Эрик Вюйар

Повестка дня

© Ася Петрова, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

* * *

Лорану Эврару

Секретное собрание

Солнце — холодная звезда. Сердце его в ледяных шипах. Свет его безжалостен. В феврале деревья мертвы, река неподвижна, словно источник не исторгает больше воду, а море не в силах ее поглотить. Время парализовано. По утрам ни звука, ни птичьей трели — пустота. Позже автомобиль — один, другой — и внезапно шаги, смутные очертания силуэтов. Дан третий звонок, но занавес опущен.

Понедельник. Город, окутанный туманом, постепенно оживает. Люди, как всегда, отправляются на работу, едут на трамвае, протискиваются на второй этаж автобуса, о чем-то грезят в холодном транспорте. Но 20 февраля того года — особенная дата. Однако большинство проводило утро в заботах, во власти грандиозного заговора о пользе честного труда, и молчаливая, подобающая случаю правда сосредотачивалась лишь в мелких жестах, а эпопея нашего бытия сводилась к пантомиме неутомимых пчелок. Так день и прошел — спокойно, нормально. И пока люди курсировали между квартирами и заводами, между рынками и дворами, где развешано белье, между конторами и трактирами, возвращались наконец домой, оставляя далеко позади свою честную работу и привычную жизнь, в то самое время на берегу реки Шпрее мужчины выходили из машин напротив дворца. Водители с заискивающим выражением лиц открывали перед господами дверцы, и те покидали черные автомобили и один за другим шагали вдоль тяжелых колонн из песчаника.

Среди мертвых деревьев на берегу их было двадцать четыре: двадцать четыре черных, коричневых или коньячного цвета пальто, двадцать четыре пары плеч, укрытых шерстяной тканью, двадцать четыре костюма-тройки и столько же брюк со стрелками и с широкими отворотами. Тени проникают в большой вестибюль дворца председателя государственного собрания; но скоро не будет ни собрания, ни председателя, через несколько лет не будет даже парламента — лишь дымящиеся развалины.

Но пока что двадцать четыре фетровые шляпы аккуратно свинчиваются с голов и открывают лысые или увенчанные седыми волосами черепа. Все с достоинством пожимают друг другу руки, прежде чем подняться на сцену. Достопочтенные патриции в сборе, в большом вестибюле, учтиво беседуют, обмениваются шутками: напоминает немного чопорное начало какого-нибудь торжественного приема в саду.

Двадцать четыре силуэта добросовестно преодолевают первые ступени, движутся вперед по лестнице, иногда останавливаются, чтобы не надорвать старое сердце; держась за медные поручни, лезут наверх с полузакрытыми глазами, не замечая элегантной балясины, сводов, словно взбираются в гору, топча упавшие листья. Через правую дверцу по шахматному полу их ведут к следующей лестнице — там второй этаж. Не знаю, кто был первым из вереницы, да это, в сущности, и неважно, поскольку двадцать четыре делали одно дело, шли одной дорогой, сворачивали направо, оказывались перед широко открытыми двустворчатыми дверями, за которыми ждала гостиная.

Говорят, в книгах все возможно. И значит, я мог бы до бесконечности водить этих господ по лестнице Пенроуза[1], и они больше никогда не смогли бы ни спуститься, ни подняться, просто блуждали бы друг за дружкой. На самом деле книги действительно создают подобный эффект. Слова, лаконичные или растекающиеся, непостижимые или избыточные, густые, объемные, зернистые, пресекают малейший жест, останавливают движение, парализуют. Наши персонажи навсегда заперты во дворце, словно в заколдованном замке, потому что время в мире слов — оцепеневшая бесконечность. Они будто поражены молнией, окаменели, они словно статуи. Двери одновременно закрыты и открыты, старинные своды полуразрушены или, наоборот, только что покрашены, люстра сияет, хоть она и сломана. Мы повсюду в этом времени. Так, Альберт Феглер поднялся до первой лестничной площадки и поднес руку к мокрому воротничку; пот струился по спине и груди, капал со лба, Феглер задыхался и чувствовал легкое головокружение. Под большой позолоченной лампой, освещающей лестничный пролет, Феглер одернул на себе жилет, снял бабочку, расстегнул воротничок. Возможно, Густав Крупп тоже остановился, посочувствовал Альберту, изрек некую сентенцию о старости, которая не радость, — в общем, выказал солидарность. Затем Густав Крупп пошел дальше, а Альберт Феглер еще несколько секунд в одиночестве стоял под светящейся позолоченной тыквой.

Наконец все оказались в маленькой гостиной. Вольф-Дитрих, личный секретарь Карла фон Сименса, на мгновение замешкался возле застекленной двери, глядя на тонкий слой инея на балконе. На миг Вольф-Дитрих забыл о суете, словно растворился в мягком облаке тумана. И пока остальные, потирая руки в перстнях из чистого золота, трепались, курили сигары «Монтекристо», обсуждали дорогие вещи, кротовий мех, жизнь с размахом, баранью ножку, нежную, пряную, Вольф-Дитрих мечтал у окна, созерцал голые ветви деревьев и реку Шпрее.

В нескольких шагах от секретаря Вильгельм фон Опель поднимал и опускал круглые очки, любуясь украшающими потолок фигурками. Фон Опель — персонаж, чьи предки, простые землевладельцы и прихожане церкви Браубаха, смотрят на нас из далекого прошлого, времен мантии, пучков березовых прутьев с секирой, хуторков, налогов; они становились судьями, бургомистрами, а потом однажды Адам, выбравшись из темной утробы матери и познав хитрости слесарного дела, спроектировал чудесную швейную машину, которая ознаменовала победу семьи в борьбе за хорошую жизнь. На самом деле Адам ничего не изобретал. Он нанялся к мелкому предпринимателю, понаблюдал за работой мастера, затем сделал важный вид и немного усовершенствовал некоторые модели. Он женился на Софи Шеллер, которой перепало значительное приданое, и назвал в честь супруги свою первую машину. Производство быстро росло. Всего за несколько лет швейная машина превратилась в предмет первой необходимости, символ времени и нравов. Ее настоящие изобретатели спохватились слишком поздно. Удостоверившись в успехе швейной машины, Адам Опель переключился на производство велосипедов. Однажды ночью через приоткрытую дверь он услышал странный голос, и сердце его похолодело. То был не голос изобретателя швейной машины, требующего роялти, не голос рабочего, что клянет низкую зарплату, то был глас Господень, и просил он отдать ему душу смертного. Адам повиновался.

Однако предприятия, в отличие от людей, не умирают. Их загадочная плоть неуязвима. Компания «Опель» продолжила продавать велосипеды, затем автомобили. К смерти своего основателя фирма насчитывала уже тысячу пятьсот рабочих. Их число постоянно росло. Предприятие — организм, чья кровь приливает исключительно к голове. Называется оно «юридическое лицо». Жизнь такого лица гораздо длиннее нашей. Двадцатого февраля, когда Вильгельм медитировал в маленькой гостиной дворца председателя рейхстага, компания «Опель» была уже почтенной пожилой дамой. Нынче «Опель» — империя в империи, и со швейными машинами Адама у нее мало общего. Хотя эта компания — очень богатая дама, она так стара, что ее больше почти не замечают, она стала частью пейзажа. Она старше многих государств, старше Ливана, Германии, старше многих государств Африки, старше Бутана, где древние боги выглядывают из-за облаков.

Маски

Мы могли бы по очереди приблизиться к каждому из двадцати четырех господ, которые входят во дворец, легонько коснуться их воротничков, галстуков, пощекотать их жесткие усы, просунуть руку под пальто, нащупать полосатый пиджак, посмотреть в грустные глаза, где на радужке, словно среди желтых, испускающих терпкий аромат цветов арники, найти ту самую маленькую дверцу, дернуть за веревочку, окунуться в эпоху пышных свадеб, сомнительных денежных манипуляций, маневров — в монотонный рассказ о подвигах двадцати четырех.

Сегодня, 20 февраля, Вильгельм фон Опель, сын Адама, окончательно очистил ногти от отработанной смазки, прибрал подальше велосипед, забыл о швейной машине и носит приставку «фон», к которой сводится его семейная сага. С высоты своих шестидесяти двух лет он покашливал, глядя на часы. Поджав губы, смотрел на собравшихся. Ялмар Шахт на славу потрудился — скоро Опеля назначат директором Рейхсбанка и министром экономики. Вокруг стола сидели Густав Крупп, Альберт Феглер, Гюнтер Квандт, Фридрих Флик, Эрнст Тенгельманн, Фриц Спрингорум, Август Ростерг, Эрнст Бранди, Карл Бюрен, Гюнтер Хейбель, Георг фон Шницлер, Гуго Стиннес-младший, Эдуард Шульте, Людвиг фон Винтерфельд, Вольф-Дитрих фон Вицлебен, Вольфганг Ройтер, Август Дин, Эрих Фиклер, Ханс фон Левенштейн из Левенштейна, Людвиг Грауэрт, Курт Шмитт, Август фон Финк и доктор Штайн. Мы в нирване финансов и промышленности. Все тихие, спокойные, уставшие от ожидания — уже почти двадцать минут ничего не происходило, дым от сигар разъедал глаза.

Молчаливые тени останавливаются перед зеркалом, сосредоточенно подтягивают узел галстука, затем удобно располагаются в маленькой гостиной. В какой-то из своих четырех книг об архитектуре Палладио[2] определяет гостиную как комнату для ведения переговоров, сцену, на которой играют водевиль нашей жизни. На знаменитой вилле Годи-Малинверни, если пройти зал Олимпа, где боги веселятся среди декоративных руин, зал Венеры, где ребенок и паж убегают через нарисованную дверь, вы окажетесь в центральной гостиной, где над дверью в рамочке внимание привлекают последние слова молитвы: «Но избавь нас от лукавого». Однако во дворце председателя государственного собрания, где расположились мы, никто бы не нашел подобной надписи — избавление от зла не на повестке дня.

