сэм не обращает на нее внимания как на женщину, когда он возвращается домой в таком состоянии, а просто валится на кровать, как бревно. Алисон уже много раз приходилось развязывать ему шнурки на ботинках и стаскивать с него брюки, а Сэм при этом лежал и храпел. «Респектабельная» Алисон даже и не подозревала, что постепенно теряет свое влияние на мужа и что его отчужденность и равнодушие по отношению к ней являются прямым следствием этого. Уже несколько месяцев Сэм снимал напряжение, общаясь с женщинами, которые не стеснялись подчиняться мужчине и подчинять его себе — в зависимости от того, чего мужчине в данный момент хотелось. При этом Сэм мысленно говорил себе, что в любовных утехах нет ничего лучше, чем иметь дело с профессионалками.

А теперь он стоял перед хнычущей женой, лицо у которой как у маленькой девочки, которую только что отругали и тем самым довели до слез. Ему даже захотелось дать ей хорошую затрещину, но он сдержался. Он всегда сдерживался в подобных ситуациях. Их с Алисон отношения еще не зашли так далеко, чтобы он мог позволить себе распустить руки. Сэм попытался заставить себя обнять жену и утешить ее — именно этого она, скорее всего, сейчас от него и ждала, — но не смог. Поэтому он поправил свой пиджак и ограничился тем, что сказал:

— Я вернусь к половине десятого.

А затем спустился по лестнице на первый этаж. Алисон с заплаканным лицом стояла в спальне, все еще не веря, что Сэм взял да и ушел. Ее грудь высоко вздымалась от волнения при каждом вдохе. Женщина услышала, как громко хлопнула входная дверь, а затем — как завелся двигатель БМВ Сэма, как зашуршали по гравию шины и щелкнули автоматически открывшиеся и закрывшиеся ворота. Алисон опустилась на пол и, прислонившись к дверному косяку, начала всхлипывать — очень тихо, чтобы не услышали дети. Те, к счастью, смотрели, ужиная, свою любимую телевизионную программу. Алисон плакала, не испытывая никаких чувств, плакала так, как это делала бы в соответствии с требованиями сценария актриса или же как это делала бы, скажем, Эмма Бовари. А разве можно плакать по-другому?

Алисон вдруг подумала, что актрисе, наверное, приходится экспериментировать со всевозможными ощущениями, прежде чем она научится правильно изображать каждое из них и прежде чем имитируемая ею боль будет казаться настоящей, и что она, Алисон, осознает эту боль только в интерпретации великих кудесниц сцены, которых она в течение многих лет видела на экране. Вот так и нужно поступать — так, как они. Именно в этом и заключается реальная жизнь. Сидя на полу, Алисон могла думать только о своей боли и воспринимать ее так, как будто она получает от нее удовольствие. Она уже позабыла и о Сэме, и о том, как он с ней поступил. Она думала только о своей боли — возможно, потому, что некоторым образом — может, даже подсознательно — чувствовала себя виновной в том, что сейчас произошло. Наверное, она разыграла свою партию не так, как следовало, и потому в ее распоряжении оказались лишь избитые уловки, от которых нет никакого толку: они больше не действуют на ее мужа, и он уже не пытается побыстрее загладить свою вину и обнять ее, как он неизменно поступал раньше.

Раньше. Раньше чего?

Алисон была настолько занята детьми, еженедельными родительскими собраниями, различными церковными мероприятиями и повседневными домашними хлопотами, что не заметила, как ее брак начал разваливаться. Она, похоже, постепенно стала не нужна Сэму. Они уже довольно долго живут вместе, и очень часто Алисон, ложась с Сэмом в кровать и превозмогая неприязнь к исходящему от него кабацкому запаху и его храпу, безуспешно пытается заснуть. Ее муж несколько месяцев не прикасается к ней, и она этому даже рада, потому что ей уже не нужно заниматься тем, чем ей заниматься, мягко говоря, противно. Каждый раз, когда Алисон смотрела на своих детей и вспоминала, как они были зачаты, ее охватывало такое сильное отвращение, что она, сдерживая тошноту, наполняла ванну водой и потом сидела в ней, потягивая из бокала вино, пока горячая вода и алкоголь не давали ей возможность почувствовать, что она — снова — очистилась. По мнению Алисон, ее отношения с мужем должны были представлять собой нечто возвышенное. Восхитительное. Чистое. Стабильное. Идеальное. Она больше ничего не требовала от жизни, лишь бы Сэм поддерживал свой высокий социальный статус и зарабатывал много денег, лишь бы он упорно карабкался вверх по карьерной лестнице, обеспечивая супруге возможность отправляться за покупками каждый раз, когда у нее появится свободное время, которое ей нечем занять. Все шло так замечательно! И вдруг… вдруг что-то случилось. Что? Что происходит с идеальной, восхитительной жизнью, которую ей с таким трудом удалось наладить?

Алисон вытерла уже начавшие подсыхать слезы. Она не собиралась терять все то, что имелось в ее жизни, из-за Сэма. Она заслуживала жизнь, которой жила до сего момента, и будет пытаться и дальше жить точно так же, чего бы ей это ни стоило. Для нее не имело значения, что подумает Сэм и что он станет делать. Теперь, когда ее муж приобщился к какому-то «очень серьезному бизнесу», она, Алисон, не станет отказываться от денежных средств, которые можно было бы выкачать из него. Она обратится за советом к какому-нибудь юристу, которому можно доверять, — например, к одному из своих университетских однокашников. Или нет, лучше к кому-нибудь, кто не имеет к ней ни малейшего отношения, не знает ничего ни о ней, ни о ее прошлом. Она еще поразмыслит, кто бы это мог быть.

Алисон, поднявшись, зашла в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Вымыв раскрасневшееся от слез лицо, она посмотрела на себя в зеркало и, проведя влажными от воды пальцами по коже, стала предаваться воспоминаниям.

Учеба в университете. Сколько же с тех пор прошло лет?! Как и многие другие девушки ее поколения, Алисон поступила в высшее учебное заведение, успешно окончила его и устроилась на работу. Работала она, правда, недолго, потому что, выйдя замуж, уволилась и посвятила себя детям и ведению домашнего хозяйства. В этом заключалась ее жизнь, и такая жизнь ей нравилась. Именно ради этого она и поступала на юридический факультет — чтобы встретить там будущего супруга, который сумеет настолько хорошо ее обеспечить, что у нее уже не будет необходимости работать. Ей нравилось жить в тихой деревушке, расположенной достаточно близко от Лондона, чтобы можно было в любой момент быстренько туда смотаться, но при этом достаточно далеко от города, чтобы можно было наслаждаться жизнью в сельской местности. Идеальное место для жизни — идеальное во всех отношениях. Алисон потратила немало сил на то, чтобы ее жизнь сложилась именно так, как ей самой хотелось, и отнюдь не собиралась теперь все это потерять. В этом она была уверена.

Взяв полотенце, Алисон вытерла лицо, наспех пригладила волосы и, поправив одежду, приготовилась к тому, чтобы спуститься в столовую и вести себя как ни в чем не бывало.

Да, чего бы ей это ни стоило, она постарается и дальше жить той жизнью, какая ей всегда нравилась. И это у нее получится.

6

Необычайная расторопность матери оказалась для Одри неожиданностью. Виолетта уверенно сновала туда-сюда по универмагу «Харродс», чувствуя себя как рыба в воде, в то время как Одри все никак не могла припомнить, где же они видели те брючки, которые ей очень понравились. В конце концов она стала просто ходить следом за матерью, порхавшей то по одному, то по другому этажу магазина и умудрявшейся без труда находить отдел, в котором продавалась «та очень симпатичная юбка» (или «тот свитер, который идеально подходит к брюкам в стиле модельера Ральфа Лорена, мы видели этот свитер, когда только что сюда пришли — помнишь? — там, у самого входа… да, там»).

С Одри в этом универмаге всегда происходило одно и то же: ей потребовалось бы несколько часов на то, чтобы научиться здесь ориентироваться, и поскольку у нее обычно не было для этого ни времени, ни надлежащего терпения, она просто окидывала взглядом интересующий ее этаж и, увидев вдалеке нужный отдел, пыталась пройти к нему, но при этом… его не находила. Одри знала, что этажи имеют форму кольца, но когда она пересекала проход, чтобы оказаться в нужной ей секции, неизменно забредала куда-нибудь не туда. Она никогда не помнила, где только что проходила, а если и помнила, то не могла разыскать, где это место находится. Каждый раз, когда Одри заглядывала в «Харродс», она испытывала разочарование. Ей, в общем-то, нравились большие универсальные магазины, однако она с большим трудом в них ориентировалась. Среди таких магазинов она отдавала предпочтение универмагу «Либерти». Одри нравилось это здание, построенное в стиле Тюдор, особенно его старинная часть, в которой она почему-то чувствовала себя очень комфортно. Одри любила проходить через стеклянные двери и гладить рукой перила, установленные еще несколько веков назад. Там она с удовольствием осматривала все-все отделы, и, прежде чем уйти, заходила в кафетерий, чтобы побаловать себя чашечкой чая с куском «Летнего пудинга» (самого вкусного из всех пудингов — кроме, конечно, тех, которые готовила ее мама).

Мать пообещала Одри, что сегодня они пообедают в «Либерти», но пока что Виолетта неутомимо переходила от прилавка к прилавку, прекрасно, видимо, зная, что хочет здесь найти. Одри этого не понимала. Она обычно покупала в магазинах то, что случайно попалось ей на глаза и при этом понравилось. Она никогда не задумывалась над тем, что ей может понадобиться из одежды, пока у нее не возникала потребность одеться каким-то определенным образом и пока она при этом не обнаруживала, что подходящей одежды у нее нет. Одри частенько покупала себе платья, которые не совсем подходили для того, чтобы носить их на работе, или юбки, показавшиеся ей чудесными, но затем проходили месяцы, а она так и не удосуживалась купить кофту, которая подходила бы к очередной из этих юбок. Обычно, отправляясь на работу в музей, Одри предпочитала надевать костюм — брюки и пиджак, однако в глубине души ей очень не нравилось носить все время одни лишь костюмы, пусть даже и разного цвета.

А вот ее матери, похоже, удавалось находить все, что ей было нужно и что ей, кроме того, было к лицу. Одри не могла не одобрить ее выбор при каждой покупке, тем более что она вряд ли смогла бы выбрать что-нибудь лучше. Одри явно не обладала талантом хождения по магазинам. Ей нравилось бродить по этажам больших универмагов, наслаждаясь лицезрением популярных в текущем сезоне расцветок, текстур и узоров. Девушка разглядывала сногсшибательные вещи, которые зачастую не могла себе позволить, но при этом не могла отказать себе в удовольствии прикоснуться к ним хотя бы на несколько секунд, восхищаясь, например, мягкой кашемировой юбкой и подходящим под эту юбку роскошным свитером, или же теплым пальто, наводящим ее на мысли о холодных и пасмурных зимних днях. Одри была импульсивной и несобранной и сама это осознавала, однако, оказавшись в каком-нибудь универсальном магазине, неизменно покупала то, что бросилось ей в глаза. «А все из-за изощренной креативной рекламы, которая преследует нас на каждом шагу. Стоило мне только увидеть такой вот кашемировый комплект, и я тут же представляла себе, как сижу на шикарном диване перед камином с потрескивающим в нем огнем и держу в руке чашку с душистым чаем — или даже бокал с ароматным, приправленным пряностями вином. Или же воображаю, как прогуливаюсь по рощицам и лугам воскресным утром, одетая в такое вот пальто, которое позволяет женщине не только не мерзнуть зимой, но даже наслаждаться прогулками в холодную погоду. В общем, все из-за этой чертовой рекламы!»

Но хотя Одри и осознавала, какое одурманивающее воздействие может оказывать на нее реклама, она продолжала коллекционировать рекламные каталоги, присылаемые в начале каждого сезона, и, вернувшись после долгого рабочего дня, перед сном усаживалась на диван, держа в руке чашку чая (но ей почему-то не приходило в голову, что собственный диван тоже может быть шикарным, чай в ее чашке — ароматным, а огонь в ее камине — потрескивать), и листала эти каталоги, мысленно переносясь в места, изображенные на фотографиях, и представляла себя облаченной в самые лучшие ткани и ощущающей их ласковое прикосновение и вселяемую ими уверенность в себе. Такие фантазии заставляли ее улыбнуться и тихонечко замурлыкать себе под нос от удовольствия, а затем пойти — нет, не пойти, а проследовать к своей кровати такой легкой походкой, как будто она не идет, а парит в воздухе, не касаясь ногами паркета. Одри не раз признавалась себе, что обожает осень и зиму — времена года, во время которых человеку приходится из-за непогоды подолгу сидеть дома, смотреть телевизор или читать какую-нибудь интересную книгу. Она иногда даже брала на субботу незаконченную работу из музея: а где еще можно ее закончить, как не на своем диване, напротив камина, надев домашние тапочки и закутавшись в халат, поставив чайник со свежеприготовленным чаем из роз на журнальный столик и включив музыку Моцарта. Бодрость и легкость этой музыки были идеальными помощниками в стремлении Одри создать себе крепость, которая обеспечивала бы ей защиту от холода и непогоды. Одри была очень рада тому, что у нее есть дом, из которого не нужно выходить и в котором можно, если хочется, оставаться долго-долго.

В общем, Одри была настоящей домоседкой, и чем больше она предавалась подобным размышлениям, тем меньше ей хотелось ехать в долину Луары. А вот чего ей сейчас хотелось очень сильно — так это вернуться в Бартон-он-де-Уотер и отправиться бродить по расположенным вокруг него рощицам, чтобы познакомиться там с каким-нибудь эльфом или феей. Обязательно доброй. Злые феи ей не нужны…

— Я, наверное, все-таки куплю синие брючки, которые мы увидели с тобой, когда только вошли в магазин. Они идеально подойдут к этому полосатенькому свитеру. Как ты думаешь? Произнося эти слова, Виолетта показывала на свитер без воротника, с большим вырезом, в тонкую полоску зеленовато-синего цвета. Она выжидающе посмотрела на дочь, приложив свитер прямо с вешалкой, на которой он висел, к себе, чтобы Одри могла оценить, пойдет ей, Виолетте, этот свитер или нет. — Одри!

— Да, да, тебе следует его купить. Он тебе к лицу.

Виолетта догадалась, что ее дочь витает в облаках, однако отнеслась к этому с пониманием.

— Итак, сейчас купим брючки, а затем, если хочешь, можем заглянуть в кафетерий. Судя по выражению твоего лица, тебе нужно срочно выпить чашечку чая. Потом мы заедем и в твой «Либерти», не переживай.

Они и в самом деле вскоре поехали в «Либерти». Там Виолетта без устали сновала по отделам и секциям, пока ей не удалось добиться того, чтобы ее дочь купила себе комплект «Кензо» — «очень удобный, в спортивном стиле и красивой расцветки». Этот комплект бросился Одри в глаза, и мать настояла на том, чтобы она его примерила. Ну что тут поделаешь! Комплект из брюк, рубашки и куртки пришелся Одри как раз впору, и в нем она казалась юной и беспечной.

— Смотри, ты стала похожа на тинейджера! Вот здорово! Я и сама рядом с тобой чувствую себя моложе! — воскликнула Виолетта, легонько хлопая в ладоши.

Когда Одри была еще совсем юной девушкой, ей не нравилась ее внешность. Она казалась слишком уж маленькой и худенькой, и в какой бы компании сверстников ни оказалась, на нее никто никогда не обращал внимания. Однако по мере того как Одри взрослела, ее инфантильная внешность стала ее главным достоинством, и все, кто не был с ней знаком, при встрече с ней неизменно ошибались относительно ее возраста. Забавнее же всего было то, что парни в возрасте двадцати с хвостиком лет, надеясь «подцепить» ее, вели себя с Одри как с ровесницей и даже пытались разговаривать покровительственным тоном. Одри иногда им подыгрывала, но когда какой-нибудь парень предлагал ей проводить ее домой, она неизменно отвечала:

— А вот об этом можешь не беспокоиться. За мной всегда приезжает папа — в любое время суток.

Подобного заявления, произнесенного самым что ни на есть невинным и непринужденным тоном, вполне хватало для того, чтобы у парня тут же пропало всякое желание ее провожать и вообще пытаться с ней сблизиться, и он начинал смотреть на нее сверху вниз с таким выражением лица, как будто ему вдруг очень сильно захотелось побыстрее с ней расстаться…

— Мама, и где, по-твоему, я буду это носить? — спросила Одри, разглядывая себя в большое — во весь рост — зеркало.

— Как это где? В долине Луары! Я уверена, что этот комплект пригодится тебе не раз и не два. Он веселенький и молодежный. И к тому же удобный. Кроме того, он очень даже подходит для вечернего времени суток, когда становится прохладнее, чем днем. — Виолетта не преминула перечислить все до единого достоинства комплекта. — Тебе явно необходимо его купить. И если ты этого не сделаешь, то это сделаю я. Причем без малейших сомнений. Я всегда говорила, что ты похожа на Натали Вуд.

Одри — демонстрируя неохоту, но в душе испытывая восторг — согласилась купить комплект и передала его продавщице, чтобы та его завернула.

— По правде говоря, я сама не понимаю, почему сейчас тебя послушалась. После того как наша поездка закончится, я никогда больше этого не надену.

— Никогда этого больше не наденешь! — воскликнула Виолетта, всплеснув руками. — Что за глупости! Давай, бери пакет, и пойдем перекусим, а не то я рассержусь и перестану с тобой нянчиться.

— Спасибо, что хоть предупредила. Не знала я, что хождение по магазинам так тебя преображает. Я не могла себе этого даже представить.

— Чего-чего ты не могла себе представить?.. — Виолетта, таща гору пакетов с покупками, выжидающе уставилась на дочь.

— Того, что ты можешь быть такой легкомысленной.

— Немножко легкомыслия — при условии, что только немножко, — никогда не помешает, девочка.

Возможно. Однако в душе Одри бушевала буря, и ей было не до легкомыслия. С каждой минутой в ней крепло ощущение того, что ее решение поехать в долину Луары было ошибкой. Впрочем, наверное, куда бы она ни решила сейчас поехать в своем навязчивом стремлении сбежать, любое ее решение окажется ошибочным, потому что удрать от самой себя и от жизни попросту невозможно. Бартон-он-де-Уотер ведь тоже, вполне возможно, не даст ей столь желанного успокоения, однако пока она этого не осознает. Именно это и заставило ее бросить работу — ощущение того, что все, что она раньше делала, было ошибкой. Одри в сердцах швырнула свою жизнь в мусорное ведро — так, как бросают, скомкав, лист бумаги, на котором, как выяснилось, была написана какая-то ерунда, — а затем, собрав чемоданы и запихнув их в багажник своего автомобиля, поехала в Бартон-он-де-Уотер, в полной уверенности, что единственное место, где ей сейчас понравится, — это долина реки Луары.

Одри полагала, что сможет обрести там спокойствие, необходимое для того, чтобы привести в порядок свои мысли и свою жизнь. Однако теперь ей начинало казаться, что она ошиблась, что и задуманная ею поездка, и хождение по лондонским магазинам, и вообще все, что с ней сейчас происходит, — это целая серия ошибок, следующих одна за другой. Тем не менее она уже не могла, как бывало в ее жизни раньше, повернуться и побежать назад, и поэтому ей придется провести субботу в столице, дожидаясь воскресенья. Только тогда она наконец-то покинет Лондон, чтобы затем в течение двух недель осматривать замки, посещать которые ей уже ни капельки не хочется, потому что, стоит ей только подумать о них, как это вызывает в ее душе острую боль. Долина Луары представляла собой романтическую местность, в которой Одри мысленно провела несколько удивительных дней вместе с Джоном: они вдвоем — в ее воображении — бродили по замкам и садам, обедали в восхитительных семейных ресторанах, где подавали незатейливые, но очень вкусные блюда… Они с Джоном то хохотали, то просто молча гуляли, взявшись за руки и не испытывая потребности что-либо говорить друг другу, потому что были счастливы уже оттого, что находятся рядом…

У Одри вдруг мелькнула мысль, что свои отношения с Джоном она пережила в своем воображении и что ей так и не удалось соединить фантазии и реальную жизнь. В ее мечтах Джон никогда не представал перед ней таким, каким он был на самом деле. Шагая вслед за матерью по «Либерти», Одри осознала, что в столь романтичной местности, как долина реки Луары, нет места для такого человека, как Джон, и что в его жизни нет места для нее, Одри. Она уже много месяцев пыталась закрывать глаза на то, чего ей не хотелось признавать, и почему-то лишь в «Либерти», куда она пришла вместе с матерью за покупками, наконец-то это осознала. Больше всего Одри не нравилось то, что это произошло в магазине и что сейчас ей надо идти в кафетерий и что-то там есть. Одри хотелось побыть одной и поразмышлять о своем горе, постепенно погружаясь в море жалости к себе, оплакивая свою судьбу, мучая себя час, другой, третий… Она была далека от понимания того, что бегство спасает ее от всего этого, что принятое ею поспешное решение поможет ей — возможно, на подсознательном уровне — преодолеть переживаемый ею кризис. Однако дорожки внутри женского сердца весьма извилисты, а Одри сейчас не могла видеть дальше своего носа. Пока еще не могла.

— Ты будешь что-нибудь есть? Мы уже подошли к сладким блюдам, а ты еще ничего себе не взяла.

Одри стояла у стойки ресторанчика самообслуживания, держа в руках пустой поднос. Виолетта уже взяла себе салат и бутерброд и сейчас вопросительно смотрела на дочь. У Одри задрожали губы.

«Господи, только не сейчас! Не здесь».

Виолетта заметила, что с дочерью что-то не так.

— Давай присядем, — сказала она. — Еду выберем чуть позже.

Одри, идя между столами с пустым подносом в руках и слыша у себя за спиной шаги своей явно встревоженной матери, показалась себе глупой капризной девочкой.

— Вон туда, — сказала Виолетта.

Они обе присели за стол.

Виолетта специально выбрала отдельно стоящий столик в дальнем углу этого немноголюдного и уютного ресторанчика.

Одри до самого последнего момента было невдомек, что когда она еще только входила в калитку «Винди-Коттеджа», ее мать уже начала догадываться, почему приехала ее дочь. Субботние хождения по магазинам, энергичная подготовка к отъезду, напускное легкомыслие матери были всего лишь попытками не позволить ей, Одри, замкнуться в себе, попытками заставить ее обратить взор в будущее, а не зацикливаться на текущих проблемах (как она всегда раньше и делала). Когда они сели за столик лицом друг к другу и Одри увидела складки у рта матери, свидетельствующие о ее обеспокоенности, девушка вдруг поняла все это.

— Прости меня, — сказала Одри, с трудом сдерживая слезы. — Тебя, я вижу, воодушевила вся эта затея, а я… а мне теперь кажется, что поехать во Францию было бы ошибкой. У меня нет ни малейшего желания куда-то уезжать. Да, я не хочу никуда ехать, я хочу всего лишь…

— Я знаю, — перебила ее Виолетта. — Ты хочешь побыть в одиночестве у себя дома. Хочешь рухнуть на диван и горько плакать, горевать по поводу навалившихся на тебя напастей до тех пор, пока не почувствуешь себя бесконечно несчастной и не заснешь от нервного истощения. Однако я тебе этого не позволю. Не позволю тебе мучиться. Мы с тобой поедем в эту чертову долину реки Луары и будем пялиться там на чертовы замки. Будем делать все, что только можно делать. И вот что я тебе еще скажу, девочка: ты будешь наслаждаться этой поездкой. Да, ты, несмотря ни на что, будешь ею наслаждаться и убедишься в том, что земля все еще вертится, хотя тебе сейчас и кажется, что она остановилась.

— Я… — Одри не знала, что и сказать. — Боже мой, мама! Что я наделала! Я вышвырнула свою жизнь в окно!

— Молодежь никогда не ломает себе голову над тем, что ждет ее в будущем — по крайней мере, не делает этого тогда, когда нужно было бы делать. А потому мир, в вашем представлении, рушится слишком уж легко. — Виолетта, слегка наклонившись над столом и подавшись вперед, приблизила лицо к лицу дочери. — Одри, ты сейчас в расцвете лет, а потому тебе предстоит еще очень много для себя открыть и очень много сделать.

— Мама, мне очень хотелось родить ребенка. Теперь же мои мечты о создании семьи… Когда мне ее создавать? Боже милосердный, мне ведь уже тридцать два года!

Виолетте была вполне понятна боль, которую испытывала ее дочь, однако она твердо решила заставить Одри взглянуть на сложившуюся ситуацию другими глазами. Она прекрасно знала свою дочь и на этот раз не собиралась позволять ей ходить по краю пропасти, как та обычно делала, столкнувшись с серьезными проблемами.

— Я знаю, что твоя жизнь совсем не такая, как раньше…

— Моя жизнь — полное дерьмо!

— Молодые женщины сейчас хотят быть независимыми, иметь семью, оставаться красивыми в течение долгих-долгих лет, быть образованными, получать от жизни удовольствие, читать интересные книги и посещать культурные мероприятия. Но все это не так-то просто. Нужно научиться себе отказывать. Не во всем, лишь кое в чем, в мелочах. Одри, ты смотришь вдаль. Ты всегда поступала именно так, а потому не видела того, что находится совсем близко — можно сказать, под самым твоим носом.

— Под самым моим носом никогда не было ничего стоящего, — ответила, едва не всхлипнув, Одри.

— Нет, было. И сейчас есть. Самое главное, что у тебя есть, — это ты сама, а ты никогда этого раньше не понимала. — Виолетта сделала паузу, чтобы увидеть, как реагирует на ее слова Одри, а затем продолжила: — Я слышала от тебя разглагольствования о чувстве собственного достоинства, о самолюбии и о позитивном отношении к жизни, однако вижу, что ты во всем этом ничегошеньки не понимаешь. Ты всегда была чрезмерно требовательна к себе, всегда была самым суровым своим судьей, никогда ничего себе не прощала. И до сих пор ты продолжаешь поступать именно так. Никто не приносит тебе столько вреда, сколько ты сама. Ты никак не можешь обрести себя и все время что-то ищешь. Мне кажется, что ты и сама не понимаешь, что именно ты ищешь.

Одри смутили суровые слова матери, однако она вынуждена была признать, что та во многом права. Она всегда за что-то напряженно боролась — то за достижение вполне реальной цели, то за осуществление какой-нибудь заоблачной мечты, — и при этом зачастую забывала о том, кто она такая и что из себя представляет. Ей необходимо было заполнять пустоту достижениями, успехами, победами, но, однако, как бы она в этом ни преуспела, ее жизнь отнюдь не становилась по-настоящему насыщенной.

— Тебе необходимо взглянуть на свою жизнь изнутри — глазами женщины, не думая при этом ни про Джона, ни про свою работу. Самым важным для тебя должна быть ты сама.

— А скажи мне, мама, ну кто я такая, если у меня больше нет работы? Кто я, если у меня уже нет цели в жизни?

— Вот это тебе как раз и нужно выяснить!

— Все это пустые слова! Как, черт побери, это можно выяснить?

Виолетта понимала, что дочери необходима хорошая встряска, и полагала, что — в кои-то веки — эту встряску устроит ей она, ее мать. Ей было очень больно смотреть на страдания Одри, однако она понимала, что так уж устроена жизнь и что никто не сможет облегчить дочери ее страдания. Никто, кроме нее самой.

Одри, вдумавшись в слова матери, удивилась ее проницательности и, взглянув на нее покрасневшими от навернувшихся слез глазами, спросила:

— Откуда… откуда тебе все это известно? Почему ты…

— А потому, что я живу на свете намного дольше, чем ты.

— Но ведь ты же не… Я хочу сказать, что у тебя был муж, дом, семья… А еще ты…

— А еще я нигде не работала.

Виолетта немного помолчала, а затем продолжила:

— Возможно, именно поэтому у меня было больше времени на размышления. Люди твоего поколения живут в ускоренном ритме. Вы все время куда-то спешите — и на работе, и в тех модных заведениях, в которых, как вам кажется, вы развлекаетесь и отдыхаете. Но на самом деле у вас почти нет времени на то, чтобы по-настоящему заняться собой. Вы ходите в спортивный зал. Ради себя? Нет, ради того, чтобы вас считали привлекательными другие. Я уверена, что в некоторых компаниях целлюлит у женщины может стать поводом для насмешек, которые заставят ее покинуть эту компанию. — Виолетта пыталась произнести эти слова в виде шутки, однако при этом подумала, что, к сожалению, это не шутка, а реалии жизни. — А еще таким поводом может стать отсутствие у нее автомобиля престижной марки, или одежды от популярного кутюрье, или часов какой-нибудь офигенной фирмы… Ваша жизнь — сплошная показуха, вы слишком дорожите мнением окружающих людей и потому не пытаетесь разобраться в себе, не пытаетесь понять, кто вы на самом деле. Общество оказывает на вас все большее и большее давление, и вы не отдаете себе отчета в том, что общество-то это формируется не кем-нибудь, а вами — каждым из вас. Я с удовольствием вспоминаю, как приятно мне было прогуливаться тихими вечерами, скажем, в октябре, когда уже начинали опадать с деревьев листья, или же сидеть дома, наблюдая за тем, как вы — ты и твой брат — играете своими игрушками. Я жила простыми человеческими радостями. Вашему же поколению простых радостей уже недостаточно. Вы не хотите ограничиваться ими, однако даже все то, что вы выдумываете для себя, вас все равно не удовлетворяет… Я видела, как ты в гонке непонятно за чем постепенно теряла себя. Видела, как в твоей жизни происходили взлеты и падения и как ты при этом не роняла ни единой слезинки — ни радостной, ни горестной. Сейчас ты говоришь, что угробила свою жизнь. Так ведь это и есть твой способ существования — разрушать то, что создано в течение долгого времени ценой огромных усилий. Видимо, что-то в твоей прежней жизни было неправильным.

— Что-то? Да в ней все было неправильным! — выпалила, стараясь не повышать при этом голоса, Одри.

— Не говори глупостей. Все не может быть неправильным.

— А что ты вообще называешь «неправильным»? Я докатилась черт знает до чего и теперь пытаюсь разобраться, что же у меня еще осталось. Вчера у меня была личная жизнь и замечательная работа, а сегодня уже нет ничего. Ни-че-го! Да уж, тут и в самом деле что-то неправильно!

— А что именно?

— Я сама какая-то неправильная… И вообще все неправильно… Господи, я ничего не понимаю…

— У тебя сейчас истерика девочки-подростка.

Одри бросила на мать сердитый взгляд.

— Не смотри на меня так. Ты не понимаешь, потому что не хочешь понять. Возможно, ты к этому просто еще не готова. Мне кажется, что тебе понадобится время.

— Время на что?

— На то, чтобы хоть немного разогнать черные тучи и позволить проскользнуть между ними солнечному лучику.

Виолетта была права: ее дочь еще не готова разобраться в том, что произошло в ее жизни. Одри пока не воспринимала того, что объясняла ей мать. Она замкнулась в своем мирке, спрятавшись за болью и гневом, и совершенно забыла о позитивных моментах, которые имели место в ее жизни. Ей нужно было полностью все разрушить и затем начать все заново, а это было равносильно возврату далеко назад. Одри попросту не видела появившуюся перед ней новую тропинку. Однако ей необходимо было так или иначе пережить этот трудный период, в котором главным ее врагом была она сама. Она сама и ее упорное стремление постоянно судить себя самым суровым образом. Одри всегда смотрела куда-то далеко-далеко вперед и не видела того, что находится рядом с ней. Самое худшее заключалось в том, что в словах матери она не видела никакого смысла. Пока не видела.

Одри полагала, что мать не услышала самого главного из того, что она ей сказала.

Проблемы между нею и Джоном начались тогда, когда она стала настаивать на том, что им пора подумать о ребенке. Одри намекнула на это, но Виолетта не обратила внимания на ее слова, а почему-то стала читать ей нотации о том, какими чаяниями, с ее точки зрения, живут современные молодые женщины. Это было все равно что слушать советы священника по поводу того, каким должен быть идеальный брак. А она, Одри, просто хотела родить ребенка. Ей было уже тридцать два года, и она так до сих пор и не вышла замуж. Время текло, словно быстрая река, которая уносит все с собой и не оставляет абсолютно ничего. Поэтому в момент слабости — слабости, которой за ней раньше не замечалось, — Одри не выдержала и сорвалась… И теперь она уже не была уверена, что хочет обсуждать свои проблемы с матерью — как хотела еще совсем недавно.

— Ты всегда была одержима идеей о том, что время течет очень быстро, и не понимаешь, что на самом деле времени хватает на все. Просто нужно определиться с приоритетами.

— Да я и так уже определилась. Мой приоритет номер один состоял в том, чтобы зачать ребенка от мужчины, которого я любила и который, как мне казалось, любил меня.

— Вы с Джоном, возможно, были друзьями, но вот хорошей супружеской пары из вас бы не получилось.

— Почему ты так решила? — удивленно спросила Одри.

— Потому, что Джон идет по жизни в выбранном им направлении, а ты никакого направления до сих пор не выбрала. Ты просто шла вслед за Джоном.

— Не понимаю, зачем ты мне это говоришь, — возмущенно проворчала Одри.

За показным гневом она пыталась спрятать слезы, которые снова навернулись ей на глаза. Одри только что услышала слова, которые, как ей показалось, она уже слышала раньше, хотя и была уверена, что ей их раньше никто не говорил. Выраженная этими словами мысль когда-то возникла у нее и заставила сделать резкий поворот в своей жизни. И она это знала. Да, она это знала.

Виолетта посмотрела на дочь со смешанным чувством, испытывая сострадание и осуждение.

— Нет, ты понимаешь зачем. Пришло время перестать прятаться от себя самой и всерьез задуматься над тем, что же тебе от жизни нужно. И если ты этого еще не знаешь, то, черт возьми, попытайся наконец выяснить!

Наступило напряженное молчание. Мать и дочь сидели друг напротив друга: одна с горьким привкусом во рту от всего того, что она только что сказала, а вторая — в растерянности, вызванной суровостью услышанных слов. И когда ее мать все это разузнала? У Одри словно раскрылся какой-то канал, и мать сумела узнать о ней все из каждого ее нервного окончания, из каждой вены, из каждого капилляра, из каждого волокна, из каждой клеточки. Одри почувствовала себя обнаженной и беззащитной. Это было равносильно ситуации, когда в браке преданный супруг самым последним из всех родственников и знакомых узнает о внебрачных связях своей второй половины.

— Оправившись от потрясения, испытанного после смерти твоего отца, я сказала себе: ничто больше не сможет повергнуть меня в отчаяние — даже боль, которую я тогда испытала. Я подумала, что если, черт возьми, для всего имеется какая-то причина, то, значит, есть причина и для того, почему я все еще живу. Я не допускала и мысли о том, что могу быть только игрушкой в чужих руках. Некоторые решения должна принимать ты сама, Одри, — только ты и никто другой. Твое счастье ни от кого другого не зависит, хотя признать это бывает очень трудно.

— Мама, ты не понимаешь, что…

— Да нет, Одри, я все понимаю. Ты полагаешь, что стоит тебе встретить подходящего человека — и тебя ждут романтические прогулки и ужины при свечах. Иллюзия, созданная этой чертовой рекламой! Сколько, по-твоему, вся эта романтика может продлиться? Думаешь, долго? Нет, недолго, это всего лишь небольшой этап. Поначалу все происходит вроде бы легко и непринужденно, потому что человек погружается в мир иллюзий и у него хватает энергии и энтузиазма и для подобной романтики, и для многого другого. Однако затем рутина и обыденность берут свое, и тогда человеку приходится уже напрягаться, чтобы придумать что-нибудь новенькое. Даже если ты и встретишь в своей жизни «настоящего мужчину», твои проблемы на этом не закончатся. Они просто сменятся другими проблемами. Иначе просто не бывает. Стабильность и гармония даются не очень-то легко: чтобы их достичь, необходимо прилагать немалые усилия и даже чем-то жертвовать.

— Мама, какое отношение имеет все это к желанию родить ребенка?.. Да, я хотела стабильности. Хотела обычной повседневной жизни, хотела рутины. Я хотела просыпаться каждое утро рядом с человеком, которого люблю. Мне хотелось только этого.

— Одри, ты прислонила лестницу не к той стене. Ты была необходима Джону лишь на время, потому что, по большому счету, ты в его жизнь никак не вписываешься. Ему не нужна обыденная жизнь. Он хочет постоянно за что-то бороться, с кем-то конкурировать, хочет жить, не зная, куда судьба забросит его завтра. Ему не нужна распланированная наперед спокойная жизнь, не нужна стабильность. Подумай, Одри, он ведь стал директором филиала транснациональной корпорации, занимающейся информационными технологиями! Разве ты не понимаешь, что тебе в его жизни места уже нет? Не понимаешь, что теперь ему нужна совсем другая жена…

— Что за чушь ты несешь? — затараторила, перебивая мать, Одри. — Мы с Джоном были очень сильно привязаны друг к другу, мы ведь жили вместе еще со студенческих лет… Мы прошли вместе через очень и очень многое… Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что ему нужно, а что — уже нет. И произошло с нами вот что: Джон оказался не готов к тому, чтобы стать отцом, потому что у него теперь новая и очень ответственная работа, которая… которая имеет для него огромное значение. Я стала приставать к нему насчет ребенка очень даже некстати. Мне следовало набраться терпения, еще некоторое время подождать, отнестись с пониманием к нервозности, которая появилась у него, когда перед ним открылись большие перспективы. Я должна была дождаться, когда у него все уладится с его новой должностью и когда он тоже станет испытывать необходимость в том, в чем испытываю необходимость я. Так что в нашем разрыве виновата я сама.

Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Виолетты, однако она, чтобы не разрушать тех непрочных доверительно-дружеских отношений, которые сложились между ней и дочерью в связи с поездкой в долину Луары, решила — с трудом пересилив себя — ничего больше на эту тему не говорить. Она и так действовала слишком импульсивно — не смогла сдержаться и выпалила все, что думала, ничем себя не ограничивая. Хотя Виолетта и осознавала, что смысл ее слов сейчас не доходит до Одри, она тем не менее обрушила на дочь все, что накопилось на душе. Теперь же ей пришло в голову, что необходимо дать Одри время, чтобы прийти в себя, и тогда уже…

— В разрыве отношений между двумя людьми не может быть виноват кто-то один, Одри. Мне непонятно, почему ты пытаешься взвалить вину за то, что с вами произошло, на себя.

Наступило тягостное молчание — гораздо более тягостное, чем им обоим хотелось бы. Желая хоть немного разрядить обстановку, Виолетта вдруг сказала:

— Знаешь, Одри…

Дочь смотрела на нее с упрямым и вызывающим видом, время от времени шмыгая носом.

— Знаешь, я думаю, что куплю тебе в подарок то красивое платье в провансальском стиле, которое мы с тобой сегодня видели, с воротничком в форме буквы V, с замысловатыми пуговичками и поясом. Тебе нужно чем-то порадовать свое тело.

Одри неодобрительно фыркнула.

— Мама! Вся моя жизнь летит кувырком, а ты пытаешься утешить меня нарядами, на которые мне, в общем-то, наплевать. То, что со мной сейчас происходит, — это очень серьезно.

— А жизнь вообще очень серьезная штука, Одри, однако не настолько, чтобы в ней не было места маленьким человеческим радостям. Что тебе сейчас нужно — так это немножко легкомыслия, чтобы ты с его помощью смогла отдалиться от своих проблем и взглянуть на них уже совсем под другим углом. Ты находишься так близко к ним, что не можешь объективно оценить их масштабы, и поэтому они кажутся тебе огромными-преогромными.

— Что-то я сомневаюсь, что это платье поможет мне хоть немножко привести в порядок свою рушащуюся жизнь, — проворчала Одри.

— Конечно, не поможет. Однако красота, в которую ты окунешься, когда его наденешь, поможет тебе взглянуть на мир другими глазами. Мы ведь отправляемся в развлекательную поездку, во время которой будем любоваться красивейшими местами Франции, и тебе придется вести себя соответствующим образом. Если ты не можешь изменить себя изнутри, мы попытаемся сделать это снаружи. Начнем с платья.

— Да, с прекрасного платья, которое изменит мою жизнь, — сказала Одри гораздо более печальным, чем ей хотелось, тоном.

7

В ночь перед отъездом в Дувр Одри все никак не могла заснуть. Они с матерью потратили остаток дня на посещение Национальной галереи. Там Виолетта купила несколько эстампов, намереваясь вставить их в рамку и повесить дома на стену, а затем убедила уставшую Одри пройтись по Ковент-Гардену.

— Мне нужно выпить чашечку чая и съесть кусок торта. И не какого-нибудь, а шоколадного.

— Хорошо, но только сначала давай заглянем в паб «Ягненок и флаг» и выпьем там по большущей кружке пива. У меня в горле пересохло от затеянной тобой беготни по магазинам.

Сходить в Ковент-Гарден — это всегда было правильным решением. Когда Одри в субботнее утро нечего было делать и когда ей при этом хотелось побыть среди людей, она неизменно отправлялась именно в Ковент-Гарден. На старинных улочках этого лондонского района всегда бурлила жизнь, а перед зданием Центрального рынка прохожих развлекали мимы и жонглеры — с причудливо раскрашенными лицами и в экстравагантных костюмах. Одри обычно заходила в магазинчики, а затем усаживалась где-нибудь под стеклянным потолком внутри здания Центрального рынка и пила чай или что-нибудь прохладительное, листая при этом книгу или журнал либо слушая юношу, сотрясающего воздух аккордами из произведений Боккерини, Альбинони, Вивальди или Корелли. В общем, Ковент-Гарден был идеальным местом для того, чтобы приятно провести время в теплое летнее утро. Однако на этот раз Одри не очень-то хотелось находиться среди большого количества людей, и она с нетерпением ждала, когда же сможет поехать к себе, чтобы посидеть подольше в ванне, включив оперу «Дидона и Эней» Генри Перселла. У нее в ушах целый день звучала ария «Дай руку мне, Белинда», и ее трагизм нагонял на Одри жуткую тоску. Ей казалось, что ее собственное тело медленно умирает вместе с Дидоной, следуя неторопливому, но неумолимому ритму аккордов, ведущих к печальному финалу.

Одри очень устала после долгих хождений по Национальной галерее, которые не доставили ей никакого удовольствия, а, наоборот, лишь напомнили о внезапном и нелепом решении уволиться со своей замечательной работы. К счастью, она не встретила там никого из знакомых: Одри была не готова отвечать на вопросы. Ей очень хотелось побыстрее уйти из Национальной галереи, а мать все водила и водила ее по залам, болтая без умолку. Когда они вошли в зал, в котором висела картина «Казнь леди Джейн Грей», у Одри настолько разболелись голова и глаза, что, увидев белоснежное платье изображенной в трагической позе леди Джейн, Одри не смогла выдержать этой ослепительной белизны и отвела взгляд. И тут ей на глаза попались спокойное лицо и слегка грустный взгляд мадам де Помпадур, изображенной на портрете уже на закате жизни. Тут-то Виолетта, подумав, видимо, что искусства с них на сегодня достаточно, предложила пройтись по району Ковент-Гарден. Одри еще раньше решила, что будет во всем уступать матери, не станет с ней спорить и позволит делать все, что ей захочется. Мать почти весь день разглагольствовала о жизни в Бартон-он-де-Уотере и о предстоящей поездке в долину Луары, однако Одри ее почти не слушала и даже не пыталась что-либо отвечать. Девушка надеялась, что мать рано или поздно заметит: она даже не скрывает, что ей все это ничуточки не интересно. Одри вдруг вспомнились слова матери, произнесенные в универмаге «Либерти»: «Я не позволю тебе мучить себя». А ведь она именно этим и занималась почти весь день под звучащую в ушах трагическую музыку Перселла. Почему она это делала? Почему отталкивала мать, пытавшуюся ей помочь? Может, тем самым она хотела наказать себя за нелепое решение, принятое поспешно и бездумно? Но чего она сможет этим добиться? Почему бы ей не позволить матери высказать все, что она хочет? Одри казалось, что все окружающее ее раздражает, что толпа людей действует на нее угнетающе и что льющиеся непрерывной струйкой слова Виолетты еще больше ее запутывают. Разглядывая изящные кружева на платье маркизы де Помпадур, Одри вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Одри… Ты хорошо себя чувствуешь?

— Нет… Мне, пожалуй, нужно немного подышать свежим воздухом.

— Хорошо, хорошо. Пойдем перекусим в Ковент-Гарден.

Виолетта взяла дочь за руку и пошла, не оглядываясь, к выходу.

— Мама! — Одри резко вырвала руку. У нее больше не было сил терпеть. — Тебе незачем меня развлекать! Не нужно подбадривать меня! Неужели ты не понимаешь, что мне уже ничего не хочется?!

У Одри, конечно, не было желания устраивать сцену посреди Национальной галереи, однако, хотя ей и удалось не повысить голос, выражение ее лица было красноречивее слов.

— Давай присядем вон там на минутку, Одри, прошу тебя. — Виолетта не сдавалась. Она твердо решила взять ситуацию под контроль и вырвать дочь из угнетенного состояния, в которое та себя ввергла, даже если для этого и придется применить физическую силу. — Я не позволю — ты меня слышишь? — на этот раз я не позволю тебе проваливаться в пропасть.

— А может, это как раз то, что мне нужно, — устало ответила Одри.

— Думаешь, ты этого еще никогда не делала? Послушай, дочка, раз уж ты приняла решение, то верь в его правильность и шагай по жизни вперед. Не запутывай и не терзай себя. Что сделано, то сделано. Шагай по новой дороге, которая перед тобой открылась. Возможно, вскоре ты обнаружишь, что дорога эта, несмотря ни на что, не такая уж и плохая. К счастью, ты можешь позволить себе отправиться в увлекательную поездку, чтобы отдохнуть и попытаться привести свою жизнь в порядок. А ведь у многих людей нет возможности даже немного передохнуть. Подумай об этом. Раз тебе не понравилось ничего из того, что мы с тобой сегодня делали, то тебе не понравится и во Франции. — Виолетта взяла ладонь Одри в свою. — Я хочу, чтобы ты оставила все проблемы здесь, в Лондоне, и отправилась в поездку, ни о чем не переживая. Ты должна понять, что во всем происходящем есть положительные моменты и что даже из самой трудной ситуации всегда можно найти какой-нибудь выход.

Пока мать тараторила, Одри, почти не слушая ее, думала лишь об одном: что вынудило ее, Одри, приехать в Бартон-он-де-Уотер? А может, Виолетта в чем-то права? Возможно, ей нужно поверить в себя и попытаться найти новый путь в жизни. А пока она только то и делает, что цепляется за ложные представления о том, какой должна была бы быть ее жизнь, чтобы она могла чувствовать себя уверенно. Ее работа стала казаться ей нудной. Одри уже не могла выносить Тимоти Лортона с его жеманными и фальшиво-аристократическими манерами, которые, как ей казалось, делали его похожим на посредственного оперного певца, пытающегося компенсировать отсутствие красивого голоса экстравагантным поведением на сцене… Все эти мысли были похожи на маленькие огоньки, вспыхивающие в затуманенном сознании Одри. Разглядывая то безмятежное лицо любовницы Людовика XV, отвечающей ей спокойным и снисходительным взглядом, то юную и невинную королеву, преклонившую колени, чтобы ей отрубили голову по приказу хилой и безжалостной женщины, Одри вдруг осознала, что она сейчас делает и как нехорошо она себя ведет. Похоже, она просто перекладывала свои проблемы на мать, пользуясь ее терпеливостью и готовностью сострадать, и ничего не давала ей взамен. Одри почувствовала стыд и, глубоко и громко вздохнув, сказала:

— Мама, ты права. Пойдем в Ковент-Гарден, а затем, если не возражаешь, я свожу тебя в один из самых старинных пабов Лондона — «Ягненок и флаг». Там мы сможем выпить чего-нибудь покрепче, чем чай, — хотя, если захочешь, тебе там подадут и чай…

Одри попыталась воспрянуть духом, но у нее ничего не получилось, и она могла лишь притворяться, натянуто улыбаясь и стараясь подольше смотреть на витрины, на которые показывала мать. Девушка заставляла себя с интересом слушать все то, что говорила Виолетта, однако это удавалось ей с трудом, и стоило ей только подумать, что следующие полтора десятка дней будут похожи на сегодняшний, как она начинала чувствовать, что силы ее вот-вот оставят, и тогда, чтобы приободриться, слегка отставала от матери, поднимала руки и делала глубокий вдох. Если бы сейчас рядом с ней не было матери, она точно бы напилась. Или нет, наверное, не напилась бы, однако, представив себя пьяной, Одри невольно улыбнулась…

Они вдвоем выпили чаю. Виолетта слопала при этом огромный кусок торта со сливками и трюфелями, а Одри съела бутерброд. В желудке у нее было пусто, и у Одри разыгрался аппетит. В конце концов, не так уж все в ее жизни и плохо. Одри вдруг взбодрилась, и ей снова захотелось поехать в долину Луары.

Знаешь, мама, а я с удовольствием отведала бы деликатесы французской кухни, — сказала она, стараясь выглядеть жизнерадостной.

— Это потому, что ты проголодалась. А может, пойдем поужинаем в какое-нибудь оригинальное заведение?

— Не забывай, что завтра утром нам предстоит отправиться в путь.

— Завтра — это завтра, а сегодня — это сегодня. Речь идет ведь всего лишь об ужине, а не о всенощной попойке. Я, кстати, уверена, что у тебя в холодильнике пусто.

А вот об этом Одри даже не подумала. Впрочем, в морозильнике, наверное, что-нибудь лежит. Однако ей вдруг очень захотелось, чтобы ужин сегодня для нее приготовил кто-нибудь другой. Она слишком устала, чтобы заниматься стряпней, и ей стало тошно от одной мысли о том, что надо будет мыть посуду и наводить порядок на кухне.

— Ты права. В дорогу мы можем приготовить себе несколько бутербродов. Думаю, у меня дома найдется из чего их сделать. А ужин пусть приготовит для нас кто-нибудь другой. Я очень устала после беготни по магазинам и после хождения по Национальной галерее. Я так устала, что у меня болят даже ресницы. Куда ты хочешь пойти?

— Поскольку мы поедем за границу, нам, наверное, следует съесть что-нибудь из английской кухни.

— Правильно. Например, ростбиф и йоркширский пудинг.

— Вот-вот. Куда предлагаешь пойти?

— Дай мне подумать… — Одри сощурила глаза, слегка закинув голову и проведя ладонью по волосам. — Тут неподалеку есть одно интересное заведеньице. Ну да, «Симпсонс», на Стрэнде. Я там не была, но не раз о нем слышала.

— Вот и прекрасно. У нас еще много времени, и мы вполне успеем выпить пива в том старинном пабе, о котором ты говорила.

Они выпили и плотно поели, но, тем не менее, Одри, вернувшись с матерью домой и улегшись спать, все никак не могла заснуть. Все вокруг казалось ей каким-то странным, и она чувствовала себя маленькой девочкой, которая заблудилась и все никак не может понять, где же она находится. Даже предстоящая поездка ее уже не радовала, хотя во время ужина Одри решила, что извлечет из нее как можно больше пользы и попытается отныне больше думать о будущем и меньше — о прошлом. В ее душе не было места для слез и стенаний. Теперь уже не было. Одри приходилось признать, что ее мать была во многом права: она слишком уж замкнулась в себе, зациклилась на своих проблемах, не смея сделать шаг вперед. Ей казалось неправдоподобным, что, так решительно уволившись с работы, она может чувствовать себя неспособной принять какое-либо важное решение и настойчиво продвигаться в избранном направлении. Почему так происходит? Девушка решила, что сосредоточится на своем будущем и не станет думать ни о чем другом.

Одри поднялась с постели и на ощупь пробралась по темному коридору на кухню. Там она, открыв холодильник, взяла бутылку сока, открутила пробку и, опершись на дверцу холодильника, сделала несколько глотков.

Было уже три часа ночи, а они ведь собирались отправиться в путь рано утром. Одри нужно было поспать, потому что ее ждала долгая дорога. К сожалению, почти всегда, когда ей предстояло вести машину, происходило одно и то же: ее начинала мучить бессонница. На этот раз в голове Одри все время звучали какие-то отрывки из разговоров с матерью, и она уже даже с нетерпением ждала, когда же наконец сядет в автомобиль и выедет на шоссе: может, хотя бы за рулем удастся обо всем этом забыть. Одри надеялась, что, отправившись в путь, она снова почувствует себя свободной. Это чувство появлялось у нее каждый раз, когда она отправлялась в малознакомые или вообще незнакомые места. Целых две недели они с матерью будут разъезжать там, где им заблагорассудится. Кроме того, они вполне могли продлить поездку: дома их все равно никто не ждал.

Но пока что нужно было хоть немного поспать.

Одри, держа в руке бутылку с соком, зашла в гостиную, отдернула штору и посмотрела на пустынную улицу. Ей нравилось разглядывать ночной мир из окна, находясь в безопасности в собственной квартире. Она размышляла о людях, живущих напротив, об их судьбах, о радостях и горестях, о тех из них, у кого такие же проблемы, как и у нее. Еще она думала о тоске, которую могут наводить стены на находящегося среди них человека, и о дверях и окнах, через которые могут проникать радости. Тоска чувствовалась в безмолвии, в спокойствии, в гнетущей темноте. В это время суток, когда город и вообще весь мир спит, каждый человек остается наедине со своими — вымышленными им — призраками и страхами, не имея возможности куда-нибудь от них скрыться. Как бы ты ни пытался избегать их в течение дня, стоит только тебе вернуться домой — и вот они, уже ждут тебя за дверью. Они начинают осторожно подкрадываться к тебе еще тогда, когда ты снимаешь пальто и туфли и надеваешь домашние тапочки.

Первое, что сделала Одри, придя домой, — зажгла несколько источников света, чтобы они отпугивали призраков до тех пор, пока квартира не наполнится солнечным светом. Однако девушка знала, что призраки никуда не уйдут — просто затаятся и будут ждать ее. Здесь, в гостиной, несмотря на то что совсем рядом, в соседней комнате, спала ее мать, Одри чувствовала, как призраки радостно скалят зубы, словно зная, что ей от них не избавиться, что рано или поздно они к ней подберутся совсем близко и что уж тогда она не сможет от них спастись. Раньше, чтобы не думать о них, Одри включала телевизор или проигрыватель, или же звонила Джону, или оставалась ночевать у какой-нибудь из своих — еще незамужних — подружек. Однако после того как Джон ее бросил, у Одри пропала охота общаться с подругами, потому что ей не хотелось ни рассказывать, что с ней произошло, ни выслушивать сочувственные фразы и советы о том, что ей теперь следует делать. Ей не нужна ни разгульная ночь (чтобы, как говорила ее подруга Фелисити, «дать жару» и таким образом «выпустить пар»), ни просто посиделки с подружками где-нибудь в кафе, ни напряженные размышления о том, как ей теперь поступить. «Настоящего мужчину ты не встретишь в театре. Его скорее всего можно встретить в супермаркете, — говорила ей Джун. — Просто пойди вслед за какой-нибудь тележкой, набитой полуфабрикатами и коробками с пиццей. Эту тележку наверняка толкает перед собой холостяк, который совсем не прочь, чтобы кто-нибудь приготовил ему что-нибудь поаппетитнее». Одри не хотелось слушать о том, что она — замечательная женщина и пострадала совершенно незаслуженно. Не хотелось ей слушать и осуждающие высказывания в адрес Джона. Она, конечно, была бы благодарна подругам, которые пытались бы ее утешить, однако не смогла бы делать вид, будто ничего не произошло или, по крайней мере, что происшедшее не имеет для нее большого значения. Всю свою взрослую жизнь Одри согласовывала свои планы с планами мужчины, которого любила. Одри провела рядом с ним много лет и надеялась, что они всегда будут вместе…

И вот теперь от всего этого остались одни лишь воспоминания. Она снова была одна, и у нее не оказалось какой-либо заранее продуманной альтернативы на тот случай, если они с Джоном вдруг навсегда расстанутся. Она пребывала в такой растерянности, что попросту не знала, что ей делать. Одри уже доводилось переживать и одиночество, и нестабильность, порождаемую неспособностью пойти на компромисс, и отсутствие планов — в том числе и планов на ближайшую неделю. Поначалу в ее отношениях с Джоном все было именно так, однако ей удалось преодолеть этот этап и добиться определенной безопасности и стабильности: у них с Джоном всегда было заранее определено, чем они будут заниматься в ближайшие две недели и где будут праздновать Рождество.

Джон настоял на том, что у него должна оставаться его собственная квартира, хотя он и жил почти все время в квартире Одри. Их зубные щетки стояли в одном стаканчике, они пользовались общими полотенцами и купались в одной ванне — в общем, у них было общее жизненное пространство. В ее шкафу до сих пор пахло его одеколоном — одеколоном «Эгоист». Каждый раз, когда Одри открывала дверцу шкафа, этот запах с холодным равнодушием устремлялся к ней и впитывался в ее одежду. Как такое возможно? Ей, так сильно обожавшей духи, не удавалось добиться, чтобы их запах пристал к ее коже, не удавалось добиться того, чтобы от нее исходил приятный аромат духов, даже тогда, когда ее щеки были еще влажными от этих самых духов. А вот от Джона приятно пахло одеколоном и в конце дня, когда он приходил с работы домой. От него пахло одеколоном так, как не пахнет ни от кого другого, и теперь этот его уникальный запах преследовал Одри везде, где бы она ни находилась. Она перепробовала все: и держала шкаф открытым в течение нескольких дней подряд (отчего этот запах мучил ее, когда она находилась в своей квартире, еще больше), и вешала в шкафу мешочки с ароматическими травами, и обильно разбрызгивала себе на одежду собственные духи… Однако ничто не помогало, и аромат Джона то и дело набрасывался на ее обоняние тогда, когда она этого меньше всего ожидала и потому оказывалась абсолютно беззащитной. Одри страшно было представить себе то, что, по-видимому, испытала мать, когда умер ее муж. Впрочем, усилия Виолетты, наверное, имели прямо противоположную цель — попытаться сохранить в своей обонятельной памяти запах мужа — словно он еще жив — как можно дольше. Одри задавалась вопросом, не пахнет ли ее одежда ее запахом и не является ли она единственным человеком, который этого не замечает. Она чувствовала себя призраком.

Одри машинально понюхала свое запястье — и не почувствовала аромата духов, которыми побрызгала себе руки утром. А ведь она сегодня даже не принимала ванну! Одри вдруг нестерпимо захотелось искупаться, но она подумала, что сейчас для этого не очень подходящий момент. Она примет ванну, когда остановится в какой-нибудь гостинице во Франции. Или же когда вернется из Франции и снова окажется дома одна. Сейчас же надлежало думать лишь о предстоящей поездке. Одри решила присесть в кресло и немножко почитать, чтобы проверить, не захочется ли ей спать. Накинув на плечи одеяло, она закрыла дверь, чтобы ненароком не разбудить мать.

Однако вскоре в коридоре послышались шаги: мать, похоже, поднялась с постели и пошла на кухню. Одри услышала, как Виолетта наполнила электрический чайник водой и поставила на стол чашки. Судя по звуку, две. Одри была сейчас совсем не прочь, читая, прихлебывать вкусный чай. А вот разговаривать ей не хотелось. Она и так почти весь прошедший день разговаривала с матерью и выслушивала ее советы, а потому сейчас ей хотелось побыть одной.

Через некоторое время дверь отворилась и мать вошла в комнату, держа в руках две чашки дымящегося чая.

— Ты тоже не можешь заснуть, да? Выпей чаю и почувствуешь себя лучше… Если не возражаешь, я посижу здесь на диване и полистаю какой-нибудь из твоих журналов.

Одри, оторвав взгляд от книги и посмотрев на мать, ничего ей не ответила. Снова погрузившись в книгу, она вскоре вообще забыла о том, что мать сидит рядом с ней. Одри так увлеклась чтением «Ярмарки тщеславия», что даже не слышала шелеста переворачиваемых страниц. Однако через полчаса она словно очнулась и заговорила первой:

— В холодильнике, по-моему, есть немного ветчины и сыра — так что можно приготовить себе в дорогу бутерброды.

Виолетта посмотрела на дочь поверх очков, придававших ее лицу важный вид:

— Что?.. A-а, бутерброды. Не переживай. Мы найдем какой-нибудь магазин еще до того, как выедем за пределы Лондона. А если и не найдем, то можно будет купить что-нибудь в придорожных магазинчиках или кафе. Мы же до самого Дувра будем все еще в Англии, а не посреди моря.

— Я обычно готовлю провизию заранее, и мне вообще-то хотелось захватить с собой что-нибудь поинтереснее, чем бутерброды с ветчиной и сыром, но…

— Не беспокойся. Как только путешествие начнется, мы поймем, что нам нужно, а что нет — вплоть до мелочей. Единственное, что мне действительно хотелось бы прихватить с собой в дорогу, так это чай. И все, что нужно для его приготовления. Насколько я помню, чай во Франции стоит очень дорого, и к тому же его там не умеют готовить.

— Чай у меня вроде бы есть, — ответила Одри. — Причем нераспечатанная коробка. Да, точно есть.

— Замечательно! Утром мы найдем все, что нам может понадобиться. Времени у нас будет предостаточно: паром отплывает лишь вечером.

Девушка подумала, что мать, безусловно, права. Хотя Одри и настояла на том, что нужно выезжать рано утром, времени у них на самом деле было хоть отбавляй. Они даже успеют посетить Дуврский замок, и им все равно после этого придется слоняться без дела по городу в ожидании отплытия парома. Однако Одри, отправляясь в длительную поездку, всегда поступала одинаково: она планировала все так, чтобы можно было ехать без спешки, а еще чтобы пораньше встать и насладиться утренней свежестью. Ей ведь, по правде говоря, еще никогда не удавалось хорошо выспаться в ночь перед отъездом, потому что, если она и засыпала, то все равно просыпалась очень-очень рано.

