Юлия Нелидова

Тайна стеклянного склепа

Глава I

Яд для черной богини

Синий и Зеленый дружно кивнули. Последняя битва состоится.

Я поднялся. Быстрым движением окунул руку в карман и, вынув, протянул ее Элен. На ладони лежала пилюля с ядом.

Мадам Бюлов удивленно приподняла бровь. Свет единственной свечи озарил на лице неподдельное удивление, руки дрогнули — серебряная вилка со звоном стукнулась о фарфор.

— Что это, Емельян Михайлович?

Я молчал, настойчиво протягивая ладонь, слова, как назло, застряли в глотке.

— Месье Герши? — отозвался Иноземцев из темноты с другого конца стола.

Что это был за странный голос! Я никак не мог привыкнуть к этому звуку. Металлический, дребезжащий, не живой, не человеческий голос, словно кто-то говорил в пустую консервную банку, скрежетал железом по стеклу, словно это была плохая запись на фонограф Эдисона, которую нарочито растягивают и видоизменяют. По его звучанию не было понятно, кому он принадлежит — человеку ли, механизму. И даже мягкое звучание французского, на котором доктор предпочитал говорить, не спасало.

Тревога его придала мне уверенности — прикованный к стулу в своем неизменно погруженном во тьму углу длинного обеденного стола, лишенный возможности участия в общем действе, он казался теперь жалким и беспомощным. С тех пор как появился на пороге этого дома, я ни разу не видел его лица, но что-то мне подсказывало — сейчас оно искажено ужасом.

Кроме него и Элен, в столовой никого не было. Но я знал, что за нами, возможно, наблюдают незримые стражи — преданные куклы доктора, и обвел темноту комнаты взглядом в поисках оружия. Если не удастся пустить в дело яд, то один точный удар решит мой ставший бесконечным вопрос. Сегодня или никогда. Я вдруг ощутил прилив небывалого умиротворения. О, неужели наконец-то моя душа будет свободна…

— Это яд, мадам, — любезно объяснил я. Я старался быть любезным. Я не убийца, я не негодяй. Они должны были это знать. Я лишь явился исполнить свой долг.

— Что-что? — с недоверием хохотнула Элен.

— Это яд, мадам. Я должен был сразу сказать вам о цели своего визита. Я прибыл в Нью-Йорк убить вас.

— Герши! — вновь выкрикнул Иноземцев из темноты. — Что ты, черт возьми, мелешь?

— Это истинная правда, доктор.

— Это месть? Месть спустя семнадцать лет? Ты все еще держишь обиду? — продолжал дрожать от трусливого беспокойства этот металлический голос. Еще одна фраза, сказанная с надрывом, и он в очередной раз изойдет кашлем и лишится своих искусственных голосовых связок. Мне не было его жаль.

— Нет, доктор, это вовсе не обида и не месть. Но мне придется убить вашу супругу, потому как она не та, за кого себя выдает.

Элен прыснула.

— Вы вдруг вспомнили Тею-Ра? — расхохоталась она.

— Почти. Но боюсь, вы даже не Тея-Ра. Вы — Черная! Черная богиня Кали! Черная Шридеви.

Когда я поведал чете Иноземцевых о Кали, те разом издали облегченное восклицание. Оказалось, разговаривая сам с собой, я не раз называл имя черной богини вслух, но, о удача, никто не связывал божество с именем мадам Бюлов. И Иноземцев вдруг как-то даже успокоился. Откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Вот видите, Герши, а говорили, ничего с собою не привезли из Тибета.

Меня ввергло в недоумение холодное спокойствие доктора, будто буря миновала, будто они больше не видели во мне никакой опасности. На короткое мгновение я опешил, а следом вознегодовал, как всякий маньяк, тщательно готовящий преступление, но который вместо предполагаемого триумфа просто сел в лужу.

— Я открыл ваше инкогнито, Элен Бюлов! Вам придется вернуться в небытие. Сегодня последний вечер Кали-юги, — вскричал я почти обиженно.

— Послушайте, Герши. Вы не в себе, — кротко начал доктор. Я видел, как в темноте соединились кончики его упакованных в перчатки пальцев; он вновь почувствовал свое превосходство. — Вы больны. Возможно, даже серьезно. Одержимость — одно из состояний деменции. И я могу предложить вам лечение. Я могу помочь вам выпутаться из сотворенных вами лабиринтов…

— Нет, это вы одержимы, — оборвал я довольно резко. — Иначе бы не обматывали себя бинтами, не носили маску, не прятались по темным углам, как крыс, не прятали того, что рано или поздно будет открыто. Предел существования любой тайны — вопрос времени. Так может ли врач, не обладающий ясностью рассудка, излечить того, кто потратил на поиск истины и исцеления семнадцать лет в самом сердце Тибета!

Стрела достигла цели — Иноземцев проглотил язык. И, успокоенный, я одернул полы пиджака и вернулся взглядом к глазам мадам Бюлов. Моя рука, вновь протянувшая пилюлю с ядом, дрогнула.

За столом напротив восседало черное, покрытое шерстью четырехрукое существо, в одной руке оно держало трезубец, в другой — чью-то отрубленную голову, в третьей — секиру, четвертой тянулось к моему горлу, на шее позвякивала гирлянда из черепов. На короткое мгновение мадам Бюлов сбросила свое человеческое обличье и наконец предстала во всей своей красе. Глаза горели и смеялись, на губах играла самодовольная улыбка победителя — уже знакомая мне и триллионы раз виденная.

Разумеется, предложить самой Кали просто выпить яд, было бессмысленно.

— Хорошо, Герши, — сказала она. — Давайте играть?

И я вновь увидел Элен Бюлов прежней. Видение исчезло.

— Ульяна, нет, никаких игр с пациентами, — возразил Иноземцев. — Послушайте, Герши, в самом деле. Мы живем в двадцатом веке, а не во времена Рамаяны и Махабхараты. Уже давно перестали решать споры ядом.

— Доктор, вы слепы! Элен — не человек. Она сгусток энергии, которой собралось слишком много, достаточно, чтобы приобрести человеческое обличье. Энергии разрушения, разложения. Она есть эрозия! И если тело ее столь же бренно, то дух — всемогущ. Оглянитесь на свою жизнь и поймите наконец: вы, точно загипнотизированный, следуете за ней прислужником, подручным, исполнителем ее губительных идей. Она сеет зло вашими руками. Вы вечный раб темных сил.

— Ванечка, ты рискуешь поверить господину бывшему адвокату. — Элен прыснула. — Он толкует весьма убедительно.

Иноземцев молчал. Но спустя минуту он изрек, совсем тихо, почти с мольбой:

— Герши, давайте потолкуем об этом наедине?

Я опустил руку с ядом, отодвинув стул, сделал шаг назад. Сегодня или никогда. И обвел глазами столовую, ища что потяжелее. Я стал всерьез опасаться, что если Кали примет свой черный облик еще раз, то в нем и останется. И тогда мне ее не одолеть — разрушит полмира.

— А я предлагаю потолковать об этом сейчас, — прервала Элен мои лихорадочные соображения. — Хотите пари, Герши?

— Пари с черной богиней Кали? — фыркнул я. Я, конечно же, вложил в эту фразу все свои негодование, ярость, презрение и вызов. Но вышло довольно жалко. Будто Герши был обезьянкой, у которой пытались выманить похищенные спички.

— Пари с черной богиней Кали, — ответила она с наигранным утверждением. Так обычно разговаривают школьные учительницы.

— Ульяна, это кощунство — обманывать больных, — сказал доктор по-русски.

Я бросил на него ненавидящий взгляд.

— Я вовсе не болен, — ответил я тоже по-русски.

— Ванечка, ты не прав, ты, как всегда, свысока взираешь на тех, кто мыслит не вполне обычно. А вдруг и вправду я и есть эта самая богиня?! Как вы, Емельян Михайлович, ее называли? Ах да! Кали, да, помню. Ее еще с черной кожей изображают и с четырьмя руками. Я, Ванечка, всегда в себе ощущала силы, во много раз превосходящие человеческие. Много думала об этом. Были времена, когда на меня что-то находило… необычайное чувство, будто готова взмыть к небесам. Вы знаете, как я страдаю! Страдаю от того, что до сей минуты не с кем было поговорить о моем божественном происхождении. Вот так всегда! Никто и не ценит моего удивительного дара. Да-да, совершенно никто…

— Ульяна, не нужно, — прошипел доктор.

— Позволь самой решать, — шикнула она в ответ. — Итак, месье, — она вновь заулыбалась мне, — сядьте, пожалуйста. Будет весьма приятно побеседовать о том, что давно не дает мне покоя. Тем более с вами, человеком, который собаку съел в вопросах божественного! Шутка ли — семнадцать лет в Гималаях.

Я сел, продолжая гипнотизировать Элен взглядом охотника, готового в любую секунду сорваться с места и нанести удар. Я даже выработал план нападения. Перевернуть стол и напасть сверху. Но я хотел все же, чтобы она приняла яд. Яд был гуманным решением.

— Не всегда боги отправляют братьев и сестер своих с небес на землю помнящими о своей силе. Приходится восстанавливать свою память с нуля. Верно? — продолжала она, с трудом сдерживая улыбку. Она хотела казаться серьезной.

— Верно, — нехотя отозвался я.

Доктор недовольно хмыкнул.

— По крупице приходится собирать свое умение и силу. Так?

— Так, — согласился я.

— Должна признать, я все еще очень неловка в магии, чтобы сопротивляться вам. Сказать проще, я так же беззащитна перед вами, как жертва перед убийцей.

Я проглотил намек. Элен Бюлов пыталась надавить на мои жалость, честность, благоразумие.

— Ваших сил достанет, чтобы творить беззакония, — буркнул я; невольно вновь обида скользнула в моем тоне. — Их доставало и два десятка лет назад. Страшно подумать, на что вы способны сегодня.

— Бросьте, Эмиль. Да, раньше было дело, я любила поразвлечься, но ныне мною движет лишь одно желание — покой. Я стала совсем старушкой, Герши. Сфера моих интересов — теплый плед и увлекательная книга на ночь.

— Все, что я вижу вокруг, — хорошее основание не верить вам. Вы создаете свою империю, а доктор, точно бурый волк из Лукоморья, служит вам верою и правдою, ни на секунду не задумываясь, какую роль играет. Вы превратили честного, благородного, с возвышенной душой человека в паука.

— О, да, в этом вы правы. В паука, — непринужденно рассмеялась мадам Бюлов. И развернувшись вполоборота крикнула: — Несите ужин!

Мне показалось, что под невинной фразой «несите ужин» пряталась команда «убить его». И тотчас вскочил, опрокинув стул. Вскочил и доктор, но остался в своем темном углу. А угла своего — я был в этом уверен — он ни за что не покинет.

— Джентльмены, — весело воскликнула Элен. — Да успокойтесь вы! Сядьте! Будет! Сейчас мы уладим это странное недоразумение, пожмем друг другу руки и примемся за прекрасное овощное рагу, приготовленное по старинному индейскому рецепту.

Я послушно поднял стул и вновь уселся. Доктор тоже сел.

— Итак, что мы имеем, — продолжила Элен, ей удавалось сохранять легкость и задор. — Меня только что причислили к лику богов. Это — во‐первых. Герши, я бесконечно польщена, правда! И не отказываюсь от этого почетного статуса. Но вот беда, мне придется внести плату за свое членство в клубе саморожденных. И плата — моя жизнь. Это — во‐вторых. Скажите, Эмиль, правильно ли я вас поняла?

— Правильно. Вы умрете сегодня.

— Имею ли я право на последнее желание?

Я стал размышлять. В игры с богами играть бесполезно; такая игра не сулит побед, какую лучинку ни вытяни, всякая будет короткой. Но я не имел права отказывать в последнем желании. И раз уж я рожден победить черную богиню, то какие бы преграды она ни учиняла, я одержу верх.

— Имеете.

— Тогда я хочу пари.

И снова обернулась к двери, щелкнув пальцами.

— Будьте любезны сегодняшний выпуск «Нью-Йорк Таймс».

— Я возражаю! — раздался отчаянный вопль Иноземцева из темноты. — Этому не бывать!

— Придется поступиться на этот раз, — с мягкой настойчивостью отозвалась Элен. — Не все же по-твоему быть должно, дорогой мой супруг.

Вошла горничная, неся на подносе газету.

— Подайте ее нашему дорогому гостю, — велела хозяйка.

Горничная склонилась ко мне, опустив поднос под руки. Я неохотно взял газету.

— Глядите на первую полосу.

Я приблизился к пламени свечи и прочел заголовок об учреждении межконтинентальных гонок. Я не мог понять, при чем здесь это. И поднял на Элен недоуменный взгляд.

— Я предлагаю вам подать заявку. Придете первым — и я выпью вашу пилюлю.

Воцарилось молчание. Я продолжал глядеть на нее, будто не расслышав предложения. Иноземцев, верно, решил отдать бразды правления своей ловкой в подобных делах супруге и тоже молчал. Либо недоумение лишило его дара речи.

— А если я откажусь? — наивно спросил я.

— Тогда пилюля останется при вас, а богиня Кали — в теле Элен Бюлов.

Вот так ловко в очередной раз она обвела меня вокруг пальца. Разделала под орех.

— Что ж, — сказал я вслух. — Принимаю пари, мадам.

А был ли у меня иной выбор?

— Герши, — отозвался доктор. — Одумайтесь! На чем вы собираетесь ехать? Что за чушь несете! Останьтесь здесь, мы сможем вместе разобраться с вашей болезнью.

— Брось, Ванечка! Самое лучше лекарство — отправиться в кругосветное путешествие. Эмиль будет здоров уже на третий день пути. Может, и вам стоит, дорогой доктор, присоединиться к пари? Приз тот же! Ведь если Эмиль придет первым, мне ничего не останется, кроме как умереть. Вы не хотите посостязаться за честь и жизнь прекрасной дамы?

— Господь всемогущий, я надеялся на ваше благоразумие! А вы опять все превращаете в фарс, — начинал тревожиться Иноземцев, оттого его речь стала сбивчивой и несвязной, голос задрожал звоном ломающегося металла. — Что вы… что вы вновь задумали? Отчего вам понадобилось это ралли вдруг? Я подозревал! Подозревал! Вы пытаетесь… Это несправедливо! Нечестно…

— Несправедливо не получать того, чего больше всего хочется, — вкрадчиво заметила Элен. — Разве не было бы здорово повторить подвиг мистера Филеаса Фогга, а?

— Все ясно! Это заговор! Заговор против меня…

И вновь его речь оборвалась кашлем. У доктора был невысокий предел его искусственных голосовых связок. Он схватился за салфетку и долго не мог остановить приступ. Наконец он замолк, его плечи еще какое-то время подрагивали, ибо малейшее першение в горле доставляло мучительные страдания. Но вскоре Иноземцев и вовсе замер. Одной рукой опирался о стол, другой прижимал салфетку ко рту. Голова беспомощно свисала на грудь, как у поломанной куклы…

Воцарилась тишина. А я и понятия не имел, что доктор лишь выжидает.

Большой черной тенью он вдруг метнулся прямо на стол — вскочил одним-единственным легким и сильным движением и бросился по длинной столешнице прямо на нас с Элен, над головой держа свою трость. При приближении он смахнул на пол свечу, что есть мочи пнув по ней. Столовая погрузилась в кромешную тьму.

Сквозь густоту ночи я увидел — нет, скорее почувствовал, — как Иван Несторович замахнулся для удара, но я успел увернуться, перехватить трость из его рук, вывернуть ее. С большой неохотой он разжал пальцы и, потеряв преимущество, отшатнулся. Победа далась мне не без натуги — Иноземцев вдруг проявил невиданную прежде силу и прыть.

Но когда угрожающее оружие оказалось в моих руках, когда противник отпрянул, обезвреженный, что-то чрезвычайно тяжелое, будто каменная скрижаль, опустилось на затылок. Я присел и сделал пол-оборота, успев разглядеть другую черную тень позади себя, и эта тень безжалостно меня поглотила.

— Эмиль! — кричал мне вслед Синий. — Беспредельны Владения Саморожденных Чхая, это Поток Жизни.

— Все есть Поток Жизни, Эмиль. Возроди его! — подхватил Зеленый.

— Внешняя оболочка стала Внутренней. Старое Крыло стало Тенью.

— Солнце согрело его, Луна охладила, придало ему форму.

— Ни огонь, ни вода не смогли разрушить его.

— Ибо Он есть Дух, он везде.

— Здесь или где-либо еще.

— Где-либо еще или здесь, — согласился Зеленый. — Он ничто и все в одно и то же время.

Синий и Зеленый всегда изъяснялись пространно, аллегорически, библейским манером. Но стоит мне хоть что сделать не так, душу изведут. Но черная богиня Кали одержала победу. А я, растоптанный ее могуществом, понесся в самое сердце нараки — ада, уготовленного тем, кто вздумал уподобиться богам.

Глава II

Доб-доб Емеля

Меня зовут Эмиль Герши, а вернее, Емельян Михайлович Гершин — я последний из рода русских эмигрантов, полвека назад накрепко обосновавшегося в Париже. Возможно, моя история убережет тех, кто находится в вечном поиске истины, убедит в тщете ее и сохранит жизнь. «Нет правды на земле. Но правды нет и — выше», — сказал поэт, и слова сии оказались главной сентенцией, определяющей все сущее на земле.

Семнадцать лет назад очарованный прекрасной прорицательницей с небес, посулившей мне несметные сокровища Вселенной, я потерял голову. У нее было много имен и лиц. Зои Габриелли, Элен Бюлов, аватара богини Солнца — Тея-Ра. Гоняясь за ней по всей Европе, я успел лишиться всего: службы в конторе «Гру и Маньян», состояния — произошел крах Панамской компании и отца — он исполнил свое обещание: акции прогорели, и он застрелился. А я, вместо того чтобы отчаяться, счел себя начинающим прозревать. Прозревать, благодаря встрече с таинственной колдуньей с небес.

— Мир, — говорила она, — не такой на самом деле, каким мы привыкли воспринимать его посредством органов чувств, ограниченных бренным телом. Он стократ, нет, в бесконечное количество раз шире, более того — он бескраен. Что мы можем увидеть через две узенькие щелочки, именуемые глазами? Истинное зрение обозревает все Мироздание. Разрушь бренную оболочку, и ты станешь повелевать всем! И ты поймешь, что Вселенная живая. Живая. И такая же часть тебя, как ты часть ее. Вы, мы, она — одно необозримое, необъятное, вечное, вневременное единство.

Оказалось, все это время я был слеп, пребывал в состоянии глубокого, духовного сна. Мир был черно-белым фотографическим снимком, а меж тем за оттенками серой палитры скрывались яркость и жизнь красок. Заурядная, уставная форма человеческой жизни стала казаться мне жалким существованием больного, которого медленно травили инъекциями с ядом. Инъекциями со страхом, инъекциями печали, инъекциями сожалений, возбуждающими страсти, порождающими сомнения, внушающими мысли о самолюбии. Я запретил себе испытывать горечь, вырвал с корнем все желания, объявил страхам ультиматум. Сбросил привязанность к жизни, как змея сбрасывает с себя изношенную кожу. Я объявил себя монахом, без оглядки покидающим оба берега. Я больше не боялся ни неба, ни дождя, я встал на путь пустынника, который бредет одиноко подобно носорогу.

Бесплотный дух не стремится ни вперед, ни остается позади, он свободен от мечтаний, он ясно осознает призрачность всего в этом мире.

В Париже я тотчас нашел общество теософов, которые благословили меня на путь в Гималаи, дали несколько переведенных Вигго Фаусбёллем глав Суттанипаты — древнего буддийского текста и адрес одного из влиятельных мэтров общества Вечного знания в придачу. Господин Р. в Индии жил давно и мог бы меня приютить, прежде чем я решусь постучаться в храм таши-ламы, у которого обучалась Зои. Ныне у меня одна цель: вспомнить свои прошлые воплощения, увидеть мир цветным!

Не раздумывая ни секунды, я отдал последние деньги за билет на пакетбот до Бомбея. Следом с группой паломников прошел долгий и утомительный путь в горы Страны Вечных Снегов. Я был столь во власти желания поскорее добраться до Истока, что не стал останавливаться у теософов. И, невзирая на тяжелые приступы горной болезни и истерзанные камнями дорог стопы, направил их прямо к святому месту.

Много дней минуло, прежде чем я увидел девственной белизны стены монастыря, словно выросшего из высокой, покрытой зеленью горной вершины. Монастырь, почти дворец, похожий на гигантскую китайскую пагоду с ярко-алой кровлей, стоял неподалеку от Лхасы и звался Ташилунг, а обитал там Великий адепт, Учитель — Лама, носивший почетное звание Ринпоче.

А европейцы звали просто — таши-лама, бесцеремонно путая название монастыря и титул настоятеля. Как оказалось, Зои тоже.

Узнав о чудовищной ошибке, я огорчился — адепт и медиум Зои не могла допустить такой оплошности, не могла позорно не знать, как величали Учителя, с которым провела много лет под одной кровлей. Но когда мой разум, жаждущий духовных свершений, упирался в несовершенство мироздания, он предпочитал не обращать на сии несовершенства внимания, милостиво объясняя все непонятое слепотой, неведением и тупоумием бренной оболочки.

Однако меня не пустили к Учителю. Позволили туристам, среди коих был я, много русских и англичан, индусских и китайских паломников, осмотреть двор монастыря изнутри, накормили обедом и выпроводили к закатному часу.

О, каким был монастырь изнутри красочным! Цветные флаги, цветные фрески, цветные божества — синие, зеленые, желтые, красные! Вот почему меня так манило многоцветье! Переступив порог обители, я уже никогда бы не смог вернуться к черно-белой жизни простого смертного!

Туристы ушли, а я остался ждать. Я не тронулся с места. Я собирался во что бы то ни стало попасть внутрь снова, в царство жизни, и облачиться в буро-шафрановые одежды монаха, служить Вечности.

И провел самую страшную ночь за всю свою жизнь. Горы Тибета таили в себе много опасностей для неподготовленного путешественника. Я претерпел все муки ада, дрожал от страха, от холода и обиды, вздрагивал от любого шелеста кустов, меня искусали какие-то насекомые. Наступило долгожданное утро, и я снова постучал в ворота. Вежливый доб-доб сказал на ломаном английском, что с нами уже распрощались, и захлопнул калитку. Монахи и Ринпоче довольно сносно изъяснялись по-английски ввиду близости британской экспансии.

Я уселся под воротами. Меня ничто не ждало в моей прежней жизни. Единственным смыслом оставалось — попасть внутрь. Чего бы это ни стоило. Ценой смерти от укусов гималайских насекомых, всюду шуршащих в кустах, ценой еще одной ночи наедине со змеями и дикими хищниками, водившимися в здешних лесах.

Одной ночи — последней ночи. Я лелеял надежду, что вот взойдет солнце, Вселенная смилуется, а доб-доб приведет меня к Ринпоче.

Кто знал, что придется провести не одну ночь, о наивное дитя, и не один день, и даже не неделю. Я дважды обошел постройки монастыря, обдумывая как бы попасть внутрь. Я не хотел врываться силой, проявлять бесцеремонность. Гнев Ринпоче страшил меня больше, чем ужас перед очередным ночлегом в отколотом выступе стены, палка доб-доба пугала больше змеиного шипения.

Я боялся этих крепких парней с бритыми затылками и коническими шапочками больше бродячих шакалов или белоснежных ирбисов — довелось раз стать свидетелем схватки караульного со стаей диких собак.

Облаченные в объемные балахоны с аккуратными складками, доб-добы обходили владения монастыря и часто ворчали, завидев мою согбенную под холодным ветром фигуру. Я вел себя как можно тише и вежливей. При их появлении мысль о том, что я — европеец, стану избранным, стану первым, кто останется жить в стенах Ташилунга, исчезала куда-то в глубины подсознания. Я не надеялся, что, сжалившись, они поведают о моем присутствии настоятелю. Я молил бога избавить меня от участи той стайки диких собак, изничтоженных за четверть минуты одной лишь палкой…

Монастырь был своего рода маленьким государством, которое, конечно же, нуждалось в охране.

Они проходили мимо, исчезали за поворотом стены. И я обретал былую стойкость — не уйду, пусть даже придется оставаться до самой смерти по ту сторону величественных ступенчатых стен. Ничего, успокаивал сам себя я, не свершится в этой жизни, свершится в следующей.

Супротив холодным ветрам, влажному, горному климату, супротив снегам, морозам, я провел у ворот храма всю весну, лето, осень. С наступлением зимы великий Ринпоче велел привести настойчивого иностранца и спросил, что тому надобно.

С детства, слава богу, я немного говорю по-английски, и тотчас поспешил ответить словами из того текста, что жаловали теософы. Бумага, на коей он был выведен, уже так истрепалась, что едва можно было что-либо прочесть. Она согревала меня холодными ночами — часть рукописи пришлось пустить на запал для костров. Но я помнил каждое слово, каждый звук.

— Я хочу пройти через все строгости учений, обрести самоподчинение и вступить на путь, ведущий к совершенству, — сказал я, молитвенно протягивая руки к Ринпоче. — Я стремлюсь к верному знанию, чтобы не быть кем бы то ни было водимым. Я брел сюда одиноко, подобно носорогу.

Ринпоче был удивлен моими словами, ведь я цитировал одну из сутр канонического трактата всех буддистов. Не каждый монах знал этот древний текст.

Заметив, что Ринпоче не гонит меня, я не сдержался и на радостях поведал обитателям монастыря о явившемся ко мне божеству по имени Тея-Ра. Поведал, как та открыла мне глаза, показала истинную картину божественной сущности душ, открыла тайну величайшего будущего человечества, и о важности того, что знания эти должны получить распространение. О мадам Блаватской рассказал, о теософском обществе в Европе, о том, что стремлюсь узнать, чьим аватарой я явился на землю, и что познать хочу видимые и невидимые миры, описанные в Пуранах. Ринпоче внимательно выслушал меня, а потом отвел в храм, к золотой статуе, изображающей тонкую женскую фигуру, восседавшую в позе лотоса, одна ее рука раскрытой ладонью лежала на колене, другая была приподнята, в гибких пальцах — цветок лотоса.

— Я не знаю никакой Блаватской, никакой Зои. Но вот Тара, — сказал он. — Белая Тара — Всепронизывающая высшая мудрость.

У меня сердце стало — лик божества был поразительно схож с лицом Зои Габриелли. Тот же изгиб бровей, та же диадема, и пряди лежали на лбу двумя полумесяцами. И даже руки она держала так, как часто складывала мадемуазель Зои. Это было столь поразительно, что я грохнулся без чувств.

И меня оставили в обители. Я полагал, что вскоре выдадут желанные буро-шафрановые одежды монаха, обучать станут древним текстам и языкам, пениям мантр и умению крутить барабаны, которые за лье издавали тонкий чарующий звук. Через неделю-другую откроется третье видение и великие адепты заговорят со мной! Я был на вершине счастья! Невероятная, почти невозможная редкость — ни один европеец на протяжении веков не оставался за стенами Ташилунга дольше чем на несколько часов…

Я столь долго шел к своей цели, что вполне заслуживаю вознаграждения, и вот она — моя цель — выросла на горизонте, словно вершина Кайласа. Село солнце, встало солнце, и я встретил рассвет послушником!

После слух о моем довольно странном поступке докатился и до дядюшки, и, как ни удивительно, дядя Николя тем фактом был неизмеримо горд. В своем последнем письме ко мне он писал, что не устает повторять: «Мой племянник — мистик и величайший из теософов! Одному ему оставлю свое состояние». Тому поспособствовала отчаянная мода на всяческие оккультные науки, мистицизм, спиритуализм и прочие восточные сказки. И я не был одинок в своем заблуждении, но оказался одним из самых упрямых и неотступных глупцов.

Монахи отнеслись с большим уважением к моим речам. Но буро-шафрановые одежды выдать не спешили.

Утром они оглядели меня с головы до ног и спросили, что я умею делать.

Я поспешил заверить, что являюсь адвокатом и хорошо знаю французскую конституцию. Но тибетским монахам не нужны были ни французская конституция, ни декларации прав человека, ни какие другие законодательства. Со мной не имелось ничего ценного, что я мог дать взамен на келью и обучение. А устав монастыря требовал за обучение платы. Бесплатно третье зрение никто открывать, как оказалось, не собирался.

Я, конечно же, тотчас заявил, что готов заплатить жизнью.

Монахи еще раз оглядели меня, принесли бамбуковую палку — толстую, с кулак, крепкую — и велели сломать. Я был до того решительно настроен, до того хотел остаться в Ташилунге, что сотворил невозможное для себя — сломал ее. Будучи хоть и полнотелым, но от рождения наделенным здоровьем довольно слабым, тем не менее бамбук переломал. И не только бамбук, оба своих мизинца в придачу. И боли не почувствовал ни сразу, ни потом — до того мое сознание было во власти экстаза.

Возможно, мне сослужила службу моя тучность — роста я был внушительного, и невысокие тибетцы узрели во мне сокрытую физическую мощь. Существовало два варианта остаться в стенах высокогорной тибетской общины. Либо слугой — гейогом, который бы платил за уроки черной работой, либо — доб-добом. Тибетцы сочли меня вполне годным для второго.

Сидя с замиранием сердца в выступе скалы или стены, где прятался от холода и непогоды, я никогда себе и представить не мог, даже в самых смелых фантазиях, что вступлю в ряды тех, от звука шагов которых немел от страха.

С большим трудом я привыкал к нелегкой жизни тибетского монаха, к ранним подъемам, к физическому труду и изнурительным упражнениям и — самое необъяснимое — бесконечным дракам.

Зои не упоминала о склонности тибетцев к подобному времяпрепровождению. И слова не сказала и о чрезвычайно жестоком их нраве. Пела сладкие песни о ясноликих миротворцах, проводящих в созерцании дни и ночи напролет. И я совершенно естественно полагал, что владение телом будет осуществляться лишь силой разума, бесконечные созерцательные практики составят мое существование. Но никаких ясноликих миротворцев я не встретил. Вместо молитв и священных песнопений, должных открыть мое ясновидение и яснослышание, я столкнулся с необходимостью овладеть физической, бренной оболочкой простым земным способом — трудом и насилием.

Я знал, что преображение будет болезненным, но не ведал, до каких степеней. Доб-добы, казалось, были рождены из стали и не знают иного оружия, кроме собственных рук и ног, иногда бамбуковых палок. Ратному делу они обучались без теории, сразу переходя к практике. Меня бесцеремонно, не испросив разрешения, впихивали на середину залы для упражнений, похожей скорее на арену Колизея, — остальные монахи рассаживались кругом, дабы внимательно наблюдать за очередным поединком, и противник обрушивал на меня целый фейерверк ударов. Никто не показал мне прежде, как от них отмахиваться, никто не объяснил правил. Но отлеживаясь в углу и оттирая с лица кровь переломанными пальцами, я был вынужден во все глаза глядеть, как делают это другие.

Но какое все же диво — тибетские доб-добы! Как это им удавалась двигаться мягко и слаженно, изгибаться, будто их тела не имели скелета, кулаки опускать разительно, словно тяжелую палицу? Они походили на животных, на больших гибких пантер, на юрких гадюк, на ловких обезьян. Я невольно засматривался, замирал с восхищенной миной. Болью пульсировали переломанные кости, растянутые связки, порванные мышцы, но я смотрел не отрываясь, изучал все их движения и жесты — то как они сжимали палку, как присаживались, как ставили стопы и подгибали колени.

Я не знаю, откуда явилось ко мне это знание, но раз в каждом существе Дух заключает в себе целую вселенную, то, стало быть, каждое существо может быть кем угодно, если расширит свое сознание за пределы тела, в котором заключен. Я представлял себя огромной хищной кошкой, и я знал, что мои прыжки и движения в точности повторяют движения тигра или ирбиса. Я — неуклюжий, долговязый, ибо был на голову выше самого высокого тибетца, видел себя ирбисом, и братья мои, тибетцы, видели меня ирбисом.

Но прежде чем я потерял в весе, стал тощим, как антилопа, преодолел свою природную неповоротливость, научился сносно владеть руками и ногами, использовать их, чтобы не пропустить хотя бы один из десятка ударов, я переломал, наверное, весь набор своих костей, а пару раз едва не был разделан как ягненок. Дважды меня принимали за мертвого и уже тащили к алтарю, когда я открывал глаза и принимался молить о пощаде.

Дело в том, что погибшего во время состязаний необходимо было разрезать на мельчайшие кусочки, того требовал какой-то тайный тантрический ритуал — сути его я так и не постиг. Возможно, необходимость подобных зверств состояла в том, чтобы показать братьям, как немилосерден круг сансары или же до чего ничтожна бренная оболочка. Что делалось с этими мельчайшими кусочками, я не знал, ибо когда состязание заканчивалось гибелью товарища по несчастью и его измельчали на кровавые атомы, я позорно забивался в угол и зажимал руками глаза и уши, а порой просто терял сознание.

Обычаи у тибетцев были совершенно непостижимыми и крайне для меня неожиданными. Пока не привык и не принял со смирением устав общины, я недоумевал, долго недоумевал — отчего? отчего тибетские монахи такие кровожадные, ожесточенные и противоречивые? Где же их возвышенность, умиротворение, о которых твердится в писаниях? Бездушно стравливают друг друга на арене, убитого разделывают, а убившего швыряют в наказание в яму на долгие несколько дней без воды и пищи. Воспевают силу, но выказавшего ее обрекают на кару пострашнее смерти, заявляя, что убивать — страшнейший грех и позор для монаха. Как не убить, коли тогда убьют тебя! А чего стоят их оккультные ритуалы, во время которых заставляют биться жертву в таких несусветных страданиях, что смерть Иисуса на кресте кажется милосерднейшим жестом римлян.

Все существо мое восставало против отчаянного человеконенавистничества тибетцев, но упорно продолжало верить, что с ними я на пути к просветлению. Ведь Зои прожила здесь много лет! Просто пока я совершенно не разбираюсь в мироустройстве и законах космической мыслеосновы. Минует время, и понимание придет. Возможно, именно через полное бездушие обретают душу, черствость и кровожадность помогают сделать сердце мягким, жестокость разжигает в сердце огонь истинного милосердия.

Отрицанием, уничтожением Духа они шли дорогой просветления.

Уничтожить Дух, чтобы тот возродился вновь. И я уничтожу! Себя!

Особенно сильной моя вера становилась, когда я лежал в емкости с тягучей глиной, которая заменяла тибетцам гипсовые повязки и за лье отдавала испражнениями. Благо переломы быстро срастались. То ли воздух особенный, то ли святость места влияла на столь скорую регенерацию, то ли врачевать монахи умели и взаправду мастерски. И уж столько шишек набил себе, что дошло дело до кошмарных галлюцинаций.

Лежу себе в квадратной плоскокровной зале, все тело до подбородка запечатано в лечебной вязкой жиже, а перед взором вдруг восстает сама Тара в образе Элен Бюлов. Да не простая. А отчего-то черная лицом и злобно хохочущая. Я не заметил, как, лежа, рассматривал фрески. Среди Синих, Зеленых, Красных богов, с которыми я уже успел свести тесное знакомство по текстам и изображениям-танкам, я увидел вдруг Черную Богиню. Она столь прочно врезалась в мое сознание, что стала оживать, смешалась с моим собственным воображением и породила чудище.

По уставу доб-добам не было положено являться на уроки священных писаний. Но для меня Ринпоче сделал исключение. Возможно, моя убежденность, что я встречался с самой богиней Солнца, повлияла на его решение, но спустя какое-то время я вошел в класс книжников — так называли тех монахов, которые постигали академические науки.

Так в свободное от караула время я стал учить тибетский язык, называемый пхёкэ — что-то между китайским путунхуа и хинди, звучавший как напевное бормотание, и пали — единственный язык, у которого такое разнообразие разных алфавитов, что освоить все нельзя без риска заработать мозговую горячку. Но я заучивал целые тексты наизусть. И это были минуты несказанного облегчения; как мог, я продлевал их. Мое прилежание полностью зависело от стремления сократить часы пребывания в зале для боевых упражнений. Пхёке был хоть и труден, особенно его письменность, но для адвоката, обладающего натренированной памятью, уж попроще, чем ратное дело.

Запоминал я хорошо, понимал плохо. И чем больше мучил пхёкэ и пали, тем больше меня мучали видения — перекошенное гримасой ярости черное лицо. Даже звон в ушах появился, который вскоре превратился в смех. Порой мне казалось, что я слышу его, даже когда вслух произношу какие-либо слова, смех звучал вместо произносимых мною колких согласных и гласных, как-то очень тесно вплетаясь в окружающие звуки.

Я долго терпел эту странную слуховую галлюцинацию, полагал, что тому виной барабаны, звучавшие с утра до ночи, но барабаны звучали лишь по отведенным дням и часам. Потом не выдержал и спросил Ринпоче, почему стал видеть Тару чаще прежнего и почему она является с черным лицом. Ринпоче отшатнулся от меня. Он ведь не знал о старой фреске, зато знал о черной богине, изображенной на ней.

— Шридеви! — проронил великий мудрец. — Лхамо… Мы прячем ее изображение не зря. Только лишь в келье, где монахи поправляют свое здоровье, есть ее лик. Она является покровительницей Смерти.

И поведал сказание о том, кто такая эта Шридеви. Тара слыла богиней белой, а Шридеви — черной. В индуистских текстах, облюбованных теософами, Шридеви — это Кали. Обе — одна и та же ипостась верховного божества, считалась она покровительницей всего самого прекрасного и расчудесного во Вселенной, олицетворением жизни. Но как испокон веков повелось, все чудесное и прекрасное люди начинают использовать во вред. Тогда богиня сия чернеет лицом и превращается в самого настоящего демона. В разных человеческих воплощениях, годами, веками, сотня за сотней лет, а следом и тысяча за тысячей, она принимает облик зла и разрушения, учиняет бедствия, сталкивает людей в распрях и войнах, насылает голод, нужду, болезни. Но вовсе не для того, чтобы низвергнуть землю в пучину ада, не ради уничтожения жизни, напротив — целью ее служит святое намерение воскресить в сердцах людей светлые истоки, объединить их в борьбе против невежества. Время, когда богиня Тара принимает черноликий облик Кали, несущий смерть и горе, называется эпохой Кали-юги — эпохой черной богини.

Тут-то мне и открылось, зачем Зои пряталась под маской мадемуазель Бюлов, а Тея-Ра — под маской Зои. С тех пор ожившая фреска обрела сакральный смысл, ведь я так этого ждал — когда со мной заговорят адепты. Вот оно! Свершилось! Третий глаз стал разлеплять единственное веко.

Но ни длительные медитации, ни практики безмолвия, ни посты, ни дыхательные упражнения, ни даже состязания не могли избавить меня от кошмаров, в которых никак не мог разобраться и уразуметь их смысл — какие сами явились, какие я вызвал усилием воли, безмерной жаждой что-либо увидеть и услышать. Моя внутренняя работа походила на потуги перегретого парового двигателя. Теперь везде и всюду, во всех изображениях на фресках, на лицах монахов и лам, в сплетениях ветвей ив, я видел одно смеющееся лицо Элен и слышал торжествующий ее смех.

Хоровод разноцветных божеств с синей, зеленой, желтой и красной кожей, разноцветье келий и зал — все меркло. Все стало одноцветным — черным.

Я начинал по-настоящему терять рассудок, или, точнее выразиться, я — здравомыслящий человек — всеми правдами и неправдами заставлял себя сходить с ума, втемяшив в голову невесть что!

Но ведь невесть что — было сутью мироздания, тайнами беспредельности, энигмой жизни, которую я во что бы то ни стало должен разгадать посредством непостижимых для простого смертного способностей, сверхвозможностей, сверхчувств.

Ни того, ни другого у меня пока не было, а меж тем прошло достаточно времени — лет шесть или даже восемь. Чего я достиг, если вместо того, чтобы развить в себе сверхвозможности, довел себя до навязчивых галлюцинаций? Какой я, к черту, адепт.

Тибетские ухищрения не приносили никакого толку, я начинал не на шутку тревожиться, что в голове моей случилась страшная каша, которую без помощи врачей не разгрести.

И невольно опускались руки. Я не знал, чему и во что верить. Я подумывал покинуть святое место, которое не дало мне ровным счетом ничего, кроме головной боли, и вернуться к цивилизации.

Некий кисель в моей голове из прочитанных индуистских и тибетских книг, речей теософов, изречений монахов и проповедей Ринпоче, которого никогда до конца понять не мог, грозил взорваться, как перегревшийся парогенератор. Я честно слушал своего учителя и свято верил, что все звуки, влетевшие в уши из священных уст почтенного старика, словно зерна, упадут на почву, со временем прорастут дивными ростками истины. Ты только сиди и слушай, исполняй, что велят. Крутить барабаны — пожалуйста, без остановки, сутками, носить тяжелые кадки родниковой холодной воды в гору — с удовольствием, стоять часами под снегопадом, молотить друг друга кулаками — всегда рад! Ведь только так, только со временем, только в вечном бдении можно получить чудесное просветление. Но дивные ростки никак не желали прорастать.

Я устал, ужасно устал, монастырь больше не представлял для меня никакого интереса. Будучи лишь одной из его деталей, одним из винтиков его большого механизма, я ощущал себя точно так же, как в конторе «Гру и Маньян». Там я был адвокатом, а здесь — караульным. И мой прозрачный, как воды высокогорного озера, разум стал отражать всю никчемность моего пребывания в собственном теле. Я хотел стать иным, уплыл за океан, забрался на одну из самых высоких точек земли, а получилось, что сменил шило на мыло и остался таким же серым служащим.

Просветления не наступало, я вспоминал теософов, полагая, что недослушал их в порыве сыскать короткий путь к тайнам бытия, поспешил облачиться в буро-шафрановые одежды монаха, возомнив, что именно в них и сокрыт весь смысл мироздания.

В конце концов я попросил разрешения покинуть Ташилунг ненадолго, чтобы хотя бы переосмыслить пережитое.

Ринпоче не перечил просьбам иностранного послушника. По правде сказать, он не знал, как ко мне отнестись: с почтением ли, как к белому слону — инкарнации будды, за то, что великая Тара избрала меня для бесед, с боязнью ли, что на монастырь снизойдут беды и сии беды принес с собой этот странный недофранцуз-недорусский, недодоб-доб. Поэтому тибетский настоятель только обрадовался и сам проводил меня за ворота. Я был никем и ничего не постиг.

Но надо было выбираться из созданного мной лабиринта. И я попытался быть разумным.

Монахи, всего лишь проводники, говорил я себе, их наука может быть неточной. Тем более, разве дело — так молотить друг друга, безжалостно разделывать погибших братьев, как скот? Послушай сердце, что оно шепчет тебе сквозь перебитые ребра, говорил я себе. Сознание твое, душа — чистейший передатчик истины, ты знаешь это, ты уверен в этом, это неопровержимая истина из истин, которую не смогли задавить никакие невзгоды и горестные помыслы. Открой свой разум бесконечной вселенной, узри, услышь голоса великих духов вселенной, как это делала Зои, как это делает сам Ринпоче. Тело твое уже близко к совершенному — оно не чувствует ни холода, ни боли, может сутками обходиться без сна, без пропитания и уже давно перестало быть помехой этой чудесной связи.

Далеко я не уехал, жил в Наггаре, где обосновалось русское Теософское Общество. Скупал мистическую литературу эзотерического толка, поглощал ее. Голос Безмолвия был моей Библией. Бывал на сборищах, которые устраивал некий господин Р. из России, слушал, размышлял. Изучал аллегории Пуран — древнеиндийские сказания о сотворении Вселенной и основы космологии, убаюкивающие притчи Сутта-Нипатты.

Теософское Общество было подобно храму сирен и поначалу сильно захватило мой разум. И я долго удивлялся, почему я не остался сразу у них, а бросился в пасть дракону, к бездушным тибетцам, истерзавшим меня, едва не погубившим. Но я ошибался, я был опьянен ароматным нектаром агни-йоги. Ароматным, но ядовитым.

Как некогда прекрасная медиумша Зои, теософы вещали сладкими устами, обещали невероятные открытия, широкие горизонты, сверхвозможности и сверхспособности, яснослышание и ясновидение. Надобно только настроить тело, как передающее устройство с резонанс-трансформатором.

В противовес тибетцам они излучали рафинированное благочестие, в противовес воинственным тибетцам воспевали сострадательность, в противовес жестким, крепким, безжалостным тибетцам они являли собой образчик божественного совершенства. Их дома были светлы, что не стена — алтарь, украшенный цветами лотоса, самыми светлыми и притягательными образами Тары, Ганеши, Шивы, Вишну и Кришны. Они дышали услаждающими обоняние благовониями, зажигая их в каждой из комнат, ступали неслышной легкой поступью стопами, облаченными в легкие сандалии, свои чистые, умасленные тела они несли, как дар богов, возвысив культ тела к самому поднебесью. В противовес тибетцам, которые разрушали бренную оболочку, теософы ее превозносили как частичку Великой Космической Любви.

Признаюсь, я отдыхал не только телом у господина Р., но и душой, и разумом. После пхёкэ русская и английская речь звучала божественной музыкой — ясной, как горный хрусталь.

Но эта ясность была иллюзорна. Теософы изъяснялись еще более пространно, чем Ринпоче на пхёкэ. Казалось, эти сошедшие с небес предки лимурийцев, адепты «живой этики» — так они себя величали — не были способны лукавить, юлить, но все их учение сводилось к бессмысленному набору красивых метафор.

В конце концов слащавость и рафинированность адептов живой этики стала меня утомлять. Я с тоской вспомнил о тяжелых упражнениях, которым обязан был неким физическим своим преображением, тело ныло в бездействии. Созерцательное спокойствие отдавало праздностью, вечное перемалывание из пустого в порожнее — пустословием… Ум мой уперся в тупик, а сердце снова стало требовать великой аскезы монастыря. Молчания, тишины и покоя. Мне казалось все вокруг лживым и бессмысленным, пустым сотрясанием воздуха, напускным превосходством. Господин Р. был умным, образованным молодым человеком, он носил непальскую шапочку, писал чудесные картины и призывал братьев и сестер расширять сознание и содержать ауру в Чистоте. Но все слова его были до того туманны и совершенно не подкреплялись никакими чудесами. То были лишь слова, слова, слова, красивые слова, вырванные из Голоса Безмолвия, гипнотизирующие и паразитирующие. О да! Было в призывах жить согласно закону Великой Космической Любви, вытеснять милосердием жестокость, прощением убийство, вести чистое, гармоничное существование нечто от Истока. Но длительное существование теософского общества, несущее бремя примера идеальной общины, да и множество теософов, разбросанных по миру, не приблизили мир к идеальному ни на йоту. Не являли они чудес, подобно Будде и Иисусу, не пытались одеть голых в одну тунику и накормить голодных одной рыбиной. Возможно, они не имели никаких дурных помыслов, но совершили самую известную ошибку всех искателей истины — они принялись идеализировать естественное течение жизни.

Так я понял, что теософы — лгуны, творцы очередной иллюзии, неисполнимой, невозможной и даже противной природе всего сущего. Они подобны ярким ядовитым цветам, влекущим радужным сиянием, надеждами, что остановить смерть и убийство можно лишь волей и собственным примером, что чистота и святость разольются полноводными реками по земле, едва человечество дружно возжелает нести святость на своих плечах, будто соболиную мантию.

Всяк приходящий в храм поклонников Голоса Безмолвия надевает на глаза нечто похожее на кинетоскоп Эдисона и взирает, взирает на прекрасные виды, неминуемо шагая к пропасти. Я едва успел сорвать с глаз пелену, чтобы не рухнуть в эту пропасть, вовремя вспомнив тибетцев, ставших мне едва ли не родными!

Отбрось пять преград духа, затуши в себе все дурное, независимый, нетревожимый, нежелающий, ты гряди одиноко, подобно носорогу!

Несолоно хлебавши я вернулся к белым стенам Ташилунга, надел коническую шапочку караульного и приготовился сызнова, с самого нуля, побеждать все пять преград духа, успевший отупеть и привыкнуть к лености у теософов.

Уже поверивший, что больше меня никогда не увидит и было обрадовавшийся тому, Ринпоче не мог отказать. Вдруг Тара разгневается? Пойди разбери, что божеству надобно? Мне было жаль старика, но, похоже, нашим путям на длительное время суждено было сойтись. Возможно даже, учиться друг у друга. Я не заметил, как возгордился у теософов, и уже ставил себя и Ринпоче на одну ступень. Мне казалось, блеск в его маленьких глазках выдавал недоумение, увы, не делающее ему честь, как воплощению вселенской мудрости и знаний.

Вернулся в царство жесткой дисциплины и покорного молчания. Но теперь мне сложно было быть послушным и прилежным учеником. И за стенами монастыря меня преследовал призрак лжи, обмана. В текстах — священных буддистских текстах — вдруг мне стали открываться удивительные вещи. Я стал видеть между строк то, о чем никогда не говорилось вслух. Так, в притчах о добродетелях и о презренном рассказано было о явлении божественных сущностей на землю, но кто они были — молчок. Или в рассказе о том, как с верою и терпеливостью победить страдания, внезапно Будда проявляет гнев, но никто никогда не обращал на это внимания.

Я бросился к Ринпоче с просьбой открыть мне смысл написанного.

— Вот гляди, мудрый наставник, — говорил я, — злой дух Алавака, придя к Совершенному, четыре раза просил его выйти из своего жилища, а потом требовал удалиться. Праведность и терпеливость велит Совершенному — и Совершенный неустанно твердит об этом, умножая тем самым количество своих учеников, — что нужно было входить и выходить из жилища, пока Алавака не устал бы произносить фразу: «Выйди, о странник!» и «Войди, о странник!» — и отвечать словами: «Пусть будет так, о друг!» — бесчисленное количество раз.

Ринпоче молчал, изучающе глядя на меня.

Тогда я продолжил:

— Далее Будда проявляет чувство самовлюбленности и похваляется своей силой. «Никого нет на свете, о друг, никого нет в мире Брахмы и Мары, ни среди живых существ, включая богов и людей, отшельников и брахманов, кто бы мог расколоть мое сердце или, взяв меня за пяту, перебросить на ту сторону Ганга…» — говорит он.

Я позволил себе слишком многое — позволил осуждать Совершенного.

И оказался в яме. Похожей на кувшин с узким отверстием, через которое доставляли еду. Это была обычная мера наказания, которой я придал ореол мистицизма. Мне казалось, я потребовал самой строгой кельи, чтобы сразиться с мрачной богиней Шридеви, я клялся убить ее и доказать монахам свое превосходство над ними. Меня тащили к темнице, а я несвязно орал и выбивался. Сейчас подобное вспоминается с горьким смехом.

Даю на отсечение руку, ламы молили всех богов, чтобы я помер в этой яме, разбил лоб о какой-нибудь случайный выступ валуна, ибо им осточертело мое соседство, они давно сожалели, что пригрели такого неспокойного иностранца. Ах уж эти иностранцы. Ничего-то они не смыслили ни в правильности обучения, ни в устройстве мироздания. Эти торопливые существа хотели получить желаемое прямо сейчас и не терпели отлагательств. Таков был и я.

В яме, чтобы не сойти с ума, я стал считать. Считал вслух, сначала до тысячи и засыпал, потом до десяти тысяч, потом до ста тысяч и обратно. Внутреннее зрение стало плести чудесные круги, овалы, завитушки на полотне абсолютного мрака. Многообразие красок буйным фонтаном захватило внимание. Они накатывали на меня полусферой, словно большая медуза, замирали, давали разглядеть себя и уносились прочь. На смену являлась другая полусфера с узором еще более чудесным.

С детства я видел под закрытыми веками эти узоры: перед тем, как заснуть, или когда изнуренный штудированием судебной литературы едва не валился под стол от усталости, когда серая дымка конторы накрывала своей нелепой безнадежностью. Отбросив бумаги, я замирал, принимался сверлить неподвижным взглядом пространство, разглядывал эти полусферы с движущимся рисунком внутри, пока кто-нибудь не приводил в чувство окликом. Еще до встречи с Зои Габриелли я чувствовал, что в них больше смысла, чем в жалком, никчемном существовании безликого клерка.

В звенящей ясности тишины я вдруг понял, что считаю по-тибетски — оказалось, учил язык не зря. Разум, подобно бушующему от непогоды морю, затих, потонул в самоизучении — что еще, кроме счета, он усвоил, быть может, какие откровения, впечатавшиеся в мозг невразумительной тарабарщиной лам, раскроются моему пониманию подобно тропическим цветам?

Пустота делилась, как радуга, на палитру цветов с бесчисленным множеством оттенков. Я считал каждый цвет и запоминал его номер. Комбинировал оттенки, извлекая из собственного сознания их порядковые номера. Потом все слилось воедино.

И появились Синий и Зеленый.

Не сказать, что я их видел и слышал. Ничего такого не происходило. Кругом все говорят, что глас божий ясен, как звуки органа, его не спутаешь ни с чем. Но голоса моих духовных братьев не являлись с неоспоримой ясностью звучавшего музыкального инструмента. Мне приходилось выколачивать голоса из своей головы, вырывать их из ушей едва ли не клещами, додумывать за них, досказывать.

После того как вернулся из ямы, я долго просиживал в одиночестве, сидя, будто Бодхидхарма с недрогнувшими веками, глядел в одну точку и ждал, когда же Синий или Зеленый скажут хоть одно слово, хоть один слог, хоть букву произнесут. Я был несказанно рад, что они есть, что они снизошли до меня, и я, быть может, продвинусь в своем понимании еще на виток.

И наконец они заговорили. Говорили долго, не могли остановиться, спорили, утверждали что-то, бывало соглашались друг с другом, а потом опять начинали спорить. Или просто о чем-то рассказывали, старинные тибетские сказания наверное… Я ничего не понимал, ни слова, это было словно воздействие звуковыми вибрациями на тончайшие нити мозга. Не принимая никакого участия в баталиях, тем не менее я выходил из них совершенно измотанным, и не подозревая вовсе, что в конце концов пришел к скверной привычке простых смертных — разговаривать сам с собой. Я просто наделил одну свою половину синим цветом, а другую — зеленым, полагая, что это сам Ваджрадхара и сам Амогхасиддха снизошли до своего младшего духовного брата, Гершина Емели, чтобы пособить открыть тайну его воплощения, узнать чьим аватарой явился он на землю и с какой целью.

Чудеса, никакого мошенничества, чудеса не разума, а намерения — я ужасно, до колик, желал ощутить себя человеком шестой расы, ощутить себя равным богам, как когда-то желал остаться в Ташилунге, переломав себе пальцы о бамбук, хотел сделаться древним атлантом, умеющим мыслью воздвигать стены, передвигаться в пространстве и времени, постигать знания лишь прикосновением к источнику. И поступил так, как поступало все человечество — не найдя божественной силы, я ее выдумал. А изображения взял самые почитаемые.

О чем с восторгом и поведал Ринпоче.

— Ты еще и с самим Ваджрадхарой говоришь? — выпалил тот.

— Да, учитель. И с Амогхасиддхой.

— Где же они?

Я указал пальцем на свой висок. Если б Ринпоче позволено было осенять себя крестным знаменем, то он непрерывно крестился бы, всякий раз, когда видел Говорящего с Тарой, как называли меня ламы.

В конце концов Ринпоче велел мне покинуть монастырь, выставил вон, искусно завуалировав изгнание советом искать ответ в другом месте: велел обойти горы кругом, обойти Тибет, Непал, Бутан, идти, пока одежда не сотрется и не исчезнет с тела, пока посох не истончится в тростинку и не сломается пополам. Тогда ноги сами приведут к истокам великой реки Кали-Гандак, в таинственное, затерянное во времени королевство Мустанг, именно там и обретается, по преданию, черная богиня. Она сама пойдет навстречу ко мне и скажет, зачем, мол, ты ходишь кругами, словно желаешь увести меня в воронку времен, тогда я смогу спросить ее в ответ, зачем она явилась на землю и вдохнула жизнь в смертное тело Элен Бюлов, которое творит беззакония и вместе с тем является чистейшей и святейшей душой.

Я поверил настоятелю, искренне, всей душой, ушел за ворота, сменив одежды доб-доба на одежды странствующего монаха. И честно обошел горы кругом, и не раз. Ходил от храма к храму, каждому встречному махатме рассказывал о черной богине, каждый махатма удивлялся прекрасному моему пхёкэ, пали и санскриту, знанию объемных текстов Ганджура и Данджура и считал своим долгом пожелать успехов в непростой моей миссии.

В конце концов, сбившись с пути, окончательно заблудившись в лесах и горах Страны Снегов, проводя ночи под звездным, морозным небом, если везло — в ашрамах, храмах или в деревне, сам того не замечая, я уже ходил кругами.

Память стала подводить меня. Я уже не мог с уверенностью сказать, кто я, где пробыл все эти годы. Я жил лишь настоящим временем. Уже ни прошлого, ни будущего не существовало. Это была медитация длиною в несколько лет.

Из года в год заходил на ночлег в одни и те же места. Меня спрашивали, куда я направляюсь. Я отвечал, к истокам Кали-Гандак, чтобы победить черную богиню.

Мой облик поменялся, меня не узнавали, каждый раз принимая за кого-то другого. Я выглядел пугающе. Порой зеркальные воды горного ручья или небольшого озерца на каком-нибудь плато возвращали мне отражением лохматое чудище: черное высохшее лицо, волосы отросли до лопаток, борода спустилась до груди, одежды стали такого цвета, что и сказать трудно какого.

Но вот спустя много лет в одном из храмов в ответ на мою исповедь поведали мне легенду о чужеземном страннике, знатоке священных текстов, которому великие адепты поручили приблизить светлые времена Сатья-юги, как две капли похожем на меня самого.

Я не придал значения, двинулся дальше, но через пару лье, у порога другого храма, меня встретила точно такая же история. Мол, много-много веков назад монаху явилась Кали, запугать хотела, насылала видения страшные, сна не давала, но лишь из страха она поступала таким странным образом, ибо страннику этому выпала особая миссия — погубить черную богиню. Мол, лишь ему одному, осененному божьей благодатью, суждено было открыть ворота в Золотой век Дхармы. Сам Ваджрадхара и сам Амогхасиддха ведут миссию к черной богине Шридеви, советами своими озаряя путь. Не иначе он — сам Авалокитешвара.

Тут меня осенило, как всегда ярко и будто в первый раз.

— Мне? Стало быть, это я и есть, тот чужеземец, должный явиться из ниоткуда и поразить Шридеви! Саму Кали! А со мною по правую руку и по левую шагают сам Ваджрадхара и Амогхасиддха? Я — Авалокитешвара — всепоглощающая божественная сущность — проявление Вишну и Шивы. Ом мани падме хум! Я двенадцатое воплощение верховного божества Мудрости!

И озарение это произошло, как ни странно, в ущелье между Аннапурной и Дхуалагири, там, где река Кали-Гандак брала начало.

Глава III

Последнее представление: Наука против Магии

На самом деле прослонявшись с десяток лет по горным тропам, почти срастившись с почвой, с кустарниками и травой, износив шафранового цвета тунику до дыр, в лохмотья, я и не понял, как сам же и превратился в сию легенду. Ведь сколько ни ходил, сколько ни проводил часов в бездумном движении вперед и вперед, все не шла из головы Элен Бюлов с черным лицом. Засела занозой, будто только ей ведомо, как отгадать ее же хитромудрый ребус. Убить, уничтожить, сразить проклятую!

С мыслью обрадовать Ринпоче, что боги ответили мне, ниспослав озарение, вернулся я к порогу Ташилунга.

Но двенадцатому воплощению Авалокитешвары даже ворот не отворили.

Караульный лишь приоткрыл калитку и швырнул мне в ноги мои скромные пожитки — одежда, в которой я явился к стенам монастыря семнадцать лет назад, пара писем от дяди и еще одно — извещение от его поручателя, пришедшее, судя по ветхости конверта, уже давно. Казалось, что в места, где я намеревался утаиться от всего мира, не доходит почта. Но людской муравейник устроен так, что корреспонденция нашла меня даже в самом сердце святилища.

Оказалось, дядя Николя скончался, оставив мне небольшой домик в Сен-Жерменском предместье Парижа с годовой рентой в три тысячи франков. Никчемные акции недостроенного канала достались ему. Кто ж знал, что строительство возобновят, и акции канала стремительно возрастут, а дядя отвоюет наше скромное имущество да еще и приумножит его?

Преисполненный уверенностью, что это побуждение божественных сил к действию, я направился в Бомбей, а из Бомбея в Европу. Я отправился убивать Кали!

Поначалу я двигался наобум, почти ни на что не обращая внимания, ведомый лишь Синим и Зеленым. Я научился не торопиться и не оглядываться, сталкиваясь с удивительными переменами, не пропускал их в разум. Но долго мне не пришлось хранить отрешенность. Реальность была тверда и довольно тесной, чтобы не ощутить ее давления вскоре.

В Париж я прибыл осенью 1907 года, сошел на перрон вокзала Аустерлиц, не узнав его вовсе, и двинулся по указанному поручателем адресу. Тогда-то впервые я не смог совладать с нахлынувшим на меня удивлением. На первом же фонарном столбе, будто тот самый божественный перст, будто знак господень, меня встретила афиша.

Да, обыкновенная афиша, уже старая и выцветшая на солнце, с потекшими красками, — такими обычно украшали стены на улицах, столбы, стволы больших дубов, заборы, таких было полно в любых городах.

До сей минуты мне казалось, что меня не тревожит суета городов. Поначалу меня не удивила скорость поезда, не заставил поднять глаз ревущий звук мотора в небе — над Авиньоном пролетали самолеты, не восхитили пароходы на причалах Марселя — стальные беспарусные гиганты. А ведь корабли нового века основательно разрослись вширь и ввысь, изрыгали клубы дыма супротив маленькому пакетботу из крашеного дерева и с косым парусом, привезшему меня в Бомбей семнадцать лет назад. Было на что посмотреть, но меня это не тронуло.

А тут вдруг всеми силами контролируемое самообладание выбила обычная афиша. Красными кричащими буквами было выведено: «Впервые в Париже. Прекрасная медиум Зои Габриелли, заклинательница змей, слонов и тигров, провидица и повелительница загробного мира». И портрет мадам Элен, столь же юной, как и семнадцать лет тому назад. Две черные косы ниспадают на сари небесно-голубого цвета, лоб стиснут диадемой, в руках — тяжелый питон, пылающий в огне. Сама она сидит верхом на слоне, вставшем на задние ноги-тумбы, а рядом разлегся огромных размеров тигр. Афишу трепало ветром, углы ее отклеились, часть текста смыло дождем.

— В конце августа были ее удивительные представления, — послышался за моей спиной чей-то голос.

Я давно заметил, что стою, читаю не один, но обернулся, только когда незнакомец заговорил. Любопытный прохожий разглядывал меня с интересом. Меня: мужчину с нелепой стрижкой выжженных солнцем волос — те отросли в дороге и смешно стали виться, с почти черным, как у всякого тибетца, лицом, странно одетого. Дело в том, что я, как и все тибетские монахи, брил голову и презирал одежду. Я облачился в те же брюки и тот же сюртучок, в которых прибыл в Бомбей, в которых пешим прошел по дорогам Индии, Китая, Непала и Тибета, в которых пережил у стен Ташилунга весну, лето и осень, а с ними и дожди, кутался от ветра, изнывал от зноя и мерз. Сюртучок этот болтался на моих худых плечах, как на перекрестии палок огородного страшилы. На ногах была та же пара обуви, которая изведала трудности моего первого горного перехода через Индию, Бутан и Непал. Будда сам никогда не имел иной одежды, кроме той, что подобрал прежде кем-то выброшенную, он очищал ее шафрановым порошком и носил до тех пор, пока одежда не стиралась до дыр. Я не стал начищать свой сюртучок шафраном не только исходя из соображений, что специя эта ныне невообразимо дорога, но и потому, что и без шафрана выглядел довольно нелепо, ведь прошло столько времени, люди изменились.

Что и говорить, сменилась целая эпоха — человечество шагнуло в новый, двадцатый век. По улицам разъезжали экипажи без упряжи и без лошадей, воздух рассекали аэростаты и дирижабли, их было больше, чем птиц, люди развлекались просмотром движущихся картинок, весьма правдоподобно изображающих реальность. У всех на устах были такие чудные слова, как «синематограф», «радиоприемник», «автомобиль», «самолет», «конвейер», «индустриализация» и «скорость». Прогресс сделал людей еще более суетливыми, беспокойными, взбудораженными, вечно куда-то стремящимися.

Выбравшись наружу из царства тибетских гор, в которых самым стремительным были лишь ветра и дожди, а самым шумным — грозы, я не ожидал, что суета городов станет настоящим испытанием моему спокойствию. Уже оказавшись в Бомбее, я был несколько ошеломлен, оглушен, подавлен и едва не раздавлен. Я не узнал города: настоящий муравейник, безумный муравейник, состоящий из самодвижущихся экипажей, рикшей, прохожих и господ, лихо разъезжающих на велосипедах разнообразной конструкции. Было дело даже — очутился под колесами одного из этих двухколесных стрекоз, зазевавшись всего на несколько секунд.

На помощь пришли Синий и Зеленый.

— Шум — это лишь отражение хаоса от стен бренного.

— Нет стен, нет отражения.

— Нет шума.

— Нет хаоса…

Помню, отполз на обочину, тотчас же послушно вернув душу глубоко внутрь своего микрокосма, вернув в царство безграничного пространства вечности, где нет границ и нет эха жизни. А голос месье с велосипедом, повалившегося рядом, сначала доносился до меня словно из глубокого ущелья, а потом затих вовсе. И событие истерлось из памяти. Отполированная буддийской дисциплиной психика стойко сопротивлялась шуму и хаосу.

Я собрал все свои силы. Я прекрасно мог отключать слух и даже зрение.

Но запертое сознание в недрах микрокосма порой заставляло меня попадать в курьезные ситуации.

Сначала я едва не проворонил высадку во французском порту и едва не отправился обратно в Индию. Меня обнаружили медитирующим в собственной каюте спустя сутки, как последний пассажир покинул пароход.

Следом я не успел на поезд в Париж; и провел две недели на берегу моря, обитая прямо в порту, меж складами и доками на пристани.

В сущности мелочь, не стоящая внимания для меня нынешнего. Будь я рабом лампы по имени «Гру и Маньян», то, верно, продолжал бы трястись над каждой секундой, жадно изучал бы расписание поездов, составлял графики, как делал прежде, когда какому-нибудь авиньонскому землевладельцу вдруг вздумалось выписать адвоката из Парижа, и тотчас летел стрелой на вокзал, чтобы поспеть на ближайший рейс.

А мне нынешнему некуда было спешить. Солнце встало, солнцу положено сесть, и оно не скроется раньше срока. Я — Авалокитешвара — всепоглощающая божественная сущность, которой так или иначе предначертано поймать черную Шридеви-Кали. И Кали не будет поймана раньше, чем потребует вселенское равновесие.

Я иначе воспринимал время, чем раньше. Семнадцать лет, прожитых в горах, были для меня как семнадцать дней и в то же время как семнадцать веков. А та горстка лет, милостиво определенных щедрым Господом Богом человеческому телу, для меня перестала иметь какой-либо смысл. Я не считал себя телом, я давно определял себя как «бессмертная душа, пребывающая в бесконечном пространстве». Позади была вечность, впереди ждала вечность. Куда спешить? А сутки — это лишь один рассвет и один закат. Если земля двигается с такой скоростью вокруг солнца так, что меж этими астрономическими явлениями лишь двадцать четыре часа, то это вовсе не значит, что нужно поспевать за всем, именно когда светило зримо, и завершать дела, когда приходит ночь. У вселенной нет дня и ночи, нет времени суток. Жили бы мы где-нибудь, да хоть на Юпитере, сутки измерялись бы земными годами.

Я продолжал любоваться закатами в Марселе. И меня совершенно не заботило, что люди оглядывались на мой странный, отрешенный вид, старомодный, потрепанный сюртучок и необычную позу, которую я принимал, когда любовался морем. Сидеть на земле, подобрав под себя босые ноги (обувь большей частью я носил в руках — мостовые в сравнении с горными тропами казались мягким персидским ковром), было не принято на европейской земле. Меня не заботило и то, что я в четвертый раз покупал билет до Парижа, но в четвертый раз опаздывал на перрон, не на час опаздывал, не на два, а на целые сутки, заставляя проводников, кондукторов и машинистов заливаться безудержным смехом. Что за чудак — в который раз предъявляет просроченный билет, невозмутимо приобретает еще один и вновь является не вовремя?

И вот, прибыв наконец в Париж, я, остававшийся невозмутимым все это время, застыл как соляной столб под афишей и не мог двинуться с места, уже во второй раз за долгое время ощутив внутреннее колыхание ярости. В который раз душа покинула бесконечность и уют микрокосма, в который раз выставила свое любопытное ухо.

— Она гастролирует? — осведомился я у прохожего.

— Да, тур по Европе. Была в России, следом в Италии, Австро-Венгрии, Германии, Польше. Неделю назад отбыла в Лондон. Думаю, вам ни за что, увы, не поспеть за ней в Лондон, — усмехнулся тот. — Разве только сразу в Нью-Йорк. Но вы нисколько не потеряете, ежели останетесь. Обещают, что прибудет другой иллюзионист — Гарри Гудини. Ничем, я вам скажу, не хуже мадемуазель Габриелли. Ну разве только не так молод, как девушка.

— Молод? — проронил я. — Насколько я знаю мадемуазель Габриелли, ей стукнуло сорок.

— Ваша правда, месье, но ведь на то она и внеземной адепт, чтобы не иметь возраста вовсе.

Я не удержался от строгого взгляда, окатил им болтуна, совершенно не подозревая, что минутой назад про внеземного адепта сам же и выболтал, бормоча себе под нос.

Я все время бормотал под нос, не очень-то на это обращая внимания и давно позабыв, что так нормальные люди себя не ведут. Стоя под афишей с именем Зои Габриелли, я искренне полагал, что молча слушаю, как Синий и Зеленый обсуждали свою подругу Шридеви-Кали, принявшую земное воплощение. Возвышенную сию беседу слушал и зевака. И даже не один: собралось около десятка поглазеть на странного человека с седеющими светлыми барашками волос, с морщинами на заветренном и загорелом лице, который ежесекундно менял выражение гримас и вещал то тонким тенорино Амогхасиддхи, то чуть подхриповатым драматическим баритоном Ваджрадхары.

Не сразу я обернулся, не сразу моего слуха коснулся дружный хохот: смеялись мальчишки, придерживая кепки, смеялись толстые молочницы, юные студентки в беретках, смеялись почтенные господа в клетчатых пальто. Но меня опять не тронула сия картина, опять я остался совершенно равнодушным. Отпечаталась в моем сознании, как легкий слепок башмака на песке, который тотчас смыла пенистая волна. Я лишь на секунду ощутил смятение, а может, и того меньше. Оглядел туманным взором толпу и прошел сквозь нее, решительно шагая к вокзалу.

— Нью-Йорк так Нью-Йорк, — сказал Синий.

— Нью-Йорк, не Нью-Йорк, — заунывной песней отозвался Зеленый, — все равно куда. Вселенная бесконечна и каждая ее точка — центр.

С таковой вот медлительностью и продолжая попадать в истории, я оказался в Нью-Йорке лишь в декабре. Закончил дела с дядюшкиным наследством, совершил паломничество в Лондон, в надежде поспеть-таки на концерт, но и там лишь потоптался под фонарным столбом, под афишей со смытой лондонскими дождями краской, с поблекшими алыми буквами, кричащими об удивительных способностях заклинательницы и прорицательницы Зои Габриелли.

В Ливерпуле я почувствовал, что неплохо бы ускорить свое продвижение, и осведомился, какой из нынешних трансатлантических пароходов самый скорый. Спешка чрезвычайно заразна. Или заразной оказалась атмосфера, царящая кругом.

Я приобрел билет на популярное судно «Лузитания» — оно завоевало первенство по скорости среди всех европейских судов в позапрошлом месяце — смешно, ведь не поленился узнать и это. И уже через шесть дней ступил на твердую поверхность пирса № 54 западной стороны острова Манхэттен.

В пути я уже не выдержал тесноты каюты, как удавалось прежде, мое непоколебимое спокойствие принялось таять, словно весенний снег, я не смог сохранить неподвижность тела даже в течение четырех часов и пробрался на нос парохода верхней палубы. Опять поддался чувствам, отдался ощущениям. Стоял, перекинувшись за поручни, и дышал этой бешеной, даже безумной стремительностью корабля — тот мчался быстрее птицы, быстрее, быть может, чем мчалась Земля вокруг Солнца. Машина как будто даже опережала время.

Окружающее стало не на шутку меня возмущать, невзирая на мое полное, казалось бы, понимание происходящих во вселенной преобразований. И вдруг, стоя на носу быстроходного лайнера, преодолевая головокружение от неистовости рева волн, безумства ветра, бьющего в лицо, — искусственного ветра, созданного гигантскими лопастями, — стоя в старом, потрепанном сюртучке, пошитом в прошлом веке, который создавал странный контраст с новеньким железом, ясно осознал, что раздражаюсь я всякий раз, как сталкиваюсь с шумной действительностью, оттого что не имею к ней никакого отношения, — будто выставленный вон из общей мирской игры, будто ребенок, которого наказали и заперли в чулане, в то время как сверстники продолжали строить дом на дереве, и очень даже в этом преуспели.