Под высоким потолком минуты тянулись медленно. Люди обменивались улыбками. Некоторые открыли кожаные чемоданы. Шахт время от времени приподнимал очки с тонкими стеклами, чесал нос и облизывал губы. Все сидели почти неподвижно, следя за дверью маленькими рачьими глазками. Кто-то чихнул, кто-то пошушукался. Кто-то достал платок и в тишине промокнул ноздри, затем принял прежнюю выжидательную позу. Все вокруг стола знали друг друга, занимались административными вопросами, разведкой, надзором, все состояли в какой-нибудь ассоциации предпринимателей. И, конечно, эти надменные, скучные, зловещие патриархи проводили нечто вроде семейных советов.

Простуженный Густав Крупп похлопывал себя по красным щекам перчаткой, кашлял и сморкался. С возрастом линия его губ стала напоминать уродливый перевернутый полумесяц. Предприниматель выглядел грустным и взволнованным; он машинально крутил между пальцами красивое золотое кольцо, погруженный в туман своих надежд и расчетов — очень может быть, для Круппа между этими двумя словами не было никакой разницы.

Внезапно двери и полы скрипнули, в прихожей послышались голоса. Двадцать четыре ящерки тут же вскочили на задние лапки и выпрямились. Ялмар Шахт сглотнул, Густав поправил монокль. За створчатой дверью шептались, свистели. Наконец улыбающийся председатель рейхстага вошел в комнату. Это Герман Геринг. Мы отнюдь не удивлены, для нас подобная встреча — обыденность, рутина. В деловом мире борьба политиков и предпринимателей — чепуха. Они привыкли к сотрудничеству.

Геринг сделал круг почета, с каждым из присутствующих перемолвился несколькими словами, каждому добродушно пожал руку. Председатель рейхстага явился не просто поприветствовать собравшихся; пробормотав приличествующие случаю любезности, он перешел к вопросу скорых выборов, назначенных на 5 марта. Двадцать четыре сфинкса внимательно слушали. Геринг объявил, что выборная кампания имеет решающее значение; необходимо покончить с нестабильным режимом; экономическая активность требует спокойствия и твердости. Двадцать четыре господина истово кивали. Электрические свечи на люстре подмигивали, нарисованное на потолке солнце сияло пуще прежнего. «Если нацистская партия получит большинство голосов, — продолжал Геринг, — это будут последние выборы на ближайшие десять лет, а может, — добавил он смеясь, — на сто».

Собравшиеся безмолвно выражали горячее одобрение. Послышался скрип дверей, и в гостиной возник новый канцлер. Тем, кто никогда его не встречал, было любопытно на него посмотреть. Гитлер улыбался, казался раскованным, совсем не таким, каким его представляли, да, он производил впечатление весьма приятного человека, куда более приятного, чем многие предполагали. Он каждого поблагодарил, каждого наградил крепким рукопожатием. После ритуала знакомства все заняли свои места в удобных креслах. Крупп в первом ряду нервно теребил себя за маленькие усики; прямо за ним двое управляющих «И. Г. Фарбениндустри», а также фон Финк, Квандт и еще несколько человек с ученым видом сидели нога на ногу. Раздался глухой кашель, скромно щелкнула авторучка. Повисла тишина.

Все слушали. Суть пространной речи канцлера заключалась в следующем: требовалось покончить со слабым режимом, обезопасить себя от коммунистов, упразднить синдикаты и позволить каждому начальнику быть фюрером на своем предприятии. Речь длилась полчаса. Когда Гитлер закончил, Густав встал, сделал шаг вперед и от имени собравшихся поблагодарил оратора за прояснение политической ситуации. Прежде чем уйти, канцлер быстро обогнул стол и со всеми попрощался. Гитлера поздравили, выказав исключительное почтение. Старые промышленники выглядели довольными. Когда дверь за Гитлером захлопнулась, Геринг взял слово, энергично переформулировал некоторые идеи, затем снова напомнил о выборах 5 марта как об уникальной возможности выбраться из тупика. Но для кампании нужны были деньги, а у нацистской партии накануне выборов не осталось ни гроша. Тут Ялмар Шахт встал, улыбнулся и произнес: «А теперь на кассу, господа!»

Немного бесцеремонная реплика никого не удивила: все привыкли к взяткам и подковерным играм. Коррупция на больших предприятиях занимает штатную должность, которую никогда не сократят, ее называют по-разному: «лоббирование», «премия», «финансирование партий». Большинство собравшихся пожертвовали сотни тысяч марок, Густав Крупп — миллион, Георг фон Шницлер — четыреста тысяч; таким образом наскребли кругленькую сумму. Это собрание 20 февраля 1933 года, которое можно считать уникальным моментом в истории предпринимательства, неслыханной сделкой с совестью, вернее, с нацистами, Круппу, Опелю, Сименсам и другим представлялось обыденным эпизодом деловой жизни, банальной инвестицией. Предприниматели переживут режим и будут продолжать финансировать многообещающие партии.

Чтобы по-настоящему проникнуться глубинным смыслом этого собрания и осознать его место в истории, необходимо отныне называть вещи своими именами. Гюнтер Квандт, Вильгельм фон Опель, Густав Крупп, Август фон Финк, присутствовавшие здесь, во дворце председателя рейхстага, во второй половине дня 20 февраля 1933 года, лишь прикрываются своими именами. Гюнтер Квандт — криптоним, за которым прячется вовсе не толстый добряк, который теребит усы и спокойно восседает за круглым столом. За этим человеком — гигантский силуэт, тень-телохранитель, холодная, непроницаемая, будто каменная статуя. Да, неведомая тень беспощадного тирана нависает над Квандтом, поэтому его лицо неподвижно, подобно маске, но эта маска сидит как влитая, а за ней угадывается компания «Аккумулаторен-Фабрик», будущая «Варта», которая нам известна. У юридических лиц всегда есть аватары, как у древних богов, принимавших разные формы и со временем соединявшихся с другими богами.

Таково настоящее имя Квандта, имя демиурга, ведь Гюнтер — лишь крохотная часть из плоти, как мы с вами, и после его смерти трон перейдет к его сыновьям и внукам. Трон вечен, он остается на своем месте, когда человеческая плоть гниет в земле. Так что компанию из двадцати четырех не следует называть по именам и фамилиям, нет среди этих людей ни Шницлера, ни Вицлебена, ни Шмитта, ни Финка, ни Ростерга, ни Хейбеля, хотя паспорта могут заставить кого-то усомниться. Но на самом деле перечисленных господ надо назвать «БАСФ», «Байер», «Агфа», «Опель», «И. Г. Фарбен», «Сименс», «Алльянц», «Телефункен». Именно эти имена мы знаем. Люди с этими именами среди нас, здесь. Они — наши автомобили, стиральные машины, средства по уходу, радиобудильники, страховка дома, батарейка от наших часов. Они повсюду. Они принимают форму вещей. Наша повседневность — их повседневность. Они ухаживают за нами, одевают нас, освещают наши дома, возят нас по дорогам мира, баюкают. Двадцать четыре господина, собравшиеся во дворце председателя рейхстага 20 февраля, — уполномоченные лица, духовенство крупной промышленности, священники Птаха[3]. Поэтому они столь невозмутимы, подобно двадцати четырем калькуляторам перед вратами ада.

Визит вежливости

Темные силы выдали нас врагу. Мы чувствовали себя беспомощными и напуганными. С тех пор учебники по истории мусолят страшный момент, когда разум и безумие слились воедино. Когда высокое духовенство промышленности и банков обратили в новую веру, а оппозицию вынудили молчать, единственными серьезными противниками режима стали иностранные державы. Франция и Англия протестовали все громче, плели заговоры и произносили громкие слова. В ноябре 1937 года, после митингов и формальных демонстраций по поводу присоединения Саарской области, ремилитаризации Рейнской области и бомбардировки Герники легионом «Кондор», лорд-председатель Совета Галифакс собственной персоной прибыл с визитом в Германию по приглашению Германа Геринга, министра авиации, главного командира люфтваффе, имперского лесничего, председателя бывшего рейхстага — основателя гестапо. Дело серьезное, однако Галифакс не дергается, красноречивый колоритный Геринг, известный антисемит, обладатель множества наград, не кажется ему таким уж странным. И нельзя сказать, что Галифакса обдурил противник, спрятавший туз в рукаве, нельзя сказать, что лорда смутили манеры денди, несметное число почетных званий, психопатическая мрачная риторика, большое брюхо. Нет. К тому моменту собрание 20 февраля успело кануть в прошлое, и нацисты больше не сдерживались. Они вместе охотились, веселились, ужинали; и Герман Геринг, щедрый на проявление нежности и симпатии, наверняка когда-то мечтавший об актерской карьере и в какой-то степени всегда игравший на публику, конечно, похлопал старину Галифакса по плечу и сбил с толку двусмысленной болтовней, которая, как шутки с сексуальным подтекстом, только для того и нужна, чтобы смутить собеседника.

Удалось ли знатному охотнику окутать гостя туманом и пустить пыль в глаза?