— Ты права. Нам нет необходимости выезжать с утра пораньше. Мы купим что-нибудь в магазине тут, рядом с домом, а затем сядем в машину и поедем. Нам хватит времени на все.

— Вот и хорошо, солнышко. Твоя мама еще немного поспит, — сказала Виолетта, поднимаясь с дивана. — Думаю, журналов я насмотрелась вполне достаточно. Увидимся утром. Ты тоже ложись, отдыхай.

— Спасибо, мама. Приятных тебе сновидений.

Одри вдруг подумала, что от предстоящей поездки, пожалуй, будет толк. Во всяком случае, мать будет для нее хорошей спутницей. Одри было приятно, что мать сейчас находится рядом с ней и что она не поленилась подняться с постели и приготовить ей чашку чая, которая ее немного согрела и разогнала призраков.

— Вот что, ребятишки, — прошептала Одри, обращаясь к ним. — Я очень надеюсь, что, когда я вернусь из поездки, вы уже исчезните из моей жизни навсегда. Если вокруг меня обязательно должны крутиться какие-то невидимые существа, то пусть уж лучше это будут бартонские эльфы.

Ложась в постель, Одри — впервые за долгое время — улыбнулась…

8

Сильный ветер все время дул Одри в лицо. Она понимала: это потому, что рядом море. Ей вспомнилось, как, подлетая к Англии на самолете, она видела белые крутые берега и подумала, что со стороны моря, должно быть, открывается впечатляющий вид.

Они с матерью осматривали Дуврский замок — огромное норманнское каменное сооружение, которое пережило немало столетий и с высоченных башен которого стражники когда-то высматривали, а не подплывают ли враги. Архитектурный ансамбль внутри крепостных стен представлял собой настоящий город, только очень маленький. Одри подумала, что в свое время эта крепость при необходимости могла послужить надежным убежищем приехавшему сюда королю и всей его свите — сановникам, слугам, солдатам… В воздухе чувствовался дух войны, чувствовалась готовность дать отпор кому угодно. Экскурсоводы говорили, что серьезная опасность нависла над этой крепостью всего лишь раз, однако жизнь здесь в те далекие времена, по-видимому, вообще была несладкой. «Хотелось бы мне знать, что в Средние века считалось серьезной опасностью», — подумала Одри. Она пыталась представить себе, каково было жить в этой крепости, скажем, в середине одиннадцатого века. Из университетского курса истории она прекрасно помнила о том, что, несмотря на ужасы войны, население в Средние века не испытывало в военное время каких-либо экстраординарных экономических лишений. Когда основные потребности людей удовлетворены, у них есть время, желание и средства посвятить себя каким-то другим делам — тоже важным, но все же считающимся второстепенными по сравнению с элементарной необходимостью суметь выжить. Если же над человеком нависает угроза лишиться жизни, ему уже некогда думать о смысле бытия. Тем не менее мышление, искусство и наука все же развивались. «Люди сумели достичь того образа жизни, который существует у нас сегодня, благодаря периодам мира и процветания, чередующимся с военными победами и поражениями, — подумала Одри. — Но при этом сами они изменились очень и очень мало!» Десять веков назад наверняка приходилось страдать, как и сегодня, от неразделенной любви и от потери любимого человека. Однако смерть, наверное, была чем-то обыденным, и средневековым жителям гораздо чаще, чем нашим современникам, доводилось видеть, как умирают недавно родившийся младенец, женщина во время родов и совсем еще молоденький юноша или юная девушка — от инфекции, проникшей через порез в коже, или от какой-нибудь заразной болезни. Над современниками Одри довольно редко нависала угроза подобной смерти. Одри задумалась над тем, как трудно было, видимо, выжить в подобных условиях людям в те далекие времена, если даже теперь — при всех новейших достижениях в области науки и техники — ее современники иногда все же умирают от различных болезней. А еще она задумалась над тем, какой примитивной, незатейливой была жизнь несколько веков назад. Но зато и более простой и понятной. Одри стало интересно, были ли люди тогда счастливы или хотя бы пытались ли они быть счастливыми. Ей пришло в голову, что счастье, возможно, является сравнительно недавним «изобретением» и что наши предки не задумывались над тем, счастливы они или нет, — по крайней мере, тогда, когда у них имелось сухое и теплое местечко, в котором можно было переночевать, и какая-нибудь горячая еда, которой можно было набить живот. А вот душа человека страдала и тогда, причем страдала по тем же причинам, что и сейчас. Потому что, видимо, в те далекие времена люди стремились к тому же, к чему стремятся теперь. В этом Одри не сомневалась. А иначе не было бы смысла развиваться, постоянно идти вперед.

Одри с матерью осмотрели не только стены крепости и надворные постройки, но и посетили подземные помещения и церковь Сент-Мэри-ин-Кастро — Святой Марии в Крепости. Затем стали ходить по крепостным стенам, разглядывая открывающуюся их взору панораму. Одри невольно то и дело мысленно переносилась на несколько веков назад и представляла себе, что видит вражеские войска, штурмующие эту крепость.

— Мама, как ты думаешь, какой была здесь жизнь в одиннадцатом или двенадцатом веке? — спросила Одри.

— Тяжелой. Может, даже очень тяжелой. Но при этом простой и понятной.

— Мне пришли в голову точно такие же мысли.

— Вряд ли в Средние века люди ссорились из-за того, кому сегодня выносить мусор и кто вчера опять оставил тюбик зубной пасты открытым — ну, и из-за прочей подобной чепухи.

— Да, и это одно из преимуществ того, что они тогда еще не научились чистить зубы, — усмехнулась Одри. — А еще им не надо было тратить деньги на стоматологов и на многое-многое другое. — Немного помолчав, она добавила: — Наверное, это было ужасно.

— Что? То, что не надо было тратить деньги на стоматологов? — спросила, пытаясь поддержать шутку, Виолетта.

— Нет. Жить в таких условиях — вот что было ужасно. Как человеческий организм мог выдерживать подобные климатические условия и антисанитарию?.. Представь, что ты вынуждена провести здесь целую зиму. Ужас, да? Ты ведь попросту не сможешь обойтись без горячих батарей и мягкого дивана — и не говори мне, что сможешь!

— Верно, не смогу. Кроме того, я очень сильно тосковала бы здесь по чашке горячего чая.

Одри посмотрела на мать и улыбнулась.

— Если бы ты не была моей мамой, я подумала бы, что твоя любовь к чаепитиям — самая настоящая наркомания.

— Ты очень сильно ошибаешься. Это всего лишь стремление наслаждаться благами, которые доставляют мне удовольствие. А в данный момент чашка чая — это то, в чем я больше всего нуждаюсь после интересного и впечатляющего путешествия в прошлое.

— Ты права. Ну что, пошли?

Они начали спускаться в сторону Ворот Констебля. Одри, которая шла впереди, слушая мать, время от времени оглядывалась и смотрела на нее.

— Ты, дорогая, говорила, что в Средние века не нужно было тратить деньги на стоматологов и на многое другое. А ты можешь себе представить, сколько средств и усилий потребовалось для того, чтобы все это построить, чтобы раздобыть необходимые материалы, чтобы их сюда привезти?..

Одри тоже приходили в голову подобные мысли. Она оглянулась, окинув взглядом крепость, и ей показалось, что крепость тоже посмотрела на нее, причем посмотрела взглядом справедливого и мудрого короля, который готов поделиться знаниями и опытом и рядом с которым чувствуешь себя спокойно и надежно. Одри почувствовала себя связанной с этой крепостью тоненькой ниточкой, протянувшейся через несколько столетий. У нее вдруг появилась непонятно откуда взявшаяся уверенность в том, что никаких роковых ошибок она в своей жизни не совершала, что все у нее происходило именно так, как и должно было происходить, и что жизнь представляет собой постоянное движение вперед — шаг за шагом, шаг за шагом. Постоянное движение вперед — и больше ничего.

Одри стала разговаривать с матерью о всякой ерунде. Приближающийся отъезд из Англии не располагал к каким-либо серьезным разговорам, и Одри была этому рада. Болтая с матерью, она еще раз мысленно перенеслась в крепость и, к своему удивлению, почувствовала, что на душе у нее стало удивительно спокойно. Возможно, это произошло потому, что они отправились в туристическую поездку и находились уже довольно далеко от привычных мест — а значит, и от ассоциирующихся с этими местами проблем. Возможно, Одри вспомнила, как она гуляла по Бартон-он-де-Уотеру — всего несколько дней назад, хотя ей и казалось, что она была там давным-давно. В этом городке ей тоже было спокойно. Наверное, именно это ей и нужно — сделать небольшую остановку и попытаться не думать, не искать логического объяснения происшедшим в ее жизни событиям, не строить планов на будущее. Почти все плохое, что случалось с ней, было вызвано ее стремлением что-то планировать. Зачем тратить кучу времени на борьбу за то, чтобы все происходило именно так, как она запланировала? Ведь человек намного лучше чувствует себя, если на него не давит необходимость что-то делать, если он может просто жить и радоваться жизни. Одри понимала, что всегда так быть не может и что она и сама не захочет, чтобы так было всегда, однако в данный момент ей требовалось именно то, что она теперь испытывала. Она находилась сейчас перед крутым поворотом своего жизненного пути и не имела возможности хотя бы одним глазком взглянуть, что же ее за этим поворотом ждет.

— Если нам повезет, то, когда мы взойдем на паром, будет еще светло.

Виолетта удивленно подняла брови, услышав слова Одри, не имевшие никакого отношения к тому, о чем она сейчас рассказывала.

— Мне хотелось бы взглянуть на меловые берега возле Дувра, когда мы будем отплывать из Англии. Я никогда не видела их со стороны моря, — пояснила Одри, вдруг почувствовав себя немного неловко из-за того, что она не слушала рассказ матери и дала ей это понять.

Когда уже начало темнеть и небо окрасилось в удивительные и загадочные цвета, Одри, опершись на поручень парома, стала разглядывать постепенно отдаляющиеся белые крутые берега. В предзакатных сумерках они казались уже не белыми, а темными и зловещими, но в то же время величественными. В течение многих столетий эти берега видели, как подплывали и отплывали люди, и вот теперь они видели, как от них отплывает она, Одри… Девушка подумала о том, что через полтора десятка дней ее глаза снова будут смотреть на эти берега, и ей очень захотелось, чтобы тогда это были уже совсем другие глаза — ее глаза, но уже совсем другие. Или нет, пусть уж лучше изменится то, на что они будут смотреть. «Мои глаза, смотрящие на окружающий меня мир, всегда были и будут моими глазами», — подумала она. И измениться надлежит отнюдь не им.

9

Алисон чувствовала, как горячий пар расширяет поры ее кожи и расслабляет все тело. Поехать в Лондон и посвятить весь день уходу за собственным телом — это всегда был правильный поступок. Она только что легла на теплый мрамор лицом вниз, завернувшись в большое махровое полотенце — так, чтобы ее стройные ноги оставались открытыми. Голову она тщательно обернула еще одним полотенцем, отчего ее внешность стала прямо-таки экзотической. Упершись подбородком в ладони, Алисон закрыла глаза и глубоко вздохнула. Горячий пар постепенно освобождал ее сознание от тягостных мыслей и забот. Он всегда оказывал на нее подобное воздействие. Она вдруг осознала, что уже слишком давно не посвящала целый день самой себе. Няня позаботится о том, чтобы забрать детей из школы и накормить их ужином. Когда Алисон вернется домой, они уже будут лежать в кроватях и спать, словно ангелочки. По поводу Сэма Алисон не переживала. Она даже не сказала ему, что ее до позднего вечера не будет дома. Если ей немного повезет, то он об этом и не узнает. Если сегодня все будет происходить так, как обычно, то, когда она приедет домой, Сэм еще не вернется: он со своими коллегами будет предаваться тому, что он называет «светской жизнью». И как она только допустила, чтобы ситуация зашла так далеко? Алисон не могла себе этого объяснить. Ее целый день не будет дома, а муж этого даже не заметит! Сколько времени назад он перестал звонить ей по утрам и в обеденный перерыв? Сэм уже не предупреждал ее о том, что не успеет вернуться к ужину. Когда все это началось? Подобные мысли уже не причиняли Алисон душевной боли. Время слез прошло. Наступило время принимать меры, и цель день, посвященный уходу за собственным телом, был необходим ей для того, чтобы вернуть себе прежнюю уверенность. Вернуть себе себя, снова почувствовать себя той женщиной, какой она является или какой она может стать. Итак, решено — она будет действовать.

После парной она пойдет на сеанс массажа, чтобы добиться полного расслабления суставов и мышц. Когда ее тело будет подготовлено, подвергнет его натиранию кремами, изготовленными на основе лекарственных растений, что придаст упругость и гладкость ее коже. Затем ее ждут ласковые руки Джины, которая вернет свежесть ее лицу и порекомендует самые лучшие средства для ее типа кожи. В завершение дня, подаренного самой себе, Алисон займется Альфред: своими ловкими и умелыми руками он придаст блеск ее волосам и изменит ее внешность, сделав ей элегантную и практичную короткую стрижку, благодаря которой Алисон будет выглядеть молодой и энергичной.

Сэм всего этого даже не заметит. Алисон иронически улыбнулась. «Нужно довольствоваться тем, что у тебя есть», — подумала она.

Женщина, которая вечером зашла выпить кофе в Берлингтон-Аркейд, весьма значительно отличалась от женщины, которая утром этого же дня села в поезд на станции Чаринг-Кросс. Изменения произошли не только во внешности Алисон (нельзя сказать, чтобы они бросались в глаза, но все же были заметны), но и внутри нее: она чувствовала себя другим человеком. Алисон решила, что заглянет в отдел белья в универмаге «Харродс», а затем — в винный отдел того же магазина. Ничего другого ей пока не требовалось. Или нет, она зайдет еще в отдел товаров для мужчин и купит Сэму хороший галстук из итальянского шелка. Надев такой галстук, Сэм будет чувствовать себя космополитом, а заодно и высокопоставленным менеджером, стать которым он так стремился. Ей тоже хотелось, чтобы он стал высокопоставленным менеджером, хотя она и понимала, что для этого нужно нечто большее, чем красивый галстук из итальянского шелка.

Держа в руках фирменный пакет универмага «Харродс» с завернутыми в хрустящую бумагу роскошной ночной рубашкой винного цвета и подходящим под эту рубашку халатом, Алисон почувствовала себя уже совсем другой. Каждый раз, проходя мимо какого-нибудь зеркала, она бросала взгляд на свое отражение, и ей очень нравилось то, что она видела. Именно на это и были направлены ее усилия: посещение салона красоты утром и прогулка по модным магазинам вечером. А чего еще можно желать? Она упивалась своей холеностью, а ведь запланированный на сегодня процесс ухода за своим телом еще не закончился. Прежде чем направиться в винный отдел, Алисон зашла в парфюмерный отдел и приобрела там несколько ароматических масел: с запахом гардении, который приятно дурманил, с запахом лаванды, действующим расслабляюще, с запахом мускуса, вызывающим прилив энергии, со сладострастным запахом жасмина, позволяющим почувствовать себя Шахерезадой. Еще она купила два флакона духов с запахом жасмина, лосьон для тела и тальк. Покупая тальк, Алисон отдала предпочтение баночке с кисточкой — большущей кисточкой розового цвета, которая, казалось, кричала: «Проведи мной ласково и нежно по своему телу!» Алисон уже представляла себе, как будет сидеть в ванне, держа в руке бокал вина и слушая музыку Бородина, доносящуюся из комнаты…

Она улыбнулась продавцу-индийцу, заворачивавшему две только что купленные бутылки вина. Алисон выбрала испанское вино. Закрыв глаза, она почувствовала солнечный свет, услышала тихий шум моря и тут же мысленно сказала себе, что обязательно съездит в Испанию. Проведет недельку на берегу Средиземного моря, загорая на залитом солнцем пляже и всячески наслаждаясь жизнью в одном из роскошных отелей. Этим летом она, наверное, отправит детей в какой-нибудь летний лагерь. Это пойдет на пользу и им, и ей. Она отдалит их от ставшей уже привычной напряженности в отношениях родителей. Сэмми и Джун многое понимают, и в таком возрасте детей лучше не посвящать в проблемы взрослых. Возможно, она погостит с ними несколько дней у своих родителей в Девоншире. Малышам всегда нравился построенный в викторианском стиле громадный дом их бабушки и дедушки, и они чувствуют себя там прекрасно. Возможно, Алисон даже удастся не вызвать никаких подозрений у матери, и та не станет задавать ей слишком много вопросов. Ее мать принадлежала к числу людей, которые предпочитают не смотреть правде в глаза, а наоборот, прячут голову в песок, убеждая себя в том, что повлиять на события невозможно. Поэтому мать Алисон прощала своему супругу все его измены (которые теперь, в его-то возрасте, наверняка были уже весьма немногочисленными). Любой женщине рано или поздно приходится с этим сталкиваться — и не только с этим. По словам матери, женщина является опорным столпом брака, а потому она должна делать все, что только может, для того чтобы брак не развалился. В этом, говорила мать, заключается самая главная жизненная задача женщины. Алисон отчасти разделяла подобные взгляды на жизнь, однако сейчас она была намерена поступить так, как сама считает правильным. Хватит с нее философии, унаследованной от матери. Алисон была уверена, что нынешняя ситуация, сложившаяся в их с Сэмом отношениях, была в какой-то мере результатом подобной философии. Удивительно, как людям передается по наследству образ мышления, которого они не одобряют, но который при этом каким-то невероятным образом запрограммирован в их сознании, и чем больше они пытаются от него избавиться, тем чаще руководствуются им в повседневной жизни. Однако Алисон не во всем уподобилась своей матери, и того, что происходило в жизни матери, с нею не произойдет.

— Пожалуйста, возьмите карточку, — сказал ей молодой и привлекательный продавец-индиец, улыбаясь загадочной восточной улыбкой.

Алисон всегда нравились индийцы с их выразительными глазами, смуглой кожей и приятными манерами. Беря из рук юноши карточку, она умышленно прикоснулась к его ладони — ровно на столько, сколько нужно для того, чтобы почувствовать тепло его руки. Этого для нее было вполне достаточно. Она отнюдь не горела плотским желанием — ей требовалось нечто иное. Пусть этот юноша немного ею полюбуется — вот и все. Алисон, благодаря продавца ласковым и неторопливым голосом, лукаво ему улыбнулась. Она и в самом деле чувствовала себя совсем другой женщиной — хозяйкой ситуации в отношениях с мужчинами, которая контролирует то, что с ней происходит, и то, что она хочет, чтобы с ней происходило. Продавец бросил на нее взгляд, показавшийся ей чрезмерно пылким.

«Мальчик, ты, похоже, начинаешь слегка зарываться, — подумала Алисон. — Если ты думаешь, что я женщина в возрасте, которая переживает кризис и жаждет секса, то ты очень сильно ошибаешься». Взяв пакеты с покупками и горделиво приподняв подбородок, Алисон вышла из винного отдела. Ее каблучки при этом громко постукивали, а полы габардинового плаща развевались.

Когда Алисон доехала на такси от железнодорожной станции до дома и переступила порог, дети уже спали. Утром няня обещала Алисон, что уложит их спать в половине восьмого. Сейчас няня — юная девица — смотрела телевизор и одновременно делала себе маникюр.

— Добрый вечер, Алисон, — поздоровалась она со своей хозяйкой. — Ходили за покупками, да? И небось накупили много хорошего… — Няня бросила многозначительный взгляд на пакеты.

Алисон терпеть не могла Бекки (так звали няню), потому что та была чрезмерно любопытной и, как подозревала Алисон, тайком рылась в шкафах и ящиках, разглядывая все, что там лежит. Но вот детей ей доверить можно, хотя она наверняка не сдержала своего обещания и не уложила их спать в половине восьмого. Утром Алисон дала Бекки денег, чтобы та, забрав детей из школы, по дороге домой заглянула с ними в «Макдональдс». Судя по всему, она так и сделала: на кухонном столе лежали забавные игрушки из набора «Хэппи Мил» и остатки устроенного для детей пиршества.

— Ты, вместо того чтобы прохлаждаться, лучше бы навела на кухне порядок, Бекки.

Этой репликой Алисон дала понять, что совать нос в ее пакеты с покупками она не позволит. Бекки очень часто забывала, что она приходит в этот дом для того, чтобы работать, и Алисон решила безо всякого стеснения ей об этом напомнить.

— Ой, извините, Алисон, — сказала Бекки, слегка рассердившись из-за назидательного тона своей хозяйки. — После ужина я искупала детей, и мы немного поиграли, когда они сидели в ванне. Затем я, как и обещала, уложила их в кровать в половине восьмого, но еще почитала им книжку, прежде чем они заснули. Потом я зашла сюда, включила телевизор и… и совсем забыла про кухню. Я сейчас там приберу.

— Хорошо. Я пойду сниму плащ и туфли и затем сразу же вернусь сюда, — сказала Алисон, но тут же передумала и решила, что поступит иначе. Ей не хотелось нарушать очарование сегодняшнего дня чрезмерно долгим лицезрением этой девицы в тапочках и брюках, облегающих ее ноги настолько плотно, что, казалось, материя вот-вот треснет. Брюки еще не треснули только потому, что были сшиты из лайкры. — Знаешь, возьми-ка сегодня свою зарплату. А я, пожалуй, прилягу отдохнуть. Я очень устала, — соврала Алисон. — Когда закончишь, можешь идти домой. Всего хорошего, Бекки.

Няня недовольно скривилась, глядя в спину удаляющейся Алисон. Затем Бекки пошла на кухню, теряясь в догадках, какая же муха укусила сегодня ее хозяйку. Алисон, безусловно, вела себя очень и очень странно: сначала почему-то целый день шастала по магазинам, а потом приперлась домой и начала читать нотации. Бекки ничего не понимала. Она взяла в секретере полагающуюся ей плату, а затем собрала остатки набора «Хэппи Мил». Закончив, она вышла из дома через заднюю дверь…

Алисон ждала, когда хлопнет дверь. Прекрасно, Бекки ушла. Алисон заглянула в комнату детей: они спали, словно ангелочки. Женщина замерла, разглядывая их лица и прислушиваясь к их дыханию. Они вызвали у нее зависть: им еще неведомо, какой тяжелой бывает иногда жизнь. Она будет всячески оберегать их безмятежность, и если для этого ей придется врать, то она будет врать. Алисон не хотела, чтобы детям стало известно о том, что сейчас происходит между их родителями. Она будет вести себя как искусная актриса, сделает все, что в ее силах, чтобы дети не пострадали. Стоя сейчас у двери их комнаты и глядя на них, Алисон вдруг очень сильно захотела обнять их, покрепче прижать к себе. Но нет, она не станет их будить. Она принесла им сладости и новые книжки со сказками, однако придется отдать все это завтра. Джун вдруг пошевелилась в своей кровати, и Алисон со страхом подумала, что ее тревожные мысли, чего доброго, каким-то невероятным образом разбудили дочь. Она послала детям воздушный поцелуй и тихонечко закрыла дверь их комнаты.

Зайдя в ванную, Алисон открыла кран с горячей водой и закупорила пробкой сливное отверстие. Порывшись в пакетах с покупками, она достала флакон с маслом жасмина и, вылив часть его содержимого в ванну, вернулась в свою комнату. Там она включила очень тихую музыку и взяла бокал для вина и штопор. Откупорив бутылку и налив полный бокал, Алисон поставила его на табурет, сбросила одежду прямо на пол и села в ванну с приятно пахнущей водой…

Когда Сэм вернулся домой, Алисон уже часа два как спала. Прекрасно.

10

Такие места всегда вызывали у Одри сходные ощущения. Вот и здесь, в аббатстве Фонтевро, ей казалось, что ее окружают души тех, кто когда-то здесь жил и скончался. Во времена Наполеона аббатство было превращено в больницу, затем в тюрьму. В 1963 году — тогда здесь уже снова было аббатство — началась реконструкция всех имеющихся построек. Глядя теперь на них, Одри не могла себе даже представить, как такое место можно было превратить в тюрьму.

Приехав в Анжу, они с матерью разместились в одном из сдаваемых внаем помещений аббатства Фонтевро. Им подали ужин в бывшем зале заседаний капитула, переоборудованном в ресторан, а утром женщины позавтракали в одной из крытых галерей, слушая трели и чириканье птичек, которые, казалось, прилетели пожелать им доброго утра. Это место было прямо-таки исполнено спокойствия и безмятежности, и Одри стала обращать внимание на раздающиеся вокруг нее звуки. Это было хорошим знаком: ее мозг начинал делать перерывы в своих — ранее непрерывных — тягостных размышлениях и тем самым давать ей отдых. Одри подумала, что, пожалуй, на нее уже оказывает воздействие их увлекательная поездка. А может, и присутствие матери. Одри побаивалась, как бы та не прочла ее мысли. Впрочем, девушка понимала, что серьезный разговор с матерью возобновится лишь тогда, когда она, Одри, сама этого захочет. И не раньше. Они с Виолеттой пришли к молчаливому согласию. Одри чувствовала понимающий взгляд матери, взирающей на нее с пьедестала богатого жизненного опыта. Виолетта словно говорила: «Тогда, когда ты будешь к этому готова. И не раньше». Она наверняка понимала, что по-другому и не получится. Гуляя по аббатству, Одри заметила, что ее чувства как-то по-особому обострились. Она любовалась солнечными лучами, пробивающимися сквозь листву, и вдыхала свежий утренний воздух, не переставая удивляться тому, как прекрасна жизнь. Ей казалось, что она долго-долго спала, а теперь вот проснулась. Эдакая спящая красавица, очнувшаяся без вмешательства прекрасного принца. В жизни бывает и такое.

Поданный за завтраком чай, вопреки пессимистическим прогнозам матери, показался Одри замечательным, а теплый круассан с маслом вообще стал прямо-таки взрывом вкуса во рту. Сколько времени она не ела такой вкуснятины? Одри почувствовала тепло солнечного света на коже, казавшейся невероятно белой. Сколько времени она всего этого не замечала?

Они с матерью прогуливались по аббатству молча. У них просто не было необходимости о чем-либо разговаривать. Мать на ходу просматривала рекламные брошюрки, которые она взяла в гостинице и в которых содержалась информация об аббатстве, а Одри рассеянно разглядывала все то, что их окружало.

Виолетта вдруг решила внести в их экскурсию хоть какую-то упорядоченность.

— Может, первым делом осмотрим церковь? — спросила она. Там находятся скульптурные изображения представителей рода Плантагенетов. Затем можно будет взглянуть на картины в зале заседаний капитула… Оттуда мы перейдем в помещение бывшей больницы… Или нет, сначала будет трапезная… А может, лучше начать с кухонь, построенных в романском стиле? Они находятся вон в той башне справа. А сады и бывшую оранжерею дома аббатисы можно оставить напоследок.

Одри открыла было рот, чтобы сказать, что они и так уже идут по этим самым садам, но затем решила промолчать. Она лишь улыбнулась и кивнула матери:

— Как вам будет угодно, о великий шерпа[5].

В аббатстве с момента его основания проживали и мужчины, и женщины. Им в течение почти семисот лет руководили аббатисы знатного происхождения — а то и королевской крови. Аббатство включало в себя приорат монахов и четыре общины монахинь и сестер-мирянок (среди которых бывали разные женщины — от богатых вдов до раскаявшихся проституток), а еще лепрозорий и лазарет. В общем, своего рода империя, в которой правили женщины. И после этого еще находятся люди, которые утверждают, будто женщины не сыграли в мировой истории никакой роли!.. Несмотря на реставрационные работы, можно было заметить ущерб, нанесенный аббатству во время Великой французской революции и в последующие сто пятьдесят лет, в течение которых здесь находилась тюрьма. Одри в который раз попыталась представить, как такое место могло быть тюрьмой, и не смогла. Здания аббатства были слишком уж величественными, слишком грандиозными, слишком красивыми… От стен веяло прохладой. Одри с матерью зашли в церковь — место упокоения пятнадцати представителей рода Плантагенетов, — и остановились перед скульптурными изображениями Элеоноры Аквитанской и ее супруга Генриха II Плантагенета — графа Анжуйского и короля Англии. Здесь же были захоронены и их останки, наверняка уже превратившиеся за несколько столетий в прах.

Затем Одри и Виолетта стали разглядывать картины в зале заседаний капитула. Одри всматривалась в лица людей, живших несколько веков назад, и приходила к выводу, что они практически ничем не отличаются от ее современников. А чего еще следовало ожидать? Ей то и дело приходили в голову мысли о том, что все, что ее сейчас окружает, — и пол, по которому она ступает, и стены, которые она разглядывает, и картины, и скульптуры… в общем, все, — было сделано руками таких же, как она, людей, живших, правда, совсем в другую эпоху. Теперь от них остался лишь прах. Одри стала размышлять о монахинях-сиделках монастыря Святого Бенедикта, ухаживавших за прокаженными и инвалидами, о больных, об условиях, существовавших в больницах в ту далекую пору. Ей даже начало казаться, что она слышит стоны больных. Или это были стоны узников? У Одри возникло ощущение, что дух тех, кто здесь когда-то жил, впитался в каждый камень, в каждый миллиметр стен, в каждую плиту пола.

Следы чьей-то жизни… Такой же, как и у нее, Одри, но прожитой в другую эпоху. Только в этом и заключалась разница.

— Поразительно… — почти шепотом сказала Одри. Звучание собственного голоса ее удивило: он показался ей голосом другого человека. — Я хочу сказать… Ты представляешь себе, какой была жизнь людей, которые находились здесь в далекие времена, — монахинь, больных, узников, тех, кто участвовал в строительстве аббатства? Я невольно задумываюсь об этом, когда нахожусь в зданиях с многовековой историей. Кажется, что они полны жизни, много видели и очень-очень много знают. В подобных местах мне лезут в голову такие вот мысли…

Одри вдруг показалось, что все, что она сейчас говорит, неуместно и ничтожно. Она осознала, что пустилась в подробные объяснения, в которых не было необходимости, как будто не могла лаконично изложить свои мысли. Кроме того, кому интересны ее мысли? Зачем она вообще обо всем этом сейчас говорила?

Тем не менее Виолетта поняла, что слова Одри — не просто взрыв эмоций, вызванный лицезрением древних сооружений. Видимо, у Одри так же, как и в Дувре, вдруг возникла необходимость почувствовать, что она находится в месте с богатой историей, из которой она могла бы для себя что-то почерпнуть. Однако переходить к главной теме их разговора было все еще рано. Пока рано.

Они обошли бо́льшую часть аббатства. Осмотрев в конце кухни в романском стиле, мать и дочь стали прогуливаться по саду. Лорд ждал их, сидя в джипе Одри. Она предусмотрительно слегка опустила стекла автомобиля, чтобы собаке было чем дышать, а еще она поставила на сиденье кастрюльку с водой. Хотя уже и начинало темнеть, было бы неплохо позволить бедному животному немного размять лапы и подышать свежим воздухом.

— Мы осмотрели здесь почти все. Раз уж мы гуляем по саду, может, выпустим Лорда из машины, пока он там не задохнулся? — спросила Виолетта.

— Да, ты права. Мы можем прогуливаться и вместе с ним.

— А еще мы могли бы подумать о том, где бы нам перекусить, — сказала Виолетта. — Меня уже начинает мучить голод. Когда закончим прогулку, можем поехать в Сомюр и посетить тамошний замок. А по дороге где-нибудь поедим.

Они уселись на газоне в одном из садов, окружающих замок Сомюр, и подкрепились бутербродами и фруктами, а еще выпили вина из бутылки, купленного по настоянию Одри. «Если, сидя под деревом на берегу Луары, ты не пьешь при этом вино, то… то все тогда как-то неправильно», — сказала она матери, так и не сумев придумать более вразумительного объяснения. Виолетта же на всякий случай тоже купила бутылку, но не вина, а минеральной воды, которую затем перелила в свой термос, чтобы вода оставалась холодной. Женщина была уверена, что минеральная вода — самое лучшее средство, чтобы освежиться после многочасовых хождений по замкам и аббатствам, однако все же ей приходилось признать, что если пьешь вино, сидя в тени дерева на берегу реки, то у него появляется уже совсем другой — гораздо более приятный — вкус. Впрочем, на свежем воздухе любой напиток — да и любая еда — становится вкуснее… Лорд, развалившись на траве и положив голову на передние лапы, дремал. Виолетта подумала, что идея дочери — усесться под деревом и выпить вина — была очень даже разумной.

— Мама… — Неожиданно раздавшийся голос Одри заставил Виолетту слегка вздрогнуть. — Ты, похоже, о чем-то глубоко задумалась, — сказала она шутливым тоном.

— Я подумала, что, предложив выпить вина, ты была абсолютно права. — Виолетта смотрела куда-то далеко-далеко, и на ее губах играла легкая улыбка. — А еще мне вспомнилась твоя тетя Дженни. Это местечко почему-то навеяло мне мысли о ней. Наверное, потому, что оно полно света и жизни, — так же, как была полна ими она.

Тетя Дженни… Когда она умерла, Одри едва исполнилось двенадцать лет. Тетя Дженни не раз водила ее по лондонским магазинам и роскошным ресторанам, открывая удивительный мир. «Женщина достойна этого, Одри, — говорила она. — Не забывай». Одри помнила тетю Дженни как красивейшую женщину, которой она очень восхищалась и которая даже сейчас казалась ей воплощением элегантности. Густая светлая — цвета освещенной летним солнцем пшеницы — шевелюра, золотистый цвет кожи и искрящиеся жизненной силой глаза… Тетя Дженни излучала свет и заразительное веселье везде, где бы ни находилась. Она принадлежала к числу людей, с которыми никогда не надоедает общаться и с которыми невольно хочется подружиться, потому что рядом с ними хорошо. Когда тетя Дженни с ее удивительно красивым лицом и чудесной фигурой заходила в помещение, сразу начинало казаться, что оно наполнилось солнечным светом. Все, чего она касалась, превращалось в нечто особенное. А еще она принадлежала к числу людей, внешность которых всегда кажется безупречной, даже если они одеты в потертые джинсы и ирландский свитер ручной вязки. Когда тетя Дженни была жива, все происходило как-то по-другому. Одри вдруг показалось, что она до сих пор так сильно по ней скучает, что испытывает от этого почти физическую боль.

— Какой несправедливой бывает иногда жизнь!

Виолетта пристально посмотрела на дочь. По Дженни, конечно же, скучали все, но для Одри тетя Дженни была еще и примером для подражания. Она была такой женщиной, какой мечтает стать любая из девочек. Однако, хотя Дженни и в самом деле была особенным человеком, Виолетта осознавала, что в детстве Одри идеализировала ее. Но чего еще можно ожидать от двенадцатилетней девочки?

Виолетта и Дженни познакомились в школе. Они стали подругами, и во время очередных каникул Виолетта провела несколько недель в доме родителей Дженни в Челтнеме. Отправляясь туда, она никак не ожидала увидеть огромный особняк в тюдоровском стиле и обширные сады, луга и рощи. Можно сказать, целое поместье, именуемое «Виллоу-Хаус». Она слышала раньше от Дженни, что ее дом называется «Виллоу-Хаус», то есть «Ивовый дом», и это название ассоциировалось в ее воображении со скромным деревянным строением. То, что увидела Виолетта, превзошло ее ожидания. В «Виллоу-Хаусе» был тогда и брат Дженни Сэмюель, студент университета, приехавший домой на каникулы вместе со своим однокурсником и неразлучным другом Арчи.

Сэмюель казался воплощением авантюризма, Арчи — благоразумия. Сэмюель олицетворял порывистость, Арчи — сдержанность. Сэмюель вел себя напористо, Арчи — тактично. Сэмюель генерировал идеи — свежие, кипучие, Арчи с терпением скульптора придавал им необходимую для их реализации форму. Противоположности уравновешивали и очень удачно дополняли друг друга. То же самое можно было сказать и о Дженни с Виолеттой. Найти общий язык и с Сэмюелем, и с Дженни было не так-то просто, однако противоположности стали притягиваться, и несколько лет спустя сложились две семейные пары. Виолетта навсегда запомнила выражение лица Арчи в тот момент, когда она и Дженни зашли в библиотеку «Виллоу-Хауса» в тот далекий июньский день. Только родственная душа была способна это заметить: внезапный блеск в глазах, легкая напряженность в выражении лица, едва уловимое изменение положения тела. Арчи с деланно-невозмутимым видом стал наблюдать за Дженни, которая — в знак приветствия — бросилась обнимать брата… Сэмюель всегда считал, что его младшая сестра хоть и сумасбродная, но зато невероятно красивая. Вот и все, что Сэмюель был способен увидеть в Дженни.

— Ты очень хорошо знала тетю Дженни.

— Да. — Виолетта на несколько секунд задумалась, а затем добавила: — Хотя я и сомневаюсь в том, что кто-то знал ее действительно хорошо.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что никто и ничто не бывает таким, каким кажется со стороны. Всех вводили в заблуждение красота Дженни, ее энергичность и обаяние, а еще то, какой она стала в последние годы перед смертью. Я все еще помню, как настойчиво она пыталась заставить себя быть такой, как раньше, несмотря на…

Виолетта не смогла закончить фразу. «Несмотря на свою болезнь», — подумала она, хотя и понимала, что трагедия Дженни заключалась не только в болезни. Виолетта много раз задавалась вопросом: не являются ли болезни следствием тяжелой душевной раны и возможно ли, что душевное состояние человека — в том числе его мировосприятие и образ жизни — способно «заразить» организм и заставить его работать в соответствии с этим душевным состоянием…

— Одри, мне кажется, нам следует осмотреть этот замок, — сказала Виолетта, поднимаясь с расстеленного на траве пледа. — Если мы сейчас хотя бы немного не разомнем ноги, я, наверное, превращусь в один из корней этого прекрасного дерева.

Одри почувствовала легкое разочарование: ее мать едва не разоткровенничалась, причем на тему, которая так интересовала Одри. Однако ей пришлось согласиться с тем, что они и в самом деле сидят уже слишком долго и им не помешает немного размяться. Одри с явной неохотой поднялась с пледа и вместе с матерью стала собирать разложенные на нем вещи.

— Итак, дорогой экскурсовод, — сказала девушка с торжественностью, на какую только была способна, — на что мы будем глазеть теперь?

— В этом замке вроде бы есть два музея: музей декоративного искусства и конный музей. — Виолетта бросила взгляд на дочь, чтобы убедиться, что та ее слушает, а затем продолжила: — А в городе имеется несколько достопримечательностей, в том числе площадь, вокруг которой стоят дома с деревянными балками, построенные в пятнадцатом веке.

Виолетта прекрасно знала, что упомянутые достопримечательности привлекут внимание дочери.

— Хорошо, как скажешь. С чего начнем?

11

Сэм работал руками и ногами в устойчивом и равномерном ритме. Плавать без остановки в течение получаса — это в последнее время было единственным, что могло помочь ему расслабиться. Плавание позволяло позабыть обо всем, и он уже не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг. Таким образом, плавание давало Сэму возможность побыть наедине с собой. Он всегда стремился приходить в бассейн в такое время, когда там мало народу, однако это удавалось далеко не всегда. Но вот сейчас бассейн почти пуст. Было уже довольно поздно, большинство вечерних посетителей ушли домой ужинать, и сейчас здесь находились лишь те, кто, как и Сэм, предпочитали посвятить остаток вечера любимому виду спорта. Раньше Сэм занимался еще и греблей на байдарках — то вместе с коллегами, то вместе с приятелями, — однако наибольшее удовольствие ему доставляло именно плавание.

Сегодня он плыл в более быстром, чем обычно, темпе, поворачивая голову направо и делая вдох после каждых двух гребков. Сэм раз за разом преодолевал длину бассейна и тут же, без остановки, устремлялся в обратном направлении, как будто пытался побить личный рекорд. Обычно он плавал совсем по-другому. Свой бойцовский дух и стремление побеждать он предпочитал проявлять на работе. Когда же Сэм приходил в бассейн, у него не было желания ни с кем соревноваться — он просто хотел поплавать в свое удовольствие. Однако сегодня он, похоже, пытался состязаться в бассейне с самим собой. Трудно придумать что-то более нелепое. Что, черт возьми, с ним происходит?

Сэм вдруг резко остановился прямо посреди дорожки и выпрямился, придав телу вертикальное положение и тем самым пустив вокруг себя круги. Черт побери! Даже и в бассейне ему не удалось избавиться от мучительных мыслей. Он взял слишком быстрый темп и не смог его выдержать. Он не преодолел еще и половины своей обычной дистанции, а уже чувствовал себя уставшим. Дыхание сбилось, а ноги сводило судорогой. Сэм перевернулся на спину и, доплыв до бортика, резкими движениями стащил с себя резиновую шапочку и очки. Постепенно ему удалось восстановить дыхание. Сэм уставился в одну точку, покусывая нижнюю губу… И вдруг он, упершись ладонями в край бортика, резким движением выскочил из воды и забрался на бортик. Затем взял со скамейки полотенце и направился в душ.

В ду́ше Сэм довольно долго стоял под напором горячей воды, чувствуя, как она растекается струйками по затылку и спине. Однако этого ему показалось мало, а потому он вышел из душа и направился в турецкую баню. Может, влажный пар поможет ему избавиться от мрачного настроения. По правде говоря, Сэм и сам толком не знал, что довело его до такого состояния. Хотя нет, знал: до такого состояния его довел образ жизни, который он вел последние годы. Однако в свое время он всеми силами стремился именно к такой жизни, и она была ему, в общем-то, по душе. Сложные дискуссии, нервное напряжение, различные ухищрения, дальновидные ходы, сокрытие одной информации и оглашение другой… Все это являлось частью его работы, и она ему нравилась, потому что позволяла вращаться в высшем свете, где ставки очень высоки и где никто не станет тратить время на малозначительные действия и пустопорожние разговоры.

Выигрываемые в суде дела обеспечивали престиж и деньги — а значит, власть над людьми. Политика адвокатского бюро, в котором работал Сэм, заключалась в том, чтобы ни в коем случае не браться за проигрышные дела, однако если уж там брались за то или иное дело, то ради победы не брезговали никакими средствами. Сэму очень нравилось действовать в жесткой наступательной манере, настойчиво стремясь к победе и используя ради ее достижения доступные ему законные ухищрения — ссылаясь на законы, толкуя их то так, то эдак, манипулируя ими… Именно это больше всего привлекало его в юриспруденции — возможность коренным образом изменить ситуацию при рассмотрении того или иного дела, причем сделать это вроде бы вполне легальными способами. Сэм и его коллеги, конечно же, не всегда выигрывали судебные процессы, но все же в большинстве случаев они либо выигрывали дело, либо достигали компромисса, устраивающего обе стороны, — пусть даже одна из них порой заслуживала быть приговоренной к пожизненным принудительным работам где-нибудь в Сибири. Впрочем, кто он, Сэм, такой, чтобы осуждать чьи-то поступки и действия? У каждого человека имеются свои причины для того, чтобы придерживаться определенных взглядов на жизнь и поступать в соответствии с этими взглядами. У каждого человека имеются свои веские мотивы.

Однако с некоторых пор у Сэма начались непонятные сбои в работе, и самое последнее из своих дел он довольно бездарно проиграл. Ну почему он не копнул глубже, почему не попытался узнать, а не скрывает ли от него клиент какую-нибудь существенную информацию? Он ведь смог бы тогда построить защиту в суде совсем иным образом. Ну и придурок же он! Хотя нет, «придурок» в данном случае не самое подходящее слово. «Простофиля» точнее. Он не сумел ни выиграть дела, ни хотя бы достичь какого-нибудь компромисса и тем самым защитить частную жизнь своего клиента. Сэм вчистую проиграл дело и обрек клиента на выполнение чрезмерно высоких требований, заявленных обвинением и одобренных судьей. Он, Сэм, повел себя как новичок! О чем он, черт возьми, думал?..

Сэм невольно напрягался каждый раз, когда вспоминал о том, как обвинение представило суду фотографии его клиента, наблюдающего за тем, как двое рослых мускулистых парней занимаются сексом с двумя несовершеннолетними девицами. Клиент обещал Сэму, что будет вести себя скромнее монашки, а затем вдруг выяснилось, что он развлекался лицезрением того, как растлевают несовершеннолетних. Хорошо еще, что он всего лишь смотрел на это, а не участвовал сам. Тем не менее, хоть Сэм и пытался казаться невозмутимым, он понимал, что данное обстоятельство станет козырным тузом для любого толкового юриста и тот легко сможет «завалить» его, Сэма, уже предвкушавшего свою победу. Спасти ситуацию было невозможно. Кроме того, назревал еще один судебный процесс — по обвинению в растлении несовершеннолетних. Сэм даже не смог добиться изменения формулировки. Закон был очень строг к подобным «шалостям» и предусматривал для всех соучастников уголовное наказание — не говоря уже о том, что такого рода истории очень активно потом муссировались в средствах массовой информации.

Сэм взялся за дело, которое оказалось безнадежным, и укоризненные взгляды коллег неоднократно ему об этом напоминали. Все они всегда были по горло завалены различными судебными делами, и зачастую довольно сложными, но почему-то именно он — один из всех — допустил такую грубую ошибку. У Сэма, конечно, не было возможности полностью контролировать своего клиента, однако было бы отнюдь не лишним заранее выяснить, а нет ли у него каких-нибудь специфических увлечений и интересов. Тогда бы он спланировал свои действия совсем по-другому, воспользовался бы сюжетом из популярного в этом сезоне спектакля. А если потребовалось бы, даже выставил своего клиента эдаким современным братом Лоренсом… Главная проблема заключалась в том, что фотографии были впервые показаны судье уже во время судебного заседания. Ну и клиент ему достался — какой-то идиот! Обычный развод превратился в разбирательство по поводу растления несовершеннолетних. В какие только ловушки не приходится попадать адвокатам! Сэм, не удержавшись, иронически улыбнулся.

Больше всего его раздражало то, что он не мог выбросить все это из головы, хотя бы ненадолго. Сэму казалось, что проблем у него становится все больше и больше. Так происходит всегда, когда изначально не предвидится абсолютно никаких затруднений. Когда думаешь, что дело практически выиграно, борьба вдруг разгорается с новой силой, причем, как правило, удар тебе наносят оттуда, откуда меньше всего его ожидаешь. Сейчас вот, например, чем больше он думал о том, что его мать и сестра отправились в туристическую поездку во Францию, тем менее правдоподобным ему это казалось. После смерти отца мать выглядела такой несчастной, подавленной и беспомощной, что Сэм подумал, что она в скором времени отправится вслед за своим усопшим супругом. Он тогда никак не мог предвидеть, что его старушка мать проявит такую прыть. Он не поленился подыскать ей тихий городок, в котором жили главным образом такие же, как и она, пенсионеры, чтобы она провела среди них, постепенно угасая, последние годы своей жизни. Чего Сэм не учел — так это того, что жизнь в подобных городках иногда бьет ключом и что для пенсионеров там могут найтись занятия на любой вкус. Его мать, похоже, записалась на все курсы и во все кружки и общества, о которых только смогла узнать. И стала жить на полную катушку! Наверное, разумнее было бы отправить ее в дом престарелых: там она уж точно быстро бы пала духом и начала терять силы и интерес к жизни. И как ему только пришло в голову предоставить ей независимость? Вместо ответа напрашивался еще один вопрос: а разве раньше он мог себе представить, что старушка очень быстро придет в себя и снова почувствует вкус к жизни?

Все, над чем Сэм так напряженно трудился, теперь рушилось прямо на глазах. Выдача разрешений на проведение работ по перестройке дома все время откладывалась, а еще к этой реконструкции предъявлялись все новые и новые требования. Получалось, что намного проще построить дом «с нуля», чем реконструировать уже существующее здание. Сэм и его коллеги до сих пор не смогли привлечь денежные средства, позволяющие приобрести землю и все остальное, да и оформление необходимых для этого документов все время затягивалось. Сэм должным образом дал ход завещанию своего отца и вроде бы вполне однозначно все в нем истолковал, однако затем вдруг во многих пунктах стали всплывать нюансы, которые привели к затягиванию его исполнения — в результате чего откладывалась и покупка земли, и работы по перестройке дома, и создание нового клуба. Да и вообще все усложнялось. А тут вдобавок ко всему Сэм проиграл несложное на первый взгляд дело о разводе, которое, если бы удалось добиться заключения мирового соглашения, принесло бы ему, исходя из договоренностей, заключенных с клиентом в самом начале, немалые деньги.

Черт бы всех побрал! Что ему сейчас нужно — так это изощренный восточный массаж. К черту Алисон и детей! Он скажет, что ему опять пришлось задержаться на работе. Но ведь Алисон знает, что сегодня у него судебное заседание и именно на этом заседании должны огласить решение суда. Ну и что, что она об этом знает? Наплевать! Он ведь все еще обеспечивает ей возможность жить на широкую ногу, а потому никаких проявлений недовольства с ее стороны не потерпит. Дом, в котором они живут, шикарный автомобиль, за рулем которого он ездит каждый день, престижная школа, в которой учатся их дети, участие в различных развлекательных мероприятиях, отпуск, который можно взять в любое время года, многочисленные дорогостоящие покупки — все это имелось у них благодаря его работе, а значит, он заслуживает того, чтобы потратить немного времени на самого себя, не давая каких-либо объяснений. За вольготную жизнь, которую вела Алисон, нужно платить, и он собирался взыскать с нее эту плату.

— За оказанные услуги… И за неоказанные тоже.

12

Как Одри ни хотелось убедить себя в обратном, она вынуждена была признать, что этот замок — одно из самых красивых и впечатляющих сооружений в долине реки Луары. Это был как раз тот замок, который она выбрала, сидя в своем кабинете в Лондоне, для проведения выставки работ художников-прерафаэлитов. Поскольку Одри пыталась оттянуть момент приезда в этот замок, они с матерью сначала посетили замок Амбуаз и впечатляющий Туринский собор, а также побродили по старинному городу, поедая на ходу мороженое. Однако сегодня не оставалось ничего другого, кроме как отправиться в Шенонсо — замок в стиле Ренессанс, с галереей, построенной на мосту через реку Шер. В этом замке когда-то жили Диана де Пуатье, Екатерина Медичи и Луиза Лотарингская (на ее комнату, стены и мебель которой были затянуты черными драпировками в знак траура по умершему супругу Луизы, Генриху III, Виолетта и Одри не преминули взглянуть).

Луиза Лотарингская превратила свою жизнь в траур из-за утраченной любви… Действительно ли она это сделала? Действительно ли Луиза Лотарингская была так сильно влюблена в своего супруга, что после его смерти решила всю оставшуюся жизнь пребывать в трауре? Если учесть, что освещение в те времена было не ахти каким, то легко себе представить, какой мрачной казалась эта комната в пасмурные зимние дни. Луиза Лотарингская пыталась запечатлеть свою боль на стенах: монограммы, слезы, капли крови, черепа и терновые венцы, напоминающие о страданиях Христа, — все это было нарисовано белой краской на черных деревянных панелях и на драпировках. И сама она, наверное, выглядела очень печально в своем белом одеянии — символизирующем траур у особ королевской крови — в этой комнате с черным потолком и черными стенами. Был ли ее поступок проявлением истинной боли или же это лишь женское тщеславие и кокетство? Как много могли бы рассказать стены и камни, если бы они умели говорить!.. Сколько тайн мы скрываем в уединенной комнате, когда нас никто не видит и когда нам не остается ничего другого, кроме как быть собой! Сколько мифов развеялось бы, если бы мы могли подглядеть через какое-нибудь отверстие за частной жизнью других людей!

Было бы наивно думать, что Луиза Лотарингская только то и делала, что мучилась и страдала. Любой человек время от времени оказывается в полном одиночестве в какой-нибудь комнате и становится тем, кем он является на самом деле, без масок, без дорогих или дешевых костюмов, без изощренных или простеньких украшений, без титулов, без званий, в изоляции от других людей, которые судят и навешивают ярлыки… В жизни случаются такие моменты, когда человек становится самим собой. Самим собой — и больше никем и ничем.

Время от времени в голову Одри вдруг ни с того ни с сего приходили подобные мысли. Кто она теперь? Она уволилась с работы, у нее пошла прахом личная жизнь, и ничего из того, что она планировала, в обозримом будущем теперь даже не просматривалось. Что стало с прежней Одри? Где она сейчас находится и что собой представляет? Сможет ли она пережить то, что с ней случилось?

Одри попыталась отогнать грустные мысли.

— Давай уйдем отсюда. Этот альков действует на меня угнетающе, — сказала она матери и направилась к выходу.

Виолетта с любопытством посмотрела на дочь и пошла вслед за ней.

— Пойдем в Большую галерею, — сказала Одри матери, когда они уже вышли в коридор. — После такого мрачного, давящего на психику помещения мне нужно немного свежего воздуха.

— Ты права, — сказала Виолетта. — Комната Луизы Лотарингской такая же мрачная, как испытанная ею боль… Впрочем, и так называемый «зеленый кабинет» Екатерины Медичи не вызывает у меня особой зависти, хотя и следует признать, что из него открывается восхитительный вид на реку. Она, в общем-то, выбрала себе неплохое место для работы.

Они вошли в Большую галерею. Солнечные лучи, попадающие сюда через открытые громадные окна, освещали бывший танцевальный зал, пол в котором был выложен плитами в виде скошенных шахматных клеток. Одри вдруг охватило бешенство из-за того, что она не смогла посмотреть подготовленную ею выставку и что результаты ее напряженной работы были присвоены другим человеком.

— В прошлом году я организовывала в этой галерее выставку работ художников-прерафаэлитов…

Виолетта молчала, позволяя дочери выговориться. Одри — шутливым тоном, который, однако, не скрывал охватившего ее негодования, — продолжала:

— Мне дали четыре дня, чтобы выбрать подходящее для выставки место, но этих четырех дней мне не хватило. Когда я вернулась в Лондон, то уселась в своем кабинете, взяла в руки путеводитель и путевые заметки и еще раз перебрала в памяти те места, которые посетила, и те, которые мне посетить не удалось. Вот тогда-то я и прониклась любовью к этой романтической долине. А еще мне захотелось побывать тут вместе с Джоном…

Одри замолчала, пытаясь понять, какое действие произвели на нее саму эти слова, которых она еще никогда не произносила вслух. Она тут же осознала, что не так уж и трудно примириться с тем, что она и Джон уже никогда не будут вместе. У нее возникло ощущение, как будто с ее плеч начал сваливаться груз, от которого она изнемогала и задыхалась.

— Теперь же мне кажется, что на Джона подобные места не произвели бы абсолютно никакого впечатления. Тем не менее я считаю эту долину удивительной. Да, я считаю ее удивительной, хотя свое путешествие сюда я представляла совсем другим.

Произнося эти слова, Одри смотрела по сторонам, как будто ей хотелось охватить взглядом все, что находилось вокруг нее, и слиться с этой прекрасной местностью. Она так много раз видела ее в своем воображении, она так много раз мысленно посещала эти места (представляя себе, как она при этом радостно улыбается, как держит Джона за руку, сияя от счастья), что приезд сюда казался ей возвращением в хорошо знакомые и обожаемые ею места.

Мечты, мечты. Они с Джоном почти никогда не держались за руки… Чем она, Одри, занималась? Налаживала желанные для нее отношения с Джоном в своем воображении? Слеп тот, кто не хочет видеть, и она, Одри, была слепа.

— Мама, я… — Она запнулась. — Я еще не поблагодарила тебя… Я уже давно так не наслаждалась.

Виолетта взяла дочь за руку, а другой рукой обхватила за талию, заключая в объятия.

— Спасибо тебе, — сказала она, улыбаясь. — Летом в Бартон-он-де-Уотере, конечно, хорошо, но здесь — еще лучше. — Мать и дочь, медленно идя по галерее, посмотрели Друг Другу в глаза и улыбнулись. — Значит, у тебя украли твою выставку, да?

— Украли — не то слово. Я, можно сказать, сделала черную работу, и за это мне обещали дать карамельку. Однако в самый последний момент карамельку дали не мне, а другому. А я ведь уже собиралась покупать билет на самолет, который доставил бы меня сюда. Вот и все, что произошло» — ответила Одри шутливым тоном.

— Ну, если это все, что произошло, то произошло не так уж и много, — усмехнулась Виолетта. — А вот местечко ты выбрала и в самом деле замечательное. Могу представить себе дам, которых рисовали на своих картинах прерафаэлиты, — с длинными волнистыми волосами, в легких, из тонкой материи или же, наоборот, тяжелых, парчовых одеждах, с бледными лицами и тоскливым выражением глаз. А для картины «Офелия» пришелся бы весьма кстати звук журчащей под галереей речной воды[6]. — Виолетта вдруг и в самом деле поверила в то, что место для выставки ее дочь выбрала весьма и весьма удачное. — Да, я убеждена, что это отличное место для выставки. Самое что ни на есть подходящее. Ничего лучшего и не сыщешь.

Одри, улыбнувшись, с благодарностью посмотрела на мать, восхвалявшую ее выбор.

— То же самое подумала и я… после целой недели поисков, — сказала она, чувствуя, что не может сдержать улыбку. — Знаешь, мама, мне кажется, что тебе будет приятно взглянуть на близлежащие сады.

— Да, я в этом уверена. — Виолетта подошла к одному из открытых громадных окон. — Но пока что я хочу полюбоваться видом на реку и почувствовать себя Дианой де Пуатье, которая решила отдохнуть.

13

— Извините, миссис Сеймур, — вежливо сказал продавец, — но ваша карточка не срабатывает. Наверное, что-то случилось с магнитной лентой…

Алисон с трудом верила своим ушам, а продавец продолжал объяснения:

— Иногда такое происходит из-за того, что рядом с карточкой лежал мобильный телефон…

Алисон не знала, что сказать в ответ. Заметив ее растерянность, продавец решил помочь ей выпутаться из неловкой ситуации:

— Но как бы там ни было, мы можем придержать эти вещи для вас до завтра — если, конечно, вы не передумали их покупать.

Алисон казались невыносимыми натянутая улыбка и сочувственный тон продавца. Должно быть, произошло какое-то недоразумение. А что же еще? Наверное, продавец прав и проблема заключается всего лишь в магнитной ленте. А Алисон еще как назло оставила чековую книжку дома. Эти дурацкие пластиковые карточки могут дать сбой в самый неподходящий момент, заставляя своего хозяина натерпеться при этом немало стыда. Кто бы мог подумать, что ей доведется выслушивать подобные слова от продавца!.. А еще ей придется топать в банк, требовать объяснений относительно того, что же произошло с ее карточкой. Если там ей ничего не объяснят, то она просто позвонит в магазин и попросит аннулировать сделанные покупки. Разве у них раньше не бывало подобных случаев? Алисон вся задрожала от негодования, а затем — решительным шагом, с высоко поднятым подбородком вышла из магазина и направилась в ближайшее отделение банка.

Полчаса спустя уже совсем другая Алисон — с поникшей головой и мрачным выражением лица — вышла через вращающуюся дверь банка на освещенную жарким июльским солнцем лондонскую улицу. Женщина лихорадочно обдумывала полученную только что информацию и свои последующие действия. Как ей поступить? Устроить Сэму сцену? Безусловно, необходимо высказать ему то, что она по данному поводу думает. Вот ведь негодяй! И как он только посмел?! Она сгорала от стыда, стоя перед продавцом, причем на глазах у… на глазах у тех, кто находился в магазине (и не важно, кто это был). Наверняка кто-то из них заметил, в какой ситуации она оказалась и как ей пришлось вернуть продавцу костюм от Армани, уже завернутый в хрустящую шелковистую бумагу и аккуратно уложенный в картонную коробку.

Нужно тщательно обдумать, каким будет ее следующий шаг. Нужно действовать очень и очень осторожно. Алисон решила позвонить мужу на работу.

На другом конце линии раздался гнусавый голос:

— Адвокатское бюро «Салливан, Кроуфорд и Лонингем». Чем могу вам помочь?

— Я хотела бы поговорить с мистером Сеймуром.

Вступать в более подробные разговоры с секретаршей Алисон не собиралась.

— Мистер Сеймур на совещании. А кто его спрашивает?

Последовало несколько секунд напряженного молчания, прежде чем Алисон наконец ответила:

— Я миссис Сеймур. Его супруга.

— Одну минутку.

Алисон пришлось ждать довольно долго, прежде чем она услышала на другом конце линии голос своего мужа.

— Кто это? — нетерпеливым тоном спросил Сэм.

«Культурные люди так не отвечают», — невольно подумала Алисон.

— Сэм, дорогой…

— Черт побери, Алисон! Что тебе нужно? Мне необходимо быть на совещании! — сердито выпалил он.

Разговор начинался как-то нехорошо. Алисон, однако, решила держать себя в руках. Слишком многое сейчас было поставлено на кон.

— Я в Лондоне, и мне пришла в голову мысль: тебе, наверное, приятно будет пообедать со мной. Если, конечно, у тебя есть такая возможность.

На несколько секунд воцарилось неловкое молчание, а затем с другого конца линии снова донесся голос Сэма:

— Я позвоню тебе на мобильный. Сейчас я пока не могу тебе ничего сказать.

Ну, хоть что-то. По крайней мере, он не ответил ей категорическим отказом.

Однако Сэм так и не позвонил. Уже ближе к вечеру Алисон села на станции Чаринг-Кросс на поезд и поехала домой. Придется ей поговорить с мужем как-нибудь потом.