Я потерял даром семнадцать лет.

Человечество успело сделать сто шагов в будущее. А все, что имел я, — жажду смерти Элен Бюлов.

— Печалится ли песчинка, что не стала каплей в море? — менторским тоном подал голос Синий.

— Льет ли слезы ревень, что не стал розовым кустом или цветущей магнолией, — тотчас подхватил Зеленый.

И тотчас же от сердца отлегло. Синий и Зеленый всегда являлись вовремя.

— Каждому цветку свое место в саду.

— Да, да, я помню, — перекрикивая ветер, отвечал я.

— Каждый стоит на своей ступени развития. Во всем есть Душа.

— Да, да, хмель сошел, — оправдывался я.

— Оставь мерило. Вселенной не измерить.

— Будем верны Пути, — заключил Синий.

— Путь — вот единственная цель, — согласился Зеленый.

— Я верен, я по-прежнему верен Пути. И все вокруг иллюзия.

Города было не видно. На пристань спустился густой туман, валил снег с дождем, люди толкались, кололи друг друга распахнутыми кувшинками зонтов. Меня влекла бурная людская река совершенно неведомо куда. Я миновал пирс, прошел одну улицу, другую, и первое время все, что мог видеть, — мокрые спины и колючие зонты, с которых лились потоки воды.

Но толпа стала редеть, люди исчезали в самодвижущихся экипажах с широкими колесами, между домами, в бесконечных дверях контор, лавок, кабаков. На несколько минут туман рассеялся, я разглядел длинную улицу с ровной стеной зданий, а потом поднял голову и залюбовался небом — наверху, на небесах словно кто-то краски пролил: черную и белую, и долго возил кистью создавая клубистые, свинцовые завихрения. Показался кусочек синего неба, сверкнул луч солнца: совсем рядом, можно дотянуться рукой. Я невольно расплылся в улыбке.

А потом улыбка медленно сошла с моего лица — кусочком синего неба оказался витраж безмерно высокого здания — небо было всего лишь отражением, а луч света преломился в широком стекле, как в зеркале.

За считаные минуты распогодилось, засияло солнце, туман отступил, снял с крыш небоскребов покрывало. Я не заметил сразу, какими они были высокими. Но самым высоким было то, у цоколя которого я остановился и которое озаряло улицу светом вспыхнувшими на солнце витражами. Кирпичная его громада уходила далеко к облакам, словно гора, словно дом поставили на дом, а потом взяли еще один дом и водрузили его на два предыдущих, а поверх этого кирпичного пирога с рядом блестящих синих окон опустили круглую башню-бельведер, шпилем уходящую в черные тучи.

Я встал, разинув рот, и, не стесняясь прохожих, глазел, как мальчишка, потом даже начал водить по воздуху пальцем — считать этажи, позабыв о своей тибетской невозмутимости, клятвах никогда не удивляться ничему увиденному и свято хранить покой души. Один, два, десять, пятнадцать, двадцать… Солнце пробилось сквозь пласт тумана и осветило другое здание, стоящее почти вплотную с первым: буро-кирпичное, точно так же, как и первое: тяжелое, мощное, убегающее в небо и увенчанное трепещущим на ветру красно-синим полосатым знаменем. Оно было ниже: я насчитал десять этажей и сбился…

В эту минуту раздался чудовищный шум, грохот железной каракатицы — прямо на меня несся — нет, не велосипед, как то случилось в Бомбее, но трамвай, колокол которого разрывался от трезвона. Машинист, наполовину высунувшись из окошка, махал зеваке в потрепанном сюртучке, то есть мне, кричал что-то по-английски, с добавлением каких-то непонятных, не то сербских, не то албанских ругательств. Я ведь быстро позабыл, как оказался под колесами двухколесного авто на проезжей части в Бомбее, позабыл, что неплохо бы немного соблюдать осторожность и не зевать. Иллюзия не иллюзия, но стукаться каждый раз об нее было больно. Я ведь считать этажи остановился прямо посреди улицы, одной ногой на электрических рельсах. И насилу успел отскочить в сторону, как едва не попал под колеса другого трамвая, мчавшегося навстречу первому. Из окошка пригрозил кулаком другой машинист и огорошил ушатом уже не албанской, а немецкой брани.

Под колокольный перезвон трамваи съехались и разъехались.

Следом проскочили два едущих подряд открытых электроавтобуса, промчался зеленый двухъярусный экипаж, верхом на крыше которого восседал водитель, а внизу пассажир — почтенный старичок в очках.

Несколько мгновений я стоял, прижавшись к стене громады здания, принадлежащего одному из известнейших нью-йоркских издательств, ожидая, что еще какое-нибудь электродвижущееся «нечто» пронесется мимо. Но взгляд мой вновь увлекла кирпичная стена с блеском витражей, а потом другая, третья, четвертая. Я перебегал взглядом от здания к зданию и не уставал удивляться. Улица принадлежала газетчикам. И те не поскупились возвести самые высокие строения, дабы их стены могли использоваться для множества рекламных вывесок.

Ноги понесли дальше. Синий и Зеленый милостиво молчали, позволяя своему подопечному насладиться невидалью. В тот день моя невозмутимость окончательно иссякла.

Нью-Йорк почти весь оказался невообразимо высок. Башни, дома, даже церкви были здесь в несколько раз выше парижских, их словно поливали из волшебной лейки. И даже если Эйфелю вздумалось бы построить свою ажурно-стальную конструкцию на Манхэттене, то она просто-напросто потерялась бы среди изобилия убегающих в небо строений.

Едва ли не на каждой крыше развевался штандарт Соединенных Шатов Америки — разлинованное полотно с россыпью звезд. В глазах рябило от бесчисленного количества цветных вывесок — вывески были всюду. Они приглашали в модные лавки, на театральные постановки, демонстрировали товар и разносортные услуги.

Улицы были разлинованы правильно, будто по линейке, здания ни углом не выдавались вперед, ни крыльцом, ни забором, — все как в тетрадке школьника-аккуратиста. Но было что-то в этой строгости неземное, вторгалось порой в нее нечто космическое. Например, висящий вдалеке мост, тросы которого едва проглядывали сквозь остатки тумана, полупрозрачным саваном застывшим над океаном. Или огромная изумрудного цвета фигура олимпийской богини. В терновом венке, подпирающая черные тучи факелом в вытянутой вверх правой руке и со скрижалью в левой, она олицетворяла американское свободолюбие. А собирали статую в свободолюбивом Париже лет двадцать тому назад на улице Шазель. Не сразу я признал в этой колючей голове старую знакомую — тогда она была совсем другого цвета — бурого. Еще школяром я видел ее торчащей над кронами деревьев с участка мастерских месье Эйфеля. Но она была недостроена и покрыта лесами. А здесь — она словно властвовала над набережной, будто для того и поставлена была, чтобы растапливать факелом все норовящий наползти с океана туман. Стояла как истинный привратник.

Я шагал вперед, глазел, бормотал себе под нос, пока не остановился перед зданием необычной треугольной конструкции, разъединяющей улицу на две части ровной буквой «Y», поднял глаза и отшатнулся. Под самой крышей этого здания висела в стократ увеличенная афиша.

Тот же текст, что в на парижской и лондонской афишах, те же слоны и тигр. Но внизу приписка черными кудрявыми буквами: «Последнее представление доктора Иноземцева. Разоблачение Зои Габриелли. Наука против Магии». И дата: сегодняшняя.

Последнее представление! Разоблачение Зои Габриелли… Месье Иноземцев публично разоблачит ее? Как такое возможно?

На меня смотрело улыбающееся лицо Элен Бюлов, обрамленное черными косами, лоб стиснут причудливой диадемой. Рядом с ней будто повисла в воздухе строгая черная мужская фигура со свешенной как у куклы головой на грудь, лицо скрывали поля цилиндра — вероятно, это был месье Иноземцев. Широким жестом он расставил затянутые в белые перчатки руки в стороны, будто отвешивал публике комплимент. Но безжизненность его позы делала его похожим на огородное чудище, только одетое в новенький фрак. Чем-то зловещим веяло от этих расставленных в сторону ладоней.

Неужели доктор бросил медицину и стал фокусником? Ведь как ловко в его руках исчезали и появлялись карты. В гостинице Дюссельдорфа с большим апломбом он продемонстрировал удивительное мастерство ловкости рук. Теперь оба решили сойтись в бою на арене цирка, метать друг в друга молнии, карты, цветные ленты из цилиндра и дрессированных кроликов и крыс.

Быть такого не может! И не должно! Чтобы доктор из ученого вдруг стал балаганщиком?

После минутного смятения я смог отвести взгляд от фигур мадам Бюлов и ее русского супруга и перечел строчку в самом низу — Медисон-сквер-гарден, 19.00.

— Мне туда не попасть, — первое, что пришло в голову. — Слишком поздно. Который час?..

Этот вопрос я не задавал более десятка лет. Который час… Разве важны эти цифры? Солнце на востоке — значит утро, в зените — полдень, нет солнца — ночь. Темнеет небо — время перед рассветом, пора будить монастырь — иногда мне выпадала и такая почтенная миссия. И без брегета я поднимался вовремя. Небо, каким бы оно ни было, звуки в воздухе — будь то пение птиц или жужжание цикады, солнечный свет — нежно-лиловый, или золотой, или алый — способны с точностью до секунды рассказать, который час.

Но небо, сокрытое небоскребами, молчало, оно находилось так далеко от меня, словно я опустился на дно глубокой гладко отштукатуренной ямы, заполненной автомобильным гулом, треском электрических трамваев и неумолкающим людским гомоном. Ни о каких птицах не шло и речи — природы здесь не услышать, лишь грубое присутствие человека.

Даже в китайских деревнях не было так шумно, хотя я полагал, что китайцы самый суетливый народ в мире.

— Душе неведомы никакие преграды, — вдруг заговорил Синий, заметив мое смятение.

— Душа как вода, — отозвался Зеленый, — она принимает цвет и форму сосуда, в котором пребывает.

Я опустил голову и оглядел себя. Решение пришло тотчас же.

— Правильно! Нужен костюм, — проронил я. — Спасибо!

— Душа станет незримой, коли будет отражать все вокруг, — продолжал Синий.

— Она сольется с миром, она станет прозрачной, — сказал Зеленый.

— Как вода, — пропели оба.

И я, развернувшись на пятках, двинулся в обратном направлении. Четверть часа назад я проходил мимо ряда лавок, располагавшихся на первых этажах высоких небоскребов. В память врезалась ярко-лиловая вывеска магазина готового мужского и женского платья где-то на пересечении двух ровных улиц — каких именно, я не запомнил. В Нью-Йорке вместо живописных названий на табличках часто значились просто цифры. И я запоминал оттенки, которым раздал номера. Для меня это находилось на пересечении серо-жемчужной улицы и пурпурной.

Эта манера заменять цифры цветами во мне родилась после пребывания в яме. Забавно было бы посмотреть на лицо прохожего, вдруг вознамерившегося спросить меня, который час. Я бы ответил — половина антрацитового или четверть персикового.

Звякнул колокольчик, следом застонала стеклянная дверь, пахнуло запахом шерсти и пыли. Под невысоким потолком в ряд стояли манекены и вешалки, в углу за грудой разносортных шляп и шляпок копался скрюченный и суетливый продавец в жилете без пиджака — разглядеть можно было лишь его округлую спину. За прилавком никого. Но поверх сидел мальчик лет двенадцати, читал книгу и грыз пряник. Он отнял глаза от страницы и бросил короткий взгляд на дверь. В одно мгновение его лицо изменилось, с колен скатился переплет и упал прямо к моим ногам.

Я поднял книгу.

«The Time Machine. H. G. Wells» — значилось на обложке.

— Это же настоящий путешественник во времени, — вскричал юный мечтатель. — Дядюшка, только глянь!

Из-за груды шляп и шляпок сначала показалась лысеющая, седая голова продавца, потом его плечи и туловище в потертой жилетке и с нарукавниками на рубашке, через голову был перекинут портняжный метр. Он удивленно вскинул бровями, на мгновение растерялся, но вскоре поспешил отругать племянника:

— Ну Адам, как тебе не стыдно! Сейчас же принеси свои извинения. Сэр, добро пожаловать в лавку «Вэнссон и сыновья». Простите юношу, он такой фантазер…

И скользнул взглядом к моим босым ногам (к тому времени ботинки свои я где-то посеял), снова в удивлении приподняв брови.

Я кашлянул, вдруг ощутив неловкость. Мне казалось, я так редко раскрывал рот и говорил что-то вслух, в основном ведь за меня это делали Синий и Зеленый… Когда требовалось самому извлекать звуки из недр голосовых связок, чтобы обратиться к собеседнику, в горле вдруг пересыхало, язык с трудом отзывался на сигналы мозга. Между словами, произносимыми личной мной и теми речами, что толкали мои разноцветные братья, я делал немалое различие. Синий и Зеленый не трудились, чтобы говорить, мне же — Эмилю Герши — приходилось едва ворочать языком и насилу разжимать челюсти.

— Юноша прав, — проронил я, возвращая тому книгу. — Я явился прямиком из 1890 года. Именно тогда был пошит мой костюм. Не могли бы вы помочь приобрести что-нибудь, что носят в новом столетии?

И вынул бумажник, боясь, что меня примут не только за путешественника во времени, но за какого-нибудь бездомного.

— О да, сэр, конечно, сэр, сию минуту, сэр!

И под недоуменным взглядом мальчика, шепчущего: «Машина времени существует, это правда, этот мистер из прошлого», продавец увел меня в царство «готового мужского платья». Это было невероятно странное чувство — ощущать себя путешественником во времени.

Но, ступив за порог лавки, я забыл о роли путешественника и почувствовал себя актером немого кино.

Нет, вовсе не потому, что был одет в полосатую тройку и пальто, вовсе не потому, что мою голову украшала шляпа-хомбург, шею — галстук-пластрон, а ноги — жесткие и неудобные оксфорды. Я чувствовал себя комедиантом, вырядившимся так, словно желал посмеяться над окружающей лощеностью и манерностью. Люди видели элегантно одетого джентльмена, я же — шагающего мима с раскрашенным белой краской лицом. Вырядиться так было все равно что шагать за каким-либо прохожим, подражая его походке, манере носить портфель, держать трость и помахивать при ходьбе рукой.

По совету продавца я нанял самодвижущийся фиакр, который здесь именовался «такси». Это как раз был один из множества зеленого цвета электромобилей суетливо снующих по всему городу с большими, тонкими колесами, с восседающим на крыше шофером и мягким диваном спереди. Назвал Медисон-сквер-гарден, и за двадцать центов меня довезли до большого белого здания, находящегося на пересечении Медисон-авеню и 26-й улицы. Увенчанное четырьмя квадратными башенками с красной кровлей в мавританском стиле и одной невероятно высокой — тридцатидвухэтажной, оно величественно выдавалось над запруженной людьми и электромобилями, блестящей от дождя площадью.

Я не сдержал разочарованного вздоха — еще час до представления, а не то чтобы успеть приобрести билет, но даже пробраться сквозь эту толчею не было никакой возможности.

Судя по размеру и размаху здания, оно вполне могло вместить всех собравшихся и еще столько же. Но я не знал, что арена Медисон-сквер была уже полна, а на улице стояли те, кто, как и я, не приобрел вовремя билет на последнее и единственное представление, на котором таинственный русский доктор собирался разоблачить вечно юную прорицательницу Зои, вещавшую пророчества уже почти двадцать лет.

— Такого столпотворения не было со времен, как Сиракузы забили свой финальный мяч, — услыхал я в толпе и невольно остановился.

— Этот русский доктор опять навел столько шумихи вокруг себя. Мало ему пожара на Лонг-Айленде и собственных похорон.

— Неужели он наконец снимет маску?

— Не-ет, говорят, он теперь страшно уродлив. Хотя стоит ли верить слухам.

— Если верить очередной утке Пулитцера, то и слухам — конечно!

— Вы читаете «Нью-Йорк Вордс»? Бросьте! После того как журналистка из этой газеты разыграла сумасшедшую, я ломаного цента не дам за клочок пахнущей краской и пропитанной ядом бумажки, — взвизгнула дама в кремовом пальто и шляпке с такими широкими полями, что зонтик, который она держала над головой, был ей попросту не нужен. Дамы предпочитали очень внушительные головные уборы, и очень раздражались, когда в толпе задевали друг друга краями.

— Вот бы узнать, прибудет ли Гудини?

— Чтобы хоть краем глаза взглянуть, как русский заставит исчезнуть три слона, в то время как он смог совладать лишь с одним?

Все дружно расхохотались. Я тоже улыбнулся, хотя знать не знал, кто такой Гудини. И остался стоять еще несколько секунд, чтобы послушать, но группка больше ничего интересного не поведала. Да и слушал я, наверное, с чрезмерной и неприличной внимательностью, так что дама в кремовом пальто, плотно облегающем по нынешней несколько крикливой моде, стала косо поглядывать на странного не к месту улыбающегося господина, да еще и остановившегося на расстоянии вытянутой руки. Ее спутник осведомился, и не слишком почтительно, что мне надобно.

Меня спасло появление перекупщика билетов. Молодой человек в твидовой кепке набекрень и в пальто с чужого плеча нараспашку, из-под которого выглядывал растянутый пуловер, стал горланить, что продаст заветные бумажные лоскутки, которыми помахивал в воздухе, всего за двадцатку долларов. Я не успел и руки ему протянуть, как тотчас уличный коммерсант исчез из поля зрения — орущая толпа поглотила его, и билеты были моментально куплены кем-то более проворным.

С несчастным лицом, преисполненный молчаливого горя, я проводил взглядом того счастливчика и его спутницу, которым досталась возможность повидать саму Кали. А ведь они, поди, и не ведали, на кого отправились поглядеть. Никто вокруг и мысли не мог допустить, что прекрасная юная прорицательница есть земное воплощение Смерти…

А я знал, но знание это никак не помогло мне приобрести билет. Хоть то и без толку, тем не менее я стал протискиваться к кассам. И даже преуспел, но окошки были давно закрыты.

— Не могли бы вы мне помочь, — попросил я, подобравшись к работнику арены, одетому в зеленую ливрею времен Марии-Антуанетты. — Я давний знакомый месье Иноземцева, и единственный способ повидать его — попасть внутрь…

Швейцар окинул меня из-под белого парика насмешливым взглядом.

— Знакомых доктора за сегодняшний вечер можно считать уже не десятками — сотнями и даже тысячами.

— Мое имя — Эмиль Герши. Достаточно только передать…

— Хорошо, сэр, вашу визитную карточку, пожалуйста.

Я смутился.

— У меня ее нет, пока нет…

— Всего хорошего, сэр.

Развернулся ко мне затылком и зашагал прочь. Мне же ничего не оставалось, как смириться с неизбежностью — на арену не попасть.

Стоял я так четверть часа, полчаса. Стемнело, включились фонари, цветные вывески, украшенные лампочками, шныряли световые столбы от проезжающих мимо автомобилей — город в одно короткое мгновение от сгущающихся сумерек вдруг перешел к яркому полдню, но искусственному, фальшивому, нарочитому. Солнце не успело закатиться за подвесной мост, как Нью-Йорк засверкал всеми цветами радуги. Толпа зашумела, некоторые разошлись в пользу более доступных заведений, но подошли другие. Представление вот-вот начнется, народ ни с крыльца, ни с тротуара уходить не спешил. Воздух трещал множеством бесед, раздающихся одновременно от множества группок, трещал от смеха, продолжали беспрестанно гудеть автомобильные клаксоны, издалека нет-нет доносился колокол трамвая.

Вдруг швейцар, что отказал в просьбе, вернулся, локтями он расталкивал всех кругом, напустив на лицо сосредоточенно-напряженную мину, будто ему было поручено задание государственной важности и исходило оно из самого Белого дома.

— Мистер Герши? — спросил он и почтительно склонился, заложив за спину затянутую в белую перчатку руку. — Мистер Иноземцев примет вас в своей ложе. Разрешите вас проводить?

Оглушенный неожиданной удачей, я последовал за работником арены, миновал крыльцо, просторный холл, поднялся по лестнице, мои стопы тонули в алом ворсе ковровой дорожки. Всюду стояли люди. И на лестничных маршах, и в коридорах, и у дверей, и в нишах окон — каким же должен быть размер самого стадиона, чтобы каждый мог разместиться в нем?

Я оказался в темноте одной из лож.

Во всех остальных горел свет, портьеры подняты, люди шевелились, словно пчелы в сотах большого улья. Под ложами — ряды кресел по кругу, и ни одного свободного места.

Моя ложа была не освещена и зачем-то глухо задрапирована. Из ее темноты, в просвет узкой щели спущенных портьер замечательно просматривалась вся арена целиком и тройной ряд балконов по кругу. Я приблизил лицо к узкой полоске света и выглянул наружу. Под потолком висели тросы и канаты, наперекрест свисали веревочные лестницы, стальные флаги одноцветной серебристой гирляндой обрамляли потолок и шелестели, словно молодая листва. По центру — самый настоящий фонтан вздымал шумные струи едва ли не к самому потолку. Представление обещало быть самым что ни на есть цирковым.

Столько шума ради цирка.

Подумав так, я глянул направо. В ложе я восседал уже не один, а рядом с каким-то господином, который, неясно, пребывал ли в соседнем кресле до моего прихода, или же явился, пока я пялился по сторонам. Ведь было темно.

Наконец электричество на арене потухло, портьера, скрывавшая ложу, раздвоилась, разъехалась по сторонам, словно под воздействием незримого механизма, зажегся круглый прожектор. Овальное золотое пятно скользнуло откуда-то сверху к фонтану и осветило его хрустальные струи. Из самого центра светового пятна вдруг появился человек в костюме времен Марии-Антуаннеты: в парике и чулках и с бантами на туфлях — и стал что-то громко декламировать. На мгновение показалось, что это тот самый, что ввел меня в ложу. Но таких лакеев по Медисон-сквер-гарден сновало множество.

Дверь позади меня скрипнула, вошла дама, шепотом извинилась и села от меня по левую руку.

И я оказался между ней и сим таинственным господином.

Тот, к слову сказать, не сделал ни единого движения, чтобы поприветствовать вошедшую гостью, и на меня никакого внимания не обращал, продолжал сидеть, заложив ногу на ногу и скрестив руки на груди с какой-то нечеловеческой неподвижностью. Даже дыхания его не было слышно — точно неживая восковая фигура. Дама же оказалась более живой. Она обмахивалась веером и часто вздыхала, доставала платок, прикладывала его к глазам, поправляла ридикюль, полностью приковав все мое внимание к своей персоне. Позабыв о восковом господине, я глядел на нее безотрывно, вернее, на ее силуэт в темноте, отчего-то ощутив колыхание в сердце, будто эти вздохи и эти движения были знакомы.

— Что вы уставились на меня? — грозным шепотом наконец проронила она. — Глядите — вот Зои!

Я дернул головой, перевел взгляд на арену: оказалось, многое пропустил. Декорации сменились — внизу цвел самый настоящий сад со множеством деревьев. Зои в синем сари бродила меж стволами и прикосновением пальцев заставляла их цвести и тут же плодоносить. Видимо, секрет был в перекрестии цветных прожекторов, широких и узких, которые создавали эффект цветения. Это, верно, какая-то неведомая оптическая иллюзия. Или спрятанный от глаз зрителей механизм — следствие человеческого прогресса, как и быстроходный пароход, как электромобили и высокие дома, при одном взгляде на кои кажется, что они под воздействием ветра рухнут прямо на мостовые и деревья.

Заиграла торжественная музыка, арена на минуту погрузилась во мрак. А когда овальное пятно прожектора вновь зажглось, рядом с Зои стояла мужская фигура во фраке и цилиндре. Голова была точно так же опущена на грудь, как на афише. Фигура застыла на несколько секунд, точно поломанная марионетка, а потом резко вскинула голову, будто кто дернул за ниточку. К зрителям было обращено лицо, затянутое в белую, тряпичную маску с длинным клювом, какую носили средневековые медики во времена чумы.

Зал ахнул, заревел, некоторые потребовали, даже с угрозами, чтобы маска была снята. Но черный фрак поднял руку — безжизненным кукольным движением. В руке, затянутой перчаткой столь же белой, что и маска, сверкнула колба с дымящейся жидкостью.

И он плеснул эту жидкость в фонтан. Фонтан в мгновение ока застыл, скованный льдом, застыл в причудливых иглах, точно неведомый ощетинившийся зверь, точно хрустальный дикобраз. Зал прекратил рев, вновь ахнул и замолчал в ожидании. Зои присела к фонтану, она вскидывала руки, заламывала их, изображая стенания и порицая гостя, ее движения были полны отчаяния.

Она бросилась на колени, совершила несколько чудесных пассов руками, и фонтан снова ожил. Зал отозвался бурным рукоплесканием.

От золотого пятна луча прожектора отделилось второе пятно и заскользило по рядам лож, освещая зрителей. На мгновение свет почтил своим вниманием и меня. Я не преминул разглядеть свою соседку, которая на протяжении всего спектакля не переставала что-то сентиментально шептать, поднося к глазам платок. И чуть не повалился на неподвижного господина, сидящего справа, ибо на меня смотрело улыбающееся теплой, лучистой, ясной улыбкой лицо Элен Бюлов. Мягкие складки пролегали от носа к губам, у глаз собралась пара тонких морщинок, на лоб падали серебристые прядки от высокого шиньона.

— Поглядите, дорогой мой друг, Емельян Михайлович, — всхлипывая, проронила она по-русски, — как она чудесна!

Я вздрогнул от ее голоса, словно услыхал его впервые, невольно вернулся взглядом к арене, где индийская принцесса с диадемой в черных волосах и в синем сари демонстрировала огненные узоры в воздухе, а злой, гадкий, противный фрак их тушил, распрыскивая какой-то состав из пульверизатора. Что это? Как это? На сцене Элен Бюлов и здесь рядом, в кресле по левую руку, — тоже Элен Бюлов?

Свет прожектора, гулявший по лицам зрителей, скользнул к фигуре соседа справа. И я вновь отшатнулся — неподвижная, восковая фигура принадлежала Иноземцеву. Худое лицо его, обрамленное седой бородой, сильно постарело, взгляд через неизменные очки был направлен вдаль и куда-то сквозь пространство — он не следил за борьбой черного фрака и синего сари, он не взглянул ни на меня, ни на мадам Бюлов. Я не знаю, сдержал ли я вопль? Наверное, возглас недоумения все же сорвался с моих уст, но он потонул во всеобщем гуле рукоплесканий. Я был несказанно поражен.

А Иноземцев продолжал сидеть как статуя. И только когда луч сошел с лица и погрузил в темноту его неподвижную фигуру, я услышал шелест — доктор переложил ногу на ногу и поменял перекрестие рук.

Шумно выдохнув, я повернулся к сцене. Кто же тогда был этот — в белой маске с клювом?

А тем временем тот, кто должен был, по моему мнению и мнению всего зала, если верить афише, быть доктором Иноземцевым, стоял у стеклянного, неведомо откуда взявшегося лабораторного стола и колдовал над стеклянными лабиринтами узких перегонных колб, чаш и большого дистилляторного аппарата ощетинившегося разнообразием изогнутых трубок. Вскоре к потолку взмыло самое настоящее облако, такое же, какое спустилось ныне утром на пирс № 54, когда я сошел с трапа «Лузитании» — густое и белое, как клок ваты. Облако стало чернеть и расти в размерах прямо на глазах, показались первые всполохи молнии, прогремел самый настоящий гром. Гром в Медисон-сквер-гарден! Раздалось визжание дам, сверкнула яркая молния и полил дождь. Дождь в Медисон-сквер-гарден! Мгновенно заливший арену и превративший его в озеро.

Озеро подобно настоящему морю стало волноваться, по поверхности его поплыли частые гребни. Внезапно под гребнями пенистых волн выглядывали спины неведомых рыб, их чешуя сверкала в свете прожекторов как рассыпь бриллиантов. Вынырнул и шлепнулся в пену волн настоящий сизобокий дельфин.

Я еще не отошел от смятения, ибо сидел между Элен Бюлов и доктором Иноземцевым, в то время как они должны были пребывать внизу, на арене, как сердце мое сжалось от неприятного, горького чувства. Я столько раз видел грозу. Нет ничего более страшного и завораживающего, чем грозы в горах, когда раскаты до того оглушающе, что кажется, скалы-гиганты рухнут, земля расколется и настанет конец всему сущему. Но гроза под куполом цирка — это неслыханная дерзость, это вызов человека всемогущей Природе.

Вероятно, Зои тоже так считала. Я и не подозревал, кто такая была эта Зои с двумя темными косами и лицом Элен Бюлов, но она сложила руки ладонями у груди в приветственном жесте «намасте», опустилась в позу лотоса и замерла причудливой синей фигурой, словно сошедшей с фресок буддистского храма. Внезапно она, не выказав ни намека на движение, взмыла в воздух, продемонстрировав невозможную для строителей быстроходных лайнеров и тридцатиэтажных небоскребов левитацию, невозможную и для теософов и для тибетских хранителей гор, ни для святых, ни для отшельников.

Она взмыла в воздух, как дирижабль или самолет.

Я семнадцать лет провел в Тибете и его окрестностях, истоптал все Гималаи, но впервые видел человека в воздухе. Человек в черном фраке стал неспешно подниматься вверх по веревочной лестнице, потом добрался до своей ассистентки и на мгновение замер. Замер и зал. Вероятно, всем подумалось, что тот достанет ее, качнет, нарушит тонкие нити волшебства и низвергнет в пучину разбушевавшегося посреди арены вполне настоящего шторма. Откуда-то из-за кулис, сверху или с многочисленных дверей стали пробираться холодные порывы ветра, пахнущего солью и тиной.

Мнимый доктор протянул к Зои трость. Он стал водить под нею и над нею, может, в яростной попытке достать артистку, спихнуть с подкупольной высоты, а может, давая понять зрителям, что та не висит на тросах, ее искусство не фокус.

Спустившись, он склонил голову на грудь, свесил безжизненно руки, точно кукла, у которой внезапно кончился завод. И свет перестал его освещать, словно отвернулся от поверженного противника. Прожектор освещал только Зои. Та вдруг ожила, задвигалась, принявшись извиваться и творить разнообразные фигуры в воздухе, разгоняя руками тучи и являя чудеса удивительной змеиной гибкости. Она подлетала к зрителям, некоторых подхватывала и уносила с собой под купол, невзирая на протест и режущий слух вопль отчаяния, потом возвращала обратно.

Несколько секунд под потолком развевалось разноцветье юбок. Я надеялся, что это были другие циркачки, нарочно подсаженные к зрителям. Сложно представить, что испытывает простой смертный, вдруг оказавшийся на такой высоте, поддерживаемый лишь хрупкими руками пусть волшебницы, но ведь женщины. Надо обладать такой силой, чтобы удержать всех этих дам, которых Зои с необъяснимой легкостью выдирала из удобных кресел. А может, Зои не была женщиной, ведь не была она и Элен Бюлов.

Зал дрожал от ахов и охов и непрекращающихся аплодисментов; время летело стремительно. Зои показала еще несколько чудес, которые отпечатались в моем сознании как картинки из яркой книжки, я не вполне понимал, в чем суть фокуса. Уже одно то, что бесстрашная девушка забралась на такую высоту и пролетала над ареной кверху ногами — было чудом. Я не заметил, как вода на арене исчезла, был постелен мягкий бархат, а посередине, зевая, уже восседал большой тигр. Зои принялась танцевать с ним забавный танец, похожий на вальс, при этом гигантских размером зверь держал лапы на ее хрупких плечах, исполнила трюк со змеями, которые ползали не по земле, а по воздуху, словно по невидимому стеклянному столу, и уехала верхом на трех слонах, аккурат в точности таких же, какие были изображены на афише. Слоны величаво протопали на арену, склонили перед ней свои украшенные золотой сетью хоботы. Зои легонько, словно ступала по воздуху, взобралась на спину одного из них, и вся удивительная компания исчезла за занавесом.

Свет в зале зажегся, представление окончилось, зрители стали подниматься с кресел, шумно обсуждая безукоризненную работу иллюзионистов. Были крики «На бис!», но артисты, как истинные чародеи, не вышли поклониться публике, исчезли, испарились, оставив после себя витать незримому облаку волшебства.

Я впал в наваждение, как ребенок, увлеченный невидалью, — слоны, тигры, змеи удивили немало. Но очнулся и тотчас бросил взгляд вправо — кресло, где сидел Иноземцев, пустовало. Обернулся к Элен, та осталась сидеть на месте и, сияя безмятежной, счастливой улыбкой, смотрела вниз на пустую арену.

— Кто бы мог подумать, Емельян Михайлович, какой успех! Теперь все будет иначе… Они будто одно целое, будто читали мысли друг друга… Через сколько нам пришлось пройти! Такие тернии!.. Чтобы добиться такого понимания.

Глава IV

За кулисами

— Как я рада вас видеть! — Голос мадам Бюлов был взволнован. — Это такой мощный шторм из прошлого! Где вы пропадали? В Китае? Индии? Я слышала, вы укатили в Бомбей. Вы так изменились! Это невероятно! Вас совсем не узнать — высокий, статный. Где ваши щеки? Вы были таким очаровательно кругленьким. А теперь же! От вас остались лишь ваши смешные барашки волос. И только легкая седина выдает возраст и морщинистый лоб. А в плечах столько силы! Ванечка был бы удивлен… До чего же я рада вас видеть!

— Взаимно, мадам, — проронил в ответ я. Я не знал, на чем остановить взгляд: на Элен, одетой в простое элегантное платье нежно-персикового цвета, с шиньоном чуть тронутых сединой волос, собранных под вуалетку, глядевшейся в своем наряде весьма необычно строго, или пустому креслу, где восседала прежде фигура Иноземцева.

— Месье доктор не пропускает представлений своей дочери, несмотря на… — Она запнулась, в глазах ее сверкнули слезы. — Я так рада вас видеть! — повторила Элен и коснулась глаз платком.

Я было открыл рот, чтобы учтиво ответить, но в сознание мое словно стрелой вонзилось это неожиданное: «своей дочери».

— Дочери? — едва ли не вскричал я.

— Да, а что тут такого? Зои — наша малышка, уже третий год исправно заменяет меня на выступлениях мадемуазель Габриелли. Ох, знаете, это так утомительно — переезды, гастроли, постоянный грим, напряжение… Она долго шла к триумфу, это была ее мечта — парить под куполом. Ей всегда нравился цирк. Семейный бизнес, так тут говорят. Забавно, не правда ли?

Я покраснел, улыбнулся, опустил голову, не зная, что и сказать.

— Конечно! Какой же я глупец, что не догадался сразу… — И снова покосился на пустое кресло справа.

Элен заметила этот многозначительный взгляд и немой вопрос, застывший в моих глазах, но промолчала. Вместо того чтобы удовлетворить любопытство старого знакомого, протянула руку.

— Идемте, Емельян Михайлович, мой хороший, я познакомлю вас с ними.

Ярко освещенные коридоры, ведущие в гримерные, были полны людей. Работники арены в ливрее времен Марии-Антуанетты, всюду снующие, выполняющие бесчисленное количество поручений, предпринимали недюжинные попытки увести толпу в холл. Толпа же супротив работникам Медисон-сквер-гарден пыталась пробиться к артистам. Атласные ленты, корзины с цветами, фигуры в пальто, фраках и объемные шляпки — все смешалось в единый многоцветный коловорот.

Наконец я оказался в тишине просторной комнаты, уставленной белой мебелью, две ее стены были сотворены из зеркал в золотых оправах. В углу — столик, заваленный красками для грима, палитрами, кисточками, пуховками, коробочками, шкатулочками, расческами разных размеров. За ним в белом пеньюаре и с сигаретой в зубах сидела девушка, поджав под себя ногу, и старательно отсоединяла черные косы от черных коротко стриженных собственных волос. Подле стояли три дамы и держали в нервных пальцах шпильки. На бесцветных от испуга лицах их было написано такое невероятное напряжение, будто их только что отчитал сам президент Соединенных Штатов.

Девушка осыпала дам отборной салунной руганью. Голос у нее был грубовато-сиплый.

Я застыл в недоумении, глядючи, как та, что была невесомой и воздушной феей Зои, дымя сигаретой, которую даже не потрудилась заправить в дамский мундштук, бормотала ругань и нервно рвала черные пряди из прически.

Элен Бюлов тихо и величественно, как лебедь, прошелестела на середину гримерки, что-то шепнула перепуганным дамам, и те вышли.

И только тогда я обратил внимание на фигуру в черном фраке в противоположном углу. Черную неживую фигуру, словно застывшую в ожидании очередного завода. В одной руке фигура держала белую маску с клювом, в другой — цилиндр.

И фигура эта оказалась вовсе не доктором Иноземцевым, хотя отдаленное сходство имелось в манере держать спину, плечи и голову. Оба одного роста и сложения, оба черноволосы. Но черный фрак поднял лицо и бросил взгляд, полный старательно упрятанной в глубинах души обиды. Ему было не больше двадцати пяти. В смуглом, узком лице с плотно сжатыми губами застыло какое-то удивленно-отрешенное выражение. Быть может, из-за изгиба бровей, придававшего ему сходство с Пьеро, может, из-за широко распахнутых глаз. В чертах угадывались восточные нотки — острые скулы и треугольная линия подбородка. Парень мог сойти за индуса или перса.

Девушка злобно косилась на него, он отвечал не менее яростным взглядом.

По всему было видно, что три дамы здесь были совершенно ни при чем, они просто подвернулись под руку, меж девушкой и юношей во фраке явно пробежала черная кошка, а быть может, даже случился электрический разряд, искусственно сотворенная молния. За мгновение до того, как Элен Бюлов ввела меня в дверь, разыгралась ссора. Которая оборвалась внезапным появлением мадам Бюлов, вынужденной играть роль миротворицы.

— Что стряслось, Зои?

— Они хотели оставить меня вовсе без волос, старые курицы! И без того я похожа на тифозную с этой прической. — Отбросила накладную косу на столик и добавила так же сквозь сжатые зубы, ибо не желала расставаться со своей сигаретой. — Погляди на него!

Элен обернулась к юноше и тепло улыбнулась ему.

— Что вы опять не поделили? Ну? Совсем как дети. Емельян Михайлович, знакомьтесь, это Давид. Старший ребенок и наша гордость. Настоящий ученый! Сегодняшнее представление — его сценарий и исполнение.

— Исполнение, — передразнила ее девушка, с силой выдирая из себя клок волос.

Юноша чуть наклонил голову и тотчас же ее выпрямил, нахмурив брови.

— А это — Зои, — продолжила Элен. — Младшая, страшная задира, вся в меня.

И с непринужденностью расхохоталась.

— А это — Давид, — снова передразнила ее черноволосая, оказавшаяся ужасно невоспитанной девушка. — Это — криворукий ублюдок, а не гордость.

И добавила по-русски, чего я ожидал меньше всего — и того, что услышу русскую речь, и то, что пойму ее, совершенно позабыв, что неплохо владел русским, прожив у господина Р. несколько месяцев.

— Ходячий справочник.

— Я могу идти? — не выдержал юноша. Оскорбление заставило его щеки моментально вспыхнуть недобрым румянцем. Кулаки с силой сжали маску и цилиндр, так что головной убор тотчас затрещал и сломался. Всем видом своим являл он немую, тщательно скрываемую и тщательно сдерживаемую ярость. Еще немного, и он бы накинулся на обидчицу, и спешил лишь затем покинуть комнату, чтобы не претворить в жизнь всем сердцем и душой желаемого.

Зои гипнотизировала его не менее ненавидящими глазами. И помедли он хоть мгновение, то сцепились бы оба, как кошка с собакой.

— Погоди, Давид… — взмолилась мадам Бюлов. — Так скоро? Господин Гершин хорошо знал месье доктора. Тебе не было бы интересно познакомиться с ним ближе, побеседовать?..

— Благодарю. В другой раз, — отчеканил тот. — Я выполнил свое обещание. Я могу идти?

Сложил изломанный цилиндр и маску на столике перед Зои и рванулся к двери.

Мадам Бюлов тяжело вздохнула, когда тот вышел.

— Ну зачем же ты так жестока?

Наконец Зои вынула изо рта сигарету.

— Все напрасно, мама, — заговорила она с торопливой резкостью, белея от негодования и выдыхая слова, как ледяные иглы, — ему не доставило ни малейшего удовольствия ни приготовления, ни само выступление, хотя мы, черт возьми, возлагали, большие надежды на то, что изменит свое мнение, когда услышит, как рукоплещет зал. Его это не тронуло. Завтра студенты бросятся разгадывать секрет заморозки фонтанов, но ему все равно! Зря мы повелись на его условия, написали на афише, что представление последнее и единственное. Он уцепился за это, теперь его нипочем не заставишь принять участие вновь.

С каждым произнесенным словом она отрывала прядку волос с головы. Это было странным зрелищем, составляющим странный контраст с грандиозностью и нежностью представления, демонстрированного ею менее часа назад, в котором воспевались Любовь, Жизнь, трепетное отношение к Природе.

— Он сказал так? — поспешно спросила мадам Бюлов.

— Он сказал: «Я не комедиант!» — бросила Зои. — Может, достанет с ним возиться, все равно что с малым дитем?

Зои была тоненькой девушкой невысокого роста, черноволосой, с чуть опущенными плечами. Издали ее можно было принять за мальчишку из-за несколько нервного и угловатого сложения. Она едва достигла совершеннолетия, но во взгляде ее и перекошенной в недовольстве линии крупного рта было больше брезгливости и яда, чем у иных дам почтенного возраста. Сходство с Элен Бюлов оказалось лишь работой грима. Подведенные веки, накладные ресницы, мягко очерченные губы — все это исчезло после умывания. Остались лишь черные глаза, принадлежавшие месье Иноземцеву, его же впалые щеки и недовольно перекошенное выражение лица, будто она только что лицезрела препарированную лягушку. От Элен Бюлов Зои взяла только аккуратный нос. Но если приглядеться, и тот был каким-то не таким: видимо, девушка успела его перебить. Может, в детстве упала с дерева, может, неудачное гимнастическое упражнение, а может, кто-то не стерпел обидных слов в свой адрес.

— Попроси кого-нибудь, пусть принесут виски, — пробурчала она.

— Зои! — воскликнула мадам Бюлов.

— Нет больше сил с ним возиться! Когда-нибудь я его убью, а сейчас — срочно мне бутылку.

— Зои! — с таким душещипательным материнским негодованием повторила Элен, так искренне всплеснула руками, что в сердце мое метнулось сомнение — была ли она вообще когда-нибудь той неуловимой Элен Бюлов, какой ее знали в девятнадцатом столетии, той невероятной, изобретательной, смелой и ничего не боящейся Элен Бюлов, которая могла одним забавным фокусом перевернуть жизнь множества людей с ног на голову?

Передо мной стояла мать, всем существом своим трепещущая в материнском порыве оградить дитя от капризного безумства. Ловкая и неуловимая Элен Бюлов осталась в прошлом веке, а в новый век ступила почтенная дама, радеющая за воспитание своих отпрысков. Радеющая и от души балующая. Одному Богу было видано, каких усилий стоило ей оставаться в этой роли успешной. Канатоходцу и то было проще удержаться под куполом цирка, чем матери, балансирующей меж непростым характером дочери и любовью к ней.

Мы покинули Медисон-сквер-гарден каким-то потайным манером. Всю дорогу Зои доказывала свое сумасбродство, а Элен Бюлов снисходительно и осторожно в нем участвовала. Не теряя самообладания ни на мгновение.

Спустя час я мчался на заднем сиденье ярко-красного четырехместного «Форда Модал Кей» — модели нынешнего года, выпущенной в начале осени и стоившей доктору Иноземцеву три тысячи долларов — подарок в честь дня рождения дочери.

За рулем сидела Зои, рядом — ее мать. Авто с ревущим бензиновым двигателем неслось со скоростью, которая превосходила, наверное, и скорость парохода, и поездов, и даже всюду снующих зеленых такси. Оно трещало и стонало, спицы на колесах готовы были лопнуть в любую секунду. Зои то и дело резко сдавала то вправо, то влево, объезжая невидимые мне препятствия на дороге. Мы пересекли большой подвесной мост и уже вовсю неслись через картофельные поля островной части Нью-Йорка, называемой Лонг-Айлендом, где еще царили невысокие виллы и сохранилась относительная загородная тишина. Вилла Иноземцева располагалась далеко на северо-востоке острова, едва ли не в самом его конце.

Обе без умолку что-то рассказывали, совершено не обращая внимания на ветер, бьющий в лицо. За бортом голые деревья, кусты и панорама ночного океана мелькали с частотой картинок калейдоскопа, будто попавшего в лапы обезьяны. Я словно очутился в самом центре безумного лихорадочного сна. Оттого что беспрестанно в лицо бил морозный ветер, трудно было дышать. Верх кузова авто спустили — Зои изнывала от жары. От вездесущего аромата виски, что хвостом тянулся за юной артисткой, кружилась голова. Она по-прежнему держала в зубах сигарету, и рассказ ее прерывался бесконечным чертыханьем. Пепел попадал в лицо, залеплял очки и даже подпалил меховой воротник ее куртки.

«Форд», по словам девушки, мог разогнаться до сорока миль в час. Она сообщила это, принявшись за бутылку «Джек Дэниелс», зубами вынула пробку и прямо на ходу меж словами делала добрых пять-шесть глотков. Элен, полюбовно журя, хваталась за руль, чтобы машину не унесло к обочине, или начинала хлопать перчатками по меховому воротнику Зои, чтобы затушить искры пепла от сигареты, свисавшей с уголка рта.

Тибетская закаленность моя рухнула, как карточный небоскреб.

Я стойко сносил отчаянное головокружение, стойко сдерживал подкатившую к горлу дурноту, но в конце концов не выдержал.

— Прошу вас, — взмолился я, — остановитесь хоть ненадолго. Я хотел бы отдышаться.

— Еще чуть-чуть, Эл, — проорала через плечо Зои. — Только не смей запачкать мой салон. Вон, видишь, серую каменную ограду? Это обитель дьявола — моего отца. Почти приехали.

И отвела акселератор далеко от себя, чуть его не сломав, сопровождая скоростной рывок звуками клаксона.

Она, не спрашивая разрешения, перешла со мной на «ты» и ко всему прочему дала прозвище. «Будешь Элом, — сказала. — Емельян Михайлович, как вас моя матушка зовет, — слишком долго выговаривать. Язык сломаешь. А Гершин — мне не нравится. В нашу скоростную эпоху не принято тратить время на длинные, труднопроизносимые слова».

И это было отчасти правдой. Я довольно сносно изъяснялся по-английски, но американскую речь понимал с трудом. Элен говорила привычно чисто, хотя нет-нет сокращала обычный английский, когда обращалась к дочери. Зои же полностью владела американским английским — отрывистым, резким и колючим.

Никогда я и мысли не допустил бы, даже в самых смелых и отчаянных фантазиях, что у месье Иноземцева, у этого чопорного, строгого, немногословного, держащегося всегда отчужденно, дочь вырастет настоящей уличной бандиткой. Даже свет некогда блиставшей мадемуазель Бюлов мерк в сравнении с дерзостью и развязностью Зои.

Я не видел, как подъехали к высокой — пяти или шести метров — серокаменной стене, как миновали ворота, аллею — тоже, ибо очень боялся, что испорчу красивое авто своей новой знакомой. Я зажимал рот рукой и глядел только себе под ноги. Разогнуться смог, лишь когда она заглушила мотор. Вывалился из нагревшегося до высоких температур автомобиля, поднял голову, увидев размашистое кирпичное строение.

Оно скорее походило на амбулаторию, чем на виллу. Неоштукатуренное, лишь в два этажа. И ни единого зажженного окна — дом, видно, уже спал. И аллея тоже тонула в темноте, лишь верхушек сосен касался серебристый свет готовой выползти на небосвод луны. Цепляясь за чугунные перила, взобрался на крыльцо.

Свет в доме зажгли не сразу — некоторое время мы были вынуждены пребывать в полной темноте, нарушаемой смешками и едкими шуточками Зои и легкой трелью канареек, потревоженных шумом, — вероятно, где-то здесь была клетка с птицами. На ощупь, поддерживая друг друга, миновали несколько дверей, и я наконец ощутил под собой мягкий бархат дивана.

Когда лампы под потолком вспыхнули, постепенно разгораясь, первое, что увидел, — Зои. Она протянула мне стакан с едко пахнущей маслянистой жижей. Я так отвык от любого вида выпивки, да и в дороге намучался препротивнейшим его запахом, что мгновенно отказался, но девушка схватила вдруг мою руку, так крепко сжала, что хрустнули суставы ее пальцев, вложила в нее стакан, другую опустила на затылок. Я сам не понял, как виски обожгло мои внутренности.

— Я понимаю, Элюшка, что у вас в Индии, или где ты там жил, не слишком распространен хороший бурбон — к примеру, я предпочитаю «Джим Бим» или бренди, но в этом доме лучше трезвым не быть. Поверь мне, друг, на слово.

Элен лишь развела руками и извиняюще улыбнулась.

— Зои, умоляю… — проронила она тихо.

— Вы… — с придыханием проронил я, — странная девушка…

Сквозь слезы я оглядел ее мужской наряд — темно-серый мужской костюм, воротничок расстегнут, галстука нет. Она стащила с себя куртку и швырнула ее на пол к ногам подлетевшей горничной.

— А отчего мне странной не быть? Знал бы, где я родилась, Эл, и где провела первые восемь лет своей жизни, — ответила она, хохоча. — Но в этом доме нельзя произносить этого страшного слова…

— Зои!

Девушка вдруг поменялась лицом и стала изображать заику.

— Бб-б… Бб-б… Ббю… — забормотала она. Потом, поймав взгляд матери, осеклась, неискренне потупившись. — Ладно, молчу. Все, видишь? Я заткнулась.

Элен улыбнулась, но взглядом успела дать понять, чтобы та держала свой острый язык за зубами. Хотя я ничего не понял. Видимо, имелись здесь какие-то семейные тайны.

Оказавшись во власти приятного тепла, я начал понемногу успокаиваться, вздохнул наконец полной грудью. На заднем сиденье «Форда» дыхание перехватило, и только сейчас отступил этот неприятный спазм в легких, возникший то ли оттого, что ветер беспрестанно бил в лицо, не давая сделать ни вдоха ни выдоха, то ли из страха разбиться, ибо качало хрупкий «фордик» из стороны в сторону, точно джонку в шторм. Откинулся на спинку кресла и украдкой огляделся.

Гостиная месье Иноземцева выглядела эксцентрично, как выразились бы семнадцать лет назад. На окнах не было привычных штор, но я заметил у потолка нечто похожее на лебедки с пожелтевшим канатом, возможно, именно с их помощью опускались и поднимались жалюзи. Стены не украшены обоями, не имели никакой обивки — точно такой же голый кирпич, что и снаружи. Причудливо меблированная и просторная, со множеством фотографических картин на стенах, со всякого рода китайскими фигурками, фонариками и веерами, перемежавшимися восточными музыкальными инструментами, радужными сюзане и какими-то механическими приспособлениями из шестеренок, ремней и деревянных планок, она вызывала чувство уюта и вовсе не отталкивала. В углу против окон стояла клетка с канарейками на подножке, опутанной проводами. На потолке не было люстр. Гостиная освещалась пузатыми лампами, свисавшими вниз, как дрессированные кобры. Единственно тонким нюансом была старинная мебель: мягкая — обитая синим бархатом, массивные шкафы с изображением лилий и с ножками в виде львиных лап, высокие этажерки, украшенные пузатыми ангелочками, прижимающими к пухлым губам золотые горны. Весьма странное смешение стилей.

У доктора была многочисленная прислуга, одетая сплошь в черное. Никаких белых чепцов, рюш, только прямые линии — все, даже перчатки, — из черного матового материала. Чрезмерно суетливые и несколько нервные — верно, из опасения досадить нерасторопностью, они сновали туда-сюда будто черные призраки. Элен часто приходилось делать замечания, трепеща, они роняли дрожащим голосом: «Да, мэм, конечно, мэм».

По мере того как я приходил в себя, стали возвращаться прежние мысли, а вместе с ними и мучившие вопросы. Во-первых, где же сам месье доктор, почему он столь быстро ушел из ложи, почему не снизошел до беседы со старым приятелем? До сих пор держал на меня обиду?

Тут я вспомнил разговор в толпе у крыльца Медисон-сквер-гардена, мол, доктор уродлив и скрывает свое уродство под маской. Быть может, есть веская причина прятать свое лицо от людей, быть может, это какая-то причуда состоятельного господина, в которого теперь превратился русский доктор? Но Иноземцев не был похож на того, кто ради забавы мог навести вокруг себя столько таинственности, чего не скажешь о его супруге…

И взгляд мой невольно вернулся к Элен, натянувшей на себя маску радушной хозяйки. Я даже поежился и дернул плечами, представив сколь глубоко мое неведение в пространстве ее замыслов.

— Очень жаль, что месье Давид так быстро ушел. — Вместо мучившего вопроса озвучил другой, не менее интересующий, сам не понимая, отчего так путаются мысли, и отчего боюсь, что заподозрят в чрезмерной заинтересованности особой доктора.

— Наш Али-Баба — еще тот субчик, — процедила Зои.

— Месье доктор прожил некоторое время в Туркестане, — поспешила вставить Элен.

— В Туркестане! — удивленно воскликнул я. Хотел добавить вопрос, но опустил голову. — Понимаю… Понимаю.

— Давид — текинец, — продолжила мадам Бюлов, — из чудесной гористой местности Закаспия. И чрезвычайно умный парень. Он был самым младшим студентом Сорбонны за всю ее историю.

— Сорбонны! — вновь не сдержал я изумленного возгласа.

— Да, медицинский курс. И даже полгода преподавал хирургию. Мастер на все руки. Первую операцию провел, когда ему минуло пятнадцать — он только окончил первый курс, — продолжала Элен с бесконечной любовью и теплом. Но я сразу понял, что Давид не был ее сыном, хотя она и не делала разницы между ним и девушкой, не выпускающей сигареты изо рта, которая тем не менее унаследовала ее нос. Зои же, пока та говорила о приемном сыне, гипнотизировала мать ненавидящим взглядом. Казалось, юная артистка всем сердцем презирает сводного брата за то, что тот обладал большим количеством добродетельных черт, хоть и был, вероятно, рожден вне брака.

— Здесь, в Нью-Йорке, менее чем за два года Давид умудрился окончить курс физического факультета в Колумбийском университете. Ему позволили сдать экзамен экстерном, приняли докторскую, но оставили преподавать оптику. Хороших учителей в Америке днем с огнем не сыщешь. Давид работает с трансплантологией живых тканей и органов и занимается изготовлением стальных имплантатов. Продолжил дело отца.

— А что же сам доктор Иноземцев? — наконец осмелился я. — Бросил науку и больше не дает уроков?

— Теперь доктором Иноземцевым у нас значится Давид. Так величают его студенты. Подумать только — двадцать четвертый год, а уже дважды доктор. Сам же месье Иноземцев удалился на покой, посчитав, что воспитал замену себе и выполнил тем долг перед миром.

— Но ведь он посещает представления мадемуазель Зои…

— Идемте ужинать, Емельян Михайлович, — оборвала Элен, с бледным лицом поднявшись с кресла.

Зои проводила ее тяжелым взглядом: то ли ярость в ней закипала с большей силой, то ли уже порядочно опьянела. Она попыталась изобразить проворство и легкость, но покачнулась и едва успела подхватить меня под руку. В столовую она вошла, повиснув на моем локте.

Из двери гостиной сочился слабый свет, посреди стоял длинный стол. Приборы поставлены в весьма странном порядке. Четыре — у ближнего конца, и один — у самого дальнего. Зажгли электричество, и странный, словно уходивший в небытие ночи стол оказался во власти света. Света, приумноженного отражением. На каждой из стен располагалось несколько высоких зеркал. В гостиной тоже имелись зеркала, и расположение их в точности повторяло расположение в столовой: смотрящие друг на друга, четыре в метр-полтора шириной и высотой от пола до потолка, в оправе белоснежной лепнины и серебра.

Одновременно с Элен в противоположную дверь вошла китаянка в европейском платье и с пучком фиалок в седых, гладко причесанных волосах. Лет ей было не более сорока пяти.

— Добрый вечер, мисс Ли, рады вас видеть, — воскликнула Элен.

Дамы великосветски расцеловались.

— Очень жаль, что вы пропустили это невероятное событие, народу пришло в три или четыре раза больше, чем мог вместить Медисон-сквер-гарден. Зои была на высоте! Наконец-то, наконец-то это свершилось. Зои покорила Нью-Йорк. Настоящая Зои! И все благодаря вашим урокам.

— Это моя учительница гимнастики, — шепнула Зои на ухо, обдав меня таким тяжелым ароматом виски, что мгновенно я ощутил еще большее опьянение от вдыхаемого, чем от выпитого. — Я ее убью. Она ужасно, ужасно жестока. Я вырву ей глаза и заставлю съесть. Эл, она ужасна.

Громко икнув, подняла руку и прокричала так, словно находилась среди глухих.

— Привет, Юэнь! Как жизнь, моя старушка?

Китаянку передернуло, она поджала губы и ничего не сказала. Отношения между юной артисткой и ее учительницей были не лучше, чем с Давидом. Видимо, девушка умудрялась досадить всем.

— Я ее убью, — зашипела Зои мне в ухо. — Попомните мои слова.

Она была уже изрядно пьяна и еле шла.

Уселись за стол. И еще не поднесли первых блюд, как явилась взволнованная горничная и передала Элен записку. Прочитав, та прикрыла веки и безнадежно вздохнула.

— Емельян Михайлович, — вкрадчиво произнесла она, положив ладонь поверх моей руки. И было в ее взгляде столько мольбы и сожаления, что я ощутил, как похолодело в груди. — Не пугайтесь, пожалуйста. Сейчас нужно потушить электричество. Наши приборы будут освещать свечи, их зажгут позже. Надеюсь, это нисколько не повлияет на ваш аппетит?

В залу вошли несколько черных теней — горничные, будто монахини. Одни принялись поспешно спускать жалюзи, другие прикрывали двери, третьи принесли свечи в искусно вырезанных из дерева на восточный манер канделябрах — все суетливо мелькали, перекладывая предметы с места на место, к чему-то готовясь.

— Что-то стряслось? — проронил я.

— Месье доктор почтит нас своим вниманием.

Зои захлопала в ладоши, поднялась из-за стола и принялась отвешивать направо и налево театральные поклоны: словно клоун приветствовал публику.

— Великий и ужасный доктор Иноземцев из страны Оз! — воскликнула она, подражая манерам конферансье растягивать гласные. — Представление продолжается, господа! Давайте наденем зеленые очки. Мистеру Страшиле нужны мозги, и мистер Великий и Ужасный…

— Зои, не паясничай, прошу, — взмолилась Элен, перебив ее. — Садись и помалкивай.

И только лицо китаянки осталось бесстрастным.

Глава V

Новый облик доктора Иноземцева

Свет потух, остался лишь слабый луч неполной луны — только взошедшей и светившей в окна сквозь частую рябь спущенных жалюзи. У стены слева появилась высокая, худая фигура, затянутая в черный костюм. Сначала она задержалась на пороге, следом сделала два неуверенных острожных шага. Я вдруг остро почувствовал страх человека, явившегося из темноты — притаившегося и жадно разглядывающего тех, кто восседал на другом конце стола. Будто то был потревоженный ночной хищник.

— Добрый вечер, — проронил он после длительной паузы, и отчего-то по-французски. Я был так поражен появлением Иноземцева, что не сразу придал значения голосу. Скрипучий, металлический, дребезжащий, как расшатанное в старой раме стекло. Услышав его, я невольно вздрогнул и не сразу осознал, что говорил человек.

— Здравствуй, Ванечка, — с волнением заговорила по-русски Элен. — Мы тебя ждали.

— Сегодня у нас гости из Франции, поэтому будем говорить по-французски, — отозвался тот. — Рад вас видеть, Герши.

Я раскрыл рот, но не смог вымолвить и слова, до того был во власти замешательства: ко мне обращался некто совершенно незнакомый, стыдливо прятавшийся в темном углу, и который, верно, считал себя месье Иноземцевым.

Но прошло уже семнадцать лет, доктор имел двоих взрослых детей, почему бы ему не обзавестись тайной, которая оправдывала его столь непонятное поведение. Любой имел право на причуды, право вести себя так, как ему заблагорассудится.

Видя, что я так и не ответил, голос продолжил. В тоне его звучала резкость.

— Давайте сразу расставим все точки над «i». Признаю, что сегодня я проявил малодушие, не смог заставить себя заговорить с вами, там в Медисон-сквер-гардене… Но, Герши, надеюсь, вы поймете меня, узнав, что… почти три года я не показывался никому в том виде… — Голос задрожал еще сильнее и запнулся.

Я молчал, весь обратившись в слух, пытаясь понять, кто прятался на другом конце стола. Но незнакомец говорил, и я начинал узнавать привычные интонации голоса русского доктора, с которым был знаком.

— Люди науки часто рискуют здоровьем, — продолжал он, беспрестанно покашливая в кулак и теребя узел галстука, словно что-то мешало ему в горле. — Мой голос звучит отвратительно, знаю. Я еще не придумал, как усовершенствовать имплантаты в голосовых связках, чтобы звучание стало приемлемым для слуха. Я работаю над биосовместимостью. Свои родные голосовые связки я сжег, как и лицо, и большую часть кожных покровов. Эксперименты не всегда бывают удачны.

— Простите мое замешательство, — наконец я обрел дар речи. — Сочувствую… вам очень. Бесконечно рад, что вы тем не менее живы, и я могу говорить с вами.

— Да, я жив, — с каким-то внезапным ожесточением ответил Иноземцев. — Доктор Иноземцев жив. И будет… буду жить вечно. Над этим я тоже работаю.

— Ла-ла-ла, — тихо пробормотала Зои, а потом еще тише добавила: — Во ху шале тха. Бай-чи!

Я бросил взгляд из темноты угла, где прятался Иноземцев, на девушку. Зои сидела напротив. Последнюю фразу она произнесла вдруг по-китайски, а я ведь и позабыл, что хорошо знал этот язык, да и не одно наречие, ибо много времени проводил в китайских деревнях, порой тяжелым трудом зарабатывая себе на горстку вареного риса. Я знал юэ, путунхуа, лоло, мяо и лао, бывал на землях шанских и тайских племен, спускался к бирманцам, к области сюнну.

Зои сказала: «Я убью его. Идиот!» О ком же она это говорила? Неужели, о неблагодарное дитя, об отце так? Или все еще пребывала мыслями в беседах с Давидом, или же, пока говорил доктор, она успела переброситься парой реплик со своей китайской учительницей? Ведь сидели обе рядом, едва не касаясь локтями. Но мисс Ли не шелохнулась, восседала на краешке стула, точно проглотила шпагу, не участвовала в общем разговоре и на презрительное «бай-чи» не ответила.

— Перейдем к тебе, Зои, — внезапно прервал вихрь моих мыслей голос Иноземцева. — Прими поздравления. Твое сегодняшнее представление превзошло все ожидания.

Неожиданно лицо Зои осветила по-детски радостная улыбка.

— Правда? — Она сверкнула белоснежными зубами, глаза засияли, от хмеля не осталось и следа — будто маску сняла. И помыслить сложно, что губы девушки знают какой-либо иной изгиб, кроме презрительной усмешки. Верно, несмотря на слепую и безудержную злобу, она хранила в тайниках сердца и глубокое благоволение перед родителем.

— Я не смог сказать этого прежде. Но мне понравилось.

Иноземцев если и не видел, как загорелось лицо дочери в ответ на похвалу, если не видел сквозь толщину темной субстанции ночи эту внезапно засиявшую радость в ее глазах, то, вероятно, почувствовал, как оттаивает ее сердце. Тон доктора переменился — он шел на мировую первым.

— Но где Давид? — добавил он. — Я не вижу Давида.

Повисла пауза. А через тянущуюся вечностью минуту воздух вдруг сотрясся громким и надрывным смехом Зои.

— Почему ты смеешься? Где Давид? — взволнованно и как-то нетвердо повторил доктор. Ему не ответили, девушка продолжала смеяться. Элен и китайская учительница сидели, не шелохнувшись, лунный свет освещал на их лицах напряженное недоумение.

— Спросишь еще раз, — хохотала Зои, — свалюсь под стол.

— Ульяна, вели зажечь свечи. Хочу видеть… Зои, замолчи же! — Наконец доктор сорвался на крик. Его вопль оборвался кашлем, смех Зои затих. Иноземцев схватил салфетку и долго не мог унять внезапный приступ. Видимо, кричать с имплантатами в голосовых связках было неприемлемо.

Элен подозвала горничную, и та принялась за спички. Тонкие лучинки не слушались и ломались в ее дрожащих пальцах. Прислуга в доме была запугана, будто бедные девушки находились в постоянном страхе сделать что-нибудь не так, оттого у них ничего не клеилось, все валилось из рук, и хозяйке приходилось их отчитывать. Хотя делала мадам Бюлов это мягко и нехотя. И сейчас просто взяла из рук прислуги коробок и тихо велела черной тени удалиться.

Спичка озарила лица сидящих: перекошенное презрительной усмешкой дочери Иноземцева, умиротворенно-спокойное — Элен и отрешенное — китаянки.

— Только одну, — велел доктор требовательным шепотом. Элен тотчас же потушила огонек, которым пыталась засветить вторую свечу. Иноземцев выдержал паузу и так же шепотом продолжил: — Я бы попросил проявить немного уважения… в присутствии гостя.

— Не дождешься! — отрывисто бросила девушка. — Я в спектакле твоем участвовать не стану. Так Давиду и передай. Давай-ка поговорим о том, где он сейчас. А? Ну-ка! Не желаешь? Давидушка твой в гараже Уитни. Этот балбес пытается воскресить последний полусдохший электромобиль. А-а-а, не считая тех зеленых, которые еще называются «такси».

И, развернувшись ко мне, продолжила:

— Представь, Эл, весь мир использует бензиновые двигатели, а этот уродец безрукий полагает, что умнее всего мира и хочет кататься на электричестве. Тут лампочку засветить не все себе могут позволить. А он — кататься на электричестве!..

С другого конца стола раздалось нечто вроде рычания:

— Зои.

В эту секунду я подумал, не без улыбки, что имя девушки было самым повторяющимся словом за весь этот нескончаемый безумный день. Все тона и полутона недоумения, упрека и даже ужаса яркими искрами разлетались от уст окружающих ее людей, точно от наковален: «Зои, Зои, Зои!» Верно, она была сущим наказанием и немало крови попила не только у родителей, брата, но и учительницы. На лице Юэнь была отмечена одна мысль: «Скоро ужин кончится, и я смогу уйти, стоит лишь немного потерпеть, ведь за капризы взбалмошной девчонки платят неплохие деньги».

А может, просто за семнадцать лет люди столь сильно изменились, что подобное превратилось в норму морали?..

— Отчитывай своего любимчика, он уже полгода не показывался в университете, — не унималась девушка. — А ко мне не лезь! И не смей шантажировать «Фордом», это мое авто. Отберешь — и все узнают, кто ты таков на самом деле!

— Если будешь ездить, как полоумная, отберу, — процедил Иноземцев по-русски; а я, как ни странно, отчетливо понял каждое слово: все-таки несколько месяцев у господина Р. не прошли даром. — Я видел, сегодня ты чуть не разбила оранжерею. Не тронь хотя бы ее…

Зои ничего на это не сказала. Лицо ее перекосила гримаса не то презрения, не то ярости — чувства захлестнули разум, а бранных слов собралось столько, что они попросту застряли в горле. От переполнявших эмоций она не смогла молвить и звука, наклонилась к тарелке и стала яростно терзать ножом и вилкой поданный ужин.

Тем временем месье Иноземцев опять закашлялся. Потом поднялся и долго стоял, тяжело опершись обеими ладонями о стол, при этом безжизненно свесив голову. И было в этой застывшей фигуре что-то знакомое, но я не успел вспомнить, что именно показалось знакомым, не то поворот головы, не то рисунок плеч. Я все еще не верил, что передо мной доктор.

— Завтра, — пробормотал осипшим шепотом он. — Мы поговорим с вами завтра, Герши.

И почти бегом, словно спасаясь, покинул столовую.

Несколько секунд все сидели молча, не дыша и не шевелясь. Только Зои продолжала яростно орудовать прибором, не забывая при этом наливать себе полные до кроев бокалы вина и мгновенно их опустошать, точно завсегдатай какого-нибудь портового трактира.

В конце концов Элен отняла у нее бутылку и знаком велела прислуге зажечь электричество.

Я зажмурился, некоторое время не мог открыть глаз, ибо те уже успели привыкнуть к темноте ночи, и на ум некстати пришло воспоминание о яме, в которую когда-то добровольно себя запер. Или недобровольно…

Простому человеку показалось бы это невиданным испытанием, медленной смертью, жестокой пыткой, ведь самым ужасным было вовсе не темнота, не сырость, не голод, а страх остаться наедине с собой. Иногда единственный способ избавиться от внутренних терзаний — остаться с ними наедине. Возможно, причина терзаний не покинет сразу, возможно даже, она не покинет никогда, но, лишь изучив ее природу, протянув ей руку, как старому доброму другу, можно обрести некую степень покоя — терзания эти перестанут досаждать, их присутствие станет таким же естественным, как дыхание, биение сердца.

Месье доктору было бы весьма любопытно узнать о столь необычном для европейца способе избавления от душевных недугов. Он всегда слыл человеком, затаившим в душе горечь, а мир вокруг мешал ему в полной мере этой горечью насладиться. Да, сколь странно бы это ни звучало, но порой душевный недуг требует того, чтобы позволили в полной мере им насладиться, чтобы он успел наскучить, приесться.

Я не заметил, как призадумался, открыл глаза и сразу поглядел на Зои. Затуманенный взор девушки пронизал пустое пространство, она сидела, развязно откинувшись на спинку стула, и уже засыпала на ходу. Шутка ли — столько выпить! А она была еще ребенком… И мадемуазель пошли бы на пользу пару недель собственного общества. И если бы я был ее отцом, то запер бы в яме даже против воли.

Стеклянный взор китаянки тоже таил в себе нечто вроде отчаянного бессмыслия. Она запирала душу и сердце на замок, как затыкают уши, если не хотят слышать что-то неприятное, или как зажимают нос, чтобы не пропустить к рецепторам запаха разложения, прикрывают веки, лишая себя зрения, и в слепоте сей находя спасение.

Сидя за столом и наблюдая за сотрапезниками, я вдруг обнаружил, что мог видеть сквозь человеческую оболочку. Все виделись мне точно взглядом хирурга, срезавшего верхний слой кожи и наблюдающего процессы работы внутренних органов. Я наблюдал, как по капиллярам бежала кровь, как воздух проникал через нос, спускался вдоль горла, рассеивался в бронхах, видел, как радужно сияет мозг, и слышал тонкие, недоступные уху человека звуки, исходящие от сердца. И звуки эти различались в зависимости от чувств, и сияние мозга всегда было разным. Я буквально осязал тревогу, радость, страх, чувство счастья, уныние.

Но для моего пронизывающего взгляда остался недоступным лишь один человек — Элен Бюлов. Она как будто была выше моего осознания, я не слышал биения ее сердца, как слышал яростное сердце Зои или тихое, затаившееся, дрессированное сердце китаянки, тревожное — Иноземцева. Элен была без сердца!

Потому что она не была человеком, она была черной Кали, которую я должен был убить.

— Что, простите? — мадам Бюлов подняла на меня изумленный взгляд. Потом поспешно соскочила и, пробормотав слова извинения, поспешила вслед за супругом.

Тут же поднялась и учительница гимнастики. Склонив изящный торс в восточном поклоне, она исчезла в противоположной двери.

Зои, на время притихшая, лениво приоткрыла один глаз.

— Что думаешь, Эл? — процедила она сквозь зубы. — Сумасшедшая семейка, правда?

Я ничего не ответил.

— Неужели нет и пары утешительных слов? Или, может, осуждающих?

Зои щелкнула портсигаром, закурила.

— Я усну прежде, чем добьюсь от тебя хоть звука, мой тибетский друг, — проронил она, сонно выпустив дым, и зевнула. — Ты, можно сказать, единственное наше спасение. Уж, надеюсь, вправишь мозги нашему больному папа`? Нет? Ему не помешал бы… какой-нибудь монастырь, что ли. Он — наш добрый папа` — не верит в бога, а у вас там нет никаких богов, или есть? Я что-то не помню… Юэнь говорила, что в Тибете много мастаков вправлять мозги. Вот скажи, во что ты веришь, Эл? Папа` тайно поклоняется дьяволу. Нет, я, конечно, наверняка не знаю, но все кругом так говорят. А что мне остается делать?

— Вы слишком юны, чтобы судить. Тем более собственного отца, — проронил я. Очень хотелось вырвать из ее рук сигарету и, скомкав ее, швырнуть в урну. — Притом вы чересчур с ним жестоки. Вы ведете себя крайне неподобающе.