Ведь лорду Галифаксу, как и двадцати четырем духовным лицам немецкой промышленности, было кое-что известно о Геринге, о его подлостях, о любви к оригинальной униформе, о морфиномании, о сроке в психиатрической больнице в Швеции, о склонности к насилию, биполярности, депрессии, суициду. Геринга невозможно воспринимать лишь в качестве героя авиации, пилота Первой мировой, старого солдата. Галифакса не назовешь наивным или глупым, он слишком много знал, чтобы не изумиться этой прогулке по парку с бизонами, во время которой расслабившийся Геринг возбужденно рассказывал о своих рецептах счастливой жизни. Прогуливающихся запечатлели в коротком фильме. Галифакс не мог не заметить странного пера на шляпе, мехового воротника, дурацкого галстука. Может, Галифакс, подобно своему отцу, любил охоту и получил удовольствие от прогулки по Шорфхайде, но он не мог не увидеть кожаную куртку Германа Геринга, кинжал за поясом, не мог пропустить мимо ушей жутких зловещих аллюзий, приправленных сальными шутками. Может, Галифакс наблюдал за тем, как Геринг, переодетый в шутовской наряд охотника, стреляет из лука; видел прирученных диких зверей, маленького львенка, лижущего лицо хозяина. Но даже если он ничего подобного не видел, даже если он провел с Герингом всего четверть часа, он, разумеется, слышал о невероятно длинных железных дорогах для игрушечных поездов в подвале дома безумного властителя, то и дело бормочущего околесицу. Старый лис Галифакс не упустил из виду и манию величия Геринга; может, Геринг в его присутствии даже бросал руль своего кабриолета и выкрикивал ругательства! Да, Галифакс не мог не заметить под слоем жира устрашающую суть. Затем Галифакс встретил фюрера и опять словно ничего не заподозрил! Игнорируя дела «Эдема», Галифакс заявил Гитлеру, что немецкие притязания на Австрию и часть Чехословакии не кажутся правительству Его Величества незаконными, единственное условие: все должно происходить мирно и согласованно. Вроде бы ничего страшного в лорде не было. Но последняя деталь довершит его образ: перед Берхтесгаден, где его высадили, Галифакс заметил силуэт возле автомобиля; он решил, что это выездной лакей. Он вообразил, будто человека прислали специально, дабы помочь лорду подняться по лестнице. Поэтому, когда перед Галифаксом открыли дверцу, он протянул якобы лакею свое пальто. И тут фон Нейрат[4] или кто-то еще, может, как раз настоящий лакей, шепнул ему хриплым голосом: «Фюрер!» Лорд Галифакс поднял глаза. Перед ним действительно стоял Гитлер. Он принял его за лакея! Не удосужился разуть глаза и рассмотреть человека получше, как он потом напишет в своей небольшой книге воспоминаний «Полнота жизни»: сначала он увидел лишь брюки и туфли. Тон мемуаров ироничен, лорд Галифакс хочет нас насмешить. Но мне не смешно. Английский аристократ, дипломат, гордо выпрямивший спину и спрятавшийся за репутацию предков, глухих, как тромбоны, тупых, как пробки, ограниченных, как насекомые. Галифакс не вызывает у меня симпатии. Разве не этот почтенный виконт, будучи министром финансов, отказывался от помощи Ирландии на протяжении всего срока своей государственной службы? Голод убил миллион человек. А второй почтенный виконт, отец Галифакса? Тот, что был слугой короля, коллекционером историй о привидениях, которые один из его сыновей опубликовал после его смерти: разве можно прятаться за спиной такого человека? В этой неловкости нет ничего особенного, она не имеет отношения к усталости старого вертопраха, дело в социальной слепоте, в высокомерии. В том, что касается идей, Галифакса не назовешь овечкой. После краткой встречи с Гитлером он написал Болдуину[5]: «Национализм и расизм — мощные силы, но я не считаю их противоестественными или аморальными!»; и позднее: «Я не сомневаюсь в том, что эти люди ненавидят коммунистов. Уверяю вас, на их месте мы чувствовали бы то же самое». Таковыми были предпосылки того, что сегодня называется политикой доверия.

Запугивание

Итак, мы говорили о визите вежливости. Вместе с тем 5 ноября, примерно за двенадцать дней до того, как лорд Галифакс приехал обсуждать с немцами мир, Гитлер рассказал командующим армиями о своем плане оккупации части территорий Европы. Сначала требовалось завоевать Австрию и Чехословакию. В Германии тесновато, и поскольку воплотить все мечты невозможно, взгляд устремляется к туманным горизонтам, а мания величия в сочетании с паранойей делает эти горизонты просто неотразимыми, особенно после бреда Гердера и разглагольствований Фихте, после того как Гегель воспел дух народа, а Шеллинг пожелал, чтобы сердца соединились — после всего этого понятие жизненного пространства было не внове. Собрание, разумеется, проводилось тайно, и понятно, какая атмосфера царила в Берлине перед приездом Галифакса. Это еще не все. Восьмого ноября, за неделю до визита, Геббельс открыл в Мюнхене большую выставку изобразительного искусства под названием «Вечный жид». Такие вот декорации. И это при том, что все знали о зверских планах нацистов. Пожар в Рейхстаге 27 февраля 1933 года, открытие Дахау и стерилизация душевнобольных в том же году, «Ночь длинных ножей» на следующий год, закон об охране германской крови и германской чести, расовый учет 1935 года — мощная деятельность.

В Австрии, на которую распространились амбиции рейха, нацисты в 1934 году убили канцлера Дольфуса, коротышку, прибравшего власть к рукам. Шушниг, его преемник, продолжил развивать политику авторитаризма. В течение нескольких лет внешняя политика Германии была весьма лицемерной и состояла из преступлений, шантажа и взяточничества. Спустя примерно три месяца после визита Галифакса Гитлер окончательно распоясался. Шушнига, маленького австрийского деспота, вызвали в Баварию, настало время политики диктата; эпоха тайных операций осталась позади.

Двенадцатого февраля 1938 года Шушниг приехал в Берхтесгаден на встречу с Адольфом Гитлером. На вокзале его видели в лыжном костюме, поскольку в качестве алиби он придумал зимний отдых. Пока в поезд загружали спортивное снаряжение, в Вене устраивали карнавал. Это были самые веселые, праздничные и одновременно зловещие дни в истории. Фанфары, кадриль, фейерверки. Повсюду играли вальсы Штрауса — верх элегантности и шарма, продавали сладости. Венский карнавал, конечно, не так известен, как венецианский или бразильский. Здесь не носят удивительных масок и не танцуют танго. Нет. В Вене проходят балы. Один за другим. Но это огромный праздник. Католическое сообщество и корпорации организуют торжества. Так что, пока Австрия агонизирует, люди танцуют и веселятся, канцлер, переодетый в лыжника, сбегает под покровом ночи.

Утром на вокзале Зальцбурга собирался кордон жандармов. На улице было холодно и сыро. Машина, в которой ехал Шушниг, мчалась мимо аэродрома, затем вырулила на автостраду; глядя на серое небо, австрийский канцлер глубоко задумался. Езда в автомобиле и падающий снег его убаюкивали. Любая жизнь ничтожна и одинока, любой путь печален. Недалеко от границы Шушниг ощутил страх, ему показалось, что истина совсем близко; он посмотрел на голову водителя.

На границе Шушнига встретил фон Папен. Его вытянутое элегантное лицо внушило канцлеру уверенность. Когда Шушниг пересаживался в другой автомобиль, дипломат объяснял, что на совещании будут присутствовать три немецких генерала. «Надеюсь, вы не возражаете?» — небрежно бросил фон Папен. Попытка запугать канцлера была слишком очевидна. Именно грубая манипуляция лишает дара речи. Люди не осмеливаются открыть рот. Чересчур вежливый и робкий человек, живущий внутри нас, отвечает за нас; он заявляет прямо противоположное тому, что следовало бы сказать. Так Шушниг не выразил ни малейшего неудовольствия, и автомобиль поехал вперед как ни в чем не бывало. Канцлер неподвижным взглядом созерцал обочину, сидя рядом с фон Папеном, когда их обогнали военный грузовик и две бронированные машины СС. Австрийский канцлер чувствовал смутную тревогу. Зачем он полез в осиное гнездо? Автомобиль подъезжал к Берхтесгадену. Шушниг пытался отогнать от себя неприятные мысли и сосредоточился на красоте сосновых вершин. Он молчал. Фон Папен тоже. И вот они попали в Бергхоф, ворота открылись и закрылись. Шушнигу показалось, что он угодил в смертельную ловушку.

Краткая встреча в Бергхофе

К одиннадцати утра, после соблюдения формальных правил вежливости двери кабинета Адольфа Гитлера за австрийским канцлером захлопнулись. Именно тогда и произошли самые гротескные и фантастические события всех времен. Свидетель лишь один — Курт фон Шушниг.

Этим событиям посвящены самые тяжелые страницы его мемуаров «Реквием по Австрии». Рассказ о пребывании в Бергхофе, подробно прокомментированный ТАСС, начинается описанием вида из окна. С позволения Гитлера австрийский канцлер сел. Он чувствовал себя неловко: то клал ногу на ногу, то расцеплял ноги. Он словно оцепенел, силы его покинули. Тревога, которую Шушниг испытывал в автомобиле, усилилась, страх словно парил под кессонным потолком, прятался под креслами. Точно не зная, что сказать, Шушниг повернул голову, залюбовался пейзажем, затем с подобием некоего энтузиазма вспомнил о решающих переговорах, проходивших, вероятно, именно в этом кабинете. Внезапно Гитлер воскликнул: «Мы здесь не ради беседы о пейзаже или о погоде!» Шушнига будто парализовало, он переборол себя, смущенно, неумело предпринял попытку заговорить о несчастном австро-германском июльском соглашении 1936 года, будто и приехал он лишь с целью прояснить кое-какие мелочи, разрешить малосущественные сложности. Наконец, в отчаянии цепляясь за собственную добросовестность, как за спасательный круг, австрийский канцлер заявил, что в последние годы ведет немецкую, исключительно немецкую политику! Этих-то слов Адольф Гитлер и ждал.

«О! Вы это называете немецкой политикой, господин Шушниг? Напротив, вы все сделали, чтобы обойти принципы немецкой политики!» — проорал фюрер. И после того как Шушниг неудачно попробовал оправдаться, Гитлер рассвирепел: «Кстати, Австрия никогда не помогала рейху. Ее история состоит из бесконечного ряда предательств».

У Шушнига вдруг вспотели ладони, и какой огромной показалась ему комната! А ведь обстановка выглядела спокойной: на креслах с вульгарной обивкой лежали слишком мягкие подушки, стены были обшиты деревом, на абажуре болтались маленькие уютные помпоны. А Шушниг словно сидел на замерзшей траве, под высоким зимним небом, напротив гор. Окно расширилось, выросло до невероятных размеров. Гитлер смотрел бледными глазами. Шушниг снова положил ногу на ногу, поправил очки.