Где-то уже за полночь Алисон услышала, как тихонько затарахтел моторчик, открывающий автоматические въездные ворота, и как затем зашуршал под автомобильными шинами гравий: Сэм приехал домой. Алисон, лежа в кровати на многочисленных подушках и подушечках и держа в руках книгу, стала внимательно прислушиваться к шагам мужа, уже вошедшего в дом. Вот он поднимается по ступенькам нетвердой походкой. Опять, видимо, пьяный. А чего еще от него можно ожидать?.. Открыв дверь спальни, Сэм пробормотал заплетающимся языком:

— Что? Мисс Красная Шапочка еще не спит? — Прислонившись к дверному косяку, он старался оставаться невозмутимым, но не сдержался и захохотал. Узел его галстука был ослаблен, а края рубашки вылезли из-за пояса. — Книгу-то ты держишь вверх ногами! — И Сэм снова захохотал, а затем закашлялся.

Алисон уже привыкла к подобным сценам и, более того, предвидела, что и сегодня появление мужа будет именно таким. У нее мелькнула мысль, что сейчас, пожалуй, не самый лучший момент для того, чтобы начинать разговор по поводу карточки. Однако в другом виде Сэм в рабочие дни практически не приходил, а в субботу и воскресенье их разговору могли помешать дети. Поэтому Алисон решила, что данный момент не хуже и не лучше любого другого.

— Ты в последнее время работаешь допоздна. Ты выглядишь усталым, — сказала она, подумав, что подобные разговоры следует начинать очень и очень вежливо. — Мне нужно, чтобы ты мне кое-что объяснил…

— Мне сейчас не до объяснений. Давай перенесем все объяснения на другой день, — проворчал Сэм, стаскивая с себя туфли, и вошел, шатаясь, в спальню.

— Сегодня мне в магазине сказали, что моя карточка не срабатывает. Пришлось вернуть купленный костюм и натерпеться при этом стыда.

Алисон старалась говорить не с упреком, а так, как будто она рассказывает о происшедшем с ней забавном случае.

— Бедняжка! — Сэм ехидно ухмыльнулся. — Мисс Красная Шапочка осталась без нарядов.

Разговаривая с женой, Сэм стаскивал с себя одежду и бросал ее куда попало.

Алисон, проигнорировав его последнюю реплику, продолжала:

— Я зашла в банк, чтобы выяснить, в чем дело, и…

— И тебе сказали, что твой муж ограничил размер суммы, которую ты можешь израсходовать со своей карточки за один день. Ну и что? Пятьсот фунтов в день тебе мало?

Тон Сэма постепенно становился раздраженным.

— Говори потише, ты разбудишь детей!

— К черту де… — Сэм с трудом заставил себя сдержаться, а затем — сердитым тоном — процедил сквозь зубы: — Может, ты объяснишь мне, на что ты умудряешься тратить тысячу двести фунтов в день?

Алисон почувствовала, что ей нужно направить разговор в другое русло, причем как можно скорее.

— Возможно, ты и прав…

— Возможно? — перебил ее Сэм.

— Сэм, солнышко, я обещаю тебе, что это больше не повторится. — Алисон пыталась взять ситуацию под контроль. Надо бы, конечно, скорчить недовольную мину, но ей не хотелось перегибать палку. — Иди сюда, я сделаю тебе массаж, а то ты выглядишь таким уставшим…

Сэм засмеялся и тяжело плюхнулся на кровать.

— Я не просто уставший, — пробормотал он, прижимаясь щекой к простыням. — Я еще и вдрызг пьяный.

Алисон и сама видела, что он пьян. Тоже новость! А когда он приходил домой трезвый? Алисон с тайным злорадством подумала, что ее муж катится вниз по наклонной плоскости навстречу своему краху. Сама она была женщиной холодной и бесстрастной и считала подобное — пагубное по отношению к самому себе — поведение проявлением слабости, — слабости мужчины, которому, чтобы ненадолго расслабиться и позабыть о своих проблемах, необходимо напиться. Алисон не могла испытывать к мужу ничего, кроме презрения. Интересно, а что заставляло Сэма доводить себя до такого состояния? Что вынуждало его вдаваться в крайности?.. Брезгливо поморщившись, Алисон начала ритмично массировать потные плечи супруга. Несколько минут спустя он захрапел. Алисон стянула с него брюки и небрежно прикрыла мужа одеялом. Затем она пошла в гостиную. Чего она не переносила — так это запаха кабака.

14

Одри и Виолетта стояли, опершись на перила, на парадной лестнице, построенной в эпоху Франциска I, и молча любовались замком Блуа. В его стенах когда-то плелись интриги. В результате одной из них по приказу Генриха III был убит герцог де Гиз, возглавлявший Католическую лигу. Одри и Виолетта уже осмотрели помещения замка и теперь, отдыхая, разглядывали его снаружи. Солнце в это время дня — почти полдень — светило вовсю, и каждый ощущал, что ему жарко и что время от времени дует — отнюдь не прохладный — ветерок.

— Я помню, как тетя Дженни возила меня в Лондон, — сказала Одри, глядя в сторону капеллы Святого Кале. — Мы все утро ходили по магазинам, а затем она вела меня в какой-нибудь шикарный ресторан, где официанты всегда одеты безупречно и обслуживают тебя так, как будто в этом заключается смысл всей их жизни. После обеда мы шли в музей или в какое-нибудь другое интересное место. Помню, как мы ходили в музей Виктории и Альберта и смотрели там на одежды прошлых веков. Меня очаровали платья восемнадцатого века — с множеством бантов, кружев и оборок.

— Ты всегда была любимицей тети, — ответила, улыбнувшись, Виолетта. — Она тебя обожала. Я уверена, что, когда ты окончила университет и устроилась на работу в галерею Тейт, она радовалась бы за тебя больше всех. Дженни ведь и сама хотела учиться в университете, но ей не позволили.

— Кто не позволил? — удивленно спросила Одри.

— Твой дедушка.

— Дедушка Теобальд?

Одри не поверила своим ушам.

— Да. Знаешь, мне было как-то грустно и неловко из-за того, что он относится к тебе как к любимой игрушке, а вот собственную дочь ценит не очень-то высоко.

— Дедушка не любил тетю Дженни?

— Я всего лишь сказала, что он не очень высоко ее ценил. Это не одно и то же.

— Я об этом ничего не знала, — печально сказала Одри, почему-то чувствуя себя виноватой.

— А ты и не могла этого знать. Когда твоя тетя умерла, ты была двенадцатилетним ребенком. Ты делала то, что тебе и надлежало делать, — играла во взрослую женщину, напяливая на себя одежду тети и матери.

— Да, — кивнула, улыбнувшись, Одри. — Я помню, что мне очень нравились туфли на высоких каблуках, шляпы, перчатки и дамские сумочки. Они казались мне просто верхом изысканности.

— Ну, ты всегда была немного не от мира сего, — сказала с меланхолической улыбкой Виолетта. — Мне помнится, что ты вырезала из журналов фотографии Одри Хепберн, Жаклин Кеннеди и Грейс Келли, одетых Олегом Кассини или Эдит Хэд. У тебя до сих пор глаза вылазят из орбит, когда ты смотришь фильмы с их участием, и не думай, что я об этом не знаю.

Одри, слегка устыдившись, потупила взгляд. Окружающие иногда замечают за нами гораздо больше, чем замечаем за собой мы сами. Впрочем, со стороны, как известно, виднее…

— Ты сказала, что дедушка не позволил моей тете поступить в университет. Я не знала, что ей хотелось там учиться.

— Дженни всегда была для всех секретом, — коротко ответила Виолетта.

— Ты, наверное, хотела сказать «загадкой», — поправила ее Одри.

— Нет. Я хотела сказать то, что сказала.

Одри молчала, надеясь, что мать все объяснит.

— Твоя тетя всегда вела двойную жизнь — жизнь, в которой она выглядела счастливой, и настоящую жизнь.

— Ты хочешь сказать, что тетя Дженни на самом деле была несчастна? — спросила — одновременно и с удивлением, и с возмущением — Одри. — Но она же всегда улыбалась! Она всегда находила для каждого ласковое слово, всегда была полна жизненных сил и радости…

— А еще неизбывной грусти, — перебила дочь Виолетта. — Дженни стремилась завоевать уважение отца — человека, которого она обожала и даже боготворила, но ей это не удавалось… Она очень сильно переживала по этому поводу, однако старалась не подавать виду и быть такой, какой ей и полагалось быть, — веселой и очаровательной девушкой. Не более того.

Одри не знала, что и сказать. Она всегда восхищалась тетей, хотя и помнила о ней не так уж много. Она даже не знала о желании тети пойти учиться в университет. Одри считала, что учеба в университете стала возможной лишь для девушек последующих поколений. Девушки поколения ее матери не учились в университете и нигде не работали, а если даже и работали, то секретаршами или медсестрами, да и то совсем недолго — пока не выйдут замуж и не нарожают детей. Среди девушек поколения Виолетты лишь очень немногим довелось учиться в университете. В те времена девушки и женщины работали только в случае крайней необходимости, и смотрели на них за это косо. Главным в жизни женщины считался семейный очаг и дети — вот и все, что ей было нужно, чтобы считать, что ее жизнь удалась. По крайней мере, именно в таком духе девочек воспитывали с самого раннего детства. Одри, однако, никогда не верила в то, что подобный образ жизни может быть привлекательным для большинства женщин, тем более для таких, какой была ее тетя Дженни — королева красоты, всегда находившаяся в центре внимания на любом увеселительном мероприятии. Женщина, занимающаяся лишь семейным очагом и детьми, — такой образ никак не вязался с тем образом, который остался в памяти Одри.

А Виолетта продолжала рассказывать:

— Твой дедушка уделял все свое внимание твоему отцу — своему первенцу, и возлагал на него большие надежды. Сэмюель разделял взгляды отца на передаваемую по наследству от отца к сыну землю, фамильный дом, семейную гордость и традиции — в общем, на все эти мужские заморочки.

— Да, я знаю, что ты имеешь в виду.

— А вот Дженни была для него всего лишь пышноволосой вертихвосткой, которую — от греха подальше — нужно было как можно быстрее выдать замуж. Единственная надежда, которую возлагал на нее отец, — это чтобы она вышла замуж до того, как успеет опозорить своих родителей. Дженни же испытывала к отцу такое огромное уважение, что ревностно исполняла все, что он от нее требовал. Она по своей природе была веселой, любила развлечения, умела кружить головы парням и кокетничала с ними, но исключительно в рамках приличия. Я уверена, что сердца, которые разбила твоя тетя, она разбила, сама того не желая. Она была такой красивой! — Взгляд Виолетты стал мечтательным, как будто ей припомнился счастливый период ее жизни. — Дженни была похожа на киноактрису, но только на киноактрису моего времени, а не на нынешних кинодив, которые зачастую выглядят прямо-таки убого…

Сделав небольшую паузу, Виолетта продолжала:

— Лишь немногие знали о том, как она любила читать и как ей хотелось поступить в университет, чтобы заняться изучением английской литературы… Дженни глотала книгу за книгой с такой ненасытностью, как будто они были для нее источником жизненной силы. Иногда она часами сидела в библиотеке, читая и перечитывая все, что попадало ей в руки. У Дженни была тетрадь, в которую она заносила понравившиеся ей стихи и изречения. Подобное поведение никак не вязалось с образом веселой и взбалмошной девушки. Твой дедушка относился к ней довольно пренебрежительно, а еще он был всецело занят Сэмюелем и, видимо, поэтому не оставлял Дженни ни единого шанса добиться его внимания и уважения. Дженни была хотя и очень красивой и веселой, но отнюдь не легкомысленной. У нее был богатый внутренний мир, и она нуждалась в том, чтобы продемонстрировать его окружающим, но ей так никогда и не представилась возможность сделать это.

Одри с удивлением слушала рассказ матери. Ей не верилось, что ее дедушка, которого она обожала в детстве и который всегда ее баловал, мог так плохо относиться к собственной дочери. Кроме того, ей — эмансипированной женщине — не верилось, что какой-либо женщине могут отказать в возможности получать образование, самой строить свое будущее, самой формировать свою личность и беспрепятственно развивать в себе те или иные навыки и умения.

— Дженни вела дневник и делала множество различных записей, которые потом почти всегда сжигала, — продолжала рассказывать Виолетта. — У Арчи, возможно, сохранились некоторые из ее записей, хотя я в этом и не уверена. Я никогда их не читала. Это был секрет Дженни. Она, правда, знала, что мне об этом известно, но мы с ней никогда друг другу ничего по этому поводу не говорили. Ни она, ни я. Помню, как она часами сидела в библиотеке и взапой читала все, что там имелось, — от классиков до современных авторов, в том числе и зарубежных… Когда Дженни прочла в школьной библиотеке абсолютно все, что там было, она записалась в муниципальную библиотеку и во время каникул постоянно что-то читала, читала, читала… На людях она была такой, какой все ее считали, — сногсшибательно красивой и источающей обаяние везде, где бы она ни появилась. И лишь только находясь в одиночестве, когда ее никто не видел, она была собой. В конце концов Дженни стала такой, какой ее привыкли видеть другие. Мне кажется, что она слишком сильно обожала отца и слишком мало любила себя. Это ее и убило.

Последняя фраза матери ошеломила Одри.

— Что ты хочешь этим сказать? Тетя Дженни умерла от болезни!

Виолетта вздохнула, а затем продолжила таким голосом, как будто произносимые ею слова ложились на ее душу тяжким грузом.

— Да, она и в самом деле была тяжело больна. Однако умерла она раньше, чем болезнь успела ее прикончить. Дженни решила, что сама прикончит вместе с собой свою болезнь.

Виолетта немного помолчала, а затем, напрягаясь, попыталась облечь свои воспоминания в слова:

— В тот майский день Арчи и Сэмюель просидели в кабинете допоздна: готовились к судебному заседанию, победа на котором принесла бы им славу и престиж — хотя последнего им и так уже было не занимать. Ну, ты же знаешь, каким был твой отец.

Одри в ответ ограничилась кривой ухмылкой: она уже лихорадочно пыталась предугадать, что же произошло потом.

— Так вот, в тот день Дженни приготовила одну из своих любимых ароматических ванн, включила музыку, открыла бутылку хереса, выпила ее до дна и… и, сидя в ванне, вскрыла себе вены. Арчи обнаружил ее несколько часов спустя — всю в крови. Это стало страшным ударом для всех нас. Ты тогда была еще слишком маленькой, чтобы что-то понять, и тебе сказали, что тетя Дженни умерла от болезни. Потом ты не хотела об этом разговаривать. Мы все были шокированы. Со смертью Дженни из «Виллоу-Хауса» исчез свет, и он не возвращался туда больше никогда.

Наступило молчание. Одри пыталась осмыслить то, что она только что услышала от матери, а Виолетта — отогнать от себя призраков, явившихся к ней из прошлого. Они с некоторых пор преследовали ее довольно часто. Полностью избавиться от них, конечно, было невозможно, и Виолетта это знала.

Наконец Одри первой нарушила молчание:

— Я понимаю, почему ты не хотела рассказывать мне об этом тогда, но… но ведь прошло уже так много времени и… и я уже давным-давно достаточно взрослая для того, чтобы все правильно понять, а ты мне…

— Я тебе уже говорила, что потом ты не хотела об этом разговаривать… Слово «самоубийство» в «Виллоу-Хаусе» никогда не произносилось. Арчи в тот вечер тихонько позвал Сэмюеля и сказал ему, что Дженни лежит мертвая в ванне. Сэмюель поднялся с постели и пошел с ним в комнату Арчи и Дженни. Чуть позже проснулась я. Увидев, что твоего отца нет рядом, пошла посмотреть, куда же это он подевался. Я заметила, что из-за чуть-чуть приоткрытой двери комнаты твоих дяди и тети падает свет, и заглянула туда. Я успела разглядеть лишь волосы Дженни, свисавшие с края ванны. Как только Сэмюель заметил меня, он тут же аккуратно вытеснил меня из комнаты в коридор и захлопнул дверь. Твой отец взял все хлопоты на себя. Он позаботился и о том, чтобы о случившемся не узнал никто из посторонних, и чтобы не поползли слухи. Когда твою тетушку унесли, пробку из ванны вытащила я… Я никогда не смогу этого забыть. Такая незаурядная женщина — и умерла подобным образом… — Виолетте пришлось на некоторое время замолчать: ей на глаза навернулись слезы, а к горлу подступил ком. — Твоя тетя была загадкой для всех, в том числе и для меня, хотя я, как мне кажется, изучила ее довольно хорошо. Мне неизвестно, насколько хорошо ее изучил Арчи, и вряд ли мы об этом когда-нибудь узнаем. Возможно, у него сохранились какие-то отдельные ее записи или часть дневника. Мы все воспринимали Дженни такой, какой она казалась со стороны, а вот какой она была на самом деле — этого мы так и не поняли.

— Но тебе-то было известно, что она совсем не такая, какой кажется, что у нее имелось много других качеств… что она что-то писала, что у нее были разносторонние интересы…

Одри не знала, как утешить мать.

— Да, но я тогда была еще слишком молодой и неопытной. Мне не хотелось совать нос в дела Дженни, а она, хоть и знала, что я ее… что мне кое-что известно о тех чертах ее личности, которых никто не замечал, никогда не говорила со мной об этом и не стремилась выяснить, что же именно мне о ней известно. Я решила оставить все как есть. Мне кажется, что для Дженни такие моменты были возможностью побыть наедине с собой и она не хотела ими ни с кем делиться. Это были ее моменты, только ее. Этот мирок она создала для себя, чтобы не сойти с ума. Это была ее форма обретения самой себя. У меня не было никакого права нарушать ее уединение, вторгаться в священный храм, совать нос в чужую тайну. Ей самой следовало раскрыть свое настоящее «я» перед другими людьми, но она почему-то не захотела этого сделать. Возможно, Дженни боялась, что у нее отнимут то единственное, что она считала по-настоящему своим… Не знаю. А может, больше всего на свете она страшилась насмешек отца. Думаю, она очень сильно боялась его разочаровать.

Одри слушала мать и терялась в догадках, как же ей сейчас следует поступить — то ли просто молча слушать, то ли расспрашивать Виолетту о том, что ей довелось пережить. Одри чувствовала, что их с матерью сейчас связывают дружеские отношения, объединившие не только двух женщин, но и вообще двух людей, у каждого из которых есть какая-то своя, никому не понятная жизнь, есть свои слабости и сомнения, рассказывать о которых не очень-то хочется. А еще Одри осознавала, что от тех чувств, которые она сейчас испытывала, не может быть никакой пользы, потому что ничего изменить уже нельзя, однако она вся кипела от негодования из-за того, что в свое время не было сказано то, что следовало бы сказать, и не было сделано то, что следовало бы сделать. Она как будто посмотрела пьесу, герои которой казались поначалу положительными и порядочными, пока вдруг о них не стало известно кое-что такое, что они о себе тщательно скрывали. Эта пьеса была уже написана и сыграна, и изменить ее сюжет не представлялось возможным.

— Прошло так много времени, а я все еще… — Виолетта с трудом подыскивала слова. — А я никак не могу избавиться от ощущения, что все мы в той или иной степени виноваты в смерти Дженни. Ей никто не оказывал моральной поддержки. Думаю, нам всем нужен был луч солнца, который всегда появлялся, как только она входила в комнату. Я никак не могу найти объяснения, почему я никогда не заговаривала с Дженни о том, чего она хочет и к чему она в жизни стремится, и почему я не поддерживала ее в стремлении завоевать уважение отца. Иногда мне кажется, что я не делала этого исключительно из эгоизма, потому что боялась ее потерять. Мне казалось, что все и так сложилось как нельзя лучше: я вышла замуж за Сэмюеля, а она — за Арчи. А еще мне казалось, что если бы она пошла учиться в университет, то это только бы все испортило… Не знаю…

Виолетта опустила голову и, не сдержавшись, всхлипнула. Откровения, которые она удерживала в глубине души в течение многих-многих лет, теперь впервые вырвались наружу — здесь, на парадной лестнице французского замка, во время туристической поездки, в которую она отправилась вместе с дочерью. Какой странной бывает иногда жизнь!

— Тебе не нужно ни в чем себя винить, мама, — сказала Одри очень тихим голосом. — Думаю, проблема заключалась именно в том, о чем ты упоминала, — в опасении разочаровать дедушку. Тетя Дженни, видимо, не хотела, чтобы ты узнала о ее опасениях.

Одри очень хотелось спросить у матери, почему та думает, будто тетя Дженни знала, что ее подруге кое-что известно о тех чертах ее личности, которых никто не замечал, и сказать, что, возможно, Виолетте нужно было попытаться сблизиться с Дженни и выказать интерес к ее секрету. Одри все никак не могла поверить в то, что тетя Дженни была способна проявить слабость — та тетя Дженни, которую она знала. Тетя казалась такой уверенной в себе… Одри всегда считала, что с такой сногсшибательной внешностью, как у тети Дженни, быть уверенной в себе совсем не трудно. Однако, как только что выяснилось, ее представления об этом оказались неверными. Тетя Дженни в действительности не была такой женщиной, какой она казалась Одри, да и остальные близкие родственники — отец, дедушка, даже мать — были совсем другими… Мать, отец и тетя предпочитали молчаливо соглашаться практически со всеми решениями, которые принимал дедушка. Разве они не отдавали себе отчета в том, что это, мягко говоря, не совсем справедливо? И разве ни мать, ни отец, ни дедушка не смогли понять, что Дженни требуется больше любви, сочувствия, заботы и внимания, чем кому-либо другому?

— А почему дедушка к ней так относился? — с непонимающим видом спросила Одри.

— Я и сама не знаю. Твой отец на эту тему говорил с крайней неохотой, а все остальные вообще предпочитали отмалчиваться… Видишь ли, тетя Дженни была так похожа на свою мать, которую твой дедушка очень сильно любил. Ты же сама видела, что между портретами твоей бабушки и тети Дженни имеется огромное сходство. Твоя бабушка умерла, когда рожала Дженни, и, возможно, дедушка считал, что Дженни косвенно виновна в смерти женщины, которую он так сильно любил. Впрочем, это всего лишь мои предположения. Твой отец никогда ничего такого мне не говорил.

Одри трудно было представить себе, что дедушка Теобальд был настолько влюблен в свою жену, что не смог простить дочери то, что, рожая ее, его жена умерла.

— Не понимаю. Если между ними имелось такое большое сходство, то почему же он не стал обожать свою дочь, вместо того чтобы в чем-то ее винить?.. Тетя Дженни ведь, наверное, с самого раннего детства была очень красивой и милой. Как можно относиться подобным образом к своему ребенку?

Виолетта печально посмотрела на Одри. На этот вопрос у нее не было ответа. Разве можно заглянуть в мозг человека и попытаться найти там логическое объяснение его не совсем понятным действиям? Виолетте это тоже не нравилось, однако в жизни много такого, чего изменить нельзя.

— Мне кажется, твой дедушка имел такое воспитание, которое сейчас вызывает у тебя недоумение, однако в те времена оно было самым что ни на есть обычным. И не думай, что мужчины из поколения твоего дедушки обожали возиться с маленькими девочками… Не знаю…

— Неважно, — сказала Одри. — Я этого не понимаю и никогда не смогу понять. Это все равно что пытаться объяснить необъяснимое. — Решив вдруг сменить тему разговора, она предложила: — Мне кажется, нам нужно найти местечко, где можно было бы сытно поесть. Одних бутербродов мне явно мало. Кроме того, мы ведь сейчас находимся не где-нибудь, а во Франции.

— Да, ты права. Мне тоже начинают надоедать бутерброды и хочется съесть что-нибудь посытнее. Подыщем что-нибудь по дороге. Пошли.

Они стали спускаться по лестнице. Прозвучавшие слова, казалось, повисли в горячем полуденном воздухе. С горькой правдой иногда очень трудно примириться, и Одри это знала. Временами попросту не существует никаких вразумительных объяснений, которые помогли бы понять, почему что-то происходит именно так, а не иначе. Одри осознала это на примере своих отношений с Джоном, а теперь еще и столкнулась с этим, разговаривая о своих ближайших родственниках. В жизни иногда наступает момент, когда не остается ничего другого, кроме как примириться со случившимся, и как раз сейчас единственное, что Одри могла сделать, — это примириться с тем, о чем она только что узнала.

15

Денек этот был, в общем-то, довольно длинным. Одри с матерью без особого аппетита пообедали в ресторанчике, расположенном на борту какой-то баржи: поели рыбы и салата, обмениваясь короткими репликами и почти все время глядя на реку. Они обе испытывали необходимость побыть в одиночестве — хотя бы пару часов, — однако, раз уж они отправились в эту поездку вдвоем, им приходилось быть вместе. Всегда имеются какие-то минусы… Одри развенчала идеализируемую ею раньше сказочную принцессу, а вместе с ней — и окружавших ее придворных; Виолетта же сбросила с плеч давивший на нее в течение многих лет груз, впервые высказав свое мнение относительно того, что произошло с Дженни, как это произошло и почему это произошло. Она впервые открыто обсуждала поступки своих ближайших родственников, а также свои собственные поступки, причем обсуждала их довольно критически. Теперь она уже сомневалась, вернется ли еще когда-нибудь к этой теме. Одри ведь и так перенесла потрясение. Виолетта понимала, что она нанесла удар по нежным воспоминаниям дочери о детстве, что в представлении Одри все они — те, кто окружал ее в детстве, — теперь утратили внешний блеск той — ранее идеализированной Одри — эпохи и превратились в тех, кем они всегда в действительности и были, — обычных смертных, не лишенных недостатков, слабостей и каких-то своих страхов; веривших в то, что они стараются поступать наилучшим образом, и пытавшихся сохранить видимость благополучия в мире, который постепенно приходил в упадок. Они ведь все жили в этом мире, а в нем не допускалось даже мысли о самоубийстве в такой многоуважаемой и благополучной семье, как семья Сеймуров. Кроме того, Виолетта осознавала, что в любой семье иногда случаются события настолько болезненные и прискорбные, что их потом упорно замалчивают. Это не делает семью хорошей или плохой. Подобные события происходят по той простой причине, что люди — существа, далекие от совершенства, и они могут совершать ошибки даже тогда, когда им кажется, что они поступают абсолютно правильно, и когда они пытаются защищать своих близких так, как только умеют. Виолетте все это было вполне понятно.

А вот ее дочь воспринимала все совсем по-другому. Виолетта в те годы была уже зрелой женщиной, матерью, женой и невесткой. Одри же тогда была двенадцатилетней девочкой, которую обожал дедушка, потому что она была его единственной внучкой, обожала тетя, потому что она была ее единственной племянницей, обожал отец, потому что она была его единственной дочерью. Все эти люди одаривали ее лаской и нежностью, всячески заботились о ней, а она воспринимала их как самых лучших людей в мире, которые любят ее и которых любит она. Они, насколько Одри помнила, были безупречными людьми. С ними были связаны самые приятные воспоминания ее детства. Ей тогда все казалось прекрасным, и она довольно поздно повзрослела и начала понимать, что такое настоящая любовь и дружба, и отличать правду от лжи, искреннюю дружбу от корыстного интереса, а доброжелательное отношение ближайших родственников от доброжелательного отношения других людей. Школьные годы стали для Одри счастливой эпохой, связанной с праздным времяпрепровождением летом в огромном «Виллоу-Хаусе», с конными прогулками в компании дедушки, с пикниками вместе с тетей и матерью (но без мужчин, потому что те в это время работали), с историями, рассказываемыми у камина в гостиной — под рассеянным взглядом дедушки, который в это время сидел в своем кресле и курил трубку. Одри хорошо запомнился запах табака, исходивший от дедушкиной трубки, и он ассоциировался в ее памяти с вечерами, проводимыми у камина — прежде чем все шли спать, — с запахом книг и историями, которые искусно рассказывал трагическим голосом ее отец. Она, девочка-подросток, находилась в центре внимания взрослых и являлась неотъемлемой частью их жизни. Она была объединяющим всех звеном, была поводом для того, чтобы делать вид, будто все хорошо, была человеком, который заставлял их чувствовать себя одной большой семьей.

А вот Сэм получил такое воспитание, какое получали другие представители семьи Сеймуров мужского пола: в восьмилетием возрасте его отправили в школу — надо признать, весьма престижную, — в которой до него учились шесть поколений мальчиков из семьи Сеймуров. Сэм еще даже не родился, а его дедушка Теобальд уже поговорил с директором этой школы и заверил его, что его, Теобальда, будущий внук будет учиться там же, где учились несколько поколений его предков. Когда Виолетта об этом узнала, ей захотелось запустить в старика чем-нибудь тяжелым. А еще она стала мечтать о том, чтобы у нее родилась девочка. Несколько месяцев спустя выяснилось, что этой ее мечте не суждено сбыться, — у нее родился сын, — и как она впоследствии ни пыталась не допустить того, чтобы Сэма в восьмилетием возрасте отобрали у матери и отправили в школу-интернат, у нее ничего не получилось.

— Это семейная традиция, — сказал ей Теобальд. — Сэм будет учиться в школе-интернате Святого Михаила, как учились до него другие мальчики из нашей семьи, и на этом разговор окончен.

В общем, последнее слово в споре о будущем Сэма осталось не за ней. Виолетте очень хотелось узнать, кто принял такое решение — Сэмюель или Теобальд. Впрочем, это ничего не меняло. Сэму предстояло отправиться в школу-интернат, и ее согласия на это никто не спрашивал. Дженни встала и вышла из комнаты, когда ее отец заявил собравшимся членам семьи, что Сэм будет учиться в школе-интернате Святого Михаила, — заявил с такой торжественностью, что, казалось, Виолетте следовало бы тут же броситься к его ногам и начать целовать их в знак благодарности. Виолетта, придя в себя и поняв, что пытаться отговорить Теобальда бесполезно, решила прибегнуть к последнему имеющемуся у нее козырю и поговорить с мужем, когда они останутся наедине. Однако ей не удалось этого сделать, потому что Сэмюель куда-то ушел, и ей пришлось, сидя в одиночестве, молча глотать слезы ярости и бессилия, наблюдая, как солнце заходит за кроны растущих на территории «Виллоу-Хауса» деревьев. Она не могла понять, с какой это стати ее свекор присвоил себе право распоряжаться их судьбами и отбирать у матери ее сына, которому едва исполнилось восемь лет и который, как и все дети его возраста, нуждался в ласке, внимании и материнской заботе. Виолетте хотелось находиться рядом со своим сыном, хотелось видеть, как он растет, помогать ему делать домашнее задание, проводить вместе с ним субботы и воскресенья в их замечательном доме, как это происходит в любой нормальной семье, давать ему советы, оказывать всяческую поддержку, прививать моральные ценности и принципы, чтобы впоследствии можно было гордиться своим сыном и тем, что она так хорошо его воспитала.

После того случая Виолетта дала себе слово, что детей у нее больше не будет. Она не знала, каким образом сможет этого добиться, но была уверена, что сможет. Ей не хотелось, чтобы и следующего ребенка у нее отняли таким вот способом. Тем не менее через несколько лет она снова забеременела. Беременность проходила очень тяжело, Виолетта то и дело впадала в депрессию, сторонилась людей, притворялась, что ей нездоровится, что у нее кружится голова, отсутствует аппетит, что она сильно устала, — в общем, выдумывала что угодно, лишь бы только побыть в одиночестве. Виолетта со страхом ожидала, когда начнутся роды, и ее страхи оказались не напрасными: роды проходили очень тяжело. Ребенок родился раньше срока и весил очень мало. Впрочем, ему не потребовалось какого-либо особого ухода помимо обычной — конечно же, тщательной и беспрестанной — заботы о нем со стороны матери. Виолетта на этот раз проявила твердость и не позволила, чтобы за ее новорожденным ухаживала nanny[7]. Теобальд пытался было возражать, что Виолетта слишком ослабела во время родов, чтобы ухаживать за родившейся девочкой в одиночку, однако что-то в проявляемой невесткой несговорчивости очень быстро заставило его уступить. Уже позднее Виолетта поняла, что причина заключалась не в ее несговорчивости, а в том, что родившийся ребенок был не мальчиком, а девочкой, и поэтому Теобальд не уделил ему так много внимания, как, скажем, Сэму — да и вообще любому мальчику, рождающемуся в этой семье. Когда Виолетта более-менее окрепла после родов, она, заручившись согласием врача, заявила Сэму, что проведет несколько недель в доме своей сестры в Кентербери. Однако, отправившись туда, она первым делом заехала в Лондон и в тайне от Сэмюеля сделала себе операцию по перевязке маточных труб, чтобы у нее уже никогда больше не было детей. Поступить так она решила самолично — точно так же как Сэмюель самолично решил отправить Сэма в школу-интернат, хотя для малыша было бы лучше, если бы он остался дома, со своими родителями. В результате всего этого Одри росла, окруженная лаской, нежностью и всеобщим вниманием: она была единственным ребенком в доме и, кроме того, была последним ребенком своей матери, а также еще и единственным ребенком, которого Виолетта могла растить и воспитывать так, как она сама считала нужным, не оглядываясь на какие-то там семейные традиции.

Виолетте приходилось признать, что она слишком долго выполняла роль ангела-хранителя для дочери. Одри уже давно стала взрослым человеком, способным вынести такое известие, как истинная причина смерти ее тети. Тем не менее семейные традиции и на этот раз дали о себе знать: в «Виллоу-Хаусе» никогда ничего не говорили о самоубийстве Дженни и никогда ничего не стали бы говорить. Виолетта с годами начала замечать, что время залечивает раны, что в ее памяти остается лишь загадочный образ Дженни, а все остальное, что было с ней связано, постепенно — день за днем — из памяти стирается. Более того, официальная версия причины смерти Дженни стала общепринятой, и Виолетта иногда невольно начинала сомневаться, а произошел ли трагический случай на самом деле. Забавно, что наш мозг иногда вычеркивает некоторые воспоминания и всячески старается помочь нам поверить в то, во что нам хочется или во что необходимо верить. Однако в один прекрасный день уже утраченные было воспоминания вдруг оживают, и образы из далекого прошлого предстают перед нами с такой отчетливостью, что отмахнуться от них уже невозможно… То, о чем сегодня Виолетта рассказала дочери, было правдой. Это произошло в действительности, и впервые о случившемся было рассказано честно.

Вечер был очень приятным. Одри захотелось побыть немного одной, чтобы навести порядок в мыслях. Виолетта решила остаться в гостинице под предлогом, что прошедший день был очень долгим и ей хочется отдохнуть — хотя в действительности она осознавала, что и ей тоже необходимо побыть одной. Одри поняла, что воспоминания о прошлом вызвали у матери серьезное психическое напряжение, разбудили чувства, дремавшие уже много-много лет. Поэтому Одри, оставив мать в гостинице, отправилась прогуляться с Лордом по окрестностям. Гостиница, в которой они остановились, находилась неподалеку от замка Блуа, в уединенном и очаровательном местечке. Легкий ветерок шевелил густую листву, заставляя ее издавать непрерывный — оказывающий успокаивающее воздействие — шелест.

Именно в такой прогулке Одри сейчас и нуждалась. Она взглянула на усыпанное звездами небо и, глубоко вздохнув, слегка поежилась. Ей сейчас очень не хватало Джона. Хотелось почувствовать тепло его сильного тела. Его запах, который она так настойчиво пыталась изгнать из своего шкафа, снова стал дразнить ее обоняние — казалось, этот запах принес сюда вечерний ветерок. Одри медленно покрутила головой, пытаясь снять возникшее напряжение в шее, а заодно и отогнать нахлынувшие воспоминания. Теперь она была одна и больше не могла делиться с Джоном мыслями и переживаниями.

Она пыталась быть справедливой по отношению ко всем — и в первую очередь по отношению к своей матери, — однако при этом чувствовала себя обманутой всеми, кого любила и с кем была неразрывно связана история ее жизни — жизни, расстилавшейся позади подобно сказочному ковру, сотканному из воспоминаний ее — безвозвратно ушедшего в прошлое — детства. Каждый раз, когда Одри обращала взор в прошлое, она видела «Виллоу-Хаус» и те приятные события, которые там происходили. Она всегда чувствовала себя счастливой, думая о том, что в ее жизни происходили эти события и что она выросла в семье, которую считала благополучной. Когда Одри пошла в школу и стала там общаться с девочками своего возраста, она имела возможность увидеть, как жизнь некоторых из них омрачается разводом родителей, как ими почти не интересуются их бабушки и дедушки и даже как им приходится переходить в школу-интернат, потому что у родителей нет на них времени. Детство Одри было наполнено семейными застольями, выездами на природу, поездками в Лондон вместе с тетей Дженни, историями, рассказываемыми вечером у камина. Во время таких посиделок дедушка обычно дремал, сидя с трубкой во рту, и лишь иногда качал головой, чтобы показать, что он не спит. Даже сейчас, вспоминая об этом, Одри не могла не улыбнуться. Да, ее детство было счастливым. Она помнила, как однажды среди родителей ее сверстниц пронеслась прямо-таки настоящая эпидемия разводов. Некоторым из ее подружек тогда пришлось перейти в другую школу, потому что их родители, разведясь, сменили место жительства. Почти всегда в подобных случаях матери девочек переезжали на какое-то время к своим родителям и забирали с собой дочерей. Одри пришлось тогда расстаться с лучшей школьной подругой — Джудит. Они, правда, потом некоторое время переписывались, но когда обе перешли из начальной школы в среднюю, их переписка постепенно сошла на нет. Где, интересно, Джудит сейчас?

Одри стала искать объяснения. Могла ли она обвинять свою мать в том, что та захотела, чтобы ее жизнь шла своим чередом, и упрятала воспоминания в самый дальний ящик памяти? А может, Виолетта была всего лишь одной из пешек, не играющих почти никакой роли в повседневной жизни «Виллоу-Хауса»? Неужели дедушка и в самом деле полностью подчинил всех своей воле?

Дедушка Теобальд, учивший Одри ездить верхом — учивший очень терпеливо, потому что в раннем детстве она ужасно боялась лошадей… Теперь Одри даже не представляла свою жизнь без верховой езды, без долгих прогулок по лугам и полям на своем пони с длиннющим именем Серебристый Черноволосик.

Одри, поежившись от охватившего ее озноба, поплотнее запахнула жакет. Она вдруг осознала, что, возможно, ей еще многое следовало бы узнать обо всех тех, кто был частью ее жизни. Ее охватил гнев из-за того, что она жила словно с повязкой на глазах. Но что Одри могла поделать, если во время того трагического события — смерти тети Джейн — она была еще ребенком? Интересно, а до какого возраста она была ребенком?..

Девушка решила вернуться в гостиницу.

Мать сидела на диване в вестибюле, листая французские журналы. Заметив дочь, Виолетта внимательно посмотрела на нее поверх очков, закрыла журнал и, поднявшись с дивана, направилась ей навстречу.

— Уже поздно, а ты не спишь, — сказала Одри.

— Кто бы говорил! Тебе самой что, спать не нужно?

Виолетта, похоже, пребывала не в самом лучшем расположении духа.

— Пойдем, мне нужно кое-что тебе рассказать, — мрачно сказала она.

16

— Я все никак не могу поверить, что ты сделала операцию по перевязке маточных труб, даже не посоветовавшись с папой.

Они находились в церкви Сент-Эньян. Виолетта зачарованно разглядывала фрески на своде как раз над клиросом. Прошедшая ночь была долгой: мать и дочь проговорили едва ли не до самого утра. После этого многочасового разговора Одри была уже не так рассержена на весь мир, как раньше. Она начала потихоньку отдаляться от своих воспоминаний и воспринимать их как зрелая женщина тридцати двух лет, а не как двенадцатилетняя девочка.

— Если хочешь услышать от меня правду, то могу тебе сказать: я и сама до сих пор не могу в это поверить.

Виолетта медленно шла по церкви, не отрывая взгляда от свода.

— А ты рассказывала об этом тете Шарлотте? — с любопытством спросила Одри, разглядывая внутреннее убранство церкви.

— Нет. Об этом знал только доктор Вудхаус — тот, который сделал мне операцию. Теперь знаешь и ты.

— Вот уж не думала, что ты сможешь поступить, как суперсовременная женщина.

Виолетта резко остановилась и пристально посмотрела на дочь.

— Что характерно для сегодняшних молодых леди — вы считаете, что это вы привнесли в жизнь женщины все то, что есть в ней современного — от стремления к независимости до противозачаточных средств. — Виолетта даже не пыталась скрывать свое раздражение. — Сегодня, конечно, все это стало гораздо доступнее, однако есть вещи и явления, которые существуют столько же, сколько существует на земле человек. Тебе известно, что, например, в семнадцатом веке женщины засовывали во влагалище маленькую губку, пропитанную уксусом, в качестве противозачаточного средства?

Одри впилась взглядом в лицо матери.

— Эта губка, насколько я понимаю, была своего рода предшественницей противозачаточного колпачка, да? — спросила она шутливым тоном, пытаясь ослабить возникшее между ними напряжение.

— Ты должна понимать, что все женщины во все эпохи сталкивались с одинаковыми проблемами. — Виолетта снова медленно пошла вперед, одновременно и разговаривая, и разглядывая внутреннее убранство церкви. — Большинство женщин, обвиненных в колдовстве, в действительности занимались изготовлением различных лекарственных снадобий, а некоторые из них помогали делать аборты или готовили средства, предотвращающие беременность. Женщины всегда имели в своих руках определенную власть. То, чем сейчас обладаете вы, современные женщины, является всего лишь результатом усилий всех тех женщин, которые жили до вас, и многим из них, как тебе известно, пришлось за это поплатиться. — Виолетта оглянулась и поймала взгляд Одри. — Чем, по-твоему, можно было заниматься в далекие времена, когда не было ни телевидения, ни баров, ни дискотек? А может, ты думаешь, что и секс изобрели люди твоего поколения? — Она не на шутку рассердилась. — Сегодня очень многое стало гораздо проще, чем раньше, — можешь мне поверить. — Она осмотрелась по сторонам, словно ища выход, и направилась к капелле Чудотворной Богоматери. — Прекрасно, — сказала женщина с таким видом, как будто эта капелла была именно тем помещением, в котором ей сейчас хотелось находиться.

Виолетта поискала взглядом место, с которого было бы удобнее разглядывать потолок с росписями XV века. Она выбрала стул в первом ряду и села на него, а Одри уселась на стул по другую сторону центрального прохода, застеленного длинным ковром.

Одри вспомнился рассказ матери о том, как дедушка Теобальд отнял у нее Сэма, когда тому было восемь лет. Девушка никогда раньше об этом не задумывалась. Сэм был для нее старшим братом, о котором она знала очень мало, потому что он сначала учился в школе-интернате, а затем — в университете. Когда Одри родилась, Сэм был в школе. Это был его первый год обучения. В общем, у них не было возможности вырасти вместе. Когда Сэм приезжал на каникулы домой, он общался в основном с мужчинами и не очень-то интересовался младшей сестрой. Он взирал на Одри с некоторым пренебрежением — как будто считал ниже своего достоинства общаться с девчонкой. Теобальд не только добился того, чтобы Сэма отправили учиться в школу-интернат, но и лично учил его всему, что должен знать юноша — а затем уже и мужчина — его круга, и усилия дедушки, надо признать, не пропали даром: Сэм оправдал его ожидания. Даже когда дедушка Теобальд умер, Сэм вел себя хладнокровно и невозмутимо, то есть неизменно сохранял самообладание — как и подобает мужчине его круга. Девушка прекрасно помнила, как выглядел ее брат во время похорон: в элегантном черном костюме, чопорный и надменный, с бесстрастным взглядом, с напомаженными и зачесанными назад волосами. Со стороны казалось, что он явился не на похороны своего дедушки, а на торжественную церемонию по поводу окончания университета. Когда Виолетта с еле сдерживаемым гневом рассказала обо всем этом Одри, та прониклась к матери сочувствием и подумала, что теперь она гораздо лучше понимает, что представляет собой ее — мало знакомый ей и всегда державшийся отчужденно — старший брат.

— По правде говоря, ты меня удивила, — сказала Одри. — Не знала я, что ты такая… феминистка.

— Я не феминистка. Просто женщина. Сделай одолжение, не навешивай на меня ярлыков.

Виолетта этим утром явно была не в духе. Одри попыталась выяснить почему, но дальше догадок ей продвинуться не удалось. Возможно, ее мать, вспоминая о давних событиях, чувствовала себя неловко или испытывала чувство вины, хотя уже ничего не могла изменить, тем более что некоторые из участников событий были уже мертвы. Возможно, разница в возрасте и мировоззрении мешала Одри понять смысл поступков ее матери, и поэтому она судила о ней неправильно, не принимая во внимание того, какой была жизнь в ту эпоху в «Виллоу-Хаусе», и не учитывая, что в то время ее мать была моложе, чем она, Одри, сейчас. Для Одри Виолетта всегда была исключительно ее матерью, и она не задумывалась над тем, что та когда-то была юной девушкой, а затем молодой женщиной, которая пыталась вести себя достойно, быть личностью и что-то собой представлять — то есть делала то же самое, что пытается сейчас делать ее дочь. Для Одри Виолетта всегда была взрослой и мудрой и неизменно уверенной в том, что, как и когда ей следует делать. Мать всегда знала, как в том или ином случае нужно поступить, и напоминала Одри о том, что для нее важно и о чем она не должна забывать. В общем, она вела себя по отношению к дочери как ангел-хранитель. И когда Одри росла и превращалась в своенравную и самоуверенную женщину, она сталкивалась с такими же проблемами, с какими сталкивалась Виолетта в ее возрасте. Одри всю свою жизнь мечтала стать взрослой женщиной, но вот теперь, когда она уже практически ею стала, выяснилось, что она к этому не готова.

— А что ты сказала папе?

Виолетта посмотрела на дочь с непонимающим видом.

— Как ты объяснила ему то, что у вас больше не было детей?

— Об этом позаботился доктор Вудхаус. Сразу после того, как родилась ты, он сказал твоему отцу, что из-за возникших во время родов осложнений я больше не смогу иметь детей.

Одри ошеломленно посмотрела на мать.

— Ты хочешь сказать, что…

— Что все было обговорено и решено еще до того, как родилась ты, — перебила ее Виолетта.

— А доктору Вудхаусу не было совестно из-за того, что он стал твоим сообщником? — недоверчиво спросила Одри.

— Он воспринимал меня как пациентку, которая попросила у него совета и которая сама принимала решение. Он не был моим сообщником — он просто был врачом. Кроме того, для очистки совести доктор Вудхаус порекомендовал мне еще одного врача в Лондоне.

— В чем причина твоего мрачного настроения? Если ты не хочешь, чтобы мы об этом разговаривали, мы вполне можем этого не делать.

— Я считаю, что тебе нужно еще многое узнать, только и всего, — ответила, поморщившись, Виолетта.

— Ты так и не ответила на мой вопрос. В чем причина твоего мрачного настроения? — снова спросила Одри.

Свет проникал в церковь через маленькое окошко, расположенное как раз позади статуи Богоматери. Виолетта посмотрела на изображения, покрывавшие стены вокруг алтаря и посвященные чудесам, совершенным Богоматерью, и ей вдруг захотелось быть человеком с безграничной и нерушимой верой. Годы, к сожалению, сделали ее скептиком.

— Не знаю, — наконец сказала она. — Возможно, теперь я осознаю, что мне следовало поступить совсем по-другому А еще я, к сожалению, осознаю, что если бы начала жизнь заново, то наверняка сделала бы те же ошибки. Те же.

— Понятно, — с сочувственным видом сказала Одри. — Человеку, видимо, обязательно нужно совершить ошибки, прежде чем он сможет их больше не совершать, однако он почти никогда не попадает в одну и ту же ситуацию, а если и попадает, то как-то уже совсем по-другому, и поэтому опять совершает ошибки, как будто оказался в такой ситуации в первый раз. Похоже, что набраться уму-разуму человеку попросту не дано. — Одри улыбнулась матери. Виолетте тяжело было вспоминать о прошлом. А еще она удивлялась тому, что так много лет предпочитала обо всем помалкивать. Она помалкивала слишком уж долго. Кроме того, Виолетта не понимала, почему их с дочерью отношения не были достаточно доверительными для того, чтобы более раскованно обсуждать события, которые касались их обеих. Странные были у них отношения. — Я думала, что ты и тетя Дженни были подругами. Думала, что вы друг другу доверяли.

— Доверяли, да не очень. Мы с Дженни, конечно, были подругами — по крайней мере, тогда, когда учились в школе, — однако дружба наша была весьма своеобразной. — Виолетта заерзала на стуле. — Я уже рассказывала тебе, что у твоей тети имелся маленький мирок, в который она никого не пускала — абсолютно никого.

У Одри было на данный счет свое мнение, но она промолчала.

— Когда мы обручились — я с твоим отцом, а Дженни с Арчи, — наши отношения с Дженни стали еще более прохладными. Моим женихом ведь был ее брат, и она, наверное, не хотела откровенничать со своей будущей невесткой. Мы всегда были в хороших отношениях, но она все же держалась от меня на расстоянии… Мне кажется, отчуждение между нами возникло в тот день, когда я застала Дженни в пустом классе за столом, на котором лежало множество листков, исписанных стихами и испещренных пометками, сделанными красным карандашом. Твоя тетя что-то писала. С этого момента наши отношения изменились, хотя я и заметила это гораздо позднее. В то же лето я впервые приехала в «Виллоу-Хаус» и… и влюбилась там в твоего отца, а потому мне стало не до того, что происходит с Дженни.

Одри подумала, что ближайшие родственники всегда вмешивались в жизнь Дженни, не давая ей возможности заниматься тем, что ей нравилось, и заставляя ее вести такой образ жизни, который не позволял ей развить природные наклонности (те самые наклонности, которые заметила в ней ее школьная подруга по имени Виолетта, в результате чего в их отношениях началось «отчуждение»). Почему Дженни даже не пыталась бороться? Неужели она так сильно боялась вызвать недовольство отца? А может, единственное, что она считала важным, — это суметь угодить отцу (как бы он к ней ни относился), ставя при этом крест на своих самых заветных желаниях? Неужели так могло быть на самом деле? Все это никак не вязалось с образом, запечатлевшимся в памяти Одри, — ее любимая и, по всей видимости, идеализированная ею тетя Дженни.

— Возможно, дядя Арчи знал о ней то, чего не знал никто другой, — с надеждой сказала Одри.

— Возможно, — кивнула Виолетта. — Да, вполне возможно. В конце концов, он ведь был ее спутником жизни, а значит, должен был знать о ней очень и очень много.

Они обе на некоторое время замолчали. Одри стала разглядывать свои ладони, а Виолетта отрешенно уставилась на падающий в окошко свет.

— Они друг друга любили? — вдруг спросила, нарушая молчание, Одри.

Виолетта задумалась — как будто ей, чтобы ответить на этот вопрос, нужно было хорошенько покопаться в памяти.

— Арчи обожал твою тетю, — наконец сказала мать, улыбнувшись. — В тот момент, когда он впервые ее увидел, он, ранее всегда хладнокровный и невозмутимый, перенес душевное потрясение. Я знаю это совершенно точно. Это был единственный раз, когда я видела подобные изменения в выражении его лица — возможно, оставшиеся незаметными для других людей, но отнюдь не для меня. Я всегда видела Арчи насквозь, и это нас очень сильно сближало. Лучший друг твоего отца был также и моим лучшим другом… Да, Арчи очень сильно любил твою тетю. Ты не можешь себе даже представить, что пришлось пережить этому человеку, когда она умерла. Твой отец не очень-то годился ему в утешители, потому что они были слишком уж разными, и каждый из них отреагировал на утрату по-своему. Арчи стал совершать долгие прогулки в полном одиночестве, он почти ни с кем не общался. Ему хотелось побыть одному, он очень нуждался в этом. Он на целых два месяца полностью забросил работу — в отличие от твоего отца, который, наоборот, нашел для себя утешение именно в напряженной работе. Мне кажется, твой дядя даже оказал Сэмюелю моральную поддержку, не появляясь в их адвокатском бюро в течение двух месяцев, потому что твоему отцу, чтобы не думать о том, что произошло, нужно было быть загруженным работой двадцать четыре часа в сутки. Арчи же, наоборот, нуждался в уединении, чтобы поразмыслить о случившемся, чтобы, возможно, повспоминать Дженни или же, кто знает, найти для себя ответы на какие-то вопросы. Он даже не пытался избавиться от душевных мук, как будто ему, чтобы пережить смерть любимой супруги, нужно было подвергнуться самобичеванию. Арчи пришлось нелегко, но в конечном счете он сумел оправиться от нанесенного судьбой удара. По крайней мере, его страдания стали гораздо менее мучительными.

— А тетя Дженни?

Виолетта удивленно взглянула на Одри. Та в этот момент находилась в тени, и Виолетта лишь с трудом различила в полумраке ее лицо.

— Тетя Дженни любила дядю Арчи?

Однозначного ответа на этот вопрос у Виолетты не было. Она никогда над ним не задумывалась, потому что ответ казался ей очевидным. Две школьные подруги вышли замуж за двух университетских друзей. Виолетта была влюблена, и ей казалось, что Дженни тоже влюблена. Они тогда были молоды, на дворе стояло лето, они витали в облаках, и жизнь казалась им прекрасной. А вот сейчас Виолетта уже не могла однозначно ответить на этот вопрос.

— Не знаю, — медленно сказала она. — Я никогда над этим не задумывалась. — Она снова уставилась на падающий в окошко внутрь церкви свет, как будто события далекого прошлого можно было заново увидеть в солнечных лучах, просачивающихся сюда сквозь разноцветные стекла. — Я была влюблена по уши — как последняя дура. — Виолетта несколько мгновений помолчала, а затем продолжила: — Вряд ли я смогу ответить на твой вопрос. Дженни всегда была такой веселой и жизнерадостной… Все складывалось вроде бы очень удачно: я вышла замуж за Сэмюеля, а она — за Арчи… Твой дедушка был очень доволен, это я прекрасно помню, однако не могу сказать, что именно его радовало по-настоящему: то, что выходит замуж его дочь, или то, что женится его сын. Хотя я и знала своего свекра довольно хорошо, мне трудно судить, что же у него тогда было на уме. Вполне возможно, что свадьба сына имела для него гораздо большее значение, чем свадьба дочери. Замужество Дженни было для него просто решением одной из проблем… — Виолетта, опустив голову, несколько секунд помолчала. Затем, взглянув на Одри, добавила: — Арчи удивительный человек, и никто не смог бы стать для твоей тети лучшим мужем, чем он, — в этом можешь быть уверена. Думаю, она его любила, но по-своему. Существует много видов любви, Одри, и некоторые из них представляют собой отнюдь не кипучую страсть и не фейерверк чувств, однако такая любовь может оказаться очень сильной. В жизни всякое бывает.

Виолетте разбередили душу нахлынувшие воспоминания. Заметив это, Одри решила сменить тему и предложила:

— Здесь неподалеку есть райончик, где находятся самые лучшие во Франции аббатские церкви романского стиля. В них вроде бы дают концерты григорианского пения. Может, заглянем туда?

Виолетта украдкой смахнула слезу и снова улыбнулась.

— Не возражаю, — сказала она, хлопнув ладонями по бедрам. — Но сначала мы могли бы спуститься к каналу и прокатиться по нему на bateau mouche[8]. Это — самое лучшее, что мы можем сделать сегодня вечером.

— Хорошо. А затем я приглашу тебя поужинать. Как тебе моя идея?

— Лучше и не придумаешь! Когда я вернусь домой, мне, наверное, придется с грустью обнаружить, что я поправилась на несколько килограммов, но тут уж ничего не поделаешь: теплый южный воздух Франции вызывает у меня ненасытный аппетит. Самой не верится!

— Думаю, дело тут не столько во французском воздухе, сколько во французской еде, устоять перед которой просто невозможно!

Мать и дочь посмотрели друг на друга с заговорщическим видом, пытаясь скрыть за улыбкой вызванную невеселыми воспоминаниями грусть, чтобы затем, оставив эти воспоминания и эту грусть позади, продолжать жить и радоваться жизни. В конце концов, они отправились в эту поездку, чтобы немного отдохнуть и поразвлечься — а значит, именно этим им сейчас и следует заниматься.

17

Они приехали в аббатство Сен-Бенуа-сюр-Луар — Святого Бенедикта на Луаре — и успели лишь быстренько осмотреть церковь до того, как монахи с бесстрастными и сосредоточенными лицами начали удивительно организованно подходить к алтарю и занимать возле него свои места. Они делали это так тихо, что казались со стороны не людьми, а духами, парящими над плитами и мозаичным полом. Виолетта и Одри поспешно уселись на ближайшую к ним скамью — у прохода, за отделяющими боковые нефы колоннами. С этого места они видели алтарь и певчих лишь частично, что вполне устраивало Виолетту, поскольку позволяло ей не обращать внимания на тех, кто поет, и сконцентрироваться на самом монотонном пении, которое напоминало поток воздуха, проникающий сюда сквозь стены и колонны и стелющийся вдоль внутренних поверхностей церкви, отчего к пению становились причастны все камни и плиты церкви.

Виолетта вскоре расслабилась: у нее появилось ощущение, словно она находится уже не в церкви, а где-то далеко-далеко. Ей казалось, что она вошла в очень просторную пустую комнату, в которой тишина отражается эхом от стен. Монашеское пение давало возможность почувствовать умиротворение и углубиться в себя, ощутить себя в полном и столь желанном для нее уединении — несмотря на то что рядом с ней сидела дочь. Виолетта заметила, что и Одри погружается в размышления и блуждает по извилистым тропинкам собственного внутреннего мира. Виолетта в возрасте дочери тоже часто чувствовала себя заблудившейся в лесу девочкой, хотя у нее тогда имелось гораздо больше хлопот, среди которых — необходимость заботиться о маленькой дочке (Сэм в то время уже не жил в «Виллоу-Хаусе», поскольку его отправили учиться в школу-интернат Святого Михаила). Виолетта помнила беспокойство, которое охватывало ее снова и снова и изводило до такой степени, что иногда, чтобы от него избавиться, ей нужно было куда-то убежать. Именно так она и поступила, уехав к сестре после перенесенной операции.

Те дни запомнились Виолетте как период, полный умиротворения, свежего воздуха, уединения и спокойствия. Шарлотта сразу же поняла, что ее сестре нужно, и не стала донимать ее вопросами и разговорами. Там, в доме Шарлотты, Виолетта восстановила свои силы и способность радоваться маленькой дочурке, далекой от того, что происходило с ее матерью. Виолетта помнила прогулки по тихим улочкам Кентербери, где ее никто не знал, помнила, как она вместе с сестрой посещала собор и прилегающие к нему сады, осматривала стены норманнского города и «Дейн Джон гарденс», бродила по руинам аббатства Святого Августина. Когда ей хотелось побыть одной, она усаживалась на берегу реки и что-нибудь читала, а маленькая Одри тем временем безмятежно спала в коляске или же на расстеленном на траве одеяльце. Те несколько недель были очень спокойным периодом в жизни Виолетты. Они с сестрой устраивали экскурсии по окрестностям и пикники. Виолетта вспоминала дувший в Бродстерсе и Дувре легкий морской ветерок, неторопливые прогулки по городку Танбридж-Уэлс, чаепитие в торговых рядах и экскурсии по близлежащим холмам с коротенькими посиделками возле старинного знака, указывавшего дорогу паломникам. Она вспоминала гибкую траву, которую прижимал к земле ласкавший склоны холмов ветер, теплые лучи солнца, лепет маленькой Одри в ответ на сюсюканье матери и тети, не упускавших ни малейшей возможности приласкать малышку. Это были беззаботные дни — без объяснений, без оправданий, без вопросов. Они вдвоем с сестрой просто жили себе в удовольствие день за днем, осознавая при этом, что рано или поздно придется вернуться к обыденной, рутинной жизни, что они сейчас устроили себе своего рода отпуск, каникулы, позволяющие им набраться сил для дальнейшей борьбы за существование, и что эти несколько недель они, в общем-то, сами у себя украли…

Виолетта решила, что, возвратившись домой, позвонит сестре и пригласит ее провести несколько дней в «Винди-Коттедже». Последний раз они виделись еще на похоронах Сэмюеля. Просто удивительно, как люди умудряются не находить времени для того, что для них, в общем-то, важно. Виолетта не могла ответить самой себе, что же ей так долго мешало встретиться со старшей сестрой.

Шарлотта всегда отличалась большой самостоятельностью и стремлением к независимости. Она ушла из дому, чтобы — против воли своих родителей — выйти замуж за портного-ирландца. Впрочем, родители ее вскоре простили и их отношения наладились. Шон О’Брейди приехал в Англию из Ирландии с твердым намерением сколотить состояние, однако дожить до осуществления своей мечты ему не удалось. Когда он женился на Шарлотте, у него уже имелось недавно открытое ателье. Принимать заказы он усадил в передней свою новоиспеченную — и горячо любимую — супругу, а сам разместился в подсобном помещении, которое он называл «мастерской» и в котором с утра до вечера шил костюмы и рубашки. Это были тяжелые времена, потому что Шону приходилось очень много работать, чтобы заплатить за аренду помещения, да еще и что-нибудь заработать для своей семьи. Жили супруги на втором этаже того же домика — в одной-единственной комнате, служившей им одновременно и спальней, и гостиной, и кухней. Там же лежали рулоны тканей, для которых не хватило места в мастерской, и стоял то один, то другой манекен без головы и ног, на который Шон примерял очередной изготавливаемый им пиджак. Вот так — в неустанной работе бок о бок — прошли первые два года счастливой семейной жизни, причем Шарлотта не очень-то интересовалась тем, сколько же денег они с Шоном уже накопили. Как-то майским утром, передав очередному клиенту заказанную им партию рубашек, Шарлотта вдруг подумала о том, что у них с мужем почему-то до сих пор нет детей. Эта мысль поразила ее — как будто она никогда раньше об этом не задумывалась — и стала мучить, словно болезненный волдырь. Тогда Шарлотта без долгих раздумий позвонила врачу и записалась на следующую неделю на прием. Для нее было очевидно, что происходит что-то неладное, потому что они с Шоном никогда не предохранялись от зачатия. Медицинское обследование показало, что нет никаких оснований считать ее бесплодной, однако это известие не только не успокоило ее, но, наоборот, очень сильно встревожило. Шарлотта решила ничего не говорить мужу, который был настолько завален работой, что ему даже пришлось подыскать себе подмастерье.