Ее голова со всклокоченными черными волосами излучала яростные всполохи. На мгновение мне показалось, что макушку Зои венчает венец из гадюк — шипящих и готовых метнуться на меня. А не ошибся ли я? Может, вовсе не Элен — богиня Кали, а ее дочь. Самая настоящая Шридеви.

Зои вдруг замерла и поперхнулась дымом. Откашлявшись, она вновь уставилась на меня так, словно впервые здесь обнаружила.

Не отрывая взгляда, запустила руку в карман брюк, вынула серебряную флягу. И столь же машинально отпила.

— О, вы не разучились разговаривать за этот вечер, — изрекла она, сморщив лицо. — А то сидит и в ус не дует. Или мой папа` абсолютно безнадежен?

Я даже поднял руку, во власти очередного порыва отнять у девушки фляжку, но Синий благосклонно напомнил своему младшему брату, что нет никакого смысла влиять на чьи-либо поступки. Зеленый поддакнул. А Зои опять уставилась на меня так, словно я только что взмыл к потолку, а потом преспокойно вернулся в кресло.

— Что? — проронила она, скривив пылающий алым рот.

Я продолжал смотреть на девушку и внутренне ощущать, как наконец затухает нахлынувшая на мгновение ярость, пропадает всякое осуждение, а следом и все остальные оценочные мысли.

Я прибыл сюда, чтобы убить Элен Бюлов! Все остальное — тлен.

Я сунул руку в карман и нащупал травяную пилюлю с ядом, которую мне продал один китаец. На европейской земле труднее раздобыть такую опасную вещицу, чтобы действовала мгновенно и не возбудила подозрений.

Надо решиться, дождаться знака. Знак будет. Уже совсем скоро.

— Эй, мистер, — оборвала Зои. — Я что? Совсем пьяна? Что ты там бормочешь? Что за чушь?

Она удивленно вскинула брови, прыснула, стала тяжело подниматься, смеясь, но ноги ее подкосились, и девушка внезапно рухнула головой и руками на стол, смела прибор, графин и вместе со скатертью скатилась на пол.

Тотчас же прибежали горничные. Они, конечно же, следили у дверей за беседой юной хозяйки и гостя из любопытства или же по указанию Элен — я слышал, как они тяжело дышали и перешептывались, сваливая друг на друга обязанность сопровождать пьяную девушку до спальни. Видно, не впервые бы пришлось нести ее наверх.

Я милостиво избавил бедных горничных от этой трудности. В забытьи потревоженная Зои застонала, чертыхнулась, но тотчас сморщилась, стиснув зубы — ее мутило. Лицо вытянулось, отливало синевой, глаза запали. Безобразие! Какую нелепую форму принял простой детский каприз — казаться хуже, чем она, быть может, есть на самом деле.

Будучи уже на втором этаже, в дверях спальни мы столкнулись с Элен. Та расплылась в улыбке, окинула дочь равнодушным взглядом и с ноткой облегчения или даже радости проронила:

— Быть может, хоть на пару дней в этом доме воцарится покой.

Подождала, пока я опущу девушку на кровать, отдам заботам прислуги, подхватила за руку и увела в коридор. Она извинилась за скомканный вечер, уверила, что все произошедшее — сущий пустяк, вздор, не стоящий внимания.

— Мой добрый супруг не мыслит жизни без каких-нибудь экспериментов, — со смехом говорила она. — Вы думаете, это он из-за своего уродства не желает показываться свету? Чушь! Месье Иноземцеву плевать на свой внешний вид. Он заявлялся на собрание ученых мужей в Колумбийский университет в запачканном кислотами и эфирами костюме, с перемазанным сажей лицом. К нему давно все привыкли. Тем более что тут вам не чванливая, высокомерная Европа, это свободная Америка. Можно запросто отправиться на прогулку голышом, и вряд ли вы услышите какой-нибудь упрек в свой адрес. Дело в неудачном эксперименте. Иноземцев постарел и сделался страшным педантом. Стал острее реагировать на свои неудачи.

Элен замолчала, призадумавшись, я впился в нее глазами, но не столько из ожидания продолжения, сколько хотел заглянуть в сердце мадам Бюлов, в ее голову, разглядеть за гладкостью белого лица черную кожу, под серебристой сединой шиньона черные прядки. Быть может, близость тому виной, но всем сердцем я ощущал в ней коварную Кали. Бесовский блеск в глазах выдавал смеющиеся уголки рта, движение подбородка. Вот-вот она раскроет широко губы, меж коими скользнет тонкий змеиный язычок, вот-вот примется хохотать, как и ее изображение на фреске.

— Еще в России он увлекся пластической хирургией. Помните тот эксперимент с пересадкой лоскута?

Мы остановились у широкого окна, присели на кушетку. Я продолжал гипнотизировать Элен Бюлов взглядом заклинателя змей, не оставляя надежды, что силой мысли растоплю ее маску, как воск.

— Нет? Вы не знали? Он вырезал со своего предплечья участок кожи и пришил ее своему пациенту, которого покусал… мм-м… зверь… не то собака, не то бог знает кто! С тех пор он стал одержим идеей, что человека можно шить и перешивать, как тряпичную куклу. И знаете… ему в некоторой степени это удается — перешивать. И вот он остановиться никак не может! Ха-ха-ха. — Элен рассмеялась, но по щекам ее скатились две слезы. — Сейчас он трудится над регенерацией кожи и биосовместимостью металлических частей тела. Он мечтал изобрести средство, которое бы уничтожало шрамы на теле.

Мадам Бюлов замолчала, опустив глаза, смахнула слезы.

— В Туркестане он получил такой неприятный шрам. Во всю щеку. О! Его это нисколько не портило. Да если бы и портило, то ему было начихать. Он просто решил воспользоваться этим шрамом как предметом для испытания восковой сыворотки. Точно не знаю, из чего она состояла. Его оранжереи полны всяческих растений, иные опаснее, чем любой хищник. Но сыворотка разъела ему все лицо. Вот так… И он крайне зол, что никак не может уравновесить состав. То слишком слабую тинктуру приготовит, то переборщит… Уже совсем живого места на себе не оставил.

— Отчего он не воспользовался своим изувеченным предплечьем, прежде чем экспериментировать с лицом? — спросил я, не отрывая взгляда от глаз мадам Бюлов. Я даже нескромно подался вперед, чтобы лучше видеть все изменения ее гримас, каждое движение мускул отмечал. Ее сердце билось ложью!

— Руки он бережет.

— А зрение? Глаза?

— Теперь доктор Иноземцев имеет орлиное зрение! — с какой-то таинственной усмешкой молвила Элен. — Он обозревает из окна своего кабинета всю свою оранжерею и наблюдает, как всходит даже самый маленький, самый ничтожный росток.

Краски лжи, которыми окрасилось сияние вокруг нее, странным образом потускнели. А потом засияли опять — она поспешила объяснить:

— Оно чудесным образом восстановилось. Не знаю, природа ли воздала ему за все страдания, или же он что-то с собой сотворил.

С этими словами Элен поднялась и указала куда-то налево.

— Идемте, я провожу вас в вашу комнату. Позвольте хотя бы сна вас не лишать…

Я остался наедине с собой и тотчас уснул. Но поднялся через пару часов в привычное для себя время — незадолго до рассвета. Для обычных людей стояла глубокая ночь, а в Ташилунге в эти часы было принято совершать предутренние прогулки или гимнастику.

И, не имея никаких посторонних мыслей, даже немного позабыв о вчерашнем, полном событий вечере, оделся и спустился в гостиную. Луна поднялась совсем высоко. Густым золотистым эфиром врывался ее свет в оконные рамы, освобожденные от оков жалюзи, окутывал темно-синюю меблировку таинственным ореолом, отливал золотом на песчаных стенах, бликами играл на спущенных с потолка лампах, отражался в зеркалах, возвращая комнате увеличенное двукратно лунное марево. Голые ветви раскидистых платанов не закрывали окоема, можно было наблюдать за ночным небом, расположившись на диване или кушетке или даже на ковре.

Я заинтересовался множеством фотографий, развешанных на стенах. Вероятно, кто-то из членов семьи увлекался искусством съемки. Лунный свет озарял многочисленные черно-белые картинки, и те будто оживали. Одни изображали пейзажи гор, другие — бурные реки, третьи — панорамы городов: среди прочих я узнал родной Париж по островерхой трехсотметровой башне и по куполу Дома инвалидов. На иных фотографиях уходили вдаль улочки — чаще восточные: китайские с неизменными фонарями, монгольские, туркестанские, вымощенные узким кирпичом и зажатые меж кирпичными же стенами. Видно, доктор часто возвращался в края песков и погонщиков верблюдов. Я встретил юного — совсем юного Давида, за спиной которого выдавалась кровля Сорбонны, увидел маленькую Зои, балансирующую на тросе, другая маленькая Зои на соседней фотографии выполняла сложный пируэт под куполом цирка, третья — облаченная в кимоно и разукрашенная, как гейша, склонилась в восточном поклоне. У девочки было богатое актерское амплуа.

Тут меня отвлек отдаленный мелодичный звук гучжэна. Кто-то перебирал струны, добавляя в нежнейшие трели инструмента высокие ноты на чистейшем путунхуа. Я пытался вслушаться в слова. Доносилось только — «странник», «ловушка» и «смерть». Нерадостное содержание. Я двинулся на звук, достиг входной двери, та оказалась не заперта, вышел. Песнь звучала яснее. Может, кто-то расположился у распахнутого окна?

Я спустился с крыльца.

Видимо, за ночь выпал снег, я сбросил свои тесные оксфорды, с наслаждением ступил босыми ногами на землю, и под пятками приятно захрустели снежинки. Привыкшие к темноте глаза различили снежное покрывало, ажурные кусты, усыпанные инеем, заиндевелые ветви деревьев и пушистые сосны. Прямо напротив крыльца стоял фонтан — он выдавался над землей невысокими бортами и несколькими фигурами грифонов. Фонтан не работал. Я сделал пару шагов по снегу и убедился, что тот сух и содержит в себе лишь тонкий слой льда на дне. Песнь зазвучала вновь.

«Тень печального странника… чаша страданий… безумец… чудище о семи головах», — парило над верхушками сосен. Струны дрожали под чьими-то тонкими пальцами, голос заполнял сердце смесью восхищения и тревоги, словно говоря, наслаждайся моим пением, гость, но будь начеку.

Вдруг за спиной раздался стук в стекло, зашумела оконная рама первого этажа, гучжэн умолк.

— Мистер! — позвал тихий голос. — Мистер!

Я оглянулся, обнаружив, что одно из окон нижнего этажа слабо освещено светом лампадки, из него выглядывает личико, обрамленное в складки ночного чепца — на сей раз обычного, кружевного, какие носила моя мать. Не стал долго себя упрашивать и тотчас побежал на зов.

— Лучше бы вам, мистер, обратно в дом пойти, — прошептала горничная.

— Почему? — так же шепотом спросил я.

— Зверя на ночь спускают в отделении декабря погулять.

— Какого зверя? — воззрился я в недоумении.

— Юлбарса!

— А кто это?

Но окошко закрылось, штора опустилась. За стеклом послышались голоса — видно, кто спугнул ночного моего ангела, явившегося предостеречь от опасности.

Глава VI

Времена года

Конечно же, я и с места не сдвинулся. Зверем меня не напугать. Я с волками встречался, и с ирбисом, и с гадюками. Никогда ни один хищник меня не тронул. Попросту потому, что я не выказывал страха, был равнодушен, как одиноко растущее дерево, как скала. И животные проходили мимо, не проявив никакого интереса.

Сотворив несколько гимнастических и дыхательных упражнений, чтобы размять затекшие конечности, я уселся на снегу для упражнений на концентрацию.

Сидел, застыв, как статуя в храме, внимая густой и недвижимой тишине. После бурного дня она показалась слишком уж неестественно тихой — такую даже в летнюю ночь не застанешь. Но до чего приятно было ее слушать! Нет прекрасней музыки во вселенной, чем неподвижность пространства. Сколько бы ни был чудесен гучжэн, но звучание тишины — во сто крат приятней. Можно услышать, как она распадается на мириады потаенных звуков, недоступных простому смертному, ухо улавливает, как из земли выбиваются ростки, а на небесах рождаются и умирают звезды, как падает космический дождь в какой-нибудь из далеких галактик.

Но здесь тишина была такой плотной, что даже все вышеперечисленное не было мною услышано. Да и покоем я наслаждался недолго, вскоре показались первые лучи солнца, а следом раздался хруст приближающихся шагов. В цилиндре, объемном темном пальто с высоким воротом, опираясь на трость, передо мной предстал Иноземцев. Я понял это по сдавленному покашливанию — видимо, еще не восстановились его голосовые связки после вчерашнего скандала.

— Доброго утра, Герши, — проскрипел он; голос доктора звучал сегодня иначе, приглушенно, словно тот прикрывал чем-то рот. Но он все так же шипел и растягивал гласные, будто выдавливал из себя звуки. И часто среди фразы останавливался и принимался тяжело дышать, собираясь с силами, чтобы закончить речь. — Не ожидал вас так рано повстречать здесь. Не боитесь подхватить простуду? Ах, да, я ведь позабыл… вы к снегу привыкли. Что вам декабрь в Нью-Йорке! Тем более что снег не настоящий.

Я тотчас отнял руку от колена и загреб пригоршню белой пушистой массы в ладонь — вполне настоящий снег, холодный, приятно пощипывающий, да и морозец в воздухе звенел. Вчерашние черные тучи рассеялись, немного пахло морем. На небе ни облачка, с востока вовсю сияло солнце. Оно било в спину Иноземцева, лучи острыми иглами вонзались в мои глаза, заставляя щуриться. Оттого лица доктора опять было не разглядеть, да к тому же тот стоял вполоборота и держал подбородок низко опущенным — виден был лишь равнодушный кружок тульи цилиндра, как на афише Медисон-сквер-гардена. Что за новая привычка — держать голову так низко опущенной, слово под тяжестью дум склоненной?

— А я вот не могу так запросто прогуляться по воздуху без особых предосторожностей… — Иноземцев со вздохом поднял голову к солнцу, открыв наконец моему взору свой профиль. Тяжело опираясь на трость, стал глядеть вдаль поверх голых верхушек платанов и зеленых шапок сосен на золотисто-платиновое небо.

В первое мгновение я решил, что передо мной механическая кукла в черном пальто и цилиндре.

К лицу Иноземцева были припечатаны огромные защитные очки круглой, выпуклой формы в толстой медной оправе и с темными стеклами — они закрывали всю верхнюю половину лица — такие носила Зои, когда садилась за руль. Именно эти толстые линзы, видимо, и были причиной хорошего зрения доктора, о котором с усмешкой говорила Элен. Нос, рот и скулы покрывал стального цвета респиратор, через которое доносилось тяжелое, свистящее дыхание. Ни дюйма кожи не было выставлено на обозрение. Складки респиратора полностью повторяли овал лица, оправа очков прятала виски, а цилиндр — лоб.

Заметив мои испуг и удивление, Иноземцев тотчас отошел на несколько шагов, отвернулся, опустил плечи, подбородок и еще ниже натянул на брови свой головной убор.

— Не подходите ближе. Это неприятное, странное зрелище — видеть человека, упакованного, как Невидимка Уэллса, тем более, разговаривать с ним.

— Вовсе нет, — отозвался я. — Вы напрасно беспокоитесь.

— Тогда следуйте за мной, я покажу вам свои владения. Как и обещал.

Потом он обернулся, лупоглазые очки сверкнули в лучах рассветного огня.

— Вы готовы к чуду, Герши?

И опираясь на трость, тяжело приволакивая ногу, зашагал вперед.

— Следуйте за мной… только оставайтесь в пределах трех шагов… Так я чувствую себя спокойнее. Эти нелепые очки, я без них ничего не вижу, без респиратора не могу дышать, а маска еще не готова… Как я, должно быть, нелепо выгляжу… Вам меня хорошо слышно?

— Да.

Мы миновали фонтан и несколько беседок из черного дерева, похожих на пагоду с тройным рядом ярко-алой кровли. Все было усыпано мягким снегом и составляло довольно живописную картину — мириады искорок вспыхивали в инее на ветках елей и сосен, в деревянных кадках, на фарфоровых фигурках, изображающих самураев с обнаженными мечами и белоликих японок в кимоно. Я почему-то вдруг вспомнил сад Ташилунга зимой и даже немного заскучал. Фигурок там не было, но были чудесные снежные шапки на вершинах скал. С настоящим снегом.

Несколько минут мы шли молча.

Внезапно мою меланхолию прервал странный, хорошо знакомый, но совершенно не свойственный этим местам звук — где-то справа раздался отдаленный рык не то льва, не то тигра. Я прекрасно мог распознать по музыке ломающихся сухих веток, по хрусту снега, как приближается любой, даже самый мелкий зверек. Жизнь в горах сделала мой слух чрезвычайно острым. Но тишина стояла неподвижная, как перед бурей — никаких шорохов, треска. И вдруг довольно беспокойное движение кустов, снег посыпался на дорожки, в нескольких шагах показалась огромная рыжая морда старого тигра. Животному по виду был уже не первый десяток. Однако зверь достаточно проворно бросился на повстречавшиеся ему две человеческие фигуры.

Иноземцев не на шутку перепугавшись собственного питомца, с криком: «Почему не заперли Юлбарса!» — отшатнулся в сторону и повалился в сугроб. Я быстро подобрал его трость и, сам того не осознавая, принял боевую стойку, как это делал всегда на импровизированной арене боевой школы Ташилунга. Тигр летел на меня со скоростью мчавшегося поезда — тяжело, но вместе с тем быстро. Он расставил лапы в прыжке, показалось белое брюхо, и вот-вот он грохнется прямо у ног. Но внезапно послышался глухой удар, лапы тигра повисли в воздухе, словно наткнувшись на невидимую преграду, словно мы были за пределами колдовского круга.

В недоумении я замер, но любопытство толкнуло вперед. Тигр успел опустить лапы и принялся беспокойно мерить шагами пространство вокруг себя, маялся взад-вперед, словно в клетке, но переступить черту был не в силах по совершенно загадочным и непостижимым причинам. Его утробный рык слышался весьма отдаленно. Я шагал, вытянув вперед руку, приближаясь осторожно, почти крадучись. В другой по-прежнему сжимал трость, точно индеец копье, подняв ее высоко над головой. Все мое существо было сосредоточено на этой странной загадочной преграде. И когда я приблизился, моя рука вдруг наткнулась на нечто твердое. Нечто твердым оказалось простое стекло.

Полный первобытного недоумения, я бросил трость, забыл про тигра и стал водить руками по стеклу, оно оказалось до того кристально чистым, что совершенно было неразличимо вооруженным глазом.

Сзади подошел Иноземцев, кряхтя, нагнулся за своей тростью.

— Я позабыл, что с неделю назад установил этот стеклянный вольер. Мы с Юлбарсом не любим друг друга, увы, уже достаточно долго, чтобы исправить наши чувства. Возможно, это ревность. С ним может совладать только Ульяна. Даже для Зои его приходится обкалывать лекарством, чтобы сделать послушным. И на каждом выступлении я молю бога, чтобы лекарство не перестало действовать раньше срока.

Поднял трость, оглядел ее и недоуменно добавил:

— Интересно, вы что, собрались бороться с ним?

Я обернулся. Я слушал доктора, все еще продолжая самозабвенно ощупывать стекло. Иноземцев, пробубнив вопрос, словно для самого себя, не стал дожидаться ответа и уже шагал дальше.

Оставив наконец Юлбарса и стеклянную стену, я нагнал Иноземцева, было встал плечом к плечу, но тотчас вспомнив просьбу не приближаться близко, послушно отсчитал три шага назад.

— Поднимите голову, — велел он.

Я столь же послушно задрал затылок, мои глаза ослепило успевшее подняться солнце и голубизна неба.

— Ничего не замечаете?

Я пригляделся: на высоте нескольких метров через каждый фут проходили тонкие провода — ими было усеяно все небо. Оно было будто накрыто тюремной решеткой. Я не заметил сразу сего хитросплетения тонких нитей только лишь потому, что не думал их там обнаружить. Кроме того, сети достаточно высоко возвышались над верхушками деревьев, они располагались много выше двухэтажной виллы Иноземцева.

— Хоть за бортом минус десять. Снега в этом году не дождешься, — проворчал доктор, подошел к одной из беседок и повернул, не без кряхтения и усилий, какой-то рычаг, похожий на обломок старой садовой скамьи. И пошел снег. Снег при солнце. Он валил, как настоящий снежный ливень, яростно фонтанировал из тонких проводов, будто по мановению какого-то волшебства.

— Природный полисахарид — хитин. И… еще кое-что. Холодный — потому что остыл, морозец-таки настоящий; колючий, потому что в соединении присутствуют соли. Хитин я получаю из грибов выведенного мною сорта. На нижних подвальных этажах у меня целая плантация. Я пытался вывести противоожоговое… Пока получился только снег. Он почти безвреден и выглядит как настоящий, только не тает, а со временем превращается в перегной… — Иноземцев сделал паузу, указав тростью через плечо на мои ноги. — Не ходил бы я босым. Длительное соприкосновение может вызвать ожог. Какая забавная шарада — ожог от противоожогового.

Я невольно приподнял одну из стоп и глянул на нее, обнаружив, что она покраснела и немного зудит.

— Идемте, друг мой, погреете ступни на зеленом газоне. — Доктор махнул рукой и почти бегом, но прихрамывая, отправился дальше. Иногда его хромота пропадала, потом он вновь начинал приволакивать ногу.

— Современные ученые полагают, что погоду нельзя регулировать, — говорил он на ходу, — поскольку тому мешает отклонение земной оси от эклиптики. Вы читали Астора? Лет десять назад он выпустил футуристический роман о том, как группа отчаянных романтиков собралась сдвинуть эту ось и установить единую погоду на всем земном шаре! Чушь. — Он даже рассмеялся, смех получился похожим на шипение змеи. Как же ему было тяжело говорить! А уж смеялся он с таким надрывом. Признаться, я почувствовал, как разболелось за грудиной, без внутреннего напряжения слушать его было чрезвычайно сложно.

— А я сам устанавливаю погоду, какая мне нравится, — продолжал он, отдышавшись. — С помощью особых азотистых удобрений, увлажнителей и регуляторов света и температуры, с помощью пущенных под слоем почвы труб с подачей горячей воды для обогрева и с аммиаком — для охлаждения. У меня солнце светит только так, как того хочу я.

И это была истинная правда. За плотно засаженным рядом можжевеловых деревьев, о которых Иноземцев с гордостью заявил, что привез саженцы из Туркестана, вдруг распахнулся настоящий цветник — несколько клумб с разносортными тропическими цветами, розовые кусты, деревья, облаченные в молодую листву, зеленая трава.

— В этой части сада уже наступил апрель, — сказал Иноземцев и, толкнув перед собой рукой воображаемую преграду, ступил с мерзлой дорожки на песчаную. Оказалось, он открыл невидимую стеклянную дверь. Только сейчас я разглядел петли и тонкую стальную раму. Стеклянные панели были достаточно широкими, но тем не менее между собой их связывали стальные рамы. Мы пересекли несколько подобных дверей, но я не обратил на них внимания, поскольку был увлечен объяснениями доктора. По мере того как поднималось солнце, стеклянные панели стали более заметными.

На стене одной из беседок я увидел телефон. Иноземцев поднял трубку, нажал на рычаг и попросил некоего мистера Хэлла прислать садовника, чтобы тот между одиннадцатью и двенадцатью часами собрал весь выпавший снег и снес его в лабораторию.

— Это хороший материал для… для одного моего эксперимента, — бросил доктор через плечо и двинулся дальше. — Прошу.

Придя в себя от встречи с тигром и искусственным снегом и как следует озарившись, я смог наконец различить, что солнце проникало в эту часть сада сквозь некую пленку. Радужные блики, вспыхивающие от косых лучей утреннего зимнего солнца, на стекле перемежались с тонкими линиями проводов, — вилла Иноземцева словно тонула под огромным стеклянным куполом, разлинованным вдоль и поперек тонким, но прочным каркасом. И только подъезд был под открытым небом и имел возможность встречать те сезоны, которые предлагала Природа.

Это и была, по-видимому, его Оранжерея, которую вчера вечером едва не пробуравила непослушная Зои своим быстроколесым «Фордом Модал Кей». Теперь до меня дошло, почему в саду этого дома было столь необъяснимо тихо. Ни сучок не треснет от ветра, ни птица не запоет. Ибо от внешнего мира нас отделяло прочное стекло. Ни одну птицу не привлекал сей искусственный природный рай, возможно, даже отпугивал — запахом химической влажности и химического мороза.

Несколько часов Иноземцев водил меня по секторам, строго разделенным на времена года и месяцы. Перегородки лучами исходили от стен виллы. За несколько часов я побывал и в апреле, и в мае со звенящей пасекой, и в жарком августе, и даже в туманном ноябре, воочию наблюдал, как из узких отверстий появлялся пар, поднимался к потолку, как то было в Медисон-сквер-гардене, превращался в облака, и облака эти роняли дождь.

Доктор рассказывал, какую кропотливую работу приходится исполнять, чтобы поддерживать соответствующую каждому месяцу погоду, по истечении календарного месяца та менялась, менялось и название сектора. Текущий месяц всегда располагался напротив крыльца под открытым небом, остальные по часовой стрелке вокруг дома — эти одиннадцать секторов плотно были закрыты, воздух поступал в них строго по расписанию, дожди тоже лили по графику, что висел у двери каждого сектора. Прислуга доктора строго соблюдала режим полива, дежурные заносили данные в таблицы. К своему удивлению, я никого не повстречал. Но работало все ладно.

Иноземцев так чудно все устроил, что мог с одного балкона любоваться снегом и рождественской елью, а с противоположного — зеленым ковром газона и спелыми плодами груш, яблок в сочных кронах деревьев. Он мог встретить день с цветением миндаля и померанца, а к обеду перейти через несколько стеклянных дверей и сорвать поспевший померанец с ветви. Будучи в печали, он шел гулять по палой листве под искусственными тучами, а в радости — отправлялся удить рыбок в небольшом водоеме, расположившись меж клумбами разнообразия июльских цветов.

Не все сектора были прозрачны. Естественный источник света приходилось тоже регулировать.

Мы вошли в сектор «ноябрь». Здесь стекла были затянуты темной пленкой, чтобы ограничить доступ солнечных лучей. Под стопами я вновь ощутил холод. Из тонких проволок под матово-серым потолком тоже валил густой пар, который Иноземцев тотчас же с помощью рычага в беседке исправил на дождь. Ноябрь нуждался в дополнительной влаге. Полил затяжной осенний ливень, и на душе стало по-осеннему серо.

Доктор поднял вверх трость, та распустилась над его цилиндром объемным зонтом. Я же стоял как вкопанный, подняв лицо, глядя на несущиеся из-под потолка брызги, и слушал старого приятеля, самозабвенно пыхтящего и скрипящего из-под респиратора об устройстве водопроводной сети, электричества, о том, как нелегко переселять месяцы в сектора и поддерживать условия, соответствующие сезонам, зато невообразимо приятно смотреть на смену времен года, которая происходила по собственному мановению. Он ощущал себя Творцом!

Иноземцев сотворил на небольшом насыпном полуострове Лонг-Айленда лабораторию, в стократ превосходящую его парижскую. Нисколько доктор не изменился за эти годы, остался таким же страстным изобретателем, с неспокойной, жаждущей открытий душой, тревожным сердцем и скрытным нравом.

— Как же вам удается сохранять стекло по ту сторону оранжереи таким чистым? — спросил я, когда тот замолчал, чтобы перевести дух.

— Это воск, окись титана и еще кое-что, — усмехнулся Иноземцев из-под зонта. — Воск — моя страсть. Его можно оживить, вылепить из него кого угодно, хоть живого человека. И он будет совсем как настоящий. Восковым составом мы поливаем крышу и натираем стены. Ни одна пылинка не коснется их гладких поверхностей. Довольно длительное время. Потом необходимо счищать старое покрытие, мыть все окна. Очень опасное занятие, особенно это касается крыши. Только люди очень мелкой и легкой конституции могут позволить себе роскошь забраться на крышу моей оранжереи. Я и сам там никогда не был. Мне хватило лаборатории Фабен, до сих пор хромаю.

Я вспомнил последнее свое приключение в Германии и вздохнул.

— Чем вы занимались у тибетцев? — в свою очередь спросил Иноземцев.

— Я был караульным, — нехотя отозвался я после минутного раздумья. Я не знал, как объяснить свое существование в Ташилунге. Не подумал, что кто-либо будет интересоваться этим, не подготовил вразумительного объяснения.

— Караульным? — Доктор позабыл о своей конспирации, сделал шаг и даже поднял зонт. Но тотчас же опустил его и отвернулся.

— А как же оккультные науки? Мистика? Неужели тибетцы ничему этому вас не учили?

— Может, и учили. Только я ничего не понял.

Зонт Иноземцева вновь приподнялся. На меня глянули две черные лупы.

— Обычно так говорит тот, кто знает больше, чем полагает. Хорошо. Мы с вами еще вернемся к этому разговору. Располагайтесь у меня как дома.

Он протянул руку к стеклянной двери и распахнул ее.

— Возвращайтесь в «декабрь». И сможете легко добраться до крыльца. Не останавливайтесь у Юлбарса. Зверь стар и не любит чужаков. Ему еще выступать и выступать с Зои. А я пока не завершил работы над его заменой…

Я пожал плечами, послушно переступив из сектора «ноябрь» в сектор «декабрь».

Иноземцев затворил дверь и исчез за туманной завесой дождя.

Глава VII

Великий и ужасный с острова Лонг-Айленд

Я медленно побрел обратно по заснеженной дорожке, ведущей к размашистому двухэтажному дому из желто-песчаного кирпича с фигурными выкладками вокруг окон, с чугунными решетками, причудливо обвившими балконы, и козырьком над широким крыльцом. Издалека и озаренный светом утреннего солнца он казался не таким странным, каким предстал ночью. Дом не был отштукатурен — это верно, весь целиком сработан из кирпича, но в подобном архитектурном решении таилось что-то особенное, притягательное, восточное. От дома веяло пустыней, палящим солнцем, сказочной Азией.

Иноземцев привез с собой оттуда не только сына, но удивительный восточный дух и тигра в придачу.

— Мир иллюзорен, — прошептал у левого уха Синий.

— Ваш мир — перекрестие иллюзий, перекрестие несуществующих действительностей, — как всегда, тотчас же отозвался Зеленый.

— И ты пребываешь в мире этого человека.

— Как бы не пропасть, не заблудиться, не исчезнуть в тумане его фантазий.

— Помни лишь одно — ничего этого нет. Вокруг одна черная, всепоглощающая пустота.

— Черная, всепоглощающая пуста — холст, и на ней душа рисует свои узоры. И чем сильнее дух, тем ярче его действительность.

Я закрыл глаза. Встал прямо напротив крыльца с закрытыми глазами. И мигом, как происходило всегда, вспыхнули предо мной множественные порталы вселенной. Эти цветные кляксы таили в себе и прошлое и будущее, уводили в перекрестия миров. Миру материальному недоставало цветов. Всё — предметы, животные, люди, их мысли, слова, даже цифры на самом деле излучают гамму цветов. В особенности цифры! Если иным, чтобы прочувствовать прекрасное, нужно читать стихи или писать музыку, а мне — лишь произнести заветную последовательность чисел, чтобы вызвать в сознании образ распустившегося ириса или персиковый цвет на закате. Я бы мог издать многотомник своих воспоминаний и мироощущений, записав их в числовой последовательности…

Потонув в размышлениях, я не заметил человека с граблями и метелкой, тщательно очищающего дорожки, фигурки, кусты от снега, который месье Иноземцев несколькими часами назад засыпал весь декабрьский сектор. Это был индеец в старом потертом костюме с бахромой и выцветшими перьями в седых нечесаных, чуть не до лопаток волосах. Кирпичного цвета лицо, скуластое и испещренное глубокими морщинами, казалось маской древнего идола.

Я встал перед ним, как давеча стоял под стеклянным вольером с тигром, и разглядывал, будто какую диковинку. Вероятно, я был еще больший дикарь. Все, что попадалось мне, я с любопытством ребенка пожирал взглядом, глупо приоткрыв при этом рот. Никак не выходило оставаться равнодушным к виденному. Хотя я должен был научиться все предвидеть, и удивлению естественным образом не осталось бы места в моем сердце. Удивление — вопиющий признак отсталости ума, слепота, неведение, достойное жалости. О как я был далек от совершенства!

Индеец старательно сгребал искусственный снег в кучки, тряс ветви, потом снова сгребал его в кучки, притащил откуда-то большой ящик и старательно принялся собирать ставшую серо-белой массу лопатой и ссыпать ее в объемистую глубину ящика.

Я пытался разглядеть цвета, которыми сияло его сердце.

Вдруг индеец остановился, выпрямился во весь свой внушительный рост и расправил плечи. Его орлиный взгляд остановился на моем лице, и мы долгие несколько минут смотрели друг на друга.

— Ты правильно сделать, что прибыть в эти края, — вдруг сказал дворник и со всей силой воткнул лопату в мерзлую землю. Другой рукой он уткнулся в бок.

Я чуть повел бровями, вопрос застыл у меня на языке, меня осенило — этот человек не нуждается в том, чтобы с ним кто-либо заговаривал. Если так тому быть, он сам что надо скажет, он был из тех, кого мы звали адептами. Сияние он испускал неземное. Я приготовился слушать, даже сделал два шага вперед. Индеец понял мое движение и продолжил:

— Мой учитель диаблеро. Он владеть все стихии. Он служить Великая Сила, а Великая Сила служить ему.

Все ясно — он имел в виду Тару! Иноземцев служит Белой Таре верой и правдой. А стало быть, служит Кали, черной Шридеви.

Наверное, индеец заметил улыбку на моем лице, но это была улыбка вовсе не сарказма, напротив, я испытал радость — мое чутье, упражняемое несколько лет подряд, не обмануло. Этот случайный незнакомец послан мне свыше, он и есть знак, который я так долго ждал, который непременно все расставит на свои места, и — что самое важное, который я ни в коем случае не должен был проморгать.

— Он дать вторая жизнь мой сын. Мой сын и его сын теперь обрести одно тело. Один тело — два дух.

Моя улыбка исчезла, мысль, успевшая раскрутиться в моем сознании, внезапно оборвалась, как струна. Я опечалился, ибо не понял индейца. Кажется, речь не о Таре. Однако я постарался все же хотя бы запомнить его слова, чтобы предавшись размышлениям в тишине и покое, дать им какое-то определенное толкование, которое бы помогло мне вернуться к моему Пути, с которого я чуть было не сбился.

Я не перебивал, не задал ни единого вопроса. Лишь аккуратно складывал его слова в отдельный сектор сознания, наделял каждое слово цветом и давал ему порядковый номер.

— Он продолжать жить. Продолжать жить в его левая рука. Правая он действовать от себя, а левая — от Хуанито.

Я глубоко вдохнул и выдохнул, со вздохом упрятав и эти слова в свое подсознание. Да как же это связано с Тарой, черт возьми? Хорошо! Не сейчас, потом все откроется. Когда придет время. Эта цифровая шарада Вселенной, которую мне еще предстоит разгадать.

Больше индеец ничего не произнес, с минуту он стоял, глядя вдаль, иногда покачивал головой, словно кивал невидимому собеседнику. Очнувшись, он выдернул лопату и приступил к уборке.

Я же, глубоко задумавшийся, поплелся к крыльцу, поднялся на ступеньки. Шел, глядя в землю, и мысленно проговаривал странные фразы, оброненные индейским адептом, перебирал в уме порядковые номера и раскладывая их на соцветия.

«Он продолжает жить. Одно тело — два духа».

Взобрался на крыльцо, открыл дверь…

«Правой он действует от себя, а левой…»

Я переступил порог и вдруг услышал истошный крик из помещений, располагавшихся за лестницей. Меня точно ветром понесло вперед, я пересек холл, распахнул одни двери, другие, следуя на звук. И оказался в кухне. Одна из горничных лежала, распростершись на полу у ножки массивного стола из дуба. Над нею склонилась другая горничная, испуганно она прижимала руки ко рту. Из-под пальцев ее разносились во все стороны самые неблагозвучные сочетания нот, глаза были расширены, волосы выбились из прически.

Мой взгляд упал на юбку той, что была без сознания. Ткань задралась, а меж складками блестели две железки. Две до блеска начищенные стальные ступни, в точности повторяющие костный остов человеческой ноги.

Увидев мой изумленный взгляд, вторая горничная поспешила натянуть черную юбку на протезы.

Это стыдливое движение заставило и меня устыдиться. Я замешкал — броситься ли на помощь к упавшей или же избавить девушек от своего назойливого присутствия? По лицу второй я ясно понял, что стал свидетелем того, что видеть, быть может, мне не положено. В воздухе раздалось шипение, щелкнуло, будто включился радиопередатчик, потом вновь зашипело.

— Стойте, где стоите, Герши, — громом разнесся по кухне металлический голос Иноземцева. Я поднял голову. Доктор словно говорил откуда-то из-под потолка, используя не то рупор, не то какую-либо еще систему усиления звука.

Внезапно его белая, затянутая в медицинский халат фигура выскочила из оказавшегося за моей спиной высокого зеркала, пронеслась мимо меня со столь поразительной ловкостью, что я отшатнулся к порогу. Лицо тщательно перебинтовано, оставались лишь узкие прорехи для глаз и носа. Ни хромоты, ни старческой неспешности. Доктор на лету подхватил лежащую горничную, руки и ноги ее свисали, как у поломанной куклы, — локти и колени неестественно выгнулись. И поволок к другому, стоявшему напротив, зеркалу, — их здесь имелось тоже в количестве четырех штук, аккурат смотрящих друг на друга. Я успел лишь заметить, что из-за воротника девушки вывалился клубок проволоки. Зеркало вдруг провалилось внутрь, будто штора, и он исчез в черном пространстве.

— Он ее починит, Эл. Будет как новая.

Я обернулся, словно кипятком ошпаренный. Мне казалось, Зои не сможет подняться как минимум до завтрашнего утра. Но увидел перед собой ее по-прежнему чуть поддетое презрительной усмешкой лицо и не поверил глазам. Она была выше дюймов на десять, подбородок высоко поднят, статью могла бы посоперничать с примой Парижской оперы, никаких опущенных плеч и юношеской сутулости. Она стояла, опершись о дверной косяк, держала в руках маленький ножичек и яблоко.

— А ты разве не знал? Мы здесь все его куклы.

И она, приподняв полы ночного халата, ниспадающего до самого ковра, вытянула точно такую же ступню, какая была у горничной. Только ступни у Зои были обуты в мягкие тапочки.

— Идем, — махнула она ножичком. И добавила, жуя: — Идем в гостиную, я расскажу тебе кое-что.

Она уселась на софу напротив меня. Уселась как самая настоящая леди, спина по-прежнему прямая, точно шпага, яблоко отложила на столик, пальцы опустила на колени, глаза устремила в пол.

— Давид наш родился безруким, — начала она. Только сейчас я понял, что говорила она со мной по-русски. — Ну или его укусил тарантул в младенчестве, никто теперь и не знает, что с ним стряслось в этих… брр… песках-каракумах. Напрочь не было левой руки, вот досюда.

И Зои детским задиристым движением провела ребром ладони по плечу.

— Папа` как только усыновил его, так с катушек, говорят, и слетел. Непременно хотел пришить руку. Чего только не перепробовал. Лет сто трудился. И стал непревзойденном мастером в ремесле чинить людские тела.

Я слушал во все уши, чуть дыша, с жадностью собирая части мозаики, которую позже примусь терпеливо складывать, запоминал каждое слово и считывал с лица девушки каждое движение мускулов. Порядковые числа множились.

— Все здесь: горничные, садовники, плотники, даже кузнец, — продолжала она, — все — абсолютно все, до одного — калеки. Он собирал их в течение десяти лет и продолжает собирать. И проводит над ними свои чудовищные эксперименты. Калеки эти не перестают быть калеками, но счастливы до чертиков иметь отнятую безжалостной природой конечность или новое восковое лицо. Есть и те, которым мой папа` изменил извилины в мозгу, сделал кого поглупее или поумнее, кому как любо. Прямо в голову проник, наставил там проводов всяких. Цельный дом калек, Герши. Калек, преданных папеньке, беззаветно ему служащих и готовых убить, если тот прикажет.

— И вы тоже? — выдохнул я.

Вместо ответа она поднялась, повернулась ко мне спиной и сняла до пояса халат. Нежно-голубой шелк скользнул к крестцу, обнажив стальные позвонки, идущие от черных стриженых волос, вдоль шеи, меж лопатками вниз к пояснице. От позвонков расходились стальные дуги ребер. Начищенная сталь поблескивала в лучах полуденного солнца.

Я ничего не мог сказать, онемел от изумления. Зои легко подтянула на плечи ткань, запахнулась, укуталась, зябко обняв себя руками, и села. Взглядом уставилась в пол, из-под опущенных ресниц скользнула слеза.

— Без них я бы так и провела всю жизнь лежа, — проронила она. — А знаешь, как больно!

Я смотрел на нее, и не мог понять, ощущаю ли я сочувствие, смотрел на нее, а видел лишь себя, смотрящего на нее и ждущего, что вот-вот сердце всколыхнется. Но оно не всколыхнулось. Наверное, потому, что у меня самого не было ни одной целой кости. А может, сердца? Или же это оно — умение не удивляться. Нет, удивление все же мое было глубоким. Я просто не мог поверить, что такое диво возможно — стальной позвоночник!

Вдруг ее лицо приобрело сардоническое выражение, она игриво повела подбородком и усмехнулась одним уголком рта.

— Что ты за человек такой, а? — проговорила она. — Я тут слезы лью, обнажила плечи, а он сидит как истукан.

И потянувшись ко мне, щелкнула пальцами несколько раз перед глазами.

— Я должен был догадаться, — как можно учтивей отозвался я.

— О чем? — дернула она бровью и хмыкнула.

— О том, что вы пытаетесь заглушить физическую боль выпивкой.

Она было открыла рот, но видно, мои слова не сразу дошли до нее. Она вдруг расхохоталась.

— Так что не ворчи больше, — сказала она, поднялась и исчезла в дверях кухни.

Она ушла, а я, кажется, и не поднял головы, чтобы проводить ее взглядом. С недавних пор я научился смотреть не глядя, слышать не слушая, чувствовать, не пропуская к телу ни одного ощущения. Я еще не до конца разобрался, каким образом это у меня выходит. Но как объяснить то, что я хорошо знаю путунхуа, нам известный как китайский мандаринский язык, понимаю по-русски и запоминаю то, к чему не проявлял никакого внимания? Может, дело в умении давать верный порядковый номер всему, что встречаешь и вовремя его вынимать из пространства памяти? А этот дворник… Кто он?

Вновь что-то над головой щелкнуло и зашипело.

— И не слушай дворника, — раздался ее голос металлическим перезвоном откуда-то с потолка. — Он тоже чокнутый. Сошел с ума, когда похоронил сына. Теперь ходит, что медведь шатун, и всех стращает своими нелепыми индейскими россказнями.

Видно, в доме был аппарат по громковещанию, четверть часа назад им воспользовался сам Иноземцев, чтобы не дать мне дотронуться до его автоматона. Синий и Зеленый сказали, что нет ничего плохого, что механика способна заменить природу, и человек способен собирать себе подобных из подручных материалов. Все есть все, бог есть во всем. Много миллионов лет назад творить себе подобных из эфира имели способность саморожденные чхая…

И тут я вскинул веки, точно током пронзенный.

Правой он действует от себя, а левой — от Хуанито. Давид наш родился безруким. Напрочь не было левой руки, вот досюда…

Осененный догадкой, я словно с самого поднебесья рухнул на камни дна Ганги. Это что же выходит? Доктор отрубил руку индейскому мальчику и пришил ее своему приемному сыну?

Я несколько разно произнес это вслух, чтобы поверить в слова, с металлическим звоном слетающие с моего языка…

И я вновь закрыл глаза, стал разглядывать разновеликие и многоцветные фигуры, плясавшие под опущенными веками.

Как чудесен, понятен стал бы мир для человечества, ежели бы оно научилось видеть перед собой все перекрестия всех миров, одновременно существующих. Это как если бы все вокруг было из прозрачного стекла, точно такого же, как оранжерея доктора. Можно было наблюдать, как на другом конце шара темнокожий танзаниец варит бобовую кашу, напевая старинную танзанийскую песенку, а тут же под боком моя давно умершая бабушка сидит в кресле качалке, вяжет шаль и наизусть читает Лукоморье. Помню, она читала мне, когда мне было чуть больше пары-тройки лет.

И я, наверное, стал пересказывать этот небольшой отрывок из «Руслана и Людмилы» вслух, потому что вдруг репродуктор щелкнул, и голос доктора Иноземцева подхватил:

— «В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит; там ступа с Бабою-ягой идет, бредет сама с собой». Герши, вы хорошо говорите по-русски. — Зато сам Иноземцев говорил совершено не так, как прежде. Неужели за несколько лет он приобрел эту нелепую манеру растягивать гласные и смягчать согласные, будто британец какой. Однако семнадцать лет — довольно большой срок.

— Да, — согласился доктор. — Практика родного языка была не частой.

Я вздрогнул, немного удивленный. Я вообще что-нибудь молча думал? Или в этом доме умели читать мысли? Я давно заметил поражающую особенность Зои, и ее отца, и мадам Элен — отвечать на мои мысли тотчас же, как только я успевал их допустить.

Я не сразу ответил доктору, опустив голову, напряженно размышлял, не относится ли эта чудная особенность к тому, что рассказала Зои про провода в голове. Может, изобретенное радио теперь вполне можно было встроить в черепную коробку и передавать на расстояние мысли?

— Герши, я работаю над этим, но пока, увы, нет. Можно я буду говорить с вами по-французски? Французские звуки как-то легче переносятся моими истерзанными голосовыми связками. Можно было поговорить по-китайски, этот язык еще мягче, но я его не знаю столь хорошо, как знаете его вы.

— Да.

— Зайдете ко мне на минутку? Вас сейчас проводят.

Откуда ни возьмись, может, из-за шторы, а может, прямо из зеркала вынырнула горничная и, присев в книксене, сделала приглашающий жест.

Мы миновали два коридора, освещенных неизменными лампами накаливания, стены их тоже были кирпичными и также оснащены зеркалами, поднялись по лестнице, вновь повернули два раза налево, и в конце очередного коридора приблизились к окну. Только когда стена с окном начала отъезжать в сторону, я понял, что и окно, и кирпич, и жалюзи, и даже то, что за стеклом — зеленые кроны яблонь и груш сектора «апрель» были весьма искусно отрисованы — ни за что не поверил бы, что это холст и масло.

Пребывая в восхищении работой мастера, сотворившего столь достоверную копию действительности, я очутился в кабинете, похожем на стерильную операционную. Справа три высоких окна, сокрытых очень плотными жалюзи — вероятно металлическими, — на них играли ослепляющие блики. Три другие стены — тоже сплошь металл: стеллажи с книгами. Посередине на белом мраморе пола — размашистый стол, к которому с потолка спускались пять хромированных конусов — лампы. По углам — из столь же блестящего и начищенного хрома — искусно сотворенные человеческие скелеты. Каждый изгиб косточки, черепа, рисунок глазниц выверен так, будто то был настоящий скелет, покрытый блестящей краской. Приглядевшись, я заметил сети проводов и каких-то механизмов внутри полой грудины. Провода обвивали и позвоночники.

Как только я вошел, все пять ламп потухли, комната освещалась лишь узкими, как иглы, полосами света, скупо пробивавшимися сквозь реи жалюзи. В дальнем углу, рассмотреть который я не успел, что-то скрипнуло. Я лишь разобрал очертания высокого кресла, которое, точно фортепианная банкетка, развернулось вокруг оси, открыв взору сидящую в нем черную фигуру.

— Еще раз доброго утра, Герши, — проскрипел Иноземцев и переложил ногу на ногу странным механическим движением, будто и сам был автоматоном. — Прежде всего, хотел бы принести извинения за столь поспешное бегство… там… в кухне. Дело в том, что… — На несколько секунд он замолчал, верно взвешивая свои слова, обдумывая как бы поточнее и деликатнее выразиться. И не найдя иных слов, кроме правды, выпалил: — Зои права — весь мой штат состоит из людей, которым природа… отказала в возможности иметь весь набор частей тела, что присущ обычному человеку.

Я промолчал.

— Это не преступление, — повысив голос, добавил доктор, верно узрев в моем молчании упрек, — я всего лишь пытаюсь им помочь. Но всем отчего-то мнится, будто я непременно калечу людей сам, прежде чем пытаюсь вернуть им полноценное существование.

Оттого что в нарастающей ярости приходилось напрягать связки, имплантаты причиняли ему неудобство. Он закашлялся.

Закашлялся громко, надрывно. Но при этом оставался в кресле неподвижной статуей.

В комнате опять воцарилась тишина. Доктор молчал, тяжело хрипя, я во все глаза смотрел в темноту, пытаясь разглядеть хоть малейшее движение в кресле. Сопение и тяжелое дыхание должны были поколебать его неподвижность. Невозможно кашлять, при этом даже не дернуться. Он лишь переложил ногу на ногу как-то совершенно не по-человечески. Я не сдержал порыва любопытства и сделал шаг.

— Стойте! — прикрикнул он. — Отойдите! Сядьте вон в том углу у стеллажей, на первую ступень стремянки. У меня нет здесь ни скамеек и банкеток, ни кресел. Я не принимал никого в этом кабинете уже три года.

Подчинившись, я отыскал передвижную стремянку и уселся на нее.

— Довольно обо мне, — отрезал он.

Я устыдился своего любопытства. Надо бы выразить сочувствие. И больше не предпринимать попыток нарушить привычный распорядок жизни доктора, не смущать его своим присутствием, не заставлять комментировать свои действия.

Но слов, как всегда, я не подобрал нужных. За годы жизни словарный запас мой значительно оскудел. Мне не с кем было говорить. Синий и Зеленый изъяснялись со мной на космических языках. С людьми на этом языке говорить невозможно…

— Но я охотно послушаю вас, Герши, — вдруг сказал Иноземцев. — Расскажите, что вы с собой привезли из таинственного, полного загадок Тибета? Быть может, вы обрели способность летать или проникать сквозь стены? Или прикосновением руки превращать человека в камень?

Я не сразу понял насмешки в его словах, но она, несомненно, была — доктор всегда слыл непреклонным, неумолимым гностиком.

Без всякого оттенка чувства, хоть сколько-нибудь походящего на обиду, уязвление, я повторил ответ на сей вопрос, уже сегодня мною произносимый:

— Я был караульным.

Иноземцев шумно вздохнул, видимо, и во второй раз мой ответ не удовлетворил его.

— Герши, вы человек высоких побуждений, насколько я вас помню, щедры на широкие жесты, готовы на многое во благо человечества, — начал он. — Я не стану ходить вокруг да около и прямо скажу, что весьма заинтересован тибетским оккультизмом. Я предлагаю вам сотрудничество, общее дело, бизнес, как здесь принято говорить. Мы соединим в единое науку и магию. Будете моим консультантом по вопросам духовным, спиритическим. У меня есть уже набросок новой работы по психиатрии, которая включает решения многих заболеваний, проистекающих из духовной, иными словами, не вещественной, не химической, а эфирной составляющей психологии человека.

Сказать, что я был удивлен, — ничего не сказать. Поначалу я не сразу понял, что Иноземцев от меня хотел. Но переспросить не успел, доктор слегка шевельнулся в своем кресле. Мне показалось, он немного опустил голову, а потом ее поднял и тотчас же продолжил:

— Я заметил, вы хорошо стали говорить по-русски. И китайский для вас — точно родной. Я несколько лет его учил по словарю Базиля де Глемона, но так живо говорить на нем не могу, как это делаете вы.

Я стал припоминать, когда я успел явить доктору свои познания в китайском.

— Будьте любезны, не подскажете, сколько будет девять тысяч семьсот восемь помножить на триста семьдесят девять? — вдруг ни с того ни с сего спросил доктор.

Еще в колледже я неплохо знал математику, но умножать многозначные числа в уме никогда не доводилось. Хотя мое воображение тотчас же разложило цифровое выражение на цвета, и я, закрыв глаза, увидел, как они выстраиваются в гармоничный ряд.

— Три, шесть, семь, девять, три, три, два, — проронил я.

— Три миллиона шестьсот семьдесят девять тысяч триста тридцать два, — подхватил Иноземцев. — Браво! Что вы постоянно подсчитываете?

— Что я подсчитываю? — переспросил я.

— Да, вы постоянно произносите числовые последовательности вслух. Что вы считаете?

Я немного подумал, ведь я не помнил, как что-либо подсчитывал вслух. Зато часто видел перекрестия бесконечных миров, пытался сосчитать их, давая им порядковые номера и особый оттенок цвета, чтобы потом вернуться к ним, не потерять дороги.

— Расскажите об этих самых бесконечных мирах, — вежливо проскрипел Иноземцев.

— Вам, как ученому, должно быть, известно, как выглядит молекула? Наш мир лишь атом в этой большой, уходящей в бесконечность молекулы, — попробовал объяснить я.

— И вы видите эти атомы?

— Очень отчетливо.

— Даже сейчас?

— Всегда, — пожал плечами я.

— Любопытно, хм, как любопытно… Наш мир атом, а вселенная — вещество… Быть может, вы видите и те атомы, из которых состоят молекулы? К примеру, человеческой кожи.

Я понял, что доктор надеется с помощью знаний, которые я якобы приобрел в Ташилунге, вылечить свое изуродованное лицо. И мне тотчас же стало вновь очень стыдно, ведь знаний я никаких не приобрел. Я оказался полным эгоистом в отношении учебы, моя жажда знаний и открытий сожгла рассудок. Кроме того, извечные мысли о препятствиях, которые постоянно чинила темная богиня, сделали меня чрезвычайно мнительным и беспокойным.

— Все это вздор, Герши, — отмахнулся доктор, вновь отвечая на мои потаенные, как казалось, мысли. — Вы просто лентяй! В этом и проблема всех оккультных наук. После всех тщаний, страстных устремлений искатель истины вдруг понимает всю тщету и перестает…

Вдруг на столе зазвонил телефон.

— Дьявол, — прошипел Иноземцев. — Я же просил не беспокоить.

А потом чуть громче добавил:

— Я установил небольшой домашний коммутатор, чтобы было удобнее отдавать прислуге указания. — Но фигура его так и оставалась прикованной к креслу, лишь некстати поднялась и опустилась голова. Как большая механическая кукла.

Телефон снова затрезвонил, казалось, с еще вящей настойчивостью. Но через минуту замолк.

Иноземцев вздохнул с большим облегчением, точно всю эту долгую минуту его тело терзала невыносимая судорога, а сейчас спазм унялся. Сквозь темноту я слышал его тяжелое свистящее дыхание. При этом опять: ни малейшего отголоска в движениях его фигуры. Да передо мной, видно, сидела кукла, а сам доктор, должно быть, прячется где-нибудь у полок.

Внезапно стена, что служила входом, содрогнулась от нескольких ударов. Я живо представил человека, безжалостно колотящего по холсту снаружи. Но кто это мог быть?

— Эй, я знаю, что ты здесь! Впусти! — раздался отдаленный, требовательный голос Зои.

Иноземцев отозвался учащенным дыханием и что-то неразборчиво прохрипел.

— Впусти! Я принесла замечательную новость — ты должен это знать! — настаивала девушка.

— Невыносимая, невыносимая, — процедил сквозь зубы доктор. Но через минуту мучительных раздумий, крикнул: — Попроси кого-нибудь из горничных тебе отпереть снаружи.

На последних двух словах его крик оборвался тяжелым хрипом, и он закашлялся. Я не стал дожидаться просьб о помощи. И прежде чем Иноземцев успел возразить, поднялся и подошел к стене, за которой, точно мышь, скреблась Зои. Я сложил руки рупором и приставил их к глянцевой мраморной поверхности.

— Будьте любезны, мадемуазель Зои, попросить кого-нибудь из горничных открыть вам.

— Что? — прокричала Зои. — Что? Эл, это ты? Ты в кабинете отца? Ну надо же какое совпадение! Что ты там лопочешь?

Я повторил просьбу и в ответ услышал легкий топот ножек — девушка отправилась искать прислугу.

— Благодарю, — прохрипел Иноземцев. — Полагаю, на сегодня мы закончим беседу с вами. Я сорвал связки… все время забываю, что нельзя повышать голос.

Раздался тяжелый лязг, и стена въехала вовнутрь и чуть в сторону, пропустив полоску света. Следом скользнула Зои, одетая в песочного цвета комбинезон, в талии перетянутый грубым кожаным поясом с большой пряжкой в виде головы не то быка, не то козерога. Голова взлохмачена от ветра: волосы отброшены со лба назад. Черные большие очки с выпирающими вперед стеклами висели на ремешке точно ожерелье, шею обвивал белый шарфик. В руках она держала газету.

Зои на мгновение остановилась, окинув меня с головы до ног каким-то странным оценивающим взглядом. А потом вскричала по-русски с нарочитой громкостью, будто обращалась к глухому:

— Папа, папенька! «Нью-Йорк Таймс» объявила об учреждении нового ралли. Гляди, газета «Матэн» в Париже и наша «Таймс» собираются организовать новый автопробег.

— Нет, — отрезал Иноземцев так же по-русски. — Это все? Разреши докончить беседу с месье.

Она вновь поглядела на меня сверху вниз, в глазах мелькнуло выражение, будто прикидывала что-то в уме.

— Это межконтинентальная гонка! — крикнула она, по-прежнему пристально на меня глядя. — Межконтинентальная призовая гонка без парохода! Берингов пролив, скованный льдом…

— Нет, — повторил Иноземцев.

— Нью-Йорк — Париж. Хочу, хочу, хочу!

— Нет.

— Эл, что ты молчишь? — вдруг она обратилась ко мне и нетерпеливо топнула ногой. — Скажи ему хоть слово. Почему он препятствует желанию посвятить жизнь делу, к которому так тяготеют мои душа и сердце?

— Нет, — окончательно охрипнув, отозвался Иноземцев.

Зои бросилась вглубь кабинета. В темноту. Я видел лишь ее силуэт. Она сжимала и разжимала кулаки, топала ногами и продолжала играть капризное дитя, но выходило у нее как-то делано, искусственно и фальшиво. Ах, да, забыл добавить — рост ее вновь уменьшился. И я терялся в догадках — отчего.

— Ненавижу гимнастику, ненавижу цирк! Я презираю Зои Габриелли! Я хочу участвовать в ралли.

— Герши, приношу свои извинения. Моя дочь отличается полным отсутствием такта. Это всецело моя вина.

— Не извиняйтесь, доктор, — я был рад ретироваться.

Оказавшись в коридоре, попросил горничную притворить за мной потайной ход. И направился в гостиную. На этот раз я шел один, свернув направо, следом вновь направо, имея намерение выйти на крыльцо, на свет и воздух, но, видимо, я позабыл спуститься по лестнице, ибо, к удивлению, попал в совершенно другую комнату.

Это была библиотека, обставленная в лучших традициях увядающего классицизма, но опять же на стенах ни кусочка ткани — лишь голые желто-песчаные кирпичи. Единственное окно прикрыто спущенным полотном жалюзи, несколько ламп накаливания, стол с изогнутыми ножками, кресла. Библиотека не имела двери, входом служила большая арка с двумя дорическими колоннами по бокам, оглядев которую я обнаружил, что стены в доме доктора чрезвычайно толстые, как в хороших, добротных романских фортификациях. Я позволил себе шагнуть на мягкий ковер удобного и уютного гнездышка книголюба. Под креслами оказались пуфики для стоп, дальше оттоманка с россыпью вышитых восточными узорами подушек, а полки были не из металла, поддетые цепями, а из эбенового дерева. На полках сплошь труды по физике, химии, психологии и медицине. С удивлением отметив целую череду одинаково подшитых корешков, на которых было выведено: «Д. Иноземцев», я взял один из фолиантов. Книги принадлежали перу юноши, и было их здесь около двух десятков, если не больше.

У здешних полок тоже имелась стремянка, ибо книжные шкафы уходили к самому потолку. Справа и слева они имели разрыв, в нем красовались два зеркала в той же удивительной комбинации, что и в гостиной, коридорах и даже кухне — одно напротив другого.

Впервые я допустил мысль, что множество зеркал расставил доктор неспроста. Сопоставив сей факт с толщиной стен и, вспомнив, как Иноземцев уволок потерявшую сознание горничную в черноту подобного зеркала, я сразу понял, что они служили своего родом сообщением меж комнатами. Покинув кабинет Иноземцева, обогнув его коридорами, я попал в библиотеку. Значит, библиотека должна была сообщаться с помещением, где отец с дочерью остались обсуждать вопрос какого-то ралли. Или хотя бы иметь общую стену. Я сделал шаг к зеркалу, расположенному справа.

И только сейчас заметил, что слышу отдаленное переругивание и грохот.

Я сделал еще один шаг.

Потом еще и еще.

Моя ладонь коснулась отполированной поверхности, отразившей мою печальную особу в полосатой тройке и с голыми ступнями — я никак не мог вернуть привычку носить обувь.

— Мама ведь не против! Завтра же подам заявку! Ты не смеешь! Это мой «Форд», мой! Ты сам подарил его мне… — отчетливо услышал я и отдернул ладонь, не понимая, откуда идут голоса. Неужели за зеркалом? Мне вдруг показалось, что спорящие разом замолчали — стоящие друг против друга с разгневанными лицами, сжатыми кулаками. Но мое прикосновение к стеклу нарушило их уединение. Они не только замолчали, но и развернулись ко мне и смотрели теперь на меня с недоумением и долей негодования, как смотрел бы всякий, чье личное пространство подверглось столь бесцеремонному вторжению. Я ощутил себя оказавшимся в крайне неловком положении. Я словно залез в чужой палисадник и заглянул в чужое окно.

Но это рисовало мое воображение. В зеркале по-прежнему отражались кирпичные стены, книжные полки, оттоманка в восточном стиле и я во весь рост, босиком и с озадаченно поддернутыми вверх бровями. И никого больше. После моего приближения звуки перестали доноситься, можно подумать, они родились в моем подсознании. Стыдливо, ибо мое воображение продолжало рисовать недоуменно поглядывающих на меня доктора и Зои, я медленно отнял ладонь от поверхности стекла, отошел на три шага назад, а потом метнулся к спасительной лестнице, которая наконец вывела меня на первый этаж.

Я вышел на мерзлую, вычищенную от искусственного снега землю сектора «декабрь», окинул взглядом неестественно сочные ветви сосен, алые кровли пагод и деревянных беседок. Заходящее солнце играло пурпуром на иглах острой хвои, отражалось в гроздьях шишек. Юлбарс за стеклянным вольером неохотно оторвал от тяжелых толстых лап голову и по-хозяйски проводил меня столь же ленивым и тяжелым взглядом.

Плеча коснулась чья-то рука — учительница гимнастики Зои вышла меня проводить.

— Будьте осторожны, мистер Герши, ведите себя благоразумно, ничего не ешьте за ужином и не пейте. Я видела, они уже подготовили вам ложе в своем склепе. — Тот самый чистый путунхуа, что я слышал ночью под аккомпанемент гучжэна. — Вам бы лучше уехать отсюда подобру-поздорову. Но этот бесом одержимый уже запер все замки и подле каждого оставил стража. Единственный выход — держаться на расстоянии. Я постараюсь вас выпустить.

Глава VIII

Мышеловка захлопнулась

Потом я предложил Кали пилюлю с ядом и угодил в склеп доктора.

Сначала мне показалось, что это махападма-нарака — самый нижний ад, ад для самых отъявленных нарушителей движения колеса сансары, в котором холоднее, чем на Северном полюсе. Невыносимо заныла голова — я вспомнил об ударе большой каменной скрижалью, услышал злобный хохот Кали из темноты.

Мое тело содрогалось от трескучего мороза, кожа, верно, полопалась давно, ледяная корка, точно доспех, сковывала руки-ноги, и грудь, и голову.

Кое-как открыв глаза, я стал ими вертеть кругом, точно большой моллюск. Нарака был белым, как иней, и прямоугольным, как большой саркофаг. Друг против друга привычные зеркальные панели, какие я встречал расставленными в таинственном порядке по всему дому.

И тяжесть слетела с моих плеч — это еще не ад, это не махападма-нарака. Это склеп, который обещала учительница гимнастики мисс Ли. Осознание этого возродило во мне все человеческие инстинкты, воскрешающиеся в душе всякого смертного в минуту опасности — страх, самосохранение и выживание, обостренное чутье, доступное лишь просветленному. И рванулся со всей силой вверх. Раздался треск — то лопнули ремни на моих руках, которые, как оказалось, там были и которые я не сразу обнаружил. Сидел я на белой медицинской кушетке в нелепой бумажной рубашке до колен, лодыжки тоже были перетянуты ремнями. От них избавиться не составило никакого труда — и вовсе не потому, что я был чрезвычайно силен, ремни перемерзли, пересохли и ломались, едва их согнешь пополам.

В склепе, со стенами сплошь из белого кафеля с налетом изморози, стоял небывалый колотун, какого не случалось и на самой вершине Кайласа в январе, когда горы покрыты несколькими слоями глубокого снега. Я безвольно опустился на спину. Наверное, месье Иноземцев хотел заморозить меня заживо и пустить на запчасти для своих кукол. Надо бы выломать одно из зеркал, но чертовски клонило ко сну. И я поддался слабости, закрыл глаза, пообещав себе собраться с силами чуть позже.

Тут что-то щелкнуло у потолка привычным образом — включился репродуктор.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор.

— Прохладно у вас, — сыронизировал я. Невзирая на понимание собственной близкой гибели, я все же обрадовался незримому появлению месье Иноземцева.

— О да, это необходимость. Ровной работе мозга способствуют низкие температуры и давление воздуха, какое бывает высоко в горах. Неспроста тибетцы забираются как можно выше и именно там строят свои обители и постигают тайны бытия. Не так ли, дорогой Герши? Вы это, вероятно, знали и без моего объяснения. Я хотел создать для вас наиболее привычные и благоприятные условия.

Будто для жука или птахи, хотел добавить я.

— Мне кажется, вы немного переусердствовали… Либо я отвык от таких низких температур, — любезно проронил я.

— Вы находите?

— Всем телом. — Кажется, мои зубы отстукивали очень частую и звонкую дробь.

Репродуктор щелкнул — отключился. Через несколько долгих минут включился вновь.

— Прошу простить, это нерасторопность одного из моих работников, — быстро заговорил доктор. — Несколько минут, и температура достигнет минус пяти по Цельсию, как я планировал. Сейчас около тридцати пяти. Действительно много… Еще раз прошу простить за доставленное неудобство.

Где-то за стенами забурлила вода, перестало пахнуть аммиаком, от кафеля пошла легкая испарина. Я почувствовал тепло макушкой и мгновенно вскочил, приложив заледенелые ладони к медленно нагревающейся поверхности изразца.

По мере поступления тепла в мой склеп тело принялось отходить от оцепенения, и в голове завертелась мысль о зеркале и побеге. Иноземцев, скорее всего, наблюдает сквозь одно из них. Я кинул короткий оценивающий взгляд за плечо, оглядел серо-серебряный прямоугольник. Если действовать, то мигом. Сосчитал до трех и метнулся, как стрела, в надежде выбить стекло одним быстрым разящим ударом.

Но мой кулак проник сквозь стеклянное пространство, словно зеркало было жидким, будто струящаяся гладь водопада. Зеркальная дверь легко распахнулась, а точнее, развернулась вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов, больно ударив по плечу другим концом, и стала ко мне изнанкой. Вот теперь мне известен секрет этих зеркал!

Я взирал на кирпичную стену коридора сквозь совершенно прозрачное стекло.

Осторожно толкнул его пальцем, оно поддалось, и я выглянул наружу. За дверью действительно был коридор с выложенными ровным кирпичом стенами, уходящий направо и налево в темноту. Недолго думая, я выбрался и отправился путешествовать вдоль этих стен. Шел просто куда глаза глядят, наслаждаясь минутами свободы и теплом. Кирпич по одну руку, кирпич по другую, кирпич над головой и множество труб и проводов облепили стены и потолок. Через равное количество шагов встречался фонарь Эдисона, тускло освещавший кладку и переплетение стальных и медных кишок.

Следующее зеркало было примерно через двадцать шагов. За серо-серебристой прозрачностью стекла меня встретила внушительных размеров зала, утопающая в зелени разнообразных пальм, фиговых деревьев, олив, расставленных в кадках из грубого камня — гранита или мрамора. С потолка свисали лианы и хрустальные, похожие на сталактиты, люстры. Зала имитировала глубокую пещеру с первозданной красотой дикой природы. Но не сразу я обнаружил людей. Приглядевшись, отшатнулся, скользнул в сторону, прячась. Но вспомнив, что изнутри меня не видать, вновь прильнул лицом к стеклу, как любопытная мартышка к решетке клетки.

Чуть склонившись в грациозном полупоклоне, заломив левую руку за спину, с пластроном под подбородком, в темно-серой визитке и брюках в полоску, пошитых по новой моде, стоял Давид. Профиль его проглядывался сквозь листву тропических деревьев. Юноша сиял улыбкой, полностью меняющей выражение его лица. Удивленно приподнятые брови и широко распахнутые глаза придавали чертам не удивление, а восторженную, почти детскую радость. Забавно, как улыбка — одно короткое движение губ — способна изменить человека.

Радости его имелась довольно веская причина: подле, на каменной скамье сидела Зои. И девушка тоже совершенно не походила на ту Зои, которую я знал, бледную, со впавшими глазами, с перекошенным злобой ртом. В белоснежной сорочке и темно-серой юбке, волнами ниспадающей до пола, с легкой соломенной шляпкой-канотье, она выглядела как настоящая леди. Глаза излучали умиротворенное спокойствие, какого я тоже никогда прежде не замечал в ней. Белый открытый лоб обрамлен мягкими черными волнами волос, блестящими оттого, что были тщательно расчесаны и уложены. Она чуть склонила набок подбородок и прикрыла темные веки, ресницы роняли на поддетые румянцем щеки длинные тени. Казалось, Давид что-то увлеченно рассказывал ей, сияя своей лучезарной улыбкой, а она замерла, слушает, боясь пошевелиться.

Я не стал нарушать уединенной беседы брата и сестры, отошел на шаг, бросил на них последний взгляд и пошел дольше.

Следующая зала была поменьше и походила на мастерскую. Разбросанные по полу рулоны холста, множество баночек с торчащими из них концами кисточек, кистей, валиков и шпателей, спрятанные друг за другом планшеты разного калибра, мольберты, стремянка у стены. Всюду радужные брызги, перепачканное полотно. Даже зеркало изнутри было слегка забрызгано краской. Вероятно, здесь обретался художник, тот самый, что законспирировал вход в кабинет доктора искусным полотном с изображением сектора «апрель».

И каково было мое удивление, когда за одним из мольбертов я приметил фигуру. Оказалось — Иноземцев. Он стоял, чуть отклонив корпус назад, скрестил руки на груди и, задрав седую бороду вверх, рассматривал большое панно, с которого в образе Кармен на него взирала Элен Бюлов. Мягкие волны черного шелка обнимали ее округлые плечи. Необычайно живая, словно даже чуть выдающаяся немного вперед алая роза в золотых локонах оспаривала первенство красоты у нежного овала лица, бархата щек и особого блеска янтарных глаз. Казалось, она вот-вот соскочит вниз, стукнет каблучками, щелкнет кастаньетами и пустится вокруг доктора в пляс.

Воображение и восторги от столь искусной живописи заставили зазвучать где-то глубоко в моем подсознании давно забытую музыкальную фразу из «Марша Тореадора».

Иноземцев застыл, точно завороженный, загипнотизированный. Казалось, он размышлял. И я, конечно же, не хотел ему в этом мешать. Сделал несколько шагов по коридору и только тут вспомнил, что видел его без маски, без больших круглых окуляров, без респиратора. Вернулся, не веря своим глазам. Чистый, без морщин и неизувеченный его профиль под потоком голубоватого света, с седой бородой и седыми аккуратно причесанными волосами, — зрелище самое удивительное после всех вышеозначенных событий двух минувших дней. Я даже догадок никаких строить не стал, пытаясь сыскать причину его поведения, всего этого мистицизма, которым он себя окутал. И не потрудился объяснить себе и то, как он попал сюда, в эту комнату.

По моим соображениям, доктор должен был находиться в помещении, по всей вероятности примыкающем к моему склепу. Видимо, оттого, что он предпочел не следить за своим пленником, а отправился созерцать портрет мадам Бюлов, я имел некоторое время для побега. Я решил не тревожить задумчивости доктора, отправился дальше.

Теперь я двигался, не столько увлеченный попыткой бежать, сколько построением соображений — а какую же залу я увижу следующей?

Третья дверь была покрыта коркой льда и поэтому я не сразу смог разглядеть что-либо сквозь толстый заиндевелый слой на стекле. Просторное помещение с белыми стенами тонуло в холодном освещении. Всюду ряды столов или высоких кушеток со спящими больными. По самые подбородки они были накрыты белыми покрывалами. Меня пронзило чувство тревоги. Может быть, оттого, что эта самая третья зала была похожа на покинутый мною склеп, а я сам — на одного из этих «больных».