Гитлер обращался к Шушнигу «господин», а тот упорно продолжал произносить слово «канцлер»; Гитлер послал Шушнига к черту, а тот, чтобы оправдаться, сказал, будто ведет немецкую политику; и вот Гитлер оскорбляет Австрию, кричит, что участие Австрии в делах Германии равно нулю. А терпимый, великодушный Шушниг, вместо того чтобы встать и уйти, пытается вспомнить, подобно послушному ученику, пример значительного вклада Австрии в ход мировых событий. В смятении он лихорадочно роется в карманах вековой истории. Но память пуста, мир пуст, Австрия пуста. Фюрер не сводит с Шушнига глаз. Какой же пример приходит в голову отчаявшемуся человеку? Бетховен. Старый добрый вспыльчивый глухой Людвиг ван Бетховен, республиканец, потерявший надежду одиночка. Именно Бетховена, смуглого сына алкоголика, извлек из закоулков своей памяти Курт фон Шушниг, австрийский канцлер, маленький боязливый аристократ, расист. Бетховен показался ему белым флагом. Бедный Шушниг. Он решил противопоставить безумию Девятую симфонию, военной агрессии — «Апассионату», и все в попытках доказать, что Австрия сыграла свою роль в мировой истории.

«Бетховен не австриец, — неожиданно возражает Гитлер, — он немец». И это правда. Шушниг совсем забыл. Бетховен немец, спору нет. Он родился в Бонне. А Бонн, как ни подступайся, как ни анализируй исторические события, как ни зарывайся в политику, никогда не был австрийским городом. Бонн — такая же Австрия, как Париж! С тем же успехом можно было бы назвать Бетховена румыном или даже украинцем, хорватом, на худой конец марсельцем — Марсель от Германии не дальше Вены.

«Верно, — бормочет Шушниг, — но австрийцы считают его своим». Совещание глав государств явно не задалось.

Погода стояла пасмурная. Встреча закончилась. Предстоял совместный обед. Гитлер и Шушниг бок о бок спустились по лестнице. Перед входом в столовую австрийский канцлер заметил портрет Бисмарка, который его поразил: левое веко неумолимо нависает над глазом, взгляд холодный, пронзительный, кожа дряблая. В столовой главы государств сели за стол, Гитлер занял место по центру, австрийский канцлер — напротив. Обед проходил нормально. Гитлер казался расслабленным, даже говорливым. С детской радостью он поведал о намерении построить в Гамбурге самый грандиозный мост в мире. Затем, не в силах, видимо, сдержаться, он прибавил, что воздвигнет в Германии небоскребы, и американцы поймут: немцы и в архитектуре их превосходят. Позже канцлеры проследовали в гостиную. Кофе подавали молодые эсэсовцы. Когда Гитлер удалился, Шушниг стал нервно курить.

На фотографиях, которыми мы располагаем, австрийский канцлер выглядит по-разному: на одних у него высокомерное холодное лицо, на других — робкое, спокойное, даже мечтательное. На самом известном снимке у Шушнига поджаты губы, и выглядит он потерянным, безжизненным. Австрийского канцлера сняли в 1934 году в Женеве, в его квартире. На фотографии он стоит, может, он чем-то взволнован. Есть в его лице какая-то вялость, нерешительность. Кажется, он держит в руках листок бумаги, но внизу на фотографии темное пятно, которое съедает картинку — ничего толком не разглядеть. Если посмотреть внимательно, можно заметить, что изнанка кармана пиджака измята, а еще справа в кадре запечатлен фрагмент странного предмета, наверное, растения. В том виде, в котором я описал фотографию, широкая публика с ней не знакома. Чтобы на нее посмотреть, необходимо наведаться в Национальную библиотеку Франции, в отдел гравюр и фотографий. Тот снимок, который мы знаем, был обрезан и обработан. Так что, кроме архивистов и сотрудников библиотеки, отвечающих за классификацию и хранение материалов, никто никогда не видел ни мятых карманов Шушнига, ни странного предмета на снимке справа, ни листка бумаги. Официальная версия фотографии в рамке производит совершенно иное впечатление. Она выглядит значительной, благопристойной. Стоит избавиться от нескольких миллиметров правды, и австрийский канцлер сразу кажется более серьезным, менее ошеломленным, чем в оригинале; словно уничтожение беспорядочных деталей, сужение поля зрения, концентрация внимания на человеке придавали Шушнигу вес. Мораль — ничто не без изъяна.

Но сейчас в Бергхофе речь не идет о весе или благопристойности. Здесь признают лишь один тип кадра, одно искусство убеждения, один способ получить желаемое — страх. Да, здесь царит страх. Тонкие намеки, формальная вежливость, сдержанность, приятная оболочка — все осталось за стенами. Здесь маленький юнкер дрожит. Сначала он, Шушниг, не может поверить в то, что с ним смеют так разговаривать. Позже он признается одному из своих людей, что чувствовал себя оскорбленным. И тем не менее он не уходил, не проявлял неудовольствия, курил. Сигарету за сигаретой.

Два длинных часа истекли. Затем около четырех Шушнига и его советника вместе с Риббентропом и фон Папеном позвали в соседнюю комнату. Им представили статьи нового соглашения между двумя странами, уточнив, что это последние уступки фюрера. Что особенного в этом соглашении? Во-первых, оно требует, чтобы Австрия и рейх совещались относительно вопросов внешней политики, касающихся обеих сторон. Во-вторых, по гениальному замыслу соглашение требует — и тут все усложняется, — чтобы национал-социалистические идеи получили в Австрии широкое распространение и чтобы Зейсс-Инкварт, нацист, был назначен полноправным министром внутренних дел. Кроме того, соглашение требует, чтобы доктора Фишбёка, известного нациста, также ввели в администрацию. Далее Гитлер требует амнистии для всех заключенных в Австрии нацистов, включая уголовных преступников. Гитлер требует, чтобы всех чиновников и офицеров, разделяющих идеи национал-социализма, привлекли к работе правительства. Он требует немедленного обмена сотней армейских офицеров и назначения нациста Глейзе-Хорстенау австрийским военным министром. И наконец — страшное оскорбление — Гитлер требует увольнения всех директоров отдела австрийской пропаганды. Все эти условия должны быть выполнены в течение недели, и тогда Гитлер пойдет на любезную уступку: Германия снова признает независимость Австрии и ее преданность июльской конвенции 1936 года. Впрочем, содержание конвенции Гитлер своими требованиями полностью перечеркнул. Соглашение завершалось изумительными словами: «Германия отказывается от какого-либо вмешательства во внутреннюю политику Австрии». Безумие.

Вспыхивает дискуссия, и Шушниг пытается умерить аппетиты немцев, но прежде всего он хочет сохранить лицо. Идет обсуждение мелочей, деталей. Словно жабы вокруг лужи, собрались и передают друг другу рыбий глаз, мышиный зуб, по очереди лакомятся добычей. Наконец Риббентроп соглашается внести поправки в три статьи и после длительных переговоров незначительно меняет формулировку. Внезапно дискуссия прерывается: Гитлер зовет Шушнига в кабинет.

Кабинет озарен теплым светом ламп. Гитлер меряет комнату широкими шагами. Австрийскому канцлеру вновь не по себе. Как только он садится, Гитлер нападает, объявляя, что делает последнюю попытку примирения: «Вот проект, — говорит он, — условия не обсуждаются! Я не изменю ни запятой! Либо вы подписываете, либо мы расходимся. Я приму решение ночью». Фюрер выглядит мрачным, зловещим.

Теперь канцлера Шушнига ждет либо бесчестье, либо помилование. Поддастся ли он на жалкую манипуляцию? Сломается ли перед ультиматумом? Человеческое тело — инструмент наслаждений. Тело Адольфа Гитлера в исступлении. Он несгибаем, как автомат, резок, как плевок. Тело Гитлера, наверное, способно проникать в сны, в сознание, оно мелькает среди теней времени, вырисовывается на стенах тюрем, выглядывает из-под кровати привязанного заключенного, появляется всюду, где люди видят преследующих их призраков. Так, возможно, в момент, когда Гитлер бросает Шушнигу вызов, когда судьба мира, невзирая на переменчивые координаты времени и пространства, на мгновение, лишь на одно мгновение, оказывается в руках Курта фон Шушнига, в сотнях километров от Бергхофа, в психбольнице Балэга, Луи Суттер пальцами рисует на бумажной скатерти один из своих сумрачных танцев. Безобразные жуткие марионетки извиваются на горизонте мироздания, где заходит черное солнце. Скелеты-призраки мельтешат, убегают, выглядывают из тумана. Бедный Суттер. Больше пятнадцати лет он провел в психбольнице, изображая свои страхи на клочках бумаги и на старых конвертах, найденных в корзине. В момент, когда в Бергхофе решалась судьба Европы, маленькие темные человечки, изгибающиеся, как прутья, были предвестниками беды. Так мне кажется сейчас.

Суттер возвратился домой после долгого отсутствия, возвратился издалека, из-за границы, с другого конца света, в состоянии чрезвычайного нервного истощения. Жил он как придется. Музицировал для туристов в чайных салонах. Слыл сумасшедшим. На его лице отпечаталась глубокая меланхолия. Его отправили в психбольницу Балэга. Время от времени он оттуда сбегал, а затем полумертвого, окоченевшего, его возвращали. Наверху, в комнате у него лежала гора рисунков, эскизов, изображающих черных существ, безобразных, болезненных, трепещущих. Сам Суттер страшно исхудал, долгие скитания по деревне его изматывали. У него впали щеки, высохла кожа, выпали зубы. Не в состоянии держать кисточку или перо для рисования из-за артроза, деформировавшего руки, Суттер в 1937 году принялся рисовать пальцами. Он просто макал пальцы в чернила и творил. Ему было около семидесяти лет. Тогда он создал свои самые прекрасные произведения: на его рисунках толпы, силуэты черных, исступленных, взбудораженных существ. Словно разбрызганная кровь. Словно летящая саранча. Неистовое роение мыслей не давало Луи Суттеру покоя, навязчивые образы мучили и пугали его. Если вдуматься в то, что происходило в Европе вокруг художника, пока он годами сидел взаперти в Балэге, в горах Юра, можно предположить, что вереница изломанных, страдающих, жестикулирующих черных тел, ожерелье из мертвецов предвещало катастрофу. Кажется, будто несчастный Суттер, запертый в своем безумии, сам того не сознавая, пальцами вырисовывал агонию окружающего мира, снимал свое собственное кино. Кажется, что старый художник устраивал дефиле самых мрачных призраков мироздания, идущих за катафалком. Все превращается в огонь и в густой дым. Художник макает скрюченные пальцы в чернила и показывает нам страшную правду своего времени. Грандиозный танец смерти.