Шли годы, а детей у Шарлотты и Шона все не было, и женщина в конце концов решила о них больше не думать. Шон никогда не заговаривал с ней на эту тему и не выражал удивления. Он, по-видимому, безропотно подчинился судьбе — «воле Божьей», — опасаясь, как бы Всевышний не счел его неблагодарным и как бы от гнева Господнего не пострадал его бизнес. Несмотря на то что ателье за пять лет своего существования принесло немало прибыли, Шон работал так же много, как и в те времена, когда они с супругой едва сводили концы с концами.

Как-то раз Шон уехал утром в Лондон, чтобы взглянуть на новые образцы тканей, предлагаемые ему поставщиком, и так и не вернулся. Ближе к вечеру Шарлотте сообщили, что, когда ее муж покупал новую партию тканей, с ним случился сердечный приступ и он умер. На тот момент оставалось несколько дней до шестой годовщины их свадьбы.

После смерти мужа Шарлотта узнала, что здание, в котором размещалось ателье, еще два года назад перешло в собственность Шона и что ей от мужа осталось небольшое состояние. По совету знакомого юриста она сдала ателье в аренду работавшему у Шона подмастерью, который к тому моменту уже очень хорошо освоил искусство шитья, и стала получать стабильный доход, позволяющий ей жить не бедствуя. Она купила себе домик на окраине города, назвала его «Роуз-Гарден» — «Розовый сад» — и занялась выращиванием роз и вообще работой в саду. Постепенно Шарлотта достигла такого мастерства, что стала писать статьи в местный журнал, посвященный садоводству, а некоторые из ее статей даже публиковали в журналах «Деревенская жизнь» и «Хорошее хозяйство». Шарлотта усиленно работала над выведением новых сортов роз, занося сведения о результатах своих усилий в специальный дневник, и затем ее заметки были изданы в виде отдельной книги, посвященной разведению роз. Еще Шарлотта построила рядом с домом оранжерею, в которой выращивала розовые кусты, продавая часть из них в большие муниципальные или же мелкие частные оранжереи. В общем, благодаря публикации статей в журналах, разведению и продаже роз, изданию книг и получению арендной платы за ателье она сумела обеспечить себе вполне достаточный для нее уровень жизни и финансовой независимости, причем занимаясь только тем, чем ей нравилось заниматься. В городе Шарлотта пользовалась репутацией чудачки, потому что жила одна и почти не поддерживала ни с кем регулярных отношений, хотя все в округе ее знали и она вела себя очень любезно с каждым, кто с ней здоровался, покупал у нее розовые кусты или же просто просил совета. Она также иногда приходила взглянуть на сады других людей и высказывала свое мнение по поводу того, что могло быть причиной плохого роста розовых кустов, объясняла, как эти кусты лучше пересаживать, и показывала, какое место в саду будет для них наиболее подходящим.

Виолетте ее сестра казалась кладезем мудрости, образцом независимости и мужества и — это Виолетта осознала лишь с годами — живым примером того, что женщина вполне может разобраться в себе и выбрать свой способ общения с окружающим миром, позволяющий ей быть для этого мира полезной.

Виолетта никогда не спрашивала себя, а какую цену ее сестре пришлось заплатить за образ жизни, который она вела, и сознательно ли она выбрала для себя именно этот путь. Шарлотте не исполнилось еще и тридцати лет, когда она стала вдовой. Жить на белом свете ей предстояло еще очень долго, но только вот разделить эту жизнь было не с кем. Перед самой свадьбой Шарлотта сказала Виолетте, что выйдет замуж только один раз. Пока что Шарлотта держала свое слово, и поскольку ей уже исполнилось шестьдесят восемь лет, Виолетта была уверена, что она его не нарушит. Что Виолетту в последнее время удивляло — так это то, что ее сестра проявила в данном вопросе такую стойкость, зная при этом, что может иметь детей. Как бы там ни было, Шарлотта приняла решение: в ее жизни будет только один мужчина (со всеми плюсами и минусами, которые из этого вытекали), и если судьбе захотелось так быстро лишить ее возлюбленного, то для этого должна быть веская причина. Шарлотта говорила, что до сих пор разговаривает С Шоном — хотя со дня его смерти прошло уже очень много времени — и во всем с ним советуется. Она не сошла с ума, нет, просто, как она говорила, это был ее способ разговаривать с собой, благодаря которому она чувствовала себя гораздо комфортнее, потому что в воображении видела перед собой лицо любимого супруга и слышала его голос. Шарлотта не раз говорила, что это помогает ей вести себя благоразумно, потому что ей невольно приходится поступать именно так, как поступил бы на ее месте отличавшийся рассудительностью Шон. Когда Виолетта узнала о разговорах Шарлотты с покойным мужем, она, подумав, решила, что ничего плохого в этом нет, что ее сестра знает, что делает, и поскольку все люди очень часто мысленно разговаривают сами с собой, то нет ничего зазорного или странного в том, чтобы поговорить точно таким же образом и с кем-нибудь другим, в том числе и с уже умершим. Многими годами позже, когда умер Сэмюель, Виолетта и сама испытала на себе успокаивающее воздействие подобных мысленных разговоров с тем, кого уже нет на этом свете.

Монахи приготовились к пению еще одного псалма. Виолетта закрыла глаза как раз в тот момент, когда по знаку монаха-руководителя все монахи-певцы набрали в легкие воздуха, чтобы пропеть первую фразу. Виолетта тоже сделала глубокий вдох и, выдыхая, почувствовала, как пение монахов уносит ее куда-то далеко-далеко.

Виолетта снова мысленно вернулась в дом своей сестры и увидела, как Шарлотта испачканными в земле руками делает «козу» Одри, сидящей на своем детском стульчике и жующей печенье, которое она держала в своих пухленьких пальцах. Сама Виолетта сидела в гамаке с книгой на коленях и наслаждалась теплом июньского солнца и лицезрением своей сестры, работающей рядом с маленькой Одри. Это был один из восхитительных моментов ее жизни. Таких моментов было много после рождения Одри, когда Виолетта осознала, что нет смысла надеяться и ждать, что произойдет что-то такое, что изменит ее жизнь к лучшему, — нужно радоваться жизни уже сейчас. В «Роуз-Гарден» она поняла, что восхитительные моменты бывают в жизни буквально каждый день, просто нужно уметь заметить их и насладиться ими пусть даже в течение всего лишь нескольких секунд. А еще нужно суметь запечатлеть эти моменты в своей памяти, чтобы потом вспоминать о них, как о чем-то очень-очень приятном. После нескольких недель, проведенных в «Роуз-Гарден», Виолетта не раз распознавала в своей жизни подобные моменты, хотя ей частенько хотелось, чтобы все происходило совсем по-другому. Поездка к сестре в конечном счете стала весьма удачной затеей, потому что пребывание в «Роуз-Гарден» и общение с Шарлоттой оказало на Виолетту благоприятное воздействие.

Когда Виолетта вернулась из Кентербери в «Виллоу-Хаус», она уже была морально готова снова погрузиться в будничную жизнь в кругу своих ближайших родственников. Жизнь на открытом воздухе, вдалеке от повседневных хлопот и авторитарной личности ее свекра пошла на пользу и ей, и ее маленькой дочке. Постоянное внимание к малышке Одри со стороны матери и тети превратили ее в очень восприимчивую девочку, живо реагирующую на попытки с ней пообщаться. Она по малейшему поводу заливалась радостным смехом и тянула из кроватки ручонки, как будто хотела обняться со всеми, кто ее окружал. Виолетте очень нравилось сажать Одри на траву и смотреть, как она играет с цветочками, срывая их и поднося к губам. Иногда к ней подходили собаки, чтобы ее понюхать, и когда какая-нибудь из них осмеливалась лизнуть девочку в лицо, Одри восторженно махала ручками и дрыгала ножками. Поскольку Одри была девочкой, а не мальчиком, дедушка Теобальд практически не вмешивался в ее воспитание. Лишь иногда с его губ слетала какая-нибудь реплика по поводу того, что Виолетта слишком балует Одри постоянным вниманием. Один раз, правда, между Виолеттой и Теобальдом разгорелся спор по поводу Одри. Малышке тогда исполнилось три года, и дедушка решил, что пришло время научить ее ездить верхом: он привел пони и вознамерился усадить на него внучку и прокатить ее. Виолетта решительно выступила против этой затеи, и, к ее удивлению, старик довольно быстро смирился с тем, что она ни при каких обстоятельствах не позволит сажать свою маленькую дочку на лошадь. Решительное выражение ее лица, должно быть, оказало на него большее воздействие, чем какие бы то ни было слова, а потому Теобальд не стал упорствовать в попытках заставить невестку изменить свое мнение. Виолетта понимала, что спор лишь отложен на время, потому что Теобальд непременно когда-нибудь усадит внучку на лошадь, однако решила, что это произойдет только тогда, когда она сочтет это возможным. И не раньше.

Пони по кличке Верблюжонок пришлось подождать целых два года, прежде чем его хозяйка — маленькая Одри — наконец проехала на нем. Когда Виолетта решила, что дочь уже достаточно выросла для того, чтобы начать заниматься верховой ездой, она сама привела ее на конюшню и лично пронаблюдала за первыми уроками верховой езды. Девочке всегда нравились животные, и хотя она поначалу ужасно боялась лошадей, после нескольких уроков у нее обнаружилась настоящая страсть к ним — явное влияние тех генов, которые достались ей от Сеймуров. Когда Теобальд узнал о том, что его внучка уже начала обучаться верховой езде, он ничего не сказал по этому поводу. Виолетта сумела добиться для себя определенного статуса и четко обозначила принадлежащую ей территорию, а потому Теобальду не оставалось ничего другого, кроме как с этим смириться. Он ведь в свое время настоял на том, чтобы Сэм учился в школе-интернате, и ему, похоже, хватало и того, что он контролирует воспитание внука. В конце концов, Одри была не мальчиком, а девочкой. Теобальд подарил ей Серебристого Черноволосика и стал сопровождать ее во время конных прогулок и учить ездить верхом — «ездить так, как это подобает истинной представительнице рода Сеймуров». Виолетта слабо себе представляла, что это означает, однако осознавала, что наибольшее влияние на Одри оказывает именно она, ее мать, а потому патриархальные идеи дедушки уже не могли причинить девочке большого вреда.

Концерт подошел к концу. Монахи начали покидать свои места возле алтаря в порядке, обратном тому, в котором они пришли. Латинские слова, прозвучавшие в их пении, все еще, казалось, отражались эхом от древних каменных стен, как это было на протяжении многих веков. Эти слова словно повисли в воздухе в ожидании того момента, когда они снова понадобятся, или же впитались в стены и колонны церкви — немых свидетелей молитв тысяч когда-то побывавших здесь людей. Здания, подобные этому, задумывались как место уединения, погружения в себя, самоанализа, мысленного диалога с самим собой, и задача церковного пения заключалась в облегчении этого диалога и самоанализа.

— В этом было что-то такое… умиротворяющее. — Одри не знала, как ей выразить пережитые чувства. — Надо бы не забыть приехать сюда еще разочек. Мне очень понравилось. Как будто… — Ей не хватало слов.

— Как будто сам Господь Бог сидел рядом с тобой и шептал тебе что-то на ухо.

Одри восприняла происходившее совсем по-другому, а потому реплика матери заставила ее слегка поморщиться.

— Не совсем так… Я хотела сказать, что… — Она все никак не могла подыскать подходящих слов. — Мне кажется, что теперь я понимаю некоторые вещи уже гораздо лучше, хотя у меня все еще нет ответа на многие вопросы.

— Это на тебя так подействовало пение монахов? — с любопытством спросила Виолетта.

Они в этот момент уже выходили вместе с другими людьми из церкви.

— Нет, не только пение. На меня подействовало все — и аббатство, и церковь, и голоса монахов, словно звучащие из прошлого. Мне показалось, что я отделилась от настоящего и отправилась в…

— Туда, где нет ни настоящего, ни прошлого, ни будущего, а есть только вечность.

Одри на несколько секунд задумалась.

— Да, — сказала она. — Думаю, что-то в этом роде. — Она все еще толком не разобралась в своих ощущениях. — Я как будто спала, но при этом бодрствовала. Мой мозг уже давно не был таким расслабленным и одновременно сосредоточенным. Я как будто побывала на сеансе гипноза, и при этом мне казалось, что в мире не существует больше ничего, кроме монотонных голосов монахов.

— Мне кажется, что эти ощущения усиливались еще и потому, что мы находимся на отдыхе и изо дня в день любуемся прекрасными замками.

— У тебя тоже возникали подобные ощущения?

— У меня — нет. Я перенеслась в восхитительную эпоху своей жизни, о которой уже почти забыла. — Виолетта сделала небольшую паузу, а затем продолжила: — Я перенеслась в «Роуз-Гарден» — дом твоей тети Шарлотты — и заново пережила несколько восхитительных недель, которые мы провели с тобой там, когда тебе было всего несколько месяцев от роду.

Одри задумалась. Теперь они с матерью обе молчали, наслаждаясь ласковым вечерним ветерком. Они не нуждались сейчас ни в каких словах. И это был для Виолетты еще один из восхитительных моментов жизни.

— Слушай, девочка, — нарушила молчание мать. — Я тут вспомнила, что ты вроде бы грозилась пригласить меня сегодня на ужин.

Одри невольно рассмеялась.

— Да. И мне сейчас даже показалось, что у тебя уже урчит в животе.

Улыбнувшись друг другу и обнявшись, они пошли к автомобилю по хрустевшему под ногами гравию.

18

Арчибальд Каннингем передал своей секретарше Фионе папку с материалами очередного дела и велел положить ее в архив. Теперь у него было десять минут на то, чтобы выключить компьютер и немного отдохнуть, прежде чем отправиться на встречу с Джеймсом Притчардом. И тут вдруг, хотя он и сказал Фионе, чтобы она не соединяла его больше ни с кем по телефону, на его коммутаторе замигала лампочка.

— Что случилось, Фиона?

— Ваш племянник на первой линии, мистер Каннингем.

Арчи удивленно поднял брови.

— Скажи ему, что я уехал обедать и сегодня уже не вернусь.

Арчибальд предпочитал заранее подготовиться к разговору со своим племянником, хотя ему и было очень любопытно, с чего это вдруг тот решил ему позвонить. Арчи уже некоторое время перечитывал текст завещания Сэмюеля и другие завещания, пытаясь найти какую-нибудь зацепку. Просмотрев очень большое число документов, он, как ему показалось, наконец нашел то, что было необходимо ему для разговора с Виолеттой, однако ему еще требовалось время, и в его распоряжении имелась неделя до того, как Виолетта вернется из Франции и он сможет с ней связаться. Поездка Виолетты случилась как нельзя кстати. Во время запланированной на сегодня встречи с Джеймсом он надеялся многое узнать.

Ровно в час дня Арчи, придя в ресторан «Ла-Каприс», назвал встретившему его у входа официанту свои имя и фамилию. Официант провел его в глубину зала, где, завидев его издалека, уже поднимался из-за стола и направлялся ему навстречу Джеймс Притчард.

— Привет, Арчи! Как дела? — поприветствовал своего старого знакомого Джеймс, пожимая ему руку с характерной пылкостью.

Джеймс Притчард отличался высоким ростом и дородностью. Его коротенькая седая бородка резко контрастировала с густыми лохматыми темными волосами на голове. Если бы он носил не прекрасно скроенный костюм, а что-нибудь попроще, то был бы похож скорее на лесоруба, чем на архитектора. Тем не менее Джеймс был очень честным и порядочным — что среди людей его круга, то есть людей из так называемого «высшего общества», бывает отнюдь не часто. Арчи знал, что может ему доверять. Через руки Джеймса проходили все проекты, требующие одобрения местных властей, и, кроме того, он входил в состав руководства фонда «Национальное наследие». Поэтому перестройка особняков и других зданий, являвшихся этим самым национальным наследием, не могла осуществляться без его согласия. Джеймс испытывал искреннее благоговение перед красивыми старинными домами и всячески боролся за их сбережение.

Официант принес меню, и Джеймс сразу заказал спиртные напитки:

— Мне, пожалуйста, херес, а… — Он вопросительно посмотрел на Арчибальда.

— Мне тоже, пожалуйста, херес.

Арчи был очень рад встрече со старым другом.

— Ну, и как нынче живется в нашей стране правонарушителям, Арчи?

— Обычные правонарушители, поверь мне, уже отошли на второй план, — ответил, усмехнувшись, Арчибальд. — Сейчас гораздо более серьезную проблему представляют собой те, кто совершает еще никак не оговоренные законодательными актами безобразия — и ты об этом прекрасно знаешь.

— Для того и существует законодательство, чтобы позволять кое-кому использовать его в своих целях и тем самым придавать своим шалостям видимость законности. — Джеймс тихонько засмеялся. — Такое происходит с тех самых пор, как на свете появился человек.

— Не просто человек, а человеческое общество, — поправил друга Арчи.

Просматривая меню, они болтали о всякой ерунде. Когда официант принял у них заказ, Арчи решил перейти к делу:

— Как там ситуация с «Виллоу-Хаусом»?

Лицо Притчарда стало серьезным.

— Я, как могу, задерживаю начало работ. Они хотят превратить «Виллоу-Хаус» в своего рода спортивный комплекс с шикарным рестораном, мужским клубом, барами и для мужчин, и для женщин… ну, ты понимаешь, все в исключительно изысканном и традиционном стиле.

— Не могу себе даже представить, как «Виллоу-Хаус» превратится в… спортзал, — сказал Арчи, стараясь при этом выглядеть равнодушным.

— Вообще-то, чтобы построить там спортзал, нужна земля, а землю-то они еще к рукам не прибрали. Тот проект, который уже попал ко мне в руки, касается лишь перестройки дома. Идея заключается в том, чтобы на верхних этажах оборудовать комнаты для членов клуба, а первый этаж переделать под ресторан, бар, кафетерий… Однако они хотят придать помещениям более современный вид, чем это допустимо для подобных зданий, и данное обстоятельство позволяет мне отклонить их проект и потребовать внести в него значительные коррективы.

Арчи заерзал на стуле.

— А в чем заключается задуманная ими перестройка дома? — спросил он.

— Ну, например, — начал загибать пальцы Джеймс, — они хотят заменить старинные деревянные рамы на современные из алюминия с покрытием под древесину, а стекла оставить те же. Я этот замысел не одобрил и потребовал, чтобы они сохранили существующие рамы и тщательно их отреставрировали. Однако эти рамы такие старые, что при попытке реставрации могут развалиться, и в этом случае их придется восстанавливать с использованием оригинальных материалов, а это, как ты прекрасно понимаешь, стоит немалых денег. Однако это единственный приемлемый способ добиться того, чтобы окна сохранили свою изначальную способность пропускать воздух. Это тебе скажет любой архитектор.

— А что еще они хотят там переделать?

— Хотят поменять многие двери, а некоторые — вообще убрать. Однако в данном случае существует точно такое же требование: необходимо сохранить имеющиеся двери, а если понадобится — отреставрировать их. Только так, и никак иначе. Дом-то ведь — в общем и целом — находится в неплохом состоянии.

Хотя после самоубийства жены Арчи прожил в «Виллоу-Хаусе» несколько лет, у него после смерти Дженни не было никаких прав собственности на часть этого недвижимого имущества. Доля Дженни перешла к Сэмюелю — так распорядился в одном из пунктов своего завещания Теобальд, стремившийся сохранить имущественные права на «Виллоу-Хаус» внутри семьи.

— Что еще?

— Я также осмотрел балки дома и потребовал провести специальную обработку, чтобы в них не завелись древесные жучки. В настоящий момент в этом необходимости, правда, нет, но она вполне может возникнуть в скором времени. Эти балки выдержат что угодно, но, тем не менее, подвергнуть их спецобработке не помешает. Все это приводит к существенному увеличению расходов, которого они явно не предвидели.

Джеймс неплохо выполнял свою работу.

— Кто стоит за всей этой возней, Джеймс? — вдруг спросил Арчи.

Джеймс посмотрел в окно и вздохнул. Арчи насторожился.

— Мне удалось узнать фамилии и имена тех, кто создал акционерное общество «Досуг и спорт». — Джеймс сделал паузу, а затем продолжил: — Среди них — твой племянник и его коллеги, а также другие инвесторы.

Для Арчи-юриста это была хорошая новость, потому что она давала ему ответ на многие вопросы. Когда же он, спохватившись, приструнил живущего в его душе адвоката, его охватило негодование. Внешне, впрочем, он оставался невозмутимым.

— У тебя были какие-то подозрения? — спросил Джеймс.

— Да, были, но все оказалось еще хуже, чем я предполагал… — коротко ответил Арчи, поднося ко рту вилку с куском мяса косули, пропитанного красным вином, ароматизированным настойкой черники. — Кухня в этом ресторане никогда никого не разочарует. Хм, очень вкусно.

Джеймс посмотрел на друга и улыбнулся. Старина Арчи Каннингем остался таким же, каким он был всегда. Его ничто никогда не выводило из себя, он неизменно полностью контролировал свои чувства, в любой ситуации оставался невозмутимым — даже когда вокруг него свирепствовала буря. Джеймс подумал, что именно благодаря этим качествам Арчибальд и смог стать очень хорошим адвокатом.

— Тебя не затруднит, если я попрошу и дальше задерживать начало работ по перестройке дома? — спросил Арчи, глотнув вина из бокала.

Джеймс дожевал то, что было у него во рту, и затем, вытерев губы салфеткой и взяв со стола бокал вина, ответил:

— Как ты уже мог понять из моих слов, это для меня не проблема. Судя по сведениям, которые я смог раздобыть, им пока не удается собрать необходимые денежные средства и поэтому они пытаются уменьшить смету расходов…

Сделав большой глоток из бокала, Джеймс продолжал:

— Им, по-видимому, известны нормы закона, под которые подпадают подобные дома, и они, наверное, наняли себе в консультанты архитекторов.

— Еще я попрошу тебя собрать сведения о тех аспектах их планов по перестройке дома, которые противоречат существующим правилам и нормам… Как ты думаешь, что вообще происходит?

Джеймс, пожав плечами, ответил:

— Думаю, то же, что и обычно. Люди зачастую полагают, что им вполне хватит имеющейся у них суммы, но в действительности расходы оказываются гораздо более значительными. Вполне возможно, что они думали, будто собранных ими денежных средств вполне достаточно, но затем карлик вдруг превратился в великана.

— Или же от них ушел какой-нибудь инвестор. Можешь навести по этому поводу справки? — спросил Арчи, протягивая руку к бокалу.

— Конечно, могу. От этого проекта у них уже немало головной боли. Кроме того, речь идет о создании спортивного комплекса, а спортивных сооружений там нет и построить их пока нельзя, потому что земля их собственностью не является.

Арчи задумчиво посмотрел на ростбиф, лежащий на тарелке друга. Джеймс в этот момент орудовал вилкой, пытаясь подцепить немного мяса, а заодно еще и картофельного пюре.

— По всей видимости, у них из-под носа ушли значительные денежные средства, на которые они рассчитывали. Так что весь этот проект может потерять смысл.

Джеймс пару минут подумал, а затем ответил:

— Возможно, они отдают предпочтение клубу, а спортивный комплекс — это для них нечто второстепенное. Не исключено, что это всего лишь своего рода приманка для инвесторов. На территории «Виллоу-Хауса» вполне хватит места для всевозможных объектов — бассейна, теннисных кортов, площадки для игры в сквош, водоема для гребли на байдарках, спортивного зала… Правда, на строительство всего этого нужно получить разрешение, что не так-то просто… При строительстве ведь необходимо сохранить конструкцию главного здания, его стиль…

— Первым делом им нужно заполучить землю, а вот это и в самом деле не так-то просто…

Арчи на несколько секунд задумался, а затем спросил:

— В настоящее время, как тебе известно, стало модным смешивать старинный и современный стили. Возможно ли такое, что им удастся получить разрешение на возведение современных сооружений, которые не будут гармонировать со стилем главного здания?

— Это зависит от архитектора, который утверждает проект. Среди нас, архитекторов, есть те, кто является сторонником эклектики, и те, кто предпочитает сохранять чистоту стилей и не смешивать их.

— Тебя, наверное, могут отстранить от рассмотрения данного вопроса.

— Нет, не могут. Что они могут сделать — так это привлечь к рассмотрению других архитекторов, и если они соберут себе в поддержку много подписей, мне придется переформулировать свои требования или же поставить вопрос на общее голосование всех тех, кто входит в состав руководства фонда «Национальное наследие». Одно дело — уже построенный дом, и совсем другое — строительство чего-то абсолютно нового. Если они начнут давить на меня, я не смогу долго заниматься проволочками.

Арчи несколько минут напряженно размышлял, по-видимому, обдумывая возможные варианты дальнейшего развития событий.

— Вряд ли мы зайдем так далеко, Джеймс. Пока что веди себя, как раньше. Чего я не могу понять — так это почему они начали с вопроса о строительстве сооружений для отдыха, а не для занятий спортом. Начинать с гостиницы, с ресторана…

— Я тебе уже говорил, что это, возможно, как раз то, что они считают важным, а спортивные сооружения — всего лишь крючок, на который они хотят поймать инвесторов.

— Так ведь спортивный комплекс быстрее принес бы им прибыль.

— Это зависит от того, какие у них замыслы. Ресторан с очень хорошей кухней, бар…

— Да, но ведь это все обычно предназначено только для членов клуба. — Арчи удивленно поднял брови. — Спортивными же сооружениями можно пользоваться, даже не будучи членом клуба — достаточно лишь заплатить за вход или за аренду спортплощадки.

— Возможно, они хотят открыть клуб, посещать который смогут не только те, кто является его членом.

Арчи, сведя вместе кисти рук, оперся на них подбородком.

— Ладно, как бы там ни было, мы обо всем рано или поздно узнаем, — сказал он, а затем добавил: — А я думал, что, чтобы получить разрешение на реализацию проекта, требуется представить более конкретную информацию о нем.

— Конечно, требуется, — сказал Джеймс, отхлебнув из своего бокала немного вина. — Однако после того как будет получено разрешение, можно внести кое-какие изменения. Сейчас уже не существует большой разницы в получении разрешения на переоборудование здания в гостиницу, ресторан или бар в составе спортивного комплекса, пусть даже потом этот комплекс никогда и не появится. Совсем другое дело — если они построят игровой зал…

— Понятно. — Арчи допил свой бокал до дна. — Мне было очень приятно с тобой поболтать, Джеймс. Если выяснишь по этому вопросу что-нибудь еще, поставь меня в известность.

— Ты и сам знаешь, что именно так я и поступлю, — ответил Джеймс, с заговорщическим видом подмигивая другу и расплываясь в добродушной улыбке.

— У тебя есть время, чтобы выпить кофе?

— Конечно.

Когда они выпили кофе, Арчи расплатился по счету и друзья встали из-за стола. Выходя из ресторана, они дали на чай дежурившему у входа официанту и снова начали болтать о всякой ерунде. Арчи поначалу намеревался лишь слегка задержаться с возвращением в адвокатское бюро, где ему нужно было взять кое-какие материалы, но затем, передумав, вообще решил закончить свой рабочий день. У него ведь не было никаких срочных дел. Сведения, которые он получил от Джеймса, были для него вполне достаточными, и хотя Арчи и обнаружил, что его племянник ввязался во что-то такое, что ему, Арчибальду, явно не нравилось, его задача очень сильно упростилась. Теперь нужно было систематизировать полученные сведения и продумать такой план действий, в котором не было бы ни одного слабого места.

19

— Я не понимаю, почему дедушка не позволил своей дочери получить университетское образование, а вот против моей учебы в университете возражать не стал. Да и папа почему-то был согласен с ним в обоих случаях.

Слова Одри отразились эхом от каменных плит парадной лестницы замка Шамбор, на которой она сейчас стояла вместе с матерью.

— Ну, это вполне объяснимо, — сказала Виолетта. — После того как у меня отняли твоего брата, я очень четко дала понять, что относительно тебя я уступать не намерена и что никакого вмешательства в твое воспитание не потерплю. Поскольку ты была не мальчиком, а девочкой, мне позволили воспитывать тебя так, как я считала правильным, хотя мне время от времени и приходилось выслушивать критические замечания на этот счет. Для твоего дедушки ты была, так сказать, «пропащим человеком» еще с самого раннего детства. Кроме того, тебе ведь предстояло рано или поздно выйти замуж, и тогда твоя фамилия была бы уже не Сеймур.

Эти слова вызвали у Одри негодование. Ее любимый дедушка — тот самый, с которым она ездила на конные прогулки, который учил ее ездить верхом, как настоящая представительница рода Сеймуров, и гордиться своим происхождением, который читал ей сказки, когда они сидели вдвоем в дождливый вечер у камина или когда она болела, — был, оказывается, совсем не таким, каким она его себе представляла. Одри прислонилась спиной к балюстраде и скрестила руки на груди.

— Мою тетю тоже вряд ли можно было назвать настоящей представительницей рода Сеймуров, — мрачно сказала она.

— Да, но с ней все было совсем по-другому. Она ведь была его дочерью. Кроме того, применительно к тебе имело значение не только мнение твоего дедушки. Твоему отцу тоже пришлось высказаться.

Виолетте вспомнился разговор, состоявшийся у нее с Сэмюелем много лет назад. Она все еще не забыла о разочаровании, охватившем ее тогда, когда она поняла: ее супруг хотя и является более прогрессивным, обаятельным и приятным в общении человеком, чем его отец, но, тем не менее, во многом разделяет патриархальные и заскорузлые взгляды Теобальда… Разговор этот состоялся в то время, когда Сэм был очень маленьким и его еще не отправили в школу-интернат Святого Михаила. Виолетта не помнила, в связи с чем они с Сэмюелем вдруг заговорили о Дженни — возможно, поводом для этого послужил какой-то пренебрежительный комментарий Сэмюеля о том, чем занимается Дженни, когда она находится вне дома.

Виолетта имела лишь поверхностное представление о том, что делала Дженни, когда она куда-то уходила из дома по утрам. Иногда Дженни возвращалась с новой прической (значит, посещала парикмахерскую), иногда — с множеством покупок (стало быть, ходила по магазинам). Ей нравилось заниматься рукоделием, и она очень часто мастерила различные украшения для деревянных рамок, вставляла картины в подобранные ею изящные рамки или рисовала на сундучках изысканные цветы. Она частенько сидела по вечерам в садовой беседке — до тех пор, пока не становилось слишком темно и она уже не могла работать. Бывало, она говорила, что идет покупать деревянные рамки и лак для них, однако у нее почему-то уходило на это целых полдня, а потому Виолетта Думала, что на самом деле Дженни что-то где-то тайком писала или читала. Дома ее, правда, никогда не видели с книгой в руках, хотя всем и было известно, что она, запершись в своей комнате, часто что-то читает. Как это ни странно, со стороны казалось, что она стыдится своего пристрастия.

Виолетта иногда слышала, как о том, чем обычно занималась Дженни, отзывались, как о «женских делах». Это ей очень не нравилось, потому что «мужские дела» выставлялись как нечто очень важное и серьезное, а вот «женские дела» считались пустыми развлечениями — так, лишь бы чем-нибудь себя занять. Поэтому, когда Дженни по утрам уходила за покупками, Сэмюель насмешливо ворчал, что его сестра опять отправилась бродить по магазинам — то есть, как говорил Сэмюель, «заниматься тем, что очень нравится вам, женщинам, и чего мы, мужчины, терпеть не можем».

— Мне кажется, что ты ошибаешься относительно своей сестры, Сэмюель, — заявила как-то раз своему мужу Виолетта, которой уже надоело слушать подобные реплики. Она в этот момент направлялась в ванную, чтобы привести себя в порядок, потому что они с Сэмюелем собирались к знакомым — чете Фостеров — на ужин. — Я помню, что когда мы учились вместе с Дженни в школе, она все время что-то читала. Ты не можешь себе даже представить, с какой жадностью она глотала книги одну за другой.

— Да уж. Ведь вам, женщинам, очень нравятся сентиментальные романы, порождающие мечты о прекрасных принцах, готовых одарить вас своей любовью — после того, как преодолеют разделяющие вас всевозможные препятствия, — заявил с сарказмом Сэмюель, стоя перед зеркалом и умелой рукой поправляя галстук. — Не знаю, кому первому пришло в голову написать подобный дурацкий роман… Или нет, знаю — какой-нибудь женщине. А кому же еще? — Сэмюель закончил возню с галстуком и самодовольно посмотрел на себя в зеркало.

У Виолетты патриархальные взгляды мужа вызвали бурю негодования. Она сердито уставилась на Сэмюеля, стоя у дверей ванной и — сама того не замечая — вдавливая зубья расчески себе в ладонь.

— В нашей школе не разрешали читать ни романы Барбары Картленд, ни вообще что-либо такое, что было бы на них похоже и могло бы вызвать у учениц романтические мечтания. В библиотеке имелись лишь произведения классиков. Твоя сестра прочла их все.

— Но это, похоже, не пошло ей на пользу, разве не так?

Сэмюель всегда тратил очень много времени на личную гигиену и уход за собственной внешностью. Он относился к числу людей, сильно переживающих из-за того, как они выглядят. В тот момент он, щедро смазав волосы гелем, усиленно их расчесывал.

— Это помогло бы Дженни, если бы ей позволили поступить в университет. Она хотела изучать английскую литературу. Не понимаю, что в этом плохого.

Виолетта — она уже находилась в ванной — с еле сдерживаемым гневом посмотрела на отражение Сэмюеля в висевшем на стене ванной зеркале: ее муж старательно укрощал расческой непослушную прядь волос.

На ужин к Фостерам в тот вечер были приглашены и Арчибальд с Дженни. Это был, в общем-то, не просто ужин, а неформальная деловая встреча. Женщины щеголяли друг перед другом модными платьями и драгоценностями, а мужчины тем временем, собравшись в библиотеке, обсуждали серьезные дела, пили коньяк и курили.

— Университет… Скажи мне, Виолетта, зачем женщине университетское образование, а? Чтобы потом работать секретаршей, да и то недолго — до замужества… Какой был бы прок Дженни от изучения английской литературы?.. Это создало бы ей одни лишь проблемы.

Сэмюель покачал головой с таким видом, как будто желание сестры изучать английскую литературу было абсолютно бессмысленной блажью, а затем снова принялся прихорашиваться.

— Дженни и сама что-то сочиняла.

Виолетте очень хотелось запустить в мужа цветочным горшком, но она все же решила ограничиться словесной перепалкой. Она вышла из ванной, еле сдерживая нарастающий гнев.

— Еще одно женское занятие, — фыркнул Сэмюель.

Последний раз прикоснувшись расческой к волосам, он стал рассматривать в зеркале результат своих усилий. Затем он, впервые за время разговора повернувшись к супруге лицом, добавил:

— Университет только испортил бы Дженни. Она привлекала бы к себе слишком много внимания со стороны однокурсников, и это ничем хорошим бы не закончилось.

Виолетта стала с разъяренным видом рыться в шкатулке с драгоценностями, пытаясь найти там серьги, подходящие к выбранному ею для сегодняшнего вечера ожерелью. Ей никогда не удавалось быстро найти то, что требовалось, а сейчас был еще и весьма неподходящий для поисков момент. Где же эти чертовы сережки?!

— Дженни никогда не была легкомысленной. Не понимаю, как ты вообще можешь такое говорить.

— Я знаю, что она не легкомысленная, — сказал Сэмюель с таким видом, будто он что-то втолковывал жене, а она притворялась, что ничего не понимает, — однако у нее слабый характер и романтический склад ума. Она бросилась бы в объятия любого, кто прочел бы ей «Сонеты с португальского»[9], катая ее вечером на лодке по реке. Дженни всегда была слишком мечтательной, слишком доверчивой, слишком романтичной. — Произнося эти слова, Сэмюель надевал наручные часы. — Поверь мне, Виолетта, самое лучшее, что могло произойти в жизни Дженни, — это встреча с таким человеком, как Арчи. Именно поэтому я тогда его сюда и притащил. Он — как раз тот тип мужчины, за которого кто угодно захотел бы выдать замуж свою младшую сестру.

— И что же это за особенный тип? — спросила Виолетта с досадой и гораздо более резко, чем ей хотелось бы.

Сэмюель пристально посмотрел на жену с таким видом, как будто хотел дать ей понять, что не потерпит сарказма.

— Мне казалось, что Арчи тебе нравится, — сказал он.

— Да, он мне нравится. Он замечательный человек. Меня, однако, раздражает предубежденное мнение, которое сложилось у тебя и у твоего отца относительно Дженни. — Виолетта стала ходить туда-сюда по комнате, сгребая в кучу все, что собиралась надеть в этот вечер. Она небрежно схватила платье, которое лежало — идеально отглаженное — на кровати, и начала надевать его через ноги. — Меня раздражает то, что у твоей сестры не было выбора, что вы не дали ей возможности проявить себя, не позволили самой решать свою судьбу. Все у вас было расписано наперед до мельчайших подробностей. Я представляю, как твой отец сказал тебе своим зычным голосом: «Сэм, сынок, найди у себя на факультете хорошего юношу — такого, который сделает из твоей сестры прекрасную жену…»

Виолетта, имитируя голос свекра, натягивала узкое платье и, чтобы делать это было легче, виляла бедрами.

Сэмюель с любопытством посмотрел на нее.

— Да, примерно так он мне и сказал, — произнес он шутливым тоном с лукавой улыбкой (у Виолетты возникло желание смести эту улыбку пощечиной), глядя, как жена сердито дергает за язычок застежки-молнии на платье. — Я тебе говорил, что ты очень красивая, когда сердишься?

— Ты не купишь меня подобными глупостями. Тебе прекрасно известно, что я их не переношу, — процедила сквозь зубы Виолетта, подходя к трельяжу, чтобы надеть украшения, выбранные ею для сегодняшнего вечера.

— Именно поэтому я их и говорю, — прошептал Сэмюель, подходя к жене и целуя ее в затылок. — Давай я тебе помогу, а то ты сломаешь замочек. — Взяв из ее рук ожерелье, он застегнул замочек одним четким движением — как будто всю свою жизнь только тем и занимался, что застегивал на женской шее ожерелье из брильянтов и сапфиров. — Видишь, как это просто? — Он улыбнулся и бросил взгляд на зеркало, в котором отражалась соблазнительная в своем негодовании, со сверкающими от гнева глазами Виолетта.

— Когда ты начинаешь разговаривать со мной покровительственным тоном, у меня появляется желание взять и взъерошить тебе твои причесанные волосы, — проворчала Виолетта, стараясь не поддаться чарам своего разодетого супруга.

Сэмюель отпрянул, делая вид, что испугался за свою прическу. Он знал, как заставить супругу улыбнуться. Подобные споры всегда заканчивались ничем, однако Виолетте время от времени приходилось в них ввязываться. Сэмюель, продолжая улыбаться, стал надевать на Виолетту остальные украшения.

— Ты сегодня просто красавица, — вдруг серьезным тоном сказал он.

Это, в общем-то, было очевидно, но Сэмюель знал, что, услышав от него эти слова, Виолетта позабудет об их споре и вся сияющая — пойдет на вечеринку к Фостерам. Лестное высказывание по поводу красоты женщины — самый лучший способ заставить ее поверить в себя и пойти решительной походкой и с высоко поднятым подбородком в самый центр заполненной гостями просторной гостиной. Сэмюель поцеловал жену в лоб.

— Ни за что на свете не стал бы портить сейчас твой макияж. С этим можно подождать до того момента, когда мы вернемся с вечеринки, — сказал он, а затем обхватил супругу за талию и с заискивающим видом приблизил лицо к ее шее, чтобы вдохнуть запах ее духов. — Хотя, конечно, такого рода мероприятия всегда длятся слишком долго, — хриплым и чувственным голосом прошептал он на ухо Виолетте.

— Вот в этом я с тобой полностью согласна, — ответила она, расплываясь в лукавой улыбке и делая вид, что поправляет торчащий из нагрудного кармана пиджака ее мужа платок. — Просто удивительно…

Сэмюель вопросительно поднял брови.

— Просто удивительно, на что становится способен мужчина, если ему угрожают взъерошить его волосы.

Сэмюель резко повернул Виолетту за талию и, слегка шлепнув по ягодицам, сказал:

— Ты пойдешь впереди, а то от вас, женщин, можно ожидать чего угодно.

— Твой отец был обаятельным, но уж очень консервативным человеком.

Виолетта несколько секунд помолчала, а затем продолжила:

— Думаю, он позволил тебе поступить в университет только потому, что в то время почти все девушки твоего круга шли учиться, и потому, что надеялся: там ты быстрее найдешь подходящего парня и выйдешь замуж. Ему никогда даже в голову не приходило, что у тебя будет серьезная работа. Поэтому он очень тобой гордился, когда ты сумела устроиться в музей. Этим ты, можно сказать, сразила его наповал. Он от тебя такого никак не ожидал.

Одри с большим трудом верила тому, что слышала. Виолетта, заложив руки за спину, начала спускаться по лестнице.

— Папа полагал, что мне от университета не будет никакой пользы? — с удивлением спросила Одри.

— Он думал, что учеба в университете для тебя — просто способ самоутверждения, что ты хочешь почувствовать себя взрослой, что потом ты все равно выйдешь замуж и отдашь предпочтение традиционной роли, уготованной в нашем обществе женщинам. — Виолетта притворилась, что внимательно разглядывает лестницу, спроектированную, как принято считать, самим Леонардо да Винчи. — Он частенько говорил, что независимость предполагает ответственность, а ответственность обычно вызывает сильное утомление — или, по крайней мере, рано или поздно наступает момент, когда она начинает давить слишком сильно. Твой отец придерживался мнения, что мы, женщины, смолоду пытаемся демонстрировать независимость, однако вскоре начинаем понимать, чем это чревато: за все в жизни нужно платить, — и он был уверен, что рано или поздно мы выбираем традиционную роль, уготованную женщине.

Одри никак не могла подыскать подходящих слов, чтобы хоть что-то ответить матери, а потому просто молча шла с разъяренным видом вслед за ней по лестнице.

— Я не… — наконец заговорила Одри. — Не могу поверить… Папа… Мама, ты не можешь себе даже представить, как… В школе и в университете я… я считала себя одной из немногих, кто вырос в благополучной семье… Я полагала…

— Думаю, ты вряд ли сможешь дать мне более-менее четкое определение, что такое благополучная семья.

Виолетта, остановившись, оглянулась на дочь.

— Мама, я знаю, что ты сейчас собираешься мне сказать. — Одри стояла на одной ступеньке с матерью. — Что во всех семьях есть свои проблемы. Однако наша семья была особенной, не такой, как все, — последнюю фразу Одри произнесла почти шепотом.

— Да, именно такой наша семья и была. — Виолетта снова зашагала вниз по ступенькам. — И это не так уж и плохо. А что тебя, собственно говоря, не устраивает? То, что твой отец был…

— Мачистом![10] — взорвалась Одри.

— Опять ты начала наклеивать ярлыки. — Виолетта, остановившись и подождав, когда Одри окажется с ней на одной ступеньке, посмотрела в глаза дочери. — А скажи-ка мне, какая разница между мачистом и феминисткой? — Виолетта с трудом сдерживала гнев, который вызывал у нее весь этот разговор. — Ты говоришь так, как будто тебя чем-то очень сильно обидели или сделали по отношению к тебе какую-нибудь гадость. Сэмюель был твоим отцом со всеми присущими ему недостатками и достоинствами, и, поверь мне, у него имелось и то, и другое. Он был сыном твоего дедушки, и об этом тоже не следует забывать. Его представления о семье и семейных традициях оставались, можно сказать, незыблемыми. Вот и все. Ты до недавних пор вообще этого не замечала, а сейчас вдруг ведешь себя так, как будто для тебя стало новостью то, что Земля круглая…

— И приплюснутая с полюсов, — машинально выпалила Одри, не задумываясь о том, что ее мать может не на шутку рассердиться.

Виолетта продолжала говорить с таким видом, будто ее никто не перебивал:

— Ты окончила университет и устроилась на работу, и при этом менталитет отца и деда никак не отразился на твоей жизни. Я позаботилась о том, чтобы этого не произошло.

После всего сказанного она тяжело задышала.

Одри, со своей стороны, уже начала кое-что понимать. Ее мать сделала все, что от нее зависело, чтобы ей позволили воспитать по крайней мере одного ее ребенка так, как она сама считала правильным, и этим ребенком стала она, Одри. Мать выступила в роли ангела-хранителя, защищавшего ее от всяческих напастей — в том числе и от вмешательства в процесс воспитания консервативно настроенного дедушки. Сэмюель был слишком загружен работой, и, кроме того, воспитание ребенка являлось женским делом — по крайней мере, до тех пор, пока этот ребенок не достигнет определенного возраста. Однако когда Сэмюель решил, что пришло время ограничить кое в чем свободу дочери, было уже слишком поздно: она почти поступила в университет, и ей предстояло жить довольно далеко от «Виллоу-Хауса». Сэмюель понадеялся на то, что Виолетта будет воспитывать их дочь так, как полагается… Но не тут-то было!

— Когда я поступила в университет, отец, наверное, сердился из-за того, что мне придется жить в одном помещении с другими девушками, да? — спросила Одри, хотя ответ на этот вопрос был для нее очевиден.

— И из-за этого тоже.

Можно было даже не спрашивать, какие ожесточенные споры разгорелись между родителями, когда она решила покинуть помещение, в котором жила со своими сокурсницами, и поселиться с Джоном. Но Одри все же спросила:

— Когда я начала жить вместе с Джоном, это вызвало у вас раздоры?

— Да, но не очень серьезные. Твой отец знал, что я все равно настою на своем. Мне повезло, что ты была девушкой, а не юношей, иначе с моим мнением никто не стал бы считаться.

— Да уж, меня это тоже радует… — мрачно сказала Одри. — Где, ты говорила, находится замок — тот, рядом с которым есть сад с редкими душистыми растениями?

Виолетта на несколько секунд задумалась.

— Château[11] Шамроль… — наконец вспомнила она. Затем, достав путеводитель, стала читать вслух: — Э-э… Замечательные сады в стиле Ренессанс… крытая аллея со стенами и потолком из виноградной лозы… павильон с видом на замок… A-а, вот — участок земли с редкими ароматическими растениями, использовавшимися в шестнадцатом веке для приготовления лекарств и духов.

— Я уже представляю себе, как наши прапрабабушки-колдуньи впадали в страстную дрожь от одного лишь упоминания об этом саде.

Виолетта, не обратив внимания на слова дочери, продолжала читать:

— Кроме того, здесь есть музей, посвященный искусству изготовления духов и его развитию на протяжении нескольких столетий, а также имеются лаборатории парфюмеров и естествоиспытателей, коллекции флаконов и магазинчик сувениров.

Виолетта, оторвав взгляд от путеводителя, захлопнула его с таким видом, как будто уже прочла все, что хотела.

— Ну что ж, очень даже интересно. И в каком направлении нам нужно ехать?

Она снова открыла путеводитель.

— Э-э… Орлеан. Нам нужно ехать в направлении Орлеана. По-моему, по национальной автомагистрали номер сто пятьдесят два.

— Тогда поехали. Заодно там и поедим, да?

— Прекрасная мысль, но, если не возражаешь, давай поедим еще до того, как приедем в этот замок.

Одри — уже в который раз — удивилась жизненной силе матери и ее стремлению побывать в каких-то новых для нее местах, попробовать незнакомую еду и вообще, как говорится, жить на полную катушку. Разумеется, от пребывания в течение целого дня на открытом воздухе разыгрался аппетит не только у матери, но и у Одри, однако активность Виолетты во время этой поездки не переставала удивлять ее дочь. Если бы в этой поездке верховодила Одри, то они с матерью не посетили бы и половины тех мест, в которых побывали, и не отведали бы и половины тех блюд, которые они — благодаря неутомимому любопытству матери — попробовали. Одри приходилось признать, что благодаря Виолетте она открыла для себя этот уголок Франции, о котором раньше у нее имелось весьма ограниченное представление и в котором можно было обнаружить гораздо больше интересного, чем она могла себе представить. Одри мысленно упрекнула себя в том, что пыталась использовать долину реки Луары лишь как декорации для своих романтических грез — не более того. При таком подходе она не увидела бы и половины красот, открывающихся перед ее глазами, а вот благодаря проникновенным словам матери она начинала смотреть на все другими глазами. Каждый день ей предоставлялась возможность испытать блаженство — пусть даже всего лишь на миг, — и открыть восхитительные моменты. Она то слушала загадочный шелест листвы, то наслаждалась отдыхом на берегу бурной и весело журчащей речки, то любовалась долиной, простиравшейся перед ее взором и казавшейся под лучами солнца полной жизни и самых ярких красок. В любой из таких моментов Одри испытывала умиротворение, чувствовала радость, восторг и твердое намерение не упустить ни один из этих моментов из-за собственной невнимательности. У нее возникало ощущение, что раньше она, чтобы увидеть мир и восхититься им, использовала чужие глаза, вместо того, чтобы смотреть своими собственными. Здесь же она могла увидеть все вокруг именно своими глазами — нужно было только захотеть это сделать.

20

Сэм потягивал из большой кружки темное пиво, сидя у стойки бара в полутемном пабе — прямо под одной из тусклых лампочек, которые помогали создавать интимную обстановку. Откуда-то из глубины зала доносилась музыка — вперемешку с обрывками разговоров. В дни, подобные этому, Сэм нуждался в расслаблении, и расслабиться ему удавалось именно здесь. Он сделал большой глоток из кружки и затем слизал с губ пену. Сегодня был очень трудный день, а потому Сэму хотелось немного отдохнуть и побыть одному. С каждым днем на него все сильнее давили коллеги, которые не понимали, что, пока его мать не вернется из этой чертовой долины реки Луары, он ничего не сможет сделать. Сэм сгоряча даже совершил довольно глупый поступок — попытался договориться со своим дядей о том, чтобы пообедать или поужинать вместе и обсудить при этом кое-какие дела. Сэм знал, что ему не следовало этого делать, прекрасно знал, однако Грегори Салливан изо дня в день требовал от него решения — ну хоть какого-нибудь, — а хоть какое-нибудь решение никогда не бывает наилучшим. Черт побери! И чего это им всем вдруг стало невтерпеж?

Все шло хорошо до тех пор, пока Грегори, Мэтью и Питер не стали вдруг нервничать из-за того, что задерживается начало работ и уходят некоторые из инвесторов. Последний «наезд» со стороны этих троих на Сэма состоялся сегодня утром в их адвокатском бюро.

— Сэм, тебе прекрасно известно, что, пока земля не станет нашей, мы не сможем рассчитывать на деньги компании «Артур и Бенсон». Это — единственное условие, которое они нам поставили. Ты говорил, что решение вопроса о покупке земли не займет много времени, однако времени прошло уже очень много, а земля все еще нам не принадлежит.

Грегори смотрел на Сэма, опершись локтями в подлокотники, слегка почесывая пальцами подбородок и еле заметно покачиваясь на великолепном офисном стуле с обивкой из черной кожи. Он упорно настаивал на своем и, казалось, даже не хотел слушать того, что говорил ему Сэм.

— Я повторяю тебе уже в который раз, что, пока моя мать не вернется из своей поездки, я ничего не смогу сделать.

Сэм пытался скрыть охватившее его раздражение. Он сидел, скрестив ноги и положив ладони себе на колени. Он старался казаться гораздо более спокойным, чем был на самом деле.

— Ты должен что-нибудь предпринять. Обращайся к кому хочешь, но добейся, чтобы эта земля стала нашей. Я не могу дать тебе больше ни одного дня.

Сэм терпеть не мог, когда от него требовали невозможного. Было бессмысленно разговаривать с позиции силы о том, чего выполнить невозможно, и Грегори об этом прекрасно знал.

— Ты пропустил мимо ушей все то, что я тебе сказал. Моя мать уехала и вернется лишь к концу следующей недели. Я не смогу ничего сделать, пока не поговорю с ней.

Сэм с трудом удерживался от того, чтобы не ерзать на стуле.

Грегори решил сделать вид, что у него возникли какие-то подозрения, и — серьезным и заносчивым тоном, вынести который Сэму было очень трудно, — сказал:

— Сэм, я надеюсь, что ты определился, на чьей ты стороне. Мы все тебе доверяем и, между прочим, рискуем большими деньгами. Надеюсь, ты не передумал сейчас, в самый последний момент?

Прозвучавший вопрос повис в воздухе. Сэм не выносил театральности, но при необходимости вполне мог прекрасно сыграть выбранную им роль.

— Послушай, Грег, — сказал он, громко и с утомленным видом вздыхая, — ты, похоже, забываешь, что и я вложил в этот проект все, что у меня есть. — Сэм почувствовал, что в его напускном спокойствии появилась маленькая трещинка, грозящая перерасти в большущую брешь. — Ты забываешь, что именно я в свое время провернул дело о купле-продаже дома менее чем за десять дней. Ты забываешь, что я заинтересован в успехе затеянного нами предприятия не меньше всех остальных — а то и больше. Кроме того, речь ведь идет о моей матери.

— Вот это-то я и имею в виду. — Произнесенные Сэмом слова были как раз тем, что Грегори Салливан хотел от него услышать. — Надеюсь, тебя не начнут мучить угрызения совести.

Сэм, поняв, куда был направлен этот выпад Грегори, стал лихорадочно соображать, как бы его должным образом отразить. Ему все еще удавалось оставаться внешне спокойным, хотя оказываемое на него давление отнюдь не вызывало у него восторга.

— Когда речь идет о бизнесе, в который вложены немалые суммы, совесть уже не имеет значения, — сказал Сэм. — Данный проект был моей затеей. «Виллоу-Хаус» представляет собой идеальное место для этого проекта, а земля вокруг дает очень много возможностей. Я не виноват в том, что твои чертовы архитекторы только и делают, что вносят предложения, которые, как они сами прекрасно понимают, никогда не будут одобрены руководством фонда «Национальное наследие». — Сэм поднялся и направился к окну, пытаясь сдержать нарастающий гнев. Подойдя к окну, он повернулся лицом к Грегори и продолжил: — Скажи мне, где ты вообще их откопал? Они своими дурацкими предложениями лишь затягивают реализацию всего проекта. В таком старинном доме нельзя устанавливать окна ни из алюминия, ни из полихлорвинила, как бы хорошо они ни имитировали дерево. Разве они этого не знают? — Сэм постепенно повышал голос, но при этом все еще сохранял самообладание. Иногда ему начинало казаться, что единственным благоразумным и рассудительным человеком, который смог бы довести данный проект до успешного завершения, был он сам. — Я полагал, что все мы понимаем, с какими трудностями будут связаны наши попытки организовать переоборудование дома, построенного более пятисот лет назад, — продолжал он спокойно, но уже не скрывая раздражения, — что все мы осознаем, с какими ограничениями и запретами можем столкнуться при его перестройке, что все мы знаем, что придется немало повозиться. Так что же, черт возьми, сейчас происходит?

Грег молча посмотрел сначала на одного, а затем на другого своего компаньона. Мэтью и Питер пока не произнесли ни слова.

Сэм тоже на них посмотрел, и где-то в глубине его сознания мелькнуло подозрение — подозрение пока еще маленькое, почти незаметное в водовороте других его мыслей… После долгой паузы ему ответил Грег:

— Мне нужно, чтобы ты решил вопрос с землей. Поговори, если нужно, со своим дядей — он может подготовить документы о купле-продаже.

Сэм очень медленно вздохнул. Грегори, похоже, так и не захотел прислушаться к его словам.

— Ты забываешь, что мой дядя адвокат, причем не какой-нибудь заурядный. Он отнюдь не глуп, и я сомневаюсь, что он позволит обвести себя вокруг пальца в таком серьезном деле. Будет лучше, если именно моя мать заявит ему о своем желании продать землю, а не я неожиданно стану демонстрировать интерес. — Сэму вдруг показалось, что есть, наверное, во всем этом деле что-то такое, чего он не знает, но что ему следовало бы знать. — А почему вдруг возникла такая спешка с покупкой земли?

Его вопрос прозвучал почти как обвинение.

Грегори посмотрел на своих компаньонов, пытаясь получить их молчаливое согласие.

— Менеджеры компании «Артур и Бенсон» не только вышли из данного проекта, но и убедили руководство компании «Криган, Торнтон и сыновья» последовать их примеру. Если мы не получим эту землю, мы вообще останемся без инвесторов.

Сэм не поверил своим ушам. Уперев руки в бока, он уставился на Грега.

— Когда вы об этом узнали? Или нет, скажи лучше, когда вы собирались сообщить об этом мне? — Он обвел взглядом собеседников. Сэм не очень-то ожидал получить от них ответ, потому что знал, каким статусом он с недавних пор обладает в этом адвокатском бюро, и осознавал, что трудности с затеянным им проектом отнюдь не способствовали укреплению доверия. — Мне не верится, что тебе не удалось убедить ни одного серьезного инвестора в том, что данный проект можно реализовать.

Он произнес эти слова тоном, который вполне можно было счесть оскорбительным.

— Поползли различные слухи, — сказал Грег.

Сэм молча посмотрел на него, ожидая, что он что-нибудь добавит.

— Как раз о данном проекте. Кое-кто считает, что нам никогда не удастся купить землю и что на ней никогда не будет построен спортивный комплекс.

— Так ведь это было наше общее решение — начать с клуба, а спортивный комплекс оставить на потом. Почему ты не смог убедить инвесторов в том, что мы сумеем построить клуб?

Грегори, прежде чем ответить на вопрос, тяжело вздохнул:

— Возможно, существует и какой-то другой проект.

Он все еще слегка почесывал подбородок.

— Но ведь дом уже наш.

— Да, но если руководство фонда «Национальное наследие» и дальше будет отклонять наши проекты перестройки и переоборудования дома, нам могут не дать разрешения и заставят продать дом или сдать его в аренду.

— А в чем заключается другой проект?

Сэм лихорадочно осмысливал то, о чем ему только что стало известно.

— Точно не знаю, но, похоже, речь идет о гостевом доме категории «Ночлег и завтрак», причем весьма шикарном.

— А разве это сильно отличается от того, что собираемся сделать мы?

Сэм не позволит себя запугать — тем более человеку, который дал инвесторам уйти, не пошевелив даже пальцем, чтобы их удержать.

— Все зависит от лица, которое выдает разрешение на реализацию проекта. Этот Притчард, должно быть, отдает предпочтение гостевому дому категории «Ночлег и завтрак».

Сэм на некоторое время задумался. Дело приобретало совершенно неожиданный для него оборот. Раньше он полагал, что его коллеги весьма расторопны в делах, касающихся недвижимости, а теперь вдруг выяснилось, что они вот-вот провалят проект, который все считали вполне осуществимым — рискованным, но осуществимым. У Сэма возникло ощущение, что они свалили все это дело на него, а сами ни о чем не переживали. Позволить инвесторам уйти! Сэму в это даже не верилось. Он подумал, что, возможно, за всей этой возней кто-то стоит. Какая-нибудь важная птица, имеющая своих людей в руководстве фонда «Национальное наследие» и решившая прибрать к рукам «Виллоу-Хаус». Наверное, не такой уж плохой была идея поговорить с дядей и попытаться выяснить, не известно ли ему что-нибудь по данному вопросу.

— Я посмотрю, может, и смогу что-нибудь сделать, — сказал Сэм. Он тут же заметил, как его собеседники облегченно вздохнули. «Вот ведь кучка придурков!» — Но ничего не обещаю. И если вы забыли, то я вам напоминаю: мой дядя не должен знать, что я имею во всем этом деле личный интерес.

Сэм окинул собеседников вопросительным взглядом.

Грегори тут же вернулся к тому, с чего начал:

— Добейся, чтобы земля стала нашей.

Сэм опять почувствовал, что от него что-то скрывают.

Несколько часов спустя он уже сидел в пабе и пил пиво. Ему не удалось поговорить с дядей. Секретарша очень вежливо сообщила ему, что мистер Каннингем — вот ведь старый хитрый лис! — поехал обедать и сегодня на работу уже не вернется. Сэм попросил передать дяде, чтобы тот перезвонил ему, однако интуиция подсказывала Сэму, что дядя этого не сделает, а потому у него не оставалось другого выбора, кроме как суметь до него дозвониться и пригласить на ужин. Допивая пиво, Сэм мысленно перефразировал известную поговорку: «Если Магомет не идет к горе, то горе придется пойти к Магомету».

21

Виолетта и Одри приехали утром в Обиньи-сюр-Нер — городишко, который в 1423 году Карл VII передал Джону Стюарту, лорду Дарнли, вместе с замком Ла-Веррери, — и теперь прогуливались по симпатичным улочкам, с интересом разглядывая дома с толстыми деревянными балками. Женщины остановились перед домом Франциска I.

— Обрати внимание, как тут все прекрасно сохранилось, Одри. Это просто невероятно.

Одри в ответ лишь молча кивнула. Она разделяла любовь матери к старинным деревянным строениям, потому что они напоминали ей о «Виллоу-Хаусе», хотя тот и воплощал в себе довольно хаотичное смешение самых разных стилей, накапливавшихся по мере появления пристроек к основному зданию… В этом очаровательном городке — Обиньи-сюр-Нер — очень многое напоминало о шотландском роде Стюартов. Виолетта и Одри осмотрели центр города, а затем решили выпить где-нибудь кофе и подумать, куда отправиться дальше. Пока мать и дочь сидели и ждали, когда официант принесет им по чашечке кофе, первая глядела по сторонам, а вторая листала путеводитель.

— Знаешь, мама, а здесь неподалеку есть музей колдовства, — вдруг сказала Одри, многозначительно подмигивая.

— Там наверняка очень-очень интересно, — ответила Виолетта, продолжая с восхищенным видом разглядывать окружающие ее красивые здания.