Повинуясь безотчетному чувству, я вошел.

Зеркальная дверь оказалась не запертой, но вращалась она с большой неохотой — мешал нарост из снега и льда. Пахло нашатыркой. Чтобы достичь низких температур, доктор использует всюду абсорбцию аммиака, а трубы вынес за стены в коридор.

И едва моя нога ступила на холодный пол, я понял, что попал в морг. Фигуры, накрытые покрывалами, не двигались. Они вовсе не были под воздействием снотворного, они были мертвы — смерть витала под потолком, я чувствовал ее шевеление, ее мягкое касание к моему плечу, я чувствовал ее по отсутствию всякого сияния, обычно исходящего от живых.

Медленно направляясь вперед, я коснулся первого попавшего под руку покрывала и сдернул его.

На меня глядело бледное перекошенное гримасой боли мертвое лицо Элен Бюлов. В распахнутых, неподвижных, как стеклянные пуговицы, зрачках застыло нечто устрашающее и хищное. Я шарахнулся в сторону, задев рукой другой стол, покрывало с покойника, располагавшегося по соседству, сползло само. Но и под ним лежала Элен Бюлов, лицо коей было искажено еще более отвратительной гримасой. Меня парализовало на мгновение. Я стоял меж двумя столами и вертел головой то в одну, то в другую сторону, не веря глазам: две Элен Бюлов и обе мертвые. В порыве разгадать столь странную шараду я бросился к третьему столу, чтобы убедиться, не лежит ли под третьим покрывалом третья Элен Бюлов.

Я не осуществил задуманного — свет погас. Развернулся к двери, думая бежать, но обнаружил преграду — горящие впотьмах прямоугольник и две ладони, поднятые вверх, будто в знак капитуляции. Мне показалось, что в помещение вошел некто и, увидев незнакомца в моем лице, этот некто тотчас решил обезоружить его, то есть меня, потушив свет. Но пропитанные каким-то составом маска и перчатки выдавали пришельца. Он молчал, не двигался с места, лишь чуть подрагивая руками.

Я хорошо ориентировался в темноте. Развитое чутье — развитое жизнью в горах среди диких животных и опасности свалиться в пропасть — тотчас возвестило мне, что и позади есть кто-то.

Этот кто-то пытался не дышать, но тем самым привлекал к своей особе больше внимания, чем намеревался. Таким образом, я оказался меж двух огней. Не оборачиваясь, я успел отбросить согнутый локоть назад, разрушив им чьи-то ребра, а следом и тыльную сторону кулака, найдя им чье-то лицо. Второй незнакомец, рискнувший подкрасться ко мне со спины, не издав ни звука, грузно рухнул на пол, успел лишь зацепиться рукой за край высокой кушетки, на котором лежал почтенный покойник, и уронил его на себя.

Я не стал дожидаться приглашения к бою и одним прыжком наскочил на того, что стоял в светящейся маске и загораживал мне путь к отступлению. Но повалил на пол не то вешалку, не то садовое чучело. Под моими пальцами лопнул воздушный шарик, слетела маска, хрустнули две деревянные планки, на концах их пружинили две набитые ватой перчатки — искусственный привратник на случай появления незваного гостя, вроде меня, лежал поверженным.

Переступив через него, я выбежал в коридор. Понесся вперед, не разбирая дороги и не оглядываясь. Совсем скоро мне стало нечем дышать, воздух наполнился влагой, обрел несвойственную кислороду тягучесть. Мелькание стен замедлилось. Через какой-то промежуток времени вдруг показалось, будто я бегу на месте, стены, замедлив ход, остановились, а следом вдруг с небывалой скоростью понеслись мимо меня. Даже показалось, что я падаю, а стены принадлежат не коридору, а колодцу. Я потерял ориентацию в пространстве и делал нечеловеческие усилия, чтобы двигаться, — воздух превратился в прозрачный кисель. Веки тяжелели, колени подгибались, руками я пытался цепляться за стены, не понимая, пытаюсь ли я остановить свое падение или же, напротив, — отталкиваюсь, чтобы ускорить полет. Наконец одна из стен колодца приблизилась — я упал, окончательно выяснив, что стеною колодца считал пол коридора. От удара обрел некую степень ясности сознания. Но едва оторвал голову от пола, раздалось шумное дыхание за спиной, шаги. К лицу нагнулась темная фигура.

— Наконец я вас догнал, — выдохнул кто-то. И тут я неожиданно ощутил, как нечто острое пронзило мою спину, мгновенно парализовав лопатку и руку.

— Вы убежали, я не успел выдернуть шприц, — пояснила фигура, бесцеремонно сунув мне под нос блестящий цилиндрик с поршнем.

Далее ни слова не добавив, фигура ухватилась за мои лодыжки и, собрав все свои немногочисленные силы, потянула вниз по коридору. Кряхтя и сопя, она протащила меня пару метров, потом опустила ноги и, прислонившись к стене, вздохнула.

Я чуть приподнял голову. На большее меня не хватило — мое тело отяжелело, стало весить словно сотню пудов. Возникло давно позабытое чувство, когда гимнастические упражнения приходилось выполнять в облачении железных пластин. Их крепили к спине и животу толстыми ремнями. На руки и ноги надевали тяжелые браслеты. Нужно было двигаться, преодолевая груз этих своеобразных доспехов.

Фигура шумно вздохнула, прижав руку к боку. Благодаря одному-единственному взгляду (приподняв голову на секунду, я тотчас уронил затылок) я узнал Иноземцева по необычайным очкам, респиратору и наспех перебинтованной голове.

— Вы, кажется, переломали мне ребра, — пожаловался доктор. — И не уверен… цела ли лицевая кость. Повреждена ос зигоматикум, это уж точно.

— Прошу простить меня, — отозвался я и, сделав усилие, еще раз приподнял голову. Иноземцев просунул пальцы под респиратор, потер ушибленную скулу. Потом поглядел на пальцы, затянутые в перчатки. Пальцы оказались перепачканными в крови.

— Очки вы мне тоже сломали, — буркнул он, вынул носовой платок и какой-то бутылек. В воздухе запахло карболкой.

Закончив оттирать перчатки, вздохнул и вновь ухватился за мои лодыжки.

— Я бы мог идти самостоятельно. — Мне хотелось облегчить ему страдания.

— Не думаю, что вам удастся, — возразил он. — Я ввел довольно сильный медикамент. Скоро наступит глубокий обморок.

— Но пока этого не произошло, часть пути я бы прошел сам, — настаивал я, и даже приподнялся на локте. — Побег мне сегодня вряд ли совершить. Обещаю отложить его на другой раз. Быть может, это хоть как-то утешит вас? Я сожалею, немного не рассчитал удар. Кости у моих собратьев в Ташилунге попрочнее будут. Мы набиваем друг друга таким огромным количествами ударов, что в конечном счете сами становимся, как камни, прочными. Я попробую идти самостоятельно.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Это очень любезно с вашей стороны… Ну что ж, позвольте, я вам помогу подняться?

И протянул руку. Я заметил, что та была худой и тонкой, будто трость, живая, но в то же время чужеродная.

Шатаясь и поддерживая друг друга, мы направились обратно, миновали ледник, достигли мастерской. Перед глазами плавали круги, но я шел, сопротивляясь норовящей окутать зрение пелене, постарался не пропустить мастерской, кинуть хоть и короткий взгляд сквозь зеркальную дверь на портрет Элен Бюлов с алой розой в волосах. И был удивлен. Доктор Иноземцев по-прежнему стоял, сложив руки на груди, откинув назад торс и чуть приподняв седую бороду, любовался портретом.

Не в силах выразить более отчетливо свое изумление, я лишь слабо дернулся. Оба мы чуть не рухнули: не было ясно, кто кого поддерживает, ибо из-за возможного перелома скуловой кости доктора сильно качало.

— Как же так? — наконец нашел я силы выразить недоумение вслух. — Я полагал, это вы стоите внутри. Но если не вы, то кто? И почему этот кто-то до сих пор не сменил позы?

— Потому что это кукла. Восковая фигура. Их раньше любил мастерить Давид, картины тоже его, — с неохотой отозвался Иноземцев и зашагал дальше. — Поторопимся. Нужно как можно скорее добраться до ваших апартаментов.

Мы проходили мимо пальмовой оранжереи, я не удержался и глянул в ее озеркаленную дверь тоже. Застывшие Давид и Зои не покинули каменной скамьи. Юноша по-прежнему лучезарно улыбался, склонившись к смущенно опустившей ресницы Зои. Вот те на! Это были восковые фигуры. Да такие живые, что мое сердце сковало от неприятного ощущения опасности, исходящей от них.

— Давид — большой умелец. Я принял эти куклы за настоящих людей.

— Он возвысил свое искусство изготавливать человеческие лица из воска до таких степеней, что я подумывал о материале, который бы соединил в себе свойства воска — пластичность и свойство кожи — регенерацию.

— Вроде искусственной кожи?

— Не просто искусственной кожи, а именно что человеческой кожи, которая бы имела свойство разрастаться со скоростью… с той скоростью, с какой растут грибы. Вообразите себе человеческую кожу, которую бы продавали в рулонах, как полотно!

— Наверное, это замечательно.

— Еще бы! — отозвался Иноземцев и потер щеку через респиратор. На бинтах расползлось довольно внушительное пятно крови. — Любое ранение, любое увечье можно было бы починить за несколько дней. Более того, изготовить любое лицо по любому эскизу.

— Ну это, конечно, тоже замечательно, с медицинской точки зрения, — заметил я. — Но доступность менять лица как перчатки повлекла бы за собой массу преступлений.

— Вы, должно быть, хороший адвокат, — похвалил доктор. — Верно! Поэтому мне пришлось уничтожить собственную лабораторию вместе с аппаратом и образцами. Я сделал это едва ли не в последний момент, опомнившись. Но теперь я заложник собственных разработок. Мне приходится врать, что я пытаюсь вспомнить то, что хотел похоронить. Вы успели обойти весь мой подвал? Не бывали в комнате, где стоит мистер Рузвельт, президент? Не бывали на моей подземной плантации?

— Не успел, — слабо улыбнулся я. — Зато я видел много мертвых мадам Бюлов.

— Это неудачные эксперименты.

— Сейчас я это понимаю. — Клонило ко сну невыносимо, медикамент был действительно очень сильным.

— Позже покажу… И зачем я это все вам рассказываю?

— Наверное, потому, что собираетесь меня убить, а мертвые тайн не разглашают, — предположил я, зевая и мысленно радуясь, что зеркало, служившее входом в мой склеп, уже в пяти шагах.

— Не говорите ерунды, Герши, — отмахнулся доктор, толкая коленом стеклянную панель. Та отъехала внутрь. — Я не стану вас убивать. Я даже не стану резать вас, если вы не дадите на то свое согласие.

— А зачем меня резать?

— Пока не могу с точностью определить, необходимо ли хирургическое вмешательство, ведь я толком не успел вас осмотреть. Ваш случай требует глубокого исследования.

Я с облегчением опустился на кушетку и тотчас заснул.

В Гималаях со мной случались разные потешные истории. Теперь я с улыбкой вспоминаю некоторые из них, но бывало, весьма рисковал жизнью. Например, однажды собрал ягод ежевики в полу своей монашеской одежды, решив, что обойдусь горстью, а остальное обменяю на тибетские лепешки из цампы. Но это была не простая ежевика, а гималайская — растение крайне ядовитое и опасное. Едва добрел до ближайшего селения, рухнул без сознания. Несчастная горстка этих ягод заставила неделю корчиться от мучительных колик.

Так я чувствовал себя сейчас. Лекарство доктора оказало на меня сильное воздействие: мало, я проспал дня два подряд, не меньше, но и пробуждение — болезненное и тяжелое — давалось с таким трудом, будто я предпринимал попытки побороть смерть, возвращался с того света и все никак не мог вернуться. Мне часто снилась эта несчастная горстка гималайской ежевики, и сквозь сон не мог понять, где я — все еще в Ташилунге или бреду дорогами Бутана.

Наконец я смог прийти в себя. И Иноземцев тотчас же изъявил желание возобновить нашу беседу. Его голос по-прежнему скрипучий, как дуэт ржавой пилы и полевого шпата, лился откуда-то из-под потолка.

— Вы счастливы? — первое, что он спросил.

Спросил, будто окатил ледяным душем, будто оголенными проводами коснулся кожи. Я даже вздрогнул, передернул плечами, обведя камеру недоуменным взглядом, совсем сбитый с толку, не понимая, доктор изволит шутить или это какая-то новомодная врачебная методика вести опрос пациентов, прежде их подвергнув страданиям, а следом осведомляясь, доставили ли эти страдания испытуемому радость. Я лишен свободы и едва не помер! Какое к черту счастье?

— Простите… — заметив мое замешательство, проронил Иноземцев. — Простите, действительно — вопрос не уместен. Кроме того, мне искренне жаль, что ваш организм дурно отозвался на пробу наркоза, небольшую долю которого я вам ввел, чтобы знать наверняка, выдержите ли полноценную дозу, необходимую, чтобы продержаться несколько часов без сознания и, разумеется, движения.

Я промолчал, но мой красноречивый взгляд вызвал в голосе Иноземцева тревожные нотки.

— Уверяю вас, только лишь с вашего согласия!

— Но я не помню, чтобы давал его на пробу наркоза!

— Это форс-мажор. Я не знал, как быть… Герши, поймите, вы явились в мой дом, замыслив убийство. И свой план вынашивали десяток лет, если не сказать, что больше. Вы можете быть весьма опасны для общества. И мне придется долго наблюдать вас, чтобы отследить возможность повторения навязчивых состояний, бредовых мотивировок и предупредить критические ситуации. Вас нельзя назвать обычным пациентом. Вы — неконтролируемая сила. Вспомните свой удар, намерение идти на тигра с голой тростью, бездонные возможности мозга и тела, каким-то образом развитые до степеней прежде невиданных обычному человеку.

— Как ваши кости? Целы? — тотчас спросил я, вспомнив, что нанес, возможно, и серьезные увечья доктору. Воспоминание это охладило мое негодование — доктор прав, я не вполне освоился в современном мире, уж слишком немного времени прошло с моего возвращения на землю.

— Да, не беспокойтесь, целы. Благодаря господину Вильгельму Рентгену и его икс-лучам я смог лично в этом убедиться.

— Как это?

— Сделал фотографические снимки моих ребер и черепа. Ах да, вам ведь, поди, неведомо, что есть теперь такая возможность — снимать на камеру очертания костей. Это происходит, когда особые виды электромагнитных волн, лежащих в диапазоне между ультрафиолетом и гамма-излучением, проникают сквозь тело и просвечивают его насквозь. Кости же, из-за большого количества кальция, остаются недоступны для этих лучей. Получается, что на фотоснимке — черном, как уголь, отпечатывается лишь очертание скелета — белое, как снег. Я был очень заинтересован этими лучами и возможностью открыть и другие лучи, лежащие в том же диапазоне, а может, и в ином, даже начал кое-какие исследования. Увы, они остались незавершенными ввиду… большого количества работы с… Неважно! Но они значатся в моем списке будущих открытий под номером триста пятнадцать. Мир, мало сказать, недоисследован, он не изведан!

И говорил Иноземцев с таким увлечением, с таким жаром, что голос его порой сходил до чрезвычайно низких октав и звучал зловеще, словно из преисподней. Я на мгновение допустил мысль, что роли сумасшедшего и человека, пребывающего в здравом рассудке, распределены не вполне верно.

— Вы только представьте: если есть лучи, могущие выявить рисунок костных тканей, то есть и электромагнитные волны, способные проникнуть в извилины мозга. Я мог бы записать звуковую дорожку с частотами волн мозга на аппарат, схожий с граммофоном Пате, только гораздо чувствительней. Я вам его покажу! Как бы далеко шагнула наука, если бы научиться ими управлять: заглушать волны, отвечающие за страх, усиливать волны храбрости, отследить, какие частоты относятся к отчаянию, способности запоминать или, напротив, забывать. Перечислять можно бесконечно, — продолжал он. — Но у меня не было… Не было возможности посвятить больше времени свой идее изучения подкорки с помощью лучей. Понадобится не один месяц, может, года, чтобы испробовать все возможные из имеющейся на свете белом палитры волн световых, звуковых и магнитных.

— Вы хотите, чтобы я был вашим подопытным? — задал я вопрос напрямик, ибо по тому, как доктор увиливал, играя словами, обрывал фразы, я понял, что у того на уме.

Воцарилось молчание на долгие несколько минут. Видимо, своей прямотой я застал его врасплох.

— Нет, — наконец произнес Иноземцев тоном, полным какой-то необъяснимой горечи, будто он вдруг осознал, что вылил ушат интереснейших идей впустую — его никто не слушал, не понял, ему никто не собирался внимать. — Я… хотел бы излечить вас… понять, вернуть трезвость рассудка.

— Вы полагаете, он чем-то опьянен? — вновь заставил я доктора поразмышлять над ответом минуту-другую.

— Может быть, да, может быть, нет, — отозвался он. — Давайте, разбираться сообща? Возвращаю вам ваш вопрос: вы полагаете, что ваш рассудок абсолютно ясен?

Теперь настала моя очередь молчать. Не проходило и дня, чтобы я не терзался думами о ясности своего рассудка все эти семнадцать лет подряд. И вопрос Иноземцева звучал как насмешка.

— Кто отринул сомнения, кто не страждет более, но блаженствует в нирване, свободный от жадности, водитель мира людей и богов, того именуют Буддой, победоносно свершающим свой путь, — сказал я.

— Хорошо. Повторю свой первый вопрос: вы счастливы?

— Как может быть счастлив тот, кто знает больше, чем ему положено? — Мной постепенно овладевало негодование. — Я знаю, что ваша супруга — воплощение богини Шридеви. Это знание отравляет меня.

— То есть, не сумев ужиться с людьми, вы решили, что боги окажутся покладистей? — как бы между прочим проронил доктор.

В моем сердце вспыхнула ярость. Я лежал на кушетке, веки все это время были опущены. Но при последних словах доктора я вскочил и открыл глаза, устремившись взглядом в противоположную стену, будто в жажде пронзить ее насквозь, вырвать из ее закромов тщедушную докторову оболочку и испепелить ее. После я уже не мог вернуть телу и уму покоя. Как может этот невежда рассуждать о вещах ему неведомых, потешаться над тем, что сокрыто от его глаз, дитя неразумное, бестолковое?

— Не спешите обижаться, Герши, — заметив мой взгляд, тотчас подхватил доктор. — Путем простой логической цепочки, на построение коей мы потратим всего пять минут, вы сможете ответить на вопрос, который задаете себе уже семнадцать лет. Хотите этого?

Я чувствовал подвох, но не мог не согласиться.

— Вот глядите, дорогой друг, вы цитируете тибетские писания. Я прочел за эту неделю три книги о буддизме, три древние книги. Заказал их в первый же день нашего знакомства — то есть знакомства с вами новым. И сразу мне стало все ясно как день. Это великолепная теория — теория беспечного созерцания, теория существ, отринувших все ради ничего. Если бы не мой список из тысячи семисот трех пунктов, я бы взял посох, вас под руку, и мы бы отправились в Тибет. Но я невозможный эгоист и ужасно любопытный. Ублажать свое любопытство — моя страсть. Ваше учение твердит, — а вы только что это озвучили, — блажен тот, кто отринул сомнения, желания. Вы не отринули сомнения, стало быть, не блаженны. И уж точно не отказались от желаний — вы одержимы страстью убить мадам Бюлов. Как тогда можно утверждать, что вы блаженны? Коли вы не блаженны, значит, не ясны рассудком, ибо только в состоянии благости, простым языком — счастья, находит та степень озарения, сознание достигает небывалой прежде чистоты, что позволяет обозревать процессы вселенной одним-единственным панорамным взглядом. Если бы вы были счастливы, вы бы обладали той необходимой степенью чистоты рассудка и не явились бы убивать Кали, поскольку не желали влиять на процессы работы вечного двигателя всего нашего мироздания, ибо чистота рассудка определяется полным принятием совершенства работы вселенной.

Закончив, Иноземцев выдохнул, закашлялся, потом сквозь сухой кашель не без нотки самодовольства добавил:

— Даже пяти минут не прошло.

Я молчал, поскольку в словах доктора, произнесенных с обезоруживающим юношеским задором, не было для меня ничего нового, — таковой расклад вещей я тоже обдумывал, и не раз. Но всегда натыкался на один-единственный ответ: неведение не убережет от закона действия-противодействия.

— А вы? — спросил я устало вздохнув. — Вы счастливы?

Иноземцев перестал кашлять. И молчание, повисшее в воздухе, затянулось. Может, он не услышал, отключил репродуктор, чтобы унять приступ. Но тем не менее я ответил за него.

— Уверен, что нет. Ясность рассудка достигается лишь с определенной степенью ощущения счастья. У вас же все наоборот.

Репродуктор щелкнул.

— Я назову вам одного такого счастливчика, — прокряхтел доктор.

Репродуктор щелкнул вновь, выключился. Точно в насмешку вместо интригующего продолжения прозвучала тишина. Но раздался спасительный щелчок, и доктор, дразнясь, продолжил:

— Это сэр Исаак Ньютон. Он открыл закон действия-противодействия. Закон вселенной таков: чтобы ни происходило в данную минуту, получило толчок в минуту предыдущую, и это непременно повлияет на минуту будущую. Стало быть, появление Кали — это чей-то толчок, ваше появление — это резонанс появления Кали. А что случится в будущем — от вас зависит. Убьете ее — запустите новый процесс. Остановите самого себя, остановите и ее. И замкнется круг сансары.

— По закону сохранения энергии, — ввернул я, — та никуда исчезнуть не может.

— А как же принцип лезвия Оккамы?

— Это не аксиома. Это презумпция. Принцип, позволяющий закрывать глаза на неизведанное, незнаемое, потакать своему неведению, — тотчас отрезал я.

— Вы настаиваете, что знаете больше, чем может знать человек? Нет, я с самого начала верил в вашу исключительность. И даже предложил сотрудничество. Но вы вместо того, чтобы согласиться, чуть не совершили убийство. О неужели вы, знающий наверняка о вечности духа, намеревались с помощью умерщвления бренного тела избавить мир от зла?

— Вампира нельзя убить мечом, но осиновым колом можно. Кто другой, замыслив убийство мадам Бюлов, не погубил бы в ней Кали, а мне это предначертано свыше, как мессии.

— Фу, какая смешная аллюзия, — выругался доктор. — Это речи религиозного фанатика, не подкрепленные ни одним весомым аргументом. Вы рассуждаете как ополоумевший францисканец.

— Логика — продукт ума. Я действую из побуждений Духа. Ум — машина, дух управляет ею.

— Думающий человек никогда не сможет обрести истинную веру. Истинная — значит неизменная. А неизменного, абсолютного нет на свете. Нет! Все течет и меняется. Даже восход сегодняшний отличается от вчерашнего — рисунком облаков на небе, иным составом воздуха. И вы, Герши, как человек рассудка, вскоре это поймете.

Иноземцев полагал, меня легко сломить. Но я решил, что не стану соглашаться с его воззрением, хотя бы просто из чувства легкой мести. Моя участь решена — он захочет изрезать мою голову и вряд ли я смогу воспротивиться. Он доказал мне это, успев всадить промеж лопаток шприц, чему я не только воспрепятствовать не смог, но даже заметить. Я в его власти. Так не будет ли выходом, малой надеждой на спасение или возможностью отодвинуть свою участь — подпитывать его интерес к теологическим беседам с жертвой. Если в спорах мне удастся один день держать его на шаг позади, а другой — давать себя побеждать, доктор неотвязно привяжется к чувству превосходства и жажде отыграть спор. Я выиграю время и смогу найти способ выбраться.

Глава IX,

в которой я признаю в себе дурака, а Иноземцев спасает племя индейцев кикапу

Так и вышло, как я задумывал: Иноземцеву доставляли большое удовольствие игры в психотерапевта, и вопрос о препарировании моего мозга откладывался. Я был разумен и осторожен. Зеленый и Синий позволяли мне самому справляться и большей частью молчали.

Но играя со мной, доктору удалось взрастить во мне зерно сомнения.

Оно всегда пребывало будто во многовековой дреме, и дрему эту я всеми правдами поддерживал. Но ныне это зерно вдруг лопнуло, напитавшись его словами, и пустило ростки. Доктор забрасывал меня книгами. Первое, что он велел прочесть, — «Оптика» Ньютона, потом и его «Начала». «Не дóлжно принимать в природе иных причин, — гласило первое правило, выведенное физиком в ответ на религиозно-мистические теории картезианцев, несколько напоминавшие принципы теософов, — сверх тех, которые истинны и достаточны для объяснений явлений природы. Ибо та ничего не делает напрасно, а было бы напрасным совершать многим то, что может быть совершено меньшим. Природа проста и не роскошествует излишними причинами вещей».

Природа проста — это засело у меня в мозгу и рефреном преследовало изо дня в день. Но природа ли мозга породила тех, с кем я неустанно веду беседу, кого могу в случае надобности просить помощи, кто раскладывает мне все на соцветия, кто расставляет непонятое по порядку, объясняет суть явлений? Кто, ежели я ослушаюсь, торжествует, кто выдает страх за предчувствие? Страх ли — то чувство, предшествующее важному событию, или проявление ясновидения и яснослышания? Или же это умение собирать явления, будто ядрышки чертополоха на нити? Собирать явления в логическую цепочку за пять минут — любимый фокус, не раз демонстрированный мне Иноземцевым.

— Ваш мозг быстр, как ирбис, — говорил он. — Вы складываете и перемножаете числа, едва я успеваю щелкнуть пальцами.

— Это безграничные возможности мозга, доступные каждому, — отвечал я.

— Но в них нет ничего мистического. Я тоже научился в свое время быстро управляться с числами любого порядка. Весьма не сложно, если знать, по каким законам они живут.

— Они живут не по законам, а по цветам, — пытался я запутать доктора.

— Но возможности весьма ограничены и доступны отнюдь не каждому. Есть яркие тому примеры…

Он играл со мной, как мышью кот — большой кот, искушенный охотник, пресытившийся простой добычей, набивший все виды оскомин, нуждавшийся в новых вкусовых изысках. Он перемежал свою речь головоломками, предлагая мне их быстро решить, прерывал беседу для того, чтобы вдруг ни с того ни с сего попросить перемножить числа, говорил то по-французски, то по-немецки, то по-русски. Я машинально отвечал на том языке, который он мне будто невзначай подсовывал. Порой мне приходилось заниматься весьма странными вещами — раскрашивать полотна мазками цветов в том порядке, который я нашел бы самым привлекательным, а потом записывать на обороте полотна цифровую последовательность зашифрованной мною гаммы.

Я был самой настоящей подопытной мышью. И сколь ни старался не думать о себе в уничижительных тонах, но не мог отделаться от мысли, что моими человеческими правами грубейшим образом пренебрегают. Я понимал, он пытался выяснить способы, которые вдруг, как ему казалось, раскрыли во мне определений перечень невиданных доселе талантов. Но не хотел понять, что я не самый подходящий опытный образец и по мне не стоило судить всю теософскую науку и пытаться раскрыть секреты тибетских лам. Он ушел совсем в другую сторону в своих рассуждениях, пытаясь доказать, что я смог развить в себе только то, что мне было предопределено природой.

— Вы просто развили свои способности до космических высот.

— Я ничего в себе не развивал! Ничего намеренно не учил.

— К примеру, вы от природы хороший математик, — настаивал доктор.

— Я не помню, чтобы в юности учителя хвалили меня за это. Да и математикой я не занимался в Ташилунге, — соврал я, хотя помогал вести учетные книги по закупам и расходам. О чем вспомнил только что. И, оказывается, посвятил тому довольно много времени, хотя все долгие-долгие дни, которые я провел, чтобы восстановить порядок в бухгалтерских книгах монастыря, в мыслях я пребывал в иных реальностях, а подсчетами занимался автоматически. Возможно даже, после этого во мне родилась странная наклонность к смешению цифр и цветов.

— Вы считаете, что этот талант открылся вам позже?

— Несомненно.

— Вы относите это событие на счет вашего прозрения?

— Я не имел никаких способностей, пока не переступил порога Ташилунга. Я был посредственным адвокатом, знал лишь французский и с горем пополам английский, отличался бестолковостью и рассеянностью и не имел абсолютно никаких перспектив в будущем.

— Однако вы чрезмерно самокритичны. Я помню, как вы приехали в Бармен и не могли связать и пары слов по-немецки, зато к концу нашего приключения проявили глубокие познания в этом непростом языке. Вы поняли мою речь и речь полицейских. Помните Брайденбахер Хоф?

Я почувствовал, как холодеет затылок от неприятных воспоминаний.

— Хорошо, друг мой, — поспешил доктор, вероятно видя, как я изменился в лице, — тогда мы продолжим пробовать вас на предмет сверхвозможностей. Я не оспариваю ваши навыки, но хочу видеть, каким образом вы их приобретаете. Вы играете на гучжэне?

— Нет.

— Брали ли когда-нибудь инструмент в руки?

— Нет, — с небольшой паузой ответил я, прежде порывшись в памяти, которая все продолжала преподносить сюрпризы.

— Тогда у вас есть возможность овладеть музыкальными навыками, которых у вас нет. Или есть? Как вы находите, смогли бы блеснуть в кругах композиторов и исполнителей? Ставлю десять против одного, вскоре мы получим от вас оперу собственного сочинения.

— Быть может, для начала сюиту?

— По рукам, Герши. — В голосе доктора заискрился азарт.

На следующий день, проснувшись, я обнаружил рядом с кроватью восхитительной отделки гучжэн — довольно увесистый струнный инструмент, похожий на восточноевропейские цимбалы. Я положил его к себе на колени, принялся перебирать струны. Гучжэн — инструмент дорогой, его просто так на рынках и площадях Китая встретить было нельзя. Но несколько месяцев я служил садовником у одного китайского чиновника, и видел, как порой часами мучила сей инструмент его супруга. Беловолосый старичок — учитель музыки — тщетно бился над мастерством исполнения своей ученицы. Но надолго мне задерживаться у окна, у которого я наблюдал урок, позволено не было. Поэтому сейчас я совершенно не знал, как воспроизвести хоть обрывок мелодии из тех, что слышал…

Через неделю ситуация не изменилась. Иноземцев включал в репродукторе звуковые дорожки с записями китайской музыки — в основном только струнные: пипа, янцынь и жуань. Но порой я слушал эрху, колокольчики и шэн.

Каково было мое удивление, что я оказался абсолютно безнадежным музыкантом. Чувствовал себя такой же бездарщиной, какой была супруга моего китайского господина. Подключил воображение, собирал в голове цветовые последовательности, которые призвал на помощь, — тщетно.

И моя непоколебимая вера в сверхвозможности, которые обязаны были раскрываться по одному лишь щелчку пальцев, пошатнулась. Прежде со мной такого не случалось, чтобы кто-то ждал от меня чуда.

Чудеса совершать я не умел. Сверхвозможностей у меня никаких не было. Доктор пытался доказать мне именно это.

И, одержав победу, не преминул надо мной посмеяться.

Приходилось прилагать все больше усилий, чтобы тот не догадался, сколь сильно меняет меня заточение в его подвале. Вся эта литература по физике, философии и психиатрии, эти словесные дуэли с невидимкой, в которых я уже не столь часто выхожу победителем, пусть даже мнимым, эксперименты по выявлению сверхспособностей, которых, как оказалось, нет. Мне стало скучно подпитывать свои теории убеждениями, которые устарели в столь короткий срок. Я испытывал стыд — неужели моя доверчивость столь высока, что, попади я в племя каннибалов, спустя пару дней начну петь оду человечине?

Хуже всего, что зерно сомнения подало признаки жизни в ту первую нашу беседу, когда я уяснил, что чем более несчастлив человек, тем он глупее, осознал всю степень своей глупости, противоречащей теории теософов. По злой иронии осознание сего было столь же ярким и ослепляющим, как встреча с Зои Габриелли. С той самой минуты, как я познал (а вернее, признал) всю нелепость своих фантазий, исчезли и Зеленый, и Синий.

И с той поры никогда больше не появлялись.

Я силился внушить себе мысль, что я отрекся, я предал их, разрушил веру, но на этот раз не вышло — самовнушение тоже перестало работать. Вместе с силой мысли я потерял желание что-либо делать, хотеть, мечтать, фантазировать. Мне вдруг ясно открылась природа многих явлений — в том числе и природа человеческих побуждений. Вернее, я просто больше стал придавать значения причинам и следствиям — этим двум извечным составляющим бытия.

Мир стал опять серым и безынтересным.

Вернулась способность юриста мыслить аналитически, а извечный фантазер во мне тихо умер от удара скрижалью, отжив свой последний яркий день с травяным шариком яда на ладони. Кажется, Иноземцев — непревзойденный мастер гипноза — просто уговорил того странного Герши, протягивающего яд богине Кали, совершить акт самоубийства. И Герши с радостью проглотил приготовленную для воображаемой злой и безжалостной Кали пилюлю сам.

Вот что бывает, когда аналитик от природы пытается играть в духовные игры.

Я лежал, глядя в выбеленный потолок, и размышлял, что, не случись со мной такого помешательства, я, наверное, не выжил бы и дня в монастыре доб-добом и ни за что бы не отправился к реке Кали-Гандак. Сила веры, смешно сказать, действительно окрыляла, подтверждая истинность пословицы о пьяном, которому море по колено. Я зачем-то вызубрил кучу буддистских текстов, три древнейших языка, случайно выучил семь или восемь наречий китайского, хинди и гуджарати, русский, английский, португальский. И смог бы прокормиться преподавателем древности или объявил бы себя знатоком восточной культуры. Я научился по собственному желанию отключать и включать мозг, смог бы устоять в любой драке и поправил свое здоровье так, что выжил бы в самых нечеловеческих условиях, ибо в долгие годы скитаний переносил жару, лютый мороз, засуху, сырость, обходился порой лишь двумя-тремя глотками речной воды в день, перепробовал множество ядовитых ягод, плодов и трав, от которых, точно в сказке о маленьком Муке, у меня распухало лицо, отнимались, покрывались волдырями и язвами конечности, батрачил то на индийского раджу, то на китайского буржуа, умел притворяться глухим, слепым, юродивым. Сколько раз я рисковал жизнью, к истории с ежевикой вполне можно прибавить сотни две. Две сотни раз я погибал, но остался жить.

Нет, я не адепт, и не Авалокитешвара, я редкостный дурак. Ибо только дураки и способны вытворить все то, чем я занимался семнадцать лет подряд. А ведь мог жить тихой, адвокатской жизнью, порой покидая Париж не дальше Авиньона…

Все эти мысли навеяли на меня скуку и апатию. Я больше не хотел разговаривать с доктором. Я почти его ненавидел за то, что он лишил меня красок, которые я так любил подсчитывать, складывать и раскладывать. И все чаще отвечал на его попытки расшевелить во мне отчаянного спорщика, нелюбезными и короткими «нет» или «да», а порой и вовсе молчанием. Репродуктор включался, раздавались привычные хрипы и стоны, потом вновь щелчок репродуктора — доктор покидал пост.

Иногда, видя, что я кисну, он устраивал экскурсии по его подвалам.

— Мне придется впрыснуть вам препарат, который подействует через полчаса, — говорил он. — Это на тот случай, если вы захотите сбежать. Это более легкий наркоз, чем предыдущий, но не менее действенный.

— Но у меня будет целых полчаса, — с улыбкой отвечал я.

— Не будет, ваши конечности нальются тяжестью почти сразу после процедуры.

— Вы очень любезны, доктор.

— Благодарю за понимание, это вынужденные меры. Ваше сознание недостаточно стабильно.

В полубреду после укола, который мне неизменно приходил делать молчаливый сухонький старичок в пенсне, смуглый и с округлой черной бородой, окрашенной парой-тройкой седых волос, я обходил владения Иноземцева. Старичок в пенсне следовал за нами, открывал двери, выполнял мелкие поручения Иноземцева. Его звали мистер Хэлл, вероятно, он являлся своего рода мажордомом, управляющим всем этим царством.

Мы побывали в других мастерских. В одной я видел установки для плавления воска и большие кубы этого самого материала светлого и темного оттенка, были даже совсем темные, как шоколад. В другой — доктор хранил недоработанные и неудачные модели кукол Давида. Казалось их с самого начала творили уродцами. Кривые конечности, перекошенные лица, иные имели склеры глаз сплошь черные, другие — вовсе пустые глазницы. Они сидели и стояли, будто монстры, готовые вот-вот ожить. Доктор объяснял, что Давид специально собирает их в одном месте, как напоминание, что его мастерство несовершенно. Третья мастерская содержала небольшую кузницу — настоящую кузницу с печью, наковальней и двумя кузнецами, у которых были точно такие же стальные ребра, как у Зои.

Я спросил, зачем они нужны. Доктор ответил — для лечения сколиоза. Это своего рода корсет, но более усовершенствованный. Кузничное дело — нелегкое. Парни подолгу находятся в неестественно согбенном положении, от этого страдает спина. Чтобы снять с нее напряжение, надевают искусственный скелет. Идея его проста — поддерживать спину только там, где это необходимо, и не сжимать ее там, где это не нужно. В подобном корсете нет никаких трудностей с дыханием. Он почти незаметен на теле.

Зои приходилось носить такое устройство, ибо с детства не была приучена сидеть и ходить прямо и все время опускала плечи, сутулилась.

А на ноги она надевала особые сапожки, чтобы казаться выше. Порой ей приходилось щеголять в металлических устройствах дома, чтобы привыкнуть, сраститься с ними и чтобы потом на сцене не навернуться будто ходулист-неумеха. Да, эти устройства походили на ходули, только имели костный остов, в точности совпадающий с костным остовом ступни и лодыжки. На них натягивали искусственную кожу, и ножка получалась — от настоящей не отличить. Ведь Зои случалось демонстрировать голые ступни для всяческих эзотерических фокусов. Теперь я знал секрет ее меняющегося роста. На сцене она была высокой и тонкой, а за рулем «Форда» — маленькой, как подросток, потом она вдруг вырастала, точно Алиса, откусившая с одной из сторон шляпки волшебного гриба.

А я было поверил, что она тоже калека.

Далее следовал зал, где находились пациенты с вживленными стальными протезами. Некоторые протезы были механическими, некоторые имели небольшие аккумуляторы и управлялись невидимыми рычагами.

Месье Иноземцев был столь любезен, что попросил некоторых продемонстрировать работу его творений. Однорукий надевал на себя причудливое стальное устройство с тонкими проводами, шестеренками, лебедками и магнитами — оно походило на рюкзак и крепилось к плечам со спины. Стальную руку насаживали на культю, провода протягивали к здоровой ладони. И пациент мог управлять механической конечностью, воздействуя на определенные рычаги — с легкостью сжимал искусственные пальцы и разжимал их, сгибал локоть, запястье. Облаченного в пиджак, с перчатками на ладонях, бывшего увечного было не узнать — нипочем не догадаешься, что вторая его рука из стали.

Но более всего меня поразили те, чьи механические протезы проводами соединялись с головой. Таких было трое, и все они пребывали в беспамятстве. Доктор не стал объяснять, каким образом он соединил мозг и протезы, видимо, у него не очень это получилось.

Среди несчастных оказалась и та самая горничная, которую он тогда утянул в зеркало. Красивая девушка, может, испанка, может, мексиканка, с копной черных кудрей, собранных сейчас под белую косынку, не имела двух голеней. Иноземцев сказал — жертва сенокоса. В пятилетнем возрасте одну конечность отрубили напрочь, вторую пришлось ампутировать из-за быстро распространяющейся гангрены — коса задела берцовую кость. Меж ними уговор — либо доктор ищет, как обойтись без трансплантации, ибо девушка до безумия суеверна, не желает и слышать о живом донорстве, либо позволяет совершить то, от чего он ее тщательно пытается уговорить, — самоубийство.

Быть может, тому виной препарат, который мне вводили перед прогулкой, быть может, я еще не растерял способности приходить в удивление, но после встречи с троицей последних пациентов я долго страдал кошмарами. Просыпался в поту. Казалось, голова моя опутана проводами, что Иноземцев превратил меня в автоматона и я останусь в его подвале навечно. Иногда мне чудились ожившие куклы, они скреблись за прямоугольниками зеркал. Было страшно представить, что они вдруг потеряли управление, сошли с ума, убили их Творца и стучатся ныне ко мне, чтобы тоже прикончить.

Однажды после щелчка репродуктора, вместо знакомого покашливания, с которого Иноземцев начинал беседу, я услышал голос Элен.

— Герши, у меня минута. Слушай внимательно. Сегодня в полночь зеркальная дверь будет открыта. Перед тобой окажется коридор. Поверни налево, в десяти шагах узкий лаз. Эта обычная подвальная отдушина, прикрытая решетчатой дверцей. Ключ от нее ищи в супнице, что принесут тебе на обед. Будь осторожен. Его следует незаметно вынуть и спрятать так, чтобы наш дорогой доктор не заподозрил чего. Ты сейчас находишься в левом крыле дома. Лаз ведет в сектор «март», совсем недавно он был «февралем». Беги прямо, стеклянная дверь тоже будет открыта. Через каменную стену перелезть тебе не составит труда. Все. Отключаюсь.

Я остался неподвижным. Открыл глаза и, пока говорила Элен, сверлил взглядом потолок. Нарастало волнение. Мои глаза забегали по потолку точно обезумевшие, следом вдруг нечем стало дышать, я резко поднялся и сел на своей неизменной кушетке.

Свобода!

Зачем?

Не знаю — зачем. Но нужно. Хочу!

Сердце вдруг затрепетало при мысли, что неплохо было бы просто прогуляться. Мне в конце концов надоел этот затхлый аммиачный воздух, вечный неуютный холод, который, как продолжал считать Иноземцев, способствует правильной работе мозга. Сам он давно заработал бы в этом склепе воспаление легких. И кроме того, разве не добился он своего — не лишил меня счастья обладать мечтой. Пусть даже немного корявенькой.

Порой я дивился холодности своего мыслепроцесса. И задавался вопросом, а не провел ли тишком доктор задуманную операцию, не сотворил ли из меня куклу, подобную тем, что гуляли в секторах его «оранжереи», стригли его померанцы и собирали искусственный снег, чтобы потом из него сотворить для таких же кукол, как я, новую кожу? Нет? Я дернул рукой к виску, стал щупать свою голову в поисках проводов и шрамов.

И бесконечно обрадовался, когда зеркальная дверь в очередной раз тренькнула, впустив аккуратный столик на колесиках с обедом.

В основном сообщение с миром происходило сквозь зеркальную дверь посредством перекатывания через ее порог этого небольшого металлического предмета мебели на колесах. Так я получал свои книги и возвращал их обратно, еду, постельные принадлежности и одежду, что обычно состояла из бумажной рубашки до колен. Зеркало запиралось каким-то хитрым механизмом: мало оно вращалось вокруг оси, оно скользило по салазкам вверх-вниз, уезжало в потолок, когда замок был открыт, и опускалось в пол — тогда его нипочем не сдвинешь.

Иногда являлся мистер Хэлл. Доктор приходил, только когда препарат начинал действовать и я не мог владеть органами чувств в полной мере, и видел все сквозь дымку, и слышал словно через желейный туман.

Было чрезвычайно оскорбительно отбывать вечный срок за убийство, которого я не совершал. Хотя я ни разу и не заикнулся доктору, что хотел бы выйти отсюда и что он не имеет никакого права держать меня как заключенного. Меня останавливало лишь одно — я не мог отрицать факта угрозы ядом его супруге.

Мне удалось выудить из супницы ключ. В полночь — а я не разучился в точности определять время без часов — зеркальная дверь издала знакомый хрустальный отзвук — наиприятнейшая музыка для моего слуха в последние несколько недель. Я легко соскочил с кушетки и уже был в знакомом коридоре с кирпичными стенами. Если бы в тот первый день своего заточения я повернул не направо, а налево, не ушел бы вглубь подвала, то давно разгуливал бы на свободе.

Решетчатая дверь в конце была так ветха, что, пробуя ее на прочность, случайно снял с петель. Ключ мне не понадобился. Аккуратно отставив ее в сторону, пожал плечами, искренне сожалея о ненароком поломанной вещи, а уж только потом юркнул в просвет. Мои руки и ноги потонули в сырой земле. В поисках дорожки я вдруг наткнулся на сверток, из которого торчали моя шляпа и каблуки оксфордов. Мадам Бюлов позаботилась и о том, чтобы я не расхаживал по Нью-Йорку в кисее. Сунув свою одежду под мышку, со всех ног помчался вперед.

Свежий, морозный воздух обдувал лицо.

Мысленно я уже пребывал по ту сторону каменной ограды, по ту сторону стекла — на свободе!

Но оранжерея вдруг принялась давить на меня со всех сторон, казалось, сплющивала мозг и тело, барабанные перепонки готовы были взорвать голову. Сначала я испугался, что вновь меня опоили или обкололи чем-то, а я впопыхах не заметил. Потом вспомнил, что Иноземцев поддерживал в моей тюремной камере высокое давление, а очутившись снаружи, я испытал нечто вроде горной болезни. Меня шатало из стороны в сторону, дважды я налетел на оставленные садовником ящики и аккуратно сложенные в них лопаты — нашумел предостаточно, чтобы поднять на уши и казарму. Я продолжал нестись вперед, спотыкаясь, падая и поднимаясь снова. Сердце горело смесью азарта и страха не поспеть к стеклянной двери. Страшно было подумать, что та окажется запертой, на бегу обдумывал, как бы проломить в стекле дыру, которую потом доктору не составило бы большого труда залатать. Ударить в сантиметрах двадцати от шва, чтобы не повредить соседних стекол.

Тут донесся шум распахиваемого окна или балконной двери — со всего размаха та стукнулась о наличник, посыпались стекла. Недалеко я убежал от дома.

— Месье Герши, остановитесь, нет, — долетел голос Давида. — Там тигр! Тигр на свободе. Я бегу за карабином!

Я замедлил шаг, ибо, прежде чем услышал предупреждающие слова юноши, почуял запах зверя. Горная болезнь отступила, меня перестало штормить, как китайскую джонку в водах индийского океана, вернулась способность видеть в темноте и слышать на несколько километров вокруг. В десятке шагов зашевелились кусты. Я тотчас сообразил, взобрался на голый платан, отломал толстую ветвь, обломал все сучья.

И глянул, далеко ли до стены.

Но тигр был уже внизу.

Рассчитав так, чтобы во время прыжка очутиться как можно от него дальше, я перелез на другой конец дерева и только потом, осторожно, как сытый удав, сполз по гладкой, светлой ветке к подножию дерева и приготовился обороняться.

— Стойте, Герши. Я буду стрелять! — вероятно, юноша собирался в благородном порыве убить животное, чтобы спасти мне жизнь, но животное тотчас почуяло опасность. Зверь читает мысли на расстоянии. Если бы не Давид на балконе с ружьем (я услышал, как угрожающе тренькнул в ночной тишине затвор), мы бы с Юлбарсом договорились — я бы пятился назад, а стойка моя готовящегося дать отпор в любую секунду и толстая палка в руках удерживала бы зверя от атаки. Но щелчок затвора карабина заставил его броситься на меня.

Все произошло одновременно: выстрел, прыжок тигра, два моих быстрых, как движение молнии, удара — одним концом палки я ударил снизу вверх по нижней челюсти, заставив бедолагу подскочить вверх, второй конец пришелся промеж его глаз. Полосатая кошка бесформенным мешком рухнула на выступающий из земли корень платана. Меня обрызгало кровью. Погиб боец под ветвями чинары…

Пулю получил я. Давид был довольно метким стрелком — попасть в цель сквозь ночь из карабина не просто. Однако тело тигра и мое — сплелись в одно целое.

Свинцовая коническая пуля застряла под ключицей. Я попробовал поддеть ее пальцами, но, кажется, загнал ее еще глубже. Пусть, махнул рукой, в моем теле уже есть один свинцовый шарик, он застрял чуть выше колена, но нисколько не помешал ране зажить, а суставу работать исправно. Иногда я ощущаю его при ходьбе, и только.

Это был подарок одного португальского сеньора, который невзлюбил меня за соседство. Однажды, дойдя до Дандры, где я учил гуджарати, вернее, подслушивал, как на нем говорят, я никогда специально не учил языков, я просто их слушал… Однажды, дойдя до Дандры и поселившись на одном из его рынков, я облюбовал местечко у романской церкви, бывало, слушая и проповеди португальских священников — в Индии сохранились земли, где все еще бесчинствовали португальцы. Внутрь меня — грязного, босого, с отросшими волосами и бородой — не пускали, но я всегда мог стоять у входа. Один из благородных сеньоров счел мое присутствие оскорбляющим его особу. Изо дня в день он гнал меня от ворот церкви, видно считая ее своей собственностью. Изо дня в день его слова проносились мимо меня, точно ветер. Тогда он выхватил пистолет — благо старого образца, двухзарядный, со свинцовыми кругляшами, и выстрелил. Он стрелял по ногам, одна пуля угодила в латеральную широкую мышцу — опять же не подозреваю, откуда знаю теперь ее название. Видимо, общение с хирургом, сдабривающим свою речь сплошь латынью, не прошло даром.

Одной рукой сжимая палку, другой я проверил, жив ли Юлбарс. Живой, но оглушенный. Элен будет недовольна — это ее любимец. Я очень сожалел… А закон кармы сработал, однако, мгновенно. Я изувечил тигра, а Давид — меня, не прошло и доли секунды.

Оставив животное хрипеть от боли, я подхватил свои пожитки, понесся к стеклу.

Насилу добрался до края — казалось, угодья доктора никогда не кончатся, пробежав, наверное, с четверть часа, уже не надеясь достигнуть конца, думал, заплутал во тьме. И страшно обрадовался, когда нащупал стеклянную дверь, всю ее измазав кровью, — та была чуть притворена. Добрался до каменной стены, не помня себя, влез наверх, пользуясь неровностью кладки, перебросил скарб и спрыгнул.

Спрыгнул, совершенно не подозревая, что стену омывал залив. Чудом не разбился!

Дом Иноземцева был построен на насыпном полуострове, состоящем из больших каменных глыб. Падая и обдирая спину, я вспомнил слова Элен, мол, перелезть стену мне не составит труда. Она не предупредила ни о разгуливающем по оранжерее хищнике, ни о том, что внизу у подножия стены меня будут ждать острые скалы. Кажется, мне вовсе не хотели даровать свободу, а напротив — отнять жизнь, заставить умолкнуть навеки. Я, должно быть, видел слишком многое. Но мне повезло, не знаю, каким чудом. Видно, я родился в рубашке, или же, как и все дураки, имел особенную везучесть.

Сначала я кое-как выполз из воды, присел у подножия, ощупал кости, потом принялся соображать, куда податься. Вспомнил, что имел при себе палку и сверток. Все мое добро плавало на поверхности, искать не пришлось. Только проплыть метров десять туда и обратно.

С пулей под ключицей это оказалось делом не простым, но моя бумажная одежда изорвалась в клочья — делать было нечего. Хоть и говорила Элен, что прогулки голышом по улицам Нью-Йорка — занятие вполне заурядное, но не хотелось привлекать публику к моей скромной особе таким нелепым манером.

К утру следующего дня, в мокрой полосатой тройке и пальто, перекошенном от моих попыток отжать из твида воду, я добрался до Манхэттена.

Сначала я шел вдоль железнодорожного полотна. Пару раз мне пришлось сойти в сторону, ибо рельсы начинали дребезжать под бегущим по ним составом. Я переходил к дороге, но и с нее, когда раздавался рев проезжающих автомобилей, приходилось сворачивать на обочину и вновь возвращаться к шпалам. Так я и вилял, прячась порой в кустах, все еще чувствуя себя преступником, бежавшим из заключения, пока не остановилось одно авто и человек за рулевым колесом не подал настойчивый сигнал клаксоном. Брезжил рассвет, и бежать, прятаться в кусты было глупо.

— Эй, сэр, — помахал мне джентльмен с гладко выбритым лицом, в котелке и сером узком пальто, из-под рукавов коего выглядывали белые перчатки. — Вам не нужна помощь?

Я было струсил и едва все-таки не дал деру, но джентльмен на легкой вуатюретке, подобной той, на которой рассекала Зои, предложил довезти меня до города. Я сел, надеясь, что его не слишком испугал мой вид. Казалось, молодой человек вовсе не заметил ни моей мокрой одежды, ни кровавых пятен у воротника. Он беспечно о чем-то рассказывал, порой задавал ничего не значащие расхожие вопросы: куда иду, не хочу ли подзаработать на картофельных плантациях. На что я отрицательно помотал головой, проронив, что в Нью-Йорке проездом и спешу вернуться во Францию, откуда прибыл по родственным делам. Ответ мой почему-то насмешил моего нового знакомого. Но более обо мне мы не заговаривали. Он перевез меня через мост, сказал, где могу найти постоялый двор, даже порекомендовал один.

В одной из множества недорогих гостиниц, расположенной в районе, что звался «Южнее Хоустона», где все постройки были старые, чуть обветшалые и не выше пяти этажей, я нашел уютное пристанище. Приятно было вновь ощутить себя в царстве родного столетия — на протяжении длинной улицы ни одного небоскреба, голые деревья, аккуратные палисадники, обещавшие обильное цветение весной, бесконечная лента старинных фасадов в палитре от терракотового до светло-бежевого и чистые дорожки. Улица была совсем узкой, потому стояла радующая душу тишина, но нет-нет да проносился зеленый кабриолет-такси, настырно протискиваясь меж островками палисадников. И только вдалеке в туманной, голубой дымке, где раскрывались кирпичные объятия фасадов, восставала картинка из параллельного, воображаемого мира — абрис будто отлитой из малахита величественной фигуры с протянутым в небеса факелом и убегающая в облака лестница — Бруклинский мост.

Здесь я узнал, что шел январь 1908 года. Я пробыл у доктора больше месяца.

Мою одежду тотчас привели в должный вид, и я, отоспавшись, спустился к обеду в просторный холл в отглаженном пиджаке. Уселся за столик в самом дальнем углу, у окна, которое оказалось разбитым, — на подоконнике еще лежала пара осколков. Это была единственная в зале прореха, впускающая свежий воздух, потому я к ней тотчас и устремился. Но прежде чем хозяин, подошедший взять мой заказ, начал беседу со мной, он велел одному из работников заведения убрать осколки и заклеить облюбованное мною окно старыми газетными листами.

Спустя некоторое время, когда я закончил трапезу и наслаждался горячим чаем и видом улицы, потонувшей в красках заката, явился паренек. Бесцеремонно он положил на мой столик газеты, принялся сгребать разбитое стекло, потом развернул первый газетный лист и приставил его к пустой раме. Мой окоём был заслонен пожелтевшей и смятой страницей, на первой полосе которой я увидел знакомый дом. И в ужасе вырвал газету из рук недоуменно воззрившегося на меня паренька.

Это было издание «Нью-Йорк Вордс», под причудливом шрифтом красовалась фотография: оранжерея Иноземцева, левое крыло — аккурат, где я провел почти месяц, — почернело от огня. Множество пожарных, телеги, груженные бочками, сутолока.

И статья от 14 марта 1905 года, возвещающая о трагической гибели русского ученого И. Иноземцева.

— Погодите, — попросил я, не поднимая головы, — дайте дочитать.

Накануне демонстрации аппарата, который будоражил ученые умы Америки не первый год — новое слово в науке и технике, — произошел пожар. Он полностью уничтожил лабораторию доктора, все записи, его самого и еще троих американских граждан, один из которых был крупный финансист Джон Френсис Спенсер, построивший больницу в штате Оклахома на благотворительных началах. Двое других — доктор наук из Колумбийского университета, преподававший физику, и хирург из вышеназванной оклахомской больницы.

Сначала выпуски «Вордс» шли по порядку, и в следующем номере я увидел фото похорон доктора. Через два или три номера — статья о том, что финансист Спенсер по завещанию, написанному за неделю до происшествия, оставил треть своего состояния оклахомской больнице, где, используя какую-то таинственную методику, проводили операции по трансплантологии конечностей.

Семья погибшего требовала расследования.

Я бы тоже, черт возьми, его потребовал.

Задержав дыхание, я стал листать номер за номером, ища новые упоминания о докторе. Пробегая глазами по заголовкам, я откладывал найденное в стопку, останавливаясь на наиболее интересных местах.

«Прекратила функционирование больница в Оклахоме. Русский доктор унес в могилу секрет работы своего высокочастотного аппарата», — гласил очередной заголовок. И под ним рассказ о том, что метод трансплантологии, выбранный доктором Иноземцевым, перестал действовать аккурат с момента его смерти. Несколько машин, собранных им, просто не стали эффективными с больными, которых подключали медбратья и другие доктора. Ранее с аппаратами работал лишь сам Иноземцев.

Следующая заметка об Иноземцеве сообщала, что тот выжил, мол, успел отползти в коридорное ответвление, коих было превеликое множество: коридоры оплетали дом доктора, как паутина. На газете значилась дата — ноябрь 1905-го. В статье подробно расписывалась планировка удивительного дома на Лонг-Айленде, снабженного потайными тоннелями, откуда можно было наблюдать через специальные зеркала за теми, кто находился в комнатах. С одной стороны зеркала были прозрачными, с другой — покрыты отражающим составом. Изобретенные совсем недавно, они получили распространение в психиатрических больницах — нововведение, облегчающее наблюдение докторов за пациентами.

Статью венчал коллаж: черный цилиндр, выпуклые очки и респиратор с огромным клювом. Доктор стоял в длинном пальто, повернув голову в сторону так, что отчетливо выделялся клюв. В руках, затянутых перчатками, держал трость. И было во всей этой фигуре нечто жуткое, но вместе с тем комичное, насмешливое и таящее зло. Таким хотели видеть Иноземцева газетчики. Он не дал себя сфотографировать, нашлись умельцы, которые создали ему отменный образ безумного Доктора Чумы.

Я оторвал глаза от пожелтевшей бумаги. Как же все это странно…

Мое адвокатское нутро тотчас закипело, забурлило, будто готовящийся тронуться паровоз. История с доктором уж слишком дурно пахла. Эти люди-полукуклы, полукалеки, сам он вечно замотан, боится света все равно что вурдалак, сумасбродная дочь и сын-тихоня, которого величают инвалидом, что, однако, не помешало ему стрелять из ружья, используя обе руки.

Я поднялся, прихватив отобранные газеты, дабы тщательней разобрать статьи в тишине номера.

Но тут чья-то тяжелая рука опустилась на мое плечо, заставив колени подогнуться.

Сверху — а я парень шесть футов росту — на меня смотрел грузный фермер в кожаных штанах, толстой рубахе, кое-как заправленной в подтяжки, за спиной его болталась шляпа-стетсон, повисшая на шнурке. Лицо, обрамленное рыжей всклокоченной бородой и бакенбардами, я видел впервые.

Он чуть нагнулся, и, стрельнув глазами вправо-влево, очевидно проверяя, не подслушивает ли кто, заговорщицки проронил:

— Я с Лонг-Айленда. Сегодня ночью вы незаконно пересекли мое картофельное поле. То место, откуда вы явились, — земли моего соседа — русского чудака, продавшего душу дьяволу.

Потом выпрямился и, зацепив большими пальцами подтяжку, чуть качнулся назад на каблуках, окатив меня оценивающим взглядом.

— Если только не пересекли океан вплавь и не бросили якорь в нашем заливе, — добавил он.

Я молча разглядывал незнакомца, составляя в мыслях план, как выбить ему из-под ног почву и быстро покинуть гостиницу.

— Мое имя Ласко Фечер, — настойчиво продолжал незнакомец. — И я не уйду, пока не узнаю, что вы, черт возьми, делали у моего соседа на скалах.

— Убегал, — коротко ответствовал я, открытым и ясным взглядом взирая в глаза фермеру. Мой ответ несколько удовлетворил его — сосредоточенно-напряженное лицо, наполовину сокрытое рыжей бородой, смягчилось. Мне даже показалось, что во взгляде его мелькнуло сочувствие. — А вы, должно быть, следили за мной?

— Любой на моем месте поступил бы так же. Вы не знаете, кто таков этот доктор Иноземцеф. — Фамилию доктора американец произнес на странный непривычный лад.

— О! Я как раз знаю его двадцать лет. И прибыл повидать.

— А удирали отчего?

Я было открыл рот, чтобы ответить, но не сразу подобрал слов, да и причину великану называть не хотелось. Мне бы пришлось застрять с ним в беседе на многие часы — в двух словах не объяснить, зачем я провел у господина Иноземцеф более месяца. Кроме всего прочего этого делать никак было нельзя — мне не хотелось попасть в тюрьму за вынашиваемую мысль об убийстве, которое я едва не совершил, или загреметь в психиатрическую лечебницу за теософские убеждения.

Тут вдруг один из постояльцев, восседавший в углу и уже битый час штудировавший «Нью-Йорк Жорнал», поднялся с места и направился прямо к нам. Котелок, черная бородка, усы, пенсне с темными стеклами, узкое, повязанное толстым шарфом серое пальто, показавшееся мне знакомым. Прежде я не обращал на него особого внимания — завсегдатаев, любивших за кружкой пива и выпуском любимой газеты провести полдня в заведениях, подобных этому, было полно.

— Привет, Ласко, — сказал он, чуть наклонив голову и взглянув на фермера поверх оправы. — Это мой клиент.

И, развернувшись ко мне, протянул ладонь, затянутую в белую перчатку, другой рукой он снял пенсне. Это был господин с вуатюретки, который утром перевез меня через Бруклинский мост.

— Еще раз приветствую вас, мистер Герши. Не удивляйтесь, что ваше имя мне знакомо. Я уже год веду пристальное наблюдение за владениями доктора Иноземцеф.

— Благодаря моим владениям, — буркнул Ласко, — где вполне по-хозяйски обосновался.

— И несмотря на то, что внутрь мне попасть пока не удалось, — продолжал странный господин, фальшивые усы и бородка коего при разговоре принялись постепенно отставать от лица, — я могу знать, кто и когда входит и выходит из оранжереи русского доктора. Вы вошли в его дом поздним вечером 10 декабря 1907 года, а вышли сегодня ночью при весьма загадочных обстоятельствах. Мое имя — Эдвард Бенкс, и я не сыщик и не журналист. И не собираюсь никого сдавать в полицию.

Молодой человек глянул на фермера с упреком. Он был невысокого, в сравнении с Ласко, роста, с гладко причесанными темно-русыми волосами, легким загаром, доказывающим его страсть к наблюдениям — на солнце с биноклем он проводил, похоже, довольно времени. Впечатление портило неумело наклеенная растительность на лице. Беспрестанно отклеивающиеся усы выглядели комично. Но это даже располагало — я тотчас почувствовал человека, не слишком искусного во лжи.

— Я пишу книгу о докторе. И только, — заявил он с видом оскорбленного достоинства и смахнул со лба прядку, чуть отошедшую от ровности прически.

— Но когда книга выйдет, ею заинтересуется полиция, — ворчливо вставил фермер.

— Быть может, быть может, — подхватил писатель. И, пригладив фальшивые усы, указал на пустой столик, который я не так давно покинул.

— Присядем, — добавил он. — Мы с Фечером расскажем вам кое-что, а вы нам, в свою очередь, поведаете о том, что видели внутри. По рукам?

Я рассудил, что неплохо было бы послушать человека, наблюдающего за доктором целый год. И не сразу сообразил, что придется после расплачиваться чужими тайнами, какими бы опасными они ни были.

Ласко снял шляпу, бросил ее на стол. Мы расселись — я против парочки своих новых знакомых.

— Я видел на скалах кровь. Вы бежали будто пленник, — первым заговорил фермер. — А док крадет людей, чтобы отрубать им руки и ноги. Поэтому я, знаете, верю вашему «убегал». Мои поздравления! Вы, быть может, первый, кто смог удрать. И ваше дело — идти ли в полицию. Мои жалобы там не рассматривают. Я им уже надоел до чертиков. Одна надежда на литературный талант Бенкси. Может, и у вас что выйдет. Я знаю русского доктора со времен земельных гонок. Он и я — мы оба принимали участие в заезде, но не выиграли ни клочка земли. То было в Оклахоме, ровно двенадцать лет назад. Док прибыл в Нью-Йорк с очаровательной супругой и сыном, увечным от природы — мальчик был без руки. Обосновались на Пятой Авеню по соседству со знаменитым в то время ученым из Сербии, тот постоянно давал доку советы, то ли с электричеством связанные, то ли еще с чем. Но закончилось все пожаром. Док и этот балканский ученый чрезвычайно дружны, или балканец неровно дышит к мадам Габриелли — не пойму. Но так вышло, что даже спустя столько лет эта троица остается неразлучной. Недавно серб приобрел у моего арендодатора, мистера Моргана…

— Арендодателя, — вставил Бенкс.

— Ага, он самый, мистер Морган. У него серб купил две сотни акров земли «Уорденклифф Билдинг Компани» и тоже стал выстраивать нечто вроде какой-то лаборатории. Аккурат по правую руку от моего участка, который я честно арендую у мистера Моргана и где высаживаю свой картофель. По левую же сооружен насыпной полуостров доктора, как вы уже успели заметить. Вот и получается: с одной стороны высоченная телеграфная вышка, которую серб собирается использовать, чтобы приручать молнии, с другой — стеклянный склеп, где рубят честной народ, что скот. И как я должен жить, скажите, черт раздери? Я ночами не сплю, выслеживая то одного своего соседа, то другого. Эти славяне, ей-богу! Я живу на пороховой бочке.

— Погодите, погодите, все по порядку, — не удержался я. — Что стряслось на Пятой Авеню? И где это?

— Пятая Авеню — это здесь неподалеку, в городе, — вставил мистер Бенкс, проведя по усам рукой, возвращая их на место. В эту минуту мне показалось, что роль рассказчика взял на себя фермер лишь потому, что писатель боялся потерять свой неловкий грим. — Где появлялся этот человек, всюду возникали неприятности.

— Не всегда тому является виной он, — ответил я.

— Вижу, вы с ним действительно знакомы хорошо.

— Да, не он, — отмахнулся Ласко. — А она! Его взбалмошная супруга. Я не знаю, что стряслось на Пятой Авеню, но точно знаю, что каким-то образом она оказалась замешанной в пожаре лаборатории сербского повелителя молний. Доктору пришлось спешно собрать вещи и съехать — скрыться. Девчонка против воли супруга купила на последние деньги билет на участие в земельных гонках. И конечно же, они прогорели. Потому как все места были заранее заняты. И таким простачкам — вроде меня, сына погонщика, и его — иммигранта, каких здесь тьма-тьмущая, нечего было соваться в бумеры.

— Что за бумеры? И что за земельные гонки? — вновь встрял я с вопросом.

— Бумер — участник гонок. В Оклахоме погнали индейцев — не злобных апачей, на сей раз кикапу — обратно в резервацию в Мексике. А их земли отдавали просто так. Почти просто так. Участие стоило от сотни до тысячи долларов. Нужно было собрать весь скарб, погрузить на телеги, прибыть на место старта и по сигналу помчаться быстрее ветра и вогнать в землю знамя с собственным номером. Успел — земля твоя.

— Лотерея, — многозначительно сверкнул глазами писатель.

— Ага, она самая. Девчонка — супруга дока — поняла, что обманута и решила проучить тех нехристей, которые заранее на облюбованный ею участок прибыли. Речка, холмы, небольшой участок равнины, плодородная почва. Она все загодя подсчитала. На участке тамошнем деревня индейская стояла, с жителями она успела свести дружбу, решила оставить их при себе, мол, сотрудничества ради. Один мальчишка был при ней вроде переводчика. А знамя вогнал фабриканец какой-то…

— Фабрикант, — поправил Бенкс.

— Фабрикант, — подхватил Ласко, — который тотчас племя кикапу выставил вон. Барышня была, оказывается, на редкость смышленой. Это сейчас мы ее все знаем под именем Зои Габриелли — медиума и спиритуалиста.

Я не смог скрыть улыбки и понимающе кивнул.

— Отчаянная девица, — вставил Бенкс, указательным пальцем придерживая усы. — Она такое представление устроила вместе с доктором и пареньком-кикапу — Хуанито, кажется, звали, лет шестнадцати был, тот что переводчиком за ними увязался. Да и с увечным сынишкой доктора нашел общий язык. Вот они втроем задумали извести новых хозяев.

При имени индейского мальчика меня передернуло. Я вспомнил высокого индейца с неподвижным лицом, что работал садовником у Иноземцева. Возможно, сейчас мне наконец откроется тайна левой руки Хуанито, безжалостно отрубленной.

— Может, сам дальше? — рассердился Ласко, грозно воззрившись на писателя.

Тот вскинул руку:

— Нет, нет, валяй ты.

Фермер досадливо повел бровями.

— Я был там, ты не был. Дай досказать. — И вновь обернулся ко мне. — Я устроился к фабриканту чернорабочим. Все видел, все слышал вот этими самыми глазами и ушами. Док с миссис Габриелли соорудили в густых зарослях ущелья неподалеку нечто похожее на большой рог из стальной пластины, собрали несколько ящиков с динамитом, вырыли для каждого глубокую яму, тоже поблизости от стройки. Она явилась к нашей стоянке в образе Духа, какого очень почитали индейцы. В одеянии из шкур и с синей, как небеса в ясный полдень, кожей.

— С синей кожей? — воскликнул я, и чуть было не добавил: «Как у самого Ваджрадхары, Вишну и…?!» Но вовремя себя остановил. Обернулся. В холле, где стояли столики, уже собиралась вечерняя публика — постояльцы, прохожие, зашедшие перекусить, завсегдатаев прибавилось. Кто-то читал свежий выпуск «Нью-Йорк Таймс» и конкурирующую с ней «Нью-Йорк Вордс», кто-то с шумом обсуждал новости биржевого рынка с Уолл-стрит. Солнце окончательно село. И официанты, количество коих тоже значительно увеличилось сообразно количеству посетителей, носились туда-сюда, принимая заказы, разнося подносы с выпивкой. К потолку поднялось большое облако сигаретного дыма и застыло серым смогом, ореолом клубясь в отсветах фонарей Эдисона, которыми здесь освещали. Фечер достал трубку и начал набивать ее табаком.

— Верно, то была краска? — предположил я.

— Ага, как же! — выпустил густое облако дыма изо рта. — Все тоже так решили. Чтобы добиться такого оттенка кожи, она ежедневно выпивала унцию питьевого серебра.

— Ах! Но ведь коллоидное серебро крайне опасно! Это яд! — Я опустил голову, с ужасом вспомнив сколько буддийских божеств изображались с синей кожей. И отчего Элен Бюлов пришло в голову красить себя в синий? Зачем? Что за загадки вселенной?

Тут подошел официант и поставил перед нами по стакану виски, хотя я не помнил, чтобы кто-нибудь из нас заказывал что-либо. Я не прикоснулся к нему, а мои собеседники без церемоний, точно по команде тотчас проглотили свои порции. Фечер велел принести еще.

— То-то и оно, что яд. Потом она это поняла, когда загибаться стала. Но прежде успела такого страху нагнать на всех. Такие спектакли устраивала! Расхаживала синекожей сиреной с обритым черепом, вся изрисованная татуировками. На тощем тельце — тряпица вокруг пояса, и все, на плече грозный орлан восседает, из пальцев искры сыплются, изо рта огонь. И синяя-синяя. Подходила прямо к костру, рядом садилась, и давай фокусы показывать. Был у нас один, как околдованный за нею в лес пошел. Что и говорить — потом с катушек слетел. Все зубами перестукивал, повторяя: «Она синяя, синяя! Я ее кожу пальцами тер — это не краска. Она с небес явилась».

И все то при земной дрожи по ночам и небесном гуле. Хуанито то в рог трубил, то динамит взрывал. Потом ямы он закапывал, ветками заметал следы, и к утру никаких последствий его действий не оставалось. А рабочих все меньше и меньше становилось. Жить в тех местах, где земля сотрясалась по ночам да еще и неведомое синее чудище бродило под звуки далекого горна, напоминающего иерихонские трубы, было неприятно. Земли эти кикапу принадлежат — ничего не попишешь, говорили, навьючивали лошадей скарбом и покидали место. Даже сам фабриканец махнул рукой…

— Фабрикант, — настойчиво поправил писатель.

— Фабрикант, — кивнул Ласко, покосившись на товарища из-под отяжелевших век. Ему вдруг стало тяжело дышать. Говорил он через силу. — Уже и в городе о чудо-юде прознали, приезжали репортеры-журналисты, шериф приходил — аккурат вместе с доком и явился, расследовать необычный феномен явления духа народа кикапу. Вот тогда-то у них и случилось несчастье — синяя пришелица занемогла. Нашли ее без чувств в овраге. Док забрал якобы на опыты. Мальчишку быстро изловили — кто, неведомо. Угостили двумя ударами ножа. Говорят, он к доку помирать отправился.