Бергхоф находился далеко от Луи Суттера, далеко от его странной робости, далеко от психбольницы Балэга. В Бергхофе занимались более грязной работой. И в тот момент, когда Луи Суттер, возможно, макал истерзанные пальцы в чернила, Шушниг в упор смотрел на Гитлера. Позже он напишет в воспоминаниях, что Гитлер оказывал на людей магическое воздействие. Австрийский канцлер уточнял: «Фюрер притягивал людей как магнит, а затем отталкивал с такой силой, что земля уходила из-под ног и разверзалась пропасть». Видно, что Шушниг не скупился на эзотерические объяснения. Это оправдывает его слабости. Канцлер рейха — сверхъестественное создание, пугающая, вдохновляющая химера — таким Гитлера хотела преподнести пропаганда Геббельса.

В конце концов Шушниг уступил. И даже хуже. Он что-то пробормотал. Выразил готовность подписать соглашение и добавил робкую, безвольную, слабую ремарку: «Я лишь замечу, — произнес он, пытаясь замаскировать страх лукавством и оттого производя еще более жалкое впечатление, — что это соглашение вас ни к чему не приведет». В ту секунду Шушнигу, наверное, удалось посмаковать изумление Гитлера, насладиться крохотной искоркой превосходства, которая ускользнула от вершителя судеб. Да, очевидно, Шушниг порадовался, но по-своему, подобно улитке с ее мягкими рожками. Да, очевидно, он порадовался. Молчание после его реплики длилось целую вечность. Шушниг на мгновение почувствовал себя непобедимым, стал вертеться на стуле.

Гитлер смотрел озадаченно. На что Шушниг намекал? «Согласно нашей Конституции, — продолжал австрийский канцлер менторским тоном, — членов правительства назначает глава государства, то есть президент республики. Он же принимает решения относительно амнистий». Шушниг не только уступил Гитлеру, он еще и спрятался за чужой спиной. Маленький самодержец, чей авторитет оказался в опасности, вдруг захотел поделиться властью.

Но самое странное заключалось в реакции Гитлера. В свою очередь он пробормотал: «Тогда у вас есть право…», словно не понимая, что происходит. Упоминания конституционного права сбивали Гитлера с толку. Ради пропаганды он сохранял видимость следования букве закона, а потому вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Конституционное право как математика, его не обхитришь. Он снова пробормотал: «Вы должны…» Шушниг по-настоящему наслаждался победой; наконец он ее одержал! Благодаря праву, благодаря учебе на юридическом факультете, благодаря диплому! Блестящий адвокат прищучил невежду-смутьяна. Да, конституционное право придумали не для муравьев и не для мышей, а как раз для канцлеров, для настоящих государственных деятелей, потому что конституционная норма не хуже ствола дерева или полицейских заграждений перекрывает вам путь.

Гитлер в состоянии крайнего возбуждения резко открыл дверь кабинета и проорал так, чтобы было слышно в вестибюле: «Генерал Кейтель!» Затем, повернувшись к австрийскому канцлеру, произнес: «Я позову вас позже». Шушниг вышел, дверь за ним закрылась.

На Нюрнбергском процессе генерал Кейтель рассказал о том, что случилось дальше. Он был единственным свидетелем. Когда генерал вошел в кабинет, Гитлер просто попросил его сесть и сам устроился напротив. За таинственными деревянными дверьми фюрер объявил, что ничего особенного говорить не собирается, на секунду замолчал, словно застыл. Кейтель тоже не двигался. Гитлер сосредоточился на своих мыслях, а генерал сидел рядом и не мешал. Канцлер видел в Кейтеле пешку и больше ничего, в качестве пешки его и использовал. Поэтому — каким бы странным это ни казалось — во время долгого совещания Гитлера и Кейтеля решительно ничего не произошло. Во всяком случае, так утверждал генерал.

Шушниг и его советник опасались худшего. Даже представляли собственный арест. Прошло сорок пять минут… Вместе с Риббентропом и фон Папеном они по инерции продолжали обсуждать статьи соглашения, в котором Гитлер отказался менять даже запятые. Шушниг пытался успокоиться, во что бы то ни стало сделать вид, будто все в порядке. Поэтому он продолжал вести себя так, словно участвует в обычных переговорах и выступает представителем суверенного государства. На самом деле он просто не желал, чтобы его плачевное положение было официально признано плачевным — тогда уж ничего не исправить.

Наконец Гитлер вызвал Курта фон Шушнига. И вдруг — о тайна, о чудо — повеяло теплом, тональность изменилась, колючий кустарник пропал. «Я впервые в жизни решил пересмотреть принятое решение», — объявил Адольф Гитлер так, словно делает Шушнигу огромную честь. Возможно, в ту секунду Гитлер даже улыбнулся. Когда гангстеры или буйные сумасшедшие улыбаются, им трудно противостоять; хочется побыстрее избавиться от источника бед, хочется мира. К тому же между двумя эпизодами моральной пытки улыбка приобретает особый шарм просвета между облаками. «Но я повторяю, — сказал Гитлер серьезным и доверительным тоном, — это последняя попытка. Я жду исполнения условий соглашения в течение трех дней». И тут, несмотря на то что никаких значимых изменений в соглашение Гитлер не внес, и даже мелкие поправки не будут учтены — это ясно, хотя срок исполнения без причины сократился на пять дней, Шушниг не выразил ни малейшего возражения. На пределе сил, так, словно Гитлер пошел на уступки, Шушниг поддержал еще более катастрофический вариант соглашения, чем первоначальный.

После отправки документов в секретариат тон беседы сделался приятным. Теперь Гитлер называл Шушнига «господином канцлером», и это казалось проявлением исключительного уважения. Когда австрийский канцлер и Гитлер подписали напечатанные на машинке экземпляры, канцлер рейха предложил Шушнигу и его советнику остаться на ужин. Предложение было вежливо отклонено.

Как не решить

В течение последующих дней немецкая армия сосредоточилась на политике запугивания. Гитлер попросил своих лучших генералов симулировать подготовку к вторжению. Военная история знавала много разных ловушек и хитростей, но на этот раз притворство было исключительным. Речь не шла о стратегическом или тактическом витке, ведь никто пока не воевал. Суть заключалась в психологическом воздействии, в угрозе. Только подумать: немецкие генералы устроили театральное представление, сделали вид, будто готовятся к наступлению. Пришлось заставить моторы реветь, воздушные винты — гудеть и ради шутки отправить пустые грузовики к границе.

В Вене, в кабинете президента Микласа нарастает страх. Обманные действия производят соответствующий эффект. Австрийское правительство вообразило, что немцы собираются их завоевать. Ради спасения предложили массу безумных идей. Решили, что можно смягчить Гитлера, подарив ему его родной город Браунау-на-Инне вместе с десятью тысячами жителей, фонтаном Рыбаков, больницей, ресторанчиками. Да, пусть ему отдадут родной город, родной дом с чудесными импостами[6] в форме ракушки. Пусть ему отдадут его воспоминания, чтобы только он оставил всех в покое! Шушниг уже не знал, к чему прибегнуть, дабы сохранить свой маленький трон. Боясь неизбежного немецкого наступления, он умолил Микласа назначить Зейсс-Инкварта министром внутренних дел. Зейсс-Инкварт вовсе не чудовище, уверял Шушниг, он умеренный нацист, настоящий патриот. К тому же собралась бы отличная компания, ведь Зейсс-Инкварт, нацист, и Шушниг, маленький диктатор, прижимаемый Гитлером, почти друзья. Они оба изучали право, оба листали «Свод Юстиниана», один написал научную статью о «бесхозяйной вещи» — понятии, восходящем к римскому праву, другой — любопытный доклад, ставящий под сомнение не знаю какие нормы «Канонического права». Еще оба всегда безумно любили музыку. Они восхищались Брукнером и порой упоминали о его музыкальном языке в кабинетах государственной канцелярии, там, где проходил Венский конгресс, там, где по коридорам топал в ботинках с острыми носами Талейран, любитель позлословить. Шушниг и Зейсс-Инкварт говорили о Брукнере в тени Меттерниха, другого специалиста по мирной политике; они обсуждали жизнь Антона Брукнера, его скромность и набожность. Голос Шушнига при этом становился хриплым, стекла очков запотевали. Возможно, он думал о своей первой супруге, о страшной автокатастрофе, о годах сожалений и печали. Зейсс-Инкварт снимал свои маленькие очки жука-скарабея и, прохаживаясь вдоль окон холла, пережевывал длинные фразы. С волнением он шептал, что несчастный Брукнер три месяца провел в психиатрической лечебнице, Шушниг опускал голову. Зейсс-Инкварт с задумчивым видом (при этом венка у него на лбу пульсировала) рассказывал о том, что композитор во время своих длительных прогулок считал листья на деревьях, с таинственной бессмысленной страстью переходил от одного дерева к другому, понимал, что число листьев растет, и это его мучило. Кроме того, он считал камни мостовой, окна домов, а когда разговаривал с какой-нибудь дамой — жемчужины ее ожерелья; не мог удержаться. Он считал волоски собачьей шерсти, волосы на головах у прохожих, облака в небе. Это состояние назвали обсессивно-компульсивным расстройством, оно было сродни пожирающему человека огню. «Так, — говорил Зейсс-Инкварт, — Брукнер изолировал свои музыкальные темы с помощью насмешливой тишины. Можно подумать, будто его симфонии подчиняются особому внутреннему распорядку, регулярной последовательности тем. У него встречаются, — продолжал Зейсс-Инкварт, роняя руку на перила широкой лестницы, — ходы, подчиненные такой беспощадной, такой суровой логике, что завершение Девятой симфонии представляется невозможным. Ему пришлось оставить последнюю часть на два года; иногда из-за бесконечных исправлений Брукнер создавал по семнадцать черновиков одного и того же пассажа».