— Он находится в десяти километрах отсюда — в Конкрессо, а потому давай оставим его на потом, — предложила Одри. — Здесь же мы можем посетить музей франкошотландского союза и церковь Святого Мартина.

— Пошли сначала в церковь, а затем в музей, — предложила Виолетта.

— Как скажешь.

Они приехали в Конкрессо ближе к полудню. В музее колдовства различные восковые фигуры и фигурки воссоздавали историю создания снадобий из лекарственных трав, знахарства и магии и показывали ужасную судьбу тех, кого инквизиция обвиняла в колдовстве. Одри едва не задрожала от страха, когда прочла об орудиях пыток, позволявших вырвать признание у обвиняемого или же — в большинстве случаев — у обвиняемой.

— Если бы меня стали так пытать, я призналась бы в чем угодно. Ты прочла, что они засовывали внутрь женщины? — спросила, скривившись, Одри.

— Да. Специальную грушу, — с равнодушным видом ответила Виолетта. — Были и груши с шипами. Такая груша, когда ее надували до максимального размера, разрывала женщину изнутри. Какое варварство! Даже не верится, что когда-то кто-то сидел и ломал голову над тем, как бы ему сконструировать такую вот штуковину.

— Да, и человечество с тех пор не очень-то изменилось. Взгляни на эту клетку. — Одри показала на подвешенную к потолку клетку, внутри которой находился манекен, а затем подошла поближе, чтобы прочесть поясняющий комментарий. — Смотри, мама, их держали прямо над пылающим костром.

Дочитав комментарий до конца, девушка сокрушенно покачала головой.

— В первом зале было намного интереснее, давай вернемся туда, — предложила Виолетта, — а то тут слишком уж…

— …жутко, — договорила за нее дочь.

Когда они наконец вышли из музея, был уже полдень. Они решили поехать по направлению к замку Баланса и остановиться по дороге там, где можно будет усесться в живописном месте на траве и перекусить.

Такое место они нашли неподалеку от Ла-Веррери, по направлению к Буржу. Одри припарковала автомобиль возле деревьев, а затем вышла из машины вместе с матерью, прихватив корзинку с едой и пледы. Виолетта решила выпустить из машины Лорда. Пес сначала долго потягивался, а затем начал обнюхивать все вокруг. Виолетта и Одри расстелили пледы на траве в тени деревьев и достали из корзинки еду, а еще поставили чуть в сторонке миску с водой и миску с сухим кормом для Лорда. Усевшись на пледах, они первым делом набросились на бутерброды, которые на свежем воздухе, конечно же, казались необычайно вкусными.

— Как тут красиво! — воскликнула Виолетта.

— Да, а еще очень тихо.

Затем они долго молча жевали, пока наконец Одри не нарушила молчание:

— Мама…

— Да? — Виолетта, не переставая жевать, с задумчивым видом разглядывала окружающий пейзаж.

— А как отреагировал дедушка на смерть тети Дженни?

Виолетта, посмотрев на бутерброд, откусила еще кусочек. Прежде чем ответить на вопрос Одри, она немного подумала.

— Он вырвал ее из своей жизни. — Виолетта помолчала, а затем продолжила: — И из «Виллоу-Хауса». Он уничтожил ее вещи, фотографии — в общем, все, что так или иначе могло о ней напомнить. После смерти дочери он уехал на несколько недель — пока в доме все не успокоится. Когда он вернулся, обстановка в «Виллоу-Хаусе» была такой, как будто Дженни там никогда и не жила. Потом твой дедушка ни разу не упоминал о ней.

Мать и дочь на некоторое время замолчали, погрузившись в размышления. На Виолетту нахлынули воспоминания, а на Одри — эмоции, вызванные словами матери. Лорд с шумом лакал воду из миски — весьма далекий от бури, которая разразилась в душе двух его хозяек по совершенно разным причинам. Когда пес вылакал всю воду, он завалился спать, облизнувшись и положив морду на передние лапы.

— Мне никогда даже в голову не приходило, что дедушка может быть таким… таким бесчувственным, таким черствым по отношению к собственной дочери. — Одри пылала от охватившего ее негодования.

— Уверена, что у твоего дедушки тоже были чувства, однако он выражал их в очень своеобразной форме, а то и вовсе держал в себе. Не знаю. Мне он тоже казался черствым.

Одри вопросительно посмотрела на мать.

— Мне было очень трудно привыкнуть к жизни в «Виллоу-Хаусе» — к жизни под неусыпным вниманием твоего дедушки. Любое мое решение нуждалось в его одобрении. Я к такому положению вещей была морально не готова. Иногда — и даже не иногда, а очень часто — мне казалось, что я ненавижу его всей душой. Позднее я начала его понимать — или, по крайней мере, относиться к нему терпимо.

— Вот только к тому времени он уже принял очень много решений, которые оказали влияние на твою жизнь, как, например, решение отправить Сэма учиться в интернат.

— Жизнь — это не прямая линия, Одри. Ничто не происходит исключительно так, как хотелось бы. Как бы человек ни пытался спланировать свою жизнь, всегда найдется кто-нибудь, кто вмешается в самый неподходящий момент и расстроит все его планы. Нам подвластно далеко не все. Мне кажется, что человеку всю его жизнь — с самого детства — приходится бороться с вредными влияниями и неприятными неожиданностями.

— Но почему папа тебя не поддержал?

— Потому, что он разделял взгляды твоего дедушки. — Виолетта на несколько секунд задумалась, а затем продолжила: — Да, мне кажется, что самое худшее для меня заключалось в том, что я не получала от твоего отца никакой поддержки в вопросах, которые считала очень важными, но которым не могла дать должного объяснения, хотя они и казались мне совсем несложными. Я чувствовала себя беспомощной, например, когда пыталась объяснить, почему тебе необходимо учиться в университете.

Эти слова заставили Одри оживиться.

— То есть как это? А кто был против? И когда именно ты стала бояться, что тебе не удастся добиться того, чтобы я поступила в университет?

Виолетта улыбнулась с таким видом, как будто утаивала что-то важное.

— Ты сейчас похожа на кота, который слопал мышь.

Они заговорщически переглянулись, затем Виолетта ответила:

— Я тогда была твердо намерена предоставить тебе возможность самой решать свою дальнейшую судьбу, и раз уж тебе захотелось поступить в университет, то я добилась бы твоего поступления туда, чего бы мне это ни стоило.

— Даже если бы все остальные близкие родственники были против?

— Даже если бы против был сам Папа Римский.

Одри, усмехнувшись, посмотрела на мать.

— Неужели? И как бы ты со всеми ними справилась?

Виолетта, выдержав паузу, ответила:

— Я сказала твоему отцу, что, если он станет противиться твоему поступлению в университет, я уеду к сестре в Кентербери. — Вспоминая о своей смелости и решительности, Виолетта слегка приосанилась. — Слово «развод», конечно же, было в «Виллоу-Хаусе» запрещено, да я и сама не хотела доводить дело до развода. А вот недолгая разлука была, как мне казалось, вполне веским доводом. В «Виллоу-Хаусе» мне было трудно добиться того, чтобы к моему мнению прислушались, и время от времени приходилось прибегать к подобным демаршам.

Одри удивленно подняла брови:

— И что тебе ответил папа?

— Он очень долго молчал, и его лицо при этом оставалось невозмутимым. Он смотрел на меня так, как будто увидел впервые в жизни. Но мне, по крайней мере, удалось добиться, чтобы он меня выслушал и отнесся к моим словам серьезно… Он поставил только одно условие: ты не должна изучать право. Сэмюель никогда не позволил бы тебе работать в адвокатском бюро — даже секретаршей. — Виолетта стряхнула с брюк крошку. — К счастью, ты не выказала желания изучать законы. Твои отец и дедушка позаботились о том, чтобы у тебя не возникло интереса к юриспруденции. Как ты, наверное, помнишь, мужчины в нашем доме никогда не говорили о работе в присутствии хотя бы одной из нас. Они беседовали на эту тему только в своем кругу, закрывшись в библиотеке.

— Черт побери! — взорвалась Одри. — Если бы я об этом знала, то обязательно стала бы изучать право.

Виолетта удивленно посмотрела на дочь.

— У меня такое ощущение, что со мной обращались как с пешкой. Да кто они такие, чтобы…

— Перестань говорить глупости. — Виолетта махнула рукой. — Тебя всегда интересовало именно искусство, и все твои усилия были направлены на эту сферу знаний. И мне кажется, что усилия эти не пропали даром.

— Да уж. Искусство, наверное, казалось им вполне подходящим занятием для женщины, — сердито проворчала Одри.

— Послушай, Одри, ты до сего момента обо всем этом даже не догадывалась. Ты сама выбирала, чем будешь заниматься, и делала то, что хотела. Взгляды отца и дедушки не оказали на твою жизнь абсолютно никакого влияния.

— Но они преградили мне путь к изучению права. Может, юриспруденция наполнила бы мою жизнь тем, чем ее не смогло наполнить искусство.

Виолетта пристально посмотрела на дочь, с трудом сдерживая желание дать ей пощечину.

— Юриспруденция ничем бы не наполнила твою жизнь, Одри. Тебе всегда очень нравилось искусство, и ты настойчиво стремилась достичь в этой области успеха, преодолевая препятствия, которые возникали на твоем пути. Твоя жизнь была вполне гармоничной. — Услышав эти слова, Одри возмущенно вытаращилась на мать. — Да-да, именно так. К тебе с нежностью относились все, кто тебя окружал, ты жила в комфортных условиях, у тебя была возможность самой выбрать то, чем ты будешь заниматься в своей жизни, — ни с кем не споря и не встречая ни малейшего сопротивления. Ты захотела пойти учиться в университет — и пошла туда учиться. Ты захотела жить вместе с Джоном — и стала с ним жить. Ты окончила университет и устроилась на такую работу, которая тебе нравилась. Тебе, конечно, пришлось приложить для этого немалые усилия, но ты должна понимать, что далеко не все усилия — даже немалые — приводят к положительному результату. А теперь, в возрасте тридцати двух лет, ты узнаёшь, что твои решения не совпадали с тем, чего хотели для тебя двое людей, которых ты любила больше всех на свете и кем ты искренне восхищалась. Ну и что? Теперь, когда ни один из них уже не может ничего сделать… — Виолетта говорила все быстрее и быстрее. Нет, Одри, у тебя нет никаких оснований для негодования. Ты сама выбрала свой жизненный путь и сама совершила ошибки, которые совершила. В этом и заключается жизнь, в этом и заключается свобода выбора. Тебе следовало бы собой гордиться.

Одри ошеломленно захлопала ресницами. Гордиться? Ее мать сказала, что ей следовало бы собой гордиться? А чем ей гордиться? Тем, что она бросила работу? Тем, что у нее больше нет спутника жизни? Тем, что еще неизвестно, сумеет ли она обзавестись семьей до того, как ее тело утратит возможность рожать детей? Одри была уверена, что гордиться ей абсолютно нечем.

— Что ты хочешь этим сказать? Чем я, по-твоему, должна гордиться? — спросила она, еле сдерживая гнев.

— Тем, что ты жила так, как сама считала нужным. Тем, что тебе никогда не приходилось наталкиваться на непробиваемую стену…

— Непробиваемую стену можно и взорвать, — перебила мать Одри.

— Ну так давай, взорви свою непробиваемую стену, — вызывающим тоном сказала Виолетта. — Человеку всегда кажется, что взорвать чужие стены намного легче, чем свою собственную.

Одри растерянно посмотрела на мать.

— Ты стоишь на распутье. Давай, найди ответ на возникшие у тебя вопросы.

— Как, например, вопрос о том, почему меня бросил Джон?

— Да, и на этот тоже. А еще — почему ты уволилась с работы, которую, как ты сама говорила, обожала. Почему у тебя вдруг возникла необходимость оставить все это позади.

Одри так сильно разозлилась, что ей захотелось вскочить и убежать. Однако она не могла этого сделать. Ответы на вопросы очень быстро доберутся до ее совести и станут ее мучить. Она знала об этом, хотя и пыталась закрыть на это глаза.

— Моя прошлая жизнь уже не имеет для меня никакого значения. Это была жизнь, которую я налаживала вместе с Джоном, — наконец ответила, обреченно вздохнув, Одри. Она стала нервно выдергивать из земли травинки.

— А Джон? Он-то налаживал ее вместе с тобой?

Одри ничего не ответила. Она попросту не знала, что ответить. Ей нужно было хоть немного отвлечься от мрачных мыслей. Она была даже рада тому, что сейчас ей не приходят на ум подходящие слова. Пока не приходят. И ей не хотелось их подыскивать. В ее сознании возникла пустота, и эта пустота давала Одри своего рода ощущение безопасности и душевного спокойствия… Затем вдруг нужные слова стали выныривать из глубины ее сознания, причем она даже не прилагала никаких усилий к тому, чтобы придать словесную форму своим чувствам и ощущениям.

— Я уже давно так не радовалась жизни, как сейчас. Давно не выезжала на природу и не слушала шелест листвы, пение птиц и журчание рек. Повседневные хлопоты и мои нескончаемые проблемы не оставляли мне времени на то, чтобы всем этим насладиться. — Она посмотрела куда-то далеко-далеко. — Теперь я уже понимаю, что не хочу возвращаться к той жизни, которая была у меня раньше. Моя работа больше не кажется мне привлекательной, хотя она и казалась мне такой еще несколько секунд назад. Я думаю, что уже не смогу предложить новых идей, да и мне от этой работы никакой пользы больше не было. В моей жизни закончился очередной период, а я до сего момента этого не понимала. Не знаю, чем я теперь буду заниматься, но возвращаться в музей я не хочу. Я чувствую, что мне необходимо заняться чем-то другим, хотя еще и не знаю чем.

Эти слова Одри были ответом всего лишь на один из возникших у нее жизненно важных вопросов. Ну хоть что-то. Виолетта решила, что этого пока вполне достаточно, и больше не стала мучить дочь. Одри необходимо найти собственный жизненный путь.

После долгой и напряженной паузы девушка снова заговорила:

— Мне кажется, я жила в мире иллюзий. Я так сильно стремилась наладить взаимоотношения с Джоном и трансформировать их в нечто реальное, что при этом позабыла о себе самой и о том, что мне нравится делать. — Одри отложила бутерброд и принялась теребить вырванные из земли травинки. — Все мои усилия были сосредоточены на нем и на своей мечте создать с ним полноценную семью, потому что время бежало очень стремительно и я уже не могла больше это откладывать. — Она подняла глаза и посмотрела прямо перед собой. — Думаю, образ матери и жены становился для меня привлекательным каждый раз, когда Джон был рядом со мной. Я даже подумывала бросить работу, чтобы как можно лучше исполнять роль матери и жены. — Одри горько усмехнулась и посмотрела на свои ладони. — Однако это был всего лишь фильм, который я снимала для себя. А еще при этом я не хотела замечать, как Джон отдаляется и от меня, и от моих планов на будущее: его облик постепенно стирался из моих грез. — Она несколько секунд помолчала, а затем, взглянув на мать с грустной улыбкой, продолжила: — А вот что я хорошо видела в своих грезах, так это как ты, мама, идешь по саду моего воображаемого дома — где-нибудь в глуши — с моим малышом, поддерживая его — делающего свои первые шаги — за ручку. И этого было вполне достаточно, мне не нужно было ничего другого, чтобы почувствовать себя счастливой и состоявшейся в жизни. Я думала, что до реализации моей мечты остается совсем немного, и мне с каждым днем было все труднее и труднее ходить на работу. Она мне нравилась все меньше и меньше. — Одри выдавила из себя улыбку, пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы. — И теперь, когда у меня уже не может быть ни воображаемого дома, ни воображаемого ребенка, у меня нет больше и работы — пусть даже и не любимой. Думаю, в подобной ситуации будет легче начать все с нуля, нежели пытаться продолжать прежнюю жизнь. Я больше не смогу выносить существующее положение вещей. Нужны кардинальные изменения.

Вот это было для Виолетты совершенно неожиданным: всегда такая независимая Одри, оказывается, хотела уехать куда-нибудь в глушь, чтобы заботиться там о своих отпрысках и быть любящей и терпеливой матерью и женой!

— Материнство — это всего лишь один из периодов в жизни женщины, Одри, — сказала Виолетта. — Любой матери хотелось бы проводить все свое время с ребенком, смотреть, как он растет, радоваться каждой его улыбке. В течение этого периода женщине некогда думать о себе, но ей на это наплевать. Однако он рано или поздно заканчивается, и у женщины возникает ощущение пустоты, когда ее малыши уже перестают быть малышами и всячески борются за свою самостоятельность. — Виолетта сделала паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели ее слова на Одри. — Это нехорошо, когда человек теряет индивидуальность. Нужно обязательно находить в жизни местечко и для собственного «я». Как ты думаешь, ты не будешь скучать по своей работе?

Одри несколько секунд помолчала.

— Не знаю, — наконец сказала она, и по ее щекам потекли слезы. — Я над этим еще не задумывалась. Материнство было для меня гораздо важнее. Не знаю… Мне хотелось бы, чтобы этот вопрос еще имел для меня значение.

— Ты говоришь так, как будто твоя жизнь уже закончилась.

— У меня такое ощущение, что она и в самом деле закончилась.

— Когда доживешь до моих лет, у тебя появится возможность понять, что жизнь длится очень-очень долго — хотя годы иногда и мелькают один за другим, — и что, в общем-то, в ней есть время для чего угодно. — Виолетта положила ладонь на руку Одри. — Никогда не отказывайся от задуманного только потому, что тебе кажется, будто уже слишком поздно. Это неправильно. Чтобы попытаться что-то сделать, никогда не бывает слишком поздно.

Одри улыбнулась. Ей в глубине души очень хотелось верить матери. Она нуждалась в этом. Помолчав и вытерев слезы, девушка спросила:

— А какие доводы были у моего дедушки против того, чтобы я пошла учиться в университет?

— Ну, таких доводов у твоего дедушки могло быть сколько угодно, но ни один из них не был бы достаточно убедительным.

Виолетте вдруг припомнился ее разговор с Теобальдом в библиотеке, — разговор, во время которого ей захотелось задушить свекра. Она, однако, проявила просто чудеса выдержки и самообладания, чем потом очень гордилась. Невозмутимость — вот что помогло ей одержать победу. Если бы она вышла из себя, если бы она разнервничалась, то никто потом не стал бы воспринимать ее всерьез. Ее считали бы женщиной, устраивающей истерики по малейшему поводу. Если Виолетта чему-то и научилась в «Виллоу-Хаусе», так это выживать. Она очень быстро осознала, что не может рисковать своим счастьем, вступая в конфронтацию по тому или иному поводу, что ей придется жить, подавляя негодование и гнев из-за нанесенных ей обид. Она научилась сосуществовать с другими людьми и проявлять по отношению к ним терпимость, а еще добиваться своего при помощи хитрости и без лишнего шума. И это у нее получалось довольно неплохо.

Виолетта вспомнила тот разговор, и теперь он вызвал у нее скорее смех, чем негодование. Ее тогда разозлили не столько слова Теобальда, сколько тот факт, что он считал, будто Одри — только лишь потому, что она девушка, а не юноша, — не должна иметь право выбора.

Поводом для этого разговора послужила возникшая у Виолетты идея, в которой, в общем-то, не было ничего глупого или нелепого. Это было последнее лето перед поступлением Одри в университет, и Виолетта подумала, что раз уж ее дочь проявляет такой интерес к искусству, ей следует провести лето за границей, а именно в Италии: там она одновременно и отдохнет, и познакомится с чужой страной, и воочию увидит произведения искусства, к которому испытывает такое сильное влечение. Если изучение искусства и в самом деле является для Одри призванием, то там она это почувствует.

Теобальд, конечно же, решительно выступил против. Виолетта поговорила об этом с Сэмюелем, и тот тоже воспротивился, причем даже более эмоционально. Он был уверен, что Виолетта не сможет настоять на своем. Сэмюель попросту не воспринимал ее всерьез, и она позволила ему и дальше оставаться при своем мнении.

Как-то прохладным вечером в конце весны, когда Виолетта, уединившись в библиотеке, вышивала, туда вдруг вошел Теобальд. Не произнеся ни слова, он уселся — скрестив ноги, с характерным для него высокомерным видом — прямо напротив невестки, вознамерившись, видимо, сказать ей то, что считал необходимым, и не желая выслушивать никаких возражений. Виолетте была уже знакома его манера поведения, а потому она отреагировала на его появление абсолютно спокойно. Женщина лишь слегка улыбнулась — так, чтобы ее улыбка не казалась натянутой, — и с притворным интересом выслушала Теобальда, ни разу его при этом не перебив.

— Тебе прекрасно известно, Виолетта, что я никогда не одобрял и не одобряю того, как ты воспитывала мою внучку.

«Его внучку». Теобальд, похоже, забыл, что Одри прежде всего ее дочь, а уже потом его внучка. Виолетта, однако, не стала обращать на эту фразу внимания.

— Ты всегда ей слишком много позволяла и воспитывала ее, на мой взгляд, слишком уж либерально. Вместо того чтобы готовить ее к замужеству и материнству, ты забивала Одри голову нелепыми идеями о женской независимости. Чушь! — Теобальд сделал пренебрежительный жест рукой. — Тебе предстоит еще не раз пожалеть об этом — поверь мне, Виолетта. Одри всегда была чудесной девочкой, и она не раз давала мне повод ею гордиться. Чувствуется, что в ней течет кровь Сеймуров.

Виолетте захотелось крикнуть, что в Одри течет еще и кровь Гамильтонов и что она, Виолетта, не поднимает из-за этого шумихи.

— Однако ты пытаешься добиться того, чтобы она стала первой в нашей семье женщиной, которая получит университетское образование. Что за ерунда! Скажи мне, Виолетта, зачем женщине учиться в университете? Это будет пустой тратой времени и денег! Если Одри хочет изучать искусство, то у нас есть книги, которые для этого могут понадобиться, и можно приобрести их еще сколько угодно. Я не против того, чтобы у женщины имелись какие-то свои интеллектуальные интересы, — совсем не против, — однако женщина всегда должна быть центром семьи, ее опорой, а потому ей не следует заниматься зарабатыванием денег. Это — обязанность мужчины. Мне кажется, тебе не на что жаловаться, Виолетта.

Виолетта слушала Теобальда с напряженной улыбкой, не столько вникая в смысл произносимых им слов, сколько всячески пытаясь подавить назревающую в ее душе бурю.

— Женщинам следует быть скромными, молчаливыми и внимательными. Они должны говорить только тогда, когда им надлежит это делать, и молчать, когда их мнением никто не интересуется. Они обязаны быть превосходными хозяйками, образцом элегантности, и должны, являясь предметом гордости для своих мужей, всегда находиться в их тени, на втором плане. Давать женщинам слишком много свободы — это неправильно. Они попросту не умеют ею пользоваться… В общем, не может быть даже речи о том, чтобы Одри поехала в Италию. Я считаю, что такая поездка ей ничего не даст, не принесет никакой пользы. Музеи есть и в Лондоне. Я не против того, чтобы вы посещали их тогда, когда вам вздумается. А вот о поездке в Италию даже не мечтайте.

Не дожидаясь ответа, Теобальд поднялся, поправил пиджак, слегка наклонил, смотря на Виолетту, голову, и вышел, оставив невестку, изнемогающую от ярости и возмущения, с все той же фальшивой улыбкой на лице.

Ну что ж, ладно, Одри в Италию не поедет. А вот проигрывать в битве за университет Виолетта отнюдь не собиралась. Она сделала над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы заставить себя выслушать свекра и ни разу его при этом не перебить. Слава богу, что она сидела далеко от камина и не могла дотянуться до кочерги, иначе… Слушая Теобальда, Виолетта вдавливала в палец иголку, которой вышивала, каждый раз, когда ей становилось трудно сдерживать негодование, и теперь палец был весь исколот и болел… У нее все же имелся козырь, и она не собиралась проигрывать эту партию. Виолетта больше не поднимала дома вопрос об университете, а просто помогла Одри туда поступить — втайне от Сэмюеля и Теобальда. Для этого они с дочерью стали ездить в конце почти каждой недели в Лондон — якобы за покупками, но на самом деле в магазины они почти не заглядывали. А еще они отправились на несколько недель в Кентербери к Шарлотте. Виолетта рассказала сестре о своих переживаниях и горестях, и они уже вдвоем помогали Одри стать студенткой. В конце своего пребывания у Шарлотты Виолетта поняла, какое оружие ей нужно использовать, чтобы добиться согласия своего мужа на поступление Одри в университет.

Услышав от Виолетты о том, что Одри станет студенткой, Сэмюель побледнел — и это, пожалуй, было единственным внешним проявлением беспокойства, которое он себе позволил. Выражение же его лица ничуть не изменилось.

— Что ты сказала, Виолетта? — спросил он, садясь в стоявшее в их спальне кресло.

Виолетта поняла, что вот теперь-то ее муж будет слушать ее очень внимательно. Стоя прямо перед ним с руками, скрещенными на груди, она абсолютно спокойным тоном повторила:

— Я сказала, что Одри поступила в Лондонский университет и что если с твоей стороны или со стороны твоего отца будет предпринята попытка не позволить ей там учиться, я уеду вместе с дочерью из «Виллоу-Хауса» и дам ей возможность заниматься тем, чем она только захочет.

Больше Виолетта ничего говорить не собиралась. Сэмюель растерялся: он не знал, как ему реагировать на заявление супруги. Он еще никогда не чувствовал в ней такой решительности. Возможно, это был как раз тот случай, когда человек, которому очень долго приходилось безропотно подчиняться чужой воле, в один прекрасный момент вдруг осознает, что у него вполне хватит смелости и мужества для того, чтобы дать отпор хоть целому миру — чего бы это ему ни стоило. Что-то в решительности и невозмутимости Виолетты говорило Сэмюелю о том, что она не шутит и вполне способна исполнить свою угрозу. Виолетта была готова к самым решительным шагам.

— По правде говоря, Ви, я сомневаюсь, что есть необходимость…

— Есть, Сэмюель, есть. У тебя нет права отказывать Одри самой выбирать свою судьбу, и я не позволю тебе этого сделать. На этот раз — не позволю.

На этот раз — не позволю. Было очевидно, что Виолетта терпела очень долго, что мужчины в «Виллоу-Хаусе» слишком сильно согнули ветку, и она, вместо того чтобы сломаться, выпрямилась со всей силой, которую ей придало накопившееся в ней напряжение, и стала хлестать Сэмюеля по лицу — снова и снова, снова и снова, — и хлестала до тех пор, пока совсем не перестала двигаться… Виолетта дала мужу понять, что на этот раз он и его отец с ней не справятся.

— Если я узнаю, что ты что-то пытаешься предпринять, я — клянусь тебе всем самым святым, что у меня есть — уйду из этого дома. И я отдаю себе отчет в том, что я сейчас говорю.

Произнеся эти слова, Виолетта решительным шагом вышла из спальни.

Большую часть того лета она провела в «Роуз-Гарден» — словно предупреждая о том, что готова в любой момент порвать с нынешней жизнью и что у нее есть куда уехать и чем заняться. Виолетта хотела продемонстрировать мужу, что на свете есть местечко, где ей дышится намного легче, где она чувствует себя свободной и где ей не нужно подчиняться ничьим требованиям, и что ей уже надоело молча соглашаться со всем, что ей говорят. Ее поступок был способом показать Сэмюелю, что у нее есть альтернатива и она намерена в случае необходимости ею воспользоваться. Прежде чем Виолетта уехала в Кентербери, Сэмюель проинформировал ее о своих условиях. Она подумала, что это своего рода признание того, что она победила, и одновременно попытка показать, что последнее слово все еще остается за ним — как будто она не обладала достаточной свободой для того, чтобы самой принимать решения в отношении себя и своей дочери. Виолетте было наплевать на поставленные Сэмюелем условия: Одри все равно уже оформила документы для поступления в университет, и когда настанет соответствующий момент, она выберет для себя специализацию, которая больше всего ей понравится и которой, судя по ее интересам и наклонностям, станет искусство.

Поэтому Одри без каких-либо проблем начала свою учебу в университете — после того, как провела свое последнее («доуниверситетское») лето у тети Шарлотты, наслаждаясь ее энергичностью и остротами, солнцем, морским воздухом и пикниками на лоне природы — вдалеке от повседневных забот. Одри работала с тетей в саду, помогала ей печатать на машинке статьи, читала рукопись новой книги, над которой Шарлотта тогда работала. Самое же важное заключалось в том, что Одри научилась ценить женскую независимость, научилась восхищаться жизнью, посвященной превращению профессии в страсть и хобби. Одри открыла для себя, что ей тоже этого хочется — заниматься в своей жизни только тем, что является для нее страстью и хобби.

— Мне кажется, что на обратном пути нам следует навестить тетю Шарлотту. Я ее уже давно не видела, — сказала Одри, пытаясь не показывать того, что ей стало немного совестно. — Я хорошо помню, как провела у нее то лето и какой удивительной мне показалась и она сама, и своеобразная жизнь, которой она живет. Тетя Шарлотта все еще пишет статьи для журналов?

— Думаю, что да. Кроме того, уже вышло несколько ее книг о разведении роз и… и о чем-то еще в этом роде.

— Вот уж не думала, что разведение роз — это целая наука. Мне казалось, что все очень даже просто.

— С первого взгляда вроде бы просто, однако те, кто этим занимается, обычно пытаются улучшить какие-то сорта или даже вывести новые путем скрещивания. Ты ведь видела, например, синюю розу?

— Видела, но не такая уж эта роза и синяя.

— Может, и не синяя, и все же есть люди, которые пытаются сделать ее именно синей с помощью различных прививок и комбинирования полученных результатов. Ну да ладно, я во всем этом не очень-то хорошо разбираюсь, хотя и прочла книги твоей тети, в которых подробно рассказывается о том, когда следует подстригать розовые кусты, когда — их пересаживать, когда и как делать им прививки, и все такое прочее. Она умеет обращаться с растениями.

— Ты тоже умеешь. У тебя замечательный сад.

— Да, неплохой, но то, что делает Шарлотта, — это нечто особенное. Ты, возможно, не помнишь или просто не обращала внимания на то, что она, работая в саду, разговаривает с растениями на языке, понятном только ей и им. Со стороны кажется, что и они ей что-то отвечают, а еще что они начинают сиять, когда она к ним подходит.

— Ну да, разговаривает с ними, как разговаривают друг с другом на не понятном людям языке дельфины?

Одри, не удержавшись, рассмеялась над явным преувеличением матери.

— Это правда! — не унималась Виолетта. — Если мы заедем в «Роуз-Гарден», тебе представится возможность самой в этом убедиться.

— Хорошо, согласна, — кивнула Одри. — Я внимательно присмотрюсь к тете и ее цветам. А теперь, мне кажется, нам пора отправляться в замок Валансэ — если, конечно, мы еще хотим на него взглянуть.

— А с ним связано какое-нибудь интригующее событие? Громкое убийство?

— Э-э… — Одри потянулась к сумке и достала путеводитель. — Нет, ничего особенного. Шарль-Морис де Талейран-Перигор купил этот замок и в нем же и умер. В путеводителе говорится, что в садах полно диковинных зверей и птиц и что там есть еще музей автомобилей — со старинными экспонатами и записями различных автомобильных историй.

— Звучит очень заманчиво.

— Ну, тогда поехали.

22

Алисон сидела в церкви Святой Троицы. Июльская жара, давившая тяжелым грузом на город, заставила ее укрыться в тихом и прохладном месте. Алисон не хотелось сейчас находиться среди людей: она испытывала необходимость на время уединиться, чтобы поразмыслить обо всем, что она узнала сегодня утром. Она держала в руках фотографии, которые принес ей нанятый ею детектив.

Когда она приняла решение организовать слежку за мужем, сложившаяся ситуация показалась ей даже интересной и забавной. Алисон чувствовала себя главной героиней фильма, делающей то, что ей необходимо делать, и пытающейся использовать эффект неожиданности, но при этом она даже на секунду не задумалась ни о том, что тот, кто ищет, обычно находит, ни о том, что она будет делать потом. Да, Алисон не задумывалась о том, что подобные затеи вполне могут дать результат. Всего лишь несколько дней назад она обратилась в сыскное агентство — и вот уже держит в руках переданные ей детективом фотографии. Неужели это было так легко? Впрочем, что за глупости! Следить-то детективу пришлось не за тщательно охраняемым премьер-министром, а всего лишь за неверным мужем, который не очень-то и пытался что-либо скрывать. Алисон приходилось признать, что Сэм даже не утруждал себя враньем. Она более-менее хорошо представляла себе, что он имел в виду, когда говорил, что ему необходимо принимать участие в «светских мероприятиях». В сущности, Алисон сама дала ему возможность вести разгульную жизнь. Сэм почти каждый вечер приходил домой очень поздно, и от него несло табаком, по́том и алкоголем. Да, он каждый вечер приходил навеселе — видимо, опрокидывал после работы стаканчик-другой (а то и третий), не говоря уже о случаях, когда он возвращался вдрызг пьяный с праздничных банкетов. Алисон и в самом деле приходилось признать, что Сэм от нее, в общем-то, ничего не скрывал. До недавнего времени подобная форма сосуществования казалась ей вполне приемлемой: они с Сэмом по обоюдному молчаливому согласию общались друг с другом как можно меньше. Однако несколько дней назад Алисон вдруг решила прибегнуть к помощи детективов, чтобы они нашли какой-нибудь серьезный компромат на ее мужа, и вот теперь этот компромат у нее в руках. Ну и что дальше?

Алисон все никак не могла определиться, что же она чувствует, держа эти фотографии в руках. Они не вызывали у нее никакой реакции. Она снова и снова мысленно обращалась к себе с вопросом о том, что же она чувствует. Негодование? Горечь обманутой женщины? Алисон с большим трудом узнавала на снимках человека, за которого когда-то вышла замуж и с которым прожила столько лет. Когда закончилась их любовь? И была ли она вообще? Была ли Алисон когда-то влюблена в Сэма? Что же, черт возьми, она сейчас чувствует?

Ей приходилось признать, что их с Сэмом взаимоотношения никогда не были образцом романтичности. Алисон и Сэм не принадлежали к числу супругов, которые смотрят на мир одними глазами, которые идут по жизни плечом к плечу, которые обладают общими интересами и заставляют себя разделять те интересы друг друга, которые трудно назвать общими. Они с Сэмом почти сразу же после свадьбы стали жить как бы каждый сам по себе, и ситуация не улучшилась даже тогда, когда у них появились дети.

Сэм с презрением относился к мероприятиям, которые организовывали в школе для родителей на Рождество и в конце учебного года. Перед каждым таким мероприятием он всячески пытался придумать повод, чтобы в нем не участвовать. Он ненавидел спортивные соревнования, устраиваемые для родителей, потому что большинство из них были ему непонятны и казались неуклюжими попытками создать обстановку радости и веселья. А еще больше Сэм ненавидел театрализованные представления и прочий — как он говорил — «цирк». Нет, Сэм был не из тех родителей, которые принимают активное участие в школьной жизни своих детей — он ограничивался минимумом, которого требовали приличия, а частенько не снисходил даже и до этого. Однако Алисон не очень-то переживала: ей не хотелось слушать, как он бубнит себе под нос всякие глупости, когда она пытается увещевать его с натянутой улыбкой. Сэм вел себя на публике как мужлан — а особенно когда находился среди людей, которых не считал себе ровней, и Алисон приходила домой с головной болью, вызванной нервным напряжением, которое она испытывала, пытаясь все время отшучиваться и тем самым хоть немного сглаживать нетактичное поведение своего супруга. Самой ей публичные мероприятия очень нравились. Она получала большое удовольствие от общения с людьми, от пиршеств, устраиваемых летом в саду, и из кожи вон лезла ради того, чтобы достать билет на престижный теннисный турнир в Уимблдоне или на королевские скачки в Эскоте, потому что потом ей было о чем поговорить с подругами и Алисон могла в течение двух недель предаваться приятным мыслям о том, что она туда наденет и что ей нужно будет купить.

Сэм же всем этим не интересовался. Его не очень-то волновало то, что его жена участвует во всех мероприятиях без него, — по правде говоря, его не интересовало даже то, чем она вообще занимается в его отсутствие, — и он не утруждал себя общением со знакомыми Алисон, с соседями и родителями одноклассников своих детей — в общем, со всеми теми, с кем активно общалась она. Она всегда вела себя безукоризненно, неизменно была самой элегантной женщиной на любом мероприятии, каждый день одевалась во что-то новенькое, улыбалась всем своей очаровательной улыбкой — но при этом была почти всегда одна. Раньше ей даже нравилось приходить без Сэма, но вот теперь, здесь, в полумраке церкви, у Алисон появилось неприятное ощущение, что она самой последней узнала о «шалостях» своего мужа и занималась показухой перед знакомыми, — показухой, которая не могла никого обмануть и лишь вызывала сочувствие. Что ее знакомые думали о ней? Они уже давно перестали спрашивать о Сэме, а она этого даже не заметила. Алисон довольствовалась тем, что всегда находится в центре внимания. Кстати, а что она обычно отвечала на вопросы о Сэме?

«Видите ли, он все время работает, — говорила она, театрально всплескивая руками. — Кроме того, Сэму совсем не нравится проводить время на природе. Он стопроцентный городской житель. Если он одет не в отглаженный костюм, он чувствует себя не в своей тарелке. Работа, работа и снова работа — вот в чем заключается его жизнь, и именно это и делает его счастливым. Так что пусть он лучше занимается тем, чем ему нравится, потому что я не люблю смотреть, как он стоит в сторонке, все время поглядывает на часы и выкуривает одну сигарету за другой. Мы ведь в подобных случаях оба чувствуем себя неловко: и он, и я».

Алисон была уверена, что благодаря ее красноречивым объяснениям она и Сэм представали перед окружающими благополучной семьей, в которой каждый из супругов обладает достаточной свободой для того, чтобы заниматься тем, что ему по душе, и в которой счастье каждого из супругов отдельно имеет большее значение, чем совместное счастье. Она считала, что они кажутся всем идеальной парой, в которой каждый обладает независимостью и отнюдь не должен жертвовать собственными интересами, и что их брак — пример современного подхода, свободы и терпимости. Алисон казалось, что она пользуется гораздо большей свободой, чем ее подруги, потому что в любой момент может заняться тем, чем хочет, даже не ставя в известность мужа. Она имела возможность всегда поступать так, как сама считала нужным, не зависела от того, во сколько ее муж придет сегодня домой на ужин и захочет ли он погулять со своей супругой, с детьми или с собакой. Не зависела она и от того, договорятся ли они с Сэмом сходить куда-нибудь вдвоем, когда он придет с работы, станут ли они обсуждать, куда поедут в отпуск и как им лучше развлечь своих детей, решат ли они отправить детей в летний лагерь или же продадут свой автомобиль и купят вместо него джип, чтобы выезжать всей семьей по субботам и воскресеньям на природу. Ей не нужно было ждать Сэма дома с ужином, стоящим на плите, — потому что муж почти никогда не ужинал дома. У них с Сэмом это было не принято. До сего момента Алисон считала такое положение вещей вполне нормальным и, ужиная одна или с детьми, отнюдь не скучала по Сэму. У нее ведь было то, что ей нравилось: она ходила за покупками в дорогие магазины, то и дело проводила утро в салоне красоты, участвовала в мероприятиях, устраиваемых школой, в которой учатся ее с Сэмом дети, или местной церковью, помогала подругам организовывать во второй половине дня чаепитие или коктейли — зимой в доме, а летом в саду. И всегда при этом она была одна, без мужа. Кроме того, Алисон не очень-то и нуждалась в Сэме. Рядом с ним она не могла вести себя так, как ей хотелось, — рядом с ним она только и делала, что следила, как бы он не нагрубил кому-нибудь, как бы он слишком много не выпил и как бы он не заснул от скуки и не начал храпеть, А еще, когда она являлась на какое-нибудь мероприятие вместе с Сэмом, ей по его настоянию приходилось уходить оттуда намного раньше, чем ей бы хотелось. Кроме того, когда Алисон, находясь в окружении подруг, что-то говорила, Сэм непременно морщился, ухмылялся, высмеивал ее или заявлял, что хватит нести чушь. Поэтому без мужа она чувствовала себя гораздо раскованней. Алисон играла роль, которую ей нравилось играть, и никто не считал ее глупой только потому, что она расспрашивала о новом украшении для сада или о недавно открывшемся магазине итальянских туфель и сумочек. А еще Алисон чувствовала, что Сэм весьма непопулярен среди ее знакомых, хотя те и встречали его очень радушно. Поведение ее мужа неизменно приводило к тому, что люди начинали его сторониться, а те, кто все же находился рядом с ним, чувствовали себя неловко.

Что же, черт возьми, она ощущает, глядя на эти фотографии? Впервые за долгое время Алисон не отреагировала так, как всегда, то есть не скопировала поведение какой-нибудь из своих любимых актрис в каком-нибудь из запомнившихся ей фильмов, а попыталась не спеша разобраться в своих чувствах. Однако как она ни старалась, ей в конце концов пришлось признать, что она не ощущает ничего. Вообще ничего. Она не любила Сэма. Впрочем, когда-то давно она его, возможно, и любила. А может, просто любила жизнь, которую он ей обеспечивал и которой она жила — жила в свое удовольствие. Она даже радовалась тому, что Сэм каждый день приходит домой очень поздно и они почти не общаются. Алисон чаще всего спала одна, потому что муж обычно укладывался спать в своем кабинете на первом этаже, где у него стоял диван-кровать — как раз на тот случай, если он придет домой слишком пьяный и не сможет подняться по лестнице. Сэм старался общаться с ней как можно меньше, и этому имелось объяснение: судя по фотографиям, которые она сейчас держала в руках, его вкусы в отношении противоположного пола были весьма далеки от того типа женщин, к которому принадлежала его жена.

Сэм был запечатлен с тремя разными женщинами на трех различных мероприятиях. Алисон снова вытащила фотографии из конверта, не обращая внимания на то, что находится в церкви. Здесь, впрочем, никто не станет заглядывать ей через плечо. В конверте лежало два десятка фотографий размером двадцать на пятнадцать сантиметров, на которых ее муж — иногда, правда, его лица не было видно, но она знала, что это он — развлекался с тремя экзотическими красотками: одна — узкоглазая азиатка, вторая — индуска, третья — негритянка. Все три выглядели роскошно — с пышными формами, в мало что скрывающих платьях с весьма откровенными вырезами. На одной из фотографий негритянка — с вывалившимся из выреза бюстом — обхватила Сэма ногами, а он уткнулся ей в грудь. Вокруг них находилось много мужчин и женщин, и все они вели себя примерно так же. Это, видимо, была какая-то развеселая вечеринка. И как только детектив умудрился сделать эти снимки? Может, он подкупил одну из этих вертихвосток и вмонтировал скрытую камеру в какое-нибудь из ее украшений? Или же проник на вечеринку под видом приглашенного? Алисон подумала, что в последнем случае детектив при выполнении порученного ему задания наверняка неплохо поразвлекся. На остальных фотографиях были запечатлены аналогичные сцены, хотя и не такие экспрессивные. Например, на одной из них Сэм, обхватив талию женщины, лизал ей шею (или же целовал грудь, или сжимал ее грудь обеими руками…). Снимков с откровенно сексуальными сценами, разумеется, не было, однако Алисон и без них вполне могла представить себе, что происходило между Сэмом и этими женщинами в какой-нибудь отдельной комнате на диване или кровати. Почти на всех фотографиях ее муж обнимал или тискал одну из этих красоток, а иногда еще держал бокал с алкоголем в руках. Ну и ну! И такое времяпрепровождение, судя по выражению его лица, очень нравилось Сэму.

Да уж, Алисон действительно с большим трудом узнавала на этих снимках человека, с которым спала в одной постели. С ней Сэм никогда не вел себя подобным образом. Она ведь никогда бы такого не позволила! Алисон попыталась заставить себя почувствовать отвращение или негодование, но у нее ничего не получилось. Что она сейчас ощущала — так это облегчение: какие-то незнакомые ей женщины выполняли вместо нее ее супружеские обязанности, причем, судя по фотографиям, им это очень даже нравилось. Во всяком случае, гораздо больше, чем ей самой.

Чувствовала ли она себя обманутой? Преданной? По правде говоря, нет. Алисон воспринимала эти фотографии так, как будто на них был изображен не отец ее детей, а какой-то незнакомый ей человек. Сколько она ни копалась в своей душе, она не обнаружила там боли и негодования, которые ожидала найти. Слезы не наворачивались ей на глаза, и она не испытывала ни гнева, ни досады, ни стыда — в общем, ничего такого, что считалось бы естественной реакцией женщины, оказавшейся в подобной ситуации. Единственное, что ей казалось сейчас важным, — это сохранение после предстоящего разрыва с Сэмом того уровня жизни, который имелся у нее до сего дня, а полученные ею от детектива фотографии вполне могли ей в этом помочь. Перед своими подругами она предстанет как уже совсем другая Алисон — сильная, непреклонная, способная не спасовать перед трудностями. Она была уверена, что они будут смотреть на нее уже не с состраданием, а с восхищением… По правде говоря, не только ее муж работал в Лондоне: мужья по меньшей мере трех из ее подруг тоже там работали, и они, возможно, кое-что знали о том, как ведет себя Сэм.

«Бывший муж». Алисон мысленно произнесла эти слова, чтобы узнать, что она при этом почувствует. «Бывший муж. Мой бывший муж». Она показалась самой себе умудренной жизненным опытом женщиной — женщиной, которая уже пожила на белом свете, но у которой при этом впереди еще целая жизнь. Она почувствовала себя невероятно привлекательной, сильной и самоуверенной, почувствовала себя зрелой женщиной, женщиной в расцвете лет. Да, не может быть никакого сомнения: развод для сорокалетней женщины — это как раз то, что позволяет ей придать своей жизни новый смысл и начать все сначала.

Наконец разобравшись в своих чувствах, Алисон вышла из полумрака церкви на яркий свет июльского солнца и прогулялась немного по близлежащему парку. Она казалась себе Бетт Дэвис или Джоан Кроуфорд в какой-нибудь из их лучших ролей. Алисон шла решительным, но неторопливым шагом. На устах застыла легкая улыбка. Солнцезащитные очки скрывали победоносный блеск ее глаз. В руке она держала оружие, с помощью которого получит от Сэма все, что захочет, причем это оружие она раздобыла без особого труда. Прежде чем принять какое-либо серьезное решение, она спрячет эти фотографии в надежном месте и скажет Сэму, что ей необходимо отдохнуть несколько дней. Она отвезет детей к своим родителям в Девоншир, а сама отправится на юг Франции. Подумав о Франции, Алисон вспомнила, что ее свекровь, Виолетта, поехала туда с дочерью. А еще Алисон вспомнила, какое сильное раздражение вызвала у ее мужа вдруг резко окрепшая дружба между матерью и сестрой, а особенно их решение съездить вместе во Францию. Алисон попросит детектива «покопать» и в этом направлении. Сэм был в последнее время занят на работе чем-то очень-очень важным. «Дела, — говорил он, — очень важные дела». Алисон пока еще не выяснила, что у него за дела. Слышала, правда, что речь идет о каком-то клубе, но никаких подробностей не знала. Ну ничего, скоро она все выяснит.

Алисон решила, что после такого трудного дня ей нужно себя чем-то вознаградить, и, подойдя к проезжей части, остановила первое попавшееся такси.

— Пожалуйста, отвезите меня в Берлингтон-Аркейд.

23

Одри стояла перед лабиринтом Шартрского собора. Она прочла в пояснительном комментарии, что паломники в знак покаяния обычно передвигались по этому лабиринту на коленях. Лабиринт состоял из одиннадцати концентрических кругов, выложенных из каменных плит вровень с полом и не снабженных никакими ограждениями. Чтобы проползти на коленях, молясь, по всей его длине, составляющей двести шестьдесят два метра, требовался почти целый час. К счастью, в нынешние времена уже никто к подобным странным формам покаяния не прибегал. Однако, глядя на эти круги, Одри вдруг ощутила сильное желание опуститься на колени и поползти по лабиринту. Почему? Какие мотивы были у нее для того, чтобы ползать по лабиринту длиной в двести шестьдесят два метра? Одри на несколько минут задумалась.

«Если бы моя мама была больна, я могла бы попросить того, кто находится там, на небесах, и вершит судьбы людей, ее спасти и поползла бы ради этого на коленях».

Ее вдруг охватила дрожь от одной лишь мысли о том, что она может потерять свою маму. Виолетта всегда была частью ее жизни. Неотъемлемой частью. А имелись ли у Одри еще какие-нибудь мотивы, чтобы ползать на коленях по лабиринту? Сделала бы она это ради того, чтобы вернуть себе Джона?

Нет.

А ради того, чтобы спасти его, если бы он очень серьезно заболел?

Да.

Но ради того, чтобы вернуть его себе, она не стала бы ползать на коленях. Нельзя навязывать человеку судьбу, которая ему не нравится. Одри подчинила свою жизнь интересам Джона: она ничего не планировала исключительно для себя, все в ее жизни зависело от того, что хочет Джон, от того, в какое время он уходит на работу и возвращается. Если Одри когда-нибудь предлагала ему сходить вместе поужинать, чтобы отметить какую-то знаменательную дату или годовщину их совместной жизни (сам Джон никогда о годовщинах не помнил, а Одри его в этом ни разу не упрекнула, чтобы не показаться занудой), и при этом оказывалось, что у него слишком много работы и он не сможет вовремя освободиться, Одри испытывала такую досаду, что в этот день вообще не ужинала и даже не пыталась придумать для себя хоть какое-нибудь занятие. Однако она никогда не жаловалась: Джон начал работать в крупной транснациональной корпорации, а потому стал вращаться в высшем свете. Его чрезмерная занятость объяснялась ответственной должностью, на которой ему приходилось много «вкалывать», и огромной зарплатой, которую приходилось отрабатывать. Он уже почти достиг всего того, чего вообще мог достичь в своей жизни. Кто-то дал ему работу, о которой он мечтал, должность, о которой он мечтал, и зарплату, о которой мечтал далеко не он один. Теперь Джон общался едва ли не с элитой общества — то есть свершилось то, к чему он очень давно стремился. На чем, черт побери, основывались мечты Одри о домике в глуши, о саде, собаке, детях, о том, как они с Джоном будут бродить вечером по берегу реки, взявшись за руки и любуясь закатом, о пикниках и экскурсиях? Разве они когда-нибудь ездили вдвоем на природу с корзинкой для пикника? Откуда, черт возьми, у нее взялись мечты?

— Ну так что? Ты пройдешь по лабиринту или нет?

Слова Виолетты вывели Одри из задумчивости.

— Я размышляла над мотивами, которые могут заставить человека проползти на коленях по этому лабиринту.

— A-а… И к каким же выводам ты пришла?

— Ну… — Одри попыталась подобрать слова так, чтобы сказать правду, но не всю. — Я думаю, что люди могут сделать это, когда они надеются на какое-нибудь…

— Какое-нибудь что? — Виолетта вопросительно посмотрела на дочь.

— …какое-нибудь чудо, — договорила Одри, пытаясь подавить возникшее у нее чувство неловкости. — Или что-нибудь в этом роде. Однако для этого нужно быть очень набожным.

— Или пребывать в большом отчаянии. Думаю, что это совсем не твой случай.

Виолетта всегда знала больше, чем можно было предположить. Возможно, она просто внимательно наблюдала за Одри, пока та стояла перед входом в лабиринт и с огромным интересом разглядывала одиннадцать концентрических кругов…

В местном соборе имелись замечательные — знаменитые на весь мир — витражи, на которых было изображено более ста пятидесяти библейских сюжетов и сцен из повседневной жизни тринадцатого века и которые во время Второй мировой войны были один за другим вынуты из рам и спрятаны в надежном месте.

— Одри! — Виолетта посмотрела на дочь с нетерпением, как будто та начинала выводить ее из себя. — Подними глаза к небу, девочка! Оглянись по сторонам и обрати внимание, какая красота тебя окружает! И если у тебя есть какое-то заветное желание, попроси небеса о том, чтобы оно исполнилось!

Одри повиновалась, словно безвольная марионетка, и увидела, что стоит перед западным окном-розой, освещенным солнечными лучами, с изображением Иисуса Христа, сидящего в центре и окруженного сценами Страшного суда. Солнечные лучи, проникая сквозь витражи, придавали всем этим изображениям впечатляющий вид. Не хватало только музыки, доносящейся из органа, у которого включены все регистры и у которого воздух проходит по всем трубам с огромной интенсивностью. Разглядывая изображения на витражах, Одри поначалу не поняла почти ничего. Она подумала о своей дипломной работе на степень магистра, которую писала и защищала в университете и которая была посвящена антиквариату и старинным декоративным стилям, и вспомнила то немногое, что знала об этих витражах. Она решила, что купит путеводитель, который посвящен этому собору и в котором описываются один за другим все витражи, чтобы затем внимательно их рассмотреть и припомнить то, что ей когда-то рассказывали о них в университете. Когда она сказала об этом своей матери, та сердито покачала головой.

— Одри, Одри, ну когда уже ты поймешь, что мир — это все, что тебя окружает, а не только то, что находится у тебя под носом? Смотри, вот тут даны объяснения по поводу этих витражей и изображенных на них сцен. — Виолетта протянула дочери путеводитель. — Бинокля у нас нет, но, мне кажется, мы и без него сможем все увидеть.

Одри открыла путеводитель и стала поспешно листать, пока не дошла до западного окна-розы, напротив которого она сейчас стояла. Ее взгляд начал перескакивать с окна-розы на страницу, со страницы — на окно-розу, причем Одри прищуривала глаза, чтобы получше рассмотреть еле различимые с такого большого расстояния детали.

— Знаешь, а я ведь изучала в университете антиквариат и старинное декоративное искусство. — Одри произнесла эти слова, продолжая смотреть то на страницу путеводителя, то на окно-розу. — То, что я тогда узнала об этих окнах, меня потрясло, потому что большинство из них — очень ценные витражи. Когда-то давно жили знаменитые французские стекольщики, братья, их фамилия, по-моему, была Момежан… — Одри все еще перебегала взглядом от путеводителя к окну-розе и обратно. — Насколько я помню, каждое окно разделено на секции, которые нужно рассматривать слева направо, но не сверху вниз, а снизу вверх, то есть от земли к небу… Понимаешь? — спросила Одри у матери, даже не глядя на нее. Она словно разговаривала сама с собой. — Вот на том окне «Древо Иессеево». Оно показывает генеалогию Христа — начиная с Иессея, отца Давида, и заканчивая Иисусом Христом, изображенным здесь сидящим на троне. На втором окне — земная жизнь Христа, на третьем — страсти Христовы и воскресение Христа. Посмотри вон туда: это — торжественный въезд Иисуса в Иерусалим в Пальмовое воскресенье… Видишь? — Одри по-прежнему разговаривала как бы сама с собой. — Вон там — ангелы склоняют головы перед небесным престолом, а в верхней части — Мария и младенец с нимбами над головами. — Одри радостно заулыбалась. — А я-то думала, что уже забыла обо всем.

Она наконец повернулась к матери и посмотрела на нее:

— Ты можешь мне объяснить, почему так задумчиво разглядываешь эти концентрические круги, которые никуда не ведут?

— А я их никогда раньше не видела. Только и всего. Мне тут все интересно. Кроме того, я жду тебя. — Виолетта с серьезным видом посмотрела на Одри.

— Слушай, а все-таки здорово, что мы купили этот путеводитель! Просто замечательно!

— Да. — Виолетта выхватила путеводитель из рук дочери и начала листать. — Посмотрим, что еще здесь интересного.

Мать и дочь углубились в путеводитель, читая описания изображенных на витражах сцен и затем, прищурив глаза, всматриваясь в эти витражи. Женщины стали ходить по собору, время от времени издавая восхищенные возгласы, пока не осмотрели все витражи. Затем они спустились в склеп — самый большой во Франции. Оттуда снова вернулись в собор и уселись на одну из скамеек, чтобы немного отдохнуть и рассмотреть внутреннее убранство храма. То, что они здесь увидели, потрясло их.

— Впечатляюще, — прошептала Одри.

Виолетта ничего не ответила. Одри снова стала зачарованно разглядывать то, что ее сейчас окружало. Время от времени она поднимала глаза и вертела головой, чтобы рассмотреть свод собора и то, что находилось у нее за спиной. Затем опять начинала разглядывать витражи, но уже все вместе, любуясь тем, как сквозь них струятся солнечные лучи, создающие при этом своего рода объемную разноцветную мозаику. Одри вдруг осознала, что ее мать в течение всего путешествия всячески стремилась открыть ей глаза.

— Забавно. Мы ни с того ни с сего вдруг вспоминаем о том, что считали уже давно забытым. Работа в музее не оставляла мне много свободного времени, и поэтому я почти не ходила на аукционы и не заглядывала в антикварные магазины… Тебе, помнится, нравилось там бывать.

— Да, хотя я ничего не понимаю в антиквариате. Я ходила смотреть на то, о чем прочла в каком-нибудь журнале и что можно было бы купить для нашего дома.

— В «Виллоу-Хаусе» есть несколько ценных предметов. Я имею в виду не драгоценности, а старинную мебель…

— Как ты, видимо, понимаешь, в «Винди-Коттедже» такой мебели не будет.

Одри, едва не подпрыгнув на скамье, уставилась на мать.

— Ты хочешь сказать, что продала дом вместе со всем, что в нем находилось?

— А как, по-твоему, я должна была поступить?

— Но, мама… — Одри все еще не верила своим ушам. — Это ведь наша фамильная мебель… Среди нее были старинные, но при этом хорошо сохранившиеся предметы…

Виолетта начала сердиться.

— Так ведь это не я решила, что «Виллоу-Хаус» — слишком большая резиденция для одинокой вдовы. Это вы убедили меня, что мне следует продать дом и подобрать себе что-нибудь поменьше.

Одри вспомнила, что она в свое время не захотела вникать в детали, и пожалела о том, что так поступила. Ей нужно было найти себе оправдание, хотя она и знала, что вряд ли сумеет это сделать. Она оставила мать одну под натиском своего брата.

— Я тебе не говорила, чтобы ты продавала дом. На этом настаивал Сэм.

Одри показалась себе маленькой девочкой, пытающейся избежать наказания.

— Да, но я что-то не помню, чтобы ты высказала хотя бы одно возражение против того, что тогда происходило. Мы все были к этому так или иначе причастны. — Виолетта вдруг осознала, что невольно сказала сейчас то, чего ей, наверное, говорить не следовало, и попыталась исправиться еще до того, как Одри обидится. — Я хочу сказать, что, исходя из завещания твоего отца, мы все трое являлись владельцами дома. Так что решение о продаже «Виллоу-Хауса» принимала не я одна.

— А дядя Арчи не имел к этому никакого отношения.

— Именно так. Когда умерла Дженни, ее доля в наследстве перешла к твоему отцу, а когда умер и он, все унаследовали мы втроем: одна половина — мне, а вторая половина — тебе и Сэму. Однако твоя доля должна была бы вернуться в семью, если бы с тобой случилось что-нибудь еще до того, как у тебя появились бы дети. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду… Нужно было сохранить имущество внутри нашей семьи. Так что, как видишь, не я одна принимала решение.

— Ты права, я тогда не возражала против продажи дома, — печально кивнула Одри. — Я слишком долго прожила вдалеке от «Виллоу-Хауса» и считала, что когда-нибудь и у нас с Джоном появится что-нибудь подобное. В тот момент фамильный дом не имел для меня большого значения. Мне он был не нужен, и я за его судьбу не переживала.

— Ты думала, что Джон захочет уехать в глушь, чтобы жить неторопливой жизнью вдалеке от мегаполиса?

Виолетта изумленно уставилась на дочь.

— Но ведь… очень многие бизнесмены поступают именно так. Они работают в Лондоне, а живут в двух-трех часах езды от него. А то и дальше.

— Ну да. И ты полагала, что Джон захочет стать одним из таких бизнесменов. — Виолетта пристально посмотрела на нее. — Послушай, Одри, я не знаю, помнишь ли ты, что Джон был совсем не в восторге от выездов на природу. Он заставлял себя в них участвовать, потому что он — галантный джентльмен, никогда не позволяющий себе вести себя бестактно. Не то что твой брат, который, когда его приглашают на пикник, тут же в пренебрежительной форме отказывается. В душе Джон, по-видимому, не такой уж и джентльмен, но он все же всегда старался вести себя очень вежливо…

— Я это знаю, мама, знаю, — поспешно сказала Одри, стыдясь собственных заблуждений, — однако я думала, что все еще впереди и что Джону это когда-нибудь понравится. Большой город ведь утомляет. В нем все совсем не так, как в провинции! Когда у меня плохой день, в Лондоне он кажется еще более мрачным, чем на самом деле, и я прячусь в каком-нибудь — находящемся поблизости — пабе, пью там пиво и болтаю о всяких глупостях с Бекки и Джун. Мы делаем вид, что дела идут хорошо и что впереди у нас радужное будущее, однако в действительности мы все хотим примерно одного и того же — хотим, чтобы, когда мы возвращаемся домой, нас там кто-то ждал и чтобы этот кто-то спросил, как у нас прошел день, и предложил нам чашку горячего чая. И чтобы мы потом садились на диван и рассказывали этому кому-то о своих повседневных радостях и горестях.

— Когда ты возвращалась с работы, Джона никогда не бывало дома?

— В последнее время, после того как он устроился на новую работу — ну, и после связанных с ней изменений в его жизни, — он довольно часто приходил очень поздно, потому что, как он мне объяснял, ему приходилось то задерживаться допоздна, то ужинать с каким-нибудь большим начальником, то участвовать в корпоративном мероприятии. В этом, в общем-то, не было ничего необычного — ему ведь доверили очень ответственную должность…

— К чему он всю свою жизнь и стремился, — перебила дочь Виолетта.