— Потом прошло много времени. — Фечер зевнул. — Я обзавелся куском земли на Лонг-Айленде, и думать забыл о них. Глядь, а недалече от меня насыпной полуостров сооружают. Хозяин — тот доктор, а с ним белокурая леди, а лицом точь-в-точь — синее божество, только уже румяная и здоровенькая. Ну надо же, подумал, соседи у меня, а? Ей-богу, не хотелось мне, чтобы эти два трюкача мне устроили здесь нечто подобное. И отправился в полицию. А шерифом тогда был президент наш, господин Рузвельт. — Вновь протяжно зевнул, чуть не вывихнув челюсть. — Он мне велел не лезть куда не следует, ибо был доктор важным судебным медиком при нью-йоркской полиции, а госпожа Габриелли — тайным агентом в разоблачении шарлатанов всяческих.

Второй стакан виски окончательно сморил рассказчика, он, сдвинув трубку в уголок рта, подпер рукой подбородок, говорил нехотя, не прекращая отчаянно зевать. Бенкс тоже клевал носом. Оба медленно, но верно впадали во власть сна. Будто здешняя задымленность действовала на них убаюкивающе.

— Меня до сих пор терзает вопрос, — заплетаясь, проронил Ласко, еле открывая рот, ему мешал прижатый к руке подбородок, который все норовил скатиться с опоры, головой он клевал уже основательно, и взгляд из-под тяжелых сизых век был совсем бессмысленным. — Как кожу фокусница отмыла? Как выздоровела? И как они господину Рузвельту внушили доверие? Не иначе здесь дьявола происки.

— Но теперь ваш черед, — вставил Бенкс. Но тут как шлепнется на столешницу, распластался по ней и громко захрапел.

Ласко бросил на писателя недоуменный взгляд.

— Глянь же, как стакан его сморил. — И тоже — бум, лбом об стол. Через минуту до меня донесся уже двойной храп.

Что-то было не так в этом двойном, внезапном помрачении ума. Говорили, говорили, друг друга перебивая, спорили, пререкались и, на тебе, — вдруг уснули.

Я пожал плечами, встал. Зато не нужно было выполнять свою часть уговора — рассказывать о приключениях в оранжерее этого неугомонного, таинственного доктора. Да и что бы я мог сказать?

Для приличия пару раз позвал по имени одного внезапного соню, другого, толкнул в плечо Бенкса, но писатель глубоко спал. Я поднял голову, опасливо огляделся: зал полон гостей, все шумели, были заняты своими компаниями, иные, подобно моим новым знакомым, спали, уронив голову на стол и уткнувшись носом в сгиб локтя. Я еще раз пожал плечами, подхватил кипу старых газет и повернул к себе в номер. Есть чем ночь занять.

Глава X

Гараж Уитни

Поднимался я по лестнице, а в мыслях крутились все те же вопросы: как смогла излечиться Элен от отравления коллоидным серебром и почему не осудили доктора за дебош на просторах земель кикапу?

Доктора нужно непременно вывести на чистую воду. Уж дьявол ли, или пособник богини Шридеви, или какие духи индейские здесь замешаны, оставлять это никак было нельзя. И в полицию, как выяснилось из рассказа соседа доктора, идти бессмысленно — у того, видно, с законниками случился какой-то тайный уговор. Не иначе.

Я отворил дверь, тщательно ее запер. С наслаждением скинул тесные оксфорды, начищенные коридорным до блеска, и уже намеревался отправиться читать газеты, но обнаружил, что посередине моего номера стоит официант из кабака внизу, волосы у него будто женские.

Тут официант оборачивается, а это Элен Бюлов, да еще с ножом в руках. Волосы ее белые, как снег, были разбросаны по плечам, растрепаны, будто она металась и в сердцах их дергала, лицо залито слезами. Ну все, подумал, пришла просить расплаты за тигра, которого я погубил.

Она бросилась в мою сторону, но вместо того чтобы накинуться, вдруг повисла на шее и разрыдалась.

— Убейте меня, Эмиль, убейте… — всхлипывала она мне в самое ухо. — Сама не могу… сил нет совсем. О, как я устала! Как же я устала от всего этого! До чего мы дожили… Какое безумство.

Я оторвал ее от себя, усадил на диван и вынул нож из рук — насилу разжал пальцы, так она вцепилась в рукоять. Сидела, всхлипывала, волосы мокрые на лоб свесились. Вдруг подняла голову и взглянула на меня, а глаза несчастные, усталые.

— Ну что вы? Чего молчите? Вы же за этим приехали? Давайте уж! — проронила она. — Закончите начатое. Во всех смертных грехах одну меня привыкли винить. Уж лучше бы к своему доктору пригляделись основательней. Неужели за целый месяц вы ни о чем не догадались?

— О чем я должен был догадаться?

Элен поглядела на меня еще отчаянней.

— Если и имеется на свете белом дьявол, так это он и есть! Вот о чем вы должны были догадаться… Ох, извел меня совсем, сил нет терпеть его выходки. Хоть бы… дочь пожалел. Ни стыда, ни совести! Доченьку жалко, бедная Зоинька совсем ошалела. Вы видели? Это она нарочно. Никогда в мыслях у нее не было вести себя таким низким образом. Настоящей леди всегда была. Ох, Давид, Давид… С тех пор заперся в гараже, и если бывает дома, так разве один-два раза в месяц.

— Будьте любезны, подробнее. Обещаю сделать все, что в моих силах.

— Не могу, — отчаянно замотала она головой. — Он узнает, убьет. Вон этот Фечер вас выследил, уже поспел наговорить с три короба всяческой чуши и невидали. А вы уши развесили.

— Как вы узнали?

— Я видела, как за вами следом ехал его дружок, журналист из «Нью-Йорк Жорнал». Я ведь тоже в ту ночь бежала… Не знаю только — зачем? Все равно меня найдет. Не он, так полицейские агенты. Я ж у них как служебная псина, все вынюхивать должна шулеров да шарлатанов и выводить их на чистую воду, обо всех их уловках рассказывать, кто на что горазд и кто каким преступным трюкачеством на жизнь зарабатывает. Иначе никак. Иначе ни оранжереи, ни лаборатории, ни Зоиных выступлений — ничему не бывать. Такое условие. Вам ведь этот старый ирландец уже поведал обо всем. Это я его усыпила. Его и журналюгу. Так что надо бы нам отсюда съезжать.

— Вы?

— Ну да, виски со снотворным я подала. А вы за разговором не заметили.

— Я должен был догадаться.

— Герши, Герши… — вздохнула она. — Что же теперь делать? Как быть? Я не могу оставить Зоиньку с этим монстром. Та его все на прочность проверяет. Как бы не случилось несчастья…

— Что я могу сделать?

Она встала, прошлась туда-сюда, мягко точно кошка, ступая по ковру, изящно отбросила прядь волос со лба, обернулась ко мне, будто сейчас что скажет, потом зачастила из угла в угол. Замерла, подняла на меня глаза — а во взоре проносятся мысли одна за другой с частотой шторма.

— Есть один способ, — наконец изрекла она. — Единственно, что выводит его из себя — это страсть Зои к быстрой езде.

Потом она всплеснула руками, спрятав лицо в ладонях, опять разрыдалась.

— Нет, нет и нет… Ей нельзя разрешать. Убьется, убьется, безумная… Ванечка это знал и бранил ее. А если она ослушается, тогда вслед гончих отправит, полицейских. Уж они Зою в отчий дом живо вернут. Да и… позабыла ведь — успел он посетить издательство «Нью-Йорк Таймс», которая ралли устраивает. Сказал, ежли такая-то, такая-то девица явится, ни за что от нее заявки не принимать.

— По-моему, справедливо, — заметил я, вспомнив, как девушка резва в управлении своим «фордиком».

— Его надо во что бы то ни стало вытравить из его норы, — горя глазами, вскрикнула она. — И тогда он образумится, расшевелится, перестанет прятаться, начнет новую, человеческую жизнь. Он погибает, я погибаю, мы все — гибнем из-за глупого каприза, из-за нежелания принять правду.

Такой Элен Бюлов я не видел прежде никогда. Отчаявшейся, исступленно ищущей спасения и радеющей не за себя, а за детей своих, как истинная мать, и ради них готовая отдать всю кровь до последней капли. Уж эти чувства были воистину правдивы и не имели ничего общего с игрой и театром иллюзий. Элен была как безумная. Я начал тревожиться, что ее охватила самая настоящая горячка.

— Надо уговорить его… — исступленно продолжала она, кусая губы в кровь и судорожно заламывая руки.

— Кого?

— Давида.

— Уговорить на что?

— Ехать с вами.

— Куда? — Мысли стали совсем отрывистыми, говорила она несвязно, путано. Я перестал понимать, чего она хотела. Понимала ли она себя? Здорова ли она?

— У Давида в гараже электромобиль, который они с Ванечкой сами сконструировали… по собственным чертежам. Его надо вывести и поставить в ряд с теми авто, которые отправятся в Париж 12 февраля. У нас месяц на подготовку. Это же надо решить с вопрос с топливом, провизией, одеждой и прочими ресурсами, одних деталей придется повезти — ящика два, не менее. Боже мой! Всего месяц! Но это должно сработать, должно… Это последняя надежда! Мы все перепробовали, остался электромобиль.

— Я не могу понять, как это может помочь?

— Увезите Давида. Я займусь Зои.

— Мне — увезти Давида? Мне — религиозному фанатику, который еще, быть может, не оставил идеи вас убить?

— Бросьте, Эмиль, эти сказки! — разозлилась Элен. — На кону три жизни. Если вы не вмешаетесь, мы погибнем. Давид потерял веру во все с тех пор, как произошла та катастрофа. Погибли многие и его работы, погибла надежда, что он станет первым человеком, чьи портреты будут носить живые люди, а не наоборот, понимаете? Он мечтал рисовать красивых людей, идеальные лица. Он мечтал избавить мир от уродства, но… случилось… то, что случилось. Это решение Ванечки — погубить такой дивный замысел.

По щекам Элен текли горькие слезы.

— Вам нужно вырвать его из плена прошлого. Вы обещали помочь. А остальное я возьму на себя. И Зои тоже…

— Но как мне удастся уговорить юношу последовать за мной? Он наверняка считает меня сумасшедшим.

— О нет! Он присутствовал при некоторых ваших с доктором беседах, проникся душой к вашей удивительной философии.

— Но я замыслил убийство!

— Он этого не знает. И искренне успел к вам привязаться… Он очень робок и застенчив. Это все из-за проклятого увечья. Он бесконечно любит людей, но близости с кем бы то ни было боится. Единственно только общество Ванечки он принимал… принимает без опаски. А вы смогли внушить ему доверие. Ванечка все ему так представил, будто вы по доброй воле поселились в такой камере. Все равно что как Диоген, ушли от мира в поисках себя.

— А бежал тоже по доброй воле, при этом, кажется, погубив Юлбарса, — проронил я с сожалением.

— Юлбарс, слава богу, отделался шишкой и парой кровоподтеков. Он сильный мальчик, потерпит. Тогда позабыла о нем совсем — моя вина, не закрыла вольер. Он ведь у нас все равно что член семьи, гуляет по оранжерее, никого не трогает.

— Я заметил, доктор его недолюбливает.

Элен вскинула удивленный взгляд. А потом, вдруг словно вспомнив что-то, закивала.

— Ах, да, да, Ванечка не привык до сих пор, так и есть… Ну вы согласны?

Я молча смотрел на Элен и не мог собрать в уме хоть одну-единственную вразумительную мысль. Как всегда, обрушилась на голову, точно снег в конце июля, закрутила, завертела, будто уличный балаганщик — игрок в наперстки. А я должен был протянуть руку к одному из стаканчиков и либо выиграть, либо проиграть. Тут надо было все хорошенько взвесить…

Видя мою нерешительность, она продолжила:

— Вы за полицию не беспокойтесь, никто на вас не заявлял. Доктор вообще смирился, что вы бежать умудрились. Да и не держал он вас силой — попросили бы, выпустил. И на меня не подумал, что я пособила в побеге. Вы ж решетку выломали тогда, ключом не воспользовавшись, вот он и решил, что просто настал час вашего выздоровления. А с Давидом отправитесь — тоже не воспротивится, только рад будет. Он ведь давно ему говорит, надо бы модель электромобиля опробовать на дальние дистанции. Сам ни за что не поедет, он, как сыч, годами из норы своей не выбирается, такой человек, что поделать. А если негодовать станет, так тоже ничего дурного сделать не сможет — участники гонки под протекцией полиции будут находиться, их никто и пальцем во время заезда не посмеет тронуть.

Вдруг меня осенило.

— Вы поспорили с доктором?

— Что? — Лицо Элен вытянулось, будто ее внезапно холодным душем окатили. Я даже было пожалел, что высказал свое предположение вслух.

— Вы хотите, чтобы пари состоялось?

Она опустила голову. И со вздохом качнула ею таким безнадежным движением, что я окончательно уверился — дело не в пари, все гораздо серьезней, а уж что к чему — позже разберусь.

— Да, — с наигранной бравадой бросила она, а я покраснел со стыда. — Да! Я хочу, чтобы он поборолся с вами за мою жизнь. Да! Я хочу мести, хочу, чтоб ему — этому дьяволу, монстру — неповадно было…

Лицо ее скривилось.

— Но Давида надо вытаскивать…

А потом разревелась так, что и впрямь началась горячка. И долго не могла прийти в себя, рыдала, всхлипывала, терла глаза. Насилу мне удалось остановить истерику.

— То, что говорят про него, — правда, — глухим голосом проронила она. — Он продал душу, вернувшись с того света. Вы небось успели узнать — весь город только и обсуждает, что его загробную жизнь, жизнь мумии. Вам не понять… Мы похоронили его, а через несколько месяцев он как ни в чем не бывало очутился в собственном кабинете, забинтованный и скрипящий, что несмазанная дверь. Сказал, мол, в тот день в лаборатории было пять человек. Четвертый — Давид, а пятым оказался служащий из конторы самого Эдисона, явившийся как шпион. Он-то и лег в могилу Ванечки, по ошибке… Тогда, поймав шпиона, Ванечка пришел в ярость. И устроил пожар. Сначала залил все кислотой, все образцы, макеты, аппарат, а потом поджег. Он не хотел никого убивать. Но позабыл, что в химических лабораториях следует соблюдать крайнюю осторожность. Но эта его странная черта характера — он может прийти в ярость по любому пустяку. Помните, ведь тогда что стряслось в Бармене? Я запросто могла погибнуть от бешенства…

— А как же Давид? Как ему удалось выжить?

— Ванечка написал мне о человеке из «Дженерал Электрик» и велел Давиду отнести записку. Хотел поначалу просто журналистов созвать, как раз и просил позвонить кому-нибудь в «Таймс» или «Вордс». А вышло, что все сжег. Когда юноша перебрался в правое крыло, из окон левого уже вырывались языки пламени.

— Он его спровадил… — проронил я.

— Или так. Сейчас уже нипочем не узнаешь.

— Давид видел его? Шпиона.

Элен призадумалась.

— Нет, — протянула она будто в сомнении. — Сначала Ванечка Давида за какой-то пробиркой отправил, потом, через минуту догнал, вручил записку и…

Ее лицо опять скривилось.

— Хорошо, идемте, — встал я, чтобы предупредить очередной взрыв истерики и фонтан слез. — Сожалею, что не знал обо всем этом прежде. Весьма сочувствую. Я обещал быть полезным. Прошу располагать мною в полной мере.

Элен поднялась и, мгновенно просияв, горячо пожала мою руку.

— Всем сердцем вам благодарна! Если мы растормошим Давида и вернем все на свои места, готова исполнить любую вашу просьбу. Хоть руку дочери отдам. Она, кстати, от вас без ума.

Старый гараж Уитни располагался на Бродвее. Раньше он принадлежал компании «Электрик Вехикл энд Ко», что выпускала электромобили под названием «электробат» и, до тех пор пока не произошло слияние с «Лид Кап Траст», снабжала большинство такси съемными электрическими батареями, тоже называемыми «электробатами». Но бензиновые двигатели вскоре вытеснили электрические, и Уильям Уитни и его партнеры разорились. А гараж и кое-какое оборудование выкупил Иноземцев, веривший в электричество, как древние эллины в олимпийских богов.

Высокое двухэтажное здание с широкими воротами для авто и большими прямоугольными окнами с подъемными рамами, покрытое несколькими слоями штукатурки, прежде выбеленное, но ныне посеревшее и облупившееся, значительно обветшало. Равно как и величие электромобилей, пришла в упадок и их обитель.

Однако в окнах нижнего этажа горел тусклый свет.

— Нас ждут, — выдохнула с облегчением Элен и постучала в ворота. Раздался глухой шум изнутри, ворота принялись, кряхтя, подниматься и остановились в трех-четырех футах над землей. Элен легко нагнулась и прошмыгнула внутрь; следом я.

И тотчас обдало запахом моторного масла и бензина, глаза ослепил свет, идущий от низко спущенных с потолка обожженных изнутри ламп Эдисона.

Не пощадило время и внутренность гаража, когда-то обслуживающего такси всего города. Все его огромное пространство было страшно захламлено всевозможными деталями, трубками, валиками, запыленными старыми шинами, в кучу сваленными в углу и накрытыми кусками холстины. Повсюду стояли стремянки, прислоненные к стенам, увешанные перепачканными в масле тряпицами, пыль большими клубами, словно саванное перекати-поле, металось по грязным доскам пола из-за сквозняка, вызванного небольшой щелью открытых ворот.

Несмотря на зажженные лампы, от которых пахло перегретой пылью, совершенно не чувствовалось присутствие живых людей.

Но вдруг из угла в угол шмыгнула тень, будто преследуя один из пыльных клубков, суетливо носившихся туда-сюда. Одного взгляда хватило, чтобы узнать Давида. Будто одержимый, он схватил рабочие перчатки и начал натягивать их до самых локтей, потом столь же судорожными движениями спускал закатанные рукава грубой полотняной сорочки. Вид Давида оставлял желать лучшего. Старый комбинезон из денима перепачкан черными пятнами, на лице пятнами проходящий кровоподтек. Черные курчавые волосы всклокочены, из-за пыли и паутины они казались пепельными. Мало того что он был весьма сконфужен нашим появлением, так еще и по неосторожности, пятясь назад, опрокинул этажерку с инструментами, оглушив грохотом посыпавшихся на пол железяк.

Я успел разглядеть, когда Давид торопливо вдевал руки в перчатки, что левая рука его от самого плеча была почерневшей и высохшей, как лоза старого виноградника. Чувство жалости заставило меня опустить глаза — теперь я убедился окончательно — увечье юноши было не мифическим.

— Ну что? — выдохнула Элен с самозабвением, обращаясь к нему. — Удалось ее завести?

— Батареи пришли в негодность. Я пробовал приладить бензиновый двигатель, но…

— Где достать новые?.. Прости! Я должна была начать не с этого. — Она обернулась, указывая на меня. — Месье Герши уже пришел в себя после побега и встречи с Юлбарсом. Как видишь, ты его не задел, он жив-здоров.

Давид все равно что школьник встал по стойке смирно и опустил голову так низко, что совершенно не было видно его лица, только чернявую макушку.

— Приношу свои извинения, месье Герши. Я не мог поступить иначе. — На одно мгновение он поднял голову, вскинул бровями, будто удивлен чему-то, и тут же, покраснев, опустил ее. Нипочем не скажешь, что доктор наук, совсем ведь мальчишка, смущенный и напуганный.

— Нет причин для беспокойства, — проронил я и вдруг вспомнил, что намеревался сходить к врачу, все-таки вынуть пулю. Но рана перестала кровоточить и уже не пачкала одежды.

Взгляд мой упал на запыленный бугор в отсеке для смены батарей: холстина покрывала нечто округлое и удлиненное. Отсеков было целых шесть, с узкой прямоугольной ямой в полу, распорками из чугуна, рычагами, неведомо для каких целей оборудованными. Отделения эти тонули в темноте, исключение не составлял и угол, где под надежным покрывалом, вероятно, прятался тот самый электромобиль Иноземцева.

Давид и Элен собирались его бесцеремонно реквизировать.

Со словами: «Вот она — наша красавица» — мадам Бюлов отправилась было искать переключатель электричества, чтобы озарить произведение искусства светом, но она не успела даже стянуть чехол, внезапно улицу огласили визгливые звуки ревущего мотора. Доселе нет-нет да проезжали такси и электроавтобусы, но чтобы с таким оглушительным ревом — то было впервые. Через широкие окна и через щель меж полом и оставшимися открытыми воротами прорвались яркие всполохи — подъехал автомобиль, нет, скорее подлетел, едва не снеся ворота напрочь, прочертив на брусчатке перед въездом, четыре черные полосы. Вместе со светом газовых фар в гараж ворвалось облако пыли вперемешку с гарью.

Я и Элен дружно закашлялись, стали махать руками перед собой. Давид бросился к подъемному механизму, принялся опускать ворота. Процесс был полуавтоматический: ворота открывались и закрывались с помощью цепей, лебедок и рычага. Но прежде чем тот успел их спустить, в просвет скользнула фигура в знакомом светло-коричневом комбинезоне, перетянутом кожаным поясом. По звуку мотора я должен был догадаться, что явилась Зои.

— Предатели! — выругалась она и вскинула руку каким-то странным механическим движением, будто метнула нож. Но в руке оказалась узкая деревянная трубка — вроде сарбакана или индонезийской сумпитаны, только длиной не более фута, она приставила ее к губам, и в то же мгновение вскрикнула и рухнула на пол Элен — подтянула пальцы к горлу и застыла, будто ее внезапно сковал сорокаградусный мороз.

С отчаянными криками Давид бросился на помощь к мадам Бюлов. То же сделал и я.

— Что ты наделала? Что это? — Юноша с трудом разжал пальцы Элен и вынул из-под уха тонкую бурого цвета иглу.

— Догадайся! — фыркнула Зои. А потом развернулась и, направляясь обратно к воротам, бросила через плечо: — Яд сетчатого древолаза. Пойсон дарт фрогс.

— Ты с ума сошла! — Давид оставил Элен в моих руках, и, расположив на ладони дротик, в отчаянии бормотал. — Нет! Нет, Зои, ты, с ума сошла… Это же твоя мать! Ты с ума сошла…

— Зато ты у нас самый разумный-преразумный. — Девушка вернулась на улицу, к авто, но через минуту уже шагала обратно, неся нечто тяжелое в черном кожаном чемоданчике. Его она уложила на пол и, усевшись рядом, старательно стала распаковывать. На мгновение я подумал, это динамит, а мы сейчас все взлетим на воздух.

Но в черном кожаном чемоданчике оказался граммофон, только без рупора, усовершенствованный братьями Эмилем и Шарлем Пате. Я видел такой у Иноземцева, он называл его «патефон». Он состояла из коробки красного дерева, внутри диск, покрытый мягкой резиновой прокладкой. На прокладку укладывали другой диск из эбонита, на котором невидимыми дорожками нанесен звук. Звук этот воспроизводился с помощью иглы, насаженной на чувствительную мембрану. С боку у патефона была ручка; чтобы извлечь из пластины какие-либо звуки, необходимо вращение диска. Ручкой раскручивали спираль внутри и некоторое время наслаждались игрой «пластинки», потом, когда завод кончался, а звуки исчезали, ее нужно было раскрутить вновь.

Зои насадила одну из таких «пластинок» на короткий штырь в центре патефона, раскрутила ручку и медленно, не дыша, точно разминировала бомбу, опустила иглу. Раздалось громкое шипение, потом я расслышал, как хлопнула дверь, зашелестела бумага — не то тетрадные листы, не то книга, заскрипело перо, и вдруг кто-то каркнул, до того оглушительно, что Давид вздрогнул. Вздрогнул, побелел и даже прикрыл глаза, будто ему только что зачитали смертный приговор.

Среди шума и шороха стали различимы голоса. Один — женский, другой — мужской.

— …ведь все не так печально, как ты думаешь. Герши просто человек с большим воображением, — говорил первый. И это была Элен.

— Нет, здесь что-то другое. Возможно, слуховые галлюцинации или особенное, неизученное состояние сознания. Нужно непременно сыскать причину такого умопомрачения, — отвечал второй. Это был Давид.

— Ну неужели обязательно его убивать?

— Я не стану убивать его! Я всего лишь гляну внутрь его черепной коробки. Ничего не трону.

Тут подключился третий голос — это был Иноземцев, говорил он чисто и без обычных хрипов и надрыва:

— Он не станет его убивать. Давид — хороший мальчик. Давид — умница.

Смех Давида. Вздох Элен.

— О как вы оба друг на друга похожи! Будто родные, будто один слепок другого. Нельзя просто так заглянуть в черепную коробку человека, не повредив ее. Это не игрушка, Давид.

— Я провел достаточно операций, чтобы совершить простой осмотр. Он необходим. Герши в помутнении. И не поддается лечению.

— Да не в помутнении он, просто поверил в сказку. Это скоро пройдет.

— Это длится семнадцать лет!

Голоса умолкли, снова зашелестела бумага, раздалось кряхтенье, а следом звук, напоминающий хлопанье крыльев, и вновь раскаркалась ворона.

— Печаль, ну-ка, уйди с моих записей, истоптал, непослушная птица. — Шуршание, хлопанье крыльев, а следом опять:

— Кар-кар!

Игла граммофона добралась до центра и с визгом прочертила по пластинке полосу.

— Черт, — процедила сквозь зубы Зои, подхватывая мембрану и укладывая ее на специальную подставку, на которой игла покоилась ранее.

Я молчал, Давид поддерживал Элен. Мадам Бюлов была недвижима и бледна как мертвец, под глаза легли темные круги. Я часто поглядывал на нее, все еще надеясь, что Элен и Зои разыгрывают спектакль или Зои воспользовалась каким-то безопасным снотворным. У доктора Иноземцева столько разнообразных препаратов. Но выглядела мадам неважно…

— Что скажешь, Герши? — спросила Зои. — На тебя целая охота идет, а! Ни за одним опоссумом так не гонялись, как за тобой. А ты, Дэйв, что молчишь? Не возникло желания сознаться?

Давид молчал. Зачем ему было сознаваться, ежели за него это сделал патефон. Да я и не держал обиды на докторов, снисходительно относясь к их исследовательской тяге.

— Тогда послушаем другую запись. — И Зои, спрятав первый эбонитовый диск в кожаный чехол, достала второй.

Сосредоточенно, закусив нижнюю губу, опустила на него иглу. Раздалось шипение. При первых же звуках, оглушивших ночую тишину, меня передернуло, и я ощутил волну презрения к самому себе. Разговор за ужином перед моим заточением был записан от самого начала до конца. Я видел, каким недоуменным взглядом смотрел на меня Давид, порой опуская глаза на Элен. Я не выдержал, отвел глаза; лицо пылало от стыда.

— Ну что, Эл, ты убил ее, она мертва. Того ты хотел? — сквозь зубы процедила Зои, бледная от ярости. — Будь любезен, получай. Дэйв, ты следующий! Клянусь памятью отца, я безжалостно прикончу француза, с живого сниму скальп, а эти пластинки предоставлю полиции.

Запись завершилась грохотом моего падения, и Зои поспешила запаковать свой аппарат. Она сделала это весьма поспешно, верно полагая, что я или Давид отнимем у нее компрометирующие материалы, подхватила ящик за ручку и, больше ни слова не добавив, протиснулась в щель меж полом и воротами, до сих пор открытыми.

Вновь помещение гаража озарили всполохи от фар, раздался звук зажигания. До предела отвела акселератор и, свистнув шинами, уехала. А мы так и остались сидеть на полу, глядя друг на друга глазами, полными недоумения.

Глава XI

Печаль над Вудлонским кладбищем

Элен так и не пришла в себя.

Но Давид уверил меня, что с ней все будет в порядке, он все еще ощущал ее пульс. По каким-то особенным признакам он определил, что Зои воспользовалась одним из тех очень сильных снотворных, которые используют дрессировщики, чтобы остановить взволнованное животное: тигра, если тот неспокоен, слонов, когда во время выступления они начинают проявлять волнение. Он обещал, что через несколько часов мадам Бюлов придет в себя.

Во мне проснулись самая обыкновенная человеческая трусость и малодушие. Из гостиницы в Южном Хоустоне я съехал в тот же день. Мне не хотелось повстречать пытливого соседа Иноземцева. Кроме того, я понимал, что игры Зои с небезопасными дротиками вполне могут быть расценены как моя попытка убить Элен. Ведь Зои не преминет воспользоваться своими записями, а полиция, сопоставив их с неприятным ночным событием, тотчас арестует меня. Кроме того, я не имел желания расстаться со своим скальпом, а девушка, чтобы навести полицию и на брата, могла воспользоваться древней индейской традицией. В сущности, она это и обещала сделать — вскрыть мне череп, а указать на Давида. Она была готова на что угодно. Достаточно вспомнить, как метко она пустила дротик из духового ружья. Ну и семейка!

О смерти Элен я узнал через несколько дней из пресловутого «Нью-Йорк Вордс». Утренняя газета сообщала, что госпожа Элен Капюрон-Биреева (на этих строках я недоуменно приподнял брови, но фото принадлежало мадам Бюлов, чего не скажешь о фамилиях) — величайшая из артисток, престидижитатор, владелица одного из самых крупных зверинцев Америки и основательница театра иллюзий «Зои Габриелли», который с успехом затмевал славу знаменитого Буффало Билла, — отправится в свой последний путь сегодня в пять вечера. Процессия похорон состоится на кладбище Вудлон.

Я тотчас взял такси и отправился на окраину Нью-Йорка, в Бронкс, и был у ворот кладбища в три дня. Уже тогда пространство со стороны Джером-авеню было заполонено людьми. Но что за скоморохи прибыли провожать в последний путь Элен. Конечно же, под стать ей. Уличные балаганщики: белолицые мимы в полушубках поверх тельняшек, с беретом набекрень, верхом на одноколесном велосипеде, рассекающие по кругу и одновременно жонглирующие кеглями, красавицы-цыганки, укутанные в пестрые платки, плясали с бубнами и кастаньетами, с неведомо где взятыми живыми розами в спущенных по пояс длинных кудрях, убегающие в небеса фигуры на ходулях, музыканты с тамбуринами, флейтами, аккордеонами. День был солнечный, чуть пощипывал морозец, кладбищенский парк темным облаком заволакивал горизонт. Совсем не чувствовалось, что на дворе середина зимы — зима в Нью-Йорке не имела ничего общего с зимой в Гималаях.

Протиснувшись сквозь это цирковое столпотворение, я наконец смог разглядеть резные чугунные ворота и серокаменную стену круглого павильона. И тут мое сердце прожгло острое чувство дежавю. Я вспомнил кладбище Пер-Лашез в Париже, вспомнил, как мы с Иноземцевым хоронили бедолагу Ромэна. В мои мысли закрались подозрения, что сейчас происходит нечто похожее — фарс. Элен устроила этот небывалый фарс ради какой-то таинственной цели и сейчас, вероятно, наблюдала откуда-то со стороны, наслаждаясь процессией собственных похорон.

Я отправился прямо по аллее, не особенно понимая куда иду, — кладбище было огромным, со множеством развилок. Вскоре меня догнала толпа, в самом сердце коей ехал черный длинный экипаж, запряженный двойкой, а внутри гроб весь в цветах. Толпу замыкали фигляры на одноколесных велосипедах, беспрестанно жмущие на резиновые пищалки и играющие на своих музыкальных инструментах вразнобой. Под развеселую какофонию похоронная процессия проплыла мимо меня. Фокусники, циркачи шли вперемешку с простыми людьми, облаченными в просторные пальто с меховыми воротниками, мужчины в шляпах-хомбург — их носил весь Нью-Йорк, женщины в черных вуальках поверх широкополых, похожих на большие блюда шляп. Все жались друг к другу и кутались, испуская при разговоре облака пара. Яркое солнце нисколько их не грело.

Я встал как вкопанный, посторонился, отойдя к какому-то мраморному склепу с кружевной лепниной. Было в этом шествии что-то надрывное, но и комичное, невообразимо печальное, но жизнеутверждающее, будто сейчас толпа остановится, образует круг, как обычно встают зрители на площадях, крышка гроба распахнется, выскочит из него Элен и со звонким «Алле оп!» сотворит какой-нибудь гимнастический трюк, который станет началом представления в самом сердце Вудлонского кладбища.

Но толпа шумно прошествовала мимо и затерялась где-то за поворотом аллеи.

Будто это я убил Элен Бюлов. Забавное чувство. В особенности забавно его ощущать после семнадцати лет отчаянного и неусыпного желания сделать это.

Я двинулся на звук, пока не остановился у большого спуска. Кладбище располагалось на холмах, дорожки то шли вверх, то спускались вниз, аккуратно засаженный вечнозеленым ковром мятлика, который не боится никаких морозов, парк волнился будто большое зеленое море, а по нему неспешно плыли, петляя меж голыми кустами, юркие лодочки — могильные плиты, пышные яхты — склепы, всюду выдавались вверх их мачты — кресты, а порой можно было встретить и фигуру сирены — ангела, плачущего над надгробием. Камень, аккуратный кирпич, фигурные вазы, истертые мраморные ступени, слева — большой пруд с темно-зеленой водой.

И все это вдруг быстро погрузилось в темноту — я не заметил, как вновь призадумался. Толпа внизу поредела, она состояла лишь из черных фигур. За работу взялись могильщики. Все буйство красок под гомон клаксонов уплыло обратно к воротам кладбища, оставляя ощущение, будто балаган был оплачен, а не являлся уличной импровизацией — данью величайшему художнику и поэту, каковой слыла Элен в своих циркаческих кругах.

Я бездумно спускался с холма вниз, ноги сами несли меня вперед. Уже стали слышны приглушенные голоса мирно беседующих, мимо прошел католический пастор, завершивший обряд погребения, — из перешептывания в толпе я понял, что Элен успела сделаться католичкой. Судя по ее первой фамилии — Капюрон, она была замужем за французом. Быть может, это и послужило причиной принятия веры.

— Господин Иноземцеф не присутствовал на похоронах, — проскрипел старческий голос по правую мою руку. Я посмотрел на произнесшую эти слова незнакомую старушку с клюкой, другая дама — чуть помоложе — ей ответила:

— Более того, он не соизволил спуститься в холл собственного дома, когда явилась толпа желающих проститься с мадам Габриелли.

«Мадам Габриелли?» — спросил я себя. Элен не знают под именем Бюлов. Ее называют как угодно, но не Элен Бюлов. Видно, все ее приключения в Европе остались в тайне. Она покрыла их множеством выдуманных или присвоенных фамилий. Например, Биреева… Я долго рылся в памяти тех лет, когда впервые и единожды бывал в Петербурге. В доме господина Михайлова, кажется, не раз эта фамилия была на слуху. Почтенные дамы продолжали беседу.

— Говорят, он оцепил дом своими монстрами, которые не позволяли разгуляться по его оранжерее, — сказала одна. — Не пустил газетчиков даже из «Таймс» и газеты Пулитцера.

— Разгуляешься, — хмыкнула другая. — По ней разгуливают хищники из зверинца покойной.

— Иноземцеф-младший тоже не явился. Наверное, он давно уехал. Я слышала, что Колумбийский университет лишился одного учителя.

Я поморщился: как и Фечер, эти дамы тоже произносили фамилию доктора на какой-то особый, американский лад, проглатывая окончание. Они еще обменялись парой сплетен, но вскоре поспешили удалиться.

Через четверть часа разошлись все. Только одна черноволосая фигура в шерстяном мужском пальто не по размеру, мешком сидящем на худых плечах, осталась подле двух совершенно одинаковых надгробий из молочно-белого мрамора. На одном, более старом, покрытом легким налетом мха, было написано: «Here Lies J. Inozemtsef 1861–1905». На другом, свеженьком, начищенном и утопающем в цветах только инициалы: E. C.-B. — и дата: 1868–1908.

— Теперь они вместе, — вздохнула фигура и обернулась. Это была Зои с потемневшим от слез лицом. Я сам того не понял, как подошел к ней. Наверное, не мог разобрать написанного на камнях, шел, шел и настиг ее. Встал позади в одном лишь шаге и в оцепенении замер.

Девушка вновь обернулась, на этот раз окатив меня недобрым взглядом из-под насупленных бровей. Отвернулась, еще больше кутаясь в свое объемное пальто.

— Теперь вы будете думать, что это я ее прикончила, — пробурчала она по-русски.

— Нет, я так не думаю, — поспешил я заверить. Я действительно так считал.

— Это чертово совпадение! Давид сказал, она пришла в сознание уже к утру. — Тон ее был таким, словно она и не оправдывалась даже, а была возмущена, мол, какого черта моя мать решила отдать богу душу именно сейчас! Наверняка она это сделала назло, дабы проучить! В назидание! Это своего рода материнская нотация, как и все родительские наставления, сделанная не вовремя!

Я не верил в гибель Элен. Такие люди просто так с жизнью не расстаются, они цепляются за нее всеми возможными средствами. А уж если учитывать средства мадам Бюлов, то она могла рассчитывать как минимум на бессмертие. Но мои соображения остались при мне, хотя я не отказал себе в удовольствии представить, как кто-нибудь очень настойчивый и упрямый, вдруг подвергнув сомнению смерть величайшей из авантюристок, вознамерится вскрыть ее могилу и провести эксгумацию, вроде той, что когда-то давно провел Иноземцев в Париже.

— Она покончила с собой. Вот глупая! — продолжала ворчать Зои, то ругаясь по-английски, то вновь переходя на русский. — Хотя нет, отчего глупая… Ей стало, видите ли, нестерпимо скучно жить. Да, наверное, так оно и есть… — Зои вздохнула и, присев у надгробного камня с именем Иноземцева, припала к нему виском. — Да, папенька? Единственное зло, способное погубить великую и неподражаемую нашу матушку, — скука. Тебя нет, и ей стало скучно.

Меня удивили этот жест, и этот тон, и этот вздох.

— Вы говорите так, словно месье доктор находится сейчас в этой могиле, — сказал я, но тотчас пожалел, ибо получилось как-то совершенно бестактно, ведь горе девушки выглядело таким обнаженным и искренним. А я будто и не скрывал того, что не верил ни единому ее слову, ни тому, что сейчас произошло, ни даже в эти две могилы не верил. По мне, они были совершенно пусты.

— Так оно и есть, — спустя какое-то время ответила девушка. Осталось неясным, отвечала ли она на мой вопрос, произнесенный вслух, или же моим потаенным мыслям. Я немного забеспокоился — может, я, как всегда, разговаривал сам с собой? Оглянулся даже. Но мир вокруг был по-прежнему черно-белым, ни Синего, ни Зеленого поблизости не было.

— Я говорю, так оно и есть. — И с этой многозначительно фразой она потянулась к облаку цветов, окутывающему могилу Элен, вырвала из венка несколько хилых, выращенных в теплице гортензий и уложила их на могилу отца. — Настоящий мой отец здесь. Вы же имели дело с демоном, завладевшим телом доктора Иноземцева. Надеюсь, только телом, не душой. Ибо тот, с кем вы говорили, кого видели и кто называет себя мистером Иноземцеф, — оборотень, вампир, вурдалак, бес, шайтан. Возможно, наш род проклят. Может, мой отец, потревожив когда-то африканского боуду, навлек на себя проклятие. Может, он привез проклятие из Туркестана. Понятия не имею… Я всегда жила с мыслью, что я внучка самого страшного на всю губернию монстра. И весьма гордилась этим. Меня не запугать бесами, я с ними на «ты».

— Губернию? Какую губернию?

— Т-скую. Я родилась в Бюловке — заброшенной, проклятой деревеньке в России, единственная достопримечательность ее — большой замок с настоящими привидениями. Воспитывал меня бывший исправник и не скрывал, что моей матерью была ведьма…

Я почему-то сразу вспомнил того нервного русского господина, прежде служившего в полиции, который сначала все пытался изловить Элен, а потом в Петербурге стал ей пособлять.

— Месье Делин? — вырвалось у меня супротив воли.

— Месье? — Зои покатилась со смеху. — Делину это обращение громкое никак не подходило. Месье! Это было страшно запустившее себя существо — пропойца и картежник, закончивший дни в грязной лачуге, куда я являлась лишь затем, чтобы исполнить свой долг воспитанницы, осведомиться, не сдох ли мой благодетель, и благополучно вернуться восвояси. А благодетелем он был хоть куда! Души во мне не чаял, всегда был рад, когда я приходила, позволял делать все, что бы мне ни взбрело в голову, и никогда не бранил. Нет, честно, Эл, обретя семью, я страшно скучала по своему беспечному существованию. Мне не нужно было ни в школу ходить, ни по дому работать, ни в поле. Меня все сторонились, величая холерой. Я жила в заброшенном замке деда. Целый замок принадлежал мне одной! Бродила по его коридорам, представляя себя принцессой заколдованного царства. Упрямые и хвастливые мальчишки туда ни ногой. Они боялись какой-то утопленницы. А я не боялась, потому что утопленницей была моя мать.

— Сколько вам лет? — безотчетно спросил я, вновь как-то само сорвалось с языка. Мой мозг еще не успел заняться математическими расчетами, как сердце уже пропустило удар.

— В сентябре стукнуло семнадцать. — Я точно впервые это услышал, меня точно ударили чем-то тяжелым. Семнадцать!

Я опустился на сырую землю по другую сторону надгробного камня и тоже припал к нему виском.

— Так получается, — прошептал я вслух, не в силах сдержать чувств, — что когда доктор решил проучить мадам Бюлов, матушку вашу, там в Бармене, когда напустил на нее бешеных кроликов, ваше сердце уже билось в ее утробе. И всю беременность она в бегах провела, и пряталась в Бюловке, и бросила дитя, чтобы полиция не схватила…

Зои слушала мое бормотание, недоуменно нахмурившись.

— Сердце, быть может, и билось, а вот глаза вряд ли были еще зрячи. О каких кроликах речь?

Я ей тут же поведал о наших барменских приключениях. И о том, как Элен разоделась индийской принцессой, как переполошила весь Петербург, чтобы достать какие-то документы, и как Делин ей помог, как потом мы отправились в Германию, где доктор хотел оспорить патент на собственное изобретение, а Элен пыталась его уберечь от скандала методами, свойственными лишь ей одной, — фокусами и обманом. И о том, в конце концов, как доктор, разозлившись на ее причуды, напугал ее и химика из фармацевтической компании, нечестно присвоившего патент, нашествием кроликов, разодетых в красные чепцы, и как Элен приняла их за злобных сказочных гоблинов.

Девушка смеялась от души.

— Теперь понятно, почему ты такой чокнутый, — сказала она сквозь слезы смеха. — И почему в Гималаи двинул. Да уж, умела маменька вола вертеть. Я сразу смекнула, что она не так проста, как кажется, как только впервые ее встретила. Вот скажи, Эл, неужели ты до сих пор считаешь ее черной богиней? Как там? Шаве… Шридэ… Шридеви!

Я опустил глаза. Ее смех плыл над пустынными аллеями, над голыми кронами, над крышами склепов, тревожа обитателей могил.

— Это как в сказке про кузнеца и про Одноглазое Лихо, ей-богу, Эл, — продолжала смеяться она. — Вот что-то не жилось спокойно кузнецу. Дай, схожу-ка я в гости к Лиху на болото. Так и ты богиню искал.

Я не ответил, а она и не ждала моих слов, заливалась смехом до тех пор, пока не перехватила мой взгляд, что я снова обратил к камню. Я вдруг ощутил, как стеснилось сердце, когда я прочел имя доктора на нем, а рядом таинственные инициалы: Е. С.-В.

А что, если его действительно больше нет в живых? И Элен нет?

— Они явились тогда вдвоем, — заговорила Зои, вдруг тоже помрачнев и перестав смеяться, — мой папенька, очень угрюмый, весь седой и выглядевший как сухой, ученый старичок, и моя матушка — юная, свежая, аки стрекоза из басни. Восьмой год мне пошел… Они бы раньше приехали, но воспитатель мой до последнего никому не говорил, откуда я взялась. А перед смертью, верно, совесть замучила, решил написать отцу, поведал, что камердинер бюловского семейства со страху тогда спрятал меня, а матушке сказал, мол, мертвая родилась — аккурат полицейские явились. Она хоть и на сносях была, но какую-то сделку пыталась провернуть. Полицейских привел американский миллионщик, которому она усадьбу продать вознамерилась. Вместе с полицейскими и Делин явился. Матушки и след простыл, только камердинер с младенцем на руках и остался.

Это было лучшее, что я пережила, — восемь лет абсолютной безраздельной свободы. Никаких тебе книг, никаких тетрадок. Только я и стены бюловской усадьбы. Но после смерти благодетеля меня какие-то строгие представители попечительского совета хотели в город отвезти и запереть в доме, где дети, говорят, по правилам едят, по правилам спят и постоянно что-то пишут и без конца читают. Брр! Мне такого счастья не надо было, упаси господи! Уже стала план разрабатывать, как уберечь себя от вторжения, и тут родители объявились.

Одели меня в белое платьице с голубым кружевом, дали в руки зонтик и увезли за океан. Я совсем принцессой сделалась. Только волосы мои были коротко острижены, я их сама резала, потому как ненавидела щетку, до сих пор ненавижу, гадкую. Думала — теперь заживу. Шиш! Они меня жестоко предали… Знаешь как?

— Как? — выдохнул я.

— Учиться заставили! Учиться с утра до ночи, с ночи до утра. Учителей с десяток ко мне приставили и все меня тыркали и шпыняли, одному не нравилось, как я говорила, другим — как сидела, третьим, что книг не любила. И вряд ли бы им меня заставить удалось все их нелепые требования да приказания исполнять. Но тут был Давид — друг степей, но с замашками британца. Он ведь на десяти языках говорил, все книги в доме перечитал, вел с папенькой научные беседы, какие-то приборы изобретал, картины писал — одну, две в неделю, хоть ему и стукнуло всего тринадцать. От чертежей за уши не оттянешь. Тьфу! Только ему было позволено из-за стола вскакивать, бросать тарелку и бежать, записывать что-то. Разумеется! Очередная гениальная идея явилась нашему распрекрасному Али-Бабе. Ненавижу его! Хуже щетки, ей-богу! О, какое счастье, что его тогда во Францию отправили, в Сорбонне школярствовать! Я хоть вздохнуть смогла свободней. Только и слышала от него, мол, Зои, это у тебя не так, это у тебя не то! Ррр!

На лице девушки застыла ее привычная гримаса. Она достала флягу, отхлебнула и зло выругалась. А потом, сделав глубокий успокоительный вдох, опустила голову, припала плечом к могильному камню и продолжила:

— Я могу вести себя достойно, не пить этой гадости, не брать в рот сигарет и обращаться к тебе на «вы», честно. Если захочу. Я поклялась тогда себе, что возьмусь за учебу, и когда он вернется из своего Парижа, о котором бредил, как полоумный, то не узнает меня, и я буду так же к нему снисходительно-высокомерна. Папенька мне не позволил тоже, как Давид… А знаешь, как ему это все досталось! Все это!

— Что это?

— Его гениальность дутая! Вот что! Жертва он… папенькиного эксперимента. Я вам говорила тогда, что безруким он родился на свет. А папенька извелся совсем в поисках, как бы руку ему приделать. Я историю эту узнала чуть позже, когда Давид уже вовсю покорял Сорбонну. А раньше и не подозревала, что он инвалид — его увечье от меня тщательно скрывали, видели, какая я невыносимо язвительная, и боялись, что изведу парня насмешками. Он всегда в перчатках ходил, чтобы не было видно, что одна его ладонь светлая, а другая — темная. Я и без того всегда смеялась над ним, мол, что за манерность и подражательность, взрослым себя мнишь, перчатки носишь, не снимая их даже за обеденным столом.

Папенька знал, что пришить руку мало, надо чтобы она приросла, чтобы по нервным волокнам побежали импульсы, и тогда Давид сможет сжимать и разжимать пальцы, брать предметы. А так как импульс — штука, связанная с электричеством, то и сам аппарат, который папа` изобрел, был электрическим. То есть мышцы тела и мышцы прилаженной руки нужно было держать под одним напряжением — не большим, чтобы не убить Давида и не сжечь руку, и не малым, чтобы поддерживать жизнедеятельность руки, отрубленной с мертвого тела.

— А доктор отрубил руку у мальчика-индейца, — проронил я.

— Да, откуда ты это знаешь?

— Я разговаривал с вашим соседом — месье Фечером.

— Ах, ублюдок! Этот Фечер оказался среди тех, кто участвовал в земельных гонках с папой, а теперь сеет на участке Моргана картофель и выслеживает нас.

— Да, знаю, — ответил я и полностью пересказал нашу беседу с рыжебородым ирландцем и писателем с накладными усиками. Даже тот факт, что Элен им в виски снотворного подсыпала, не утаил.

— Так этим двум прохиндеям и надо. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — ворчливо отгрызнулась Зои. — Ишь, книгу он писать удумал.

Уже совсем стемнело, нас освещал свет неполной луны, из-за прозрачного тумана окрашенной в кроваво-алый. Кроваво-алые отблески играли на легкой ряби пруда, было слышно, как подпрыгивает и ныряет мелкая рыбешка. Пруд не только не замерз, но, напротив, продолжал жить своей жизнью; и звуки этой тихой, таинственной жизнедеятельности наполняли темноту ночи особым очарованием.

— Мать напилась коллоидного серебра, чтобы добиться сходства с внеземным существом. Хуанито попался, когда очередной раз динамит взрывал, пособляя маменьке в ее спектаклях. Приполз в дом отца с двумя смертельными ранами — тогда папа` жил в Бронксе, недалеко отсюда… Неделю в лихорадке бился. Папенька сделал все, что мог…

— А потом отрубил руку, — подхватил я.

Зои посмотрела на меня тяжелым, полным презрения взглядом. Да, я был не слишком чуток. Но — отрубить умирающему руку!

— Не умирающему. А умершему! Это две разные вещи. Кроме того, Хуанито сам попросил сделать это. Он год скитался с родителями по Оклахоме, знал и о разработках папеньки, видел ящик с сухим льдом, где папа` хранил отрубленные конечности, изучая их. Видел, как папенька пробовал оживить мертвецов на своем аппарате. И потом… мальчишка искренне привязался к Давиду и знал, что тот нуждается в протезе… Так что не делайте глаз, когда слышите россказни старого индейца и всех остальных, будто отец насильно крадет людей и рубит их на части. Он такого никогда не делал. Он был весьма человеколюбив, хоть и зануда.

— Не могу поверить, что такая операция возможна.

— Выпал тот редкий шанс, потерять который было бы величайшей глупостью, и папенька, откажись от этого, быть может, богопротивного действа, никогда бы себе не простил. Найти часть тела, идеально подходящую по физиологическим параметрам, казалось почти невозможным. Он надеялся провести такую операцию только в далеком будущем, когда Давид вышел бы из возраста отрочества. Быть может, тогда, думал, повезет, тогда сможет обзавестись надлежащим донором. Резать для него другого ребенка никогда б не решился… В общем, отец провел операцию, которая длилась всю ночь и все утро до полудня. Два раза он вводил Давиду наркоз. Он сшил все сухожилия, все нервные волокна, как того требует строгая медицинская наука. Оставалось за малым — поддерживать в проводах высокочастотного аппарата надлежащее напряжение электрического тока до тех пор, пока конечность не начнет исправно функционировать.

На это ушло два с лишним месяца. Два с лишним месяца Давид жил, ел, спал, находясь под постоянным напряжением. Тебя, Эл, когда-нибудь дергало электрическим током? Нет? Это ужасное чувство! Чувство, будто сердце готово выпрыгнуть из груди, хотелось рвать, метать, кидаться, кричать. Первое время приходилось вводить снотворное, ибо, едва он просыпался, его начинали бить судороги. Он ревел, как одержимый бесами, молил снять с него провода.

Через месяц Давид привык к этому особенному состоянию. Оно стало частью его вполне обычного существования, что даже сейчас он не может жить без того, чтобы не схватиться за оголенные провода, дабы насытить свое тело должной порцией вольт. Порой он пропускает через свое тело более ста тысяч вольт высокочастотного тока. Именно тогда-то что-то щелкнуло в его черепной коробке. Со скуки или, может, потому, что мозг получал дополнительные импульсы, возбуждающе влияющие на него, но Давид за полгода выучил французский, за другие полгода — немецкий, обучился живописи, не вставая со своего одра. Английский он не учил, он на нем заговорил тотчас же, как прочел пару романов Диккенса. И пошло-поехало.

Папенька пытался скрыть от всех удивительный побочный эффект работы его высокочастотной машины. Конечность срослась, но, увы, не столь хорошо, как хотелось, но зато Давид обрел сверхспособности, которые не снились ни одному теософу, ни одному тибетскому монаху, ни одному адепту. Кажется, что он знает все, даже будущее, но… Но делает ли его это счастливым?

Я узнала обо всем только после злосчастного пожара, подслушав разговор матери и Давида. Ворвалась в кабинет, где они обсуждали таинственные для меня подробности. И велела сейчас же поведать обо всем. Давид начал с того, что снял наконец перчатку с левой руки, и я увидела усохшую ладонь в ободке белой манжеты сорочки. Будто то была лапа дракона. Он едва шевелил пальцами — конечность медленно отмирала.

Так я и узнала о высокочастотном аппарате.

Отец долго скрывал, что он не столько способствует скорейшему заживлению сшитых конечностей, сколько позволяет оживить те участки мозга, которые у большинства спят. Мы все рождаемся гениями со сверхспособностями, нам бы только найти способ их извлечь из себя, не так ли, Эл? Ведь за тем ты отправился к Ринпоче? Отчего-то папенька не любил всего, что изобретал. Придумает что-то, а потом страдает — зачем, мол, придумал. И от аппарата отмахивался, не желал ни с кем обсуждать его процессы. А учителя и профессора из Колумбийского университета его обступали с бесконечными и настойчивыми вопросами. Давид, которого он привез из Туркестана маленькой облезлой обезьянкой, превосходил интеллектом их всех, вместе взятых. Страсть узнать секрет ослепляла. Много кто хотел купить секрет, кто хотел открыть и расширить производство таких машин, но отец всем отказывал. Кажется, в его жизни был случай с изобретением подобной штуки, но окончившийся историей с кроликами. Спасибо тебе, теперь я знаю и это.

— Это самая неспокойная душа во всем белом свете, — только и мог сказать я.

— Но ему так досаждали! Из Университета, из Электрического Конгресса. Я помню кучу народу, вечно толпившуюся у дверей. Репортеры изобретали новые и новые способы проникнуть в стены его дома. «Мак-Клюрс», «Ревью оф Ревьюз», «Аутлук» присылали своих агентов. Одна из газет специально выкупила здание на Лонг-Айленде, неподалеку, в деревне Шорем, рядом с почтамтом, чтобы переместить офис поближе к нашему насыпному полуострову. Тогда-то и родилась у Давида идея сотворить купол из стекла, чтобы никто не мог нарушить покоя его возлюбленного и дорогого благодетеля.

— Давида? — недоуменно воскликнул я. — Оранжерея — идея Давида?

— Да, — фыркнула Зои. — Только психу могло прийти в голову соорудить из стекла таких невероятных величин склеп. Дом тоже — его проект, зеркал папенька понатыкал с его подачи. Давид вообще горазд на бредовые идеи. Хотя эти зеркала не раз спасали от внезапного вторжения в дом журналюг. Всем непременно нужно было знать, как работает эта машина. Это была самая крупная сенсация тех лет, затмившая изобретения Белла, Эдисона и даже мистера Теслы, советами которого так часто пользовался папенька. Видел высокую башню?

— Это о ней говорил Фечер? Будто она должна притягивать молнии.

Зои кивнула, вновь хлебнув.

— Жаль, мистер Тесла забросил ее… — И замолчала ненадолго, будто вспоминая что. — Сам аппарат не представлял никакой ценности — генератор высокочастотных токов со множеством проводов, тянущихся к металлическим пластинам. Пластины крепились по всему телу, стимулируя каждую мышцу необходимым количеством вольт. Это количество вольт вычислялось очень сложным способом. Отец едва не свихнулся, изобретая способ поймать тот самый импеданс, необходимый системе «человек — генератор тока», потратил на это уйму лет. Машина так и называется — ЧГТ‐1895. Цифра — это количество попыток. Аппарат построить не сложно, гораздо сложнее провести тысячу восемьсот девяносто пять попыток найти верную цифру. Отец сжег кучу трупов. И даже четверых живых. Себя и еще троих настойчивых господ, столь досаждавших ему, что он решил уничтожить и их, и ЧГТ‐1895, и самого себя.

Он понял, что его обманули. Он был очень доверчив. Один влиятельный толстосум предложил построить больницу вдали отсюда, где будут решать вопросы с увечьями, подобными тем, какое имел Давид. Он уверял, что интересуется лишь трансплантологией, а сам приставил к нему своего человека. Тот все действия отца тщательно записывал, тоже из хирургов был. Третьим стал профессор, который и свел моего отца с толстосумом на условиях потом поделить прибыль от обладания аппаратом.

Отец опечалился, узнав, что опять обманут. Потому задумал месть загодя. Собрал всех обманщиков под предлогом поведать наконец секрет работы ЧГТ и поджег, уничтожив все свои труды, расчеты и историю сотворения машины вместе со всеми тысячью восемьюстами девяноста пятью попытками, записанными в толстые тетради, и даже подробную инструкцию, как использовать животное электричество вкупе с высокочастотным, извлекаемым из генератора. Вместе с машиной погибли и другие его работы. Теперь Давид пытается их восстановить.

— Вы презираете Давида за то, что ему достался интеллект даром? — спросил я. Мой вопрос, заданный несколько невпопад, озадачил Зои. Мы все еще сидели по обе стороны надгробного камня. Она оторвала висок от мрамора и наклонилась ко мне, будто желая убедиться, слушал ли я ее все это время.

— Эл, где ты научился такой бестактности? — насмешливо, но с оттенком обиды проронила девушка, и более ничего не добавила, молчала долгих несколько минут. На соседнем дереве шумела воронья стая. Кар-кар-кар — доносилось словно отовсюду, и я вспомнил звуковую запись, которую Зои давала прослушать первой. Там Давид говорил с Элен, а их беседе все время мешал вороний крик.

— Я не презираю его, но немного сержусь, — вдруг решила ответить она.

— Быть может, все дело не в аппарате, а в том, что ему пришлось преодолеть боль? Именно это и открыло в нем сверхвозможности? Восточные теоретики огромное значение предают преодолению. Победив себя, мы становимся непобедимы.

Зои вновь наклонилась ко мне, чтобы разглядеть, с каким лицом я произношу свои менторские речи, верно, хотела пустить шпильку или посмеяться.

— Я тебя сейчас с еще одной жертвой ЧГТ‐1895 познакомлю, — сказала она и, прижав два пальца к губам, оглушительно, на весь парк свистнула. Воронье с соседнего дерева разом взмыло в небеса. Долго потом беспорядочно кружили эти черные, огромные откормленные птицы над могилами.

И вдруг прямо передо мной на край надгробного камня, задев взмахом крыла плечо, шлепнулась одна из этих черных птиц. Покачиваясь с одной лапы на другую, точно боевой петух, — а размером ворон был немногим менее хорошего боевого азиля, — он раздувал парашютом оба крыла и то и дело цокал клювом по мрамору.

— Знакомься, Герши, это — Печаль.

Тут мое самообладание меня покинуло — ворон широко раскрыл клюв, показав розоватый язычок, и я услышал голос доктора Иноземцева таким, какой он был семнадцать лет назад, без свиста и скрипа:

— Бонжур, месье Герши. Как поживаете? Рад вас видеть.

Я, наверное, светился в темноте свой бледностью. Ворона просто раскрыла клюв, не двигала им, а голос лился, словно из недр зоба птицы.

— Печаль уже третий год живет здесь, на могиле отца. Иногда он возвращается. К Давиду он тоже привязан. Любит ему досаждать.

Печаль вновь напыжился, раскрыл крылья, распахнул клюв и огорошил меня голосом в точности повторяющим голос юноши:

— Печаль, ну-ка уйди с моих записей, истоптал, непослушная птица.

И тут же добавил, подражая Иноземцеву:

— Давид — хороший мальчик. Давид — умница.

Ту же самую фразу птица повторяла на записи. Я наконец обрел дар речи.

— Это невероятно! Никогда прежде я ничего подобного не видел и не слышал.

— Печаль был слетком. Отец с Давидом подобрали его лет пять назад. Учили говорить, выполнять простые трюки, а потом решили провести эксперимент с ЧГТ. Это очень повысило обучаемость птицы. Редкий пересмешник может говорить такие длинные фразы.

Внезапно ворон запрыгал вокруг меня, взволнованно кряхтя, я отстранился.

— Вы упорно продолжаете говорить об отце в прошедшем времени, будто он на самом деле умер.

— А он на самом деле умер, — невозмутимо ответила Зои. — Я же говорю, из могилы восстал совершенно другой человек.

Я понимал, что Зои сердилась и на отца тоже, пытаясь под сенью метафор и аллегорий сокрыть свою обиду. Упорно считала его мертвым, вместо того чтобы принять и понять его мотивы, его замкнутость, его стремление не разглашать результаты своих экспериментов, прежде чем они не обретут стабильность и не станут безопасными. Я пытался объяснить, сколь тяжек его труд, сколько лет он отдал своим исследованиям, и как непросто было эти исследования вести, учитывая любопытство окружающих.

Зои нетерпеливо отмахивалась, жестом давая понять, что не желает ничего слышать в его оправдание.

Пока я говорил, ворон все ближе пододвигался ко мне, поглядывая то одним любопытным глазом, то другим. Я начинал беспокоиться, а не клюнет ли он меня в глаз, пока я самозабвенно повествую Зои о смирении?

— Герши, Герши, — вдруг проронила птица. — Герши болен.

Я нахмурился и отсел дальше от камня. Зои весело рассмеялась.

— Не бойся его.

— Я не боюсь животных, — с чувством оскорбленного достоинства ответил я. — Но это не птица, а словно человек, заключенный в оболочку из перьев.

— Печаль — умница, — ласково сказала Зои, потянулась к нему, но ворон вспорхнул, уселся рядом со мной, поглядывая то одним глазом, то другим, качал головой, будто жалел меня.

— Печаль — умница, а Герши болен.

Верно, Иноземцев успел внушить эту мысль своему говорящему питомцу так крепко, что фраза «Герши болен» накрепко засела в его маленькой голове.

— Посмотри, ты ему понравился.

— Герши надо лечить, — настаивала птица.

Я едва сдерживал негодование. Стал глубоко дышать, даже ключица разболелась.

— Не пойму, — раздраженно проронил я, пытаясь не обращать внимания на настырного ворона, — отчего месье доктор позволил оставить свои инициалы на этом надгробии. Ведь выяснилось же, что тут лежит служащий из какой-то конторы. Неужели его родственники не явились опознать погибшего?

— Какой служащий? — удивилась Зои.

— Который пробрался в тот день в дом вашего отца, чтобы подслушать, как работает аппарат. Шпион!

Зои аж придвинулась.

— Какой еще шпион?

— Я в газете прочел, старой…

— Ах в газете! — махнула рукой девушка и откинулась виском к мрамору.

— Да и матушка ваша, мадам Бюлов, сказала, что Давида доктор с запиской к ней отправил, в которой он просил позвонить в какую-нибудь газету, мол, шпиона поймал, надо придать огласке.

— Это папенька специально сделал, чтобы Давида отослать из подвала. Он вечно крутился вокруг, на шаг от него не отходил, — ответила девушка и вдруг впала в задумчивость.

— Я так и подумал, — вздохнул я.

— А что, если… — вдруг прошептала она в каком-то самозабвении. — Что, если и вправду это может служить безапелляционным доказательством…

И замолчала.

— Доказательством чего?

— Нет, наверное, огонь от него ничего не оставил. Здесь головешка одна была похоронена.

— Вы имеете в виду, что было бы неплохо провести эксгумацию? — спросил я.

— Да, именно ее.

— Ну так ваш отец в таких делах мастер!

— Даже если и так, не может же он сам себя эксгумировать.

— Да отбросьте вы свою обиду. Чтобы понять, что же на самом деле произошло в тот злосчастный день, нужно начать с единственной улики: с трупа, с неопознанного трупа, который лежит здесь вместо доктора. Распознав его личность, мы найдем другие зацепки и вскоре, быть может, распутаем это дело.

— Какое дело, Герши?! О чем ты говоришь?

— Дело вашего отца.

— О-о! Ты ничего не понимаешь! Ничего! — она схватилась за голову и, спрятав лицо в коленях, просидела так в молчании до тех пор, пока Печаль, воспользовавшийся паузой, вновь не выдал:

— Герши болен, Герши надо лечить.

— Я осознаю трудность предстоящей процедуры, — перебил я настырную птицу. — Но даже несмотря на то, что прошло почти три года, доктор сможет найти что-либо в клетках костных тканей. Ведь медицина и наука шагнули так далеко! А он еще в прошлом веке, когда судебные медики ничего не слышали о макрофагах, по этим самым макрофагам — малюсеньким клеткам — смог определить профессиональную принадлежность того, кого эксгумировал.

Во взгляде Зои скользнуло недоумение, она прищурилась и вскинула одну бровь. Мне пришлось рассказать историю о том, как месье Иноземцев спасал положение мадам Бюлов, которую обвиняли в смерти внука Лессепса.

— Эврика! — вскричала она, когда я закончил. — Смог папа`, сможет и Давид! Копаем сейчас же!

И бросилась куда-то, проронив, что за лопатами.

Я не успел не то что ее остановить, но даже слова сказать. «А как же разрешение?» — застыли у меня на языке.

Вскоре девушка вернулась, она знала, где могильщики держат свои инструменты, поэтому тотчас их позаимствовала. И, пропуская мимо ушей мои увещевания, воткнула лопату в сырую, утоптанную землю, чуть хрустнувшую от легкого морозца, сказав, что это моя. Засучила рукава пальто и принялась за работу.

— К утру справимся. Посмотрим хоть, что осталось. Соберем все косточки и — к Давиду, тот пусть разбирается. Ну ты, Эл, голова. Конечно! Мне надо было сразу догадаться, что Давид по костям сразу определит, кто есть кто. Ох, черт, сколько времени потеряно, — пыхтела она, изо всех сил вонзая лезвие инструмента в мерзлый грунт и отшвыривая глину, дерн, мелкие камушки во все стороны.

Я смотрел, как на мои босые ноги падают комья глины, и не знал, как остановить сие стихийное бедствие, виной которого стал мой неудержимый язык. На мгновение я увидел перед собой самого доктора, который точно так же самозабвенно работал лопатой на кладбище Пер-Лашез. Он тогда не выдержал неспешности бродяг, что нанял для столь щекотливого дела, раздобыл третью лопату и, совершенно не чураясь перепачкаться, махал черенком точно так же, как сейчас махала его дочь. Похожи как две капли воды. Ах, зачем же я рассказал ей про эксгумацию?

— Чего ты смотришь? — выпрямилась она, смахнув со лба прядь волос. — Давай помогай. Не одной же мне рыть яму глубиной в метр.

Я безвольно принялся за работу. Почва была хорошей, не каменистой. Но отчего-то после десятого взмаха почувствовал, как боль охватила мою руку, потом шею и голову. Вокруг все потемнело, и я не заметил, как оказался на земле. Отгоняя морок, глянул на вырытую совместными усилиями могилу. Зои продолжала работать, то и дело ее лопата натыкалась на что-то твердое — раздавался неприятный скрежет — видно, добрались до крышки гроба. Наконец она отбросила лопату, достала карманный фонарик фирмы Eveready — реклама их была развешена по всему Нью-Йорку — и, опустившись на четвереньки, зажгла его.

— Дерево уже повело, — констатировала она, одной рукой сжимая фонарик, другой разгребая землю. — Вот и кости.

— Говорят, прах человека, который осквернил могилу, тоже будет в свое время осквернен. Око за око, — недовольно изрек я, продолжая сопротивляться охватившей меня слабости.

— Тогда это наверняка кости папеньки. Он в свое время весь Туркестан перерыл таким вот образом, — тотчас нашлась Зои. — Будем хранить их теперь в цинковом ларце, чтобы не попортились.

Отчего-то эти речи показались мне совершенно неприемлемыми, я ощутил, как ком подкатил к горлу. Мне стало совсем худо. Через минуту я повалился на бок. Зои заметив это мое странное поведение, оставила вынимать кости из-под обломков полусгнивших досок гроба и бросилась ко мне.

— Эй, ты чего удумал? — Она осветила мне лицо светом фонаря. — Что за нежности? Ого! — вдруг вскричала она. — Откуда кровь? Ну и дела, Эл, да у тебя весь ворот пиджака кровью залит.

При этих словах опять всполошился ворон, загорланив откуда-то словно из-под земли: «Герши болен. Герши надо лечить!»

Зои зажала меж зубами ручку фонарика и стала расстегивать пуговицы моего пиджака, а следом и жилета. Добралась до рубашки и безжалостно разорвала ее. Вновь взяв фонарик в руки, она оттерла краем разорванной рубашки мою ключицу, — вероятно, пуля от движения плечами стала выползать наружу, рана вскрылась.

— У тебя воспаление.

— Это пуля, — онемевшими губами ответил я. — Наверное…

— Что? Пуля? Откуда?

— Давид стрелял в Юлбарса, а попал в меня.

— Но ведь это было уже неделю назад. Ты что же так с пулей и ходишь? Вот дурень. Ее надо вытащить. Эх ты, Эл, тибетский дурачок. По крайней мере, я уверена в том, что ты не автоматон.

— Что?

— Папенька мог тебя механизмами напичкать. Один бог ведает, что он там в подвале с тобой делал. Обычно его механизмы — только мертвякам подходят. Я боялась, что ты — того…

— Не понимаю.

— Ну все, довольно выпытывать. — Она скривилась. — Что делать будем? У меня все руки в глине, мы на кладбище, ночью! Хорошенькое дельце — пуля. Вот мой папенька тоже два дня с пулей в легком ходил, а потом его части лишился. Хочешь тоже лишиться какой-нибудь части тела?

Она принялась рыться в многочисленных внутренних карманах своего пальто. Достала флягу, велела мне глотнуть, сама сделала глоток, сполоснула руки. Потом внезапно замерла, глядя перед собой, будто замыслив что-то.

— Эй, Печаль, иди сюда, — шепнула она.

Ворон тотчас же, до того копошившийся где-то в недрах разрытой могилы, вспорхнул и уселся на ее плечо.

— Ты прав, птица, Герши болен. Давай вынимай пулю, — взяла ворона в одну руку и сполоснула его клюв крепко пахнувшей жижей из фляги. — Сейчас он покажет, какой умница.

И пересадила его на мое плечо. А сама села позади и сжала меня в тесное кольцо объятий, да так крепко, что я и рукой повести не смог.

— Не бойся, Эл, — выдохнула она в самое ухо, обдав пьянящими парами виски. — Он уже давно заметил по запаху, что ты ранен. Только своим клювом и сможет достать свинец. Давай, Печаль.

Глава XII

Брат и сестра

Мне снилось, что я мертв, я в цепях. Прикован к скале, а ворон — огромный, как химера с крыш Нотр-Дам де Пари, — клюет мою плоть. Тело мертво, но почему-то продолжает отвечать судорогой на каждое прикосновение острого, как стилет, клюва. Я чувствую себя Прометеем. Но ворону не нужна моя печень, он долбит мою подключичную мышцу — субклавиус. И опять я удивлен: откуда мне знать ее название, да еще и на проклятой латыни? Мне до того худо и больно, что я собираюсь с силами согнать птицу. Я помню, что являюсь одним из адептов и мои силы столь велики, что могут вызвать необратимые разрушения. Я чувствую, как содрогается земля, чувствую, что океан начинает шуметь, поднимать волны, я чувствую брызги на лице. Земля дрожит, вода поднимает волны, а ворон все еще не покидает моего плеча и тычет, и тычет меня своим острым, как стилет, клювом.

Я очнулся от собственного стона и обнаружил себя лежащим в авто на заднем сиденье, обитым красным, и сразу вспомнил «Форд» Зои. Сама она сидела за рулем, черные волосы трепал ветер. Мы неслись во весь опор неведомо куда по улицам совершенно мне незнакомым: то широким, чистым, ярко освещенным, то темным, без единого фонаря, заполоненным мусором и порой очень узким. Оказалось, что идет дождь, капли стекали по стеклу. Лицо девушки освещал свет газовых фар.

Внезапно Зои нажала на тормоз и, оставив мотор заведенным, соскочила с сиденья, принялась поднимать откидную кожаную крышу. Потом, вместо того чтобы сесть обратно, бросилась в сторону. Тренькнуло стекло.

— Девушка, миленькая, Бродвей, гараж Уитни, 34–12, быстрей, — донеслось до меня, словно издалека. Из любопытства я даже поднялся и выглянул за кожаный навес.

И увидел Зои внутри какой-то странной узкой будки, сплошь из стекла, местами побитого, местами измазанного — такие были всюду и в Нью-Йорке, и в Париже, и в Лондоне, но не знал, для какой цели они предназначались. Девушка стояла ко мне спиной, прижав к уху непонятный черный предмет, похожий на воронку, пританцовывая и поворачиваясь то правым боком, то левым, и точно такую же воронку, только поменьше, прижимала ко рту. Она прилагала немалые усилия, выкрикивая слова в этот странный предмет, и очень торопилась: не переставала вытаптывать подошвами ботинок беспокойный такт. Обе воронки крепились к квадратной коробке неопределенного цвета проводами. У будки горел высокий изогнутый на конце фонарь, но свет его был очень тусклым.