Шушнига, наверное, очаровала безумная система исправлений и колебаний. Неспроста он и Зейсс-Инкварт больше всего любили, как нам сообщают источники, беседовать о Девятой симфонии Брукнера с ее грандиозными духовыми, ошеломляющей тишиной, голосом кларнета и этим моментом, когда скрипки медленно выплевывают кровавые звездочки. Еще они часто вспоминали Фуртвенглера с его высоким лбом и мягкими чертами музыканта, дирижерскую палочку, которую он держал, как цветок с тонким стеблем. Наконец они добирались до Никиша, и через Артура Никиша, игравшего Бетховена под руководством Рихарда Вагнера, через незамысловатое исполнение Артура Никиша, который, однако, умел добиться весьма богатого звучания, словно едва заметное, но верное движение высвобождало сам дух произведения, оживляло ноты, написанные чернилами в партитуре. И так, через Никиша, которым дирижировал Лист, чьим учителем, в частности, был Сальери, провидение вело собеседников к Бетховену, к Моцарту и, наконец, через бездну исступленного восторга — к влачащему нищенское существование Гайдну. До того как стать плодовитым композитором, автором опер, симфоний, месс, ораторий, концертов, маршей и танцев, которые нам известны, Гайдн был бедным сыном каретника и кухарки, жалким бродягой на улицах Вены, где его услугами пользовались желающие устроить похороны или свадьбу. Но период нищеты не волновал Шушнига и Зейсс-Инкварта, нет, они предпочитали исследовать другие времена и вместе с Листом путешествовать по музыкальным салонам прекрасной Европы.

Для Зейсс-Инкварта путешествие закончилось куда хуже, чем для Шушнига, и после службы в Кракове и в Гааге он завершил свой жалкий путь статиста в Нюрнберге. Там он, конечно, будет все отрицать. Он, ключевая фигура, способствовавшая присоединению Австрии к Третьему рейху, ничего не сделал; он, получивший почетное звание обергруппенфюрера СС, ничего не видел; он, ставший министром без портфеля в правительстве Гитлера, ничего не слышал; он, оказавшийся представителем правительства Польши, вовлеченный в процесс жестокого усмирения польского движения сопротивления, ничего не приказывал; он, занявший, наконец, должность комиссара рейха в Нидерландах, казнивший, как выяснилось после суда в Нюрнберге, более четырех тысяч человек, открытый антисемит, снявший евреев со всех руководящих постов, он, не чуждый мер, которые привели к смерти примерно ста тысяч голландских евреев, ничего не знал. И когда колокол зазвонил по нему, он, как и приличествует адвокату, принялся защищать подсудимого, приводить в доказательство один документ за другим, добросовестно и аккуратно вести дело.

Шестнадцатого октября 1946 года, в возрасте пятидесяти четырех лет он, сын директора школы Эмиля Зайтиха, отказавшегося от своей фамилии в пользу более немецкой, он, проведший детство в Станнерне, в Моравии, и переехавший в Вену в возрасте девяти лет, вдруг оказывается над пропастью в Нюрнберге. И вот он здесь, на эшафоте, после нескольких недель, проведенных в тюремной камере, под ежечасным надзором, под ослепляющим светом лампы, подобной ледяному солнцу; после ночи, когда ему объявили, что пришел его последний час, он спустился по ступенькам во двор, неуверенным шагом вслед за другими поднялся на эшафот в сопровождении солдат, стал свидетелем смерти девяти приговоренных и, наконец, пошатываясь, проследовал к месту казни. Сначала в бараке с виселицей, напоминающем старый сарай, пропал Риббентроп. Он уже не казался высокомерным, как обычно, непреклонным, как во время переговоров в Бергхофе, он выглядел сломленным перед лицом смерти. Прихрамывающий старик.

Затем казнили еще восьмерых, и очередь дошла до него, до Артура Зейсс-Инкварта. Он сделал шаг к палачу. Последним свидетелем жизни Зейсс-Инкварта окажется Джон К. Вудз. В свете прожекторов осужденный, подобный бабочке с подпаленными крыльями, увидел толстое лицо палача. В медицинском отчете на неестественном противоречивом жаргоне сказано, что Вудз был слабоумным — а иначе кто согласился бы на такую работу? Многие рассказывают о нем как о жалком типе, алкоголике и краснобае. Говорят, что к самому концу карьеры палача, после пятнадцати лет на службе у закона, Вудз, хлопнув десять стопок виски, хвастался тем, что повесил триста сорок семь приговоренных — оспариваемая цифра. Тем не менее в тот октябрьский день, в начале карьеры, он уже повесил многих; на фотографии 1946 года он вместе с Иоганном Райхартом, тоже человеком мешка и веревки, казнит тридцать приговоренных; слева шеренга для Вудза, справа — для нанятого американцами по юридической необходимости Райхарта, который во время Третьего рейха уже казнил тысячи человек. Так что для Зейсс-Инкварта лицом смерти стала толстенькая красная физиономия Вудза: у смерти ограниченный выбор масок.

Зейсс-Инкварт подыскивал слова, но куда они подевались? Конец салонной галиматье, приказам, аргументированным монологам в зале суда, осталась всего одна фраза. Незначительная фраза. Фраза, состоящая из таких бедненьких слов, что сквозь них просвечивает день: «Я верю в Германию». После этой странной формулировки Вудз надел приговоренному капюшон на голову, петлю на шею и привел в действие машину смерти. И посреди разрушенного мира Зейсс-Инкварт вдруг исчез.

Отчаянная попытка

Но мы пока что еще только в 1938 году 16 февраля. За несколько часов до истечения срока исполнения требований Гитлера Миклас в своем президентском дворце дает слабину. Амнистируют убийц Дрейфуса, Зейсс-Инкварта назначают министром внутренних дел, штурмовики ходят по улицам Линца, размахивая флагами. На бумаге Австрия, попавшая под немецкую опеку, мертва. Однако здесь не царит священный ужас и не сгущаются тучи кошмара. Настораживают только мрачная расцветка комбинезонов и общая атмосфера лжи. Жестокость пока себя не проявляет, бесчеловечные страшные слова никто не произносит, на нервы действуют только бесконечная вульгарная пропаганда и нависшая угроза.

Однако спустя несколько дней Шушниг вдруг начинает волноваться: принудительное соглашение встало ему поперек горла. Переполняемый чувствами, канцлер заявил парламенту, что Австрия останется независимой и что уступок больше не будет. Ситуация обостряется. Члены нацистской партии выходят на улицы и сеют террор. Полиция не вмешивается, поскольку Зейсс-Инкварт, нацист, уже министр внутренних дел.

Нет ничего хуже этих несчастных толп, этих солдат с нарукавными повязками, с военными значками, этой молодежи, оказавшейся перед ложной дилеммой, тратящей энергию на катастрофическую авантюру. Тем временем Шушниг, маленький австрийский диктатор, разыгрывает свою последнюю карту. Ах, ему следовало отдавать себе отчет в том, что в любой игре есть критический предел, когда изменить решение невозможно, когда остается лишь наблюдать за тем, как противник выкладывает на стол козыри и берет взятки: дам, королей, все, что побежденному не удалось вовремя разыграть, все, что он лихорадочно придерживал в надежде не продуть. Шушниг отныне никто. У него ничего нет. Он ничейный друг, ничейная надежда. Хотя недостатки до сих пор при нем: высокомерие аристократа и устаревшие политические взгляды. Восемь лет назад он оказался во главе группы католической полувоенной молодежи: тот, кто танцевал на убитой свободе, не может рассчитывать, что его освободят! Луч света не пронзит его мрак, никто не улыбнется призраку, чтобы подбодрить его перед исполнением последнего долга. Ни одно холодное слово не слетит с его уст, ни капли милосердия нет в его сердце, ни на миг не просветлеет его лицо. И он не проронит ни одной слезы. Потому что Шушниг — лишь игрок в карты, плохой игрок; он даже, казалось, поверил в искренность немецкого соседа, в легитимность соглашения, на которое его вынудили. Поздно он разъярился. Он заговорил о ценностях, которые сам же попрал, потребовал соблюдения смехотворных правил ради независимости, которая умерла. Он не захотел разглядеть истину. Страшная, неизбежная правда колет ему глаза. Горький секрет компромисса возвращается Шушнигу плевком в лицо.

В последней попытке спасти тонущий корабль австрийский канцлер обратился за помощью к партии социал-демократов и синдикатам, которые уже четыре года как запретили. Перед лицом опасности социалисты, однако, решили его поддержать. Шушниг вскоре предложил провести референдум и проголосовать за независимость Австрии. Гитлер обезумел от бешенства. В пятницу 11 марта, в пять утра слуга разбудил Шушнига перед началом самого долгого дня в его жизни. Канцлер свесил ноги с кровати. Почувствовал ступнями холодный паркет. Надел тапочки. Ему объявили о приближении немецких войск. Границу Зальцбурга закрыли, железнодорожное сообщение между Австрией и Германией прервали. В сумерках затаилась змея. Усталость от жизни сделалась невыносимой. Внезапно Шушниг почувствовал себя очень старым, ужасно старым, но у него еще будет время обо всем этом подумать — при Третьем рейхе он проведет в тюрьме семь лет; семь лет он будет размышлять, не зря ли возглавил группу полувоенных католиков, семь лет он будет решать для себя, кто такие католики на самом деле, он будет отделять свет от праха. Даже с учетом легких послаблений, заключение — страшная пытка. Поэтому, как только его освободят союзники, воевавшие против Германии, он станет вести мирную жизнь. И — словно каждому из нас уготовлены две жизни, словно игры смерти могут разрушить наши мечты, словно в тени семи лет заключения Шушниг спрашивал Бога: «Кто я?», а Бог ему отвечал: «Ты кто-то другой» — бывший канцлер переедет в Америку, переродится в примерного американца, примерного католика, профессора католического Сент-Луисского университета. Еще немного, и он в домашнем халате обсуждал бы с Маклюэном галактику Гутенберга!