Одри посмотрела на нее с таким видом, как будто узнала об этом последней.

— Да, именно так. А я… я не хотела на него давить… — Она на некоторое время замолчала, и Виолетта терпеливо дождалась, когда ее дочь снова заговорит. — Я боялась, что если начну артачиться и попытаюсь заставить его относиться к нашим отношениям более серьезно и взять на себя кое-какие обязательства, то… Не знаю. Мне почему-то кажется, что Джон как раз и дожидался, когда же я затрону эту тему. «Наши пути расходятся, Одри», — вот и все, что он мне сказал. По телефону. На следующий день, когда я вернулась с работы, он уже забрал все свои вещи и оставил мне дурацкую записку, в которой написал о том, что он всегда будет с большой благодарностью вспоминать о нашей с ним тесной дружбе. Как будто между нами никогда не было ничего, кроме дружбы. Самой что ни на есть обыкновенной дружбы. Столько лет прожить вместе с человеком — и вдруг он становится абсолютно чужим. Такого я от него не ожидала. Я думала, что Джону нужно время, чтобы адаптироваться к новой работе, что его новая должность будет отнимать у него все его время до тех пор, пока он не войдет в курс дела, и что затем все снова станет так, как было раньше, и что мы поженимся и создадим полноценную семью. Как видишь, ничего из этого не сбылось. Нет у меня ни семьи, ни детей, ни чашки чая, подаваемой мне любимым мужчиной, — в общем, ничего. Столько лет, проведенных в тени Джона, — и никакого результата.

— Я бы не сказала, что ты находилась исключительно в его тени. У тебя ведь была своя работа…

— Я не имею в виду работу. Я планировала свою жизнь, исходя из того, что у нас с ним будет одна жизнь на двоих. Прежде чем что-то сделать, я обязательно советовалась с ним, а он в большинстве случаев имел какие-то свои планы, в которых не было места для меня. Джон говорил, что все это из-за его работы, но мне кажется, что если у тебя есть близкий и любимый человек, твоя жизнь так или иначе связана с ним, и если ты хочешь что-то сделать, тебе хочется делать это вместе с ним. В последнее время я сидела по субботам и воскресеньям дома одна и даже брала на дом работу, которая была отнюдь не срочной. Я просто пыталась себя чем-то занять. Так что я тоже, как и он, работала, но субботы и воскресенья мне хотелось проводить с ним.

— А что делал по субботам и воскресеньям Джон?

— Иногда ему нужно было съездить на пару дней за границу, иногда — пообедать с каким-нибудь большим начальником, иногда — сходить на футбольный матч… Думаешь, мне многое об этом известно?! Я только знаю, что я его ни в чем не упрекала. Я не капала ему на мозги, а, наоборот, хотела, чтобы он чувствовал себя свободным и делал только то, что ему нравится.

— Знаешь, Одри, должны быть все-таки какие-то пределы. Когда два человека живут вместе, они оба должны чем-то жертвовать друг ради друга. Ты ведь, наверное, во многом себе отказывала.

— Я столько лет прожила вместе с Джоном, что теперь мне кажется, что вся моя жизнь определялась исключительно его интересами.

Виолетта на минуту-другую задумалась.

— И это очень плохо. Когда двое живут вместе, каждый из них должен чем-то жертвовать ради другого. В противном случае в отношениях возникает перекос и проигрывает всегда тот, кто жертвовал больше.

— Я это уже поняла, — с горечью сказала Одри.

— Ладно, что было, то прошло. Всегда есть что-то, что человек может обратить себе на пользу, какая-то возможность, которая у него в другой ситуации не появилась бы.

— Ах вот как?

— Ну, например, у тебя впереди еще целая жизнь, чтобы решить, чем ты будешь заниматься, чтобы найти себе работу, которая будет доставлять тебе удовольствие, и чтобы познакомиться с новыми людьми, с которыми бы ты в противном случае не познакомилась. Возможно, твоя судьба заключается совсем не в том, в чем ты думала. — Виолетта посмотрела на дочь так, как может посмотреть только мать. — Знаешь, Одри, жизнь ведь мудрее любого из нас, и она иногда подсказывает нам, куда идти. Да, подсказывает нам это в той или иной форме. Мы пытаемся продвигаться в определенном направлении, но у нас ничего не получается, жизнь наносит нам удар за ударом, и все наши усилия оказываются…

— Что ты хочешь этим сказать? — перебила ее Одри. — Что не нужно ни за что бороться, что нужно отказываться от того, что тебе нравится?

— Нет. Конечно же нет. Человек должен разобраться, что же ему необходимо на самом деле, и затем бороться за это, осознавая, что ему придется столкнуться со многими препятствиями и что может получиться так, что он не достигнет того, к чему стремился, — или, по крайней мере, не достигнет этого в том виде, в каком хотелось, и тогда, когда хотелось. Однако если человек не может чего-то достичь, это отнюдь не означает, что он должен перестать желать этого хотя бы втайне. Взять и поставить на своей мечте крест — так поступать не стоит. Если ты хотела создать семью, а Джон не хотел — поскольку у него имелись другие приоритеты, — тебе следовало своевременно это осознать. Попытки наладить отношения с тем, кто не разделяет твоих планов на будущее, не принесут тебе ничего, кроме горя и разочарования. Ты это понимаешь? Жизнь всегда идет своим чередом, и она рано или поздно расставляет все на свои места. Ты не можешь ни свернуть со своей дороги, ни заставить кого-то идти по ней вместе с тобой.

Одри очень хорошо понимала то, о чем ей сейчас говорила мать. Вообще-то она поняла это уже давным-давно, но закрывала на все глаза.

— Я думала, что рано или поздно буду вознаграждена, что, если я его люблю и даю ему достаточно свободы, он в конце концов станет любить меня так же, как я люблю его.

— Это не любовь, Одри. В любви вознаграждений не бывает. В любви каждый дает другому то, что может дать, но при этом ему не следует надеяться получить что-то взамен. Если равноценной взаимности не получается, то следует разобраться, что в данном случае имеет значение, а что — нет. Ты вцепилась в Джона и забыла при этом о себе и о том, чем тебе самой хочется заниматься. Ты считала себя современной и независимой женщиной — женщиной, у которой есть работа и свободные, без каких-либо уз и обязательств, отношения с мужчиной. «Мы приходим и уходим, когда хотим, и нам не нужно давать друг другу никаких объяснений», — сказала ты, когда вы с Джоном начали жить вместе. А ведь на самом деле близким людям нужно давать друг другу объяснения. Каждый из нас смотрит на все, что происходит, своими глазами, и потому иногда необходимо, чтобы нам давали объяснения — для того, чтобы мы могли понять, как смотрят на происходящее другие люди. Тот, кто не объясняет свои поступки, попросту не хочет этого делать, а тот, кто не требует объяснений, попросту боится их услышать. Близкие люди не требуют друг у друга объяснений, Одри, — они дают их добровольно.

— Теперь это не важно. Что произошло, то произошло. Пути назад все равно уже нет.

Виолетта пристально посмотрела на дочь, пытаясь подавить охватывавшую ее душевную боль и чувствуя, что это ей вряд ли удастся.

— Мне хотелось бы, чтобы ты поверила: то, что с тобой произошло, в общем-то, самое лучшее, что могло с тобой произойти. Когда-нибудь ты осозна́ешь это сама — когда встретишь человека, рядом с которым осуществятся твои мечты…

— Мне уже надоело терпеливо ждать и надеяться, что будущее принесет мне то, в чем я нуждаюсь и чего у меня нет сейчас. Тебе не кажется, что в подобном ожидании есть что-то по-детски наивное?

— А может, ты нуждаешься совсем не в том, в чем, по твоему мнению, ты нуждаешься, и, может, ты не умеешь ценить того, что у тебя уже есть сейчас. Задумайся хотя бы на секунду о том, чего ты ни в коем случае не хотела бы потерять, и научись это ценить.

Одри прекрасно знала, чего она ни в коем случае не хотела бы потерять: она поняла это, стоя перед лабиринтом. Пытаясь подавить в себе желание расплакаться, она улыбнулась и слегка небрежным тоном — сказала:

— Ты права. Ты всегда права. — Одри старалась не встречаться взглядом с матерью. — А вот я, наверное, буду права, если скажу, что ты наверняка уже хочешь есть.

— И как ты об этом догадалась?! — воскликнула, засмеявшись, Виолетта. — А еще у меня ноет шея оттого, что я так долго задирала голову, рассматривая эти твои удивительные витражи, и болят глаза, потому что я напряженно всматривалась в детали изображений, о которых ты мне рассказывала. Однако больше всего меня мучает, конечно же, голод.

— Мне сейчас тоже хочется чего-нибудь вкусненького. — Одри закрыла глаза и села на скамье поудобнее. — Жареную утку в посыпанных корицей яблоках, с приправой из малины. — Девушка открыла глаза и, резко поднявшись со скамьи, добавила: — Наша туристическая поездка отнимает у нас много энергии, и нам нужно ее восполнить.

Виолетта, прежде чем встать, посмотрела на дочь и улыбнулась:

— И как ты потом будешь жить в Англии без таких вот жареных уток?

— Не переживай. Я знаю, где их раздобыть, — ответила, подмигивая, Одри.

24

Сэм держался, как всегда, холодно и отчужденно. Его волосы были напомажены и очень аккуратно зачесаны назад — так, как когда-то у его отца. Он был удивительно похож на своего дедушку Теобальда, однако в нем угадывалось и много черт Сэмюеля. Сэм представлял собой «равновзвешенную смесь» этих двух своих ближайших предков. А вот ни одной черты Виолетты ни во внешности, ни в характере Сэма Арчибальду обнаружить не удалось. Было заметно, что Сэму от его матери не передалось ровным счетом ничего. Его голос, когда он позвонил Арчибальду, был четким и уверенным: Сэм хотел поговорить с дядей по очень важному делу, связанному с «Виллоу-Хаусом», причем сегодня же, и поэтому предлагал где-нибудь вместе пообедать. Уже сидя за столиком напротив Сэма в ресторане, Арчи заметил, что на загорелом лице племянника — особенно на лбу — появились морщины, а вот его тело оставалось, как и прежде, очень мускулистым, и костюм сидел на его широких и четко очерченных плечах как влитой. Элегантность передалась Сэму от отца — так же как любовь к роскоши и дорогим костюмам. Дела у него, по-видимому, шли успешно.

Еле слышное журчание воды добавляло ощущение свежести к уютной обстановке ресторана. Арчи подумал, что он выбрал бы для деловой встречи какое-нибудь другое заведение. Здесь обстановка была слишком уж романтичной. Вокруг них с Сэмом сидели за столиками молодые парочки — мужчины и женщины, не замечающие ничего вокруг и лишь обменивающиеся улыбками и заговорщическими взглядами, — а еще какие-то более многочисленные группки, ведущие непринужденный разговор. Арчибальду показалось, что этот ресторан подходит скорее для празднования какого-нибудь знаменательного события, чем для деловых переговоров, и что они с Сэмом тут как белые вороны.

Арчи понимал, что преимущество в данной ситуации на его стороне, а потому решил, что в предстоящем разговоре не станет щадить племянника. Наоборот, он заставит Сэма раскрыть карты.

— Давненько мы не виделись…

Сэм, проигнорировав упрек в голосе дяди, улыбнулся и сразу перешел к делу.

— Я узнал, что кое у кого имеются грандиозные планы относительно «Виллоу-Хауса». Есть вроде бы два конкурирующих проекта.

— Я об этом ничего не слышал, — соврал Арчибальд.

— Поскольку «Виллоу-Хаус» вызывает такой большой интерес, сейчас, возможно, самый подходящий момент для того, чтобы продать и землю, причем за немалые деньги.

— Это должна решать твоя мать.

Сэм посмотрел в окно на внутренний двор, в центре которого был расположен выложенный каменными плитами фонтан. Не отрывая от него взгляда, Сэм сказал:

— Просто невероятно, как быстро летит время. Сколько прошло с тех пор, как умер папа? Два года?

Арчи кивнул.

— А кажется, что это произошло лишь вчера. Очень многое изменилось, и надо признать, что «Виллоу-Хаус» слишком большой для мамы и не представляет ни для кого из нас особого интереса. Ну, ты же знаешь, что я не люблю жить в глухомани.

Арчи подумал, что его племянник сейчас разговаривает с ним так, как будто оправдывается.

— А как дела у тебя? Как ты живешь-поживаешь на белом свете? — спросил Сэм.

— Так же, как и раньше.

Они оба замолчали на довольно долгое время. Сэм смотрел в окно, а Арчибальд — на Сэма. Арчи был убежден, что, глядя на лицо человека, можно узнать о нем намного больше, чем если просто слушать то, что он говорит… Дядя первым нарушил молчание:

— Что еще ты хотел сказать мне о «Виллоу-Хаусе»?

Сэм посмотрел на него с таким видом, как будто не понял вопроса. Несколько секунд спустя он все же ответил:

— Я хотел выяснить, соответствуют ли действительности те слухи, которые до меня дошли, и если да, то попросить тебя убедить мою маму, что сейчас очень подходящий момент для продажи земли.

Сэм изначально не собирался говорить того, что только что сказал, — по крайней мере, именно в такой форме. Он заерзал на стуле, чувствуя, что ему очень хочется расслабить узел галстука.

— Я уже сказал тебе, что мне по этому поводу ничего не известно. Кроме того, мне нет необходимости в чем-то убеждать твою мать. Она не нуждается в деньгах, и если Виолетта не хочет продавать землю, то это ее личное дело…

Пристально взглянув на племянника, Арчи добавил:

— Она обожает этот дом. Тебе ведь известно, что ей очень не хотелось с ним расставаться.

Сэм на несколько секунд задумался, прежде чем попытаться отбить выпад своего дяди.

— Но и тебе известно, что так для нее было лучше. Ее шокировала смерть папы, а… а с этим домом связано много воспоминаний о нем… Ей там было бы очень тяжело. Маме намного лучше в том месте, в котором она живет сейчас, да и до меня и Одри оттуда все-таки ближе.

Арчи захотелось сказать, что ни Сэм, ни Одри свою мать все равно не навещают, но подумал, что это, в общем-то, не его дело.

— Твоя мать — очень сильная женщина, Сэм. Она всегда была сильной.

Ему захотелось добавить, что она принадлежит к числу женщин, испытывающих необходимость навещать те места, с которыми связано их прошлое, оживлять свои воспоминания и чувствовать присутствие любимых людей. Он это знал, потому что после смерти Дженни Виолетта, заходя к нему в комнату немного поболтать, обычно садилась в кресло рядом с окном и всегда брала в руки какой-нибудь предмет, принадлежавший ранее Дженни: раскрашенную рамку, в которую была вставлена фотография Арчи и его жены, вышитую подушечку, купленную Дженни маленькую деревянную шкатулку, диванную подушку, на которую она любила опираться локтем, — в общем, какой-нибудь предмет, которого когда-то касалась Дженни. Арчи понимал, что это позволяет Виолетте почувствовать себя рядом с подругой — почувствовать с помощью вещей, которые ей когда-то принадлежали, вещей, к которым когда-то прикасались ее руки, вещей, которым она когда-то уделяла внимание, которые она любила и которые имели для нее какое-то значение.

— В этом ты прав. Мать сейчас разъезжает по долине… в общем, по какой-то там долине где-то во Франции. Вместе с Одри. — Сэм не смог скрыть раздражения.

— Ты должен понимать, что после смерти мужа и продажи дома твоей матери абсолютно нечем заняться. Она сделала над собой огромное усилие, чтобы заставить себя жить дальше, а не чахнуть от тоски. — Арчи пристально посмотрел на племянника, а затем продолжил: — Теперь твоя мать полна энергии и желания наслаждаться жизнью. Она правильно поступает, придумывая для себя все новые и новые виды деятельности.

Сэм посмотрел на Арчибальда, изобразив на лице легкую улыбку. Он прекрасно понял, что его дядя имел в виду.

— А теперь расскажи мне о себе. Когда ты думаешь отойти от дел и оставить мир законов и правонарушителей?

— Пока что я не собираюсь этого делать. Я все еще страстно увлечен своей работой.

Сэм не ожидал услышать от дяди такого ответа. Ему казалось, что когда человек достигает преклонного возраста, он предпочитает не работать, а отдыхать. Сэм вдруг осознал, что еще никогда не задумывался над своим отдаленным будущим, не планировал, чем он станет заниматься, когда достигнет пожилого возраста, не размышлял над тем, какой будет его жизнь. Он ничуть не завидовал своему дяде, овдовевшему много лет назад, не имеющему ни жены, ни детей, ни, естественно, внуков. Жизнь Арчибальда заключалась только в работе, и в будущем у него уже не было никаких перспектив. Но он ничего об этом не сказал — лишь заметил, что страстно увлечен своей работой. Эти его слова были не совсем понятны Сэму. «Страстно увлечен». Как можно быть страстно увлеченным работой?

— А ты? Как у тебя дела в адвокатском бюро?

Этот вопрос оторвал Сэма от размышлений.

— Что?.. A-а, адвокатское бюро… Там очень много работы, очень много соперничества, очень много адреналина… То есть там есть все то, что мне нравится.

Сэм и сам не знал почему, но собственные слова показались ему удивительно глупыми. У них с дядей была одна и та же профессия, но при этом казалось, что они говорят о разных вещах. Арчибальд говорил о страстной увлеченности своей работой, а он, Сэм, о… об адреналине? Он что, пилот «Формулы-1»? Сэм поспешил исправиться:

— Тебе ведь известно, как функционируют адвокатские бюро: тебя заставляют заниматься только скандальными делами, а особенно теми из них, на которые обратила внимание пресса… — «Что за чушь, черт возьми, я сейчас несу?» — Может, выпьем кофе? — «Какой еще к черту кофе?»

— Нет, спасибо, у меня уже нет на это времени.

Своей последней фразой Сэм дал дяде повод закончить их совместный обед, во время которого ему так и не удалось вытянуть из Арчибальда никакой информации. Получалось, что их встреча прошла совсем не так, как Сэм планировал ее провести, причем он не знал, почему так произошло. О чем он, черт возьми, думал?

— Послушай, насколько я знаю, мама вернется в конце этой недели. Попробуй с ней поговорить. Раз уж она продала дом, то сейчас, возможно, самый подходящий момент для того, чтобы продать и землю. Она ей абсолютно не нужна.

Сэм предпринял последнюю отчаянную попытку добиться своего.

Арчи тут же воспользовался отчаянием племянника.

— Сэм, тебе нужны деньги?

Он не ожидал услышать от дяди такого прямого вопроса. Пришлось обдумывать свой ответ, причем времени на это было очень-очень мало. Кроме того, он уже исчерпал все свои аргументы.

— О чем ты? — спросил Сэм с гораздо более раздосадованным видом, чем ему хотелось бы. — Просто я считаю, что если и в самом деле есть целых два бизнес-проекта относительно «Виллоу-Хауса», то сейчас подходящий момент для того, чтобы продать землю. Такой возможности может потом и не представиться.

— Возможностей всегда бывает много, Сэм. Если бы твоя мать захотела продать землю, она бы мне об этом сообщила. Однако пока что она ничего не говорила мне по этому поводу.

— Но на тебе же лежит обязанность держать ее в курсе предложений, которые появляются на рынке недвижимости. Так что, по крайней мере, поставь ее обо всем этом в известность.

Хоть Сэм и не хотел выказывать личной заинтересованности в продаже земли, ситуация выходила из-под его контроля. Он вынужден был предпринимать отчаянные попытки добиться своего, хотя и знал, что поступает не очень-то разумно, ставя себя в довольно уязвимое положение.

— Об этом не беспокойся, — с безмятежным видом ответил Арчибальд, вытирая губы салфеткой. Их разговор — вместе с совместным обедом — подошел к концу. — А теперь мне пора идти. — Арчи положил салфетку рядом с тарелкой и поднялся со стула. — Мне было очень приятно пообщаться с тобой, Сэм. Думаю, скоро мы опять увидимся.

Сэм тоже встал из-за стола и пожал протянутую ему руку. Возможностей, наверное, и вправду бывает много, но он, Сэм, только что упустил одну из них и теперь даже не мог объяснить себе, почему это произошло. Наверное, ему срочно нужно поехать куда-нибудь отдохнуть, однако сейчас — именно сейчас — он себе такого позволить не мог. Ему не удалось ни вытянуть из дяди информацию относительно «Виллоу-Хауса», которой тот владел, ни убедить его в необходимости уговорить Виолетту продать землю. Сэм уходил из ресторана с тем же, с чем туда и пришел, — с пустыми руками. А время ведь течет неумолимо быстро.

Нужно было что-то срочно предпринять.

25

Виолетта и Одри прогуливались по тропинкам, петляющим среди тщательно подстриженных газонов в «Саду растений». В этом саду, разбитом в английском стиле, имелись всевозможные виды деревьев и других растений, среди которых — самая старая в Европе магнолия и красочные экземпляры камелий. Сейчас, в первом часу дня, здесь почти никого не было, а потому мать с дочерью могли в полной мере насладиться лицезрением красивого сада. Они нашли скамейку, на которую можно было присесть и не спеша выпить прохладительный напиток. Виолетта, правда, с большим удовольствием расположилась бы где-нибудь под красивым деревом на газоне с мягкой травой, однако такого здесь не дозволялось. Да и слава богу: подобные сады потому и сохранили свою прелесть и красоту, что в них не разрешалось вести себя слишком уж раскованно.

— Я умираю от усталости, — сказала Виолетта, садясь на скамейку. — Вот здесь нам будет хорошо.

— Как тут красиво!

— У меня складывается впечатление, солнышко, что ты за свою жизнь почти не видела деревьев. Каждый раз, когда мы заходим в такой вот сад, ты говоришь одно и то же.

— Ты права. Я слишком долго жила в городе, почти не выезжая на уик-энд на природу.

Одри подумала, что Джону не нравилось ездить на природу и что в субботу он предпочитал спать, уходить на полдня в спортивный зал и затем болтаться по городу в поисках какого-нибудь нового ресторана, в котором можно было бы поужинать вечером. Воскресенье же он посвящал лежанию на диване, чтению газет и просмотру кинофильмов. Так происходило до тех пор, пока он не начал проводить уикэнды с коллегами со своей новой работы: они все вместе выезжали куда-нибудь на пляж или в горы (в зависимости от времени года), но Одри знала об этом только понаслышке. Как ни странно, ее туда никогда не приглашали. «Мы там все время разговариваем о работе. Поверь мне, Одри, ты умрешь от скуки», — говорил ей Джон. И она с этим смирилась, пытаясь убедить себя в том, что Джон сделал очень важный шаг и ему нужно побыстрее вжиться в коллектив, в котором он теперь работает. Ей хотелось верить, что все это — явление временное, что скоро все снова встанет на свои места и они с Джоном, как и раньше, будут проводить субботу и воскресенье вместе. Сколько она потратила времени на попытки себя в этом уверить? Сколько раз она говорила себе, что человеку необходима свобода и что стоит только эту свободу хоть немного урезать — и он даст деру? Сколько раз она говорила себе, что ей лучше смотреть на происходящее сквозь пальцы и не подавать вида, что она обиделась? Одри надеялась, что Джон все же скучает по ней так же, как она скучает по нему, хотя в глубине души и боялась, что в новой жизни, которая началась у Джона, у него появятся новые увлечения и что рано или поздно он порвет с ней, Одри, и тогда рухнут все ее мечты и планы на будущее. Именно так в конце концов и произошло. Произошло то, что она, в общем-то, предчувствовала, но на что закрывала глаза.

— Как ты относишься к тому, чтобы на обратном пути заехать в «Роуз-Гарден» и погостить несколько дней у тети Шарлотты? Это ведь как раз по дороге из Дувра в Лондон. Будет нехорошо, если мы к ней не заглянем.

— Ты права, — сказала Виолетта. — Я немного позже позвоню ей и спрошу, не возражает ли она против того, чтобы мы к ней заехали.

— Уверена, что возражать она не станет, — с оптимистическим видом сказала Одри.

Виолетта слегка удивилась возникшему у дочери желанию навестить свою тетю (которую она не навещала уже давным-давно), однако ничего не сказала. Возможно, Одри просто хотела еще немного оттянуть момент, когда ей нужно будет принимать тяжелые для нее решения. Она ведь наверняка осознавала, что, как только они вернутся в Бартон-он-де-Уотер, ей придется ломать себе голову над тем, как жить дальше. Виолетта с удовольствием позволит дочери погостить у нее в «Винди-Коттедже» столько, сколько той захочется, однако Одри рано или поздно будет вынуждена принимать решение о том, чем она станет заниматься, и девушка, конечно же, это осознавала. Они обе это осознавали.

— Еще мне нужно сообщить миссис Эллис о том, что мы задержимся на несколько дней. Мисс Марпл уже, наверное, по мне скучает. Надеюсь, она перебралась к миссис Эллис. Мне совсем не нравится, что моя бедная кошечка целыми днями сидит дома одна.

— Думаю, миссис Эллис выполнит свое обещание и будет хорошо за ней ухаживать. Она ведь все-таки твоя соседка.

Одри не держала дома животных, но знала, какие чувства ее мать испытывает к своим домашним питомцам. Одри, однако, перед поездкой даже в голову не приходило, что ее мать станет так сильно беспокоиться о своей кошке и ей, Одри, придется ее успокаивать. Пожалуй, Виолетте пора возвращаться домой.

— Если ты не хочешь, то мы можем и не заезжать в «Роуз-Гарден». Съездим туда как-нибудь потом — когда у тебя будет возможность взять с собой Мисс Марпл.

— В этом нет необходимости, хотя… Ладно, я что-нибудь придумаю. Наверное, попрошу миссис Эллис посадить Мисс Марпл на поезд, идущий в Дувр, а мы ее там встретим и заберем. Или нет, уж лучше я поговорю об этом с Тимом. А то черт его знает, как и куда может отправить мою бедную кошечку эта миссис Эллис.

Миссис Эллис всегда ограничивалась минимальными усилиями. Хотя она была на несколько лет моложе Виолетты, но отнюдь не обладала такими же, как у ее соседки, смелостью и энергичностью. Ее любимое занятие заключалось в наблюдении за тем, что происходит за окном, и она всегда узнавала о том, что делала во дворе своего дома Виолетта, еще до того, как та ей об этом рассказывала. Иногда Виолетта чувствовала, что миссис Эллис ей завидует, хотя и не могла понять почему. Если миссис Эллис хотелось заняться каким-нибудь из видов деятельности, которыми занималась Виолетта, то почему бы ей этого не сделать, вместо того чтобы постоянно ее критиковать и стращать всякими напастями? Из окон дома миссис Эллис мир, наверное, казался ужасным, полным опасностей и всего того, с чем лучше не связываться.

Виолетта общалась со своей подозрительной соседкой ровно столько, сколько того требовали приличия, — и не больше. Она была уверена, что за пять минут разговора с миссис Эллис человек стареет на целый год. Ну, если и не на год, то на месяц точно. Прежде чем соседка согласилась присмотреть за Мисс Марпл, она увидела тысячу и одну трудность в том, что ей придется ухаживать за кошкой и открывать окна дома Виолетты, чтобы его проветрить. Она, например, заявила, что ее ноги уже не такие крепкие, как раньше, а потому они в любой момент могут подкоситься и она грохнется на пол. Еще она не была уверена, что сможет ухаживать за кошкой и проветривать дом Виолетты каждый день («Вы же знаете, как я занята!»), хотя и говорила, что сделает все, что в ее силах, и что Виолетта может спокойно отправляться в путь. Виолетта решила не воспринимать слов миссис Эллис буквально и понадеялась на то, что ее соседка будет должным образом ухаживать за Мисс Марпл, что она всего лишь, как говорится, набивает себе цену и что они с Одри и в самом деле могут спокойно отправляться в путь…

Солнечные лучи, то и дело пробивавшиеся сквозь кроны деревьев, создавали забавную игру света и тени. Виолетта наблюдала за ней с рассеянным видом, как будто находилась сейчас далеко-далеко отсюда, воссоздавая в памяти давние события своей жизни.

— Я вспоминаю день, когда умер твой дедушка… — Виолетта сделала долгую паузу, а затем продолжила: — С «Виллоу-Хаусом», конечно же, связаны самые важные события в моей жизни. Я до сих пор не могу понять, как я согласилась его продать. Мне кажется, что я стала вести активный образ жизни только потому, что пыталась избавиться от воспоминаний, от размышлений о тех местах, в которых прошли мои лучшие годы, в которых жили мы все… В том числе и те, кого среди нас уже нет.

Одри со стыдом вспомнила о том, как после смерти отца безучастно наблюдала за тем, как брат пытается убедить мать продать дом. Она, Одри, ни разу ему не возразила. И не сделала ничего для того, чтобы сохранить дом, в котором прошло ее детство. Ее детство. А мать ведь прожила там большую часть своей жизни, создала там семью и боролась за ее счастье. Для матери продажа дома была, конечно же, тяжелой утратой… Решив хоть как-то подбодрить Виолетту, Одри сказала фальшиво-оптимистическим тоном:

— Наверное, еще можно что-то сделать для того, чтобы… чтобы получить дом обратно… Не знаю. Наверное, тебе нужно поговорить с дядей Арчи.

— Наверное, нужно.

Виолетта вдруг почувствовала себя слишком старой, а потому уже не способной и не желающей с кем-то за что-то бороться. Возможно, это было обусловлено тем, что она устала и что она слишком долго находилась вдалеке от дома, от обычной жизни и от привычных ей мест… Она отогнала от себя эти мысли движением руки — так, как отгоняют мошку, — чем вызвала смех Одри.

— В последнее время ты очень часто делаешь такое движение рукой, как будто отгоняешь от себя…

— …призраков, — договорила вместо нее Виолетта.

Одри молча посмотрела на мать. Жест Виолетты являлся отражением ее попыток совладать со своими мыслями, чтобы не утонуть в них, чтобы остаться на плаву.

— Не проходило, поверь мне, ни одного дня, чтобы я не пожалела о том, что продала дом. Я пыталась убедить себя, что сделала то, что должна была сделать, что Бартон-он-де-Уотер — замечательное место, — и это, в общем-то, правда, — что я уже не могла больше жить в «Виллоу-Хаусе»… Однако я понимала, что не права. По ночам, прежде чем заснуть, я мысленно проходила по нашему дому, гладила рукой мебель, вдыхала исходивший от обивки запах лимона, садилась у камина напротив кресла твоего дедушки… Я помню все запахи, помню звук шагов твоего отца по деревянному полу, помню скрип входной двери, помню, как она громко захлопывалась и как этот звук отдавался эхом в прихожей. Я помню завывание ветра и посвистывание потоков воздуха, проникающих сквозь щели в дверях и окнах, помню, как я открывала окно и чувствовала, что мне в лицо дует свежий ветер, а в мои ноздри устремляются ароматы нашего сада, и различаю каждый из них. Иногда эти ощущения становятся такими реальными, Одри, что я испытываю боль. Ты и представить себе не можешь, какая это боль. Это может показаться странным, но лучше всего я помню запахи. Когда я вижу что-то мысленным взором, я начинаю слышать звуки. Однако гораздо отчетливее я ощущаю при этом запахи.

Одри вполне понимала сейчас свою мать. Она, Одри, пыталась избавиться от запаха Джона и тем самым прогнать воспоминания, которые возникали у нее, когда она чувствовала запах человека, которого хотела забыть. Она также знала, что чем больше пыталась избавиться от воспоминаний, тем отчетливее они становились и тем острее она ощущала запах Джона. Дело доходило до того, что запах мерещился ей везде, где бы она ни находилась, — на улице, в метро, пабе, лифте, универмаге… Можно ведь закрыть глаза и уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но вот закрыть нос нельзя: человек не может не дышать… Одри захотелось помочь матери, и она вдруг показалась себе ужасно эгоистичной: за желанием помочь матери скрывались другие желания, а именно — желание исправить собственную ошибку, желание наверстать упущенное время, желание избавиться от мучившей ее душевной боли.

— Знаешь, мама, на этом нашу поездку, пожалуй, следует закончить. Мы увидели хотя и не все, но, тем не менее, очень многое. — Одри попыталась улыбнуться и почувствовала прилив уверенности, когда Виолетта улыбнулась ей в ответ. — Что нам теперь нужно сделать — так это позвонить тете Шарлотте и сообщить ей о наших планах. Затем мы решим проблему с Мисс Марпл, а когда вернемся в Бартон-он-де-Уотер, ты поговоришь с дядей Арчи. Обязательно поговори с ним. — Одри пристально посмотрела на мать, словно пытаясь удостовериться, не упустила ли она чего-нибудь из того, в чем сейчас нуждалась Виолетта. — Держи. — Одри протянула матери свой мобильный телефон.

Виолетта взяла его и начала набирать номер сестры.

— Ее номер, по-моему… — стала вспоминать она. — Ага… Ну да, именно так. — Она дождалась длинных гудков, но затем услышала, как на другом конце линии включился автоответчик. — Вот черт, автоответчик! — Она, тем не менее, дослушала до конца. — Ага, номер телефона, записывай, Одри!

Когда Одри записала под диктовку матери номер телефона, Виолетта — не в силах скрыть удивления — покачала головой:

— Какой современной стала твоя тетя!.. Хотя сейчас, конечно, уже нет ничего необычного в том, чтобы обзавестись мобильным телефоном.

— Конечно нет. И тебе не помешало бы купить себе мобильник, — оживилась Одри. — Ну давай, звони.

Виолетта набрала номер и стала ждать. Когда она услышала на другом конце линии голос сестры, ее лицо расплылось в радостной улыбке.

— Шарлотта, это ты?

— Виолетта? Как у тебя дела? Все в порядке?

— Ну конечно все в порядке, моя дорогая! Как я рада, Шарлотта, что могу с тобой поговорить!

— И я тоже. Я оставила на твоем автоответчике едва ли не сотню сообщений. Где тебя, черт возьми, носит?

— Я сейчас вместе с Одри во Франции, в долине реки Луары. Мы приехали сюда немного отдохнуть, — сообщила Виолетта торжественным тоном.

— Да что ты! И Одри с тобой?

Голос Шарлотты можно было слышать, даже не поднося мобильник к уху. Одри приблизила голову к телефону и громко сказала:

— Привет, тетя Шарлотта! Как у тебя дела?

— Одри! Ты и вправду там! Как поживаешь? Я очень рада тебя слышать!

— Послушай, Шарлотта, — снова вступила в разговор Виолетта, — я позвонила тебе, потому что мы тут задумали заглянуть на обратном пути к тебе в Кентербери. Мы высадимся с парома в Дувре, и поскольку это недалеко от тебя — и поскольку мы с тобой уже давно не виделись, — мы подумали, что ты обрадуешься, если мы к тебе заедем.

— Ну конечно обрадуюсь! Я как раз по этому поводу тебе и звонила. Я ведь была в ваших краях: читала лекции, проводила презентации своей новой книги и подыскивала новые семена — ну, ты знаешь… Завтра с утра я буду в Чиппинг-Кампдене, а после обеда собиралась отправиться домой, если мне так и не удастся с тобой связаться. Какое совпадение!

Виолетте вдруг пришла в голову мысль.

— Ты говоришь, в Чиппинг-Кампдене? А как ты оттуда будешь возвращаться?

— Я приехала на машине.

— Шарлотта, я, наверное, попрошу тебя об одном одолжении.

Виолетта попросила свою сестру заглянуть в «Винди-Коттедж», чтобы посмотреть, все ли там в порядке, проверить оставленные на автоответчике сообщения, передать привет миссис Эллис и забрать Мисс Марпл. Тюфячок для кошки Шарлотта могла взять в кухонной кладовой, а все остальное, что могло понадобиться для ухода за Мисс Марпл, лежало на видном месте. Радуясь тому, что жизнь иногда подстраивается под наши желания, Виолетта попрощалась с сестрой, пообещав ей, что позвонит еще раз, когда они с Одри будут уже подъезжать к «Роуз-Гарден».

— Мама…

— Ну разве это не чудо?

— Мама, — продолжала Одри, — ты можешь прослушать сообщения на своем автоответчике прямо сейчас.

Виолетта удивленно взглянула на дочь.

— Смотри, тебе нужно всего лишь позвонить себе домой, а затем нажать вот эту кнопку — и ты услышишь все сообщения. У тебя наверняка там не установлено никакого пароля — хотя пароль иногда устанавливает еще завод-изготовитель. Смотри.

Одри набрала на мобильнике номер, нажала нужную кнопку и передала телефон матери.

Виолетта выслушала сообщения с нарочито самоуверенным видом — словно желая показать, что она и сама знала, что это возможно. Шарлотта и в самом деле оставила на ее автоответчике кучу сообщении. Еще Виолетту уведомляли, что она может забрать заказанные ею шторы для спальни. Потом опять пошли сообщения Шарлотты. Виолетта, слушая их покачивала головой с довольным видом: ей нравилось, что к ней проявляют интерес. Но тут вдруг выражение ее лица изменилось: между сообщениями Шарлотты вклинилось сообщение, оставленное Арчибальдом. Он хотел, чтобы Виолетта связалась с ним, причем как можно скорее.

26

Виолетта пришла в восторг от мобильного телефона, который Одри купила ей на пароме. Набрав и отправив текстовое сообщение Шарлотте — просто чтобы немного попрактиковаться, — Виолетта радостно подняла брови и улыбнулась, когда дисплей пересек значок в виде конвертика и появились слова «Сообщение отправлено». Она написала сестре: «Я тоже стала современной. Сейчас учусь отправлять текстовые сообщения. Я позвоню тебе, когда мы будем подъезжать к “Роуз-Гарден”. Виолетта». Одри сказала матери, что ей следует поставить в конце свое имя, чтобы Шарлотта увидела, от кого пришло сообщение, и что это нужно будет сделать только один раз, потому что потом, когда Шарлотта внесет Виолетту в список постоянных абонентов, ее имя будет высвечиваться на дисплее автоматически. Вот здорово! Одри не могла удержаться от улыбки, наблюдая за тем, в какой восторг приводит ее мать этот маленький телефонный аппарат. Со стороны казалось, что Виолетта открыла для себя новый мир, и этот мир ее очаровал.

— А через сколько времени Шарлотта получит мое сообщение?

— Это зависит от того, включен ли сейчас ее мобильный телефон и достаточно ли близко она находится от него для того, чтобы услышать звуковой сигнал.

— Значит, может случиться так, что она и не заметит, что мое сообщение пришло? — разочарованно спросила Виолетта.

— Нет, не может. На дисплее будет висеть значок, показывающий, что пришло новое сообщение.

Мобильная связь нравилась Виолетте все больше и больше.

Они с Одри еще час назад прибыли на территорию Великобритании и, выпив первым делом по чашечке чая, стали искать, по какой дороге можно доехать до Кентербери. Чуть больше чем через полчаса они уже будут в «Роуз-Гарден». Одри вела машину по извилистому шоссе. Ветер, врывающийся в салон автомобиля через приоткрытое правое переднее окно, ерошил ей волосы, а она наслаждалась тем, что снова дома, что сейчас солнечное утро, что вокруг зеленые деревья и луга, что ее мама возится с мобильным телефоном, как маленький ребенок с новой игрушкой.

— Ты помнишь, как ехать к «Роуз-Гарден»? — спросила Одри.

Виолетта ничего не ответила: она заносила в мобильник номера телефонов, которые знала на память.

— Мама!

— А? «Роуз-Гарден»? Тебе не нужно ехать в центр города. — Виолетта продолжала с сосредоточенным видом нажимать на кнопки, даже не взглянув ни на Одри, ни на шоссе. — Где-то должна быть развилка. Я не очень хорошо помню где. За мной всегда приезжали на железнодорожную станцию. Возможно, эта развилка — перед самым въездом в город. Я могу позвонить тете Шарлотте и спросить, — сказала Виолетта, тут же обрадовавшись представившемуся поводу еще разок воспользоваться новым телефончиком.

— Да-да, пожалуйста, позвони, — закивала Одри.

Дозвонившись, Виолетта стала громко разговаривать.

— Мама, тебе не нужно кричать. Если ты будешь так орать, то тетя Шарлотта услышит тебя в своей оранжерее и без телефона.

Виолетта посмотрела на дочь взглядом, говорившим: «Я и сама знаю, что не нужно кричать», и — уже более тихим голосом — продолжила разговор с Шарлоттой.

Одри вспомнила, что мать еще на пароме позвонила дяде Арчи и что после этого разговора она приободрилась. Дядя Арчи, по словам матери, говорил, как всегда, очень лаконично и доходчиво: он сказал, что ему нужно срочно побеседовать с Виолеттой по поводу продажи «Виллоу-Хауса», а также по поводу ее сына Сэма. Виолетте не хотелось отказываться от своей затеи заехать в «Роуз-Гарден», а потому она убедила Арчи приехать к ней туда — чтобы заодно немного отдохнуть от городской суеты. К удивлению Одри, дядя Арчи согласился так охотно, как будто только об этом и мечтал. Он сказал, что приедет на поезде во второй половине дня в пятницу и пробудет в Кентербери весь уикэнд, чтобы затем вернуться в Лондон вместе с Виолеттой и Одри.

Закончив разговор с Шарлоттой, Виолетта сказала дочери:

— Не доезжая до центральной части города, ты увидишь развилку, затем ротонду… — Виолетта беспечно помахала рукой. — Мы не заблудимся.

Одри удивленно подняла брови:

— Но ты ведь так и не спросила у тети Шарлотты, куда нам ехать!

Виолетта даже не посмотрела на нее:

— Мы не заблудимся. Когда мы въедем в Кентербери, я вспомню, где нужно повернуть. Не переживай.

— Хорошо, как скажешь.

Одри продолжала вести машину, а Виолетта стала разглядывать проплывающие мимо пейзажи Кента. Она всматривалась в них так, как будто хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь. Затем она немного опустила стекло на дверце со своей стороны, чтобы впустить в салон побольше свежего воздуха. Лорд тут же стал тянуться мордой через плечо Виолетты к приоткрытому окну. Заметив это, Одри наполовину открыла одно из задних окон.

— Суй свою морду туда, волкодав!

Пес высунул голову в окно и поднял морду вверх.

— Ты, я вижу, рад тому, что мы возвращаемся домой, да, Лорд? — спросила Виолетта с довольной улыбкой.

— Ну конечно он рад. Надо, кстати, признать, что он вел себя очень смирно. Почти не чувствовалось, что рядом с нами находится собака.

— Да, это верно, — с гордостью сказала Виолетта. — Другого я от него и не ожидала.

Одри улыбнулась, не отрывая взгляда от шоссе и движущегося навстречу ей пейзажа. Она — без какой-либо явной на то причины — чувствовала расслабление и удовлетворенность. «А неплохая была поездка», — подумала она и взглянула краем глаза на мать. Одри догадывалась, что та сейчас всячески пытается заставить себя не думать о причине предстоящего приезда Арчи и сосредоточиться на удовольствии, которое она получит от встречи со своей сестрой и от пребывания в доме, с которым связаны очень приятные воспоминания. Думать о «Роуз-Гарден» — значит думать о днях полной свободы и безмятежности, проведенных на свежем воздухе и наполненных смехом и радостными улыбками. Одри надеялась, что пребывание в доме у ее тети будет соответствовать ее воспоминаниям и не вызовет разочарования.

— А что еще тебе сказал по телефону дядя Арчи? Если он согласился приехать сюда, значит, дело очень важное.

— Думаю, ему тоже нужно немного свежего воздуха, — уклончиво ответила Виолетта.

Она, видимо, решила не переживать ни о чем и не забивать себе голову размышлениями до тех пор, пока ей не станет известно что-нибудь конкретное. Одри, однако, показалось, что мать уже знает, что дядя Арчи собирается ей сообщить, и решила проявить упрямство.

— И все-таки что еще он тебе сказал?

— Я же тебе уже говорила, что он сказал: ему нужно побеседовать со мной о продаже нашего дома и о твоем брате. Вот и все.

— Как ты думаешь, в этой затее с продажей дома было что-то не так? — Одри решила, что лучше не ходить вокруг да около.

— Не знаю. Вот приедет Арчи и расскажет то, что нам следует знать по этому поводу. Если, как ты говоришь, там было что-то не так, он этим займется.

Виолетта явно не желала разговаривать на эту тему.

— Ну что ж, хорошо, — сказала, вздыхая, Одри. — Что будет, то будет… Ну вот мы уже и в Кентербери. Постарайся, пожалуйста, не пропустить поворот.

У Виолетты оказалась прекрасная зрительная память: она не могла заранее объяснить Одри, как проехать к «Роуз-Гарден», но зато уже в самом Кентербери безошибочно показывала, куда нужно ехать. Когда они наконец увидели дом тети Шарлотты, Одри даже не поверилось, что многочисленные фразы матери вроде «а теперь сворачивай вот сюда» смогли дать положительный результат.

— Тебе нужно посигналить, — сказала Виолетта.

Одри так и поступила, хотя никакой необходимости в этом не было: Перл, кокер-спаниель тети Шарлотты, уже бежал к ним, громко лая и путаясь в своих болтающихся во все стороны ушах. Затем Виолетта с Одри увидели, как через главную дверь из дома выходит улыбающаяся своей очаровательной улыбкой тетя Шарлотта.

— Виолетта! Одри! Как я рада вас видеть!

Шарлотта шла к ним навстречу с распростертыми объятиями. Когда она подошла к своей сестре, они очень крепко обнялись, а Перл при этом прыгал вокруг них и громко лаял. Затем Шарлотта, слегка отстранившись от сестры и взяв ее за плечи, осмотрела ее с ног до головы.

— Ты замечательно выглядишь, — сказала она. — Загоревшая, помолодевшая, жизнерадостная.

После этого она направилась к племяннице. Одри почувствовала себя немного неловко: у нее появилось ощущение, что стоит тете обнять ее и присмотреться к ней получше — и она тут же догадается обо всех изменениях, которые произошли в жизни и в душе ее племянницы.

— Одри!.. — Шарлотта обняла племянницу, а затем, слегка отстранившись, ласково спросила: — Как у тебя дела?

— Я немного устала после этой поездки, — натянуто улыбнувшись, ответила Одри. — Твоя сестра чуть не довела меня до изнеможения. Она просто неутомима.

Одри хотела произнести эти слова шутливым тоном, а произнесла почему-то довольно мрачно. Она показалась себе дурой, однако ей заранее было известно, что тетя Шарлотта сама очень быстро разберется, что к чему.

— Я только что заварила чай, а еще у меня есть сдобные булочки со сливками и мармеладом. Вы наверняка проголодались.

Чего-чего, а есть Одри сейчас совсем не хотелось. Она, тем не менее, сказала:

— Я умираю от желания снова полакомиться твоими вкуснейшими булочками.

Тут, к счастью, соизволила появиться Мисс Марпл: подбежав к хозяйке, она, чтобы привлечь к себе внимание, стала тереться о ее ноги и тихонечко мяукать. Лорд, подойдя поприветствовать кошку, обнюхал ее и даже ласково лизнул.

— Моя дорогая Мисс Марпл! Как ты, хорошо сюда доехала?

Виолетта взяла кошку на руки, поднесла к лицу и несколько раз поцеловала в мордочку.

Затем они всей компанией пошли в дом. Вот тут-то Одри и почувствовала в полной мере эффект, который оказывал «Роуз-Гарден» на приезжавших сюда людей.

Дом представлял собой строение в тюдоровском стиле, с соломенной крышей — хотя и двухэтажное, но не очень большое. Вокруг росли деревья — почти все были в цвету. В глаза сразу же бросался вход: пурпурные бугенвиллеи поднимались до застекленного балкона на втором этаже и, переплетаясь между собой, образовывали удивительную входную арку. Одри не знала почему — то ли благодаря вездесущим солнечным лучам, делающим цвета еще более насыщенными, то ли по какой-то другой причине, — но зрелище было просто великолепным. Сад, простиравшийся слева и справа от дорожки, ведущей к дому, был типично английским и поддерживался, как и следовало ожидать, в образцовом порядке. Несмотря на особую любовь тети Шарлотты к розам, в ее саду росли разные цветы, отчего, куда ни глянь, он казался разноцветным и красочным. Одри вспомнила, что оранжерея с розами находилась за домом, посреди окружающего ее сада.

Шторы на окнах были раздвинуты, а сами окна — открыты, в результате чего подходящему к дому человеку невольно казалось, что его здесь ждут. У Одри возникло ощущение, что тут она будет в безопасности, хотя и не могла понять, чем это ощущение вызвано. Возможно, усталостью от поездки и желанием снова почувствовать себя дома. Они зашли все вместе в уютнейшую кухню, окна которой выходили в сад за домом. На подоконнике огромного окна, расположенного над раковиной для мытья посуды, стояли горшки с цветами, бросавшимися в глаза бесчисленным множеством искусно скомбинированных оттенков. Одри подумала, что благодаря этим цветам мытье посуды становится огромным удовольствием. За окном взору открывался тщательно ухоженный газон, за которым виднелись декоративные деревья с густыми кронами, клумбы с ароматическими травами, несколько фруктовых деревьев и небольшой огород. Здесь, в «Роуз-Гарден», даже помидоры — и те были необычайно красивыми. Чуть левее находилась оранжерея с розовыми кустами, за которыми ухаживала Шарлотта и которые образовывали красивый ансамбль из роз различных сортов — от крошечных кустиков до огромных кустов с длинными отростками, радующих глаз бесчисленным количеством роз различных форм и оттенков. Да уж, этот дом, оранжерея и окружающий их сад явно создавались для того, чтобы в них можно было наслаждаться жизнью и чувствовать себя счастливым.

— Раз уж сегодня такой солнечный денек, мы можем выпить чаю на веранде.

Шарлотта заранее поставила на веранду красивый стол с ножками из кованого железа, накрытый скатертью из синего дамаста и еще одной скатертью из тонкого белого вышитого полотна. Расставленные на столе фарфоровые чашки были украшены изящными розочками. В общем, все уже было готово — все, кроме булочек, сливок и мармелада. Одри вдруг ужасно захотелось присесть за этот стол и выпить чаю с замечательными тетиными булочками.

— Ну вот, теперь все готово, — сказала Шарлотта, после того как она принесла из кухни поднос с булочками, а Виолетта и Одри — сливки и мармелад. — Ну-ка, расскажите мне, как вы разъезжали по Франции и глазели на замки.

Одри показалось, что сейчас подходящий момент для того, чтобы поведать о происшедших в ее жизни изменениях. Кроме того, она считала, что в подобной ситуации лучше не начинать издалека и не ходить вокруг да около, а сразу выложить все начистоту. Да, в подобной ситуации… Прежде чем Виолетта успела что-либо ответить сестре, Одри поспешно выпалила:

— Вообще-то съездить туда предложила я. Я уволилась с работы, а еще навсегда рассталась с Джоном. — Ей вдруг показалось, что после этих двух событий прошло очень много времени. — Я уже ездила в долину Луары в командировку, и мне потом частенько хотелось снова там побывать. И я решила, что наступил подходящий момент.

— А я вызвалась съездить туда вместе с ней, — вмешалась в разговор Виолетта. — Ты ведь знаешь, что я очень легка на подъем.

Рассказать об уходе с работы и о разрыве с Джоном оказалось для Одри намного проще, чем она предполагала, а тетя, похоже, не придала ее словам большого значения — даже известию о том, что ее племянница уволилась с работы. Одри с тем же успехом могла бы рассказать ей что-нибудь о бабочках и цветочках — выражение лица тети Шарлотты было бы при этом примерно таким же. Они стали втроем разговаривать о поездке Виолетты и Одри во Францию, а затем — о жизни Шарлотты и о ее работе. Шарлотта казалась увлеченным, счастливым, энергичным и полным радужных надежд человеком.

Разведение роз, конечно же, не являлось панацеей от всех житейских невзгод и напастей, однако оно превратилось в смысл ее жизни и, возможно, стало своего рода открытием секрета вечной молодости. Несмотря на преклонный возраст, Шарлотта была весела и бодра и источала жизнерадостность и оптимизм каждой порой своей кожи. Было заметно, что она живет полной жизнью и довольна этой жизнью и самой собой, хотя, быть может, до сих пор еще тоскует по Шону, своему покойному мужу, и переживает из-за того, что у нее нет детей — а значит, никогда не будет внуков.

Тетя Шарлотта жила отнюдь не обычной — нормальной — жизнью, однако ее существование казалось гораздо более насыщенным, чем существование большинства людей. Она создала собственный мирок, в котором жила и работала, — мирок уютный и, главное, красивый. Одри вдруг подумала, что слово «нормальный» вообще не имеет никакого смысла. Главное для человека — это не быть «нормальным», а суметь найти для себя подходящее место в окружающем мире. Тетя Шарлотта, несомненно, такое место нашла.

— В пятницу сюда приедет Арчи, мой зять. Ты ведь его помнишь, Шарлотта?

— Конечно.

— Он сказал, что ему хочется посетить эти места и что, кроме того, нам нужно кое о чем поговорить. Он остановится в каком-нибудь гостевом доме, где предоставляют ночлег и завтрак.

— Нет-нет, — поспешно возразила Шарлотта. — У меня хватит места для всех. Ко мне ведь нечасто приезжают гости.

— Хорошо, но я не знаю, как он поступит. Когда Арчи приедет, предложи ему остановиться у тебя.

— Здесь ему будет удобнее, чем в гостевом доме. Кроме того, тут вам никто не будет мешать. У меня всегда есть какие-то дела, и я не стану стеснять своих гостей… В Кентербери, кстати, есть на что посмотреть и где поразвлечься.

— Самое лучшее, что здесь есть, — это твой дом, — вдруг неожиданно для самой себя заявила Одри. Виолетта и Шарлотта с любопытством уставились на нее. — Я, по правде сказать, уже и забыла, какой он красивый, — добавила она, словно оправдываясь.

— Вообще-то с момента твоего последнего приезда сюда тут многое изменилось, — с некоторым самодовольством сказала Шарлотта.

— Это идеальное место для того, чтобы отдохнуть, насладиться бездельем и окружающей красотой и почитать хорошую книгу.

— У меня складывается впечатление, что Одри всю свою предыдущую жизнь провела в асфальтовой пустыне, — усмехнулась Виолетта. — Во время нашей поездки она приходила в восторг буквально от каждой травинки и от каждой певчей птички. А сейчас она восхищается сельской местностью, небом — и безоблачным, и покрытым темными грозовыми тучами, — цветами, лугами, пастбищами. Она стала совсем другим человеком.

Одри мысленно поблагодарила мать за непринужденный тон, подумав при этом, что Виолетта абсолютно права. Одри уже давно почему-то перестала ценить многое из того, что всегда находилось вокруг нее, но чего она попросту не замечала. «Роуз-Гарден» теперь предстал перед ней как конечный пункт совершенного ею удивительного, грандиозного путешествия. Одри завершила поездку по долине реки Луары, однако ей казалось, что теперь ее ждет еще одна поездка — уже совсем другая. Подобное ощущение появилось у нее впервые.

Шарлотта взглянула на племянницу и все поняла. Одри, чтобы найти себя, нуждалась в резких переменах. Шарлотте это было знакомо. С ней тоже когда-то произошло нечто подобное, но события развивались гораздо более драматично. Шарлотте пришлось начать новую жизнь в тот день, когда Шон неожиданно скончался. Тогда ей показалось, что земля ушла из-под ног и что она не сможет жить дальше. Шарлотта никогда не считала себя сильной женщиной, однако теперь, оглядываясь назад, осознавала, что сумела заставить себя жить полной жизнью, в которой хотя и было много пробелов, но, тем не менее, эта — прожитая ею — жизнь заставляла ее почувствовать гордость за то, кем она сейчас является и чего она достигла. Можно заставить себя быть сильной. Шарлотта именно так и поступила, потому что у нее не было другого выхода. Человеку не дано заранее подготовиться ко всем ударам судьбы, которые его ждут, а если он и попытается это сделать, любая подготовка все равно в конечном счете окажется недостаточной.

Одри, похоже, почувствовала себя раскованно — во всяком случае, гораздо более раскованно, чем в тот момент, когда заходила с матерью в «Роуз-Гарден», стараясь не встречаться с тетей взглядом. Бедная девочка! Она все еще переживает по поводу того, что подумают о ней другие, хотя уже и немного иначе. Когда она, прежде чем поступить в университет, проводила лето здесь, в «Роуз-Гарден», она всем перечила — а то и вообще вела себя вызывающе, — заставляя окружающих обратить на нее внимание. Тогда Одри, видимо, догадывалась, что подобное поведение никак не вяжется с тем, чего ожидают от нее ближайшие родственники, хотя Виолетта и старалась всячески от нее это скрывать. А может, Одри этого и не понимала, потому что была всецело занята попытками как-то выделиться и показать окружающему миру, что она уже взрослая и будет поступать так, как ей заблагорассудится. Одри, сидевшая теперь напротив Шарлотты, была женщиной, которая, образно выражаясь, споткнулась на бегу и, упав, очень больно ударилась, женщиной, столкнувшейся с пазлом, в котором оказалось больше, чем нужно, кусочков, и теперь ей нужно было правильно разложить эти кусочки, выбросив лишние, чтобы восстановить настоящую Одри. Шарлотта вспомнила, как трудно было ей самой когда-то понять это, как трудно было приучить себя довольствоваться тем, что у нее имелось, и — постепенно, шаг за шагом — изучить саму себя и стать человеком, каким ей надлежало быть. Теперь уже не ей, а ее племяннице предстояло справиться с этой нелегкой задачей.

27

Одри проспала всю ночь как убитая. Ей нравилось ощущать, что она вернулась из поездки и теперь дома. Она, правда, была не у себя, а у своей тети, однако разницы Одри почти не замечала. Это был хороший признак.

В щель между шторами проскальзывали солнечные лучи, по которым, даже не выглядывая в окно, можно было понять, что сейчас летнее утро, а потому на улице много света. С кухни до Одри доносились звуки и запахи готовящегося завтрака. Она вдруг почувствовала, что ей очень хочется есть.

«Что мне сейчас нужно — так это, присев у окошка, выпить чашечку вкусного ароматного чая», — подумала она, потягиваясь под простынями.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, она вскочила с постели, накинула халат и направилась к двери. Распахнув ее, Одри едва не столкнулась лоб в лоб со своей тетей, которая принесла ей сюда, на второй этаж, чашечку чая… А замечательные все-таки у тети Шарлотты в доме порядки!

— Ой!.. Извини, тетя Шарлотта! А я как раз собиралась спуститься на кухню и выпить чаю, чтобы набраться сил для нового дня. Ты прочла мои мысли.

— А ты что, забыла, какие в этом доме традиции, малышка? — радостно улыбнулась племяннице Шарлотта.

Затем она протянула Одри принесенную чашку чая. Одри взяла чашку обеими руками и прильнула губами к ее краю.

— М-м-м… — застонала она от удовольствия.

— Как тебе спалось? Хорошо?

— Мне спалось просто замечательно, спасибо.

— Внизу тебя ждут горячие гренки. А еще, если захочешь, и кое-что покрепче чая.

— От гренок я не откажусь. Четверть часа, не больше — и я буду готова.

— Поступай, как хочешь. Твоя мама уже встала и гуляет по саду. Мы будем ждать тебя внизу.

Закрыв дверь, Одри придвинула кресло к окну и, слегка отдернув штору и опершись коленом о лежащую на кресле подушку, стала пить чай и рассматривать освещенный утренними лучами сад. Мать и в самом деле бродила с задумчивым видом среди растущих в саду розовых кустов, держа в руках чашку с чаем. Одри подумала, что эти красивые розы сейчас, наверное, покрыты росой, и ей захотелось спуститься в сад и взглянуть на них. Может, после завтрака. А пока что она решила не отвлекать мать от ее размышлений. Хотя Виолетта и старалась не подавать вида, Одри знала, что она очень обеспокоена тем, что ей предстоит услышать от Арчи.

Виолетта и в самом деле опасалась, что она может услышать от Арчи нечто весьма неприятное о Сэме, а потому пока не хотела об этом даже и думать. Когда приедет Арчи, она все узнает, а до тех пор не стоит мучить себя догадками…

Одри, допив чай, отошла от окна и осмотрелась по сторонам. Ей очень нравилась комната, в которой она сейчас находилась. Она словно увидела ее впервые в жизни. Симпатичные обои с маленькими бордовыми розами на бежевом фоне, переходящие ближе к полу в другие обои, имитирующие своей расцветкой толстые облицовочные брусья красно-коричневого цвета; кровать с фигурными металлическими ножками; бордовые — под цвет обоев — шторы; венецианские кружевные занавески — такие прозрачные, что они казались лишь легкой дымкой; кресло, стоящее возле окна и обитое той же материей, из которой были изготовлены шторы. На лежащей на кресле подушке осталась вмятина от колена Одри, и девушка, не выдержав, поправила эту подушку, чтобы придать ей первоначальную форму. Затем Одри подошла к висевшим на стене фотографиям, сделанным еще в то время, когда тетя Шарлотта была молодой. На одной из них была запечатлена сама Шарлотта на фоне очень красивых цветов — наверное, на какой-то цветочной выставке. На второй фотографии Одри увидела себя, еще в младенческом возрасте, и свою, тогда еще молодую, мать. Девушка подумала, что этот снимок был сделан, наверное, тогда, когда ее мать вскоре после родов и поездки в Лондон к врачу приехала сюда, в «Роуз-Гарден». Одри все еще не верилось, что Виолетта могла решиться на операцию, не посоветовавшись с мужем.

Время текло очень быстро, а потому ей, пожалуй, нужно поскорее принять душ и привести себя в порядок. Затем она позавтракает, а после завтрака — побродит по саду и потешит себя воспоминаниями о детстве и юности.