— Эх, черт! — выругалась она и нажала какой-то рычаг. Коробка отозвалась глухим отзвуком — будто в пустую медную банку бросили монетку.

— Да что б вас! Бродвей, гараж Уитни, 34–12, — прокричала она.

Тут до меня дошло, что это был телефон. Конечно же, я такие видел, и не раз, даже использовал, но не ожидал повстречать подобное чудо науки и техники прямо на улице. У нас в «Гру и Маньян» должны были установить такой аппарат, но я не успел застать это радостное событие.

Я поднял глаза и прочел надпись над будкой: «Таксофон».

— Алло, Дэйв, алло, — прокричала девушка после длительного молчания, — Дэйв, слышишь меня? Это я — Зоя. Зоя, черт тебя, дурень. Какое счастье, что ты не дома, живым бы до острова не довезла. Здесь у меня наш тибетский оракул, ты его, оказывается, в тот день пулей задел. Еле ходит уже… — Пауза. — Пристрелил, говорю… Черт!

Видимо, на линии произошел разрыв, и чтобы продолжить разговор, Зои пришлось снова нажать на рычаг, повторить телефонистке адрес и номер телефона.

— Дэйв? Нет, он живой. Пока. Но этот дурень не заметил, видимо, даже, что ты в него попал. Так и ходил с пулей… — Пауза. — Нет, мы ее вынули. Только не скажу как — будешь ругаться. Мы сейчас приедем, не уходи… Помню, помню, поэтому телефонирую. Между прочим, я ни разу не нарушила наш уговор… — Вновь пауза. — Ха! Надо было поточнее этот уговор формулировать. Отключаюсь.

Она повесила обе воронки на крючки. Дверь тренькнула, через мгновение «Форд» качнулся — я понял, что она села за руль, тотчас дернув акселератор. Мотор принялся тарахтеть, ком подкатил к горлу, труба сзади хлопнула, все заволокло дымом, и земля закачалась. Это все, что я помню.

Следующее пробуждение было до того тяжелым, что я не сразу осознал, где я, и не сразу вспомнил все, что со мной приключилось после моего путешествия из Ташилунга по следам черной богини Кали. Первые несколько минут мне вновь казалось, что я попал в махападма-нараку, меня трясло от холода, было темно. Тогда я решил, что все еще нахожусь в яме. Мне часто казалось, когда я пробуждался ни с того ни сего среди ночи, что я еще пребываю в обители Ташилунга. Даже бывало, задремав в пути, на пароходе или в купе вагона, и понимая, что еду, и зная, куда направляюсь, я ощущал себя в монастыре, и сквозь грохот колес или людской гомон порой слышал чудесные звуки барабана и поющих чаш. Казалось, вот открою глаза, перед взором возникнут снежные вершины, ветви гималайских сосен в серебряном инее, трепещущие цветные флажки, в нос ударит запах мороза.

Но сейчас пахло эфиром.

— …он толковал про какие-то макрофаги, черт его разберет, говорил, отец с их помощью по костям понял, кому они принадлежат, — говорила Зои торопливым шепотом по-русски.

— Зоенька, это невозможно, — так же тихо отвечал Давид, и тоже на чистейшем русском языке. Он держал девушку за руку и слушал, не отрывая от нее преданного взгляда.

— Невозможно! Еще не попробовал, а уже — невозможно, — зашипела Зои, выдернув пальцы из его ладони. — Какого черта, ты же гений, разбирайся!

— Я не представляю, как… И зачем же ты выкопала эти кости? Это грех, Зоя, так нельзя было делать.

— Папе, значит, можно, а мне — нельзя?

— Он неправильно поступал.

— Святоша чертов! — еще громче зашипела девушка. — Не смей его осуждать. Или иди в монастырь, нечего тебе наукой заниматься. Вон бери своего Герши, и топайте в Гималаи. Там тебе живо мозги прогладят какие-нибудь буддисты или йоги. Таким же болванчиком будешь ходить, с глупой улыбкой во весь рот.

Я захлопал глазами. Это она обо мне?

Давид продолжал полным тревоги голосом:

— Завтра наверняка разрытая могила появится во всех газетах.

— А пусть!

— Охранники тебя не видели?

— Видели, конечно. Я назвала твое имя.

— К-какое? — испугался юноша.

— Чтоб тебе неповадно было.

— Зачем ты это сделала, Зоя? Зачем ты меня мучаешь? — Его голос задрожал слезами.

— А зачем ты отца бедного мучаешь? Зачем до смерти мать мою довел? Вот тебе кости — разбирайся. Разберешься, и пусть тебе будет стыдно, очень стыдно, за то, что ты творишь, безрукий и безмозглый идиот! Три дня тебе на это — а потом подаю заявку на участие в ралли. Мы с Герши отправимся в Париж, придем первыми, и там я выйду за него замуж. А тебя знать не хочу.

Последняя фраза меня разом отрезвила. С шумным привздохом я поднялся, вскочил, будто к моим ушам подвели два электрических провода, — оказалось, лежал на старом матрасе, укрытый пальто. Через пыльные окна гаража, расположенные под самым потолком — метров в шесть высотой, — врывались первые лучи утреннего света и букет звуков просыпающегося города. Вокруг были разбросаны окровавленные бинты, пустые бутыльки формалина и какие-то медицинские инструменты: щипцы, моток хирургических нитей, изогнутые иглы.

Давид и Зои, сидевшие прямо на полу на точно таких же матрасах, разом обернулись.

— Гуд морнинг, дружище, — просияла девушка. — Тебе лучше?

Давид был бледен и ничего не сказал, уставился на меня, будто видел впервые.

— Полагаю, ты все слышал, Эл? — продолжила она, поднимаясь. — Ну и славно, не придется посвящать тебя в свои планы. И если ты против, то помни, что я могу сдать тебя полиции вместе со звуковой пластинкой или снять скальп и сдать брата. Я еще не выбрала — какой вариант лучше.

Я смотрел на Давида, а тот — на меня, словно мы были отражением друг друга — отражением недоуменного оцепенения.

— Ты не сможешь подать заявку! — наконец проронил Давид, но глаз от меня не отвел, смотрел неотрывно, как гипнотизер. Я ощутил холодок по спине, будто юноша ко мне обращался. Конец фразы потонул в угрожающих нотках.

Но девушка отмахнулась:

— Я, быть может, и не смогу. Да и зачем мне утруждаться? За меня это сделает месье Герши. Правда, Эл?

Я продолжал молчать. Давид гипнотизировал меня каким-то отчаянным взглядом, словно говоря: останови ее или мне придется убить тебя. Но я был как шахматист с завязанными глазами, который по звуку передвигающихся по доске фигур должен был определить, куда противник передвинул своего коня, да еще и самому сделать ход.

Господин Иноземцев, чтобы не дать дочери воплотить в жизнь свой безумный план, телефонировал Адольфу Оксу — владельцу «Таймс», спонсировавшему гонку, и просил ни за что не принимать заявку от его дочери, в каком бы виде она ни явилась и как бы ни просила, как бы ни угрожала. В противном случае доктор обещал разорвать все связи с газетой и отдать предпочтение сотрудничеству с «Нью-Йорк Жорнал». Зои знала это, поэтому обзавелась партнером — мною.

Три дня, которые она милостиво предоставила Давиду, быстро истекли. Тот, конечно, не смог разобраться с костями, да и не торопился. Я не понимал ни его, ни мотивов Зои, ни доктора. Мелкие газетенки разрывались от сенсационных предположений, отчего в день похорон Элен вдруг оказалась разрыта могила Иноземцева. Зои соврала Давиду, что встречала могильщиков на кладбище, — мы выбрались тогда на Джером-авеню, не встретив ни единой души. Помню только, налетели впотьмах на что-то. Но воспоминание было туманным.

Я полагал, что страшный удар был частью моего бреда, но вид «Форда», занявшего один из отсеков в гараже, говорил об обратном.

Капот и крыло оказались безжалостно исковерканными, повело ось передних колес. Авто нуждалось в серьезной починке. А ее делал безмолвный Давид с видом каторжника на каменоломнях, с видом приговоренного. Не отправлять же сестру в кресле неисправного автомобиля!

Более парадоксальной, абсурдной ситуации и представить сложно. Три дня мы провели в гараже: Зои сидела на матрасах и рассматривала старые газеты, листала книги — здесь их было много, Давид, погруженный в работу, которую тихо ненавидел, и я — не знавший, куда себя деть. Я не мог уйти, но и оставаться было невыносимо.

Порой во взгляде девушки вспыхивали огоньки, она поднималась, подходила к Давиду, принималась критиковать его работу, ворчать, называть его безруким.

Господи, она так часто называла его безруким!

Лицо Давида становилось каменным, глаза наливались слезами, а она вдруг ни с того ни с сего начинала смеяться и по-детски его дразнить, трепать за уши, ерошить волосы. И Давид тотчас менялся в лице — она словно нажимала на какие-то тайные рычаги в его душе. Видно было, как он борется, чтобы не улыбнуться, с какой старательностью удерживает маску холодности. И в глазах уже не стояли слезы, а горела неподдельная радость.

Иногда она отнимала у него какой-нибудь инструмент и принималась бегать по гаражу. А юноша стоял, надувшись, и только тихо шептал:

— Отдай… ну отдай, хватит.

— Ты догони меня. — Зои показывала язык и строила смешные рожицы. Ей-богу, будто ей лет десять, не больше. А Давид заливался краской. Его сердце было полно любви к безобразнице, быть может, даже не столько братской, сколько оно было занято более нежными чувствами.

Мне приходилось покидать гараж, чтобы не мешать их объяснениям. Зои бросала на меня быстрый взгляд и предупреждала, что если не вернусь через час, то она снимет с Давида скальп. А потом поворачивалась к нему и нарочито громко и тоном наигранно-сладким просила научить мумифицировать трупы. Я бы предположил, что она шутит, но тотчас вспоминал духовое ружье и снотворные иглы. До сих пор не пришло полной уверенности, что она не выстрелила тогда в Элен ядом. На всякий случай я приобрел трость — хорошую, крепкую, стоившую целое состояние, но способную вынести любой удар, и не расставался с нею даже ночью.

Однажды я спросил Давида, как продвигается процесс исследования останков с Вудлона, на что тот вежливо ответил:

— Доктор Иноземцев занят этим. Мы ждем его ответа.

— Зои говорила, что у доктора была удалена часть легкого из-за пулевого ранения… — вспомнил вдруг я. — Нет ли каких либо особенностей, которые бы наверняка дали бы знать, что это не его прах.

Давид поднял на меня полные боли глаза, и я пожалел о своих соображениях.

Прах так и оставался в гараже, до доктора его не довезли. Давид разложил останки в должном порядке на полу второго этажа, где располагалась раньше контора «Электрик Вехикл энд Ко», иногда прохаживался вокруг скелета, состоящего из обгоревших, полуосыпавшихся костей, что-то соображал, садился рядом, делал зарисовки.

Но в конце концов со вздохом он откладывал кости и приступал вдруг к портрету Зои. Рисовал ее в образе индийской прорицательницы с диадемой на лбу, в летящих одеждах, рисовал за рулем «Форда» или с изогнутым китайским мечом в руках, а порой в соломенной шляпке, с пучком фиалок у уха. И прятал рисунки так, чтоб невольная натурщица их не увидела. Но та знала, чем занят брат, когда, уложив на колени бювар, а на бювар лист бумаги, принимался возить по нему карандашом быстро-быстро, с самозабвением нанося штрихи, полутени, линии, порой чуть поднимая глаза на Зои, улегшуюся с книгой на матрасе, и вновь опуская к рисунку.

На четвертое утро Зои подошла ко мне и, ткнув пальцем в повязку под пиджаком, спросила:

— Больно? Нет? Тогда пошли.

И зашагала к своему «Форду». Давид выполз из-под авто и, проверив рычаг зажигания, коротко оповестил, что все в исправности.

— Это не он? — тихо спросила Зои.

— Я не могу это узнать, — так же тихо ответил Давид.

— Тогда будь здоров. — И принялась за заводную ручку — Г-образное устройство спереди: завела мотор. Тот уже не издавал тарахтевших звуков и не заполонял пространство отсека бурым газом. Уселась за руль, нажала на клаксон, мол, подтолкни. Давид толкнул «Форд» и безвольно направился к механизму, открывающему ворота, принялся крутить лебедку, пока Зои объезжала запыленные механизмы для смены электрических батарей. Гараж наполнился парящими в солнечном свете пылинками.

Я задержался на мгновение, надеясь, что юноша, пока Зои выгоняла авто, успеет сказать мне хоть слово, чтобы я мог понять, как действовать дальше. Но тот смотрел в пол, бледный как смерть, со впавшими черными глазницами, заросшим подбородком и опущенными уголками рта. Он был словно двуликий Янус, будто маска театра комедии дель арте. Одинаково выразительно он умел проявлять сияющую радость и отрешенную горечь. Жаль, что первое я видел лишь на манекене, на искусно отлитой из воска фигуре, а на живом Давиде — только выражение горечи.

Глава XIII

Редакция «Нью-Йорк Таймс»

Добраться до штаб-квартиры «Нью-Йорк Таймс» было делом двух минут, она тоже находилась на Бродвее и представляла собой узкий кирпичный небоскреб-башню в двадцать пять этажей, увешанную светящейся днем и ночью рекламой. Стоял погожий, солнечный денек, на голубом небе плыли белые перины облаков. Мы отъехали лишь пару метров, как незнакомый господин в котелке и сером узком пальто бросился наперерез движению, едва не под колеса нашего «Модал Кей». Мелькнули перед моими глазами его белые перчатки, цепко впились в кожаный верх. Зои выжала тормоз. Воспользовавшись остановкой, незнакомец без труда забрался на заднее сиденье.

— Приветствую вас, — выпалил он, задыхаясь.

— Вы с ума сошли! — прокричала девушка. Вокруг уже собралась толпа, которую дерзкий господин в котелке и белых перчатках принялся успокаивать, раздавая направо и налево велеречивые реплики, мол, спасибо за беспокойство, жив остался, господ на «модал кей» прощает.

Кто-то стал кричать, что это авто с красными бархатными подушками давно уже рассекает по улицам Нью-Йорка без соблюдения правил и автодорожных приличий.

Месье Бенкс, а это был именно он, развернулся к ошарашенно взиравшей на него Зои и вкрадчиво попросил ее поддать газу. Видимо, писатель совершенно не знал, что, коли автомобиль стоит, просто так, без особых ритуальных пассов со стартером, что выдавался впереди радиаторной решетки, не тронуться с места. Мне пришлось спуститься, пробиться сквозь плотную массу любопытных и завести мотор. Толпа все это время шумела, с большим трудом машина прорывалась сквозь нее.

— Кто вы, черт возьми? — вспылила девушка, лавируя между прохожими. Пестрой убегающей в облака громадиной показалось здание газеты в бесконечной ленте Бродвея. Здание разделяло площадь надвое, переименованную из Лонг-Акр-сквер в Таймс-сквер в честь сей популярнейшей газеты.

— Разрешите представиться — Эдвард Бенкс. Биограф вашего отца.

— У моего отца нет биографа!

— Есть. Но он пока об этом не знает.

Зои скривила такую кислую мину, что мне на минуту показалось, что ей дурно.

— Убирайтесь прочь! — Она стала резко сдавать то вправо, то влево, тщетно пытаясь сбросить мистера Бенкса с машины. Но тот крепко держался за спинку моего кресла, в то время как мне не за что было зацепиться, разве что только за стекло, но оно тотчас же треснуло бы. И если бы не спасительное крыльцо «Нью-Йорк Таймс», возле коего Зои остановилась, я непременно бы полетел на мостовую.

— Что вам надо? — резко бросила она, развернувшись назад.

— Возьмите меня с собой!

— Куда?

— На гонки! Я напишу о вашем подвиге и прославлю на весь свет.

Зои прыснула, в конце концов, деловито-неуклюжая манера писателя показалась ей достойной смеха.

— Откуда ты взялся, чудило?

Я окатил месье Бенкса серьезным взглядом, потом повернулся к девушке и напомнил ей историю о том, как повстречал его и месье Фечера, не забыв прибавить, что первый, кроме литераторского, имел большой шпионский талант.

— Вы журналист из «Жорнал», — закончил я, — хотя клялись, что никоим образом не относитесь к прессе.

— Я не отношу себя к прессе, — горячо возразил молодой человек, и брови его в удивлении поползли вверх. — Что за вздор?

— Мадам Капюрон-Биреева успела мне о вас кое-что рассказать.

Бенкс горестно вздохнул, уронив голову.

— Если вы об этом, то я не из «Жорнал», а… — Тут он просиял улыбкой, широким, театральным движением руки указал на здание газеты. — Я из «Таймс». И мог быть вам весьма полезен. Я беспрепятственно проведу вас к самому мистеру Оксу. А что касается принадлежности, телом, да, — я принадлежу «Таймс», а душа у меня свободная, потому я строчу статейки о дельцах с Уолл-стрит и параллельно работаю над футуристическим романом о русском докторе Иноземцеф.

Зои перевела на меня недоуменно-недоверчивый взгляд, словно вопрошая, как быть.

— Вас так просто не пропустят, — поспешил заметить писатель. — Несмотря на ваш несколько странный вид, юная медиум Габриелли, вас могут узнать, и тогда по велению вашего же папеньки отправят восвояси.

Несколько секунд Зои гипнотизировала лицо Бенкса, тот насмешливо рассматривал свои белые перчатки.

— О’кей, пошли, — сказала она, а мне незаметно для нашего общего знакомого подмигнула, пока тот обернулся спиной.

От этого легкого, ироничного движения века, от этого наполненной саркастической усмешкой взгляда меня передернуло — совершенно неведомо, что она задумала, эта девушка, ловко стреляющая из сарбакана.

Мы вошли. Господин журналист направо и налево раздавал приветствия, одного хлопнул по плечу, другому подал руку — всего его знали как славного парня. В том, что он работал в «Таймс», не оставалось никаких сомнений.

Кабинет Адольфа Окса располагался на пятом этаже. И мы смело отправились к нему в чем были. Я в своем перепачканном грязью и кровью полосатом костюме и Зои в бесформенном мужском пальто поверх измазанного, в черных масляных разводах комбинезона. По дороге она выгребала из карманов комья грязи, которые, как оказалось, еще там остались, роняя их на чистый мраморный пол, даже нашла потерянную фалангу указательного пальца незнакомца с Вудлона и сунула ее в нагрудный карман, с довольным видом похлопав по нему ладонью. Репортеры, журналисты, фотографы шарахались в стороны при виде нас, Бенкс едва успевал их успокаивать. Мы даже получили привилегию подняться на лифте одним. Бедный лифтер вспотел от напряжения, пока кабина поднялась на пятый этаж.

— Как жизнь, Джо? — спросил его Бенкс, шутливо дав локтем под ребра.

Лифтер Джо покосился на бродяжьего вида паренька, то есть на Зои, и насилу удержался, чтобы его лицо не потеряло почтенно-безразличного выражения.

Зои Габриелли в таком наряде, без диадемы, без двух толстых кос, голубого сари никто, несмотря на заверения Бенкса, не узнал. Девушку приняли за паренька, механика, каких с момента объявления о заезде заходило в редакцию немало.

И она осталась дожидаться меня в коридоре.

Я вошел к мистеру Оксу без предупреждения, растолкав ожидающих аудиенции, потому что девушка, перед тем как ее нога ступила на этаж, сказала, что, если я не попаду к мистеру Оксу быстро и не раздобуду бланк участника, она достанет пистолет и начнет палить в воздух и что ей это сойдет с рук, а меня и Бенкса задержат полицейские.

— Ты предатель, — горестно шепнула она напоследок. — Ты сразу к журналистам пошел, а я тебе верила.

И тут я неожиданно почувствовал острое негодование. Она так глянула на меня, будто и вправду верила, а я — подлый искориотский змей — предал ее высокие порывы и чаяния. Отчасти это было правдой, потому как в мыслях моих не было намерений скрывать о своих приключениях в оранжерее доктора. И чувство ярости, захлестнувшее меня, толкнуло в кабинет с силой столь неистовой, что оставалось лишь только удивляться, откуда она взялась у человека, семнадцать лет укрощавшего чувства, характер и другие эмоции.

Я не подозревал, что у меня просто лопнуло терпение.

— Гуд морнинг, сэр, — сказал я довольно резко и одновременно захлопнул дверь кабинета перед самым носом секретаря.

Тот бежал за мной в надежде предупредить неминуемую катастрофу: никто не должен был нарушать распорядка дел мистера редактора.

Но катастрофе положено было случиться — я забаррикадировался стоявшим рядом креслом. Почему-то мне показалось, что единственно эта бумажка, которую Зои так страстно желала получить, вернет мне вдруг пошатнувшееся душевное равновесие. Я хотел непременно швырнуть бланк маленькой гадкой шантажистке в лицо. Раздражение забурлило в крови еще пуще, кулаки против воли сжались, захрустели костяшки. Как бы не надавать редактору оплеух, не покалечить его. Помнил я о сломанных ребрах доктора — тогда ведь только легонько дернул локоть назад, помнил о поломанной решетке, к которой чуть коснулся, а уже снял с петель.

— Гуд морнинг, мистер. Но кто вы? Вам назначено? — вымолвил тот, вставая и с удивлением глядя, как я перенес кресло от стены к двери. Высоколобый, темноволосый, с проседью мужчина лет пятидесяти грозно вырос из-за горы бумаг, коими был завален его рабочий стол, с видом человека, оторванного от дела и ничего не понимающего в происходящем.

— Для тех, кто готов подать заявку на участие в заезде, двери редакции «Нью-Йорк Таймс» всегда открыты, так было сказано в одном из ваших номеров, — глухо проронил я.

— Вы собираетесь принять участие?

— Да.

— Тогда зачем было врываться ко мне как ураган? И к чему эти баррикады? Мой секретарь займется вами через минуту, — сказал мистер Окс. Но тут его профессиональное чутье подсказало, что я не вполне обычный автогонщик. Хотя пахло от меня бензином и моторным маслом на милю.

— Позвольте узнать ваше имя, — проронил он, прежде чем я успел вернуть пресловутое кресло на место, обрадованный, что дело удалось уладить с помощью двух фраз.

Мое имя? У меня их было два. И всегда я пользовался удобством называть себя французом, когда того требовала необходимость, но порой я произносил и русский вариант своей фамилии. Однажды это спасло мне жизнь. В тот тяжелый год, который я провел у стен монастыря в ожидании, когда Ринпоче смилуется надо мной и примет, мне пришлось отбиваться от каких-то британских агентов. Возможно, наставник втихаря пожаловался английским друзьям, и те выслали своих людей, чтобы разобраться со мной. Мне пришло в голову сказать, что я русский, я даже наговорил кучу русских слов, которые были не связаны между собой смыслом, но остались недоступными пониманию британского сознания, однако произвели на них большое впечатление. Меня тотчас оставили в покое, видимо предпочтя не связываться с представителем столь загадочной и опасной расы.

Но сейчас, стоя в кабинете штаб-квартиры редактора популярнейшей американской газеты, этот трюк не сработал бы. В моем кармане покоились документы французского поданного, хотя я страстно тяготел выставить на капоте «Форда» русское знамя. Да к тому времени я столь сильно втянулся в игру, что не только хотел присутствовать при том, чем все это закончится, я уже видел себя участником гонки.

— Емельян Гершин, — не удержался я.

Глаза главного редактора сузились.

— На чем вы собираетесь принять участие в заезде? — быстро, словно хлыстом щелкнул, спросил он.

— Мой автомобиль стоит под вашими окнами, там внизу, — сказал я.

Не отрывая от меня подозрительного прищура, мистер Окс выполз из-за своего, заваленного бумагами, стола и, подняв вверх створку рамы, выглянул наружу. Ярко-красная кожа кресел «Форда» Зои подействовала на него, словно красная тряпка на быка, он даже стукнулся затылком об оконную раму, возвращая голову в кабинет.

— Что это, черт возьми, значит? Взбалмошная девчонка решила воспользоваться услугами какого-то бездомного, чтобы, несмотря на запреты родителя, попасть на заезд?

— Ну да, — ответил я просто, — все так.

— Этому не бывать, — отрезал редактор. — Убирайтесь к черту. А я телефонирую доктору, поведаю, где сейчас стоит автомобиль его дочери. Между прочим, этот «Форд» покалечил немало человек и сотворил множество разрушений в городе. Молодой артистке все сходит с рук только благодаря ее популярности и популярности ее отца.

Он бросился к белому с медью телефонному аппарату, стоящему на углу широкого стола, расшвырял по сторонам бумаги и схватился за трубку.

— Алло, барышня… — успел сказать он, но я вырвал из его рук трубку и аккуратно вернул ее на место.

— Послушайте, мистер Окс, — вкрадчиво начал я, приближаясь к нему все ближе и ближе и не отрывая взгляда от его черных недоуменных глаз. — Мистер Окс, вы не правы. Ни о каком докторе не может быть речи. И о его дочери, мистер Окс.

Я взял его за плечо, подвел к креслу и усадил. Мистер Окс мгновенно стал послушен, ослаб и устало повел бровями. Этому искусству внушения я обучился у одного индийского факира. Но пользовался им не часто, только когда видел перед собой произвол, учиняемый некоторыми работодателями, не желающими платить по счетам. Достаточно назвать человека по имени несколько раз и нажать на особую точку в основании шеи, и он станет послушным. Кроме того, мой внушительный вид и крепкое нажатие на плечо, изобличающее мою силу, довершили дело — редактор обмяк.

— Зои Габриелли не может участвовать в гонках, — слабо возразил он, — ей нет восемнадцати. Кроме того, она женщина.

— Она и не станет участвовать.

— Но внизу автомобиль, принадлежащий ей.

— Верно. Я выкупил его у доктора Иноземцева.

— Не может такого быть!

— Да, именно по той причине доктор продал мне этот «Форд», что боялся увидеть свою дочь в числе участников гонки. Что неприемлемо. Будьте любезны бланк участника, я хотел бы заполнить его.

— Но участие в заезде возможно только на автомобиле собственной конструкции или с согласия производителя, а «Модал Кей» принадлежит компании «Форд Мотор Компани».

— Ведь легко внести поправки в условия игр, вы же их учредитель. — Моя наглость перешла всякие границы. Но я не знал, что ответить, как не знал и о том, что на своем «Форде» Зои, если и примет участие, но вряд ли победит. Победу будут оспаривать владельцы этой самой «Форд Мотор Компани», да и русское знамя над американским авто уже не развесишь — получится конфуз и моветон. Мой маленький план потерпел фиаско.

Редактор протянул мне лист бумаги, который вынул откуда-то из вороха бумаг, я уселся на соседнее кресло заполнять заявку.

— Все-таки это крайнее неудобство. Доктор будет негодовать, что автомобиль его дочери встанет в один ряд с его электромобилем, — проронил вдруг редактор, все еще пребывая в состоянии замешательства.

Я медленно поднял голову. Его слова доплывали до моих ушей точно ватные кораблики по желейному пространству.

— Доктор собирается принять участие?

— Он подал заявку вчера вечером, примерно между восемью и девятью часами.

Тут я вспомнил о пари, которое по неосторожности заключил с Элен Бюлов. Неужели, несмотря на мое заточение в подвалах доктора, череду минувших дней, более того — ее смерть, спор все же состоится?

— Сам явился?

— Нет, его сын. Сам он телефонировал и, коротко оповестив, чтобы я принял мистера Дэвида, тотчас же отключился. Доктор немногословен до дикости.

— Откуда был сделан звонок? Это можно узнать?

— С Лонг-Айленд, — пожал плечами Окс. — С острова картофельных магнатов и придурковатых ученых.

Кажется, редактор начинал выходить из транса. Но я все же оставил заявку незаполненной, поднял трубку телефона и, невзирая на возмущенный возглас редактора, попросил барышню, сидевшую на коммутаторе, дать мне информацию о звонке с Лонг-Айленда. «Таймс» могла себе позволить эту маленькую роскошь.

— Люсиль, — раздалось на том конце линии, — ты вчера соединяла мистера Окса и мистера Иноземцеф.

— Да, в четверть девятого.

— Благодарю, — сказал я, положил трубку и невозмутимо вернулся к своей заявке.

Мистер Окс проводил меня огромными, как кофейные чашечки, глазами, но не смог и слова вымолвить, возмущение захлестнуло все его существо. Я спокойно докончил свою работу, положил перед ним заполненный лист. Редактор нехотя поставил свою подпись, шлепнул печать. А я, отодвинул от двери в сторону кресло, служившее мне запором, вышел в коридор. Зои тотчас же подскочила ко мне прямо на глазах у удивленной публики, собравшейся под дверьми кабинета редактора, какое-то время пребывавшего у меня в заложниках, и повисла на шее.

— 12 февраля стартуем! Ура!

Бенкс, восхищенно улыбаясь, стоял поодаль. Перехватив мой взгляд, он поднял большой палец вверх.

Глава XIV

Путешествие господина Теслы в другие миры

— Вероятно, мистер Окс тотчас же пожелает набрать номер оранжереи доктора на Лонг-Айленде и пожаловаться на случившееся, но, скорее всего, он делать этого не станет, потому что предпочтет иметь как можно больше шумихи вокруг организуемого им мероприятия. День заезда обещает ему такие продажи и такие сенсации, о каких не слышало ни одно издательство в мире, — разглагольствовал писатель, шагая впереди нас широкими, уверенными шагами, то бросая нам многозначительные взгляды за плечо, то продолжая обмениваться с проходившими мимо работниками газеты рукопожатиями и приветствиями.

Про заявку доктора я умолчал, не зная, как воспримет Зои эту новость.

Когда в очередной раз Бенкс отвлекся, девушка прильнула к моему рукаву и выдохнула в ухо:

— Этот тип — шпион отца.

Я воззрился на нее с совершенно искренним удивлением.

— Более того, он, кажется, — автоматон.

Мое лицо перекосила гримаса сомнения.

— Мадемуазель Зои, — проронил я с упреком.

— Я докажу, — успела она шепнуть прежде, чем наш общий знакомый приблизился. С учтивостью, достойной королевского мажордома, он отворил дверь на крыльцо.

— Что ж, мистер Бенкс, — залихватски хлопнула девушка того по плечу. — Стоит обсудить условия нашего сотрудничества. Идемте праздновать!

Бенкс, сияя как медный таз, умостился на заднем сиденье, и мы помчались праздновать. И не куда-нибудь, в гостиницу «Астор Хаус», находящуюся все на том же Бродвее, — пятиэтажное прямоугольное здание, отстроенное в античном стиле. Белые его стены и колоннада уже виднелись вдалеке, но Зои внезапно нажала на тормоз, остановившись подле одинокого прохожего с тростью и в светлом пальто с меховым воротником. Он шествовал по тротуару вдоль резной чугунной ограды. Черные его волнистые волосы были уложены по обе стороны угловатой головы, прямой пробор придавал столь же угловатому лицу комичное выражение, которое усиливалось манерой идти, выкатив вперед грудь, будто боевой петух. Прохожий носил тонкие усики, а в глазах сверкали такие искры, от которых иные отводят взор, ибо боятся заглянуть и увидеть бездну, способную утянуть в себя целые города.

— Мистер Тесла, — радостно вскричала Зои, — какая неожиданная радость повстречать вас!

— О, мисс Зои, — джентльмен в светлом пальто остановился, говорил он с легким славянским акцентом, — и я рад вас видеть. И улыбку на вашем лице, ведь совсем не так много времени прошло…

Я внезапно вспомнил, что встречал лицо этого господина в похоронной процессии на Вудлонском кладбище в чреде лиц, явившихся проститься с Элен. Зои принялась уговаривать его сесть в авто, чтобы подвезти, — тот направлялся на Сорок вторую улицу, в метро, чтобы добраться на нем до Нью-Йоркской публичной библиотеки. После длительного обмена любезностями — а от Зои, которую величали «мисс», слышать такие слова, как «не будете ли вы столь любезны» или «премного благодарна», было удивительным, — господин с усиками уселся на заднее сиденье рядом с Бенксом. Тот взволнованно встрепенулся. Я поплелся раскручивать стартер.

— Эл, — приподнявшись над передним стеклом, сказала Зои, — господин Тесла — ученый из Сербии, тоже наш сосед и очень близкий друг. Ему принадлежит столько открытий в мире электричества, сколько не сделал ни один человек во всем белом свете. — А потом плюхнулась в кресло и с довольным видом добавила, отбросив локоть на спинку кресла: — Знакомьтесь, мистер Тесла, это Эмиль Герши, знаток восточной культуры, семнадцать лет прожил в Тибете.

Я поднял руку в приветственном жесте и сел. Мотор заработал, Зои завизжала шинами, и мы рванулись вперед.

— А рядом с вами — биограф моего отца, Эдвард Бенкс. — Но ветер и тарахтение авто поглотили ее слова.

Слова, относящиеся ко мне, произвели не только на знакомого Зои большое впечатление, но и на лжебиографа. Оба наперебой, точно так же как доктор Иноземцев, принялись допытываться о том, чему же меня научили восточные монахи. И точно так же остались разочарованными, услыхав, что я был всего лишь караульным. Зои оказалась редкостной болтуньей. Чтобы поправить положение в неудавшейся беседе, она выложила все, что со мной приключилось в доме доктора. Бенкс сидел с открытым ртом от удивления, то и дело приговаривая: «ну надо же», «вы только подумайте», косясь на меня и порой нескрываемо хихикая. Мистер Тесла же светился восхищенной улыбкой, будто знал, о чем шла речь не понаслышке.

Оказалось довольно неприятным слушать, что я вел беседы с воображаемыми буддийскими божествами, называл их пришельцами с иных планет и обитателями других миров, а себя — их младшим братом. Я едва удержался от того, чтобы не схватить себя за голову, когда она слово в слово выдала мой разговор с доктором и Элен о черной богине Кали. А этот рассказ, между прочим, мог быть причиной немедленного ареста, услышь его какой-нибудь проходящий мимо полицейский. И я поджал губы, ответив на насмешливые взгляды Бенкса хмурой миной.

Господин Тесла слушал девушку, и глаза его горели невиданным огнем. Будто все, что он слышал, было не только удивительным, но и истиной в последней инстанции.

— А вы знаете, — сказал он, сияя, когда Зои остановилась у выложенного плиткой входа в метро и заглушила мотор, — все это правда! Я полагал, что один считаю госпожу Элен пришелицей из других миров.

Я бросил угрюмый недоверчивый взгляд на джентльмена с усиками, полагая, что ученый тоже смеется надо мной.

— Доктор убил в вас вашу душу, — печально добавил он. — А между тем все, что вы видели, и все, о чем слышали посредством божественного ясновидения и яснослышания, — это все отголоски других вселенных.

Я промолчал, но выразительно посмотрел сначала на него, потом на Зои.

— А что ты так смотришь на меня, Эл? — рассмеялась она. — Я разве говорила тебе, что ты псих? Ну вспомни! Хоть раз? Хоть один раз назвала тебя сумасшедшим?

Я поджал губы. Она все время звала меня чокнутым, но перечить девушке было бессмысленно.

— Это невероятно! Мистер Герши, вы шли на тигра с голыми руками? А мадам Элен… Она что, действительно медиум? — недоумевал Бенкс.

Тесла развернулся к писателю и посмотрел на него теплым и улыбчивым взглядом, как на дитя малое.

— Я видел Элен и не только человеком, — сказал он. — Пару раз в толпе не помню каких именно городов и в каких своих прошлых рождениях… Ее лицо забыть невозможно. Один раз посчастливилось увидеться в Париже на выставке, она… эм-м… попросила одолжить ей одну вещицу — браслет со спрятанным в завитушках украшений альтернатором. Он бил током при попытке пожать кому-нибудь руку. Я изобрел его для празднования Дня дурака.

Я вспомнил, как в доме господ Михайловых она порой раздавала публике электрические разряды — тогда я полагал, что энергия бьет ключом из недр ее души.

— Вот и я о том же! — не унимался Бенкс. — Ее иллюзии — мастерство высшей степени, ну и без выдумок доктора не обошлось. Но… Да, да, прошу прощения, я вас прервал.

— А в следующий раз мы повстречались на Южной Пятой авеню, где в одном из домов на четвертом этаже я снимал помещение для лаборатории. Я сразу ее узнал. Ибо мы были знакомы многие и многие века назад. Вы верите в прошлые жизни? — Ученый чуть коснулся моего рукава. Я сидел вполоборота, взглядом обратившись к нему. Но то и дело мне приходилось поглядывать на мартышечьи ужимки писателя. — Ах да, зачем я спрашиваю, вы знаете об этом в тысячу раз больше, чем знаменитый Свами Вивекананда. Так вот я узнал ее… Вам известно, что многие миллионы лет тому назад, а точнее… мм-м… четыре с половиной миллиарда лет назад Земли нашей еще не существовало, а существовала другая планета. Отсюда, — Тесла поднял руку к небу, — она выглядит яркой белой искрой. Мы называем ее Утренняя Звезда, Венера. Но вблизи — это огненное светило желто-оранжевого цвета, покрытое плотной облачностью. Увидев ее однажды на небосводе, мне было не более трех-четырех лет, я вдруг вспомнил, совершенно отчетливо вспомнил, что всегда испытывал щемящее чувство благоговения, глядя на небо в час восхода или заката, затянутое облаками, когда солнце светит сквозь их толщу, окрашивая небесный купол в золото-лиловые оттенки. Тогда небо Земли и небо Венеры имеют особое сходство… Да, я жил прежде на Венере. И мне знакомы ее горы и ущелья, иссушенные русла рек, котлованы морей и океанов со скалистым, рваным дном, с голыми плитами, говорящими, что когда-то их омывали течения, широкие пространства застывших лесов, ныне походивших на острые пики, бесформенные громады величественных ротонд, лабиринты улиц. Жар, вырвавшийся из жерл вулканов, спек планету за несколько мгновений, превратил все вокруг в статуи наитвердейшего минерала. Так вот Элен — одна, как и я, из последних, кто еще застал жизнь на Венере, кто видел ее гибель.

— Гибель? — выдохнул писатель.

— Да, — наморщил лоб сербский ученый. — Венера погибла из-за переизбытка серной кислоты в атмосфере. Сейчас это почти что просто звезда. Мы последние из венерианцев.

Я слушал и чувствовал, как нижняя челюсть моя медленно начинает отъезжать вниз одновременно с нижней челюстью Бенкса. Я вовремя опомнился, закрыл рот. Тесла вещал самозабвенно, сосредоточенно сведя брови и едва дыша.

— Но увы, из жизни на Венере запомнилось немногое. — Он потер висок, снова болезненно скривившись. — Это удивительной красоты планета, на ней нашли пристанище лучшие сущности Вселенной. Они называли себя тхаторами — теми, кто восстанавливал утраченную гармонию. Тхаторы имели энергетическое тело, но могли по желанию менять свою плотность и приспосабливаться к жизни в любой части бескрайней Вселенной. Силой мысли, силой души, единением друг с другом они лепили из себя кого угодно, точно из глины…

— Как Атланты? Лемурийцы? — выдохнул я. — Саморожденные Чхая. Боже мой! Неужели все это… правда?

— Конечно! Конечно, правда. Безусловнейшая истина! Лемурийцы — прямые потомки тхаторов. Чхая, тхая, тхаторы — их по-разному величали. Вы, я вижу, поклонник теософии. Тхаторы — бесполые существа. Среди них нет мужчин и женщин, нет детей, отроков, стариков. Они создают себе подобных так, как сказано в Священном Писании, по образу и подобию сразу в том виде, когда они могут полноценно существовать, минуя возрастные несовершенства. И живут вечно. У них нет письменности, нет языка, книг и нет точных наук, нет цифр, они не ведут исчисления, ибо, как я всегда думал, нет смысла сосчитать бесконечность. Тхаторы меняют плотность своего тела, любых предметов и веществ, меняют состав, размер, цвет силой мысли, управляя энергиями и вибрациями, иногда воздействуя звуком. Таким тонким, совершенно недоступным человеческому уху. Уши тхатора похожи на чудесные раковины, чуть заостренные. Они слышат так же далеко, как бесконечна вселенная. Чтобы добыть элементы из-под толщи почвы, они меняли их твердость, расщепляя на мельчайшие частицы, которым много позже люди дали определение молекулы, а следом вновь возвращали сим элементам прежний вид.

— Вы говорите так, будто они существуют поныне, — вырвалось у меня. Я не заметил, как схватил господина Теслу за рукав, будто он был единственным пророком, знавшим истину.

Тот печально улыбнулся.

— Я вижу голод познания в ваших глазах, который ведь не до конца погубил мистер Иноземцеф. Но помочь, увы, ничем не смогу… Я множество раз пытался найти способ открыть свою память, как шкатулку с сокровищами. Но память просыпается лишь вспышками — именно ей я обязан своими многочисленными изобретениями. Технологии на Венере были в разы мощнее тех, что сейчас функционируют на Земле — творении венерианцев, творении тхаторов.

— Земля — это творение существ с другой планеты? — Бенкс даже привстал.

— Землю сотворили чувства. Но жизнь на Земле сотворила наука. У погибающей расы тхаторов, как у нынешних людей, вместо способности творить звуком и светом появились цифры, технологии, лаборатории, где они работали с плотными субстанциями. И глубоко под толщей почвы Венеры, в бункерах, в чудесном стеклянном зале под стеклянным куполом, наполненным кислородом, где была заведомо собрана вся флора и фауна погибшей Венеры… эта часть лаборатории, самая ее прекрасная крупица, звалась… — Тесла прикрыл глаза и выдохнул: — Эдем!

— Не может такого быть, это просто невероятно!

— В Эдеме появилась первая особь тхатора, способного дышать кислородом, именно этим газом наполнена атмосфера созданной ими планеты. Но для того чтобы добиться набора физиологических и биологических качеств в новом тхаторе, нужно было внести множество изменений в облик старого. Во-первых, вместо меди, которая преобладала на Венере в крови венерианцев, что и окрашивало их кожу в голубой цвет, главной составляющей стало железо. Синий тхатор светлел, пока не стал бледно-розовым, кровь его из густо-синей стала алой. Вдыхал он кислород, а выдыхал углекислый газ. Его плотность увеличилась. И с такой плотностью его тело оказалось слишком велико. Ему трудно было передвигаться, и он быстро погиб. Его звали Адам.

Потом появился второй экземпляр с таким именем, третий… Что было с экспериментом под названием «Ева», я не помню… Многие тхаторы спустились с Венеры на Землю. Теперь мы знаем их под именами Вишну, Шивы, некоторых других буддийских божеств… Вам, верно, мистер Герши, известны все их имена?

— Их сотни, мистер Тесла, а то и тысячи. И это были… венерианцы. Откуда вы это все знаете?

— Когда-то давно к моему отцу явился человек, которому было по виду лет сто, он передал для меня какую-то тетрадь, дневник, страницы которого размыло соленой водой. Этот человек говорил о переселении душ. Он заявил, что был знаком со мной в моем прошлом рождении, и дневник этот написал я сам и сам себе же просил его передать.

Бенкс часто-часто захлопал глазами. Лицо Зои было непроницаемо — видно, историю эту она слышала не раз.

— Тетрадь была сильно повреждена. Но то, что я вынес из нее, помогло мне начать… Начать эксперименты с пробуждением моей памяти. Меня все чаще стали озарять вспышки воспоминаний. Мне вспышек было недостаточно, я хотел обозревать Вселенную панорамным взглядом. И Вселенная послала мне саму Тею-Ра, богиню солнца Тару, в лице Элен Бюлов.

Я сидел бледный как бумага. Зои продолжала сверлить пространство пустым, неморгающим взглядом. Бенкс достал блокнот и, уместив его на коленях, стал строчить как безумный. Тесла же, поглощенный воспоминаниями, продолжал говорить, не обращая внимания, что сделался пристальным объектом внимания журналиста.

— В тот день, а точнее, ночь, на четырнадцатое марта, помню, было воскресенье, мы с Элен сговорились устроить эксперимент. Все приборы, которые я собрал для считывания электромагнитных волн, излучаемых нами, просто сходили с ума в ее присутствии. Ее биологические поля изливали внеземную энергию. Я предложил подсоединить ее к аппарату, излучающему высокочастотные токи…

— Стойте! — вдруг вскричал я. — Значит, аппарат Иноземцева — ваше творение?

Тесла скромно опустил глаза.

— Нет, почти нет, — ответил он, загадочно улыбнувшись. — Доктор Иноземцев и я собрали практически две идентичные машины, которые выполняли совершенно разные функции. Обе они работали с высокочастотными токами. Только моя машина должна была, воздействуя на мозг, пробудить мою память, а его — помочь сшитым мышечным волокнам пациентов с тяжелыми увечьями, вроде тех, что имел Давид, срастись. Я всегда был по части медицины полным профаном и не вполне понимал, как те или иные токи воздействуют на мягкие ткани, на кости, на мозг. А доктор Иноземцев провел столько экспериментов с трупами и над самим собой, что я невольно обратил внимание на его исследования. Нет нигде большей правды, нежели в эмпирике. Теория навсегда может остаться одной лишь теорией, а опыты, даже бездумные, даже проводимые по плану «пальцем в небо», могут дать больше, чем простые рассуждения.

В общем, за несколько недель совместной работы мы усовершенствовали наше общее детище. Без его расчетов, как и без моих осциллографов, было бы невозможно его появление на свет. Но никто из нас представить не мог, даже мысли допустить о том удивительном побочном эффекте, которое оно имело. Меня, как всегда, миновала шумиха, мое участие в изобретении ЧГТ осталось тайной. Зато доктору пришлось вкусить горькую пилюлю популярности. Желтая пресса устроила за ним большую охоту благодаря внезапно открывшейся гениальности его воспитанника.

Но что-то я опять отвлекся. В ту ночь мы с Элен решили испытать аппарат сначала на мне, потом на ней. Она готова была поверить в свое божественное прошлое и даже призналась мне, что часто тяготеет нести всяческую эзотерическую оккультную чушь, которую многие люди воспринимают как божественную мистическую истину. Она могла сочинять якобы воображаемые космические языки на ходу. Я попросил ее что-нибудь сказать на древнем венерианском, она тотчас выдала целые фразы, строфы на языке, который звучал дивно, как божественная музыка, она пробуждала и мою память. Я все записал на фонограф. И порой слушаю для услады сердца и души и пытаюсь сделать перевод.

Мои приборы в ее присутствии всегда вели себя особенным образом, жидкость в иных закипала, другие чрезвычайно перегревались. Верно, пока мы подключали аппарат ко мне, произошло перегревание одного из приборов, загорелся деревянный пол. Мы насилу успели выбраться на лестницу, когда четвертый этаж провалился вниз, снеся перекрытия третьего этажа и размозжив второй в лепешку. Моя лаборатория потонула в дыму и огне. Все мои разработки погибли. И ровно через десять лет, день в день, 13 марта, точно такой же пожар уничтожил работы доктора. Мы стали жертвами божественной силы.

Тесла замолчал, уставший от долгого рассказа. Он был не так стар — моего возраста, но в глазах его искры порой сменялись усталостью, словно в нем заканчивался заряд, как заканчивается энергия в аккумуляторах электробатов.

— Ах, собирался поработать в библиотеке, но чувствую, что сегодня от воспоминаний, которые вы во мне пробудили, не будет покоя. Поеду в Уорендклифф, там остался последний аппарат ЧГТ во вселенной… Некоторые сходят с ума от морфия или модного ныне героина, кто-то употребляет кокаин. А я не могу и дня прожить без должной порции вольт, — печально проронил мистер Тесла. — До встречи, мисс Зои. Рад знакомству, мистер Герши. Буду ждать вас в Уорендклиффе, еще поговорим о внеземных цивилизациях.

И, покинув авто девушки, медленно побрел ко входу в метро.

— Значит, аппарат не погиб? — спросил я.

— Конечно, нет! А если бы погиб, то Давид бы его возродил. Он, как и мистер Тесла, без электрического тока не может прожить и дня.

Она обернулась назад и достала откуда-то из карманов на задней стороне кресла прошлогодний номер «Таймс», развернутый на статье с заголовком: «Наркотическое воздействие определенных периодических токов, пропускаемых через тело человека в медицинских целях». А под ней подпись: «Член научной академии Нью-Йорка Никола Тесла». Я пробежался по статье взглядом, но ни слова о способности пробуждать вселенскую память или сверхспособности в ней не было. Сербский ученый говорил лишь о негативных последствиях такого лечения и о возможности получить тяжелые нервные расстройства.

— Папенька сначала мистера Теслу недолюбливал, потому что мистер Тесла маменьку научил пить коллоидное серебро, чтобы добиться голубоватого оттенка кожи, как ему казалось, который имели венерианцы. Только она чуть к венерианцам не отправилась на небеса из-за этого. Неизвестно, кто из вас всех больше «ку-ку», ты или Давид с мистером Теслой и моим безнадежным папа`, вместе взятыми, — сказала она и многозначительным движением бровей намекнула, что мне опять придется раскручивать стартер. Точно в тумане я слез на землю, взялся за заводную ручку. «Форд» нехотя заворчал.

Глава XV

Инициация

Под визг и крик пешеходов мы подкатили к «Астор Хаус». Зои заглушила мотор и, перебравшись на заднее сиденье, принялась вытаскивать из-под него нечто большое и прямоугольное — оказалось чемодан.

— Я совершенно серьезно сбежала из дома, — бросила она через плечо на наши с Бенксом удивленные взгляды.

Сразу же, будто джинн из волшебной лампы, явился швейцар. Неведомо, что его привлекло больше: шум или приезд нового гостя. Он замер в недоумении всего на несколько мгновений, сбегая по ступенькам, но тотчас же очнулся:

— Доброго дня, мисс… Зои! — Верно, узнал авто девушки, но саму девушку — не сразу. В грязном бесформенном пальто, со всклоченными коротенькими волосами она производила впечатление бездомного. Но в лучшей гостинице Нью-Йорка служат только очень сообразительные швейцары, потому наш друг тотчас отмел вероятность кражи, вероятность, что перед ним мадам Бюлов, поскольку та умерла, доктор был в могиле, младший доктор никогда не садился за руль этого печально известного «Форда».

Зои извлекла из своего «Форда» чемодан, совсем нелегкий — принимая его, коридорный согнулся будто пальма под штормовым ветром. Не задав ни единого вопроса, он понес тяжелую ношу к дверям. Важно подойдя к стойке, Зои попросила триста сорок седьмой, прибавив — «как обычно», и триста сорок восьмой.

— Номер для этого господина, — небрежно ткнула она пальцем в меня. — Запишите на счет папеньки.

Портье безмолвно склонил голову. Мы перекинулись каким-то умоляюще-отчаянным взглядом. Может, тот понял, что я — лишь очередная жертва взбалмошной баламутки, может, он даже услышал, как Зои шепнула мне на ухо, что патефон и звуковые дорожки все еще при ней и тотчас же отправятся в полицию, если я вздумаю бежать.

Когда сгустились сумерки, Зои явилась за мной в мой «триста сорок восьмой».

Она стояла на пороге в светлом летящем платье, волосы были искусно подобраны наверх под маленькую кокетливую шляпку, на глаза спускалась вуалетка, под подбородком горела брошь, ладони затянуты в белые кружевные перчатки. Несколько обескураженный сменой облика девушки, я не сразу заметил чемодан у ее ног — складки юбки отчасти загораживали его.

— Подвинься, — буркнула она, оттолкнув меня. И бесцеремонно втянула чемодан за порог.

— Зачем это? — проронил я, безотчетно хватаясь за свою трость.

— На случай, если папенька вздумает явиться. Пусть мой скарбишко побудет у тебя.

И увлекла за собой вниз, я и опомниться не успел.

Я не знал, что задумала девушка, но видно было — задалась ясной и четкой целью обвести меня вокруг пальца. То она заговаривала меня, то пыталась подпоить, верно, чтобы иметь возможность осуществить какие-то тайные и возможно темные замыслы.

В ресторане гостиницы — мы уселись друг против друга за круглым столиком — она готова была пойти на любую уловку, чтобы заставить меня сделать хоть один-единственный глоток виски, которого велела принести целую бутылку, даже предпринимала казавшиеся пошлыми и в то же время по-детски неуклюжими попытки обольщения. Словно ребенок подражает взрослому. Эти томные вздохи, улыбки, игра глазами, обнаженная ножка под столом. Зои была чрезвычайно прямолинейна и не унаследовала гибкости Элен в вопросах магнетизма. Той удавалось пользоваться многими техниками гипноза, совершенно не подозревая о существовании таковых. Элен действовала по наитию и никогда не проигрывала. Зои напротив — была по-мужски топорна.

Эх, я, наверное, сделался совершенно бесчувственным дураком. Напротив меня юная барышня в легком муаровом платье что-то говорила, кокетничала, сверкая безупречной белизной острых, как у хищницы, зубок, а я сидел все равно что деревянный истукан и ни разу не улыбнулся в ответ. Весьма странное чувство, граничащее с яростью. Нет, все же она очаровательна, а злился именно поэтому… Изо всех сил старался не забывать, что она мне в дочери годится и что характер ее столь своеволен, что, не ровен час, я проморгаю какую-нибудь выходку.

Так и случилось.

Явился Бенкс, которому вдруг невтерпеж было куда-то исчезнуть, мы и не заметили его исчезновения. Он, вероятно, успел исписать весь свой блокнот, а может, даже настрочил статью про венерианцев, которую завтра мы будем иметь счастье читать за завтраком в периодике «Таймс». Журналист помахал через весь зал ресторана.

Пока молодой человек с юношеской легкостью шел, лавируя меж столиками и сияя как начищенный медный горшок, Зои наклонилась и вдруг застрекотала скороговоркой сквозь сжатые зубы:

— Посмотри, посмотри, Эл, это же настоящий автоматон. Я уверена в этом. У него кожа ненастоящая, и он не снимает своих перчаток. Я могу поклясться, что видела его лицо в детстве. Он был столь же молод, как и сейчас.

К ее недовольству, Бенкс снял свои загадочные перчатки и вместе с пальто и котелком отдал официанту.

— Зои, я уверяю вас, что очарование рассказа господина Теслы уже улетучилось. Кстати, вы соврали мне, что являетесь калекой. Ваш отец показал мне всех своих так называемых автоматонов и устройства, подобное тому, что вы носите, чтобы создать себе осанку. Не хочу вас, мадемуазель, обидеть, но в делах обмана вы как слон в посудной лавке.

Зои поджала губы.

Проходя мимо украшенных цветами корзин, журналист вырвал из букета розу, которую, приблизившись, с поклоном подал Зои.

Та приняла цветок, но вместо благодарности Бенксу отправила взгляд мне — преисполненный ненависти.

— Ох, ну и денек, — воскликнул писатель, хватаясь за бутылку. — Столько подробностей за раз мне никогда не выпадало. Господин Тесла всегда так словоохотлив?

Зои перевела на него тяжелый и неприветливый взгляд. Брезгливо отбросила цветок и взяла пустой стакан для виски.

— Откуда ты? — спросила она отрывисто.

— Из Айдахо, — пожав плечами, ответил тот, разливая янтарную жидкость.

— А с Фечером когда свел знакомство?

— Уже не помню, — пробормотал Бенкс, одним махом осушив свой стакан. Наивное дитя! Верно, снотворное, приготовленное для меня, только что проглотил журналист. Я перехватил взгляд Зои, посмотрел на нее с упреком и чуть заметно качнул головой в знак неодобрения. Она повела бровью, мол, не понимаю, о чем ты. Но тот факт, что ее виски так и осталось не выпитым, был красноречивей всех признаний.

— Не помнишь? — усмехнулась она, обратив взгляд Бенксу. — Или ты на самом деле никогда не был с ним знаком?

Бенкс аж поперхнулся. Но тотчас рассмеялся, предположив, что девушка хочет разыграть его.

— Как это, мисс Зои? Я хорошо знаю Ласко. Он вам досаждает? Да не его это вина. Все дело в его славянских соседях.

— Так откуда ты его знаешь?

— Ну еще с детства. Наши семьи были дружны.

— В Айдахо?

— В Айдахо.

— Что за местечко в Айдахо, откуда ты родом?

— Мисс Зои, это что, допрос?

— Ты назвался биографом моего отца, я проверяю тебя на вшивость.

— Вот оно как! — рассмеялся Бенкс, беспечно опрокинув еще один стакан. Неужели он не заметил измененного вкуса? И не заметил того, что тогда в гостинице Южного Хоустона был точно так же, как сегодня, опьянен снотворным. Ничто его не учит, простофиля. Я чувствовал, что начинаю вновь терять терпение, как это случилось со мной на пороге кабинета главного редактора газеты «Таймс».

— Откуда ты узнал о моем отце? — продолжала настойчиво Зои.

— Ха-ха-ха, — вновь ответил Бенкс. Он чуть захмелел, но ко сну его не тянуло. — Конечно же, из газет, мисс Зои. Кто не знает вашего отца? Спросите любого.

— Уверен?

— Почему я не должен быть уверен в таком пустяке?

— Да потому что пустяк менее всего привлекает внимание. Твое внимание. Ты виделся с доктором?

— Никогда прежде.

— Уверен?

Зои нагнулась вперед и, опершись на локти, нависла над столом, как коршун над добычей, едва не пригвоздила испепеляющим взглядом журналиста. Тот перестал смеяться и отчего-то даже побледнел.

— Ты уверен, что никогда не был у доктора? Не посещал его оранжереи? Опиши-ка ее.

Бенкс призадумался.

— Стеклянный купол, под которым тишина замогильная. Сектора… Огромное пространство не то леса, не то парка, засаженного деревьями и кустами, поделенное на равные части. Запах аммиака повсюду…

— Вот видишь! Черт, я так и знала. — Девушка опустилась на стул и закрыла лицо руками, потом вдруг вскинула голову и воскликнула со слезами отчаяния на глазах: — Эл, он мертвяк! Он его автоматон…

— Что, простите? — Лицо Бенкса перекосило от недоумения.

— Но, Зои, — заметил я вкрадчиво, — месье Бенкс мог знать об оранжерее по описаниям из газет. Ведь он потратил год, чтобы собрать необходимые сведения для своей будущей книги.

— Верно, — вставил Бенкс, но с лица его не сходило выражение легкого ошеломления, которое бывает, когда человек еще не успел окончательно во что-то поверить и испытал изумление, не достигшее самых высоких степеней, и которому еще предстоит их достигнуть. — Что за мертвяк? О чем вы?

Не обращая внимания на журналиста, Зои продолжала говорить со мной:

— Он описывает не виденное, а прочувствованное — запахи, звуки. Он был там.

— Да не был я никогда в оранжерее! — вспылил Бенкс.

— Ты можешь просто об этом не помнить, — презрительно скривив губы, бросила Зои. — Если ты все еще живой человек, то доктор просто-напросто стер тебе память. Либо использовал гипноз, либо провел на тебе операцию.

— Да что за чушь! Я что, не заметил бы?

— Эл, — качнула головой девушка, — скажи начистоту, ты уверен, что папенька не вскрыл твой череп?

Я машинально дернул рукой к виску, но тотчас же опустил голову и покраснел. О как все скоро забывается! Ведь целый месяц провел у него. И этот месяц был для меня своего рода украденным временем. Я действительно не все помнил из того, что делал и говорил, сколько сеансов гипноза провел на мне доктор.

Бенкс испуганно воззрился на меня, ожидая моего ответа, как некий вердикт, который, быть может, стал бы ответом и на его невольное и внезапное сомнение.

— Эл, вот и мистер Бенкс не уверен. Более того, похоже, наш дорогой писатель ничего до сегодняшнего дня не знал о себе.

— Да что за чушь! — продолжал впадать в панику журналист.

— Он не может и двух слов связать ни о своем детстве, ни о знакомстве с Фечером. Отец напичкал его информацией под гипнозом и он, полагая, что пишет книгу, ошивается у его оранжереи. А на самом деле просто шпионит, сам того не подозревая. Отец его периодически вылавливает, погружает в гипноз и выуживает из него обо всем, что происходит за пределами его владений, а заодно и в «Таймс».

Бенкс открыл рот от изумления, достигшего на сей раз самой крайней точки.

— Я… я… — начал было он.

— Вот видишь? — Зои откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Сейчас перед лицом правды способен только мямлить.

— Я могу рассказать о своем детстве, черт возьми, — разозлившись не на шутку, выпалил он. — Но, черт возьми, вы меня просто ошеломили своими глупостями! Я вырос… Я вырос в Айдахо, черт возьми… — трясущимися от волнения руками он налил себе полный стакан и, лишь допив его до дна, добавил: — Я мог бы все вам рассказать, но, видите ли… я полагал, это и без объяснений понятно, я не привык открываться перед первыми встречными. Вот так!

Зои ухмыльнулась, стрельнув в меня взглядом, полным торжества.

На мгновение я поверил в ее слова. Но не рассчитан ли весь это спектакль, чтобы внушить мне мою приобретенную у доктора невменяемость, заронить зерно сомнения, якобы и я мог быть уже давно почившим мертвецом, которого оживили с помощью проводов и скрытых под кожей механизмов. Бенкс здесь как бы подвернулся под руку Зои невзначай и стал невольным орудием ее тонкой манипуляции. А девчонка не так проста…

— Он следит за нами, — продолжала она настойчиво. — Вот через этого человека.

— Да боже мой, я протестую, — возмущался журналист. — Более удивительной чуши прежде я никогда не слыхивал. Обвинить меня в том, что я мертвый шпион. Тьфу, такого нарочно не придумаешь.

— Именно, что не придумаешь, — зло осекла его Зои. — И ведь даже говорить с тобой непросто. Ведь ты можешь и не быть человеком вовсе. Я про Эла тоже сначала подумала, что папенька его специально месяц в холодильнике продержал, чтобы сотворить с ним что-то неведомое и богопротивное, понавтыкать в него проводов, радиопередатчик, например, а потом на волю отпустить. И чтоб он за мной как привязанный ходил.

— Месяц в холодильнике? — с таким искренним испугом спросил Бенкс, что мне стало его жаль.

Я качнул головой.

— И вы полагаете, что пока я ошивался вокруг каменной стены… — продолжил он.

— Да и в сомнительной компании Фечера, — подхватила Зои.

— Доктор выследил меня?

— Он мог сделать с тобой все, что угодно! Неужели ты думаешь, что такой богатый и могущественный человек, наделенный умом ученого не заметит за собой слежку и не захочет либо поквитаться с негодником, либо заставить его служить себе. Гипноз. — Зои нагнулась и уже шептала на ухо журналисту: — Гипноз — его страсть. Он непревзойденный в нем мастер. Он может внушить любую иллюзию! Внушить, что ты писатель, что ты имеешь семью, дом где-то там в своем Айдахо, все что угодно. У него пациенты порой блеют, как бараны, и жуют овес, думая, что они породистые скакуны.

Бенкс — бледный, поникший, осунувшийся, напряженно размышлявший — по уши увяз в сомнениях. Да и я не смог сопротивляться. Сам не заметил, как уже смотрел на журналиста как на автоматона, которого нужно если не обезвредить, то хотя бы вскрыть, чтобы убедиться в его принадлежности к армии кукол Иноземцева. И пока я судорожно размышлял, как бы заманить Бенкса в укромное место и заставить его сознаться в шпионаже, Зои рассказывала ему о том, что я пережил в подвале оранжереи, а выяснить, что я не кукла, помогло мое случайное ранение.

— Мы примем тебя к себе в команду, Бенкс, но прежде ты должен пройти инициацию.

— Что за… ин-нициация? — помертвевшими губами проронил журналист.

— Мне до смерти надоело жить среди механических существ, на которых невозможно положиться. Я силой вырвалась из-под отцовской опеки, чудом мне удалось получить бланк участника гонок. Я не могу рисковать, я должна лично убедиться, что ты не автоматон.

— К-как?

— Ты не боишься боли?

— Вообще-то боюсь.

— Если ты еще способен испытывать боль, то ты не мертвец, — это отметает версию о шпионе-мертвяке. И радует.

— Разрази меня гром, с кем я спутался…

— Ты хочешь получить доступ к жизни моего отца? Хочешь написать великое произведение о нем?

— О, да.

— Тогда тебе придется пойти со мной в номер Эла.

— Что вы задумали?

— Доверься мне.

Зои наконец опустошила свой стакан, громко хлопнула им об стол, сорвала с себя шляпку и встала.

— Идешь? — выдохнула она.

Я тоже невольно поднялся.

Бенкс смотрел на нас снизу вверх, в глазах его застыл страх.

— Идем с нами или убирайся к черту, — отрезала девушка. И направилась к двери. Я двинулся следом. Механизм рефлексии трещал и гудел, шестеренки его словно сошли с ума, вертелись со скоростью света, скрежетали, дымились горячим паром — я не мог поверить в то, что Иноземцев дошел до столь высокой степени наглости в своих изысканиях, что стал использовать живых людей как вещи.

Это было немыслимо, мерзко. И я непременно хотел убедиться, что ошибаюсь, а Зои просто сыграла на доверчивости моей и бедного журналиста, который, видно, не особо отличался смекалистостью и живет наобум и в фантазиях.

Мы поднялись наверх, скользнули по ковру ярко освещенного и пустого в вечерний час коридора — постояльцы наслаждались ужином. Бенкс — надо отдать должное его смелости — все-таки последовал за нами. Вошли в номер, я запер дверь, предварительно оставив на ручке с той стороны табличку «Не беспокоить». Зои открыла свой чемодан, вынула целую охапку полицейских браслетов и подала ее мне.

— Эл, будь добр, займись нашим гостем. А ты, Бенкс, ложись спиной кверху, лицом вниз на кровать.

Бенкс замер. Бледный как бумага он уставился на меня, будто ища спасения.

— Хотя бы скажите… что со мной будет?

— Ничего смертельного. — Зои подошла к телефону, подняла трубку и попросила соединить с коридорным. — Будьте любезны, чаю в триста сорок восьмой и бутылку кьянти.

— Но…

— Ложитесь, ложитесь. — Зои махнула мне рукой, повелевая приступить к подготовке. Я, признаться, сам не знал, что делать, но полицейские наручники существовали для того, чтобы ими сковать чьи-либо руки. Стоял, в недоумении поглядывая то на них, то на Зои, то на бледного Бенкса. Девушка нехотя поднялась, помогла журналисту опуститься на мою кровать, почти силой уложила его на живот, смахнув на пол оказавшиеся ненужными подушки. Он развернулся к ней лицом и умоляюще промямлил:

— Я смею рассчитывать на милосердие? — Говорить, прижавшись лицом к покрывалу, было неудобно.

— На милосердие дочери хирурга. Эл, займись хотя бы лодыжками, — нетерпеливо бросила она через плечо. Сидя боком на краю кровати, она расправила плечи Бенкса и пристегнула сначала одно его запястье к железному витому изголовью, следом, ловко перескочив на другой край, — второе.

Когда я наконец приторочил ноги Бенкса к изножью, Зои подобрала юбку, достала из-под подвязки наваху, вновь уселась боком и мягко поглаживая, затылок журналиста, прошептала:

— Я буду очень и очень осторожна, обещаю оставить совершенно незначительный след на вашей спине. Мой отец обычно пичкает своих автоматонов проводами, проникая в грудную клетку со спины.

Она еще не успела разрезать пиджак Бенкса, как тот задрожал всем телом, задергал руками и ногами.

— Нет, прошу вас, не надо, — вскричал он. — Я передумал!

Зои отняла наваху от твида.

— Ну вот. Как же так? Вы были так смелы с самого начала и вдруг струсили?

Ах, как поменялся ее голос! Стал мягким, грудным, кроме того, она вдруг обратилась к журналисту на «вы».

— Нет, пожалуйста, я передумал.

— Передумали?

— Да, мне не нужна никакая информация о вашем отце… Я передумал писать о нем.

— Неужели вы и в ралли участвовать не хотите?

— Не хочу. — И задергал руками и ногами с еще большей силой, даже пытался выкрутиться из наручников, изодрав руки в кровь. Лежа на животе, будучи распятым, как бабочка на картонке, нельзя было освободиться самостоятельно.

Тут раздался стук в дверь.

— Эл, прими заказ.

Через минуту я внес поднос, на нем вино в ведерке со льдом и небольшой чайный сервиз. Поставил его на столик, потерянно глядя на Зои и на извивающегося в наручниках журналиста.

— Послушайте, мистер Бенкс. Вы, возможно, подверглись ужасному акту вандализма. Ваша память стерта начисто.

— Это бред, это чушь несусветная… Ничего мне не стирали! Вы меня убьете? Кто вы? — Бенкс тяжело дышал, от усилий из белого он стал красным как вареный рак. Зои продолжала поглаживать его по волосам, принуждая успокоиться.

— Ну неужели вы меня не узнаете? Я — Зои Габриелли. Я иллюзионист и мастер своего дела.

— Но не хирург!

— Я и в хирургии смыслю.

— Отпустите меня.

— Вы не понимаете. То, что с вами произошло, увы, можно исправить лишь хирургическим путем. Вы что же, хотите дальше жить и быть марионеткой моего папеньки? Вы ведь, несмышленыш этакий, даже не чувствуете, как попадаетесь к нему в паутину, будто муха. Провода не глубоко, я просто выну их, и все. Вы останетесь жить. И быть может, вспомните свою настоящую жизнь.

— Я не верю вам. Никакой трезвомыслящий человек не поверит в подобную чушь!

— Хорошо. Тогда я не стану касаться вашей плоти, а просто попробую нащупать провода под кожей. Могу я сделать хотя бы это?

Бенкс замер. Размышлял. Значит, он все еще верил в нелепую историю с проводами далекими уголками подсознания. Я не знал, что и думать. То ли Зои забавлялась, то ли действительно журналист был жертвой вандализма.

— Ладно, но резать меня я не позволю, — выдохнул он.

Зои тотчас приступила к делу, придвинулась ближе и стала вспарывать шов. Делала это медленно, не спеша, словно наслаждаясь движением кончика навахи, скользящего вдоль позвоночника от ворота к фалдам, словно желая продлить страдания несчастного испытуемого, а может, из-за боязни поранить его. Бенкс дрожал мелкой дрожью, причитая «что за черт, что за черт».

— Теперь жилетка, — тихо проговорила Зои. И столь же скрупулезно, как настоящий хирург, приступила к шелку жилета. Тишину, воцарившуюся вдруг, ибо ни я, ни Бенкс, почти не дышали, нарушал лишь хруст вспарываемой острым ножом ткани. В черном зеве распоротой на спине верхней одежды показалось полотно сорочки.

— Теперь сорочка, — еще тише проронила Зои.

Бенкс всхлипнул.

— Пожалуйста, давайте покончим с этим скорее, — взмолился он.

Но Зои не ответила, нож скользил вниз, порой слегка задевая кожу, журналист подскакивал, а Зои ловко отнимала от его спины руку. Я жмурился от ужаса — одно неловкое движение, и наваха окажется по рукоять меж лопатками несчастного. Наконец она отложила орудие и, пропустив пальцы под одежду, принялась ощупывать кожу.

Прошла минута, другая.

— Что? — одними губами проронил журналист. — Ну что?

Зои помолчала.

— Что, господи? — прокричал он так отчаянно: мое сердце сжалось.

Она посмотрела на меня, чуть прикрыла веки и издала безнадежный вздох.

— Идите сюда, Эл, — повелела она.

Я приблизился.

— Сядьте рядом.

Я сел.

Она взяла мою руку в свою и поднесла мои пальцы к разорванной одежде журналиста. От моего прикосновения того словно током прожгло.

— Чувствуете? Чувствуете?

Я едва коснулся спины журналиста, в совершенно искреннем порыве ощутить под пальцами нечто механическое и чужеродное человеческому телу, но Зои быстро оттолкнула меня, прежде чем я успел что-либо понять, и вдруг прижалась ухом к ребрам своего пациента.

— Я даже слышу, как они тикают: тик-так, тик-так… Мне очень жаль. — Она опять присела боком и стала гладить Бенкса по голове. — Эдвард, дорогой мой Эдди, я бы не была столь уверена, если бы не видела вас в детстве. Вы являлись с какими-то поручениями, конвертами, были то ли рассыльным, то ли клерком. Мой отец знал, кого выбрать себе в соглядатаи. Эдди, Эдди, а вас ведь никто не хватился, бедный, несчастный Эдди. Или в лучшем случае считают без вести пропавшим. А сколько лет минуло! Десять, двенадцать…

— Но я не могу поверить…

— Однако провода, идущие вдоль ваших ребер, это вполне доказывают. Вы целый год собираете о докторе по крупице сведения. Ну пораскиньте мозгами, прошу вас еще раз. Неужели вы считаете, что такой человек не способен сотворить нечто подобное и с вами, что сотворил с собственным сыном и дочерью. Я ведь тоже его жертва. Увы…

Зои прикрыла веки, встала к журналисту спиной и принялась расстегивать крючки на лифе. Стянув с плеч платье, обнажила стальные ребра — ровно таким же томно-страдальческим движением, с каким обнажалась при мне. И глянула за спину, обратив журналисту печальный профиль.