День на телефоне

К десяти утра, пока Альбер Лебрен, президент Французской Республики, подписывал декрет о зарегистрированном наименовании места происхождения жюльена (знаменитый декрет 11 марта 1938 года) и думал, глядя на оконные створки своего кабинета, действительно ли вина из Эмеренги и Прюзилли заслуживают этого названия; пока капли дождя барабанили по стеклам, словно рука начинающего пианиста неловко исполняла музыкальный фрагмент, размышлял Альбер Лебрен, внезапно проникнувшийся духом поэзии; пока он раскладывал декрет поверх груды бумаг — в настоящем бардаке! — и подписывал другой декрет о бюджете грядущей национальной лотереи — это был уже пятый или шестой такой декрет с момента вступления Лебрена в должность, потому что некоторые декреты возвращаются, подобно стрижам в ветвях больших деревьев на набережных, и ложатся на стол в его кабинете каждый год; так, пока Альбер Лебрен до бесконечности мечтал под гигантским эгоцентричным абажуром, в Вене канцлер Шушниг получил от Адольфа Гитлера предупреждение: либо он отказывается от референдума, либо Германия завоюет Австрию. Возражения не принимаются. Конец фантазиям о добродетели. Придется смыть грим и снять костюм. Прошли четыре нескончаемых часа. В два часа дня, в ярости сбросив со стола обед, Шушниг отменил референдум. Уф. Все будет по-прежнему: прогулки по берегу Дуная, классическая музыка, пустая болтовня, выпечка из кондитерской «Демель» или «Захер».

Но нет. Чудовище гораздо прожорливее его. Теперь он потребовал отставки Шушнига и замены его Зейсс-Инквартом на посту канцлера Австрии. Всего-то. «Какой ужас, это никогда не кончится!» Когда в юности Шушниг был пленным у итальянцев во время Первой мировой, ему стоило почитать статьи Грамши[7] вместо любовных романов; возможно, он прочел бы эти строки: «Когда споришь с противником, постарайся войти в его положение». Но Шушниг не привык входить в чье-то положение, напротив, он еще взял на себя роль Дольфуса, перед которым годами пресмыкался. Войти в чье-то положение? Он не понимал, к чему это должно привести! Он не входил в положение побитых рабочих, арестованных синдикалистов, истязаемых демократов; так что уж он точно не станет входить в положение монстров! Он сомневался. Переживал последнюю минуту последнего часа. А потом, как всегда, капитулировал. Он, сила и религия, он, порядок и власть, согласился на все, что ему приказали. Достаточно было приказать, а не попросить. Он твердо сказал «нет» свободе социал-демократов. Он смело сказал «нет» свободе слова. Он сказал «нет» поддержке избранного парламента. Он сказал «нет» праву забастовок, «нет» собраниям, «нет» другим партиям, кроме его собственной. И тем не менее именно его после войны престижный Сент-Луисский университет в Миссури возьмет на работу в качестве профессора политологии. Конечно, он, умевший сказать «нет» всем политическим свободам, что-то знал о политологии. Поэтому, минутку посомневавшись, пока свора нацистов проникала в государственную канцелярию, непреклонный Шушниг, человек отрицания, сделавший из отрицания диктатуру, повернул к Германии свою красную мордочку с глазами на мокром месте и сдавленным голосом тихо произнес: «Да».

«Наконец-то! Другого выхода не было», — объясняет он нам в воспоминаниях. Каждый утешается по-своему. Убитый, но с чувством облегчения, Шушниг отправился в президентский дворец. Он пришел объявить президенту Республики Вильгельму Микласу о своей отставке. Но вот сюрприз: Миклас, этот сын мелкого почтового чиновника, президент, которого держали для вида, для порядка, президент, который на важных мероприятиях довольствовался местом в тени Дольфуса, затем Шушнига, внезапно этот неудачник Миклас решил отказать Шушнигу в отставке! Черт возьми! Позвонили Герингу. Геринг больше не мог выносить австрийских кретинов! Он хотел, чтобы его оставили в покое! Но Гитлер все видел иначе. «Миклас должен согласиться на отставку Шушнига!» — орал он, держа по телефону в каждой руке, он требовал, чтобы Миклас согласился! Любопытно, как самые отъявленные тираны до конца соблюдают определенные формальности, словно пытаясь придать своим действиям законность, хотя все полномочия фактически уже превышены. Кажется, словно власти им недостаточно, словно им доставляет особое удовольствие заставить врага исполнить юридический ритуал, прежде чем навсегда отнять у него право служить государству.

Одиннадцатого марта выдался действительно долгий день! Тик-так, тик-так — стрелка часов над кабинетом Микласа невозмутимо продолжает кропотливую работу честной убийцы времени. Миклас — вовсе не отчаянный храбрец, он, ни слова не сказав, позволил Дольфусу установить его мелкую диктатуру и при этом остался президентом. Рассказывают, что в приватной обстановке Миклас осуждал нарушение положений Конституции — очень красиво! И все-таки Миклас — любопытный персонаж, поскольку в худший момент своего президентства, примерно в два часа дня 11 марта, когда священный страх начинает охватывать всех вокруг, когда Шушниг на любые вопросы отвечает только «да, да, да», Миклас вдруг решает сказать «нет». И ведь не трем синдикалистам, не двум начальникам пресс-служб, не команде безобидных социал-демократов Миклас отказывает — он говорит «нет» Адольфу Гитлеру. Странный человек этот Миклас. Такой нелепый, простоватый статист, президент республики, которая почила лет пять назад, он неожиданно оказывает сопротивление. Президент с толстой чиновничьей харей, с тростью, с карманными часами, в костюме, в котелке больше не в силах говорить «да». Люди сложны; неотесанный бедняк может внезапно заглянуть внутрь себя и обнаружить абсурдную силу сопротивления, маленький гвоздик, занозу. И вот вроде бы беспринципный простофиля, лишенный самолюбия, восстает. Ненадолго, конечно, но тем не менее. Для Микласа этот день затянется.

После нескольких часов давления Миклас уступил. Нацисты вздохнули с облегчением; эти люди, катающиеся по красным ковровым дорожкам на танках, желали непременно получить его согласие: «Да ладно, Шушниг может уйти в отставку, хорошо, я не изменю своего решения». Изумительная палинодия. Однако, едва дав согласие, к семи тридцати вечера, едва история перечеркнула имя Шушнига, пока нацисты собирались ударом сабли откупорить бутылку игристого пенистого напитка в честь назначения Зейсс-Инкварта, старый добрый Миклас вызывает всех к себе в семь тридцать одну вечера, чтобы объявить, мол, хорошо, он дал согласие на отставку этой шелухи, Шушнига, но он категорически отказывается назначать канцлером Зейсс-Инкварта.

Восемь вечера ровно. Немцы, заботящиеся, как написано во всех учебниках, о том, чтобы внешне соблюсти правила приличия и не испугать международную общественность (которая, конечно, ни о чем не подозревает), устав угрожать Микласу, решили не обращать внимания. Даже если Зейсс-Инкварт пока не назначен канцлером, его можно с толком использовать как министра внутренних дел. Чтобы вооруженные нацистские силы могли пересечь австрийскую границу, с виду юридически ничего не нарушив, Зейсс-Инкварта попросили быстренько и официально пригласить немцев в его прекрасную страну. Ах, разумеется, он лишь министр, но, раз уж Миклас не хочет назначать его канцлером, придется слегка пренебречь протоколом. Тем не менее, даже если оседлать конституционное право, обстоятельства будут сильнее любых положений и законов, против обстоятельств не пойдешь.

Итак, все ждали, что Зейсс-Инкварт отправит нацистам телеграмму с просьбой явиться и оказать ему вооруженную поддержку. В половине девятого вечера ровным счетом ничего не происходит. Шампанское в бокалах выдыхается. Что, черт возьми, вытворяет Зейсс-Инкварт? Все надеялись, что он поспешит, отправит телеграмму и можно будет наконец пойти ужинать. Гитлер вне себя, он ждет уже несколько часов! На самом деле он ждет уже несколько лет! Поэтому в восемь сорок пять, потеряв самообладание, Гитлер приказывает напасть на Австрию. Провались оно пропадом — приглашение Зейсс-Инкварта. Можно обойтись и без него! Бог с ним, с юридическим правом, с хартиями, конституциями и соглашениями, законами, этой нормативной абстрактной чушью, наложницей Хаммурапи, институция — проституция, закон отнюдь не един для всех! Разве совершенный поступок не внушительнее любого закона? Австрию завоюют без чьего-либо разрешения и сделают это с любовью.

Однако, начав военные действия, немцы подумали, что с приглашением все-таки было бы надежнее. Поэтому они сами написали телеграмму — так иногда мужчины диктуют любовницам записки, которые страстно желают получить. Спустя три минуты Зейсс-Инкварт получил текст телеграммы, которую ему надлежало отправить Адольфу Гитлеру. Так, с помощью тонкой манипуляции захват превратился бы в визит вежливости. Хлеб должен стать плотью. Вино должно стать кровью. Но оказалось — сюрприз! — Зейсс-Инкварт не вполне готов продавать Австрию с потрохами. Часы тикали, а телеграмма не приходила.

Наконец к полуночи после долгих, пространных дискуссий, в то время как нацисты уже захватили основные центры власти, в то время как Зейсс-Инкварт упорно отказывался подписывать телеграмму, а в Вене разворачивались дикие сцены насилия — мятежники-убийцы бегали по улицам, вспыхивали пожары, раздавались крики, евреев за волосы таскали по грязным мостовым — великие демократические державы якобы ничего не замечали. Англия тихонько похрапывала, Франция видела сладкие сны, и всем было на все наплевать, вот тогда-то, пожав тяжелыми усталыми плечами, испытав, конечно, отвращение, старый Миклас против своей воли назначил Зейсс-Инкварта канцлером Австрии. Самые страшные катастрофы обычно подбираются на цыпочках.