Одри зашла в ванную и, покрутив в душевой кабинке краны с горячей и холодной водой, добилась, чтобы текущая из душа вода была приемлемой для нее температуры. От пара уже начало запотевать висящее в ванной зеркало, когда Одри наконец вошла в душевую кабинку и встала под струю теплой воды. Ей показалось, что она впервые в жизни получает удовольствие от утреннего душа. Одри захотелось расхохотаться, но она ограничилась тем, что стала тихонько напевать себе под нос. Она сосредоточилась на наслаждении, которое получала оттого, что теплая вода струится по ее лицу, затылку, спине — да и вообще по всему телу, — словно эта вода хотела ее обнять и затем полностью поглотить. У Одри возникло ощущение, что она долго спала — очень-очень долго, — а теперь вот проснулась и обнаружила, что находится в невероятно богатом мире, — мире, полном приятных мелочей, которыми можно наслаждаться изо дня в день, как она сейчас наслаждается душем.

Девушка закрыла оба крана и несколько минут стояла неподвижно. Пар окутывал ее, проникая в каждую пору ее тела. Затем она открыла дверь душевой кабинки и взяла с вешалки махровое полотенце, от которого пахло чем-то успокаивающе-приятным.

«Я соскучилась по прикосновениям, вот в чем дело», — подумала она.

Иногда просто невероятно, насколько человек может отдалиться от самого себя. Одри сейчас заново открывала для себя множество различных ощущений, о которых уже давно забыла.

— Наверное, именно это имеют в виду, когда говорят о чувственности, — пробормотала она, обращаясь к смутным очертаниям, угадывавшимся в запотевшем зеркале.

Одри взяла с полки красивый флакон с лосьоном для тела — судя по этикетке, он должен был пахнуть розами, — и, положив на пол махровое полотенце и усевшись на него, стала натирать сначала ноги, а затем — длинными и равномерными массирующими движениями — живот и грудь. Вскоре девушка ощутила нежный, приятный запах роз. Одри продолжала неторопливо растирать кожу от ног до шеи и обратно, стараясь, чтобы жидкость получше впиталась в кожу. Запах роз вскоре распространился по всей ванной. Сколько времени она не получала такого удовольствия? Для кого же изготавливают все эти душистые лосьоны, как не для женщин? Одри пообещала себе, что будет предаваться подобным маленьким удовольствиям всегда, когда у нее только появится такая возможность. На это у нее сейчас ушло ненамного больше времени, чем тогда, когда она, готовясь утром пойти на работу, машинальными движениями натирала свое тело лосьоном, не чувствуя при этом абсолютно ничего.

Встав перед зеркалом, Одри взяла пластмассовую баночку с тальком для тела и мягкой пушистой кисточкой стала наносить легкими движениями тальк себе на грудь, плечи и шею. Закончив, она с удивлением взглянула на результат своей работы в зеркало. Ее — теперь уже отчетливое — отражение посмотрело с загадочным видом, как будто знало нечто такое, чего не знала сама Одри.

Закутавшись в махровое полотенце, девушка вернулась в комнату и там бросила полотенце на пол. Остаться один на один с собственным телом — да и вообще со своей внешностью — было для Одри нелегким испытанием. Она всегда находила в себе какие-то изъяны: то волосы на ногах, которые она уже давно не удаляла, то проступающие жировые складки, то носки, нелепо топорщащиеся на щиколотках, то лифчик, явно не гармонирующий с трусиками («Да кто станет ежедневно следить за тем, чтобы один предмет нижнего белья соответствовал другому?»), то ступни, коже на которых уже давно не уделялось внимания, то ногти, по которым не мешало бы пройтись пилочкой…

В общем, в ее внешности всегда обнаруживалось что-нибудь такое, что не выдерживало критики. Действительность была далека от того, что показывают в телепередачах: женщины в собственной спальне, всегда идеально красивые, выбирают, какое бы платье надеть, стоя перед раскрытым шкафом в безупречном комплекте нижнего белья. Одри уставилась в зеркало, пытаясь не оценивать критически то, что она сейчас видит, а просто разглядывать свое отражение.

«Это — я, и никуда мне от этого не деться. Так что лучше относиться к себе с любовью», — подумала она.

Девушка довольно долго хладнокровно себя разглядывала, не пытаясь ни что-либо скрыть, ни улучшить внешний вид, изменяя позу. Она была именно такой, нравится ей это или нет.

Затем она подошла к своему — стоящему возле шкафа и все еще не распакованному — чемодану. Порывшись в нем, Одри выбрала платье, купленное, когда она ходила вместе с матерью в Лондоне по магазинам, — платье, которое изменит ее жизнь! Одри расправила его, и ей показалось, что с того момента, когда его купили, прошло целое столетие, а не каких-то неполных две недели. Ее удивило, насколько она сейчас отличалась от той угрюмой и подавленной Одри, которая еле волочила ноги, идя за матерью по универмагу «Харродс». Нет лучшего способа разогнать собравшиеся на душе тучи, чем резкая смена обстановки. Горести, переживаемые на фоне интересной и содержательной поездки, кажутся уже не такими серьезными. Одри обула альпаргаты[12]с ленточками, на невысоких каблучках и спустилась на кухню.

— Доброе утро!

Виолетта и Шарлотта ждали, сидя за столом и разговаривая. Мисс Марпл старательно занималась утренним туалетом, усевшись на полке возле холодильника. В окне виднелся зеленый газон. Одри, взглянув на мать и тетю Шарлотту, увидела, как сильно отличаются они друг от друга. Виолетта — с выкрашенными в платиновый цвет и аккуратно расчесанными волосами с загнутыми вверх кончиками; Шарлотта — с шевелюрой естественного цвета (в которой проглядывало множество похожих на серебряные нити седых волос), собранной на затылке в пучок, из которого выбивались маленькие непослушные пряди. Виолетта — с легким макияжем, одетая в желтовато-коричневые брюки с вышивкой по краям и в клетчатую миткалевую рубашку небесно-голубого цвета, с рукавами, засученными выше локтей; Шарлотта — без какой-либо косметики и в платье из ткани в маленький темный цветочек на светлом фоне. Куда уж больше отличий?

При появлении Одри сестры вдруг замолчали, и она поняла, что они разговаривали о чем-то очень важном.

— Ну вот я и пришла. Умираю от голода. Как тебе спалось, мама?

— Замечательно.

Виолетта, по-видимому, только что обсуждала с сестрой проблемы, связанные с «Виллоу-Хаусом» и с Сэмом. Шарлотта, правда, почти не знала Сэма. Последний раз она видела его еще на похоронах Теобальда.

— Хочешь гренок?

— Да, тетя, очень хочу.

— Ты, я смотрю, в прекрасном настроении. Видать, тебе очень хорошо спалось, — сказала дочери Виолетта.

— Да. Кроме того, сегодня такой чудесный день. У вас уже есть какие-нибудь планы?

— Я хочу отдохнуть после всех этих замков, а ты можешь делать все, что хочешь.

Одри подумала, что ей, пожалуй, следует дать матери и тете возможность поговорить с глазу на глаз, а потому стала быстренько соображать, куда бы пойти.

— Мне хочется сходить в Кентерберийский собор, да и вообще погулять по городу. Может, нужно что-нибудь купить?

Шарлотта покачала головой.

— Спасибо, солнышко, но я накупила продуктов еще за день до вашего приезда. Так что лично мне ничего не нужно.

— И мне тоже, Одри, спасибо.

Полчаса спустя Одри уже ехала на своем автомобиле в сторону центра Кентербери. Она припарковалась неподалеку от собора и, выйдя из машины, направилась к нему.

Войдя в собор, она прошла по боковым нефам, не отрывая взгляда от свода. Она постояла перед скульптурным изображением Эдуарда Плантагенета, прозванного Черным Принцем, алебастровыми фигурами Генриха IV и Джоанны Наваррской, могилой Томаса Торнхерста и его супруги в капелле Святого Михаила, могилой Томаса Бекета в капелле Троицы. Обойдя боковые нефы, Одри направилась к клиросу. Подойдя к пересечению центрального нефа и трансепта[13], она подняла голову и посмотрела на центральную башню собора. Проникавшие через окна солнечные лучи освещали красивое сочетание архитектурных украшений, выполненных в виде вееров и щитов. Одри уже забыла, какое грандиозное впечатление производит Кентерберийский собор… Затем она стала рассматривать хоры с расставленными слева и справа скамьями, сиденья которых были обиты красной материей. Стены уходили высоко вверх — чуть ли не до неба. Одри присела на скамью и попыталась предаться размышлениям, однако так и не смогла заставить себя не вертеть головой по сторонам: уж очень ей нравилось разглядывать внутреннее убранство храма. В конце концов она сдалась и стала делать то, что ей нравится.

Выйдя через некоторое время из собора, Одри стала медленно, с удовольствием, бродить по центру города, останавливаясь перед витринами. Она зашла в книжный магазин и начала ходить между стеллажами, уставленными книгами. Остановившись из любопытства у секции, посвященной цветоводству и садоводству, она, к собственному удивлению, обнаружила там одну из книг, написанных ее тетей, — как будто наличие этих книг здесь являлось подтверждением того, что тетя Шарлотта и вправду их написала. Одри ведь знала, что ее тетя пишет книги, и потому удивляться было вроде бы нечему, однако Одри впервые соизволила искать книги, написанные ее тетей, на полках книжного магазина.

Девушка купила несколько книг для себя — чтобы читать, сидя где-нибудь в глубине сада в «Роуз-Гарден», — и пару книг для матери. Ей хотелось приобрести книгу и для тети Шарлотты, но Одри так и не смогла выбрать какую. Может, удастся купить что-нибудь в другом магазине?

Когда Одри вышла на улицу, уже вовсю припекало солнце. В центре города кипела жизнь: люди сновали туда-сюда по вымощенным булыжником тротуарам, заходя в магазины и выходя из них. Одри остановилась перед витриной, на которой был выставлен фарфор, и подумала, что, пожалуй, красивый декоративный горшочек для цветов будет неплохим подарком для тети. В доме, где уделяется так много внимания цветам, цветочный горшочек никогда не будет лишним. Одри выбрала стеклянный горшок средней величины и два соответствующих ему по стилю канделябра. Конструкция его была современной, простой, без излишних украшений — в общем, именно то, что нужно.

После долгого хождения по улицам и магазинам Одри решила зайти в чайную и немного отдохнуть. Она уселась за симпатичный столик у окна, чтобы можно было смотреть на главную улицу города и на снующих по ней людей. Ожидая, когда ей принесут заказанные чай и пирожное с заварным кремом, девушка решила полистать купленные книги. Она начала с романа Румер Годден «Дом с четырьмя комнатами», а затем пролистала и остальные книги и прочитала аннотации к ним. Она одновременно и отдыхала, и наслаждалась чтением. Именно этим ей сейчас и хотелось заниматься.

Наконец принесли чай и пирожное. Одри вдруг осознала, что уже давным-давно не доставляла себе этого удовольствия, — удовольствия уделять время лишь себе самой, удовольствия бродить погожим утром по городу и никуда при этом не спешить. Она не доставляла себе этого удовольствия, потому что всегда подстраивалась под планы Джона, и если он не изъявлял желания пойти с ней погулять, почти всегда предпочитала остаться дома, чтобы потом томиться бездельем и изнывать от гложущей ее обиды. Свобода — одно из преимуществ незамужней женщины, однако Одри понимала, что такая свобода может очень быстро надоесть. Она была уверена, что лучше все-таки жить с кем-нибудь вдвоем, хотя при этом осознавала, что теперь предпочла бы остаться одна, нежели соглашаться на неравноправные и несправедливые отношения только лишь из страха перед одиночеством. Раньше Одри была влюблена в Джона, и она знала, что придавала их отношениям гораздо больше значения, чем он, и что она с этим смирилась, оправдывая это тем, что у них с Джоном слишком разные характеры. Теперь же, охладев к Джону, она смотрела на вещи гораздо прагматичнее. Давившие на психику тучи в ее душе рассеялись, небо стало чистым и безоблачным, и можно было увидеть линию горизонта — далекую и недосягаемую. Мир не рухнул, и жизнь не остановилась.

Одри пока что не имела ни малейшего понятия, чем же она будет заниматься дальше, однако уже твердо знала, что справится с навалившимися на нее напастями. Ей еще предстояло очень многое узнать и о жизни, и о себе самой. Более того, она осознавала, что жизнь дала ей хорошую возможность получше изучить себя, выяснить, что она собой представляет и на что способна… Подобные мысли вихрем проносились в сознании Одри, заставляя ее поверить, что перед ней целое море различных возможностей. Она поняла, что, путешествуя с матерью, смогла получить немало удовольствия, и что ее — идеализированная ею — поездка по долине реки Луары не была бы такой замечательной, если бы она путешествовала вместе с Джоном. Именно так: если бы Одри поехала в долину реки Луары вместе с Джоном, ее ожидало бы разочарование.

Правда, они с матерью не ходили, взявшись за руки, и не читали друг другу стихи под каким-нибудь вековым дубом, но теперь Одри понимала, что если бы она отправилась в путешествие с Джоном, она не только не делала бы всего этого, но и не получила бы удовольствия от самой поездки и не испытала бы чувства независимости. Ей нравились происходившие в ней сейчас изменения. А еще ей нравилось то, что она уже начала более-менее отчетливо осознавать, какими были в действительности ее отношения с Джоном, как много она для него делала и как мало он это ценил. Больше она не допустит такой ошибки. Нет в этом мире мужчины, ради которого стоило бы жертвовать собой… Одри с довольной улыбкой допила чай и решила вернуться в дом тети Шарлотты и помочь ей на кухне. Ее тетя была искуснейшей поварихой, знавшей удивительные кулинарные секреты. Одри было известно, что у Шарлотты имеется блокнот с рецептами, записанными еще ее матерью, и что она время от времени добавляет туда новые рецепты и различные комментарии. Это ведь очень интересно — провести целый день у плиты, колдуя над булочками или пирожками, чтобы затем представить свое произведение на суд двух-трех искушенных в кулинарии подруг.

Подъехав к «Роуз-Гарден», Одри услышала хохот, доносящийся из расположенного по ту сторону дома сада, и, пройдя туда, увидела, что ее мать и тетя Шарлотта сидят за столом на веранде и распивают бутылочку хереса.

— Присоединяйся к нам, дорогая. Ну и как ты провела утро? — спросила тетя Шарлотта.

— Не так весело, как вы. Надеюсь, вы не превысили свою норму?

— Тебе что, не понравилось в городе? Он, наверное, сильно изменился с тех пор, как ты была здесь в прошлый раз? — спросила с показной любезностью Виолетта.

— Наоборот, он все такой же, как и…

— Ну тогда не трать время на разговоры, а лучше выпей-ка с нами бокальчик. Чтобы отпраздновать наш приезд сюда, в «Роуз-Гарден», — сказала Виолетта и, прежде чем Одри успела что-то возразить, налила ей почти полный бокал.

— И давно вы тут празднуете?

Виолетта и Шарлотта снова расхохотались. Совладав с приступом смеха, Виолетта ответила:

— Я готова праздновать по любому поводу. Знаешь, Одри, в моем возрасте в голову приходит очень много поводов для того, чтобы отпраздновать, да и тебе их должно приходить в голову немало.

Одри не смогла удержаться от улыбки при виде пожилых женщин, которых вино развеселило гораздо сильнее, чем оно может обычно развеселить, и которые охотно воспользовались представившейся им возможностью немного расслабиться. А еще Одри поняла, что херес — всего лишь предлог. Главная причина столь бурного веселья сестер заключалась в чем-то другом: может, в том, что они снова встретились, или в том, что они после многих-многих месяцев серой и монотонной жизни могут позволить себе немного поразвлечься, или в том, что они могут поболтать друг с другом с откровенностью и раскованностью, усиленной их опьянением, или в том, что им представилась возможность осознать, что у них впереди еще много лет жизни и много дел и что у человека вообще всегда много времени, если он только может это понять, если он способен увидеть это и использовать представившуюся возможность, если он в состоянии сказать самому себе «да».

— Я зашла в книжный магазин и увидела там твои книги. Должна, к сожалению, признаться, что раньше, заходя в книжные магазины, даже не пыталась их искать, но… Не знаю… Увидеть твою фамилию и имя там, а теперь увидеть тебя здесь… навеселе… — Одри рассмеялась. — Теперь мне и самой хочется выпить… Вы обе какие-то особенные.

И они все трое начали смеяться.

— Расскажи, Одри, так чем же ты занималась этим утром?

— Расскажу попозже, а то сейчас это прозвучит слишком нелепо. А вы что делали?

— Мы вспоминали старые времена… — ответила Виолетта.

— И не очень старые, — добавила Шарлотта.

— Знаешь, Шарлотта, тебе, я думаю, должны были бы дать мое имя, а мне — твое, — вдруг сказала Виолетта. — А ты что думаешь?

Шарлотта уставилась на сестру, готовая снова расхохотаться.

— Думаю, что нам нужно приготовить что-нибудь поесть, — сказала она. — Утро прошло замечательно, но после того как мы уделили внимание потребностям души, нужно подумать и о бренном теле.

— Я тебе помогу, тетя Шарлотта, — вызвалась Одри, — но сначала мне хочется вам кое-что подарить.

— О! Подарки! — с неподдельной радостью воскликнула Виолетта.

Одри порылась в принесенных ею пакетах.

— Я купила себе кучу книг, но вот эта книга — для тебя. И вот эта тоже.

Одри протянула книги матери, и та стала их с интересом разглядывать.

— Большое спасибо, дорогуша. Мне и в самом деле нужно немножко пищи для души.

— Я не знаю, тетя Шарлотта, любишь ли ты читать, а потому решила купить тебе кое-что другое. Надеюсь, тебе понравится.

Одри протянула пакет Шарлотте, и та с любопытством в него заглянула.

— Дорогая, тебе не следовало себя утруждать… Ого! — воскликнула она. — Красивые. Большое спасибо.

Одри всегда чувствовала себя неловко, когда дарила кому-нибудь подарки, потому что взгляды окружающих в этот момент устремлялись на нее, а те, кому она что-то дарила, пытались изобразить на лице радость. Радость эта, как ей казалось, не всегда была искренней: просто когда кому-то дарят подарок, человек должен выразить благодарность по этому поводу.

Одри обожала покупать подарки, учитывая при этом вкусы и предпочтения человека, для которого они предназначались, но вот эффектно дарить их не умела, потому что ее очень смущал заинтригованный взгляд того, кому она вручала запакованный подарок. Возможно, окружающие этого и не замечали, но она была уверена в том, что им все известно. Одри помнила, что все было по-другому, когда она дарила подарки Джону. Он не любил сюрпризов, предпочитал, чтобы ему дарили именно то, в чем он действительно нуждался, но, тем не менее, Одри поначалу всегда старалась подыскать что-нибудь такое, что ему было вроде бы нужно, но что он сам себе никогда бы не купил. После нескольких явно неудачных попыток, на которые Джон отреагировал фразами вроде «Ну и что я с этим буду делать?», Одри решила покупать ему только то, о чем он сам ее попросит. Джон заранее — за несколько недель — давал ей понять, какой подарок мог бы ему понравиться, и Одри составляла у себя в уме что-то вроде воображаемого списка из подарков, на которые намекнул ей Джон — намекнул как бы невзначай. Единственным, что Одри позволяла себе подарить ему неожиданно для него, были книги, однако Джон не очень-то увлекался чтением: он читал только произведения современных модных авторов, чтобы ему было о чем поговорить с коллегами на работе. Ради удовольствия он никогда ничего не читал. Из глубины сознания Одри вынырнул вопрос: «Что я так долго делала рядом с человеком, с которым у меня так мало общих увлечений и интересов?»

— Ну что ж, а теперь мы можем пойти и приготовить что-нибудь поесть, — сказала Одри. — Я умираю от голода, — соврала она.

Они подкрепились холодным ростбифом, салатом и сыром, сидя на веранде и обсуждая, чем они сегодня еще будут заниматься. Шарлотте, как выяснилось, нужно было поработать в саду, и Одри вызвалась ей помочь. Виолетта же сказала, что будет читать книгу, наслаждаясь солнечным летним днем вместе с Мисс Марпл, и для этого она заберется вместе с кошкой в один из висевших в саду очень удобных гамаков и в течение нескольких ближайших часов будет чувствовать себя Клеопатрой.

Закончив трапезу и еще немного поболтав, они собрали посуду и затем занялись каждая своим делом. Шарлотта и Одри, вооружившись садовым инвентарем, направились в розарий. Одри не очень хорошо представляла, что им предстояло делать: в лондонской квартире у нее имелась лишь парочка домашних растений. Они оказались самыми стойкими к ее «уходу», и поэтому, в отличие от многих других, смогли выжить, однако Одри приходилось признать, что это были явно не самые красивые из растений и что им еле-еле удавалось не завянуть. Одри решила следовать указаниям тетушки и подражать ее действиям, чтобы не дай бог не испортить чего-нибудь в этом великолепном саду. Главное, что ей было нужно, — вызвать тетю Шарлотту на серьезный и обстоятельный разговор. Растения же были лишь поводом для этого.

28

Шарлотта вырывала сорняки и пропалывала землю возле розовых кустов, а Одри механически повторяла отработанные движения тети. Дав племяннице несколько дельных советов по поводу разведения роз, Шарлотта решила перейти к главной теме их разговора:

— Ты совершила очень важный поворот в своей жизни, — сказала она, не глядя на Одри и не переставая работать. — Ты уже знаешь, чем теперь будешь заниматься?

Одри, прежде чем что-то ответить, решила не делать вид, что она удивлена или растеряна.

— Нет, по правде говоря, еще не решила, — ответила она нейтральным тоном, хотя ее и охватило сильное смятение.

Девушке вдруг показалось, что с каждым словом, которое она произнесет, ее смущение, как шелуха, будет сходить с нее слоями, и она, Одри, постепенно найдет в себе силы быть абсолютно откровенной. Шарлотта наблюдала за ней из-под края своей панамы. Одри казалась ей хрупкой и уязвимой, как будто не была готова к предстоящему серьезному разговору, а потому пыталась казаться сосредоточенной на своей работе — эдакая прилежная ученица.

— Одри. — Шарлотта пристально посмотрела на племянницу. — А чем тебе вообще хочется заниматься?

Одри бросила на тетю изумленный взгляд и, подумав, решила, что, пожалуй, и в самом деле настало время для откровенного разговора. Она сняла садовые перчатки и ответила, стараясь говорить ровным голосом:

— Не знаю. Раньше я… я всегда связывала свою жизнь С Джоном и теперь не знаю, как планировать жизнь для себя одной.

— Значит, тебе нужно научиться это делать, и желательно побыстрее.

Одри уселась на землю и стала смотреть сквозь розовые кусты куда-то вдаль.

— Мне нравится то, чем занимаешься ты, — наконец сказала она. — Жизнь на свежем воздухе, сад, растения… Я не могу отличить жимолость от жасмина, но…

— Это всего лишь антураж, — резко перебила ее Шарлотта. Одри посмотрела на тетю непонимающим взглядом. — Ты говоришь об антураже. — Шарлотта, стоя на коленях на земле и уперев руки в бока, смотрела на Одри очень серьезным взглядом. — Ты так и не ответила на мой вопрос. Чем тебе вообще хочется заниматься?

Одри некоторое время молчала, выдергивая из земли травинки и теребя их. У нее еще не было ответа на этот вопрос — по крайней мере, ей самой казалось, что не было. Единственное, что она знала точно, — ей хочется иметь семью, хочется видеть, как дети — ее дети — бегают по саду, играют и смеются. Однако ничего подобного в ближайшее время ее не ждало. Одри посмотрела на тетю и вздохнула.

— Не знаю. — Она сокрушенно покачала головой.

— У меня складывается впечатление, что ты завидуешь результату, не отдавая себе отчета в том, благодаря чему этот результат был достигнут. За всем этим удивительным мирком, который ты здесь видишь, скрывается множество самопожертвований и отречений. Ничто не является в действительности таким, каким выглядит на первый взгляд. — Шарлотта набрала в легкие воздуха и гораздо более эмоционально, чем ей хотелось бы, продолжила:

— Раньше тебе, возможно, казалось, что ты живешь в прекрасном, удивительном мире, в котором полно интересных видов деятельности и престижных мест работы, в котором женщины становятся топ-менеджерами и ходят в безупречно сшитых костюмах, пользуясь почетом и уважением. — Шарлотта, говоря это, оживленно жестикулировала. — Однако на самом деле мир устроен совсем по-другому. В этом мире огромному числу женщин приходится работать телефонистками, кассиршами в супермаркетах, секретаршами… Думаешь, им нравится их работа? Думаешь, они не хотят проводить больше времени со своими детьми? Теперь ты, наверное, понимаешь, что таких женщин — женщин с интересной работой, безупречно красивых, привлекательных, волевых, уверенных в себе, с идеальной квартирой или домом, с идеальным мужем — попросту не существует. После работы — как правило, не очень-то интересной — они приходят в свою квартиру, в которой эхо собственных шагов заставляет их проникаться ненавистью к этому моменту. Другие из них приходят домой с ужином, купленным в последний момент в кафе навынос, и дома их ждут горы невымытой посуды и куча невыглаженного белья. Очень часто в день накануне Рождества у них на работе почему-то начинается аврал, и они рвут на себе волосы, пытаясь найти аргумент для того, чтобы начальник не задерживал их слишком долго, а затем еще и отговорку для своих — разочарованных поздним приходом мамы — детей. Да, жизнь очень многих женщин — это кошмар. Есть только один способ со всем этим совладать, и он заключается в том, чтобы упорядочить свою жизнь, установить определенные ограничения.

Одри все никак не могла понять, к чему клонит ее тетя.

— Это совсем не мой случай, — попыталась оправдаться девушка.

Шарлотта же продолжала говорить с таким видом, словно Одри не раскрывала рта.

— Одинокие женщины завидуют женщинам замужним, а те мечтают хотя бы иногда почувствовать себя свободными и независимыми. Первым кажется, что время бежит очень и очень быстро и что их мечта о материнстве, а также связанные с ней мечты об интересной работе, идеальном муже и о счастливой жизни так и останутся мечтами. Вторые чувствуют себя обманутыми, измученными, увядающими, посредственными, серыми. В этом мире лишь очень немногие люди довольны своей судьбой, Одри, — лишь очень немногие.

— Мне кажется, ты довольна своей судьбой.

Шарлотта посмотрела на племянницу суровым взглядом. Она сейчас думала только о том, как бы раскрыть ей глаза на жизнь, избавить от иллюзий о прекрасном и удивительном мире и заставить увидеть окружающую действительность такой, какая она есть.

— У меня нет семьи — то есть того, чем тебе так сильно хочется обзавестись, — сказала Шарлотта, медленно качая головой. — У меня есть только мои розы. — Она несколько мгновений помолчала, разглядывая племянницу, с унылым видом теребившую пальцами травинки, а затем продолжила: — Удовлетворенность своей судьбой в значительной мере связана со способностью человека принять ее такой, какая она есть… Мы не имеем возможности решать, какие события произойдут в нашей жизни, но мы имеем возможность решать, как на эти события реагировать. — Шарлотта присела на траву. — Знаешь, Одри, твой дядя Шон был центром моей жизни, был осью, вокруг которой вращалось все мое существование. Я тоскую из-за того, что его нет рядом со мной, однако бывают дни, когда я о нем совершенно забываю — забываю чаще всего тогда, когда со мной происходит что-то важное. Мне очень хотелось бы, чтобы он был рядом, чтобы он поддерживал меня и помогал находить смысл в том, чем я занимаюсь. У меня не было никого, кто помог бы мне снова обрести себя. Наоборот, мне приходилось выслушивать критические замечания — что, дескать, незачем усложнять свою жизнь. — Шарлотта криво усмехнулась. — Но я также знаю, что я стала тем, кем я стала, исключительно благодаря трагическому событию, которое произошло в моей жизни и которое, как мне поначалу казалось, лишило ее всякого смысла. Мне пришлось учиться выживать, Одри, я каждый день настойчиво пыталась убедить себя в том, что необходимо жить дальше, пока мне не удалось обрести немного душевного покоя. Это было нелегко. Мне тяжело в этом признаваться, но, если бы моя жизнь сложилась как-то иначе, я не стала бы тем, кем я стала.

— Ты в этом уверена? — Одри не верила своим ушам, не верила, что эти исполненные болью слова могут исходить от ее тети — всегда такой решительной, такой независимой, такой свободолюбивой. — Тебе не кажется, что мы в нашей жизни порой не можем не оказаться там, где нам суждено оказаться, что жизнь направляет все наши действия и зачастую заставляет делать то, чего мы делать не хотим, и что мы не можем не стать теми, кем нам суждено стать? — Одри опустила взгляд и вырвала из земли очередную травинку. — Мне нравится верить, что все в жизни происходит именно так. Более того, я даже нуждаюсь в том, чтобы в это верить.

— Знаешь, я считаю, что мы сами выбираем свой жизненный путь и непременно на нем чего-то достигаем — хотя и не всегда того, чего нам хотелось бы достичь. — Шарлотта взглянула на свои вымазанные землей руки и улыбнулась. — Одни жизненные пути ровнее и короче, чем другие, и мы зачастую упорно пытаемся идти по какому-то одному из них тому, который мы выбрали, — иногда достигая своих целей, а иногда и нет… Но и мне иногда хочется верить, что я в любом случае добилась бы того, чего добилась.

Затем тетя и племянница некоторое время сидели молча, наслаждаясь теплыми солнечными лучами и ароматом роз, а также пытаясь отогнать тревожные мысли и мучительные воспоминания.

— Мне кажется, нечто подобное со мной как раз и произошло, — первой нарушила молчание Одри. — Я все время пыталась идти по какому-то одному пути, не видя, что есть и другие. Я была слепой и глухой, мой ум только тем и занимался, что что-то планировал, организовывал, координировал… Однако лишь в тишине собора я осознала, к чему я в самом деле могу прикипеть всей душой. — Она, замолчав и перестав теребить травинки, в течение нескольких мгновений смотрела куда-то в пустоту. Шарлотта терпеливо наблюдала за ней, опасаясь, что, задав какой-нибудь вопрос, все испортит. Одри постепенно приближалась к двери, которую ей следовало открыть, и теперь, преодолев долгий путь, уже знала, что находится по другую сторону этой двери. — Если бы я только остановилась на секунду и прислушалась к себе, присмотрелась к тому, что происходит вокруг меня… Это же так просто! — Одри все еще была задумчивой, но на ее лице уже заиграла безмятежная и довольная улыбка. Она повернула голову и посмотрела тете прямо в глаза. — Мне кажется, для того чтобы узнать, что находится в конце пути, нужно пройти весь этот путь до конца.

— И что же там находится? — спросила Шарлотта.

— «Виллоу-Хаус». И я.

29

Виолетта все утро была угрюмой, а теперь с воинственным видом расхаживала среди розовых кустов, усыпанных цветущими бутонами. Сегодня вечером сюда должен приехать Арчи. Виолетта попросила Одри встретить дядю на железнодорожной станции. Она надеялась, что будет чувствовать себя более подготовленной к встрече с ним, если станет ждать его, сидя на веранде с целым чайником свежезаваренного чая. Виолетта догадывалась, с чем ей предстоит сегодня столкнуться. Все то, на что она пыталась закрыть глаза, теперь приближалось к ней — медленно, но неумолимо. Арчи расскажет ей то, о чем она и так знает, причем уже давно. И как ей было об этом не знать? Ну конечно же, она об этом знала. В течение всего этого времени ей было гораздо легче притворяться, что она даже не догадывается об истинной подоплеке происходящих событий, однако действительность, как обычно, в конечном счете даст о себе знать. Она даст о себе знать прежде всего устами Арчи. Много ли из того, что расскажет Арчи, ей пока еще неизвестно? И окажется ли реальность еще более мрачной, чем она предполагает?

— Я принесла тебе чай.

Виолетта только сейчас заметила, что рядом с ней идет Одри, держа в руках чашку чая.

— Что?.. A-а, да, спасибо.

Виолетта взяла чашку и на ходу отхлебнула из нее.

— Не знаю, как твоей тете удается выращивать розы таким вот образом. Это просто невероятно. Наверное, благодаря местному климату.

— Мама…

— В «Винди-Коттедже» они не такие красивые — по крайней мере, в моем саду. А жаль!

— Мама…

— Посмотри, какие у них отростки… А бутончики какие ровные… Невероятно!

— Мама!

— Какого черта тебе от меня нужно, Одри?! — вдруг взорвалась Виолетта, удивив и дочь, и саму себя. — Извини, я не хотела…

— Я знаю, это из-за дяди Арчи и из-за того, что он может тебе рассказать.

— Не совсем так. Мне и сейчас уже известно многое из того, что собирается сообщить твой дядя.

Одри опешила. Она не знала, что и сказать. Виолетта залпом выпила весь чай. Хорошо еще, что она питает пристрастие к чаю, а не к алкоголю… Одри начала понимать, что сейчас происходит с ее матерью, и подумала, что лучше оставить ее в покое, поскольку Виолетта, похоже, отнюдь не горит желанием разговаривать.

— Ну ладно, мне сейчас нужно еще кое-чем заняться. Я, наверное, пойду прогуляюсь, прежде чем поеду встречать дядю.

Одри повернулась, чтобы уйти.

— Одри!.. Извини, но я предпочитаю пока ни о чем тебе не рассказывать. Я все еще надеюсь, что ошиблась.

— Относительно Сэма?

Виолетта кивнула. Одри захотелось сказать что-нибудь еще, но ей не пришло в голову ничего, что не показалось бы в данной ситуации нелепым. В конце концов, речь шла о родном сыне Виолетты. Одри не могла даже представить себя на ее месте. Для нее Сэм был всего лишь старшим братом, которого она, начиная с детских лет, видела довольно редко. Что она могла о нем знать?

— Если я тебе понадоблюсь, ты можешь найти меня в доме.

Вот и все, что она додумалась сказать. Одри осознавала, что в ее словах нет почти никакого смысла, но это не имело значения. Мать нуждалась в том, чтобы побыть одной, и она это понимала.

Душевные терзания Виолетты не остались незамеченными даже для Мисс Марпл, которая всегда тонко чувствовала, когда ей следует подлизаться к своей хозяйке, а когда лучше держаться от нее подальше. Шарлотта тоже решила не докучать Виолетте своим присутствием и ушла из «Роуз-Гарден», сказав, что ей нужно заглянуть к соседке, чтобы осмотреть ее сад и затем дать пару-тройку советов за чашкой чая в новой оранжерее. Еще она сказала Виолетте и Одри, что они могут приготовить себе бутерброды с сыром, что кухня в их полном распоряжении и что она, Шарлотта, вернется домой к ужину.

Одри, привыкшая в свое время почти целыми днями просиживать за работой в своем кабинете в музее, не знала, чем ей здесь заняться. Она еще никогда не чувствовала себя такой бесполезной и ненужной, как сегодня, потому что ей было абсолютно нечего делать. Читать не хотелось, тем более что ей не удавалось в достаточной степени сосредоточиться, и она не могла прочесть и одного абзаца, не отвлекаясь при этом на бесчисленные посторонние мысли, а потому приходилось перечитывать один и тот же абзац по нескольку раз, отчего чтение не только не приносило удовольствия, но и, наоборот, сильно раздражало. Отсутствие необходимости работать приводило Одри в замешательство. Она вдруг осознала, что в течение многих лет ее единственным видом деятельности являлась работа и что у нее не имелось никакого хобби — кроме, разве что, чтения книг и журналов, посвященных моде и художественному оформлению. Одри снова и снова мысленно повторяла себе, что находится сейчас на отдыхе. Взяв листок бумаги и карандаш, она попыталась составить список того, что могло бы ее заинтересовать, но в голову так ничего и не пришло. Одри решила было пойти погулять по окрестным захолустным улочкам, но тут же передумала: она заблудится, потому что привыкла к широким асфальтированным дорогам, тротуарам, многочисленным дорожным знакам и указателям. Кроме того, что интересного может быть в том, чтобы гулять одной? Одри осознала, что не раз в своей жизни представляла себе, как бы она сделала вот это или вот это, но на практике ничего такого никогда не делала. Многие события ее жизни происходили лишь в ее воображении. Сейчас Одри хотелось только одного — чтобы наконец приехал дядя Арчи и тем самым решились хоть какие-то из ее проблем.

Она стала ходить по комнатам, останавливаясь посмотреть, как солнечные лучи освещают каждую из них, и почувствовать, как они создают в доме ощущение тепла. Несмотря на то что здесь не было красивой мебели, чувствовалось, что тетя Шарлотта все же подобрала предметы обстановки со вкусом. Все они казались старинными, как будто каждый предмет мебели и каждая лампа пережили уже много-много хозяев, однако ни потертыми, ни старомодными их назвать было нельзя. У Одри возникло ощущение, что интерьер является частью жизни ее тети и что у каждой вещи здесь имеется своя история. Этот дом был Шарлоттой, а Шарлотта была этим домом. Получалось, «Роуз-Гарден» представлял собой нечто большее, чем просто дом. В его стенах чувствовалась жизнь, чувствовалось тепло. Одри не могла толком объяснить почему.

Она вошла в гостиную и, остановившись у книжного шкафа, стала перебирать книги. К своему удивлению, Одри заметила, что тетя интересовалась не только растениями. На полках шкафа стояли романы, интересные монографии, исследования, посвященные биографиям выдающихся людей, научные труды, старинные книги, не переиздававшиеся уже, наверное, много-много лет, сборники рецептов — такие старые и ветхие, что становилось страшно, как бы они не рассыпались в прах, если начать листать их страницы. Внимание Одри привлекла очень потрепанная книга, похожая на молитвенник. Она была маленькой — карманного формата, — с холщовым переплетом и кожаным корешком. На обложке позолоченными буквами было написано: «Собственная жизнь». Эту книгу, написанную Джоанной Филд, впервые издали в 1934 году, и данный экземпляр как раз и принадлежал к первому изданию. Одри открыла книгу на первой попавшейся странице и прочла: «Если бы нам было известно, благодаря чему мы почувствуем себя счастливыми, то мы бы тогда, наверное, знали, что нам необходимо для того, чтобы жить собственной жизнью». Одри резко захлопнула книгу. Надо же — эльфы, похоже, есть не только в Бартон-он-де-Уотере. Прочитанные только что слова эхом отдавались в ее мозгу, как будто кто-то снова и снова произносил их вслух. Одри опять стала рыться на полках, задирая голову, чтобы прочесть надписи на корешках книг, стоящих на самом верху. Она почти не вникала в то, что читала, ей просто хотелось отогнать странное ощущение: Одри казалось, что она открыла окно во время бури и ей с силой ударил в лицо порыв ветра.

«Если бы нам было известно, благодаря чему мы почувствуем себя счастливыми, то мы бы тогда, наверное, знали, что нам необходимо для того, чтобы жить собственной жизнью».

Одри продолжала рыться на полках, не зная толком, что же она ищет, и лишь пытаясь тем самым отвлечься от этих слов. Ее внимание привлекла книга большого формата, посвященная старинной мебели. Одри показалось, что она наконец наткнулась на то, чем ей будет интересно заняться. Порывшись еще на той же полке, девушка обнаружила несколько книг об антиквариате и о декоративных стилях. Одри взяла их и уселась на стоящее у окна кресло с высокой спинкой. Чего еще желать: чудесный день, солнце, сияющее в ясном, безоблачном небе и купающее все вокруг в теплых лучах, стопка интересных книг и… Да, Одри пришлось признать, что ей сейчас недоставало только одного — чашки свежезаваренного чая. Она положила книги на пол и направилась на кухню.

Несколько минут спустя она уже снова сидела в кресле под теплыми лучами июльского солнца, а на круглом столике рядом с креслом стоял красивый фарфоровый чайник, наполненный ароматным чаем. Ну вот, теперь все в порядке.

Одри настолько увлеклась чтением, что потеряла чувство времени. Она даже не услышала, когда пару часов спустя стала возиться на кухне мать, и заметила ее только тогда, когда Виолетта зашла в гостиную с подносом, на котором лежали бутерброды с сыром и немного фруктов.

— Я подумала, что ты, наверное, проголодалась. До ужина ведь еще долго.

— Спасибо. Я и в самом деле уже начинаю испытывать голод.

Мать с дочерью замолчали и начали жевать бутерброды. Через некоторое время молчание стало слишком неловким. Наконец Одри решила заговорить первой:

— Тебе уже лучше?

По появившемуся на лице Виолетты выражению она поняла, что это был не очень-то уместный вопрос. Одри уже открыла рот, чтобы рассказать что-нибудь о книгах, которые она листала, но Виолетта вдруг спросила:

— А ты чем занималась? Читала?

Одри с облегчением вздохнула.

— Да. Я нашла здесь книги о декоративных стилях и об антиквариате. К сожалению, я уже очень давно всем этим не занималась. Это было… — Одри попыталась подыскать подходящее слово.

— Интересно? — попробовала подсказать Виолетта.

— Занимательно, — сказала Одри и, сама не понимая, что говорит, добавила: — Думаю, теперь я знаю, почему уволилась с работы.

Эти слова удивили и мать, и ее саму.

— Ага. — Вот и все, что смогла произнести в ответ Виолетта.

— А в котором часу приезжает дядя Арчи? — Одри вдруг очень захотелось сменить тему разговора.

— Думаю, он сядет на поезд на станции Чаринг-Кросс в три часа и прибудет на вокзал Кентербери-Уэст где-то без четверти пять. Так что желательно приехать на станцию примерно в это время.

— Хорошо. Я собиралась заехать сначала в книжный магазин. — Эта мысль пришла в голову Одри только что и показалась ей замечательной. — Так что я скоро поеду.

— Вот и прекрасно.

Мать и дочь снова стали есть бутерброды молча: Виолетта погрузилась в собственные размышления, а Одри, сидя в кресле, старалась быть как можно незаметнее.

Немного позже Одри уже ехала в сторону центра Кентербери, чувствуя, как в ее мозгу снова и снова звучат прочитанные слова. Она вдруг осознала с удивительной ясностью, что ей нужно для того, чтобы быть счастливой. А еще она осознала, зачем поехала в книжный магазин, и, уже выбирая место, где бы припарковать автомобиль, начала что-то радостно напевать.

30

Одри почти не помнила, как выглядит дядя Арчи. В ее памяти он сохранился в образе очень серьезного и сдержанного человека, всегда старавшегося оставаться на заднем плане. Увидев, как он выходит из поезда, и присмотревшись к нему, Одри удивилась спокойному выражению его лица. Она попыталась отыскать в глубине ярко-голубых глаз след безграничной тоски, но натолкнулась на чистый и безмятежный взгляд человека, который много в своей жизни видел, много страдал и сумел с этим примириться.

— Одри! Вот так сюрприз!

Вокруг ласковых глаз Арчи виднелась паутинка из мельчайших морщинок. Одри почувствовала смущение, какое чувствует пятнадцатилетняя девочка, встречающая дальнего и мало знакомого ей родственника. Лицо дяди — с золотистой кожей — расплылось в широчайшей улыбке. Его седые волосы, смазанные бриллиантином, были зачесаны назад. Судя по пышущей здоровьем внешности, дядя Арчи проводил много времени на свежем воздухе. Одет он был хотя и просто, но элегантно: симпатичные бежевые хлопковые брюки и веселенькая клетчатая рубашка с короткими рукавами. Одри ожидала, что встретится с серьезным, мрачноватым человеком, обремененным тяжестью случившейся в его жизни трагедии, а встретилась с мужчиной, который, казалось, приехал пообедать с далай-ламой. Одри не знала, что и думать.

Когда она — как ей самой показалось, с большой задержкой — смогла как-то отреагировать на слова дяди, ее реакция свелась до самой банальной приветственной фразы:

— Дядя Арчи! Ты хорошо доехал?

Арчибальд еще раз улыбнулся и ответил, одной рукой держа чемодан, а другой обняв племянницу за плечи:

— Замечательно, Одри. Большое спасибо.

Позволив дяде вести себя к выходу, Одри почувствовала себя пятнадцатилетней девочкой. Ситуация полностью вышла из-под ее контроля. Одри даже чуть было не отдала дяде ключи от машины, чтобы он сел за руль, но вовремя опомнилась. Когда они оба уселись в автомобиль и пристегнули ремни безопасности, Арчи спросил:

— Как себя чувствует твоя мама?

Этот вопрос явно был задан не только из вежливости. Одри решила ответить откровенно:

— Утром она то и дело рычала, как раненый зверь.

Арчи улыбнулся. Одри его реакция на ее слова показалась не очень уместной — если учесть то, о чем он приехал поговорить с Виолеттой.

В голову лезли мысли о «Виллоу-Хаусе» и о Сэме, а потому Одри стала разглядывать с преувеличенным вниманием пейзаж. «Вот что происходит с человеком, когда он встречает тех, кто был для него частью его детства, — подумала она. — Он начинает вести себя как ребенок». Одри была рада тому, что дяде не пришло в голову затеять разговор на какую-нибудь банальную тему — например, о погоде, о красоте города, в котором они сейчас находились, о том, как много лет они не виделись…

— Я уже давно не приезжал в Кентербери. Надеюсь, этот город остался таким же красивым, каким он мне запомнился.

«Черт побери!»

— Мне хотелось бы успеть посетить собор. Он производит сильное впечатление, — добавил Арчи, глядя на бегущее ему навстречу дорожное полотно. Он на несколько секунд задумался, словно вспоминая какое-то событие, связанное с Кентербери, а затем продолжил: — В последний раз, когда я сюда приезжал, возле собора давали концерт. Какое же тогда звучало произведение?.. Ах да, «Мессия»[14]. — Арчи снова на несколько секунд погрузился в воспоминания. — Впечатляюще, — затем сказал он. — Когда находишься в таком месте, очень многое удается понять.

Одри, услышав эти слова, вздрогнула. Когда она заходила в собор, ее посетили примерно такие же мысли. У нее тогда возникло ощущение, что она понимает окружающую действительность намного лучше, и на душе стало легко.

— Но ведь именно так и должен чувствовать себя человек в соборе. Их ведь для этого и строят!

Ее реплика даже ей самой показалась слишком уж циничной — как будто она, Одри, с пренебрежением относилась к подобным разговорам о самоанализе. Арчи, снова расплывшись в широкой улыбке, посмотрел на племянницу:

— Может, ты и права.

К счастью, дорога до «Роуз-Гарден» была отнюдь не долгой, и вскоре Одри, с облегчением вздохнув, сказала:

— Ну вот мы и приехали!

Арчи, уже начавший отстегивать свой ремень безопасности, бросил взгляд на вход в дом.

— Ого! — восторженно воскликнул он. — Красотища!

Одри тоже посмотрела на вход, однако все ее мысли сейчас были заняты тем, как бы побыстрее туда войти. Ей вспомнилось, что, когда она приехала с матерью в «Роуз-Гарден», ее тоже ошеломил своей красотой этот украшенный цветами вход, но теперь Одри было не до него: слишком уж сильно хотелось побыстрее войти в дом.

— Да, тут красиво, — сказала она, не выходя, а почти выпрыгивая из машины.

Ей навстречу уже бежал Лорд, встречая ее радостным лаем (по крайней мере, Одри показалось, что пес своим лаем выражает радость).

— Привет, волкодав! — Повернувшись к дяде, который, уже выйдя из машины, направился к багажнику, чтобы забрать свой чемодан, Одри сказала: — Мама, наверное, где-то в доме.

На самом деле она прекрасно знала, где сейчас находится мать.

— Арчи! Вот так радость! Я даже не спрашиваю, как ты себя чувствуешь, потому что и так видно, что замечательно! — Виолетта, стараясь улыбаться как можно радостнее, торопливым шагом шла по подъездной дорожке к Одри и Арчибальду. Остановившись в паре метров от Арчи, она окинула его взглядом с головы до ног: — Да, сэр, замечательно! — И без дальнейших разглагольствований крепко и от души обнялась со своим зятем. — Ты заинтриговал меня своим приездом, хотя я кое о чем уже догадываюсь.

«Прекрасно, — подумала Одри. — Продолжай в том же духе, мамуля, тебе это нужно».

Одри видела, как мать и дядя Арчи обняли друг друга за талию и пошли к дому. Виолетта, положив голову на плечо Арчибальда, стала ему о чем-то оживленно рассказывать. Арчи смотрел на нее и улыбался с таким видом, как будто не было никаких проблем — а если и были, то все их можно было решить без особого труда. Одри приходилось признать, что Арчибальд производит впечатление исключительно порядочного и надежного человека. Она вспомнила о тете Дженни и о том, как много этот мужчина для нее сделал.

Как Одри и ожидала, на веранде был приготовлен чай со свежеиспеченными булочками. Мать, по-видимому, своевременно решила, что лучше не сновать туда-сюда по тропинкам сада, как голодная гиена, а заняться чем-то полезным. Когда Одри зашла на веранду, Шарлотта, Виолетта и Арчи уже садились за стол. Виолетта по-прежнему оживленно о чем-то рассказывала.

— Присоединяйся к нам, дорогая, — сказала она.

Одри вовсе не была уверена в том, что мать и в самом деле хочет, чтобы она сейчас находилась здесь. Виолетта, скорее всего, еще не готова к предстоящему серьезному разговору с Арчибальдом. Арчи вел себя абсолютно безмятежно и с восторженным видом глазел по сторонам, как будто приехал сюда не обсуждать щекотливые вопросы, а просто поразвлечься. Шарлотта вот-вот должна была уйти на кухню, потому что после обмена любезностями с приехавшим гостем ей еще предстояло приготовить обещанный ужин. Сейчас, пожалуй, настал момент оставить мать наедине с дядей Арчи — как раз перед ужином, когда они идут пить херес. Одри нерешительно села за стол.

— Ну давай, рассказывай, — попросила Виолетта. — Что там за ерунда происходит с «Виллоу-Хаусом»?

«Вот это мне нравится, — подумала Одри, нервно заерзав на стуле. — Давай и дальше полагайся на свою тонкую интуицию, у тебя это неплохо получается».

Арчи отхлебнул чай из чашки и улыбнулся. Одри захотелось согнать с его лица улыбку хорошей пощечиной.

— Ох, Виолетта, Виолетта. Тебе не следовало расставаться со своим домом.

Виолетта с раздосадованным видом посмотрела на свои ногти.

— Я и сама это знаю. Однако…

— Не переживай. Я вполне могу оспорить толкование завещания Сэмюеля.

Виолетта и Одри изумленно посмотрели на Арчи.

— Что?.. — Вот и все, что смогла произнести Виолетта.

— Я считаю, что при оформлении наследства были совершены неправомерные действия, — сказал Арчи абсолютно спокойным тоном. — Я могу заявить, что имели место нарушения, что наследство было оформлено с недопустимой поспешностью, что ты тогда не осознавала значения своих действий и не могла руководить ими в силу огромного душевного волнения, вызванного смертью супруга — который к тому же являлся моим другом и коллегой, а потому я, тоже испытывая сильное душевное волнение из-за его кончины, был не в состоянии должным образом проследить за правильностью толкования его завещания, хотя, конечно, и пытался добросовестно выполнить последнюю волю Сэмюеля.

— Да, но…

— Те, кто купил «Виллоу-Хаус», хотят создать на его базе клуб со спортивным комплексом или что-то в этом роде. Довольно шикарный, надо сказать, клуб. Однако этот проект пока что приостановлен. Есть также и другой вариант — гостевой дом категории «Ночлег и завтрак». Тоже, видимо, весьма шикарный. Однако по данному проекту вообще никаких активных действий пока не предпринимается. Есть много проблем с тем, каким образом будет перестраиваться и переоборудоваться здание, отсутствуют необходимые финансовые средства — ну, ты и сама вполне можешь себе представить, какие в подобных случаях могут возникнуть проблемы. — Арчи на несколько секунд замолчал, словно задумавшись над своими словами и над тем впечатлением, которое они производят на его — очень внимательно слушающих — собеседниц. — Поступило также предложение о покупке земли…

— Я ни за что ее не продам! — выпалила Виолетта, вскакивая, словно подброшенная пружиной, со стула.

Накопившееся в ней напряжение искало выход.

— Я в тебе нисколько не сомневался. Просто счел своим долгом сообщить об этом.

— И от кого же поступило такое предложение? — спросила Виолетта, хотя уже и так догадывалась, каким будет ответ Арчи.

— Мне его передал лично Сэм. Однако он говорил не только от своего имени, но и от имени своих коллег. — На несколько секунд воцарилось напряженное молчание. — Он попросил меня, чтобы я поговорил с тобой.

— Значит, клуб… — пробормотала Виолетта.

— Это тоже их затея.

— У меня есть возможность вернуть себе «Виллоу-Хаус»?

— Да, если на это согласится Сэм.

— Все дело в деньгах.

— Разумеется.

— Прекрасно.

Виолетта медленно села на стул.

Она давно подозревала нечто подобное, и ей уже приходила в голову мысль попытаться вернуть себе дом. А теперь выяснилось, что это возможно сделать.

Одри посмотрела на мать с ободряющей улыбкой.

— Я знал, что ты обо всем догадывалась, — сказал Арчи.

— А когда обо всем этом узнал ты?

— Я уже давно кое о чем догадывался, и мои предположения постепенно подтверждались.

Виолетта молча смотрела на натертые до блеска плиты пола.

— У них сейчас финансовые проблемы. Некоторые инвесторы решили больше не участвовать в этом проекте.

— А Сэм?

— Его положение в адвокатском бюро, я думаю, очень сильно пошатнулось.

— Как ты полагаешь, они согласятся взять деньги обратно и вернуть мне дом?

— Они могут согласиться на restitutio in integrum.

Виолетта удивленно уставилась на Арчибальда:

— На что?

— На восстановление первоначального правового положения, — пояснил Арчи.

Виолетта по-прежнему удивленно смотрела на него: ей хотелось услышать что-то более внятное.

— На аннулирование договора купли-продажи, — добавил Арчи.

— А это возможно? — спросила с замирающим сердцем Виолетта.

— Мы можем попробовать, хотя это и трудно. У них проблемы с проектом и с получением разрешения на проведение работ. Кроме того, в их действиях не все чисто.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что можно назвать сокрытием намерений. Это когда представляют один проект, а в действительности собираются реализовать совсем другой.

— О чем ты говоришь?

— Дело в том, что у них, похоже, нет единства мнений относительно затеянного ими проекта. Но как бы там ни было, если ты категорически откажешься продавать землю, они, скорее всего, и сами захотят вернуть тебе дом и получить деньги обратно.

Арчи решил не упоминать о Джеймсе Притчарде, подумав, что с его стороны это было бы непрофессионально. Как он раздобыл информацию по интересовавшим его вопросам — его личное дело, тем более что он раздобыл ее абсолютно законным способом. Во всей этой возне вокруг «Виллоу-Хауса» с самого начала было «не все чисто», однако все они — и он, и Виолетта, и Одри — были слишком потрясены смертью Сэмюеля, чтобы обратить на это внимание. Да, даже он, Арчи, не обратил на это внимания — он, считавший своим моральным долгом помочь разумно распорядиться наследством, оставшимся после смерти Сэмюеля — его лучшего друга (с которым он делил все радости и горести еще со студенческих лет), брата его жены и коллеги по адвокатскому бюро.

Со смертью Сэмюеля в жизни Арчибальда закончилась целая эпоха, и он оставшись и без Дженни, и без Сэмюеля — почувствовал себя ужасно одиноким. У него не осталось по-настоящему близких ему людей. К счастью, время залечило его раны и он смог жить дальше. Что помогло ему выстоять — так это возникшее у него подозрение о том, что в отношении оставшегося после смерти его друга наследства были допущены злоупотребления, и уверенность в том, что ему необходимо с этим разобраться. Арчи просто обязан был в этом разобраться — ради своего умершего друга. Арчибальд терпеливо занимался этим в течение двух лет после смерти Сэмюеля и в конце концов нашел то, что было необходимо ему для того, чтобы оспорить продажу дома. Виолетте нужно было просто заявить, что, подписывая договор купли-продажи, вследствие недавней кончины своего мужа она находилась в таком состоянии, в котором не осознавала значения своих действий и не могла руководить ими. В общем-то, так оно и было.

Если бы Виолетта не находилась тогда в подавленном состоянии, Сэму не удалось бы убедить мать совершить такой необдуманный поступок. «Воспоминания тебя убьют, — говорил ей Сэм, — ты в них попросту утонешь», — и Виолетта, которой нужно было за что-то ухватиться, ухватилась за эту соломинку и поставила подпись на договоре купли-продажи, который отделял ее от предыдущей жизни, от прошлого, от всего того, чем она была и что любила.

Каждый из близких Сэмюеля переживал его смерть по-своему. Арчи был завален делами в адвокатском бюро, в котором ему теперь приходилось трудиться уже без своего компаньона. Многие дела были срочными, а ему еще нужно было срочно научиться жить и работать без обожаемого им друга.

Одри в то время замкнулась в себе: она останавливалась где-нибудь в углу, опершись на дверной косяк, или у стены, кусая до крови ногти, но при этом была не в силах обронить хотя бы слезинку или подойти к матери и обнять ее. Когда девушка подписывала договор купли-продажи, она делала это с таким видом, как будто хотела, чтобы все побыстрее закончилось и она смогла разделаться со своими детскими воспоминаниями и благодаря этому уже не мучиться от тоски по своему отцу. Ей нужно было забыться, вернуться к привычной жизни, к рутине, снова приступить к работе, чтобы все по-прежнему шло своим чередом и чтобы она смогла как-то отвлечься от происшедшего трагического события. Жизнь продолжается, и кажется, что ничего особенного, в общем-то, не произошло, но в один прекрасный день ты, встав с постели, вдруг чувствуешь внутри себя бездонную пустоту и осознаешь, чем это вызвано: тот, кого ты любил, уже никогда больше не появится, ты его никогда больше не увидишь и не услышишь. Его уже нет в живых, и тебе приходится учиться жить с пустотой, которая возникла в твоей душе после его смерти.

Сильнее всего смерть Сэмюеля отразилась на Виолетте. О том, что ее супруг умер, она узнала от Арчи. Он увидел друга лежащим на полу в его кабинете, когда зашел к нему о чем-то проконсультироваться. Рядом с Сэмюелем на полу лежала фотография его семьи. С висевшего на стене фотопортрета на него смотрел холодным взглядом его отец… Арчибальд закрыл глаза, пытаясь отогнать от себя воспоминания об этой жуткой сцене.

В тот момент, когда это произошло, Сэмюель находился в кабинете один: Арчи еще не вернулся с судебного заседания, а Фиона поехала отвезти какие-то документы. Когда Арчи рассказал о случившемся Виолетте, та опустилась на ближайший стул и — без истерики — несколько секунд сидела абсолютно неподвижно и молча. Затем она стала безутешно плакать, а после замкнулась в себе, хотя и не так, как ее дочь: Виолетта попросту не хотела ни с кем разговаривать, потому что ей необходимо было побыть одной, чтобы перебороть терзающую ее душевную боль. Впрочем, Виолетта все же выполнила обязанности вдовы, однако большинство связанных со смертью Сэмюеля хлопот легло на плечи Сэма — спокойного, уравновешенного, бесчувственного и расторопного. Настоящий Сеймур старой закалки — дедушка мог бы им гордиться. После того как было озвучено завещание Сэмюеля, Сэм провернул дела по купле-продаже дома в удивительно короткие сроки, однако никто из близких Виолетте людей никак на это не отреагировал. Да и кто стал бы отговаривать ее в подобной ситуации? Разве она смогла бы жить одна — наедине с воспоминаниями — в таком большом и теперь уже опустевшем доме? Разве смогла бы она не мучиться при этом от исчезновения того, кто до недавнего времени был всей ее жизнью?

Арчи в равной степени удивился бы и в том случае, если бы Виолетта предпочла сохранить за собой право собственности на дом и продолжала бы в нем жить. Однако сохранение за собой права собственности на дом отнюдь не означает, что в этом доме обязательно жить самому. Вполне возможны и другие варианты, которые следовало бы тщательно проанализировать. Именно на это Арчи тогда и не обратил внимания — на эти самые другие варианты. В ходе последующих встреч с Виолеттой ему стало ясно, что она очень сильно тоскует по «Виллоу-Хаусу» и жалеет о том, что согласилась продать дом. Арчи, пожалуй, и сам начал тосковать по этому дому. «Виллоу-Хаус» ассоциировался в его сознании с Дженни, с прожитыми совместно с нею годами, с тем днем, когда он впервые увидел, как она заходит в домашнюю библиотеку — ее шевелюру светлых волнистых волос и улыбку, озаряющую все вокруг лучезарным светом. Это было все равно что увидеть, как в комнату заходит Мэрилин Монро — настоящая, живая, осязаемая. Арчибальд все еще вздрагивал, вспоминая об этом.

Дженни. Сколько лет прошло после ее смерти, а он все еще тосковал по ней, все еще не мог привыкнуть, что рядом с ним в постели ее больше нет. До сих пор иногда, проснувшись утром, Арчи удивлялся, почему он не видит рядом на подушке ее светлых растрепанных волос. У него в мозгу возникал вопрос: «А где?..» — и тут же появлялся ответ на него. Это были самые худшие дни в его жизни, — дни, когда он чувствовал, что его жизнь превратилась в бессмысленное существование, что он не может без Дженни, что ему уже незачем жить. Это были дни, когда он не находил ответов на мучающие его вопросы и ограничивался лишь тем, что действовал, как автомат, пока ему не удавалось найти какой-нибудь стимул к жизни — пусть маленький, но все же стимул. К счастью, он его рано или поздно находил, но — о Господи! — как же все-таки сильно он тосковал по Дженни и какой мучительной была его жизнь без нее.