— Видите? — всхлипнула она и дрожащими руками стала натягивать платье на себя обратно, опустилась к журналисту на постель, однако внезапно успев улыбнуться мне так, что тот не видел, одними уголками губ, и лукаво подмигнуть.

— Что это? — проронил удивленный Бенкс.

— Стальной позвоночник. Увы, от него я уже не смогу избавиться. Но мне совсем недолго жить… Едва он покроется коррозией, я погибну от заражения крови. Вы тоже рискуете, потому как механизмы, что находятся внутри вас, начнут покрываться ржавчиной. Ну что? Будем вынимать?

— Нет, нет…

Зои вздохнула.

— Хотите кьянти? Весьма успокаивает.

Она подошла к столику, взяла два бокала, разлила в них вино. В один из бокалов плеснула чай. Я удивленно наблюдал ее загадочные манипуляции. Но Зои, пользуясь тем, что лежащий на боку журналист не может полностью обозревать комнату, подала мне знак: приложила палец к губами, а следом поманила. Я невольно подошел, она сунула в руки теплый бокал с вином и жестом велела отойти обратно к изножью.

Сама же помогла журналисту приподнять голову и едва ли не влила в его глотку кьянти.

— Успокойтесь, — шептала она, продолжая водить ладонью по затылку. — Клянусь, я не причиню вам зла. Если вы закроете глаза, то вам будет легче расслабиться. Ваши мышцы чрезвычайно напряжены…

— Но хотя бы есть ли у вас наркоз? — заплетающимся языком проронил Бенкс. Он устал бороться и, кажется, начинал впадать во власть убаюкивающего голоса Зои.

— Вам не будет больно, поверьте. Вы устали, вам хочется спать, был очень тяжелый день. Ваши веки тяжелеют, дыхание становится легким и непринужденным.

Она потянулась за навахой. Из-под прикрытых век Бенкс видел ее движение, видел, как она взяла нож и щелкнула рукоятью, видел, как тот раскрылся. Но вместо того чтобы резать, Зои потянулась ко мне, взяла бокал с теплым вином, в которое она добавила чаю, и, перевернув наваху лезвием вверх, коснулась сталью кожи журналиста аккурат меж лопаток. То вздрогнул и всхлипнул.

— Тише, тише, — шептала Зои ведя тупым концом ножа вдоль его позвоночника и одновременно поливала воображаемую рану вином.

Бенкс чувствовал, как течет по ребрам вино, полагая, что это кровь, и тихо ронял слезы.

— Тише, тише. — Зои отложила бокал и нож и стала кончиками пальцев, едва касаясь коготками, водить вдоль спины, имитируя движение нитей, выскальзывающих из-под кожи. Пальцы ее скользили по спине бедного Бенкса, точно по струнам арфы, журналист вздрагивал каждый раз, когда она его исподволь пощипывала, заставляя думать, что это с трудом выходит наружу застрявший в плоти механизм. Свои действия Зои сопровождала тихим, едва различимым шептанием:

— Глаза ваши тяжелые. Вы совсем не чувствуете боли, все скоро пройдет, вам хочется спать, спать, спать. Сон — все, что вам нужно.

Вскоре бедолага и в самом деле захрапел.

Девушка со вздохом поднялась, нагнулась к его лицу, проверила зрачки, пощелкала пальцами у висков.

— Ну вот, слава господу богу, уснул.

Глава XVI

Я теряю терпение

— Что вы с ним сделали? — благоговейным шепотом проронил я, тоже нагнувшись к лицу журналиста, чтобы убедиться в словах девушки.

— Вы его знаете?

— Нет! То есть да… Это — Эдвард Бенкс, журналист из «Таймс».

Зои обреченно покачала головой.

— Вы его не знаете. И я не знаю тоже. Что за чудак? Привязался как репей. Мне и своих неразрешенных семейных тайн достанет. А тут еще он.

— Что вы с ним сделали? Как вам удалось?

— Папенька научил. Он так своих психов лечил, еще когда в Петербурге работал.

— Поразительно!

— Что? — По губам скользнула усталая, но довольная улыбка. — Как слон в посудной лавке?

Она тяжело вздохнула, проведя по глазам рукой. Подошла, потянулась рукой, будто обнять хотела, и вдруг я почувствовал холод на запястье. Медленно опустил глаза к руке — оказался тоже прикованным полицейскими наручниками к одной из железных завитушек изножья кровати, рядом с которой продолжал все это время стоять точно вкопанный.

— Послушай, Эл, — вкрадчиво начала она, принявшись вдруг вновь расстегивать свое платье. — Ты прости, но вы с Бенксом… как сказать, мешаете мне… Столько времени с вами потеряла. Нет, ты не так, как Бенкс, ты мне нравишься, Эл, но ночью этой тебе бы посидеть одному. Скажу честно, иду на важную сделку, которая тебе вряд ли понравится. Но все же. Мы не столь богаты, как мой папа`, а нашему предприятию понадобятся средства. Пока ты оставлял заявку у мистера Окса, я даром время не теряла, разузнала все о наших конкурентах — Бенкс словоохотлив. Их в любом случае придется устранить, иначе никак.

Она отшвырнула платье, принялась отстегивать стальные ребра, поддерживающие ее спину. Я смотрел, не сводя с нее глаз, хмурясь, и одновременно нервно дергал рукой, прикованной к кровати. Медленно мое сознание, как спущенный воздушный шарик, опускалось с небес на землю.

— Но зачем делать это бесплатно, правильно? — Ее слова доносились словно сквозь ватную стену. Обнаженная, она опустилась у своего чемодана, распахнула его, вынула песочного цвета комбинезон и легко занырнула в него. Шею обмотала белым шарфиком, волосы увенчала очками.

— Я американка, Эл, и я ничего не делаю задаром. — Умостив на голове очки, приступила к пуговицам на груди, пальцы ловко заскользили снизу вверх к подбородку. — Есть люди, которые поставили большие деньги на участвующие в гонках авто, не просто большие, а большущие. Потому что в гонке замешаны интересы четырех стран. Германия стартует на «Протосе», Франция — на авто под названием «Де Дьён-Бутон», Италия на «Дзюсте». И конечно же, всеобщий любимец, который не сходит с первых полос всех газетных изданий Нью-Йорка — «Томас Флайер». Он мой главный конкурент — мотор в шестьдесят лошадей…

Она замолчала на мгновение, на лице отразилось негодование. Эти шестьдесят лошадиных сил американского «Летуна» были пределом мечтаний девушки, ведь ее «Форд» имел всего сорок.

— Ладно, зато мой легче втрое. Да и в таких мероприятиях не бывает незапланированных побед и не бывает неоплаченных поражений. Вот я и собираюсь получить плату за проигрыш первых трех участников. Пока очень важные господа, имена которых называть нельзя, не предложат эти деньги им самим, чтобы благополучно сойти с пути где-нибудь за Иркутском, я предложу свои услуги злого гения, который поможет это сделать и дешевле, и менее заметно.

Развернулась, хлебнула кьянти прямо из бутылки и отправилась к двери.

— Только не смей телефонировать отцу, — бросила она, на ходу вдевая руки в свое пальто. — Его удар хватит. А на твоем счету будет вторая смерть.

Хлопнула дверь, из коридора донеслись ее быстрые, напористые шаги.

Не скоро я пришел в себя и занялся цепями.

Без повреждений кровати, которая тотчас погнется, едва я дерну рукой посильнее, обойтись было нельзя, поэтому пришлось пораскинуть мозгами, как снять с себя наручники, чтобы не ломать мебель в одной из богатейших гостиниц Нью-Йорка. Стоила она, вероятно, баснословных сумм, которых у меня не водилось. И без того истратил почти все дядюшкино наследство на поездку.

Я стоял меж кроватью и окном и напряженно размышлял, продолжая дергать во все стороны запястьем, будто это как-то бы помогло.

Вскоре снизу раздался приглушенный шум мотора. Повинуясь безотчетному чувству, потянулся к окну, отбросил штору и глянул за раму. Даже сквозь двойные витражи я услышал знакомый свист шин тронувшегося с места «Форда» Зои. Создав облако дыма и пыли, она исчезла, покатив в неизвестном направлении.

Вернулся к кровати, невольно огляделся вокруг, взглядом остановился на распростертом теле мирно посапывающего журналиста в рваной, залитой вином одежде. И гримаса омерзения перекосила мое лицо — до каких степеней пошлости мысли могут возникнуть у коридорных и прислуги, войди они сейчас в этот номер.

Я отвел глаза и бросил отчаянный взгляд на телефонный аппарат.

Коридорные будут валяться на полу от смеха.

А что еще было предпринять?

Потянувшись, встав одной ногой на носок, я подхватил готовую рухнуть на пол от моего неуклюжего телодвижения трубку телефонного аппарата, потом подтянул за провод его весь.

— Будьте любезны, — попросил я, когда горничная и работник гостиницы, которому пришлось воспользоваться напильником, покидали мой номер, — оставить этот маленький неприятный для меня инцидент в тайне.

И подкрепил просьбу хорошими чаевыми. Жизнь в Нью-Йорке чрезвычайно меняет тибетских отшельников, поневоле заставляя искать новые пути решения возникших неудобств. Будь как вода в сосуде, когда-то говорил мне Синий. Синий давно исчез, но его сентенции иногда все же приносят пользу.

Коридорный разбудил недотепу-журналиста, растолкав в плечо, снял с него полицейские браслеты. Пьяного товарища я попросил доставить на Лонг-Айленд, на картофельную ферму Фечера. Добавил, что она близ Уорендклиффа, за ум зацепилось название, которое не раз упоминал мистер Тесла.

Номер опустел. Я потушил электричество и, обессиленный, присел на диван, откинул голову на спинку.

Эти разговоры о проводах, механизмах, которые, по словам Зои, были вживлены в некоторых из пациентов Иноземцева, не давали мне покоя. Я засыпал, но просыпался, чувствуя на себе холод склепа, в котором провел больше месяца, я засыпал вновь, но внезапная головная боль заставляла вскакивать с криками и судорожно ощупывать затылок, в поисках пресловутых проводов. То мне казалось, что привязанный Бенкс рыдает, то я слышал шепот Зои у уха: «Тише, тише. Вам не будет больно». Брр! Диван был неудобным. То погружаясь в сон, то пробуждаясь, я погряз в каком-то дурмане и уже не мог отчетливо ответить, была ли операция, проведенная Зои на самом деле, лежал ли ничком на кровати прикованный к железным прутьям Бенкс? А может, и вправду он был автоматоном? И Зои его обезвредила…

По привычке, от которой не избавлюсь до сих пор, я поднялся в третьем часу ночи и только тогда вздохнул с облегчением. Не в силах страдать без дела, взял пальто, шляпу и трость и решил немного пройтись.

Отель тонул в сумраке, в ночной дреме, лишь из игорного зала доносились голоса полуночников-преферансистов.

Я не стал будить коридорного, тихой тенью спустился вниз, скользнул в фойе, но едва толкнул высокую золоченую входную дверь, как на меня налетела Зои, едва не сбив с ног.

Тяжело дыша, она повисла на моей шее.

— Скорей, идем, они отобрали его у меня, — громким шепотом заговорила она. Ее пальто и комбинезон были порваны, шарфик она разорвала надвое и обвязала им свои кулаки, сплошь перепачканные в крови и грязи. Она даже не спросила, как мне удалось высвободиться.

— Куда? И кто это «они»?

— Не время злорадствовать и отпускать шпильки, если хочешь мне помочь, идем. — И потянула меня на улицу.

Я повиновался, спускаясь по мраморным, влажным от тумана ступенькам, стал оглядываться в недоумении по сторонам — несколько частных автомобилей, пустые рельсы, массивное каменное здание напротив.

— Где ваш «Форд»?

— Я его проиграла! И его надо вернуть… Сама не смогла. Чертова наука мисс Ли не помогла. Только руки все сбила, и надо мной посмеялись. Просто… понимаешь… «модал эс» имеет гораздо более легкий кузов… Я их предупреждала, что нужна фора в пару метров, но они ни в какую… только кулаки и понимают, — возмущенно размахивала перебинтованными руками Зои. — Я хотела утереть им носы без форы, но они пришли на полкузова раньше, хотя и это спорно. Идем, а? Пока полиция вмешается, они его испортят, и так два цилиндра барахлят опять.

При одном только взгляде на нее хотелось рассмеяться. Я не смог не пропустить и вздоха облегчения — вот и вся дутая сделка с букмекерами, которой она меня пугала. Гонки и драка! Это единственное, на что была способна взбалмошная дочка доктора, возомнившая себя грозой ночного города. Конечно же, она села в лужу, а сейчас зло косилась, досадливо жала губы, нетерпеливо супилась, недоумевая, отчего я не спешу вызволять ее «Форд» из беды.

Заметив мое насмешливое выражение лица, она топнула ногой, уже собралась окончательно обидеться и убежать.

— Ладно. — Я поймал ее за локоть. — Идемте, разберемся.

Хотел было припомнить наручники, но махнул рукой.

Мы отправились вверх по пустынному, окутанному туманом Бродвею вдоль трамвайных рельсов. Высокие здания убегали в облака, их крыши и ряды последних этажей тонули в непроглядном мороке. Даже шпиля церкви Святого Павла было не разглядеть. Только порой, бывало, проплывающее мимо облачко рассеется, и сверкнет, точно подмигивая, большой красный глаз какой-нибудь рекламной вывески. Свернули налево и двинулись вдоль набережной Гудзона. Зои торопилась, то и дело норовя пуститься бегом, но останавливалась, будто сдерживаемая неведомыми мне порывами, продолжала поглядывать искоса. Потом начала закидывать вопросами, а здоров ли я, и не тревожит ли меня моя рана, и почему я не спросил, куда мы идем, и что нас там ждет, и умею ли я, если придется, работать кулаками. Я пожимал плечами.

Вошли в густой парк, чем-то напомнивший Вудлон, только без единого склепа. Где-то вдали слышались голоса.

На небольшой поляне, тревожно горя фарами, стоял разнесчастный «Форд» Зои, которому, вероятно, уже наскучило попадать во всяческие переделки благодаря неуемной страсти владелицы к приключениям. Авто окружала компания каких-то шалопаев — человек шесть или восемь парней не старше двадцати — двадцати пяти лет. Одни стояли, другие сидели внутри, по-хозяйски расположившись на красных сиденьях. Чуть поодаль, заведенный, стоял еще один автомобиль с поднятым верхом похожей конструкции, на радиаторной решетке золотом выведено: «Форд Модал Эс». Он собирался отъезжать.

Без промедления, велев прежде Зои подождать в стороне, я приблизился к одному из незнакомцев — тому, что восседал за рулем «Модал Кей», и вежливо попросил освободить автомобиль, принадлежащий не им. После продолжительного смеха, коим ответили на мою просьбу, мне велели проваливать подобру-поздорову, ибо девушка с остриженными волосами проиграла автомобиль в честной гонке. Я оглянулся на Зои — все-таки она пользовалась тем, что ее не узнавали на улице, чтобы вести себя так, словно ей все дозволено.

Я повторил просьбу.

Мой собеседник изобразил на лице гримасу усталости и с неохотой сполз на землю. Тотчас же все восемь человек, включая двоих, уединившихся в другом авто, окружили меня.

Единственной наукой боя, которую я должен был постичь в Ташилунге, — это наука не убивать. Было трудно не прийти в ярость, когда глаза слепы от заливающей лицо крови, трудно удержаться от нахлынувшего вместе со вторым дыханием чувства безудержной силы, вдруг принимавшейся пульсировать в стиснутых кулаках. Боль после нескольких десятков ударов поглощалась слепой неудержимой обидой и страстью поквитаться. Ярость повелевала — убей!

Признаться, я прикончил за свою жизнь четырех монахов — это была случайность, за которую я, конечно же, потом нес соответствующую уставу обители кару. На арене убивать друг друга было нельзя. И не только потому, что убийство — это грех, быть может, даже пострашнее употребления животных в пищу и выпивки, но и наказание, что налагал Ринпоче за столь непростительную оплошность, весьма неприятное. Поэтому первое правило боя — сделать его настолько коротким насколько благоволили условия. Считалось самой большой удачей, если противник отказывался драться, лишь поймав твой взгляд. А во взгляде этом должно читаться… нет, не ярость, не бешенство, не ненависть и не страсть прикончить. Во взгляде должен быть холодный расчет, отрешенное спокойствие и нерушимая твердость. Караульные Ташилунга умели считывать будущее — по незримому движению мускулов на лице, по едва уловимому движению локтя, стопы, по движению грудной клетки. Точка отсчета движения любой части тела давала возможность определить траекторию будущего удара прежде, чем тот будет нанесен. Такой боец успевал уложить противника в момент времени между вдохом и выдохом.

Сегодня передо мной оказалось восемь пар глаз, которые излучали готовность покарать легкую жертву, восемь пар легких, дышащих вразнобой — пыхтящих, как паровые котлы, восемь пар ног, находящихся наизготове, и шестнадцать довольно увесистых кулаков.

Я начал с ног; четверых вышиб голенью, присев низко, выпростав левую ногу, описав ею дугу по грунтовой дорожке, четверых — тростью. Следом прошелся набалдашником по грудным клеткам, но достал лишь троих, трое, поднявшись кое-как, исчезли в глубине парка. Двое попытались навалиться на меня, но поймали друг друга. Они не успели выпустить своих объятий, один получил удар сбоку в ребра — я слышал, как тяжело он прохрипел — паралич легких будет длиться часов шесть, другой — чуть ниже затылка — точка полного отключения сознания на сутки.

Когда подбежала Зои, меня окружали пять лежащих бесформенных масс. Она не успела сказать что-либо, я, быстро присев возле каждого, легким шлепком по спине привел в сознание друг за другом тех, кого ударил в солнечное сплетение, они откашлялись, поднялись и не помня себя помчались со все ног. Двое последних придут в себя не скоро.

— Ничего себе, — проронила наконец потрясенная Зои, провожая восторженным взглядом падающих и убегающих ночных бандитов. — Ну и дела! Ей-богу, мисс Ли есть чему у вас поучиться.

Впервые она обратилась ко мне на «вы», это было безотчетное восхищение. Но я заставил себя не пропустить радости в сердце, лишь процедил сквозь зубы в ответ:

— Право, не стоит.

— А что с этими двумя? Ты их убил? — Носком ботинка девушка поддела безжизненно лежащую на грунтовой дорожке кисть своего недавнего обидчика. — Они мертвы?

Мне пришло в голову немного наказать ее — уж больно Зои была бессердечна и давно нуждалась в небольшом нравоучении. Я больше переживал, выживут ли парни после столь крепких ударов, чем она, хотя знал наверняка, что к полудню оба придут в себя. Но даже такие негодяи заслуживали немного жалости.

— Да, — коротко ответил я. — Я их убил. Они мертвы.

И, подняв сначала одного, отнес его на заднее сиденье «Форда», потом другого.

— Крови нет, можете быть спокойны насчет салона — он не перепачкается.

Уложив обоих валетом, я принялся за заводную ручку. Очень нехотя завелся мотор, видно, Зои его порядком измотала. Сначала только два цилиндра подали голос, потом подключились и их собратья. Я деловито уселся за руль и, подражая ее манере, велел подтолкнуть.

Будучи под впечатлением, она машинально отправилась исполнять мою просьбу.

— Не представляю, как это возможно! Ты кто, Эл? — пыхтела она, налегая на кузов сзади. — Неужели они действительно мертвы? Убить одним ударом!..

Авто тронулось.

— И что ты с ними сделаешь? — не унималась Зои, тотчас же догнав меня и ловко запрыгнув на пассажирское кресло, кажется, она даже не сразу заметила, что я завладел рулем и уже вовсю качу по парку сам.

— Надо похоронить.

— О черт! Ты говоришь это так спокойно! Ты либо маньяк, либо совершенно бездушный.

Я не ответил, всецело отдавшись процессу управления авто. Я делал это впервые, может, немного неумело, но тем не менее старался в точности воспроизводить все действия, которые выполняла Зои, сидя за рулем. Старательно выжимал педаль сцепления и тормоза, немного добавлял и убирал скорость с помощью рычага акселератора, находящегося под рулевым колесом. Зои всегда его уводила далеко от себя: я подозревал, что скорость можно регулировать, а не выставлять сразу предельный максимум. Порой поглядывал на спидометр и амперметр, в показаниях которых ничего не смыслил. Было спокойней на сердце, если стрелки на обоих этих приборах взлетали не слишком высоко.

Должен признаться, вождение доставило мне бесспорное удовольствие. Ветер хлестал по лбу и волосам, огибая прямоугольное стекло напротив, в ушах стоял свист, сердце заходилось барабанным боем, когда я прибавлял скорости. Впервые я допустил мысль о предстоящей гонке без внутреннего содрогания.

Зои продолжала сыпать вопросами.

— Куда ты их везешь?

— На кладбище.

— Какое кладбище? Ты не знаешь города.

— Я бывал в Бронксе.

— Вудлон? Да ты с ума сошел — вести два трупа через весь Нью-Йорк. Сбросим их в Гудзон.

Язык так и онемел от обезоруживающей беспринципности девушки. Я лишь медленно повернул голову, переведя взгляд с переднего стекла на нее, — вложил все негодование в это движение. А мозг уже набирал обороты вместе с мотором. Все дело в ее родителях, внутренне ругался я. Бросили дитя, оставили без воспитания. Мать — авантюристка, отец — готов по головам ходить ради своих экспериментов и исследований, ни о чем ином думать не в силах. Девушка с малолетства видела вокруг лишь проявление бестактности и отсутствие культуры, поневоле впитала в себя все самое бесчеловечное, не зная иной формы жизни, кроме вечного хаоса.

Мы ехали почти молча, я перемалывал в голове произошедшее, Зои иногда делала попытки меня остановить, хотя и очень слабые, — какой-то части ее души доставляло удовольствие это ночное приключение, и она хотела довести его до победного конца. Но порой ее совесть пробуждалась, и она начинала взволнованно просить меня вернуться обратно, говорила, что один из убитых — сынок какого-то очень богатого перчаточника. Я равнодушно пожал плечами, невпопад спросив, как можно разбогатеть на перчатках.

— Дурень! У него три фабрики в Куинси. И если он завтра хватится своего дитя — мне конец.

— Он быстро найдет своего сына — мы оставим хорошие надгробия.

— Откуда нам их взять? О господи, Эл, ты сошел с ума? И откуда тебе известна дорога? — Она недоуменно оглядывалась кругом, когда мы въехали на узкий каменный мост, переброшенный через Гарлем-ривер.

Я монотонно повторил ответ, что уже был раз в Бронксе, и добавил, что даже знаю, как зовется этот мост — Хай-Бридж.

Еще не рассвело, когда мы подкатили к уже знакомой Джером-авеню. Ворота были притворены, но не заперты. Я рассудил, что не стоит оставлять места за рулем, поскольку девушка могла воспользоваться моим отсутствием и удрать, тогда бы не получилось преподать ей урок, поэтому велел ей самой открыть ворота.

Мы проехали вдоль аллеи, свернули направо, потом налево, я разглядывал местность, прикидывая, где было бы удобнее расположить молодых людей. Самым живописным местом оказалась лужайка между склепом, выполненном в египетском стиле, — со сфинксами, высокими колоннами, египетской вязью, черными дверьми и группкой могил с разнообразными надгробиями.

Я остановился и велел нести Зои лопаты. Она сначала возмущалась, шипела как змея, топала ногами, но, видя мою настойчивость, выраженную в молчаливой неподвижной позе и опустошенном взгляде поверх аллеи, согласилась принести инструменты.

Когда я принялся за работу, она уже забеспокоилась не на шутку. Совесть ее проснулась окончательно. Опустившись на колени, перед неподвижно лежащими парнями, она принялась искать в них хоть какие-нибудь признаки жизни — тормошила, хлестала по щекам, складывала ладони рупором и принималась кричать им в уши. С каждым мгновением ее действия были все тревожней, голос беспокойней. В конце концов ей удалось растолкать одного из них — того, кто получил удар под дых. Но он пребывал в том состоянии сознания, когда недостаточное количество кислорода делает человека чрезвычайно слабым и едва ли помнящим себя. Я был абсолютно уверен, что он помотает головой и опять провалится в небытие, поэтому даже не поднял головы, когда услышал стон.

— Боже! — вскричала девушка. — Он живой, живой! Смотри, шевелится.

Я выпрямился, вогнав лопату в край уже порядком глубокой могилы, и бросил равнодушный взгляд на своих жертв.

— Это ничего не меняет, — сказал я и приступил ко второй яме. Из-за темноты девушке было не разглядеть, какой глубины я добивался — всего чуть более фута, чтобы потом, придя в себя, парни могли с легкостью выбраться из могил самостоятельно.

Ее глаза округлились.

— Ты хочешь их закопать заживо? — вскричала она.

— Да, — не оборачиваясь, ответил я.

— Но это уже слишком, Эл.

— Ты просила помощи. Я помогаю.

— Нет, я не просила тебя закапывать кого бы то ни было заживо.

— Тогда езжайте отсюда, мисс, чтобы не видеть, как я это сделаю. Но я это сделаю. Потому что привык доводить любое начатое дело до конца.

Она постояла немного, глядя, как я интенсивно махаю лопатой, потом подсела к безжизненным телам, выпотрошила их карманы — деньги и нож наваха.

— Это мое, — бросила она через плечо недовольным тоном и принялась за заводную ручку. Сама подтолкнула авто, вскочила в кресло и уехала.

Я, не торопясь, уложил обоих в ямы, закопал по самые подбородки, оставив лица снаружи. Проснувшись, первое, что они увидят: синее, а может, затянутое облаками или даже снеговыми тучами небо. Их лица либо станет слепить солнце, заставляя щуриться, или будет заливать дождь, а может, пойдет снег, и окрасит их по-модному подстриженные усики и полуприкрытые веки снежной крошкой. Они начнут дергать головой вправо-влево, захотят пошевелить онемевшими пальцами, подвигать затекшими конечностями, скосят взгляд вбок и увидят склеп, отстроенный в египетском стиле, посмотрят в другую сторону — а там группка живописных надгробий. И с криками ужаса оба повыскакивают из своих ям.

Именно такое описание приключений этих двух парней я увидел в местной периодике на следующий день под заголовком «Призраки-мстители над Вудлонским кладбищем». Статья начиналась со слов: «Вот уже дважды Вудлон становится местом действия весьма странных событий. К разрытой неделей ранее могиле доктора Иноземцеф добавились две свежие. Незаконное захоронение живого отпрыска Джерома Кейна потрясло весь Нью-Йорк…»

Зои в ту ночь все же дождалась меня. Встала у ворот.

Молча она пересела с водительского кресла в пассажирское и отвернулась, позволив завладеть рулевым колесом и насладиться процессом управлением. Я одержал маленькую победу. И не без удовольствия вновь подумалось, как было бы хорошо почаще брать в руки руль в предстоящем ралли. Невольно я стал ждать день заезда столь же страстно, как и Зои. А ночные хулиганы получили свое — нечего обижать юных барышень, даже если эти барышни порой ведут себя не лучшим образом, похлеще любого сорванца.

Глава XVIII

Заезд Нью-Йорк — Париж

12 февраля 1908 года, в празднование дня рождения президента Авраама Линкольна, ранним утром Таймс-сквер тонул в тумане. Но приплывшее холодное облако с океана не помешало грядущему мероприятию — площадь запружена толпой и экипажами, две тысячи человек вышли проводить марафонцев в путь. Весь Бродвей представлял собой море шляп, касающихся друг друга полями. Узкое здание редакции «Нью-Йорк Таймс» завешено плакатами, возвещающими о начале гонки. Длинные транспаранты тянулись от здания к зданию. Воздух дрожал от гула клаксонов, перекрикивания, возгласов поклонников. У входа соорудили широкий постамент, сам мистер Окс взобрался на него и, прижав к губам мегафон Эдисона, декламировал правила и условия предстоящего заезда, не забыв оповестить о выигрыше в тысячу долларов. Также победителю, конечно же, достанется всенародная любовь и признание. На второе было надежд больше, чем на первое.

— Я на ставках больше заработала, — с деловым видом проронила Зои, склонившись ко мне и не отрывая при этом глаз от бинокля. — Которые еще даже не сыграны. Ну вы знаете, о чем я.

Мистер Окс давал краткое описание каждого автомобиля, особо подчеркивая их преимущества. Зои проводила взглядом всех участников через окуляры своего бинокля, бесцеремонно разглядывая лица и нагромождение тюков, коими были завалены все задние сиденья; давала свои нелестные комментарии по поводу экипировки каждого.

Семь машин-участниц разместились в два ряда на Таймс-сквер: четыре спереди, трое сзади. Я сидел в троице, расположившейся сзади, как и положено пилоту — за рулем. Зои была моим механиком, она нахлобучила мягкий авиационный шлем на голову с накладками на уши, чтобы избавиться от беспрестанного шума, возникающего во время движения авто, глаза спрятала в большие круглые очки, которые надевала, когда крутила рулевое колесо, чаще носила их просто как ожерелье или венцом поверх стриженых волос, на плечах — все тот же комбинезон и потертое бесформенное пальто с чужого плеча. Мне велела облачиться как джентльмен — новенькое темно-серое пальто, неизменная шляпа-хомбург, трость.

После старта, на первой же остановке я собирался снять этот петушиный наряд — меня ждали удобный свитер, куртка из крепкой кожи и балаклава, такая же как на сидящем за рулем «Летуна» мистере Робертсе — именно он посоветовал мне приобрести эту столь удобную деталь одежды. Зои от вязаной шапки, закрывающей лицо, отказалась, съязвив, что так ее могут спутать с отцом.

— Эти идиоты, — показывала она на «Томаса Флайера» или «Летуна», вышедшего с завода в Буффало совершенно никому не знакомой фирмы «Е. Р. Томас Моторс Ко» неделю назад, но успевшего своими характеристиками создать репутацию сенсации и прорыва в автомобильном мире, — выкрасили своего дельфина (так прозвали «Летуна» итальянцы) в белый. Боюсь, что американская пыль не оставит ни одного белого пятнышка на железном каркасе. Он сольется с пейзажем где-нибудь сразу за Чикаго, застрянет на рельсах, и его снесет локомотив.

Я обернулся к мистеру Робертсу, стоявшему неподалеку, и, перехватив его взгляд, попытался улыбнуться — надеюсь, пилот «Летуна» ничего не слышал из того, что сказала про него Зои.

— Зато я не переживаю за вон ту милую вуатюретку, — хихикнула она, ткнув большим пальцем за правое плечо, указывая на «Сизер-Нодэн»: легкий колясочного типа автомобиль имел всего пятнадцать лошадиных сил, но, несмотря на легкость и хрупкость автомобиля, пилот его был опытным участником — отличился в гонках Пекин — Париж, которые проходили в прошлом году. Увы, его авто развалилось на части посреди Монголии, в пустыне Гоби.

Самыми шумными оказались итальянцы. Их «Брешия-Дзюст» был самым переполненным автомобилем — пять участников, старший из которых — водитель: ему едва минул двадцать один год.

Им я тоже отправил дружеское приветствие рукой.

— А «Мотоблок» безнадежен, — продолжала Зои. — У них система двигателя и коробки передач как сиамские близнецы, одно без другого не вынуть. Они наивно полагают, что до Парижа ни то, ни другое не выйдет из строя. Коробка полетит к чертям уже после пятой сотни километров. Да и механик в команде бездарен.

Я молил богов, чтобы голос девушки потонул в гуле толпы, и продолжал улыбаться направо и налево.

За три недели, которые у нас остались на подготовку к весьма трудному переходу через два континента — Америку и Европу, я успел свести знакомство со всеми участниками, которые, как мне казалось, имели поболее опыта в подобных мероприятиях, чем «тибетский оракул», как меня называла Зои. У меня не было иного выхода, кроме как взять приготовление на себя: безумное желание участия девушки было обратно пропорционально пониманию, что ее ждет в гонках. Вероятно, она полагала, автопробег пройдет так же легко, как ее недавнее соперничество с сынком перчаточника на «Форде Модал Эс»: прокатились по Бродвею наперегонки, и думает, что до Парижа она тоже лишь прокатится с ветерком.

Увы, нам предстояло участие не просто в гонках, а в забеге на выживание.

Поэтому я нашел удобное местечко на Тридцать девятой улице — старый особняк с небольшой конюшней, — арендовал только конюшню, но вместо лошади загнал в нее «Форд» Зои. Та не сопротивлялась, принимая горячее участие в приготовлениях.

Что касается технических тонкостей, на удивление она оказалась большим знатоком. Иноземцев собирал свой электромобиль вместе с Давидом, а Зои часто просилась в гараж поглядеть, как идут работы. Испытание на скорость пленяло ее склонную к приключениям натуру поболее, чем длительное копание в деталях, перепачканных маслом. Но Иноземцев не терпел праздности, поэтому Зои пришлось сделать вид, что ей весьма интересно, как работают зубчатые передачи, сколько цилиндров в двигателе и зачем нужен ведущий мост. Постепенно она стала разбираться в устройстве автомобилей и ныне звание механика получила не без оснований. Она вполне могла подкрутить карданные шарниры, коли те разболтались, очистить клапаны от нагара и даже сменить цилиндры и промежуточный вал между двигателем и коробкой передач. Именно этим мы занялись в первую очередь — после уличных ралли «Форд» сильно пострадал.

Зои хвасталась, что сама поменяет детали. И она это сделала. Сделала прямо у меня на глазах, справившись за день. А я тогда совершенно не понимал, как все устроено, как работает и для чего нужна та или иная трубка, шестеренка, пружина или шарнир.

Ее ловкие фокуснические движения, сопровождаемые «алле-оп», привели меня в восхищение, но заставили усомниться, правильно ли она собирает конструкцию, и задуматься, а не заплатим ли мы потом за ее легкомыслие жизнями где-нибудь в американских саваннах. Было немыслимым видеть девушку, занимающуюся таким неженским делом, да еще преуспевать в этом.

И я решил, что лучше самому во всем разобраться. Поэтому отправился в городок Буффало, он был недалеко от Нью-Йорка, где стоял завод «Е. Р. Томас Моторс Ко», и попросил услуги механика, причем сразу признался, что тоже участвую в заезде, но совершенно не отличаю карданный вал от коробки передач.

Узнав, что мое участие лишь случайность, что взбалмошная дочка печально известного русского доктора тишком собирается нарушить родительский запрет и выбрала меня своей жертвой, руководители компании «Е. Р. Томас Моторс Ко» посмеялись, но отрядили мне в помощь мистера Джорджа Шустера — молодого, толкового механика, который весьма сдружился с Зои и хвалил ее познания в автомеханике. Их дружба длилась до тех пор, пока девушка не узнала, что Шустер явился из компании, которую она всем своим детским сердцем ненавидела — не могла простить, что те собирались поставить мотор в шестьдесят лошадиных сил на своего «Летуна».

Глупенькая юная гонщица не понимала, что в заезде на тридцать тысяч километров скорость имела последнюю важность. Надежность авто, его экипировка, количество припасенных топлива и деталей — вот о чем следовало озаботиться накануне заезда. А детали имели неудобное обыкновение вываливаться из автомобилей каждую сотню километров. По всему Нью-Йорку можно было наблюдать лежащие на дороге шестеренки, разные пластинки, трубки, цепи. Каждый день автомобилисты, среди коих немало таксистов, теряли массу деталей. Их собирали мальчишки, продавали или прятали, чтобы сотворить из очередного болта какую-нибудь замысловатую игрушку.

Когда Зои погнала мистера Шустера из нашей конюшни, осыпав русской бранью, мне пришлось искать нового помощника — я все еще не был уверен, что могу обойтись услугами одной лишь семнадцатилетней девушки. Я нашел репортеров из «Ле Матэн», назвал свою французскую фамилию и попросил помощи. Они было обрадовались, узнав, что со стороны Франции будут принимать участие не три, а четыре автомобиля, но я тотчас объяснил, что наше авто — американского происхождения, а пилот — русская, да к тому же девушка. Их это повергло в разочарование, но только лишь благодаря взбалмошной репутации Зои и ее красного «Форда» они не отказали в помощи и дали адрес знаменитого гонщика Шарля Годара — тот был мастером летать на двухколесном мотоцикле под куполом цирка и творил настоящие чудеса. Месье Годар, пилот «Мотоблока», попросил своего механика — совсем мальчишку по имени Артур — помочь мне собрать необходимое в дорогу.

Зои фыркала на юношу и через два дня прогнала и его, сказав, что побьет, если он еще раз притронется к ее «Модал Кей».

Худо-бедно мы поставили резервный топливный бак на сто литров, запаслись маслом, прикупили множество разных деталей, даже лишний карданный вал и связку съемных заводных ручек — они так быстро ломались, особенно в руках Зои, когда она в гневе пытался применить больше силы, чем требовал заводной механизм. И выкатили «Модал Кей» на Таймс-сквер с надеждой добраться хотя бы до Сиэтла.

Зои имела в запасе больше уверенности — по-прежнему собиралась прийти в Париж первой. Я скрывал, что не разделяю ее юношеского задора. Но было у этого «Форда» одно преимущество, вселяющее надежду, — его создатель добивался того, чтобы все детали в одноименной модели всех его автомобилей были одинаковыми, выпускал их конвейерно. И мы смогли, предвидя грядущие поломки, собрать целый набор запчастей, в отличие от других участников — все детали их авто были эксклюзивными и изготовлялись в единственном экземпляре. Вдруг проснувшийся педантизм Зои заставил ее письменно описать каждую возможную поломку, составить план ремонта с подробным описанием и количеством потраченного времени. Получилась довольно увесистая тетрадь.

— Отец всегда говорил: запиши, а то забудешь, — объяснила девушка. — После победы издам брошюру и прославлюсь как первая женщина автомеханик, которая дает сто очков вперед любому мужчине.

Стартовый залп должны были дать в десять тридцать, но внезапно толпа зашумела и расступилась. Медленно катясь к Таймс-сквер со стороны Седьмой авеню, подъезжал автомобиль странной, доселе невиданной конструкции.

Зои перевела свой бинокль на нового участника.

— Ей-ей, клюнула рыбка-то, — тихо произнесла она.

— Что? — переспросил я.

— Смотри вперед, сам все поймешь.

На нас катился невиданный автомобиль, словно отлитый из сверкающей стали, лобовое стекло и прямоугольные иллюминаторы по бокам были из зеркал, вместо радиаторной решетки — легкий стальной росчерк наискосок «Сильвер Элен» и две круглые фары. Он передвигался медленно, будто весил тонны три, но совершенно бесшумно. Поравнявшись с участниками нос к носу, остановился. Толпа пребывала в легком недоумении и на мгновение перестала шуметь. Последний участник больше походил на подводную лодку, нежели на автомобиль, на «Наутилус», к которому пристегнули четыре довольно увесистых колеса. В сравнении с остальными колесами, колеса «Сильвер Элен» выглядели столь внушительно, что невольно участники повылезали из своих машин, дабы лучше разглядеть их, — чувствовали они примерно тоже, что и Зои, когда слышала, что у «Летуана» на двадцать лошадиных сил больше, чем у ее «Форда».

Все дружно вздрогнули, когда подкативший «Наутилус» вдруг выпустил из узкого отверстия на крыше флагшток, развернувшееся черное знамя затрепыхалось на утреннем морозном ветерке.

— Представляем вашему вниманию последнего участника, — наконец очнулся от наваждения мистер Окс и поднял ко рту мегафон. — Перед вами «Сильвер Элен» доктора Ивана Иноземцеф — последний из электробатов, но первый из электромобилей будущего. Весом не более коляски — без трансмиссии, без карданного вала, бака для топлива. Только двигатель! Двигатель этого авто — электрический, который являет собой магнитный цилиндр…

Тут мистер Окс вынул листок бумаги с приготовленной речью, замер, ища взглядом нужные слова, — видимо, доктор предоставил главному редактору подробное описание своего чудо-электромобиля, которое было довольно сложно запомнить.

— Силовой агрегат состоит из электромотора с магнитным цилиндром мощностью в тридцать лошадиных сил, — читал Окс, — аккумуляторной литийной батареи, в качестве анода которой используется… здесь, господа, внимание, изобретение доктора, барабанная дробь… грибы! Да, особый вид грибов, я видел их — похожи на обыкновенные шампиньоны, но замечательно накапливающие и удерживающие энергию. Второе изобретение — биосолнечная установка, которая является постоянным источником электрической энергии, берущая ресурсы прямо из ничего и… тут вновь барабанная дробь — установка непрерывно вырабатывает электричество за счет фотосинтеза и жизнедеятельности колоний крошечных бактерий, которая позволит пройти путь в сто… вы только подумайте! В сто тысяч километров без подзарядки!

Толпа загудела — она разделилась на два лагеря: ликующие и те, кто, конечно же, не поверил в возможность существования самоходного транспорта, который бы объехал мир дважды и не нуждался при этом в дополнительном топливе, кроме того, что выделяли какие-то там крошечные бактерии. Это было немыслимо!

— За день бактерии, находясь под лучами солнца, выделяют необходимое количество электроэнергии, — самозабвенно вещал редактор, — аккумулятор, который со временем лишь улучшает свои накопительные функции за счет высокой пористости материала, бережно, будто пчела пыльцу, собирает ее. А ночью машина может мчаться столь же быстро, как и днем. Придет время, и люди будут измерять мощность двигателя не в лошадиных силах, а силах бактерий.

Толпа ответила волной гудения, кто-то выкрикивал вопросы, кто-то побуждал доктора, все еще пребывающего внутри своего стального убежища, показаться. Я уже догадался, что окна были из того самого зеркального материала, который позволял изнутри смотреть на мир и оставаться самому незримым. Иноземцев наблюдал за толпой, всех прекрасно видел. Но выходить не собирался.

— Вы скажете, что такое тридцать лошадиных сил. О, это бесконечно много для крошек-бактерий, которые в этом чудо-авто заменили табун иноходцев. Доктор Иноземцеф делает ставки не на скорость, а на крепость, надежность и сопротивляемость дорожным условиям. Об этом говорят его колеса.

Участники заезда дружно похлопали.

— И третья новинка от таинственного доктора. Всем внимание! Вы только вслушайтесь в эти слова: электрические осветители дорог! Да, господа, именно это я хочу сказать: фары, работающие на электричестве. А не на ацетилене. И конечно же, цельный, герметичный кузов, призванный защищать все это электрическое великолепие от непогоды…

Редактор «Таймс» еще несколько долгих минут нахваливал изобретение Иноземцева, казалось, он зачем-то тянул время, быть может, ожидал, что доктор отворит двери своего «Наутилуса». Но тот так и не показался возбужденной толпе, сделал круг и встал четвертым во втором ряду. Казалось, что стальная коробка двигалась без участия сил человека или некто управлял ею на расстоянии. Мистер Окс в двух словах объяснил черный флаг доктора как дань вдовству, ведь еще не прошло и месяца с момента смерти блистательной циркачки Элен Капюрон-Биреевой. Я опять поморщился при упоминании столь странного ряда фамилий Элен. Скольких людей она свела с ума за последние семнадцать лет? Как минимум двоих неизвестных.

Часы показывали четверть двенадцатого, наконец раздался стартовый залп. Механики бросились крутить стартеры. Зои уселась за рулевое колесо, шепнув, что по нью-йоркским дорогам лучше нее никто не гоняет. Я оглядел свое пальто и, внутренне выругавшись, присоединился к числу механиков, пребывавших у радиаторных решеток своих автомобилей.

Лишь «Сильвер Элен» тронулась с места и покатила в своей полновесной, размеренной манере без запуска стартером. Электромобили не нуждались в этом малоудобном устройстве. Нажал рычаг, дающий подачу тока, — машина рванула вперед, вернул его на место — та остановилась.

Вперед вырвался «Томас Флайер» и наш «Форд», который потом порядочно отстал. Зои нависла над рулем всем телом, мастерски объезжая пешеходов и столбы на поворотах, дергала рычаги как ополоумевшая, мне же оставалось только смотреть по сторонами, крепко держась за собственное кресло.

Но едва мы успели выехать с Манхэттена, вывалился из машины один из механиков французского «Мотоблока». Это был несчастный Артур, которого Зои выгнала через два дня знакомства за не слишком бережное отношение к своему «Форду».

Девушка не скрыла радости, бросив короткий взгляд назад.

— Два, — проронила она.

Мое сердце похолодело.

— Что?

— Ничего! — отозвалась она и еще ниже опустила голову к рулю.

Миновали черту города, нас встретили пустошь и бездорожье. Следующая точка — Чикаго, до него триста миль с лишним. Несмотря на холод и влажность — туман вскоре рассеялся, пыль от наших колес поднималась столбом.

Мы шли по-прежнему вторыми, белый «Летун» исчез в облаке пыли и словно растворился в нем, я неосторожно заметил:

— Вот что значит шесть цилиндров.

— Пять, — многозначительно поправила меня она.

Мое сердце опять похолодело. Я терялся в догадках, что же она имела в виду, бросаясь этими странными репликами, под ложечкой поселилось весьма неприятное чувство.

Вскоре мы догнали наших французских друзей на «Сизер-Нодэн» — авто стояло на обочине, механики нависли над дымящимся мотором, я было рванулся остановиться и спросить, нуждаются ли они в помощи, но Зои зашипела на меня.

Поравнявшись с коляской, она нажала на клаксон, отдала французам салют и вновь отвела рычаг акселератора до отказа.

От нечего делать я смотрел в бинокль вперед, надеясь увидеть «Томаса Флайера». Но кроме однообразной степи, кое-где украшенной песчаными насыпями, возвышающимися, будто спины уснувших динозавров, не было ничего. Даже порядочной дороги. Мы ехали по укатанному телегами грунту. За пределами Нью-Йорка цивилизация кончалась.

Через несколько миль я разглядел вдали пятерых человек, удрученно столпившихся и глядевших себе под ноги. Подъехав ближе, я узнал компанию молодых итальянцев. Но почему-то нигде не было видно их автомобиля.

Уставшая от нескольких часов езды за рулем, Зои на этот раз решила остановиться. Уж слишком загадочно итальянцы молчали. Что-то, вероятно, случилось. Неужто «Дзюст» унес кондор в своих когтях?

Именно это предположение сделала Зои, когда мы приблизились и увидели наконец, что стоим на краю огромной пропасти. Овраги — одно из самых частых явлений пейзажа на американском континенте.

— Ого, — выдохнула девушка, глянув вниз. Бедный «Дзюст» лежал на боку, весь скарб из него вывалился: раскрытые ящики с деталями, разбросанные по грунту вещи, инструменты, запчасти, вытекло масло, оставив большую черную лужу.

— Вам повезло, бамбины, — проговорила она, дружески хлопнув стоявшего рядом по плечу. — Могли сами быть внизу. Разбились бы, наверное. Как вам удалось выпрыгнуть? Всем пятерым. А почему было не свернуть, коли увидели препятствие? Наверное, неисправен руль. Ай-яй-яй, какая незадача. Что ж вы на неисправной машине такой вояж затеяли?

Итальянцы продолжали молчать. Я бросил взгляд на Зои — теперь мне все стало ясно. Я вспомнил, что в ту ночь, когда мне пришлось возвращать ее «Форд», рисковать жизнями молодых парней, ввязавшихся в гоночное пари с баламуткой, Зои все же отправилась прежде совершать какие-то нечестные сделки с какими-то не вполне честными букмекерами, которые намеревались заработать на поломке автомобилей участников.

— Что ты так на меня смотришь? — спросила она, ибо я, кажется, даже стиснул кулаки. — Тащи трос, вытянем ребят из ямы. Уж в такой беде неприлично оставлять.

Со словами благодарности те бросились вниз, стали освобождать от лишнего веса автомобиль. Сняли оставшиеся ящики, дополнительный бак для топлива, который вмещал около трехсот литров бензина, облегчив авто до полутора тонны — все машины, за исключением коляски «Сизер-Нодэн» и Зоиного «Форда», который, между прочим, весил всего семь сотен килограммов, а с топливным баком и запасными сосудами с маслом — лишь чуть более тонны, — были очень тяжелыми.

Неясен оставался лишь вес электромобиля Иноземцева. По правде сказать, я потерял его из виду сразу после старта, оставив далеко позади. Но, учитывая, что за первые сутки вышли из строя уже два автомобиля, укрепленный, как средневековая фортификация, «Сильвер Элен» вполне может претендовать на первенство, если, конечно, бактерии выдержат тряску и смогут исправно выделять электричество на протяжении всего пути.

Соединили тросом заднюю раму «Форда» с передней итальянского автомобиля, общими усилиями — Зои за рулем, мы вшестером позади «Дзюста» — вытянули бедного итальянца на дорогу, немного погнув сталь обоих авто. Через несколько минут подъехал «Де Дион Бутон», месье Шаффрэ остановился на минуту, покачал головой, пожелал благополучного ремонта и исчез в облаке пыли. Зои проводила его мрачным взглядом. И, страстно чертыхаясь, поспешила за руль.

Не медля тронулись дальше. Итальянской команде предстоял серьезный ремонт. Они махали нам, крича:

— Грацци, грацци, синьорина.

— Вафанкуло, — пробурчала, отъезжая, Зои, а потом внезапно расхохоталась, щелкнула пальцами, проговорив: «четыре» — и вцепилась в рулевое колесо, будто от него зависело, как быстро ехал автомобиль. Я не выдержал.

— Что это значит? Что это вы все время считаете?

— Число соперников, вышедших из строя.

— Это ваших рук дело? — спросил я напрямик.

— Что именно, Эл? Какой-то ты странный. Где твое восточное умиротворение, китайское спокойствие? Закрой глаза, помычи, как ты обычно делаешь. Тебе всегда помогало.

— Вы вывели из строя четыре машины.

— Вовсе нет, — пожала плечами Зои. Но ее лицо озарилось такой сияющей улыбкой, что я все больше и больше впадал во власть негодования, что даже потерял способность связно говорить.

— Да перестань, Эл. Неужели ты думаешь, я дернула Артура за руку, когда стартовали, я испортила трансмиссию французам и, наконец, я столкнула «Дзюст» в пропасть? Разумеется, нет, хотя очень бы хотелось, чтобы это я была причиной всех этих неудач. Но… Увы, я еще не доросла до таких трюков.

Я промолчал. И до самого вечера мы не сказали друг другу ни единого слова. Стало холодней. Зои подняла воротник пальто, натянула на уши шлем, подбородок прятала под широкий ворот свитера и то и дело потирала руками в митенках. Мы договорились, что будем сменять друг друга два раза в сутки. Она едет до наступления темноты, я еду в темное время.

Дожидаясь своей очереди, я не мог не думать о букмекерах, которые заплатили Зои за порчу автомобилей. И, увы, следующая встреча окончательно уверила меня в том, что моя напарница — редкий пакостник.

Солнце клонилось к закату, окрасив небо в кроваво-алый цвет — предвестник снега, когда мы увидели прекрасный белый «Томас Флайер» покосившимся в канаве.

Зои притормозила рядом.

— Эй, Джордж, — крикнула она. — Что? Думал далеко уедешь на пяти цилиндрах?

— И я рад тебя видеть, Зои, — ответил мистер Шустер улыбкой до ушей. Безграничную злобу девушки механик «Флаера» всерьез не воспринимал.

— Прислать кого-нибудь из Буффало? Мы намереваемся быть там к утру.

— Я лучше обойдусь лошадью. Буду там к полуночи, — съязвил Шустер, не переставая улыбаться.

— Я вижу, вы загремели колесом в канаву. Советую глянуть, не треснул ли картер, а то вон как раму повело.

— Благодарю за беспокойство.

Отдав салют своему лютому недругу, Зои постаралась поднять колесами как можно больше брызг. От ее манеры езды салон из красного превратился в терракотовый, а мы оба были покрыты таким толстым слоем грязи, что вполне могли не беспокоится, что замерзнем.

— Едва прогремел стартовый выстрел и все бросились крутить заводные ручки, я слушала, какие звуки издает каждый из автомобилей, — объяснила девушка, когда мы отъехали. — У меня музыкальный слух, я играю на фортепьяно и скрипке, правда, года два назад я разбила оба инструмента молотком в знак протеста… потом, быть может, узнаешь какого… «Летун» тарахтел так, как ему не положено тарахтеть. Поломка случилась во время зажигания, так что я ни при чем тут. И отдай мне свою балаклаву, у меня щеки от холода скоро потрескаются.

Солнечный диск не успел погрузиться за линию горизонта, как вдруг небо заволокло тучами и повалил снег такими крупными хлопьями, будто небесные ангелы вздумали поиграть с нами в снежки — едва ли не первый снег в Нью-Йорке и в штате Вашингтон этой холодной, но сухой зимой. И суждено ему было выпасть именно сегодня.

— Что? Думаешь, и снег тоже моих рук дело? — мрачно проронила Зои, останавливаясь. — Все, твоя смена. А я спать.

Глава XIX

Чудеса синематографа

Я ехал медленно, к сожалению много теряя в скорости, уж очень свежа была в памяти история с итальянцами, улетевшими в овраг. То случилось днем. Что и говорить о ночном времени. Света газовых фар не хватало, чтобы разглядеть, что находилось в двух метрах от крышки двигательного отсека, они постоянно потухали. Кроме того, и «Форд» часто глох — местность стала холмистой. Мне приходилось заново крутить заводную ручку, толкать машину, догонять ее и запрыгивать в нее на полном ходу.

Зои приходила в ярость наутро, когда не было покрыто и половины задуманного ею расстояния — мы шли вторыми, а оказались предпоследними, если не считать тех двух участников, которых оставили на дороге с серьезными поломками. В конце концов за день до прибытия в Чикаго нас обогнали и немецкий «Протос», и второй француз на «Мотоблоке». Артур помахал нам загипсованной рукой, когда, будучи почти на подъезде к городу, Зои остановилась, чтобы поглядеть исправность работы задней муфты карданного вала. Бормоча ругательства, она заползла под «Форд» и оставалась там до тех пор, пока наконец на горизонте, сверкая в лучах низкого зимнего солнца, не появилась «Элен» Иноземцева. Я поспешил сообщить ей об этом.

— Черт! — вскричала она. — Он не должен нас нагнать. О катастрофа. Заводи мотор, отъедем хотя бы.

Я бросился раскручивать заводную ручку, едва мотор затарахтел, Зои выжала педаль сцепления и щелкнула рычагом акселератора. Машина дернулась, больно задела меня крылом и помчалась вперед, подняв в небо брызги грязи. С криками «Эй!» я бросился вдогонку, казалось, Зои не заметила моего отсутствия или, может, даже собиралась меня бросить посреди дороги — так удирала от своего родителя. Проявив немало проворства, я все же догнал авто, зацепился за спущенный верх и уже через минуту плюхнулся на пассажирское место.

Зои не удостоила меня и взглядом, вцепилась в руль затянутыми в митенки пальцами, глазами впилась в переднее стекло и неслась без разбору. А ведь четверть часа назад собиралась менять муфту!

Прошел час, прошел другой. Она по-прежнему молчала, ни разу не нажав на рычаг тормоза, неслась и неслась вперед без остановки, только сдавала вправо-влево, объезжая кочки и ямки. Один раз чертыхнулась, когда наехала на камень, и тот отскочил прямо в ступицу переднего колеса.

Я достал компас — «Форд» шел аккурат на юго-запад, отклонившись от курса к югу, хотя, чтобы прибыть в Сиэтл, нужно было, напротив, взять северо-западное направление. Кроме того, по условиям гонки требовалось непременно появиться в Чикаго. Зои коротко фыркнула, когда я осторожно заметил ей это.

— Мы поедем через Сент-Луис, — сказала она. — Затем через Талсу.

— А Чикаго?

— К черту Чикаго. Мне плевать на условия.

— Почему же через Сент-Луис? — Я развернул карту, пытаясь понять, что за трюк собирается совершить Зои. Но вместо того чтобы сократить путь и ехать в штат Айову, мы неслись прямо в Оклахому.

«Оклахома», — прочел я на карте. И вдруг вспомнил, что где-то в тех краях случилась история с индейцами кикапу. Я тотчас же поведал Зои о своей догадке.

— Умница, Эл. Все верно, — ответила она с наигранной вкрадчивостью. — Но только дело вовсе не в индейцах, а в больнице, которую мой папа` бросил после пожара. Хочу на нее посмотреть.

— Это обойдется нам в несколько сотен лишних миль. — Увы, я не мог не тревожиться — гонка захватила все мое внимание, и я уже думал только о том, как бы скорее добраться до Чикаго.

— Не будь занудой, догоним.

Мы ехали абсолютным, непроглядным, беспросветным пустырем, минуя красные холмы, покрытые шапками недавнего снега не по дороге даже, а по ее имитации — здесь не могла развернуться и телега. Проезжали места, где, казалось, никогда не ступала нога человека. Потом вдруг вырастал перед нами город или вставала на пути железнодорожная платформа, наш путь пролегал сквозь небольшие городки с одной магистральной улицей, с одной-единственной ратушей и деревянной церквушкой, потом вновь начинались степи, пески с трезубцами кактусов, большие глыбы курганов.

Днем позже мы пересекли мост через Миссури — бесконечно длинный, арочный, из ажурной стали, пронзающий Сент-Луис гигантской стрелой.

— Четыре года назад здесь проходила Всемирная выставка, — проронила Зои. — И отец демонстрировал свой электромобиль впервые, но его тогда освистали и быстро забыли. Отец забросил свое изобретение, а Давид втихаря продолжал дорабатывать.

За Сент-Луисом простиралась степь, порой мы проезжали полями, заботливо убранными на зиму, порой выезжали на вьючную тропу, которая терялась в зарослях прошлогодних кустарников, сухих, ломких и оттого колючих, как иглы дикобраза. За пейзажем под названием «Великий технический прогресс» следовала картина «Унылая пустошь».

К вечеру третьего дня прямо посреди заснеженного пустыря, заросшего прошлогодним кустарником, перед нами выросло двухэтажное здание. На машине к нему было не подобраться. Колеса подминали сухие ветки, те тотчас же наматывались на ось.

Зои чуть поджала тормоз, потом остановилась вовсе. Поднялась над рулем, как суслик в пустыне, перенесла очки на лоб и стала оглядываться.

— Мы можем прямо здесь ее бросить, — вдруг сказала она. — Нарвем кустов, закидаем сухими ветками кожаный верх, никто не заметит нашего присутствия.

Я тоже поднялся, не отрывая глаз, долго смотрел на удлиненное здание, отдаленно напоминавшее виллу Иноземцева на Лонг-Айленде — неоштукатуренный кирпич, чугунные решетки. Вероятно, больницу тоже строили под его чутким бдением и по чертежам Давида.

Здание пустовало. Высокие, в два ряда, закругленные сверху окна заколочены грубо отесанными досками, вместо входных дверей — просторных, как ворота, видно, предназначенных, чтобы можно было вкатывать внутрь нечто большое, — тоже рядок досок, сцепленных меж собой поперечными реями. Может, ранее ворота были из дуба или чугунные, а потом их заменили на дощатые. Но и эти жалкие доски были на замке — на увесистом амбарном замке. Венчал здание большой бельведер с купольной кровлей, кажется, стеклянной.

Очнувшись от раздумий, Зои соскочила вниз, достала наваху и, жестом приглашая присоединиться, принялась срезать пучки сухих ветвей. Верх «Форда» выглядывал на пару футов из кустов. Мы накрыли его холстиной, а на холстину набросали импровизированной соломы.

Я не вполне понимал, для чего нужна столь странная конспирация, но уже привык не задавать вопросов. Ответы на них приводили к тому, что вопросов становилось еще больше.

Пробираясь сквозь кусты, мы очутились на пандусе. И я окончательно утвердился во мнении, что в ворота вносили некое таинственное оборудование, возможно большой генератор тока.

— Здесь кто-то был до нас… Или все же… я не могу поверить… — затаив дыхание зашептала Зои, выражение на перепачканном сажей лице ее было очень напряженным, сосредоточенным, точно у зверька, почуявшего опасность. Она сняла с головы шлем, обнажив взлохмаченные черные иглы волос. И если бы у Зои, как у ирбиса, были острые ушки, то она непременно бы прижала их к затылку. Невольно я залюбовался ее кошачьей грацией.

Она остановилась у досок и указала на амбарный замок, зацепленный лишь за одно, как оказалось, из двух ушек — блестящий оттого, что его ежедневно держали в ладонях, крепко сжимали и потирали пальцами. Вокруг замочной скважины имелись свежие царапины. Зои тронула его, он тотчас распался на части и с грохотом брякнулся на мраморный пандус.

Она резко дернула доски на себя. И я опомниться не успел, как сиганула внутрь.

— Папа, папенька! — закричала она жалобно.

Я пустился бегом вслед за ней, в темноте не разбирая предметов. Внутри нас встретила большая круглая зала, похожая на дебаркадер с высокими, наполовину застекленными стенами, уходившими к стеклянному куполу, запыленному и увешанному сеткой паутин. Разветвляющаяся направо и налево большая мраморная лестница вздымалась через межэтажное перекрытие к купольной крыше и соединялась со вторым этажом. Темная фигурка Зои уже мелькала за фигурными балясинами. Мрамор пола и ступеней был покрыт опилками и песком.

Природа песка ясна — частые ураганы, убийственные смерчи в этих краях были столь же привычны, как дождь в Лондоне или засуха в пустыне Атакама. Песок свободно проникал сквозь щели в окнах. А вот опилки меня насторожили.

Но и им я нашел объяснение.

На втором этаже высокие, заколоченные досками окна, сквозь которые пробирался мягкий розовый свет заката, перемежались с деревянными полками, столами и каменными тумбами, на каждой из которой красовался рожок граммофона. Полки были предназначены для книг, но не все они были заполнены, да и не все целы. Часть полок постепенно шла на дрова. О постепенном, длительном использовании сего топлива говорил переполненный золой камин и неровный рисунок пыли на стенах, с которых эти самые полки были безжалостно сдернуты.

Таинственный квартирант бережно складывал книги в углу — там их собралось большое множество: десятки пирамид, напоминающих нью-йоркские небоскребы в миниатюре. Пирамиды закрывали большое темное устройство, похожее на шкаф. Он был окутан сетями проводов, утыкан какими-то рычажками, выкрашенными в желтый, зеленый, синий, имелись разнообразные циферблаты с делениями, со стрелками и указанием единиц измерения.

И металлический росчерк — «Дженерал Электрик».

Провода тянулись за книгами, полом уходили к окнам и столам.

Следуя за проводами, я подошел к одному из столов, возле коего, как ни странно, не оказалось ни единого стула. Зато он имел две ножки из плотной пружины. И не только это придавало столу вид весьма необычной конструкции. Частями состоящий из дерева, частями из металла, он имел затейливый рисунок швов. Я положил ладонь на угол, и стол принялся складываться, будто кораблик-оригами. Я отдернул руку, столешница выпрямилась. Я нажал ладонью на середину, она снова согнулась, будто бутон тюльпана.

Недоумевая, что за неведомое пружинно-деревянное устройство, я отошел на шаг в надежде разглядеть его тайну издалека. Но и со стороны ничего не увидел, лишь больше увяз в догадках.

Тем временем Зои оббегала помещения, расположенные в крыльях больницы. То справа, то слева доносилось ее зов:

— Папа, папенька, отзовитесь, я знаю, что вы здесь.

Вскоре ее крики смешались с всхлипыванием и закончились рыданием.

Она выбежала из двери, располагавшейся за темной глыбой генератора, — вероятно, то был тот самый ЧГТ, — и со слезами бросилась мне на шею.

— Эл, ну что ты стоишь как истукан, найди его, — прогундосила она в мой воротник.

— Если бы я знал, кого вы ищете, Зои, я бы помог. Нельзя помочь, не зная чему.

Она оставила меня, прошлась вдоль конструкций столов и вдруг, лихо запрыгнув на один из них, улеглась так, словно то был гамак, а не стол. Скроенные особым образом доски сложились под ней, почти полностью приняв форму ее тела. Казалось, она прилегла на облако.

— Вам не понять, — глухо проронила она. — Это самое отвратительное чувство на свете, когда не знаешь, мертв ли единственно родной человек или нет. Постоянно воскрешаемая надежда в конце концов может свести с ума.

— Мой отец застрелился, когда разорилась Панамская компания, — сказал я после минуты молчания в надежде хоть как-то утешить девушку.

— И потом восстал из мертвых? — спросила она, приподняв голову.

— Нет… Надеюсь, что нет. Надеюсь, его прах покоится на Пер-Лашез и по сей день. А душа обрела новое рождение.

— Чушь, нового рождения не существует. — Она уронила затылок на подголовник.

— Почему вы так уверены?

— Получается, что людей — живых и мертвых — миллиарды, а душ — сколько по-вашему? — коли они вынуждены бесконечное количество раз возвращаться на землю. Нет, чушь. Отец не верил в реинкарнацию, он верил в закон сохранения энергии.

— Это одно и то же.

— Нет, не одно. — Она поднялась, облокотившись о ту часть странной кушетки, которая превратилась в подлокотник. — Энергия меняется, а душа, по учению теософов, остается неизменной. Вон даже мистеру Тесле не удалось ничего вспомнить. А все потому, что энергия его памяти успела после смерти слепиться с энергией вселенной, а потом отлепилась уже совсем иной по форме и составу. Если душа отделилась от тела и не обрела единения со всем сущим, значит, она не отделялась. Вот так получаются ходячие мертвяки. Смерть — не конец.

Я опустил голову, решив не вступать в дискуссию, — Зои вновь принялась изъясняться особыми, понятными только ей метафорами, которыми она обычно выказывала степень своей обиды и негодования на родителей.

Спустя некоторое время девушке наскучило дуться, она соскочила с чудо-кушетки, мгновенно обернувшейся гладким столом, и направилась к генератору.

— Рада представить вашему вниманию, господа, — воскликнула она, подражая манере главного редактора газеты «Таймс», — ЧГТ‐1985.

И стала без разбору дергать рычажки, заставив большой черный шкаф издать несколько тарахтящих звуков. Он загудел и затрясся.

— Да он исправен! — внезапно посерьезнев, проронила она.

И вернула все рычажки на место, отскочила на шаг, будто в страхе, что аппарат дернет ее разрядом тока.

Потом развернулась и бросилась к противоположной стене, которая была укрыта темными шторами. Она раздвинула их в стороны, обнажив белый квадрат синематографического экрана.

— Мы можем устроить просмотр синема! — радостно прокричала она. — Представляешь? Прямо здесь. Вот на этом самом месте.

Потом вернулась за темный шкаф и выкатила оттуда еще одну удивительную конструкцию, похожую на деревянную стремянку на колесиках высотой, доходящей Зои до плеча, на самом верху коей была привинчена прямоугольная коробка с дверцей и глазком посредине, на коробке еще одна — глухая и значительно меньше первой.

Это было первое мое знакомство с синематографом. Я много раз слышал это странное слово — синематограф. Но не представлял, что же оно могло значить. Я видел, как работает кинетоскоп Эдисона — точно такая же коробка с окуляром, при взгляде в который можно увидеть целую историю, выраженную в движущихся картинках. Но чтобы наблюдать, как люди скачут прямо на стене, — это, право, меня несколько озадачило. Как же они туда попадают?

Зои, сбивчиво объясняя, как работает аппарат синематографа, изобретенный братьями Люмьер десяток лет назад, открыла дверцу коробки и стала старательно вкладывать между причудливыми деталями длинную ленту, смотанную в объемный моток. Я следил за ее руками, мимо ушей проносился поток невообразимых слов, мол, некие кривошипы и пластины, закрепленные на оси, при вращении прогоняют пленку меж отверстиями и пазами, а когда окошку спереди соответствует фотографический снимок, оно открывается и на экране возникает изображение.

Наконец, она закрыла дверцу, подсоединила провода к генератору, сказав, что они заменяют ручной привод, и белый экран вспыхнул светом, идущим от проекционного фонаря. Я невольно отшагнул.

На экране появилась картинка зала, в котором мы с Зои и находились, несмотря на серо-белые тона, я узнал его по полкам и двум рядам причудливых кушеток-оригами. Окна были занавешены жалюзи, с потолков свисали люстры, расположенные в ряд по центру, на полках — целых и невредимых — книги, на кушетках копошились люди в белых бумажных сорочках и в облаке проводов. Все их тела были обсыпаны мелкими пластинами, от которых шли многочисленные нити проволоки.

Во власти неведомых сил я двинулся вперед, дошел до экрана и протянул к нему руку — на рукав мой тотчас же легли черно-белые тени. Я сначала отдернул руку, потом вновь ее поднял.

— Как это возможно? — проронил я.

Зои рассмеялась.

Изображение зала на стене стало перемещаться влево, скользнуло по боковой стене, по перилам убегающей вниз лестницы, и я почувствовал, что моя голова кружится, все вокруг кружится. Я не заметил, как оказался на полу: присел и стал крепко прижимать ладони к паркету в страхе, что он от меня ускользнет, а глаз не отрывал от движущихся теней. Передо мной продолжали мельтешить люди — беззвучные фигуры, — то, как оказалось, появились облаченные в белые халаты медицинские работники, они вились вокруг больных, двигаясь неестественно быстро, снимали показания, что-то записывали. В одном из них я узнал месье Иноземцева — с седыми взъерошенными волосами, с бородой и в привычных очках, он что-то торопливо отстраивал на своем аппарате. Рядом стоял Давид, держа тетрадь в руках, затянутых в перчатки, заносил показания — карандаш носился по строчкам, точно бешеный танец вытанцовывал. Вдруг доктор обернулся прямо к нам, протянул руку, будто заслоняясь от яркого света, лицо его исказилось негодованием, он собирался что-то сказать, открыл было рот, но картинка резко исчезла, экран опять стал белым.

— «Зои, кто позволил? Убери камеру», — нарочито пробасила Зои, подражая месье Иноземцеву, а потом со вздохом добавила: — Три минуты, длиннее синема не бывает.

Некоторое время я пребывал в состоянии прострации. Я понимал, что глазам верить нельзя, что изображение на стене — всего лишь иллюзия, такая же иллюзия, какую я наблюдал на первом виденном представлении Зои: цветение деревьев, фонтан.

Меня тянуло к экрану, мне казалось, за белой простыней спрятано окно, в котором сейчас и происходило все это действие, столь ярко напоминавшее мои представления о перекрестиях миров.

Какое-то время спустя я все же совладал с чувствами, разобрался в том, что видел, и поднялся с пола, на котором сидел, будто оглушенный.

— Что же теперь со всеми ними стало? — спросил я.

— С кем?

— Со всеми этими людьми, которые лежали на кушетках.

Зои улыбнулась.

— Да живы почти все и здоровы. Они сейчас на Лонг-Айленде. Одни занимаются оранжереей, другие подземной плантацией, третьи… О, да там есть чем заняться.

— И что же? Они все гении?

Зои опустила голову.

— Не скажу. Дала слово не говорить.

— Ведь эта зала специально оборудована, чтобы пациенты, находясь под воздействием тока, при этом читали книги, смотрели движущиеся картинки и прослушивали звуковые дорожки из эбонитовых пластин граммофонов? А потом, как Давид, стали гигантами мысли. Месье Иноземцев простых работников себе на плантацию не хотел брать? Ему были нужны непременно гении?

— На то ты и тибетский оракул, чтобы все знать, — отозвалась Зои, вставая. Она ушла куда-то, потом вернулась с охапкой пленок.

— Давай лучше посмотрим что-нибудь из самого модного, — предложила она, роняя шуршащую охапку под ножки аппарата синематографа. — Вот, к примеру, «Ужасная ночь» Жоржа Мельеса. Любите Жоржа Мельеса? Или, нет, «Путешествие на Луну». О, нет, я совсем забыла про «Замок Дьявола». Это самая эффектная пленка. Ты должен ее увидеть!

Она выбрала одну из змеек синематографических лент и стала заправлять ее во чрево деревянной коробки. Экран засветился ярче прежнего, появилась каменная стена не то подвала, не то тоннеля. Я решил поначалу, что это лонг-айлендская оранжерея, но нет, то была совершенно другая стена, с уходящей вдаль арочной анфиладой — широкой, просторной, рисунок которой повторялся бесконечное количество раз, будто мы глядели внутрь одного из поставленных друг против друга зеркал. Вдруг из недр этого тоннеля в дыму и огне появилась огромная птица и бросилась прямо на меня.

К стыду своему, я впал в очарование увиденным. И когда эта чертова птица бросилась, я отшатнулся от экрана, едва не сбив со стремянки синематограф. Картинка на стене закачалась, птица исчезла в облаке взрыва, а на ее месте появился человек в плаще, он его распахнул, но лица незнакомца я уже не увидел, экран потух, потому что я, продолжая пятиться назад, задел провода.

Зои хохотала как ребенок, повалившись на пол и обхватив руками живот.

— Ну ты чудак, ха-ха-ха, насмешил, ха-ха-ха, ой, не могу…

Вдруг ее смех прервался. Она замолчала, уставившись на экран, который не был обозначен световым прямоугольником, но тем не менее его можно было разглядеть в темноте, как и человеческую фигуру в плаще, слишком отчетливо выделяющуюся впереди. Картинки синематографа были плоскими, но вдруг они стали выползать из стены, причем без помощи проекционного фонаря и при потушенном электричестве.

Зои отползла назад и спряталась за стремянку с аппаратом. Некоторое время она глядела на неподвижную фигуру, потом стала судорожно соединять разорванные провода.