Одри опять оказалась на втором плане и стояла, грызя ногти. В ее глазах появился какой-то особенный блеск — как будто тема данного разговора касалась прежде всего ее. Одри словно сгорала от нетерпения вмешаться в разговор и что-то сказать, однако она этого не делала. Бедная девочка! Она всегда старалась произвести впечатление и продемонстрировать, что вполне может быть на высоте. И кто только привил ей такое стремление? Арчи помнил, как Теобальд обучал ее верховой езде — под внимательным взглядом Виолетты. Одри — тогда еще маленькая девочка — испытывала панический страх перед лошадьми, однако, чтобы угодить дедушке, старалась делать вид, что очень сильно интересуется верховой ездой. Ей, видимо, не хотелось его разочаровывать. Арчи помнил, как маленькая — восьмилетняя — Одри кричала на грани истерики: «Смотри, дедушка! Смотри! Я все правильно? Я вправду все делаю правильно?» И она, напряженная, как тетива, натянуто улыбалась дедушке, то и дело поглядывая на лошадку, на которой ехала. Виолетта, стоя у двери, наблюдала за этой сценой со смешанным чувством сострадания и восхищения. Нечто подобное она испытывала и тогда, когда Одри, окончив университет и получив диплом искусствоведа, устроилась на такую работу, от которой могла закружиться голова у кого угодно. К счастью, Теобальда тогда уже не было в живых. Он никогда не согласился бы, чтобы его внучка — да и вообще любая девушка или женщина из его семьи — устроилась на какую бы то ни было работу. Поэтому Виолетта настороженно наблюдала, как поведет себя Сэмюель. Отец Одри не мог скрыть своей гордости за дочь, хотя при этом и чувствовалось, что он очень удивлен — как будто раньше ему даже в голову не приходило, что Одри, его дочурка, сможет устроиться на работу не куда-нибудь, а в галерею Тейт. Виолетта была права, когда помогла Одри поступить в университет и тем самым отдалила ее от родного дома и от отца: Одри никогда не добилась бы того, чего она добилась, если бы вдруг узнала, что Сэмюель не одобряет ее устремлений.

Но все же кое в чем Одри, похоже, так и не изменилась. Она время от времени вела себя очень неуверенно — как будто чего-то побаивалась. Нужно будет найти время для того, чтобы поговорить с племянницей наедине, расспросить ее о работе в музее…

После пары минут молчания, в течение которых Виолетта, видимо, приводила в порядок свои мысли, она спросила:

— А зачем им нужна земля?

— Чтобы построить спортивные сооружения: крытый бассейн, теннисные корты… ну и все такое прочее. Они, похоже, с самого начала намеревались скупить там все, но подумали, что тебе, наверное, будет легче расставаться с собственностью по частям. Кроме того, им нужно было собрать необходимую сумму, однако это оказалось отнюдь не легким делом — особенно после того, как от них сбежали главные инвесторы.

— Если у них нет денег на постройку всех этих… сооружений, то зачем им тогда прямо сейчас нужна земля?

— Они с самого начала хотели ее приобрести и, как мне кажется, пытались давить на Сэма, чтобы заставить его организовать куплю-продажу. Я тебе уже говорил, что его положение в адвокатском бюро сейчас довольно неустойчивое: он проиграл в суде очень важное дело, связанное с разводом и растлением несовершеннолетних, и его коллеги весьма им недовольны. Своим проигрышем Сэм подорвал репутацию адвокатского бюро. Они ведь делают упор на громкие дела — те, о которых трезвонят в средствах массовой информации целую неделю, а то и две.

— Главное в данной ситуации — то, что у них проблемы с деньгами. Какую роль во всем этом играет Сэм? Ему что-нибудь грозит?

— Думаю, его положение сейчас сильно пошатнулось, и оно еще больше пошатнется после того, как мы оспорим договор купли-продажи дома. Как бы там ни было, ему не помешает получить хорошую затрещину от жизни, которая заставит его начать все сначала, причем с более достойными «напарниками».

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что Сэм попытался очень быстро взобраться на самый верх и ему это не удалось. Ему слишком рано пришлось играть по-крупному и пытаться соответствовать своему высокому положению. У него шикарный дом, он ездит на роскошном автомобиле, носит очень дорогую одежду, проводит отпуск на престижных курортах — в общем, живет на широкую ногу… А это стоит больших денег. Гораздо больше, чем он может себе позволить. Думаю, Сэм вложил практически все, что у него было, в проект, чтобы поднять свой статус в адвокатском бюро и стать одним из его хозяев, однако он все еще не является там полноправным компаньоном и вряд ли когда-нибудь им станет. Более того, если его затея не даст результата, ему вообще укажут на дверь.

— Вот тут-то и должны вмешаться мы. — Виолетта резко поднялась со стула. — Я не могу позволить, чтобы моего сына утопили.

— Ты в данном случае ничем не сможешь ему помочь, Виолетта, поверь мне. Независимо от того, оспорим мы договор купли-продажи или нет, Сэм рано или поздно распрощается с адвокатским бюро, в котором он сейчас работает. Эти ребята — Салливан, Кроуфорд и Лонингем — просто использовали его, чтобы завладеть вашим домом, а теперь Сэм нужен им только для того, чтобы заграбастать еще и землю — которую ты не собираешься продавать.

— Я не хочу, чтобы Сэм пострадал.

— Поверь мне, Виолетта, Сэму будет очень трудно из всего этого выпутаться и не пострадать — оспорим мы договор купли-продажи или нет.

Виолетта, нахмурившись, молча уставилась в пол. Она, похоже, о чем-то лихорадочно размышляла.

— Так ты говоришь, что, в принципе, у нас есть возможность вернуть себе дом, если мы оспорим договор купли-продажи? — наконец спросила она у Арчи.

— Для этого придется найти какое-нибудь нарушение, допущенное при его подписании.

— И такое нарушение можно найти?

Арчи на несколько секунд задумался, а затем ответил:

— Я почти уверен, что можно.

— Значит, есть смысл этим заняться?

— Если имели место какие-либо неправомерные действия, их можно будет оспорить и затем добиться решения, выгодного для вас. — Заметив, что Виолетта бросила на него вопросительный взгляд, он добавил: — И для Сэма тоже.

— Мой сын, возможно, не сочтет для себя зазорным начать все сначала — так, чтобы было побольше здравого смысла и поменьше мании величия. Он ведь внук своего дедушки, — сказала Виолетта, а затем с таким видом, как будто сейчас не обсуждалось ничего важного, спросила: — Может, ты хочешь чего-нибудь покрепче, чем чай?

31

Сэму это, конечно же, не нравилось: ходили слухи, что и в самом деле существует какой-то второй проект, хотя и не представленный пока официально. Ему, Сэму, придется теперь играть очень жестко — другого выхода у него уже не было.

Придя в адвокатское бюро, он направился прямиком к Грегори Салливану.

— Я все подготовил к покупке земли. Не хватает лишь подписей моей матери и сестры. Они обе на днях вернутся из Франции. Так что все в порядке.

Сэм показал ошеломленному шефу подготовленные, но пока еще не подписанные документы. Грегори попытался сдержать радостную улыбку, но ему это не удалось.

— Ты хорошо поработал, Сэм, хотя на этих бумагах недостает самого главного.

— Самое главное заключается в том, что моя мать согласится продать землю. С этим не будет никаких проблем — можешь мне поверить. Она мне обещала. Так что ее подпись — вопрос нескольких дней.

— Но нужна ведь не только ее подпись, — напомнил Грегори.

— Моя сестра согласится с решением, которое примет мать.

— Надеюсь, что именно так она и поступит.

И Грегори тут же уткнулся носом в какие-то свои бумаги, давая Сэму понять, что разговор окончен.

«Чертов козел!» — подумал Сэм, с натянутой улыбкой поворачиваясь и выходя из кабинета шефа…

— Если кто-то будет звонить, то меня нет, Кэрол, — сказал Сэм секретарше, проходя в свой кабинет.

Он знал, что секретарша все равно сообщит ему, кто звонил — так, на всякий случай. Он закрылся в кабинете, подошел к окну и, опершись плечом о раму, сердито хмыкнул. Сэму не давали покоя подозрения. Похоже, его пытались оставить «за бортом» — он это чувствовал, — причем не только за его поражение в деле «миссис Мортон против мистера Мортона». Кто, черт возьми, стоит за вторым проектом? Ему нужно было это выяснить, пусть даже никто ничего толком не знал — ходили только слухи. Сэм нетерпеливо пригладил шевелюру рукой. Почему до сих пор не удалось получить разрешение на начало работ? Ему придется переговорить по этому поводу с архитекторами, хотя это и не входит в его компетенцию. Так что конец недели будет весьма и весьма напряженным.

Сэм решил позвонить одному из архитекторов — тому, которого он знал лучше, чем остальных, — и договориться с ним пообедать вместе в каком-нибудь ресторане и поговорить о проекте. И позвонит он ему со своего мобильного. «А то мало ли что…» — мелькнула у Сэма мысль. Набрав номер и дождавшись ответа, он попытался говорить непринужденным голосом, чтобы не вызвать каких-либо подозрений. Впрочем, в чем его могут заподозрить?

— Я звоню из адвокатского бюро «Салливан, Кроуфорд и Лонингем». Мне хотелось бы поговорить с Сеслом Эркшайном…

Пять минут спустя Сэм вышел из кабинета, держа в руках мобильный телефон и записную книжку.

— Я поеду пообедаю, Кэрол.

— Вы сегодня еще вернетесь?

Что, ему теперь нужно отчитываться даже перед секретаршей?.. Сэм поспешно отогнал от себя эту дурацкую мысль. Он, похоже, становится параноиком.

— Ну конечно вернусь, — ответил он.

* * *

Сэма удивил интерес, который вызвал его звонок у Сесла Эркшайна. Сесл был стройным, атлетически сложенным парнем. Он был одет довольно небрежно: джинсы, простенькая рубашка, трикотажный галстук, желтовато-коричневый хлопковый пиджак. Обут он был в ботинки «Панама Джек» и имел вид человека, который в каждый свой отпуск — а то и каждые выходные — лазит где-нибудь по горам в Шотландии. У него была копна светло-русых волос, а голубые глаза казались на фоне загорелой кожи синими прожекторами. В общем, у него была внешность молодого бесшабашного северянина, и если бы Сэм не знал, что этот парень является одним из архитекторов затеянного им проекта, — а значит, достаточно серьезным человеком, — то его не удивило бы, если бы ему стало известно, что в спальне этого парня висит плакат с фотографией Дженнифер Лопес… Еще даже не усевшись за стол, молодой архитектор затараторил:

— Я и сам очень хотел поговорить с кем-нибудь из вас.

Сэм насторожился.

— Я могу сказать вам от имени своих коллег, что с этим проектом — поверьте мне — у нас одна морока. — Спохватившись, он попытался быть более сдержанным в своих высказываниях. — Дело в том, что мы не понимаем, зачем вы создаете так много трудностей. Ведь известно же, что относительно зданий подобного типа действуют очень строгие правила. Да, это известно всем, но, тем не менее, вы все время пытаетесь навязать нам изменения в конструкции дома, которые попросту невозможно реализовать. Мы уже неоднократно вам об этом напоминали, но вы, похоже, наши напоминания просто игнорируете. Предлагаемые вами изменения нам никто не разрешит вносить. Если реализация проекта и дальше будет затягиваться, то мы попросту не станем им больше заниматься.

«О чем, черт возьми, мне сейчас говорит этот юноша с внешностью альпиниста?» — растерялся Сэм.

Сесл Эркшайн поначалу подумал, что его собеседник морально не готов выслушивать подобного рода претензии, однако затем догадался, что за слегка оторопелым выражением лица сидящего напротив него человека скрывается что-то еще. Сэм же, почувствовав себя беспомощным, решил быть откровенным.

— К сожалению, — сказал он, — я не имею понятия о том, о чем вы мне сейчас рассказываете. Меня держали в стороне от архитектурных вопросов.

Сэм раздосадованно кашлянул и замолчал. Сесл, тоже не произнося ни слова, смотрел на своего собеседника, пока тот лихорадочно пытался упорядочить только что полученную информацию. Наконец Сэм спросил:

— То есть вы хотите сказать, что реализация проекта затягивается потому, что от нас все время поступают какие-то нелепые предложения?

— Ваши компаньоны то и дело предлагают внести изменения в конструкцию здания, которые никто и никогда не одобрит. Мы говорили об этом уже тысячу раз, но они упорствуют и едва ли не каждый день вносят какое-нибудь очередное нелепое предложение. Мы так работать не можем. У меня складывается впечатление, что они по какой-то причине умышленно затягивают реализацию проекта.

«Я для них не компаньон, — подумал Сэм. — Впрочем, лично тебя это не касается».

— Ходят слухи, что существует какой-то второй проект, — сказал Сэм.

Архитектор удивленно поднял брови: теперь была уже его очередь насторожиться.

— Мне об этом ничего не известно, — со смущенным видом сказал он.

Затем они оба некоторое время сидели молча. Первым заговорил Сэм:

— Похоже, никто из нас двоих не знает в полном объеме того, что следует знать. — Он посмотрел в глаза собеседнику. — И, поверьте мне, я удивлен даже больше, чем вы. Я не предполагал, что реализация проекта умышленно затягивается. А они не поручали вам разработать проект постройки тех или иных сооружений на месте садов, которые находятся вокруг дома?

— Нет. О садах речи не было. Проект, над которым мы работаем, касается только дома.

— Понятно, — кивнул Сэм. Сесл бросил на него вопросительный взгляд. — А может, попытаться выяснить, что это за второй проект и кто за ним стоит? Вы можете это сделать?

— Думаю, что могу. Во всяком случае, попробую.

— Я, кстати, рискую потерять работу в адвокатском бюро. Надеюсь, вы это понимаете?

— Ну конечно.

— И поэтому мне хотелось бы верить, что вы…

— Да, я буду держать язык за зубами.

Что-то во взгляде этого парня подсказало Сэму, что ему можно доверять. Сэм всегда старался смотреть своим клиентам в глаза, и он еще никогда не замечал ни у одного из них той искренности, которую видел сейчас в глазах молодого архитектора. «Я, должно быть, все время нахожусь в окружении не очень порядочных людей», — подумал Сэм и усмехнулся. Сесл удивленно уставился на него.

— Вот как бывает в жизни: то ты что-то находишь, то что-то теряешь…

— Сейчас очень важно не терять больше попусту времени и, следовательно, не транжирить деньги. Как только мне удастся что-нибудь разузнать, я вам позвоню, — серьезным тоном сказал архитектор.

— Но только звоните, пожалуйста, на мой мобильный.

— Ну конечно.

— И еще один вопрос — последний. Сколько времени вы занимаетесь подобными проектами?

— Наша организация образовалась сравнительно недавно. Она существует неполных два года, и это наш первый большой проект.

— Понятно, — сказал Сэм.

Он и в самом деле уже начинал кое-что понимать. Черт побери, а ведь все происходило прямо у него под носом!

— А средний возраст ваших коллег… — Сэм посмотрел с вопросительным видом на Сесла.

— У нас все не старше тридцати лет.

— Ага.

Теперь ему уже все было ясно. Салливан, Кроуфорд и Лонингем решили обратиться в недавно созданную архитектурную студию, в которой работали люди без большого практического опыта, но с огромным желанием поучаствовать в каком-нибудь серьезном проекте. Да, они выбрали людей с небольшим опытом и не избалованных обилием заказов, чтобы можно было ими манипулировать и морочить им голову абсурдными требованиями и пустыми обещаниями. Людей, готовых смириться… почти с чем угодно, потому что, хотя терпение у таких вот молодых архитекторов было, конечно же, не безграничным, они, тем не менее, проявляли немалую выдержку, чтобы продемонстрировать твердое намерение успешно справиться с предложенной им работой.

— Жаль, что мы познакомились поближе при таких обстоятельствах, но мне все же было очень приятно с вами пообщаться. Надеюсь, что очень скоро дождусь от вас новостей.

Сэм протянул Сеслу руку, и тот ее крепко пожал. Этот парень вызвал у Сэма едва ли не восхищение. Сэм в своей жизни довольно редко встречался с подобными людьми — людьми честными и искренними, способными выдержать чужой взгляд и не опустить глаза. В этом парне было что-то такое, что Сэму нравилось и одновременно вызывало у него некоторую зависть.

Когда Сэм вернулся в три часа в адвокатское бюро, у него на столе лежал список тех, кто звонил ему в его отсутствие. Он с удивлением увидел, что ему пять раз звонили из адвокатского бюро, которое, насколько он знал, специализировалось на скандальных разводах.

«Да ну их к черту!» — подумал Сэм.

Начав рыться в поступившей в его отсутствие почте, он увидел большой конверт из плотной коричневой бумаги, а также белый конверт, на котором в качестве отправителя было указано адвокатское бюро, из которого ему сегодня звонили в его отсутствие. Сэм раскрыл коричневый конверт.

«Что это, черт возьми, за…»

Он увидел в конверте компрометирующие фотографии и тут же узнал на них себя. Да, это был именно он.

«Что за…»

Фотографии, похоже, были сложены в хронологическом порядке, и на каждой из них он был запечатлен в явно компрометирующей его обстановке.

«Алисон…»

Сэм стал открывать конверт, присланный из адвокатского бюро, уже догадываясь, что он в нем обнаружит.

Его жена предъявляла ему иск о расторжении брака и разделе имущества в связи с нарушением супружеской верности и аморальным поведением.

32

— Фиона, пожалуйста! — голос Сэма на другом конце линии казался усталым. — Мне нужно поговорить с дядей, причем срочно.

— Я же вам уже сказала, что мистера Каннингема здесь нет.

Секретарша дяди Арчибальда иногда превращалась в непробиваемую стену.

— Фиона, пожалуйста!!! — Сэм уже с трудом держал себя в руках. — Пойми, это очень срочно. Мне необходимо поговорить со своим дядей. Скажи мне, где я могу его найти?

На другом конце линии послышался вздох.

— Мне строго-настрого приказано никому не сообщать подобные сведения…

— Фиона! — заорал Сэм. — Я — его племянник!

Черт побери! Он не выдержал и вышел из себя, а это отнюдь не самая лучшая манера разговора с человеком, от которого хочешь чего-то добиться. Тем не менее вспышка гнева дала положительный результат: после паузы, которая, как показалось Сэму, длилась целую вечность, Фиона сказала:

— Мистер Каннингем собирался провести пятницу, субботу и воскресенье за пределами Лондона. Думаю, он поехал туда, где сейчас находится ваша мать, — в Кентербери.

Ага, Арчи сейчас в Кентербери. Не иначе как в доме у старой и слегка чокнутой тети Шарлотты… Сэм облегченно вздохнул:

— Спасибо, Фиона. Большое спасибо.

— Ви! Какой сюрприз!

Виолетта, услышав эти слова, едва не онемела от удивления. Визгливый голос ее невестки заставил ее побледнеть.

— Алисон?

— Да, это я. Как поживаете? Как прошло ваше путешествие по Франции с малышкой Одри?

Виолетта слышала в телефонной трубке шум воды, как будто Алисон находилась в ванной и открыла краны, а еще — доносившуюся словно откуда-то издалека песню, написанную на стихи «О Фортуна» из сборника «Carmina Burana»[15]. Алисон разговаривала с Виолеттой преувеличенно-восторженным голосом, растягивая гласные. Виолетта решила пропустить мимо ушей реплику относительно «малышки Одри».

Sors immanis et inanis…[16]

— Хорошо, очень даже хорошо. Нам там чрезвычайно понравилось.

Алисон разразилась пронзительным смехом и надрывным голосом сказала:

— Замечательно! Как я рада!

В телефонной трубке снова послышался пронзительный смех.

… rota tu volubilis…

— А как дела у тебя и у твоих детей? — спросила Виолетта.

— Замечательно! — передразнила сама себя шутливым тоном Алисон. — Они сейчас находятся в Девоншире, у моих родителей. Проведут там субботу и воскресенье.

…status malus, vana salus…

Алисон, похоже, сидела пьяная в ванне. Доносившаяся откуда-то издалека песня была похожа на навязчивый шепот.

… semper dissolubilis…

— Я рада. А где сейчас Сэм? — спросила Виолетта. — Мне хотелось бы с ним поговорить.

Алисон снова засмеялась.

… obumbrata et velata…

— Его здесь нет.

… michi quoque niteris…

— А когда он появится? Мне хотелось бы с ним поговорить… Я уже несколько дней все никак не соберусь это сделать.

Виолетта решила высказываться очень осторожно, чтобы не встревожить свою невестку.

…пипс per ludum dorsum nudum…

— Я… — Алисон снова заговорила с надрывом. — …Я не имею ни малейшего понятия о том, где он сейчас находится.

Виолетта слегка растерялась от ее слов.

…fero tui sceleris.

— Алисон, ты хорошо себя чувствуешь?

Дурацкий вопрос.

— Ха-ха-ха! — послышалось в трубке. Затем последовала пауза, после которой снова раздался голос Алисон: — Я еще никогда не чувствовала себя так хорошо!

Sors salutis et virtutis…

Песня теперь звучала намного громче.

— Алисон, дорогая… — Виолетта не знала, что сказать. — Ты заставляешь меня волноваться. Ты и вправду хорошо себя чувствуешь?

На другом конце линии по-прежнему звучала песня.

…michi пипс contraria…

— Какая же вы добрая, Виолетта! — Алисон вдруг заговорила с горечью в голосе, снова растягивая слова. — И всегда такая заботливая!..

…est affectus et defectus…

— Алисон, может…

— Поверьте мне, Ви, — перебила ее Алисон, — наступило замечательное время. — Виолетта снова услышала в трубке пронзительный смех, а затем Алисон — уже более резким тоном сказала: — Замечательное, разумеется, для меня. У каждого из нас когда-нибудь наступает в жизни такое время.

…semper in angaria…

«О чем, черт возьми, говорит моя невестка?»

…hac in hora sine mora…

— А я могу связаться с Сэмом каким-нибудь другим способом? Ты знаешь номер его мобильного телефона?

Этот вопрос вызвал у Алисон еще один приступ смеха — почти истерического.

…corde pulsum tangite…

— Сэм никогда мне не сообщает, где и как его можно найти. И номер своего мобильного телефона он держит от меня в тайне.

Сэм держит номер своего мобильного в тайне от жены?! Виолетте захотелось прекратить этот странный разговор, но ее тревожило состояние невестки.

— Ты действительно хорошо себя чувствуешь, Алисон? Я не могу оставить тебя одну в… таком состоянии, — последние слова Виолетта произнесла почти шепотом.

… quod per sortem sternit fortem…

— Какая вы добрая, Виолетта! — сказала Алисон притворно-ласковым голосом, а затем — уже совсем другим тоном — добавила: — Не беспокойтесь обо мне. Я себя чувствую очень хорошо — именно так, как мне хочется себя чувствовать.

…тесит omnes plangite.

Больше ничего не говоря, Алисон нажала на кнопку «отбой». Услышав в телефонной трубке гудки, Виолетта с удивлением посмотрела на нее, недоумевая по поводу странного разговора, который только что состоялся между ней и ее занудной невесткой.

Сэм ехал на автомобиле с большой скоростью, уставившись на дорогу и крепко сжимая руль. Ему только что позвонил Сесл, и то, что он сказал, подтвердило недавно возникшие у Сэма подозрения. Сегодня утром был представлен второй проект по переоборудованию «Виллоу-Хауса» — проект, охватывающий не только дом, но и прилегающую к нему землю. Почти ничего конкретного Сеслу выяснить не удалось, однако речь шла о шикарном гостевом доме категории «Ночлег и завтрак», обеспечивающем клиентам покой, тишину, чистый воздух и чудесные пейзажи, а также возможность переночевать в красивом доме XVII века — полностью отреставрированном и украшенном в традиционном английском стиле. Сесл связался с архитектурной студией через одного из своих приятелей, когда-то проходившего там практику: эта студия получила заказ от закрытого акционерного общества «Отдых на природе». Заглянув в реестр компаний, Сэм выяснил, что это акционерное общество было создано Салливаном, Кроуфордом и Лонингемом. Теперь все стало понятно. Они, эти трое, всего лишь использовали в своих целях и Сэма, и архитектурную студию, в которой работал Сесл. Сэма — чтобы прибрать к рукам дом и землю, архитектурную студию — чтобы она послужила им ширмой до того момента, когда они добьются поставленных целей.

А тут еще Алисон предъявила ему иск о расторжении брака и разделе имущества в тот самый день, когда мир вокруг него начал рушиться. Вспомнив о жене, Сэм подумал, что она далеко не самое главное, что должно беспокоить его в данный момент. О детях он, конечно же, беспокоился, однако ему было понятно, что если суду будут представлены компрометирующие его фотографии — что, скорее всего, и будет сделано, — судья вынесет решение отнюдь не в его пользу. Вот ведь истеричная ведьма! Сэм сильнее надавил на педаль газа, заставляя пейзаж еще быстрее мелькать за окнами его БМВ.

Приходилось признать, что он совершил большую ошибку и тем самым чуть не оставил себя ни с чем. Если Алисон будет настаивать на иске, у него отнимут даже дом. Подумав о своем дорогостоящем автомобиле, Сэм еще сильнее вцепился в руль. Алисон не сможет так поступить… Хотя нет, сможет. Еще как сможет! Черт бы ее побрал!

Впрочем, он еще мог попытаться кое-что предпринять. Для этого ему придется поговорить с дядей. А еще лучше — и с матерью. Они уладят все сегодня же вечером. Одно дело — допустить ошибку, и совсем другое — вообще пойти ко дну. Он ко дну не пойдет. У него хватит силы воли начать все сначала. Кроме того, Сэму даже нравилась мысль о том, что он начнет все с нуля, потому что в ней чувствовался вызов, который он с удовольствием примет. Он начнет все сначала в каком-нибудь маленьком городке неподалеку от Лондона… Да-да, ему нравилась мысль о том, что он… что он будет сам себе хозяин и ему больше не придется на кого-то горбатиться. Сэму хотелось выяснить, на что он окажется способен, если будет работать в одиночку, хотелось выработать собственный адвокатский стиль, однако для этого сначала придется вернуть хотя бы часть средств, вложенных в затеянную им авантюру с «Виллоу-Хаусом». Без денег у него ничего не получится.

Выехав на нужное ему шоссе, Сэм снизил скорость: шоссе было узким и очень извилистым. Уже стемнело, и он не мог видеть далеко. На небе красовалась луна — почти полная, бело-желтая, удивительно яркая на фоне синевато-черного бархатного неба. Казалось, ее кто-то взял да и прицепил прямо посреди неба, добравшись туда по длинной-предлинной лестнице. Лунный свет вырывал из темноты контуры растущих вдоль шоссе деревьев. Скоро Сэм приедет в «Роуз-Гарден», хотя он и не очень хорошо себе представлял, где именно в Кентербери находится сказочный домик его чудаковатой тети. Ему, возможно, придется расспросить прохожих, но он был уверен, что в Кентербери все знают, где живет Шарлотта О’Брейди. Она, наверное, даже пользуется там большой популярностью.

Полчаса спустя Сэм уже шел твердым шагом по покрытой гравием дорожке, ведущей к дому тети Шарлотты. Ничуточки не колеблясь, он надавил на звонок. Вскоре послышались чьи-то приближающиеся шаги, дверь отворилась, Сэма ослепил яркий свет, и из дома на него пахнуло приятным теплом. А еще до него донесся чудесный запах какого-то — видимо, очень вкусного — блюда. Сэму вдруг нестерпимо захотелось есть.

— Мама!.. У вас там еще осталось хоть немножко того, что так вкусно пахнет?

33

Виолетта и Арчибальд внимательно выслушали рассказ Сэма. Слова, прозвучавшие из его уст, окончательно подтвердили их подозрения. Сэм раскаивался в том, что совершил, но при этом отнюдь не чувствовал себя подавленным. Будучи по своей природе человеком расчетливым и расторопным, он уже дистанцировался от всего того, что произошло, и теперь размышлял над тем, что в подобной ситуации можно сделать. У него не было времени на слезы и сетования. Сэм изложил факты в хронологическом порядке, коротко и ясно. Он говорил без эмоций — как будто все происшедшее касалось не его лично, а какого-то очередного клиента. Усевшись в кресло и положив руки на подлокотники, он — с ослабленным узлом галстука и со слегка взъерошенной шевелюрой — вел себя раскованно, а его мозг работал с лихорадочной быстротой.

— Я подумал, что ты будешь представлять мои интересы, если дело дойдет до суда.

Эти слова были адресованы Арчибальду, который слушал Сэма внимательно и с абсолютно бесстрастным лицом.

— До суда дело, скорее всего, не дойдет, но я в случае чего согласен представлять твои интересы. А у тебя есть что им противопоставить?

Ну конечно, у Сэма было что им противопоставить: он мог обвинить Салливана, Кроуфорда и Лонингема в мошенничестве. А еще он был уверен в том, что архитектурная студия, в которой работает Сесл Эркшайн, — «Сансет проджектс» — предъявит им иск по поводу нарушения договорных обязательств. Так что Салливан, Кроуфорд и Лонингем наверняка согласятся вернуть дом его прежним хозяевам и получить уплаченные за него деньги обратно.

Одри молча сидела в кресле, и никто не обращал на нее внимания — как будто ее здесь не было. Ей казалось, что ею пренебрегают, однако сейчас был не самый подходящий момент для того, чтобы выражать недовольство. Лучше всего было просто смотреть и слушать.

Сэм поднялся с кресла и начал ходить взад-вперед по комнате, засунув руки в карманы и о чем-то задумавшись. Из раздумий его вывела Виолетта.

— Да, кстати, Сэм… — Она попыталась подыскать подходящие слова. — Я сегодня разговаривала по телефону с Алисон и…

— Алисон! — с усталым видом воскликнул Сэм, качая головой. — Я, похоже, почти забыл о самой последней из своих проблем. — Он впервые за весь вечер улыбнулся. — Она предъявила мне иск о расторжении брака и разделе имущества, — сказал он таким беспечным тоном, как будто сообщал матери, что его жена записалась в кружок рисования.

Эта новость, однако, никого особенно не удивила.

— Ага. Именно это она, наверное, и праздновала, сидя в ванне, — сказала Виолетта, чтобы хоть что-то сказать.

— Мне не хочется об этом разговаривать. — Сэм решительным жестом отмел реплику матери и, снова сев в кресло, взял со стоявшего рядом столика бокал с виски. — Мне сейчас необходима особая ясность мышления, и я не желаю забивать себе голову не очень важными мыслями. Если Алисон хочет со мной развестись, то я не возражаю. Мне ее обвинить практически не в чем.

— А чем ты теперь собираешься заниматься? И что будет с детьми?

Виолетту удивила беспечность, с которой ее сын относился к предстоящему разводу.

— Я буду заниматься тем, чем мне всегда нравилось заниматься, тем более что теперь для этого представилась хорошая возможность. — Сэм сидел в кресле, держа бокал с виски обеими руками и слегка наклонившись вперед. — Я начну с нуля в маленьком городке неподалеку от Лондона — буду заниматься местными судебными делами. Больше я пока никаких планов строить не хочу. Что будет со мной в будущем, то пусть и будет. Я поработал в большом адвокатском бюро и считаю, что это совсем не то, чем мне хотелось бы заниматься всю оставшуюся жизнь. Уж слишком там все сложно. — Сэм говорил, глядя сквозь золотистое дно своего бокала в пол. Задумавшись на несколько секунд, он поднял голову и, ни на кого не глядя, продолжил: — Я уже даже и не помню, когда в последний раз спал всю ночь напролет — с вечера и до утра — и когда мне в последний раз удавалось спокойно выпить бокальчик и почитать утреннюю газетку. У меня ни на что не оставалось времени…

Собеседники Сэма молча смотрели, как он допивает виски. Он, казалось, расслабился после большого напряжения — как тетива лука после того, как ее натянули и затем отпустили, выстрелив в цель. Сэм, прожив уже немало лет на свете, наконец начал осознавать, что ему от жизни нужно. Поерзав в кресле и вздохнув, он вдруг повернулся к сестре и спросил:

— Ну а ты-то как поживаешь? Я слышал, что у Джона дела пошли резко в гору. Он вроде бы стал руководителем филиала транснациональной компании, в которой работает, да?

В гостиной воцарилось молчание, однако только Виолетта и Одри чувствовали напряженность момента. Одри, глубоко вздохнув и набравшись решимости, сказала:

— А ты хорошо информирован относительно Джона. — Она сидела, скрестив ноги и засунув ладони под бедра. — У вас там, в высшем свете, все друг о друге знают… Мы с Джоном расстались. А еще я уволилась из музея. — Вот тут уже все присутствующие ощутили напряженность момента. — Так что далеко не тебе одному придется начинать все сначала, — произнесла в заключение Одри, усмехаясь, так сказать, в знак солидарности одного неудачника по отношению к другому.

— Ты уже думала, чем теперь будешь заниматься?

В голосе Сэма слышалась озабоченность.

«Вечно он разговаривает со мной покровительственным тоном. Сам попал в переделку, но при этом интересуется, чем я буду заниматься».

— Да, — ответила Одри с уверенностью, которой у нее в действительности не было. — Когда я училась в университете, я писала и защищала дипломную работу, посвященную антиквариату и старинным декоративным стилям. Чем мне теперь хотелось бы заниматься — так это организовать какой-нибудь бизнес в данной области…

Виолетта смотрела на дочь, подперев подбородок ладонью и одновременно удивляясь и радуясь тому, что Одри наконец-то расшевелилась и уже пытается устраивать свою жизнь сама. Одри же, осмелев от внутренней силы, которую вдруг в себе ощутила, продолжала:

— Должна признать, что и мне продажа «Виллоу-Хауса» не принесла ничего хорошего. — Она на несколько секунд замолчала, как будто ей, чтобы говорить дальше, потребовалось быстренько проанализировать свои чувства. — Поначалу мне казалось, что этот дом не имеет для меня большого значения, но я ошибалась. Я пыталась самоустраниться от всей этой затеи, думая, что меня она не очень-то касается и что, в общем-то, это не мое дело. Теперь же я хочу вернуть наш дом, вернуть наше прошлое. Нам не следовало продавать «Виллоу-Хаус».

Все, кто находился в уютной гостиной «Роуз-Гарден», погрузились в размышления. Сейчас не было смысла упрекать себя и друг друга в том, что они натворили. Что было, то прошло. Сейчас им всем следовало сосредоточиться на том, как выкрутиться из сложившейся ситуации. В этом женщины полагались на Арчибальда и Сэма.

Одри положила руки на подлокотники кресла и, шумно вздохнув, сказала:

— Пойду-ка я поговорю с тетей Шарлоттой.

Одри с самого начала чувствовала себя здесь лишней — как будто все то, о чем сегодня говорилось по поводу «Виллоу-Хауса», должны были решить остальные присутствующие, но отнюдь не она. Лишь в конце разговора Одри вдруг осознала, что и она причастна ко всему этому. Теперь же, высказав то, что накопилось у нее на душе, она почувствовала настойчивое желание отсюда уйти.

Шарлотта вела себя очень тактично: даже не заглядывала в гостиную и все время находилась на кухне под предлогом того, что ей нужно переписать начисто кое-какие новые рецепты. Зайдя на кухню, Одри увидела, как тетя листает свои записи, то и дело поправляя сползающие с носа очки. Одри невольно подумала, что тетя почти никогда не хмурится и вообще не выражает никакого беспокойства, хотя Одри была уверена, что у нее имелось много проблем.

— Я пришла выпить чашечку чая, тетя Шарлотта.

Одри уселась с унылым видом за стол. Шарлотта расплылась в широкой улыбке и посмотрела на племянницу поверх очков.

— Тяжелый был день, да?

— Да. Такой тяжелый, что тянет на пару месяцев.

Шарлотта кивком головы показала на чайник.

— Налей себе чаю. Я его совсем недавно заварила.

Одри, послушно направившись к кухонному шкафу за чашкой, вдруг заговорила с решительным видом:

— Помнишь, как мы разговаривали в саду? Ты еще меня спросила, чем мне хочется заниматься. — Одри, уже держа чашку в руках, на несколько мгновений задумалась, а затем продолжила: — Я уже поняла чем. И поняла я это, честно говоря, еще в Шартрском соборе.

Шарлотта внимательно посмотрела на племянницу.

— Там передо мной промелькнула вся моя жизнь, и я увидела ее совсем другими, незатуманенными глазами, а затем, у тебя в саду, меня осенило. Я спросила себя, чем хочу заниматься, и ответ стал для меня очевиден: «Виллоу-Хаус». — Одри оглядывала кухню блестящими от волнения глазами, ни на чем не останавливаясь. — Потерять этот дом означало для меня потерять свое прошлое, и теперь я нуждаюсь в том, чтобы вернуться туда, чтобы заново обрести свои корни, вспомнить, кем я была, и больше не забывать об этом. В «Виллоу-Хаусе» полно замечательной старинной, прекрасно сохранившейся мебели. Вот этим я и хочу заняться.

Шарлотта не очень хорошо понимала, о чем сейчас говорила Одри, но решила ее не перебивать.

— Я хочу посвятить себя антиквариату, старинным и современным декоративным стилям, хочу разрабатывать дизайн интерьеров… — Одри посмотрела на тетю с таким выражением лица, которое та у своей племянницы еще не видела. — Вот чем я хочу заниматься!

— Прекрасно! Очень рада это слышать!

— Я снова буду вращаться в мире искусства. — Взгляд Одри стал мечтательным, словно она мысленно представляла себе то, о чем сейчас говорила. — Но уже совсем по-другому. — Она повернулась к тете и посмотрела ей в глаза — в первый раз с того момента, как начала говорить. — Я пока еще не представляю, что именно буду делать. — Девушка пожала плечами и хихикнула с таким видом, как будто только что совершила какую-то шалость. — Я лишь знаю, что хочу заниматься именно этим и что я знакома с людьми, которые могут мне помочь.

Тетя и племянница посмотрели друг на друга и улыбнулись. Одри стояла, прислонившись к холодильнику, а Шарлотта сидела за столом. Отхлебнув чая из чашки, Одри повернулась к окну и посмотрела — глазами, заблестевшими от подступивших слез — на уже погрузившийся в ночную темноту сад. Приятно, когда рядом с тобой находится человек, в общении с которым иногда можно обойтись и без слов.

Одри понимала, что ее ждет долгая бессонная ночь. Она ведь теперь была полна планов и надежд, и это не позволит ей уснуть. «А ведь все еще может закончиться очень плохо, может случиться так, что вернуть «Виллоу-Хаус» не удастся, — подумала она. — Впрочем, раз уж за это дело взялся дядя Арчи…»

Она показалась себе маленькой девочкой, верящей во всемогущество взрослых родственников — как будто те всегда могут добиться того, чего захотят. Ей очень хотелось, чтобы так оно и было… Но вдруг Одри пришла в голову мысль, что есть, наверное, множество людей, которые с радостью делают всевозможные пакости своим окружающим и всячески им мешают — просто так, из вредности, — и ее охватила дрожь.

— Тебе холодно?

Вопрос тети Шарлотты вывел Одри из задумчивости и заставил обернуться.

— Нет… Не холодно. Просто я подумала: это даже хорошо, что мы иногда не достигаем того, к чему стремимся.

Эти слова вырвались у Одри совершенно случайно, но при этом она осознала: все-таки хорошо, что Джона рядом с ней больше нет. Если бы они не расстались, она так и продолжала бы двигаться в никуда и никогда бы даже не попыталась сделать то, что позволило бы ей почувствовать себя по-настоящему счастливой. А еще она никогда бы не стала планировать свою жизнь, исходя прежде всего из собственных интересов, а не из интересов другого человека. Это, конечно, было для Одри слабым утешением — пока еще слабым, — однако она уже начинала смотреть на жизнь совсем другими глазами. Шарлотта прекрасно понимала, о чем говорит ей сейчас племянница.

— Было бы замечательно, если бы можно было учиться чему-то, не испытывая при этом страданий, однако страдания, по всей видимости, неизбежный спутник процесса познания. Они — то, чем приходится за знания расплачиваться. У китайцев есть поговорка, которая гласит: нужно быть очень осторожными со своими желаниями, чтобы они не дай бог не исполнились. — Тетя и племянница улыбнулись. Шарлотта поднялась и подошла к Одри. — Еще чашечку чая?

34

Лето в этом году, похоже, решило задержаться подольше. Сентябрь побаловал всех замечательными погожими утрами — с солнцем и голубым безоблачным небом — и прохладными, но приятными вечерами — с восхитительными закатами, окрашивавшими местность в золотистые тона. Одри использовала вечера для того, чтобы прогуляться по садам «Виллоу-Хауса» и полюбоваться заходящим солнцем. В один из вечеров она даже прокатилась верхом на лошади. Она уже почти забыла ощущение, которое испытываешь, разъезжая верхом по лугам. Одри нравилось это время суток, когда земля и все, кто на ней обитает, готовятся ко сну и когда кажется, что все твои желания обязательно сбудутся. Одри пыталась насладиться каждым вечером: ведь скоро начнутся дожди.

В понедельник, последовавший за вечерним разговором в Кентербери, Салливан, Кроуфорд и Лонингем узнали, что Сеймур и Каннингем предъявили им иск. Сэм, однако, заявил, что не станет доводить дело до суда, если они согласятся на restitutio in integrum — раз уж они не смогли купить землю и уже никогда ее не купят. Сэм был уверен, что его теперь уже бывшие коллеги сумеют подыскать аналогичный дом, в котором смогут реализовать свою затею о создании шикарного гостевого дома категории «Ночлег и завтрак». Не владея в «Виллоу-Хаусе» землей, не было смысла вообще этим заниматься, а потому Салливан, Кроуфорд и Лонингем решили не упорствовать. Самоуверенные заявления Сэма о том, что покупка земли — дело уже решенное, заставило их представить новый проект, не имея на руках подписанных документов о купле-продаже, и это стало их роковой ошибкой. Кроме того, архитектурная студия «Сансет проджектс» предъявила им иск о возмещении ущерба и упущенной выгоды, и они были отнюдь не заинтересованы в том, чтобы инцидент получил широкую огласку Они хотели его замять и надеялись, что к концу лета — если им немного повезет — все забудется и тогда они быстренько подыщут для своего проекта какой-нибудь другой дом, хотя, конечно, найти еще один такой «Виллоу-Хаус» — с садами, лугами и даже рощами — было не так-то просто.

В конце лета все Сеймуры были просто завалены работой — особенно Сэм. Он купил в Сайренсестере домик, расположенный не очень далеко от центра, с небольшим садом, и перевез туда все имущество, находившееся в кабинете его дома в Сиссингхерсте — в том числе диван, персональный компьютер, архивные материалы и все свои книги по праву. Кое-какую юридическую литературу ему подкинул Арчибальд — эти книги когда-то принадлежали отцу Сэма, но до сего момента хранились у Арчи. Виолетта отдала сыну старинную металлическую кровать, а еще он купил себе телевизор. На ограде Сэм прикрепил позолоченную табличку, на которой большими черными буквами было написано: «Сэмюель Сеймур-младший. Адвокат». Больше ему пока ничего не требовалось.

Сэм не стал возражать против предъявленного Алисон иска о расторжении брака и разделе имущества. Единственное, на чем он настаивал, — чтобы его не лишали возможности видеться с детьми. Ему, по правде говоря, казалось, что вся эта затея с разводом — не более чем очередная выходка Алисон, потому что никаких активных действий с ее стороны не предпринималось, и складывалось впечатление, что она и ее адвокат просто тянут время. Алисон привозила детей к отцу на выходные, а еще давала Сэму советы по поводу новых штор для его кабинета. Она сказала, что умственной деятельности благоприятствует желтый цвет, а потому Сэм заказал себе шторы приятного красновато-желтого цвета, контрастирующего с зелеными обоями. Кабинет получился довольно уютным. Впервые за долгое время Одри и Алисон хоть в чем-то сошлись во мнении, потому что в один голос заявили: подобный интерьер является наиболее подходящим для кабинета адвоката и даже радует глаз. И было не так уж важно, что в остальных комнатах дома пока отсутствовала мебель. Клиенты Сэма увидят лишь его кабинет, коридор и маленькое помещение с видом на сад, которое Сэм переоборудовал в своего рода комнату ожидания — гораздо более скромную, чем его кабинет, но вполне уютную.

Несмотря на то что Сэм был очень занят устройством своей новой жизни, у него появилась возможность общаться со своими детьми — гораздо чаще, чем раньше. Дети уже провели с ним несколько дней в «Виллоу-Хаусе», играя в крикет или прогуливаясь со справочником в руках по рощам и пытаясь с его помощью определить, какие деревья в этих рощах растут. Сэму пришлось признать, что он в таких делах почти ничего не смыслит. В эти дни Сэм, Алисон и их дети вели себя как сплоченная семья, причем Алисон была гораздо более сдержанной и молчаливой, чем обычно, а с ее лица не сходила меланхолическая улыбка. Однако в воскресенье вечером Сэм неизменно отправлялся в свой новый полупустой дом, а Алисон возвращалась в Сиссингхерст.

Виолетта и Сэм предложили Одри использовать часть «Виллоу-Хауса» для организации задуманного ею бизнеса — если, конечно, он подходит для этого. Сэм, разговаривая с Одри с глазу на глаз, сказал ей, что было бы желательно, чтобы она пожила хотя бы некоторое время с их матерью в «Виллоу-Хаусе». А еще им предстояло решить, что они будут делать с «Винди-Коттеджем». Виолетта в последнее время стала совсем другой: возвращение в родной дом способствовало этим изменениям. Одри решила использовать для новых начинаний не часть дома, а бывшую конюшню, и принялась за выполнение масштабных работ по ремонту здания и превращения его в красивый павильон, предназначенный для проведения выставок мебели, тканей, декоративных предметов, картин, ламп и ковров. Она также решила, что, подготовив должным образом помещение, съездит в Сайренсестер, обратится там в торгово-развлекательные комплексы «Корн-Холл» и «Бингем-Холл» и попросит, чтобы ей регулярно присылали информацию о готовящихся аукционах. Она понимала, что ей придется вложить в свою затею немало денег, однако больше всего ее сейчас волновало отнюдь не это. Пока что ей нужно было собственное жизненное пространство. К счастью, конюшня уже давным-давно перестала быть конюшней, и ее даже некоторое время назад перестроили, хотя никакого применения для нее так и не нашли. Лошадей уже давно сначала передали в конюшню близлежащей деревни, где им обеспечивался более качественный уход, а затем — после смерти Теобальда — вообще продали…

Виолетта поехала куда-то за покупками и вскоре должна была вернуться. Одри зашла на кухню и поставила чайник на плиту. Когда чай был готов, она села за большой деревянный стол с уже довольной потертой крышкой и стала прихлебывать из чашки, глядя в большие окна на красивые луга позади «Виллоу-Хауса». Она чуть не замурлыкала от удовольствия, стараясь даже не вспоминать о том, что еще совсем недавно была готова без каких-либо сожалений расстаться со всем этим навсегда.

Допив чай, девушка решила неторопливо пройтись по дому, воскрешая в памяти прежнюю жизнь: запахи, звуки, интерьер — все, что было ей так хорошо знакомо и являлось ее частью.

Одри стала подниматься на второй этаж, всматриваясь в окружающую обстановку, как будто она видела все это первый раз в жизни. Кое-что тут требовалось лишь слегка подправить, а кое-что — полностью заменить (например, шторы и занавески), однако с этим можно было не торопиться. Пока что с помощью тщательной уборки удалось совершить настоящее чудо перевоплощения, и Одри снова и снова мысленно благодарила людей, которые приложили к этому руку, узнав, что дом опять стал собственностью Сеймуров. Поднявшись на второй этаж, Одри направилась на чердак.

Чердак. И как это она не вспомнила о нем раньше?

Через крошечные окошки сюда, на чердак, проникал тусклый свет. Одри пришлось идти очень осторожно, чтобы не удариться головой о какую-нибудь из балок. Хранящиеся здесь предметы были разложены в определенном порядке, однако все покрывал толстый слой пыли. Здесь лежали старые зеркала, которые еще вполне можно было использовать, потертые табуретки и прочие — не менее потертые — предметы мебели, которые когда-то много лет назад решили не ремонтировать, а просто отнести на чердак. Одри осмотрела их и пришла к выводу, что многие из них вполне можно отреставрировать. Еще здесь лежало много старых книг — настолько старых, что казалось, стоит раскрыть их — и из них тут же повыпадают страницы. Одри сдула пыль с одной из них и, взглянув на обложку, увидела, что это роман Шарлотты Бронте «Городок». Полистав страницы, она натолкнулась на слова «Дженнифер Сеймур». Одри стала перебирать остальные книги и увидела среди них произведения сестер Бронте, Эмили Дикинсон, Элизабет Барретт Браунинг, Кэтрин Мэнсфилд, Гертруды Стайн, Джейн Остин, Эдит Уортон, Джордж Элиот…

Лежавшие здесь несколько десятков книг были написаны женщинами и когда-то принадлежали тете Дженни. Одри, осматривая чердак дальше, натолкнулась на небольшой деревянный сундучок, на передней стенке которого были нарисованы цветы, и осторожно его открыла. В сундучке лежало множество тетрадей и отдельных листков, связанных в пачки тоненькими тесемочками. Несмотря на охватившее Одри волнение, ее руки двигались очень медленно. Она словно боялась, что стоит ей сделать резкое движение — и все это исчезнет или рассыплется в прах. Это были письма и незаконченные литературные произведения тети Дженни, ее личные дневники (которые Одри открыть пока не решилась) и множество листков с написанными на них обрывками стихотворений и просто отдельными фразами. Дженни, похоже, очень часто что-то писала там, где придется, как будто испытывала настоятельную потребность немедленно переносить появлявшиеся у нее мысли на бумагу, не дожидаясь, когда для этого наступит более подходящий момент. Одри вспомнила, что все это Дженни делала в тайне от всех.

Девушка взяла в руки дневники Дженни, все еще не решаясь их открыть. Дневники состояли из двух десятков абсолютно одинаковых по виду тетрадей. Казалось, Дженни всю свою жизнь вела записи.

Наконец Одри, решившись, взяла одну из тетрадей и взглянула на последнюю запись.

«Жизнь прекрасна. Арчи — самый лучший муж на свете. Я живу в очень красивом доме, и меня окружают люди, которые относятся ко мне очень хорошо. Тем не менее внутри меня огромная пустота. Я живу жизнью, наполненной фантазиями и иллюзиями, — жизнью, которая делает меня счастливой, но которая имеет очень мало общего с действительностью. Если я буду продолжать так жить и дальше, я сойду с ума. Наступит момент, когда я уже не смогу отличить действительность от фантазий, которые я сама выдумываю, чтобы прожить еще один день, и еще один, и еще… Я пожираю себя изнутри, и дело не только в этой проклятой — или, наоборот, благословенной болезни. Я ведь все равно сильнее ее…»

Донесшийся со второго этажа скрип двери заставил Одри вздрогнуть, и только тут она заметила, что плачет.

— Одри, ты где?

Она несколько секунд ничего не отвечала, а затем крикнула — так, чтобы мать смогла ее услышать:

— Мама, я здесь!

— Одри, ты где? С тобой все в порядке?

Виолетта, стоявшая в коридоре второго этажа, посмотрела в сторону лестницы, ведущей на чердак: именно оттуда только что донесся голос дочери. Подбежав к лестнице, Виолетта поспешно стала взбираться наверх: голос Одри показался ей очень грустным (ее дочь, похоже, даже плакала), и Виолетта не на шутку встревожилась. Забравшись на чердак, она — пока ее глаза не привыкли к темноте — смогла ориентироваться только по звуку — всхлипываниям своей дочери.

— Одри!

Наконец увидев ее, женщина опешила: Одри стояла на коленях перед хорошо известным Виолетте сундучком. К содержимому этого сундучка после многих лет забвения снова прикоснулись человеческие руки, и на него снова упал солнечный свет… По щекам Одри текли неудержимые слезы.

— Это вещи тети Дженни, — пробормотала она сквозь слезы, с трудом преодолевая охватившую ее душевную боль. — Ее записи, ее дневник. Вот это — последняя запись перед тем, как она…

Виолетта опустилась на колени рядом с дочерью и осмотрела содержимое сундучка. Поначалу она не решалась ни к чему прикасаться, но затем ее пальцы сами потянулись к лежащим в сундучке предметам, и она стала перебирать пожелтевшие листки бумаги, исписанные элегантным почерком Дженни.

— Надо сказать об этом Арчи, — наконец произнесла Виолетта. — Ему, возможно, захочется забрать все это себе.

— Ты полагаешь, что он не знал о существовании этих бумаг?

Виолетта на несколько секунд задумалась, а затем ответила:

— Может, и знал. Но мы в любом случае должны ему о них рассказать.

Этим вечером, отправляясь прощаться с заходящим солнцем, Одри взяла с собой дневники своей тети, чтобы почитать их в то время суток, которое она уже считала магическим, а еще прихватила с собой Лорда. Она уселась на траву поодаль от дома и стала читать дневники Дженни, воссоздавая в воображении ее жизнь…

Арчибальд знал о существовании этих дневников. После смерти Дженни ее отец потребовал убрать куда-нибудь подальше все ее вещи — особенно книги, — и Арчи аккуратно сложил их на чердаке. Когда впоследствии он навсегда уехал из «Виллоу-Хауса», у него не хватило мужества взять этот сундучок с собой, потому что для него было бы мучением хранить его у себя дома и при этом не иметь возможности его открыть. А возможности такой у Арчи не было потому, что он не смог бы заставить себя прочесть пронизанные болью откровения своей покойной супруги, написанные ее собственной рукой. Поэтому он подумал, что раз уж Дженни не рассказывала ему о своих дневниках, то, значит, ему не следовало и не следует знать о том, что она в них писала. Он боялся, что она может предстать перед ним совсем другой женщиной, и тогда померкнет удивительный образ, который остался в его памяти. В общем, Арчи решил не читать не только ее дневники, но и остальные записи. А вот Одри он позволил делать с бумагами Дженни все, что она захочет, — при условии, что она не причинит им никакого вреда. Одри, снова залившись слезами, бросилась дяде на шею и — сквозь всхлипывания — стала горячо его благодарить, не замечая, что ее слезы превращают его рубашку в мокрую тряпку.

— Спасибо, дядя Арчи! Это… это для меня очень важно. Ты себе даже не представляешь, насколько для меня это важно…

И вот теперь Одри, набравшись мужества, начала читать дневники своей тети и тем самым погружаться в ее внутренний мир. Она даже прочла одну главу из начатого, но не оконченного романа. Одри не верилось, что все это было сокрыто на чердаке в течение столь долгого времени и едва не исчезло навсегда…

Девушка нуждалась в том, чтобы узнать, кем же все-таки была в действительности Дженни. Она и сама не понимала, зачем ей это, но Одри обязательно нужно было об этом узнать.

Сейчас, как никогда раньше, ее тетя представала перед ней как героиня романа, — героиня, которая закончила свою жизнь довольно нелепо. Иногда Одри хотелось выступить на ее защиту, чем-то помочь, и в голову приходило очень много того, что девушка могла бы сказать юной ученице школы-интерната Дженни, лишенной возможности быть собой и вынужденной соответствовать ожиданиям окружающих. Читая дневники своей тети, Одри начинала понимать очень многое и о самой себе, и о своих ближайших родственниках, некогда оказавших на ее жизнь и на нее саму огромное влияние.

Уже почти стемнело и, кроме того, стало холодно. Добродушный Лорд, развалившись рядом с Одри, но держа голову приподнятой, с задумчивым видом разглядывал окружающий пейзаж. Одри заранее решила, что будет читать дневники Дженни одна. Если мать тоже захочет прочесть их, то пусть делает это без нее. Читать чьи-то дневники — это все равно что проникнуть во внутренний мир другого человека, проскользнуть в его сознание, добраться до самой глубины его души. Этого нельзя делать в компании с другими людьми. Вечерами Одри закрывалась в своей комнате и читала главы неоконченного романа. Кто знает, возможно…

Возможно.

Одри было над чем поразмыслить. Она начинала новую жизнь. Чтение дневников Дженни давало ей много подсказок к пониманию себя самой, — подсказок, которые никаким другим способом она бы не получила. Дух тети витал над ней днем и ночью, словно ангел-хранитель. Одри чувствовала его присутствие. Ей казалось, что душа Дженни радуется тому, что ее наконец-то кто-то понял — пусть даже это произошло почти случайно и через много лет после ее смерти. Эти записи были для Дженни способом узнать саму себя и позволить узнать ее другим людям, но никто, похоже, так этого и не понял. Между строчек иногда угадывался душераздирающий крик: «Посмотрите на меня! Я не такая, какой вы меня считаете! Неужели вы этого не видите?»

Наконец хоть кто-то увидел, какой Дженни была на самом деле.

В один из вечеров в конце сентября Одри закрыла прочитанную ею восьмую из двадцати тетрадей и затем несколько минут задумчиво смотрела на то, как луга и рощи постепенно погружаются в сумерки. Солнце — огненно-красный диск — казалось, отдыхало, улегшись на линию горизонта, но его лучи все еще ласково гладили простирающиеся вокруг луга и рощи. Скоро оно зайдет за горизонт и все вокруг окутает тьма, но Одри не торопилась возвращаться в дом. Ей хотелось задержаться еще немного здесь, на лужайке, чтобы подольше полюбоваться представшим ее глазам зрелищем. А зрелище это было великолепным. Одри обожала смотреть на закаты в конце лета и в начале сентября, когда небо окрашивается в спокойный бледно-фиолетовый цвет, постепенно переходящий в черный. После долгого и трудного дня, посвященного очистке и приведению в порядок бывшей конюшни, красивый закат был для Одри настоящим подарком, потому что он давал ей ощущение того, что она сегодня славно потрудилась, и морально подготавливал к следующему трудному рабочему дню — трудному, но полному мечтаний и надежд.

Несколько минут спустя Одри поднялась на ноги. Она бросила последний взгляд на солнце, уползающее за горизонт, и, повернувшись, посмотрела на «Виллоу-Хаус» — великолепный дом, стены которого были построены из известняка серовато-желтого цвета и приобретали под лучами заходящего солнца золотистый оттенок. Одри охватил озноб, и у нее появилось смешанное чувство гордости и грусти: гордости за то, что все это является частью ее жизни, и грусти по всем тем людям, которые когда-то радовались и страдали в этих стенах, но которых давно уже нет в живых. Одри знала, что не испытала бы таких чувств, если бы ее не объединял со всеми ними этот дом. Ей вспомнилась где-то прочитанная или услышанная фраза: «Твой дом — там, где тебя любят». Для нее таким домом был «Виллоу-Хаус» — место, где прошли самые лучшие годы ее жизни. Наконец-то она сюда вернулась. Она не знала, где будет находиться через год или два, но это не имело для нее никакого значения. Более того, Одри и не хотела этого знать. Она уже научилась не строить долговременных планов. Ведь в конце концов происходит то, чему суждено произойти, и тем самым сводятся на нет любые планы. В этом и заключается жизнь — какой бы многообразной она ни была, — и она иногда наглядно демонстрирует, что подчиняется лишь собственным законам.

У Одри появилось ощущение, что она, пройдя долгий путь, наконец прибыла в пункт назначения. Однако при этом она также осознала, что главное ее путешествие — путешествие длиною в жизнь — только начинается.

Сопелана,

29 января 2002 года

После смерти отца дети покидают родительский дом, и их мать Виолетта остается одна. Но внезапно дочь возвращается — любимый, с которым она хотела прожить всю жизнь, покинул ее. Теперь сердце девушки похоже на выжженную пустыню. Только оказавшись в объятиях матери, она понимает, кто по-настоящему любит ее…

Сын запутался в долгах, его обманули, и он потерял все. Без поддержки семьи ему не обойтись…

Стремясь помочь детям, Виолетта открывает им семейные тайны, ранее никому не известные…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Châteaux — замки (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Роман о Розе» — французская аллегорическая поэма XIII века, одно из самых известных сочинений средневековой литературы.

3

Титания — героиня комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь», царица фей и эльфов.

4

Котсволдс историческая территория в Западной Англии, известная красотой пейзажей.

5

Шерпы (шерпа) — народ на востоке Непала, а также в Индии. Одним из основных занятий этой народности является участие в восхождениях на горные вершины Гималаев в качестве проводников, и поэтому слово «шерпа» иногда используется как синоним к слову «проводник».

6

Речь идет о картине художника-прерафаэлита Джона Эверетта Милле «Офелия», которая также называется «Смерть Офелии».

7

Nanny — нянечка (англ.).

8

Bateau mouche — речной трамвай (фр.).

9

«Сонеты с португальского» — произведение английской поэтессы Элизабет Барретт Браунинг, представляющее собой сборник любовных стихов.

10

Мачист — человек, убежденный в том, что мужчины обладают неоспоримым превосходством над женщинами во всех сферах жизни.

11

Château — замок (фр.).

12

Альпаргаты — полотняная обувь с подошвой из дрока или пеньки.

13

Трансепт поперечный неф, пересекающий продольный объем в крестообразных зданиях.

14

«Мессия» — оратория Георга Фридриха Генделя.

15

«Carmina Burana» — поэтический сборник, обнаруженный в начале XIX века в одном из монастырей Баварии и включающий в себя произведения средневековых странствующих поэтов, написанные преимущественно на латинском языке. В 1935 году немецкий композитор Карл Орф положил некоторые из них на музыку, и самое известное из них — «О Фортуна» — стали исполнять в виде песни различные музыканты.

16

Здесь и ниже по тексту приводится построчно отрывок из произведения «О Фортуна», одним из вариантов перевода которого с латинского языка на русский является следующий:

…Рок жестокий, непонятный,

Словно колесо, нас давит…

Тщетно все, и рок превратный

Нам мучений лишь добавит.

Мрачный рок, непостижимый,

злобствуешь, меня терзая.

Я дрожу, как одержимый,

Спину пыткам подставляя.

Рок достатком и удачей

Баловать меня не хочет.

И я — так или иначе —

Надрываюсь днем и ночью.

Вот сейчас, без промедленья,

Струн коснитесь все рукою!

Даже сильным нет спасенья…

Плачьте, плачьте все со мною!

Content

Итсасо Лосано Мадарьяга
Одинокие сердца

Предисловие

Слова признательности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Примечания