Экран вновь засветился, появилось прерванное изображение каменного тоннеля, мешающее разглядеть препятствие, возникшее меж аппаратом и экраном. Зои выдернула пленку из проекторного окошка. Теперь синематографический аппарат был просто лампой, и мы совершенно отчетливо увидели живого доктора, прежним манером обмотанного бинтами, с респиратором и огромными круглыми очками на лице, пучеглазо выдававшимися вперед, одет он был в куртку с высоким воротом, просторные брезентовые штаны, заправленные в высокие ботинки, — экипировка гонщика. Как он здесь возник — ума не приложу. Признаться, некоторое время я думал, что это иллюзионный эффект, и даже, подойдя близко, тронул его за рукав. Рукав оказался настоящим.

— Герши, вы, верно, не в своем уме, — проскрипел доктор, заставив меня шарахнуться в сторону. Невероятным усилием воли я не сел на пол вновь — от неожиданности подогнулись колени.

— Ну что тебе надо? — бросила Зои из своего убежища, однако сама не вышла, а напротив, еще больше забилась в угол к генератору. — Зачем ты преследуешь меня? Ехал бы себе в Сиэтл.

— Мне не нужно в Сиэтл. Я не участвую в этих глупых гонках. Я явился сюда, чтобы вразумить непослушное дитя и вернуть его домой.

— Не выйдет, — огрызнулась Зои и выдернула провода из генератора, погрузив все вокруг во тьму. Воспользовавшись тем, что уже зашло солнце и в щель меж досками не били лучи солнца, она сиганула к лестнице — до нас доносились ее глухие торопливые шаги, убегающие вниз и постепенно затихающие. Иноземцев стоял ослепленный. Я видел, как он, до того находясь под светом проекционного фонаря, вскрикнул, едва Зои его потушила, и прижал руки к лицу.

Не дожидаясь, когда доктор придет в себя, я бросился за Зои.

Мы сбежали вниз, стеклянный холл сиял огнями — сквозь щели импровизированных ворот врывался свет, стоял какой-то низкий гул, будто совсем близко работал генератор тока. Я распахнул одну створку. Электромобиль Иноземцева двигался прямо к пандусу. Пустырь вокруг был залит золотым светом электрических фар. Зои отворила вторую створку и смотрела вперед, в глазах застыл неподдельный ужас. Она качала головой вправо-влево, словно отрицая что-то, при этом и не думая посторониться, хотя авто двигалось неминуемо на нас.

— Кто за рулевым колесом? — спросил я.

Зои молчала, не отрывая взгляда. Свет отражался в остекленевших зрачках девушки, делал ее похожей на одну из тех кукол с черными склерами, которые хранились в камере для неудачных моделей.

— Это Давид? Это ваш брат за рулевым колесом? — не унимался я. Казалось странным, что доктор, оставшийся наверху, не сидит внутри своей прекрасной «Сильвер Элен». Но кто еще мог управлять автомобилем? Ведь тогда экипаж его так и не показался гостям Таймс-сквер.

Я успел дернуть девушку за руку, ибо невидимый пилот, похоже, и не думал сбрасывать скорость, он въехал на пандус, сунул нос и два круглых глаза фар внутрь и остановился. Электрический двигатель гудел некоторое время, потом отключился.

Зои бросилась обратно к лестнице, не стала дожидаться, когда из авто выйдет брат — а это был именно он, больше некому. Не двигалась же «Элен» без пилота!

Отец с сыном подали заявку на участие только для того, чтобы не иметь трудностей на дорогах — участников везде и всюду пропускали, не терзали на таможенных заставах и не задерживали досмотрами. Конечно, такое чудо, как «Сильвер Элен», останавливали бы на каждом посту, и каждый шериф каждого городишка, которые мы миновали, почел бы за удачу выпотрошить его, вывернуть наизнанку и не отпустил бы, пока тот не выполнил все его просьбы. То ли дело — участники гонки. Их задерживать было нельзя. Иноземцев нипочем бы не догнал дочь, если бы не обзавелся паспортом участника.

Я как привязанный поспешил за девушкой по лестнице наверх. Я едва нагнал ее, и на последних ступенях мы вдруг сошлись с доктором лоб в лоб. В безумном страхе тот оттолкнул меня с дороги и понесся вниз — напрочь исчезли и хромота его, и старческая немощь. Он был напуган, весь трясся в исступлении. Нам оставалось несколько ступенек, и что же я увидел в зале с кушетками-оригами наверху!

Проекционный фонарь, казалось, сошел с ума, или замкнули провода, соединяющие его с генератором, он то загорался, освещая кушетки, на которых были распростерты люди в больничных бумажных сорочках, то гас, то вновь зажигался, и нашим взорам представала пустая зала — на кушетках никого не было, зато меж ними возвышалась фигура доктора Иноземцева — точно такая же, какую я видел в подвале на Лонг-Айленде. Передо мной являлись то одна, то другая картины. Исчезали больные, появлялся доктор. Из-за постоянных вспышек, мне казалось, он не стоял на месте, двигался, ходил, менял позы, то показываясь лицом, то поворачивался спиной. Я не сразу понял, как такое возможно, и отнес сию новую иллюзию на счет синематографического чуда. Но могли ли технически сотворенные чудеса так напугать доктора? Или же он был ошарашен встречей со своим двойником?

Я запутался. Я запутался и не мог понять, кто есть живой доктор, кто — кукла, что есть реальность, что — духи проектора. И пока я пребывал в недоуменном оцепенении, вглядываясь в наполненное колдовскими фимиамами пространство залы, больница вновь сотряслась от звуков заведенного мотора. Только тогда я заметил, что Зои рядом нет, бросился вниз. Свет фар, который все еще озарял лестницу, стал рассеиваться, угасать, неприятное низкое гудение вовсю работающего электрического двигателя, отчетливо слышимого в ночной тишине, удалялось, исчез нос электромобиля, любопытствующе заглянувший в ворота, — Иноземцев уехал. И, вероятно, Зои была с ним. Одновременно перестал моргать неисправный аппарат синематографа.

Больница потонула в кромешной тьме.

Я остался в ней один.

Внизу удалялся электромобиль Иноземцева, увозя Зои, наверху витали картины прошлого, возрожденные с помощью пленки.

Долго я не мог и пошевелиться, замер на ступенях, судорожно вцепившись пальцами в перила. Наконец совсем перестал доноситься, замер вдалеке звук мотора — электромобиль, верно, успел удалиться на приличное расстояние, сверху тоже воцарилась тишина. Я словно застыл меж двумя мирами, совершенно не зная, как поступить: спуститься ли и отправиться вдогонку за электромобилем, или подняться поглядеть, что за чертовщина погнала доктора вон.

Вдруг кто-то коснулся моего плеча.

— Вы должны уйти отсюда, — прошептал невидимка, по мягкому голосу которого я узнал Давида. — Немедленно. Возьмите «Модал Кей». Поезжайте в Лонг-Айленд. Дожидайтесь меня там. Гарантирую, что больше вы не будете нашим пленником.

— Но а как же Зои?

— Не тревожьтесь за нее.

— Она с доктором?

— Да. — И тут же повалился к моим ногам, будто его кто толкнул. Я едва успел отскочить на ступеньку назад. Нечто темное повисло на шее Давида, ноги его подогнулись.

— Ты заплатишь мне за все, — прорезало тишину ночи злобное шипение Зои. — Гадкий мальчишка!

Оба сцепились в безумной хватке, покатились по лестнице вниз. Одна тень набросилась на другую. Глухие удары и тяжкие стоны, принадлежащие юноше, воинственные вскрики Зои потрясали заброшенное, пустое здание, казалось, до основания, с потолка сыпалась штукатурка. Девушка была разозлена не на шутку и колотила брата со всей мочи, тот только успевал укрываться. Мне вдруг стало жаль юношу, ведь он был в этой схватке более слабым противником, скорее всего, его левая рука не имела должной силы, чтобы участвовать в драке. Кроме того, девушку обучала искусству боя мисс Ли. По звуку ударов было ясно, что те находят цель. Зои вполне могла неосторожным движением покалечить несчастного. Лучше бы их разнять…

— Зои, стойте, — прокричал я, бросившись на помощь бедному Давиду.

Но не успел.

Когда я слетел вниз, она стояла, опустив голову, свесив руки, и прерывисто дышала. Юноша распростерся на последних ступеньках, голова его беспомощно свисала вниз, лица было не видать. Мне показалось, что сильно вдруг запахло кровью, как на бойне. Тотчас же раздался металлический звон — это упал нож на мраморную ступеньку, Зои выронила его. Резко присела, принялась что-то искать в карманах. И меня ослепил свет фонаря.

— Черт… черт… боже… — проронила она. — Я не хотела… я не била в него, он сам наскочил… он сам выдернул нож из моего кармана…

В одной руке она держала фонарик, другой дергала юношу за плечо. Я жмурился, не мог различить ничего, кроме силуэтов, не сразу увидел вдруг образовавшуюся под Давидом огромную лужу крови, темным пятном кровь разливалась по белому, усыпанному опилками, пылью и истоптанному мрамору. Куртка юноши тоже была залита кровью, раны на груди разглядеть не смог — он прижимал к ней руку, рядом лежал оброненная наваха Зои, рукоять и лезвие которой было испещрено рисунком алых отпечатков пальцев.

Совсем недавно девушка срезала им ветви кустарника, дабы обсыпать холстину, за которой спрятала свой «Форд», а теперь миниатюрный нож стал орудием убийства.

Едва я опустился к Давиду, тот обернул ко мне бледное, перепуганное лицо, захрипел, стал вдруг извиваться, пытаясь отползти и удержать руку на груди, меж пальцами пульсировали фонтанчики крови. Быть может, он подумал, что я решил его прикончить. Он скатился со ступени, дернулся, будто сквозь его тело пропустили ток, и замер.

Отбросив фонарь, Зои перевернула брата с бока на спину, оторвала руку от рядка пуговиц, в которые он судорожно вцепился, стала трясти его за плечи, потом схватилась за ворот его куртки, чтобы разорвать…

Схватилась и вдруг замерла, отдернула руки, с удивлением разглядывая их.

Я подобрал фонарь и тоже присел к Давиду, чтобы проверить, как глубока его рана, надеясь, что он еще не умер, а лишь впал в беспамятство. Но Зои вдруг оттолкнула меня.

— Иди вон! — исступленно прокричала она.

И замерла, глядя на брата. Глаза ее сделались черными и непроницаемыми, черты еще ожесточеннее, губы искривились презрительной усмешкой. Окровавленными пальцами она провела по его щекам три неровные линии, будто какие ритуальные знаки ставила. В глазах застыло нечеловеческое выражение. Она походила на монстра, у которого вот-вот лопнет кожа, сквозь которую пробьется черная шерсть вурдалака, зубы блеснули в страшном оскале.

Именно такой она обернулась ко мне. Именно такой я видел Кали в своих безумных снах. Такой являлась Шридеви.

— Иди к машине, заведи двигатель и жди меня, — выдавила она.

— Что вы с-собираетесь сделать?

— Иди к чертовой машине!

Она запрокинула голову. Свод потолка наполнился ее неудержимым хохотом. Сжала виски, смех сменился ревом. Будто фурия она вдруг метнулась на меня.

И черная пелена застила мне взор.

Ее локоть пришелся в мой подбородок — голова дернулась вверх, будто тряпичная, я услышал, как хрустнули зубы и шейные позвонки, ребро ладони — в ухо, и на черном полотне окоема взорвался фонтан искр. От удара в живот я потерял способность дышать. Последнее, что помню, ощущение чьей-то прижатой ступни к грудине, я открывал и закрывал рот будто рыба, летел назад, будто падал в бесконечную пропасть.

Очнулся от легкого похлопывания по спине, в нос ударил запах гари. В легкие наконец поступил воздух, я шумно вдохнул, выпрямил спину и вскинул голову, словно заведенная марионетка, не без удивления обнаружив себя на пассажирском кресле по правую руку от Зои. Пляшущие огни озарили мое лицо.

Я думал, то пришел рассвет. Нет — пылала больница.

Несколько долгих минут я не мог отдышаться, не мог произнести ни единого звука от завладевшего мною отчаяния. Огонь охватил здание полностью, трещало стекло купола, обваливались деревянные балки.

— Я не виновата, он сам на меня напрыгнул, — услышал я слева сквозь оглушающий треск. — Как безумный.

Зои сидела за рулем, мотор молчал. Она уже успокоилась, но уезжать не спешила. Огонь перекинулся на сухой кустарник. И несмотря на то что царило зимнее время года, а тот был немного сыроват, огонь все же с неохотой, но поглощал его, приближаясь к нам все ближе и ближе.

— Я довезу вас до ближайшего города. Дальше гонки продолжу одна. Вы, верно, не захотите находиться рядом с убийцей.

Я молча глядел на нее, слова проникали в мозг с неохотой.

Глава XX

Безумный Кукольник

Конечно же, я ее не оставил. То, что произошло на пустыре в штате Оклахома, вероятно, было предопределено — нрав девушки, ее поступки создавали неистовые завихрения энергий, с которыми ни окружающие ее люди, ни она сама справиться были не в силах. И я жалел Зои, но не мог придумать ни единого способа укротить ее безумный характер. Самая настоящая богиня Шридеви — богиня гнева, разрушения, ненависти и отчаяния. Я искал именно ее, прилепился к ней как репей, завороженно следовал за нею. Удивительны пути господни!

Пока я размышлял, гонка продолжалась.

Мы добрались до Уичито, вновь повалил снег. В баке не было ни капли топлива — весь бензин Зои использовала, чтобы облить больницу изнутри и снаружи. На это ушло несколько десятков литров — тех, что мы с большой трудностью достали в Сент-Луисе. Пришлось ждать, когда придут телеги с товаром из Оклахома-сити — города, основанного лишь год назад на тех самых земельных участках, которые ранее принадлежали кикапу. Ни железной дороги, ни грунтовой — только вьючные тропы.

Нас спасло знакомство с авиаторами, обосновавшимися тут из-за просторов удобства для летательных аппаратов — было где самолету набрать скорость и высоту. Узнав, что мы участники межконтинентального автопробега, тотчас помогли заполнить оба наших бака топливом из собственных запасов.

Кончился февраль, а мы все еще ползли в сторону Солт-Лейк-Сити, чтобы вернуться на покинутую траекторию заезда. Дорога была горной, постоянно шел то снег, то дождь, то свистал ветер. Зои, облаченная в объемную овечью шубу, со спущенным чуть не на глаза шлемом мужественно сражалась с мартовским холодом — приход весны не принес тепла. Она не желала задерживаться ни на минуту. Достаточно, говорила она, мы теряли времени на многочисленных поломках и поисках топлива.

Зои вообще была очень немногословна, всем существом своим устремлена к финишу, а в мыслях занята погоней за топливом, запчастями и экономией времени. Она неустанно что-то рассчитывала на карте. Редкие минуты, отведенные на прием пищи, она тратила на то, чтобы осведомиться у жителей о короткой дороге. Забавное зрелище: в одной руке бутерброд, в другой — карта, за ухом карандаш, и с набитым ртом она пыталась вести беседу с теми, кто, быть может, самодвижущийся-то экипаж видел впервые. Зачастую в небольших городках нас провожали целой толпой.

Об убитом брате не говорила ничего. Будто муху прихлопнула. И я не напоминал, боялся нарушить ее безумное стремление вперед и вперед, боялся, что безрассудное сердце ее снова взыграет, и снова кто-нибудь пострадает. Вот уж нелегкая миссия мне выпала — сопровождать богиню Разрушения в ее триумфальном шествии по американскому континенту. С чем явился, того и добился. Сколь ни смешно это звучало и сколь ни было это болезненно-комичной аллегорией.

Когда спускались с гор к долгожданному Сиэтлу, «Модал Кей» полностью сменил свой облик. Все четыре колеса и множество других деталей он позаимствовал у своего собрата «Модал Эс», купленного — дешевле только даром — нами у одной сердобольной дамы из Хэмптона, мечтающей избавиться от авто покойного мужа. Ее прекрасно сохранившийся «Форд» подарил нашей машине вторую жизнь. И только благодаря этой счастливой покупке с наступлением апреля мы покинули Хэмптон, в котором провели целую неделю, и смогли вернуться на путь заезда. Но сделали это в день, когда было назначено — вот новость! — отплытие в Японию.

Оказалось, что Берингов пролив, по которому участники надеялись переправиться на европейский континент, не замерз. К тому же близился май — а прибытие участников планировалось к концу марта. Организаторы, видя, как медленно все добираются, не поспевают в срок, приняли решение изменить план заезда. Теперь не нужно было перебираться через Аляску, которая, признаться, пугала меня больше всего. Теперь через Берингов пролив мы должны были попасть в Йокогаму прямо из Сиэтла на пароходе. Автомобили участников погрузили на судно, дабы перевезти их через океан.

Судно уже убрало трапы и поднимало якоря, когда Зои, едва не растерзав клаксон, которым возвещала о своем прибытии в порт, подкатила на пирс.

Нам предстоял непростой разговор с организаторами и командой корабля. Долго мы объясняли, что якобы сбились с пути, поэтому не смогли отметить свое прибытие в тех городах, которые приняли на себя обязанность фиксировать время появления участников. Больше всего меня тревожило, что вести о пожаре в Оклахоме достигнут их ушей, начнется расследование и гибель Давида обернется нашей гибелью.

— Главное, — самозабвенно шептала Зои, — попасть на пароход. А там уж — хоть трава не расти.

Нам повезло, мы оказались не единственными нарушителями условий гонки. Первыми в порт Сиэтла прибыло немецкое авто, которое оказалось столь хрупко, что часть пути по американскому континенту было вынуждено пройти железной дорогой. Ганс фон Кеппен — пилот «Протоса» — и его механики Кнаппе и Маас погрузили авто в товарный вагон, сами сели в купейный и добрались до порта, попивая дорогие вина в вагоне-ресторане. Об этом говорил их цветущий и отдохнувший вид.

В конце концов всех нас допустили на пароход, оштрафовав герра Кеппера на тридцать суток, а нас — на десять.

Но какое же было мое удивление, когда я увидел среди автомобилей, вид имеющих еще более печальный, чем наш гибрид «Модал Кей» и «Модал Эс», начищенный как серебряная церковная чаша удивительный «Сильвер Элен». Значит, доктор был на борту. Его электромобиль творил настоящие чудеса — он пришел позже «Томаса Флайера» всего на четыре дня. Но какой результат он мог показать, если бы не пришлось делать крюк в семь или восемь сотен миль до оклахомской больницы. Не по воздуху ли он перемещался?

Бедный доктор! Сколь велико будет его горе, когда он узнает об участи воспитанника!

Его же дочери было все нипочем! Уже даже оказавшись на борту, она продолжала браниться с организаторами, оспаривая свой штраф. Безумная! Она впала во власть азарта и была готова сознаться, что остановилась неподалеку от Талсы, сожгла заброшенное здание, прежде зарезав собственного брата, обвиняла его в жажде помешать, лишь бы те извинили ее долгое отсутствие и сократили наказание до пяти суток. Начала торговаться! Начала с суток, увеличила до трех, перешла к пяти… Я не в силах был взирать на этот торг. И пока с языка ее не сорвалось убийственное признание, пока Зои не увидел ее отец, между прочим находящийся где-то в каютах, чуть ли не насилу увел вниз.

Сказать по чести, увидев среди участниц авто Иноземцева, я страшно обрадовался, на мгновение допустив утешительную мысль, что, быть может, я решусь передать попечительство над Зои в руки ее законного родителя.

В каюте девушку продолжало трясти от негодования.

— Он здесь, он здесь, — все повторяла она, шагая из угла в угол и комкая в руках свой шлем. Очки она подняла на макушку, чуть отросшие пряди волос свисали на ее лоб и глаза. Она то и дело их отбрасывала назад или закладывала за ухо и вновь принималась взбивать в руках несчастный головной убор.

— Эл, как это возможно? На четыре дня позже «Летуана». Это просто немыслимо. Неужели он собирается прийти первым?

— Одно из удовольствий гонки — прийти первым, — попробовал возразить я.

— Этого не случится. Я подсыплю ему опилок в бензобак.

— У «Сильвер Элен» нет бензобака. Ведь это электромобиль.

— Ох, дьявол, Эл, я совсем потеряла голову. Конечно же, у его чертового электробата нет бензобака. Тогда надо уничтожить батареи. Я убью бактерии, и все дела! — она просияла. — Что скажешь, Эл?

— Это недостойно, — предпринял я очередную попытку возразить.

— Тьфу на тебя, Эл. — Она открыла дверь и, выглянув наружу, выкрикнула: — Эй, кто-нибудь, я же просила ножницы. Нежели на всем этом чертовом корыте нет ножниц?

Я вознес очи горе — и зачем ей понадобились ножницы?

С грохотом хлопнув дверью, Зои вновь принялась ходить из угла в угол, подобно Юлбарсу в его стеклянном вольере. Лицо девушки было перекошено от напряженных раздумий. Потом вдруг, отодвинув стул от стола, уселась, вынула свой складной нож. Я даже рта не успел раскрыть, как она отсекла несколько мешающих глазам прядей. Ее волосы и без того были пострижены совершенно беспорядочно, но сейчас она стала выглядеть еще безумнее.

— Я придумала, как уничтожить батареи. — Ручка навахи и ее лезвие щелкнуло, сложилось пополам. — Бактерии не любят соли. Я сейчас спущусь в камбуз и стащу у кока пару фунтов.

Встала и, пряча нож в карман пальто, тут же направилась к выходу.

— Но, мадемуазель Зои… — дверь хлопнула прямо у моего носа, — на судне ведь ваш отец.

Последняя моя фраза была произнесена закрытой двери. Я разозлился, пнул стул, походил вокруг стола и решил улечься спать. Пусть теперь месье Иноземцев разбирается со своими детьми, бактериями и электромобилем. А я валился с ног от усталости.

Зои не явилась ни через час, ни через два.

Чертова девчонка!

А я так и не смог уснуть, зная, что, быть может, в эту минуту она собирается совершить очередное преступление или уже совершила. Какая-то подозрительная тишина на судне. Не перебила ли она всю команду своей навахой, не завладела ли капитанским мостиком? Я нервно рассмеялся, представив ее с треуголкой на макушке и с черной повязкой через лицо. Реквизировала пароход и отправилась в Париж на нем.

Надо найти ее. И со вздохом, которому посочувствовали бы даже черти в аду, поднялся.

Уже стемнело, когда я выбрался на палубу.

Трехпалубный пароход был окутан туманом, тусклый кружок фонаря повис в ночном пространстве, будто серебряный диск луны, туман, смешиваясь с клубами из дымовых труб, рисовал причудливые узоры, то сгущаясь, тогда фонарь светил едва-едва, то рассеиваясь, — можно было разглядеть очертания надстроек, убегающих вверх трапов, планшир. Я добрался до правого борта и решил держаться вдоль него, чтобы не споткнуться о какой-нибудь свернутый канат или бочку. У планшира всегда было свободней, только б не навернуться за борт — бездна тянула особым магнетизмом. Внизу плескалась черная, как нефть, вода, порой отсвет от корабельного светила бросал на легкую рябь серебристые блики.

Я залюбовался игрой света и тьмы и двигался вперед, больше смотря на воду, чем под ноги. Вдали раздался звук шагов — навстречу мне шел еще один ночной прохожий, верно, как и я, страдающий тревожной бессонницей и, как и я, решивший совершить променад на свежем морском воздухе.

Только когда тот поравнялся со мной, проронив знакомым скрипом: «Прошу прощения», я очнулся от любования и поднял голову — Иноземцев прошагал мимо, не узнав меня.

Я вздохнул с облегчением, большего всего на свете я не хотел слышать его ужасающий голос, это змеиное шипение, надрывное дыхание.

Обойдя палубу кругом, я вернулся к дверям каюты, так никого больше не встретив. Не было смысла искать камбуз, Зои там уже не было. Автомобили погружены в трюмную часть корабля, но входа туда я не нашел. Главное, пароход цел — уже не все так плохо.

Со вдохом я открыл дверь и, прежде чем вошел, ощутил неприятное чувство дежавю — у стола стояла Элен Бюлов в мужском дорожном костюме, с закутанной шарфом шеей и собранными под твидовую кепку волосами. Каюту освещал зажженный газовый фонарь на столбе.

— Вы не удивлены? — спросила она, выждав паузу.

Я ответил не сразу, мысленно взвешивая, не будет ли откровенной бестактностью признаться, что сюрприза не получилось. Я не верил в смерть мадам Бюлов и часто перебирал в уме возможные способы вновь инсценировать смерть, которые великая инспираторша могла использовать на этот раз.

— Н-нет, — протянул я, — не совсем.

— Вы не так просты, как хотите казаться, Герши, — с горечью усмехнулась она.

— Я старался не делиться ни с кем своими предположениями, — поспешил я заверить. — По крайней мере, вслух.

— Вы часто говорили сами с собой.

— О, доктор Иноземцев отучил меня от этой напасти.

Она коротко улыбнулась и, жестом испросив разрешения присесть, отодвинула стул. Смахнув чуть от себя черные пряди, разбросанные Зои по столу, она тяжело опустила локти на стол и вздохнула:

— Она все время ворчит, что похожа на тифозную, но до сих пор не отучилась резать волосы как попало.

— Юность! — проронил я и сел рядом.

— О, это не юность, это я — дурная мать. А без Ванечки я еще более дурная мать…

— Не вините себя. В этом нет никакой пользы…

Тут дверь распахнулась, Элен вскочила, я остался сидеть. На пороге стоял доктор.

И прежде чем я успел отодвинуть свой стул и подняться, дабы поприветствовать его, как оказался в коконе медицинской ленты. Элен не растеряла своего мастерства, стянув мои руки за спиной, а туловище приторочила так крепко к стулу, что стало трудно дышать.

— Прости, Герши, прости, родной… — прошептала она, наклеивая на всю нижнюю мою часть лица несколько слоев липкой ленты. Закончив, она обратила взгляд доктору. — Все. Ты доволен? Получай своего пленника обратно.

Иноземцев молчал некоторое время, склонив голову набок. Потом сделал два осторожных шага в сторону.

— Будьте любезны, приглушите фонарь.

Элен послушно выполнила просьбу.

— Месье Герши, — вкрадчиво зашипел доктор. — Когда вы бежали, я не стал препятствовать вашему побегу, полагая, что состояние вашего здоровья улучшалось, — вы поправлялись на глазах. Но, как оказалось, я напрасно отпустил вас так рано. Вы рисковали жизнью несмышленого дитя, преследуя какие-то свои немыслимые здоровому человеку цели. Вы чуть не погубили Зои, потворствуя ее прихотям.

Потом он повернулся к Элен.

— Я говорил, что пари это не доведет до добра.

Мадам Бюлов обняла себя руками и повела подбородком, выказывая не то равнодушие, не то неприязнь.

— Месье, — вновь обратился Иноземцев ко мне, — вы не оставляете мне выбора. Я обещал вам, что если решусь на трепанацию, то только получив ваше на то согласие. Но вы… вы повели себя… вы предали мои надежды, мои чаяния, что заболевания, подобные вашему, можно решать без хирургического вмешательства. Вы пробыли у меня месяц и десять дней! Но все напрасно!

Элен Бюлов продолжала безучастно глядеть в сторону и молчать. В ту минуту мне казалось, что я обречен.

— Мы отчалили только сегодня, море спокойное, в нашем распоряжении три дня. Я проведу операцию прямо сейчас. Все необходимое у меня имеется с собой. Эта каюта послужит нам операционной и палатой одновременно.

— Сейчас? — вскричала Элен, поймав мой жалобный взгляд.

— Да, другого спокойного места до самого Парижа мне не найти.

— Но позвольте ему закончить гонку!

— Это исключено и не обсуждается. Сейчас или никогда. — И двинулся к двери.

«Никогда! Никогда!» — тревожным рефреном взывала моя душа. Сам говорить я не мог — пластырь сковал мне всю нижнюю челюсть. Воздух под пленкой кончался с катастрофической быстротой — похоже, Элен не заметила, что совсем лишила меня способности дышать. Без воздуха я мог пробыть не более семи минут, но потом начал чувствовать острое головокружение.

На пороге доктор обернулся.

— Если вы полагаете, что я соревнуюсь с кем бы то ни было или таким образом пытаюсь выбить с дистанции соперника, то глубоко ошибаетесь. Я снимаю свою «Сильвер Элен» с участия в автопробеге. Она доказала свое превосходство, обнаружив прекрасный результат. Средняя скорость по бездорожью сорок пять миль в час, в лучших условиях — все шестьдесят. При этом электромобиль не получил ни единого повреждения. Я построил автомобиль будущего, коляски на колесах мне не соперники.

Часть его слов потонула в тумане, каюта постепенно плыла. Кажется, я мог умереть раньше, чем доктор подготовит операционный стол. Обернулся к Элен и стал из всех сил мычать и извиваться — умоляющего взгляда было явно недостаточно. Любой другой, видя мои жалкие попытки высвободиться, тотчас же по синему оттенку моей кожи, вздувшимся на висках венам, налитым кровью глазам понял, что я задыхаюсь. Но Элен и доктор были слишком заняты, чтобы это заметить.

Моя голова скатилась набок, она стала для меня невыносимо тяжелой.

Договорив, Иноземцев вдруг оставил ручку двери и вернулся, но к столу не подошел. Невзирая на надежную броню на лице в виде бинтов, очков и массивного респиратора, шумевшего его тяжелым дыханием, он не хотел оказаться под слишком пристальным взглядом даже того, кто был обездвижен клеем и крепкой лентой.

— Я не хочу быть тираном, — проронил он едва слышным шепотом. — Я не хочу вас принуждать… Вы должны понять, что операция — это лучшее решение для вас, месье Герши. Разве вы не хотите вернуться в прошлое, начать жить заново? Вновь стать адвокатом Герши в «Гру и Маньян»? Забыть все это? Я предлагаю вам стереть вашу память? Хотите?

Я часто-часто закивал, давая согласие на все что угодно, лишь бы с меня сняли удушающую повязку. Элен наконец спохватилась, бросилась снимать с меня кляп, не дождавшись разрешения доктора.

Я шумно вздохнул. И долго не мог говорить, даже видел с трудом и слышал — перед глазами плыл туман, в ушах стоял гул.

— Доктор, ваша дочь задумала подсыпать соль в батареи с бактериями, — найдя в себе силы, торопливо начал я — в любую секунду меня могли снова лишить дара речи, надо было успеть сделать важное признание. — Я не уверен, совершала ли она какое-либо пагубное вредительство остальным участникам, но прежде в Нью-Йорке взяла за это деньги с букмекеров. Весь путь я старался не спускать с Зои глаз, но теперь, если она продолжит гонку одна, бог знает что может произойти.

Мои слова произвели на Элен довольно неожиданный эффект.

— Что? — едва не вскричала она. — С каких букмекеров?

В эту минуту дверь вдруг раскрылась и закрылась. Иноземцев отступил в темноту к койке. Оказалось, вошла Зои. Она не знала, что каюта, что мы делили с ней на пару, была полна гостей, которых она явно не ждала.

— Фу ты, черт! — выдохнула она, лихо развернулась и уже собиралась выскользнуть обратно на палубу.

— Зои, стой, — остановила ее Элен. Та замерла с занесенной к двери рукой. — Повернись.

Понурив голову, Зои послушно развернулась.

— Закрой дверь на щеколду и положи на стол свой нож.

С молчаливой покорностью, не лишенной уныния, Зои выполнила и эти две просьбы матери.

— А теперь я бы хотела услышать имена тех идиотов, которые заплатили тебе за гнусную порчу автомобилей участников.

— Ох, мама, вам сразу имена подавай, — виновато проронила Зои, — я и не помню, какая, в сущности, разница, как их зовут. Зато удалось раздобыть небольшую сумму на экипировку. А вот если бы вы не отказали, то не пришлось бы мучиться, искать деньги.

— Мне нужно знать имена тех, кто будет потом гоняться за моей дочерью по всему Нью-Йорку в жажде поквитаться за обман! — в ярости вскричала Элен. — Достанет того, что насилу удалось наладить добрые отношения с мистером Кейном, после того как ты зарыла живьем его сына на кладбище.

— Это не я! — Зои вжала голову в плечи, перехватив мой взгляд. Видно, собиралась выпростать в мою сторону палец, но отчего-то пожалела, поспешила перевести разговор в другое русло.

— Да и почему сразу обман! — заверещала она скороговоркой. — Давно ли вы чураетесь этого слова? Кроме того, меня и не узнали? Посмотри на меня — я разве похожа на Зои Габриелли с афиши? Ну ни капли, верно, Эл? Вот и те не узнали. Я паспорт участника взяла, пошла к ним и говорю, мол, я на чем еду? На «Форде», который чуть лучше вуатюретки месье Понса. У меня, говорю, нет шансов, зато я недурно смыслю в автомеханике и знаю, как незаметно опилок в масло добавить, как муфту подкрутить, чтоб карданный вал сорвало прямо в пути. Вот хотелось бы подзаработать маленько. В одном месте я за поражение «Мотоблока» взяла, в другом за «Дзюст», в третьем — за «Флайер». За вуатюретку никто ничего не давал. Итого почти тысяча.

Элен слушала краснея и бледнея. Не часто я наблюдал, как эта удивительная женщина меняется в лице, выказывая несвойственную ей тревогу.

— Получается, что эти люди платили за поражение участников месье Эл… тьфу!.. месье Герши?

— Ну да! — просияла Зои, радуясь, что буря, кажется, прошла стороной. — На него же выписан бланк участника.

Я тяжело вздохнул, безнадежно мотнув головой. Выходило, это я портил авто участникам, даже не подозревая, что делаю это.

— Но клянусь памятью отца, — здесь Зои бросила негодующий взгляд в сторону пребывавшего в молчании Иноземцева, — что я не сделала ничего, чтобы машины сошли с дистанции. Артур вывалился сам, итальянцы не разглядели обрыва, а Шустер повел «Летуна» со сломанным цилиндром и его занесло в канаву. Поломки были неизбежны в первый день заезда. Участники выжимали из своих красавиц все соки, пытались разогнаться, позабыв об осторожности. Я взяла только за глупость людскую. Вот и все.

— Прошу простить, Герши, — вкрадчиво произнесла Элен. — Я постараюсь утрясти эту ситуацию.

— Конечно, мадам, — пожал я плечами. — Не беспокойтесь. Это сущие пустяки, не стоящие внимания.

— Это вовсе не пустяки, Герши, — отозвался из своего темного угла доктор. — Вы видите, до чего довела ваша игра.

— Да, месье, я признаю свою вину, — повторял я как заведенный. Разве ждал кто от меня иных слов? Мне приходилось кивать и со всем соглашаться, все равно что китайский болванчик.

— Но раз мы выяснили это небольшое недоразумение, — проронила Зои. — Быть может, отпустим моего партнера?

— Гонка завершена, — отрезал доктор.

Зои ответила коротким смешком — тучи сгущались, и я вздохнул — сейчас они опять сцепятся в словесной дуэли, исход которой было невозможно предугадать. Доктор возвестил о своем желании провести задуманную операцию, Зои тотчас отозвалась волной возмущения. Элен пыталась заставить их обоих говорить тише. Я сидел привязанный к стулу, с опущенной головой, не отрывая взгляда с колен, внутренне считая до того момента, когда Зои на кого-нибудь набросится с кулаками, и моля всех богов, чтобы это был не я. Сцена длилась несколько минут, пока Иноземцев не зашелся кашлем.

Он тяжело втягивал воздух через респиратор, прижимая руку к груди. Я даже забеспокоился — не перекроют ли ему глотку эти имплантаты, до того он надрывно кашлял.

Элен, видимо, была обеспокоена тем же. Она порывисто бросилась к доктору, стала хлопать его по спине, тот задыхался и вертел во все стороны головой, бинты сползали с его лица…

— Давид, все, довольно, — вскричала она, — ты задохнешься! Дай мне расстегнуть этот чертов респиратор.

Зои как ни в чем не бывало, насвистывая что-то, подошла к светильнику и подкрутила фитилек. Газовый свет озарил каюту. На полу, поддерживаемый Элен, полулежал Давид — на удивление живой и невредимый, только весь взмокший от усилий и раскрасневшийся. Мадам Бюлов сняла с него все бинты, стянула на грудь очки и респиратор, расширила воротничок. Вся эта бывшая броня была перепачкана кровью. Он прижимал ко рту руку, продолжая неистово кашлять, Элен хлопала его по спине. Я было подумал, что он болен чахоткой, но наконец приступ закончился, а на его ладони оказались две перепачканные кровью металлические детали, напоминающие крючки.

Он отвел руку Элен, поднялся и, отойдя к стене, отвернулся.

— Не нужно полагать, что все закончилось, — проронил он шепотом, но уже без прежнего скрипа и шипения. — Месье Герши, готовьтесь к операции.

— Давид, довольно, прошу тебя, — взмолилась Элен. — Нет вины Герши, что он стал свидетелем твоей тайны. Возможно, это к лучшему. Нужно наконец принять правду — наш дорогой и горячо любимый Иван Несторович умер, тебе его не воскресить. Ты будешь вечно ждать его возвращения.

— Нет, он жив, он жив, — бросил через плечо юноша по-прежнему шепотом. — Не смейте произносить вслух эти лживые, гадкие слова. Я не верю в смерть! А в его смерть — тем более. Он вернется! А я заботился и буду заботиться впредь о том, чтобы его возвращение осталось никем не замеченным. Он вернется, и никто не станет его мучить своим навязчивым вниманием. Прошло уже три года, все забыли о ЧГТ, последний экземпляр сожгла Зои. Он вернется, и все станет как прежде. И может, он отругает меня, пусть… Но только бы вернулся! Только бы…

Юноша не договорил, вновь закашлялся, оттер подбородок от крови, но больше не добавил ни слова.

Когда Элен стянула с него маску и перед моим взором открылось истинное лицо доктора Иноземцева, я ощутил то, что иные называют прозрением. Мгновенно картинка разрозненных событий стала одним целым.

И прежде чем вступить в разговор, я искренне пожалел юношу, который был столь привязан к Иноземцеву, что решил продолжить его жизнь в надежде, что тот действительно вернется, а общество, не заметив долгого отсутствия доктора, примет его с распростертыми объятиями, не как убийцу, неудачника, бомбиста, а как ученого, продолжающего совершать открытие за открытием. Давид работал не покладая рук, стараясь продолжить начатые труды доктора, довести их до безупречности и возвеличить славу приемного отца. Теперь мне стали понятны эти многочисленные эксперименты с имплантатами, с восковыми куклами, искусственной кожей и стальным скелетом, с возрожденным из небытия за короткий месяц электромобилем, который получил новое сердце благодаря еще одному применению выведенного Иноземцевым сорта грибов. Все это было сотворено, дабы с уст человеческих не сходило имя Иноземцева.

— Давид, позволь мне сказать, — попросил я. И, не встретив сопротивления, добавил: — Ваш отец погиб, об этом, к великому сожалению, говорят некоторые факты.

Выдержав паузу, дождавшись молчаливого согласия юноши, я продолжил:

— В тот день 13 марта 1905 года в его оранжерею никто из «Дженерал Электрик» не являлся. Доктор это выдумал. Он отослал вас подальше от опасности. Он задумал самоубийство, тщательно его спланировал, чтобы уничтожить не только себя самого, но и тех, кто пытался нагло использовать его.

— Человек из «Дженерал Электрик» был, — настаивал Давид.

— Вы его видели?

— Нет.

— Месье Эдисону совершенно незачем было отправлять шпиона в оранжерею доктора, поскольку они сотрудничали, ведь так? Я видел надпись на генераторе в заброшенной больнице. Машина была собрана у Эдисона.

— Но никто, кроме отца, не знал, как она действует в отношении человеческого организма. Каждый раз ее приходилось отстраивать заново. Всем хотелось знать, и Эдисон не исключение.

— Вам не приходило в голову, что и сам доктор не вполне понимал, как работают его дрессированные токи? Он мог ими пользоваться, подобно тому, как скрипач извлекает музыку из инструмента, подобно танцовщице, кружащейся в танце. Он мог управлять токами, но не мог объяснить, как он это делает. Попросите своего дрессированного ворона разложить процесс полета на алгоритм. Божественный талант порой необъясним. Ни один земной язык не способен описать иные чудеса.

Давид упрямо поджал губы, в очередной раз оттерев подбородок от крови, видно, извлеченные имплантаты оставили в его глотке глубокие и незаживающие раны.

— Месье Иноземцев, увы, был склонен к суициду, он имел чрезвычайно неустойчивую психику и предпринял за свою жизнь столько попыток самоубийства, что в конце концов одна из них стала последней. Мне очень жаль, что приходится говорить об этом вам, но порой лучше собрать все свое мужество и твердо глянуть правде в глаза, чем жить в иллюзиях, увязая в них точно в болоте. Терпению мадам Бюлов и Зои можно только позавидовать, вы едва не свели их с ума. Десятки раз на моих глазах вы заставляли их поверить в то, что внушили себе и во что верили, точно безумный.

— Черт возьми, Эл, — бросила Зои с плохо скрытой усмешкой. — Ты вспомнил свое адвокатское прошлое?

Она достала из кармана обломок фаланги указательного пальца из могилы с Вудлонского кладбища и застыла со слезами на глазах.

— Да, Зои, прах доктора нужно вернуть обратно.

— Господи, Герши, — проронила Элен, — как вы это узнали? Почему вы так в этом уверены?

— Потому что правда всегда ясна, как свет солнца. Ее нужно лишь увидеть, обозреть, обозреть панорамно, все детали захватить. Я должен был раньше догадаться, кто прячется под респиратором и очками. Но я не видел самого главного и самого очевидного. Не видел другую, совершенно иную за маской душу. Хотя все время ощущал несоответствие виденного и ощущаемого. Если б догадался сразу, — я горестно вздохнул, — смог бы предотвратить все эти приключения. — Я обернулся к Давиду: — Одно из ребер доктора наверняка хранит память ранения. Зоя рассказала мне о том, что месье Иноземцев перенес операцию по удалению части легкого. Я напомнил вам о нем неловко, и ваше лицо отразило затаенную горечь и грусть. Это было неоспоримое доказательство, что прах принадлежал доктору. И сдается мне, вы знали об этом и раньше… Но даже этот факт не убедил вас принять горькую правду. Просто принять правду! И Зои не пришлось бы изображать напускной кураж, дебоширкой себя выставлять, мадам Бюлов — организовывать свои похороны. Не приходилось бы им вдвоем силой выдавливать из вас признание. И мы не плыли бы сейчас из Сиэтла в Йокогаму. Одно неосторожное слово, действие или даже бездействие всегда влечет за собой уйму последствий. Моя история началась с того, что я когда-то приобрел билет до Петербурга. Не поехал бы я тогда вместе с вами, мадам, в Россию, не свел бы знакомства с Зои, не вернулся бы спустя семнадцать лет с мыслями об убийстве, не стал бы Давид держать меня как заключенного. Время тут вовсе не становится преградой. Мы творим свое колесо сансары сами. Так мой приезд был лишь одним из звеньев событий, а упрямство Давида — другим, и оно вело к третьему — к упрямству Зои. А уж упрямство Зои пострашнее, чем дрожь Кайласа. Вам, Элен, ничего другого не оставалось, как уравнять произошедшее, и вы старательно пытались это сделать. Только лишь вытянув юношу в люди, можно было заставить его прекратить жить чужой жизнью. Мадам Бюлов пыталась уговорить вас, Давид, на участие в гонках, чтобы, победив, вы открыли наконец всем свое инкогнито, свои таланты и, освободившись от оков прошлого, начали бы новую жизнь — собственную жизнь.

— Но тут вмешалась я, — сказала Зои.

— Да, вы, вмешавшись, вновь запустили колесо последствий. Выстрелили в собственную мать снотворными иглами. Но позабыли, что ваша родительница — непревзойденный мастер иллюзий. Она заставила вас поверить в то, что вы ее неосторожно лишили жизни, в надежде, что вас образумит ее смерть.

— Но не тут-то было, — вздохнула Элен.

— Зои безумно мечтала об участии в ралли. Но Давид, проявляя излишнюю заботливость, ни в какую не соглашался дать своего согласия на участие. И Зои вознамерилась нарушить данное прежде обещание во всем слушаться брата.

— Вы и об обещании знаете? — изумилась девушка.

— Тут несложно догадаться, что маска Давида и ваше служение этой маске было делом заранее обговоренным. К тому же вы часто упоминали какой-то уговор. Я понял, что ваши действия связаны словом. Зои как могла сопротивлялась, юлила, выбирала слова, чтобы не выдать тайну Давида, хотя всем сердцем была против его действий, его образа жизни.

— Он шантажировал нас, — выкрикнула Зои. — Он такой же слюнтяй, как наш папенька, да простит меня Господь! Сколько раз он лез в петлю и травился, Эл. Сущее наказание. И вроде бы не родные отец и сын, но Давид до безумия во всем ему старался подражать.

Давид забрался на высокую койку. Через мгновение он безжизненно опустился на подушку, прижал ладонь к щеке, подтянул колени. Его глаза сияли слезами обиды. Но лучше было, если бы он сейчас просмотрел эту синематографическую пленку собственных воспоминаний, чтобы, по-иному на них взглянув, принять решение, как быть дальше. Я должен был сыграть роль проекционного фонаря, осветившего все уголки его подсознания. Он помог мне прозреть однажды, теперь моим долгом было помочь ему. Закон кармы беспощаден.

— Похороны Элен можно было счесть удачными. Мисс Ли, ярая противница, как выразилась Зои, того, чтобы вы, Давид, во всем подражали отцу, помогла Элен с приготовлениями. Мисс Ли и меня пыталась предупредить о странностях хозяина оранжереи. Они вынесли из подвала одну из многочисленных кукол… Мне думается, это было тело той горничной, что не вынесла имплантированный сердечный электростимулятор и на которой вы тренировали свое умение пришивать восковые лица человеку. И в последнюю ночь перед похоронами заменили собой в гробу. Зои удалось застать Элен и мисс Ли врасплох.

— Эл, ты колдун! — рассмеялась Зои. — Ты говоришь так, словно был там и видел все своими глазами. Давид в горе и печали закрылся в своем кабинете. Моя мать — неподражаемая Элен Бюлов, пролежав сутки недвижимым мертвецом в гробу, едва пустеет зал, встает. Затем входит мисс Ли, и обе, как две хитрые лисицы, крадутся в подвал, подхватывают бедную Сезерину — да, Эл, это была та самая горничная, механическое сердце которой, простучав двое суток, замерло навсегда, — одна за ноги, другая за руки, по-прежнему крадучись, возвращаются и кладут ее заместо моей неподражаемой маменьки на смертный одр. Я же, боясь, как бы что Давид в очередной раз с собой не сделал, пыталась проникнуть к нему в кабинет через одно из зеркал и видела, как мимо меня прошли мисс Ли и моя мать, неся свою драгоценную ношу. Они меня не видели, а я их — презамечательно. Как вы догадались, что мисс Ли помогла?

— А кто же еще? — ответил я. — Одной бы Элен на этот раз было не справиться. Не стала бы она сама звонить в похоронное бюро.

— Еще как бы стала, — отозвалась Зои. — Но с мисс Ли было проще, да. Она умеет хранить тайны.

— Но когда вы узнали, что мать жива…

— Клянусь, была на седьмом небе от счастья. Я, глупая, поверила в ее смерть. И глядела сквозь зеркало с раскрытым от удивления ртом. Она проплывала мимо, перешептываясь с моей учительницей, а я разревелась даже, ей-богу.

— И тогда планы поменялись, — подхватил я. — Смерть Элен не имела никакого нравоучительного веса в отношении вас, Зои. Зато можно было ее использовать, чтобы проучить вас, Давид.

Давид прикрыл глаза, слушал молча, не шевелясь.

— Но опять осечка. Элен и Зои готовили некий сюрприз, когда вам вдруг стало известно, что похороны были инсценировкой. Зои вся отдалась подготовке к гонкам. Ее задачей было привести вас в Оклахому. А уж в заброшенной больнице Элен устроила бы вам трепку. Но и вы, Давид, застали мадам в перекрестии зеркальных коридоров оранжереи. Элен нужно было вынести оттуда старые пленки доктора и аппарат синематографа. Я прав?

Элен ухмыльнулась. Я продолжил:

— И конструкция розыгрыша снова, точно зеркальная складная игрушка, поменяла местами какие-то свои части и приняла совсем иную форму. Давид стал в некой степени участником, а вы, Зои, — случайной жертвой. Вы отправились в Оклахому, совершенно не подозревая, что планы мадам Элен несколько поменялись…

— Вот тут, Эл, будь любезен, подробней. Из того, что произошло в больнице, я ничегошеньки не поняла. Приехала, запустила ЧГТ, как с маменькой условились, подсоединила аппарат синематографа. Мы даже пару лент успели просмотреть, было весело наблюдать, как ты пытаешься ловить проекторные лучи руками.

— Синематограф — это чудо техники. И вы, Зои, чудо, образец железной воли. Вас непременно приняли б в доб-добы. Спектакль состоялся, только эпизод внесли новый. Элен умудрилась убить двух зайцев за раз. Не зря она провела в заброшенном здании больницы целый месяц, основательно подготовившись, чтобы и вас, Давид, свести с собственной тенью, с тенью доктора Иноземцева, и Зои постращать. Вы тогда едва унесли ноги. Знали, что все виденное — фарс, знали, кто режиссер сего фарса, но столкновение с экранным доктором заставило вас испытать настоящий религиозный ужас. Зои же, не зная о длительном присутствии матери, было подумала, что отец все это время скрывался здесь. Давид, вы невольно заставляли всех думать, что доктор жив. Это страшная мука. Вы хоть понимаете это? Если человек умер, его нужно отпустить.

Последние слова заставили всю троицу опустить глаза. Я безжалостно продолжил:

— Смерть Давида тоже была подстроена. Верно, доктор? Вы спрятали под своей курткой пузырь с телячьей кровью. Я тогда подумал, отчего столь сильно вдруг запахло падалью. Кровь и кишки имеют свойство быстро портиться. Вас выдал запах. Но Зои, нос которой, как и у всех городских жителей, работает не в полную силу, не заметила ничего необычного в воздухе, но все равно поняла, что вы ее обманули, — когда начала расстегивать пуговицы. Вы не учли, что она захочет посмотреть рану? Полагали, что она, увидев кровь, бежит?

— Я отговаривала его, как могла, — пожала плечами Элен. — Это было уже слишком, Давид! Никто, никто, кроме меня, не может изображать смерть. Это моя привилегия!

Она поднялась, взяла со стола наваху Зои и взрезала на мне медицинскую ленту.

— Благодарю, — отозвался я, смежив на мгновение веки. И стал выпутываться из липкого плена, снимать ленту со своей кожи, отдирать от одежды и стула.

Давид не шелохнулся, чтобы воспротивиться. Казалось, он уснул. Но все знали, что он слушает, он затаился. Элен потому и поспешила развязать мне руки и незаметно убрать нож, чтобы предупредить возможное безумство юноши и иметь лишнего союзника в моем лице. Зои украдкой переместилась к двери и, скрестив руки на груди, припала к ней спиной. Мы оцепили юношу, как оленя, попавшего в западню.

— А кто же был в электромобиле? — удивилась Зои. — Он двигался без пилота.

— Вам, как автомеханику должно было прийти в голову, что Давид воспользовался точным расчетом. Он направил машину ровно на пандус, установил невысокую скорость и незаметно покинул ее. «Сильвер Элен» двигалась к нам, но когда въехала на горку, остановилась. Вероятно, за рулевое колесо вы посадили механическую куклу, которая просто приподняла одну из своих конечностей, убрав ее с рычажка акселератора, подобную тем, которые изображали доктора Иноземцева, поднимавшего и опускавшего руки, ноги и двигавшего головой. Создавалось впечатление, что в авто был кто-то. Ведь Давиду нужно было играть две роли — себя и отца.

— А я, глупое создание, подумала тогда — магия какая-то: как он едет без рулевого?! Это же тебе не бензиновый мотор — завел, подтолкнул, и машина поехала самоходом. В электрическом моторе требуется тот, кто будет постоянно поддерживать ток.

— Магия или наука. Наука против магии, — вздохнул я, потирая затекшие руки.

Глава XXI

Кесарю кесарево, а «Наутилусу» — океан

Замолчав, я вдруг устыдился. Я стремился казаться строгим судьей, чтобы раз и навсегда отучить юношу от пристрастия к самодурству, но позабыл, что тот не мог полновесно претендовать на здорового и психически и физически человека. Я позабыл о его увечье. Несмотря на то что юноша был одноруким, к своими двадцати четырем годам он сотворил много прекрасных вещей. Его оранжерея «Времена года» могла с легкостью сойти за восьмое чудо света, а восковыми фигурами можно было украсить любой музей, не говоря уже об открытии искусственной кожи, искусственного скелета. Он пытался создать механическое сердце! Это вызов Творцу. И у меня нет причин сомневаться, что в обозримом будущем такое будет возможно.

Да и кто я таков, чтобы брать на себя роль судьи? Срок моего безумия превышал в несколько раз срок помешательства Давида, которое в сравнении с моим имел степень легкого. И совершенно было неясно, взбредет ли мне в голову вернуться в Тибет, продолжить поиски своей божественной сущности, когда наконец завершится эта история. И что мне вообще делать в этом мире?

— Давид, я рад, что вы терпеливо выслушали меня и ни разу не прервали, — сказал я. — Теперь моя очередь отплатить вам тем же. Я согласен на операцию, делайте с моей бедовой головой что хотите. Уверен, что вам удастся настроить ее на лучший лад.

Мать с дочерью в недоумении переглянулись.

— Вы обещали мне вернуть меня в прошлое. Я готов к этому путешествию.

Давид медленно поднялся, сел. Снял с груди и респиратор и очки, аккуратно уложив их рядом. Потом окинул всех усталым взглядом.

— Благодарю, — коротко ответил он. — Вы меня совсем лишили сил. Если можно, то мы вернемся к разговору об операции позже. Да и… не уверен теперь, нужна ли она человеку со столь высокими аналитическими способностями.

Я вдруг почувствовал в его тоне нотки обреченности. Я, моя голова и операция ему стали вдруг неинтересны. Разоблачение, казалось, уничтожило в нем частичку души. Я надеялся, что пройдет некоторое время, и он, словно после долгой болезни, восстановит свою страсть к изобретениям, механике, медицине. Сейчас он, вероятно, чувствовал себя уничтоженным и, кажется, замышлял недоброе.

— Что же мне теперь делать? — спросил он наконец, хотя во взгляде его ясно читалось, что он уже пришел к решению. И что-то мне подсказывало — к весьма неожиданному. Элен и Зои тоже напряженно наблюдали за ним. Давид сидел, свесив ноги с высокой койки, как обиженное дитя. — Могу ли я просить о прощении? Я, кажется, доставил всем вам столько хлопот, что сейчас готов сгореть со стыда…

— Брось, Дэйв, — первая отозвалась Зои; в голосе ее звучали нотки мольбы. — Зато не было скучно. Мы все очень рады, что ты все осознал. Ну маленько заблуждался, с кем не бывает? Только не думай, что это поражение. Ей-богу, если бы не Емеля наш, я не знаю, чем бы все закончилось. Я была готова потерять голову и не всегда понимала, что происходит.

Лицо юноши на мгновение осветилось улыбкой — той самой улыбкой, какую я видел на восковой фигуре в подвале, — но она тотчас погасла, Давид опустил голову, погрузившись в раздумья.

— Когда пароход причалит? — спросил он.

— В понедельник вечером, — отозвалась Элен.

— Хорошо, — проронил он, продолжая безжизненным взглядом сверлить носки ботинок.

Тишина, наступающая после каждой его короткой реплики, казалась такой ужасающей, что даже я устал от повисшего в воздухе напряжения. Мне все время мнилось, что он вдруг соскочит, бросится к двери, следом — к планширу и за борт. Но у двери стояла Зои и словно пес Цербер стерегла этот путь к отступлению.

— Нам придется распрощаться с доктором навсегда, — выдавил он.

— Да, Давидушка, надо пересилить себя и совершить этот нелегкий шаг, — ответила мадам Бюлов.

— В таком случае пусть его призрак покоится на дне океана.

— В смысле? — лицо Зои перекосило от недоумения.

— По прибытии в порт Йокогамы я устрою несчастный случай, направлю электромобиль в воду. Сам всплыву, а про доктора скажу, что он захлебнулся и тело его унесло подводным течением.

Некоторое время мы смотрели на юношу с открытыми от недоумения глазами. Холодность его тона была в столь огромном несоответствии с его потерянным и убитым видом, что казалось, это не он произносил слова, а какой-нибудь встроенный в него потаенный механизм.

— Хорошо, — очнулась Элен. — Договорились.

Я бросил на нее недоуменный взгляд. Договорились?

Давид спустил ботинки на пол, скользнул с койки и поплелся к двери. Зои к моему вящему недоумению поспешила посторониться. Я было чуть не бросился за ним, с моих уст чуть не слетел возглас негодования — отчего обе позволяют ему уйти?

Но вовремя понял, что юноша, обзаведясь планом, теперь будет жить, пока не воплотит его в реальность.

— Ведь он собирается погубить себя, — громким шепотом произнес я, когда тот закрыл за собой дверь. — Он не выплывет, он останется в своем саркофаге, пока не задохнется, ведь поднять его стальную машину будет непросто.

— Так оно и есть, Эл, ты чертовски, просто убийственно сегодня проницателен, — проронила Зои, зевая.

— Нет смысла его останавливать, — вставила мадам Бюлов, — легче будет его просто вытащить из машины, когда та опустится на дно. А так… нам хотя бы известен его замысел. Придумает что другое — нипочем не узнаем.

Не было надобности спрашивать, кто тот герой, на долю коего выпала честь достать безумца со дня моря Эдо, называемого с недавних пор Токийским заливом. Я лишь спросил, как открыть электромобиль снаружи. Но оказалось все гораздо сложнее. Мало что электромобиль имел внутренний глухой замок — Давид постарался на славу, чтобы обеспечить своей тайне полнейшую безопасность, в воде стальной кузов «Наутилуса» мог стать очень опасным противником, коли случится брать его на абордаж. Пока работает электромотор, а в аккумуляторе имеется достаточно запаса электричества — снаружи к машине, находящейся в воде, было не притронуться. Она могла прожечь током насквозь, оставив от любого, кто пожелал бы к ней коснуться, лишь горстку пепла.

Зои пыталась мягко разговорить Давида, спрашивала, как же тогда он собирается выбраться? Не убьет ли его самого током? Обзаведшись планом, Давид приобрел почву под ногами, повеселел, даже иногда выбирался на палубу. Часто их с Зои можно было видеть облокотившимися о планшир и мирно беседовавшими. Никто бы не поверил, что двое молодых людей — а Зои все еще походила на юного механика с неаккуратно, по-мальчишески обстриженными волосами — обсуждали план самоубийства одного из них, будто погоду за чашкой чая.

Давид принялся объяснять девушке, как поступит, заверил, что отключит мотор от электропитания, прежде чем открыть дверь и впустить поток воды в салон.

— А что, если вода хлынет из щелей?

— Хм, я не подумал, — юноша свел брови на переносице, — тогда надо изловчиться и отключить мотор, когда авто будет в воздухе. Интересно, а в Йокогаме высокие причалы?

— Ты уж изловчись, пожалуйста, — взмолилась Зои. — А может, мы авто твое легонько подтолкнем сзади? Когда там тебя не будет…

— Нет, так нельзя.

— А может, ты его заведенным в воду направишь? А сам выпрыгнешь заранее, — не унималась Зои.

— Так тоже нельзя. — Давид был несгибаем.

Я понимал, если меня убьет током, — мальчишка погибнет. А мне ужасно не хотелось, чтобы это случилось.

И видно, оттого, что я столь сильно желал спасти ему жизнь, вмешались высшие силы, Вселенная пришла мне на помощь, вновь расставив все на свои места со свойственным ей манером удивлять невероятными чудесами.

Сияло дивное японское солнце, вдали белели облака цветущей сомейошино, алели сидарезакуры — мы прибыли в дивную весеннюю пору ханами, пору цветения японских вишни и сливы. За россыпью вечнозеленых шапок сосен бонсай выглядывали заснеженные конусы гор, в бухтах стояли узкобортные деревянные лодки рыбаков. Я вдохнул полной грудью, внезапно проронив вслух о том, как прекрасна жизнь.

Давид окатил меня отчаянно-туманным взглядом — ненароком я оторвал его от раздумий, ответив на потаенные его мысли. Готовился, поди, к смерти, а я тут со своими романтическими вздохами.

Мы обогнули мыс и вдруг картина резко изменилась. Будто из царства сказки мы попали в царство бренного мира, с его бренными черно-белыми условностями. Смена пейзажа за бортом была точно сигналом бедствия.

Перед нашими глазами открылась бескрайняя голая равнина, усеянная крышами невысоких каменных домов, причал был под завязку заполнен стальными гигантами новоотстроенных пароходов, быстроходными яхтами нуворишей — над одними вздымались британские флаги, над другими — французские, были здесь и стародревние парусники, выкрашенные в зеленую и голубую краску, со временем ставшую бурой. За ровным рядом мачт и дымоходных труб можно было разглядеть аккуратные деревянные домики под причудливой пагодой — я думал, то были домики матросов, оказалось — склады. Я мог обозревать весь город с высоты второго яруса нашего парохода, только не видел пристани, а все потому, что участников межконтинентального ралли явился встречать весь город и близлежащие деревеньки, наверное, тоже. Пристань была усеяна разноцветной толпой.

Сначала сошли все участники гонки и тотчас же оказались поглощенными густой толпой, разобщились на группки, окруженные журналистами, фотокорреспондентами, торговцами, промышленниками, дамами с зонтиками, прятавшими лица под размашистыми блюдами шляп, шумной ребятней. Верно, для того, чтобы увидеть таких смельчаков, как мы, понадобилось отменить занятия в гимназиях и прочих школах.

Я не давал шуму поглотить свой разум. Я весь превратился в одно сплошное ухо и в один огромный глаз, устремленный на Давида. Юноша на редкость был собран, от прежней рассеянной обреченности не осталось и следа, с охотой отвечал о разработках электромобиля, об отказе от патента, который не стал получать, ибо надеялся, что под протекцией плотного кузова схема электромобиля, воплощенная в сталь и чугун деталей, будет в большей безопасности. Тут же нашлось несколько покупателей, готовых заплатить за «Сильвер Элен» двойную цену. Давид воспринимал такие предложения как светскую шутку и не думал отказывать, напротив, даже поддерживал торги, сыпал искрометными остротами. Он был непривычно весел. Я ловил пристальный взгляд Элен, говорящий: «Не верь данайцам», и тревожный — Зои. Девушка будто молила: «Убереги, убереги».

Когда с помощью кранов и лебедок стали спускать на пристань автомобили, толпа зашумела с большей силой. Давиду предлагали тройную цену, потом увеличили ее в пять раз, в семь. Юноша уже заключил шуточное пари с каким-то японцем, одетым в европейское, — должно быть, состоятельным дельцом, мол, если ему не удастся проплыть до зеленой бухты на своем электромобиле, то он отдаст его задаром. Возбужденная толпа оттеснила его от нас на несколько метров.

Зои была так бледна, что сходила за японку, только одетую в комбинезон и с толстыми очками, поднятыми на лоб. Ее огромные черные, как у кошки, глаза и карикатурно красные, почти бордовые от волнения губы — их она искусала в кровь — выдавали в ней страх, который, как мне казалось, никогда не имел места в ее отважном сердце.

Я переводил взгляд с хохочущего Давида на бледную Зои, с Зои, готовой потерять сознание, на сосредоточенную Элен, с Элен вновь на Давида, потом на Зои, потом вновь на Элен. И голова закружилась от угнетающего осознания, что в моих руках жизни трех человек и что я слишком беспомощен, чтобы их спасти. Я хотел кричать от отчаяния. Я совершенно не знал, каким образом остановить Давида. Тот хохотал как одержимый и сыпал глупостями. Под общее улюлюканье он двинулся к своему авто, уже, верно, намереваясь исполнить свой безумный план.

И мое сердце не выдержало. Я сорвался с места и понесся быстрее ветра, почему-то предположив, что не успею добежать до юноши, прежде чем он заведет мотор, но тот только отворил дверцу — возможно, впервые простому смертному было позволено заглянуть внутрь. Я могу поклясться, что увидел кого-то сидящим на пассажирском кресле.

Между рядом автомобилей, только-только спущенных на деревянную пристань, и краем пристани было всего ничего — какая-то пара-тройка футов. Я поскользнулся на чем-то и полетел в воду, по пути лбом загремев о причальный кнехт.

Так высшие силы уберегли меня от участия в дальнейших событиях.

Эпилог

Я спал и видел сны. Я видел горы Непала и Бутана, я видел красные пагоды среди сосновых игл в снегу, белые стены восточного монастыря, цветные флажки на ветру, сосредоточенные лица тибетских монахов, я видел пляшущих индийских богов, огромную статую Будды, сплошь отлитую из золота. Я мог поклясться, что слышал, как сам Вишну играет мне на свирели, а Шива благословляет, подняв руку вверх и соединив большой палец с указательным. Соединяясь, они предстают предо мной в облике Авалокитешвары. И я вижу в нем свое лицо.

Потом вдруг ветер начинает бить в лицо, холодные капли мокрого снега стекают по вискам, в ушах гудит — не то звук работающего в полную силу мотора, не то оглушающий шум волн. И все это ненастоящее, все это магия проекторного фонаря и коллоидной ленты, с шипением и треском бегущей меж странного вида шестеренками и втулками. Я видел, как черная змея синематографической пленки, начиная свой путь где-то в туманной дали, медленно приближалась ко мне, и я успевал разглядеть, кадр за кадром, все удивительные квадратики фотоснимков.

Открыл глаза и не поверил тому, что вижу: родную стену дядюшкиного дома в Сен-Жерменском предместье. Стену комнаты, которую дядюшка Николя всегда был рад мне предоставить, когда я являлся к нему погостить. На ней зеленоватые обои в полоску, на обоях натюрморт, под натюрмортом каминная решетка. А слева распахнутое окно, в которое врывалась непривычная для весны духота.

И было такое приятное чувство, будто я проснулся в воскресный полдень, когда не надо идти на службу, когда двери конторы «Гру и Маньян» закрыты, а впереди день, принадлежащий только мне одному. Я едва откинул простыню, как тотчас же явился старый слуга дядюшки. Он был всегда очень и очень стар, а сейчас он мне показался чересчур дряхлым, согбенным и совсем исхудавшим.

— Дядюшка уже поднялся? — спросил я, принимая поднос с дымящимся кофе. Лакей покосился на меня как-то странно, наверное, не услышал, оглох совсем старик.

Как ни в чем не бывало я встал, оделся, найдя свой шкаф полным одежды, будто я давно переехал. Потом с удивлением узнал, что сегодня не воскресение, а среда. И по старой привычке бросился на улицу, чтобы успеть на омнибус, ведь в конторе меня, поди, потеряли. Негоже так долго спать. И все же до того странный сон снился мне, будто я в одеждах тибетского монаха бреду по скалистой тропе, мои ноги истерзаны сухими колючками. И такое странное несоответствие с виденным мною за окном омнибуса, что я начинаю подозревать, что все еще сплю. Приходилось даже щипать себя за руку, чтобы обращать внимание к окну.

Улицы вроде обычные: прежние парижские улицы, а убраны незнакомым образом: множество вывесок, прежде которых я не встречал, с грохотом пронесся мимо трамвай и тут же исчез. Я мотнул головой — показалось? Трамвай в Париже? Был ли он, не был раньше, никак не вспомню, но шли под уклоном вниз рельсы, совсем рядом с вереницей каменных лестниц, обрамляющих набережную Сены. Я едва не вывалился из окна конки в попытке разглядеть, где трамвайное полотно берет начало и где заканчивается — тщетно, мы завернули к острову Сите. Меж постаревшими домами с облупленной и выцветшей штукатуркой выросли точно грибы после дождя новенькие особнячки, отстроенные в каком-то необычном стиле. Иногда смотришь и думаешь, как я раньше всего этого не замечал: этих рельс, этих вывесок, этих самодвижущихся экипажей.

Совсем неподалеку от «Гру и Маньян» улицу пересекло до боли знакомое авто. Я на мгновение замер, вспоминая, где я мог видеть этот расширяющийся кожаный верх и обитые красным сиденья. Махнул рукой, толкнул стеклянную дверь и под приветственное тренькание дверного колокольчика вошел.

— Бонжур, месье Герши, — посыпалось на меня со всех сторон. — Бонжур, месье Герши.

Подбежал юноша с нарукавниками и подал мне несколько конвертов, другой молодой человек подхватил под руку и увел в просторный кабинет. Я был долго занят разглядыванием меблировки, дубовых стен, широкого окна во всю стену, выглядывающего на тихую улочку, размашистого стола красного дерева, пока не понял, что это мое рабочее место. Но я не помнил, когда успел заслужить должность главы адвокатской фирмы, в которую едва поступил.

Я вдруг вспомнил, что был ведь уволен. Вспомнил, как доктор Иноземцев известил меня об этом номере гостиницы «Брайденбахер Хоф». Вдруг вспомнил самого доктора.

И опустил глаза к корреспонденции, механически перебирая пальцами конверты. Одно оказалось белым, без имени и адреса. Я распечатал его и прочел:

«Память стереть нельзя. Рано или поздно Вы обретете все утерянное. Но мы сделали все, чтобы вернуть украденные семнадцать лет. Не пугайтесь, контора принадлежит Вам. Персонал знает о ваших трудностях с памятью, уже третью неделю он удачно справляется, подыгрывая своему патрону. Старый камердинер покойного дядюшки тоже весьма любезен. Э. К.-Б.

P. S. Кроме портовой тумбы, с которой Вы свели довольно крепкое знакомство, Вашей бесценной головы никто ни касался».

Я оставил конверты, вышел из-за стола, на котором в величайшем порядке были разложены канцелярские принадлежности, французский флаг на подставке из слоновой кости, новые газеты, бювары, книги по судопроизводству и своды законов. Среди прочих оказался увесистый фолиант с надписью: «Великий и ужасный с острова Лонг-Айленд». Автором значился некий Эдвард Бенкс.

Книга привлекла мое внимание.

«Эмиль, беспредельны Владения Саморожденных Чхая, это Поток Жизни. Все есть Поток Жизни, Эмиль. Возроди его! Внешняя оболочка стала Внутренней. Старое Крыло стало Тенью…» Пролистал дальше, какое-то странное дежавю стиснуло горло.

— Что это за монография? — перебил я беспрерывный поток речей юноши с нарукавниками. Все это время он говорил как заведенный. Но я не слушал.

— О, весьма рекомендую, — с видом знатока заявил тот. — Новомодный литературный изыск. Все прямо с ума посходили по этому роману. Кажется, даже будут снимать синема.

— Синема? — удивился я. — А от чьего имени написана книга?

— От имени тибетского монаха. Такого еще не было на экранах синема!

Я собрал глубокую морщину на лбу. Машинально поблагодарил за разъяснения и вышел обратно в холл. Там шумела, кипела работой как минимум дюжина сотрудников. Проскочил мимо, надеясь, что останусь незамеченным, и выбрался наружу.

На улице я остановился, посмотрел вверх на небеса, посмотрел вниз на брусчатку под ногами, энергично потер ладонями лицо, пытаясь вспомнить, не пил ли я вчера чего.

За спиной раздались легкие шаги, меня догнала очаровательная мадемуазель в простенькой блузе с высоким воротом, длинной муаровой юбке и с соломенным канотье в подобранных наверх черных волосах, которые были столь непослушны, что совершенно не желали держаться в прическе и смешно торчали из-под узких полей.

— Привет, Эл, не скучал? — Она бесцеремонно подхватила меня за локоть и, наклонившись к уху, самозабвенно зашептала: — В Монако организуют новые гонки. «Кубок Шнайдера» зовется. На самолетах! 25 тысяч франков победителю. Стартуют через год, еще успеем соорудить гидросамолет. Я краем глаза видела, Давид уже приступил к чертежам. Айда с нами! Будешь вторым пилотом. А то доктор наш высоты боится.

Content

Юлия Нелидова
Тайна стеклянного склепа

Глава I Яд для черной богини

Глава II Доб-доб Емеля

Глава III Последнее представление: Наука против Магии

Глава IV За кулисами

Глава V Новый облик доктора Иноземцева

Глава VI Времена года

Глава VII Великий и ужасный с острова Лонг-Айленд

Глава VIII Мышеловка захлопнулась

Глава IX, в которой я признаю в себе дурака, а Иноземцев спасает племя индейцев кикапу

Глава X Гараж Уитни

Глава XI Печаль над Вудлонским кладбищем

Глава XII Брат и сестра

Глава XIII Редакция «Нью-Йорк Таймс»

Глава XIV Путешествие господина Теслы в другие миры

Глава XV Инициация

Глава XVI Я теряю терпение

Глава XVIII Заезд Нью-Йорк — Париж

Глава XIX Чудеса синематографа

Глава XX Безумный Кукольник

Глава XXI Кесарю кесарево, а «Наутилусу» — океан

Эпилог