Прощальный обед на Даунинг-стрит

На следующий день в Лондоне Чемберлен пригласил Риббентропа на прощальный обед. После нескольких лет службы в Англии посол рейха получил повышение. Отныне он стал министром иностранных дел. В Лондон он вернулся на несколько дней, чтобы попрощаться и отдать ключи от дома. Говорят, что до войны Чемберлен, владевший несколькими квартирами, сдавал жилье Риббентропу. Никто не сделал выводов из любопытного конфликта образа и человека, безобидной ситуации подписания контракта, по которому Невилл Чемберлен, названный «арендодателем», обязался за определенную цену обеспечить «арендатору», Иоахиму фон Риббентропу, спокойную приятную жизнь в доме на Итон-сквер. Чемберлен должен был получить квартплату между двумя плохими новостями, между двумя ударами. Но дела не терпят отлагательств. Никто не заметил аномалии, никто не придал этому фрагменту мозаики римского права никакого значения. Любого несчастного пойманного вора тут же осудят за тысячи прошлых краж, ведь существуют факты. Но когда факты касаются Чемберлена, стоит проявлять осторожность. Хотя политика доверия оказалась печальной ошибкой, все выглядело довольно благопристойно, и краткую информацию об арендаторстве История вынесла в примечания.

Первая часть обеда прошла отлично, все были в искренне благожелательном расположении духа. Риббентроп рассказывал о своих спортивных подвигах, подшучивал над собой, упомянул об увлечении теннисом; сэр Александр Кадоган[8] внимательно слушал. Риббентроп долго рассуждал о подаче, о резиновой планетке с белой сеткой, о мяче, который служит очень недолго. «Некоторые приходят в негодность еще до конца матча!» — настаивал он. Затем оратор восхитился божественной подачей Билла Тилдена, царствовавшего на теннисном корте в двадцатые годы — вряд ли в будущем кто-то с ним сравнится. За пять лет Тилден не проиграл ни одного матча: он получил кубок Дэвиса восемь раз подряд. Он владел техникой пушечной подачи, его физические данные идеально подходили для прекрасной игры: высокий, худой, широкоплечий, с огромными руками. Риббентроп расцвечивал свой неиссякаемый поток слов внезапными откровениями и пикантными анекдотами: к примеру, перед легендарной серией побед Тилден сильно обжег палец, кончик которого пришлось ампутировать. После операции он играл лучше прежнего, словно этот кончик пальца оказался ошибкой природы, которую современная хирургия исправила. «Но более всего Тилден интересен тем, что он стратег, — продолжал Риббентроп, вытирая губы матерчатой салфеткой, — его книга „Искусство лаун-тенниса“ — это размышления о дисциплине тенниса, как творение Овидия об искусстве любви». Но квинтэссенция личности Тилдена, по мнению того, кого друзья юности прозвали Риббенснобом, в уверенности в себе, в непоколебимой уверенности. Он не терял дар самообладания, даже когда не был в ударе. На теннисном корте он казался абсолютным монархом. Никто не мог его обыграть, и даже победы соперников, когда ему перевалило за сорок, не отняли у него первого места, заслуженного гордостью, с которой он завершал каждый матч. Потом Риббентроп немного поговорил о себе, о своей игре. По правде говоря, сэр Кадоган был по горло сыт историями о теннисе, но слушал министра рейха с улыбкой. Госпожа Чемберлен тоже чувствовала себя загнанной в ловушку и вежливо выдерживала словесную пытку. Теперь Риббентроп рассказывал, как в молодости жил в Канаде и в белых штанишках и белой рубашке, истязая на корте несчастные мокасины, почти до бесконечности выполнял неберущуюся подачу. Он даже встал и показал свечу, чуть не опрокинул бокал, но нет — поймал, и это сошло за шутку. В какой-то момент он снова вернулся к Тилдену, вспомнил, что в 1920 году на него пришли посмотреть двенадцать тысяч человек — тогда это был абсолютный рекорд, да и сегодня цифра ошеломляет. «Но главное — он на долгие годы остался номером один, номером один», — повторял Риббентроп. Слава богу, принесли основное блюдо.

На закуску подали дыню во льду — Риббентроп проглотил свою порцию не глядя. Основным блюдом была пулярка по-луански а-ля Люсьен Тендре. Черчилль похвалил еду и, наверное, чтобы посмеяться над Риббентропом и заодно над Кадоганом, напомнил министру рейха о теннисе. Не играл ли этот Билл Тилден на Бродвее, не написал ли он два отвратительных романа, один из которых называется «Фантомный путь», а другой, кажется, «Пропущенный удар» или что-то в этом роде? Риббентроп не знал. На самом деле он много чего не знал о Тилдене.

Так продолжалось застолье. Посол рейха вел себя исключительно непринужденно. Кстати, Адольф Гитлер отмечал непринужденную манеру Риббентропа, его старомодную элегантность и учтивость в сравнении с другими членами нацистской партии, сборищем бандитов и уголовников. Высокомерие в сочетании с глубоким идеальным раболепством позволили Риббентропу подняться очень высоко и занять завидный пост министра иностранных дел; 12 марта 1938 года на Даунинг-стрит Риббентроп был на самой вершине того, что уготовила ему судьба. Он начал карьеру как импортер шампанского марок «Мумм» и «Поммери», и Гитлер отправил его в Англию, чтобы пролоббировать рейх, прозондировать сердца и собрать немного информации. В то смутное время Риббентроп не переставал повторять Гитлеру, что англичане не способны реагировать. Он подстегивал фюрера, вдохновлял на дерзкие поступки, лестью питая его манию величия и жестокость. Таков был путь к нацистской славе того, кого Гитлер продолжал иногда называть «мелким торговцем шампанским» — как-никак сильны предрассудки в головах даже у легендарных разрушителей общества.

В середине обеда, как пишет Черчилль в воспоминаниях, появился посыльный из Министерства иностранных дел. Может, в тот момент хозяева и гости делили последний кусок пулярки, или уже приступили к булочкам с творогом и лимонаду, или дегустировали десерт из манной крупы: двести граммов муки, сто граммов масла, одно или два яйца, щепотка соли, немного сахара, четверть литра молока, манная крупа и вода, чтобы разбавить тесто. Избавлю вас от подробностей, касающихся гарниров и прожарки. На Даунинг-стрит часто готовили блюда французской кухни, которую премьер-министр Невилл Чемберлен очень любил. В общем-то, почему не увлечься кулинарией? В «Истории Августов» где-то сказано, что римский Сенат часами совещался на тему соуса к тюрбо. Итак, во время обеда посыльный тихонько отдал сэру Кадогану конверт. Повисла неловкая пауза. Сэр Кадоган внимательно читал письмо. Разговор постепенно возобновился. Риббентроп сделал вид, что ничего не произошло, прошептал комплименты хозяйке дома. В этот момент Кадоган поднялся и передал письмо Чемберлену. Кадоган не выглядел удивленным или огорченным. Он думал. Чемберлен, в свою очередь, с озадаченным видом прочел письмо. Тем временем Риббентроп продолжал болтать. Подали земляничный десерт по рецепту Эскофье. Наслаждение. Блюдо съели с энтузиазмом, и Кадоган занял свое место, забрав письмо. Но Черчилль, открыв свой большой глаз кокер-спаниеля и посмотрев на Чемберлена, заметил тревожную морщинку у того на переносице и заключил, что посыльный принес занятную новость. Риббентроп не замечал ничего. Он с удовольствием играл роль министра и радовался вовсю. Хозяйка пригласила пройти в гостиную.

Подали кофе. Риббентроп принялся рассуждать о французских винах, в которых считал себя специалистом, в общем, какое-то время расслабленно разглагольствовал. Подкрепляя жестами какую-то из своих мыслей, Риббентроп изящно взял невидимый бокал с шампанским, стоящий на невидимой пирамиде из бокалов, и элегантно его поднял, как будто предлагая выпить за здоровье окружающих. Невидимый бокал был прохладным, невидимое шампанское — шесть градусов — идеальной температуры. Десертный нож звенел, ударяясь о бокал; Риббентроп кивал, улыбаясь. На улице прошел дождь, деревья стояли мокрые, тротуары блестели.

Чемберлены вежливо выражали нетерпение. Нельзя просто так прервать министра мощнейшей европейской державы. Необходимо проявить такт, придумать повод удалиться. Вскоре гости, конечно, почувствуют подводные камни, поймут, что Чемберлен с женой ведут тайные переговоры, и число протагонистов вырастет: Кадоган, Черчилль с супругой, кое-кто еще. Гости стали расходиться. Но Риббентропы остались, не сознавая неловкости ситуации, особенно он, Иоахим, которого прощальный день опьянил и лишил элементарного такта. Хозяева теряли терпение и сохраняли вежливость. Разумеется, нельзя просто выставить почетного гостя, надо, чтобы он сам понял: пришло время покинуть гостиную, надеть пальто и сесть в «мерседес» со свастикой.

Но Риббентроп не понимал ничего, решительно ничего; он болтал. Его супруга тоже завела оживленную беседу с супругой Чемберлена. Атмосфера становилась странной: хозяева еле заметно, с помощью интонации, показывали нетерпение, которое вежливые гости должны были распознать. В такие моменты человек спрашивает себя, не сошел ли он с ума, не слишком ли много значения придает мелочам, действительно ли собеседник испытывает уже почти осязаемое напряжение; но нет, Риббентроп не задавался такими вопросами. Мозг — непроницаемый орган. Взгляд не передает мысль, тонкая мимика не прочитывается; тело словно стихотворение, от которого у нас перехватывает дыхание, но которое наши соседи не понимают совсем.

Наконец, сдерживаясь, Чемберлен обратился к Риббентропу: «Прошу меня извинить. Неотложные дела». Это было резковато, но он не придумал другого способа покончить с неловкой ситуацией. Все встали, большинство гостей попрощались с хозяевами и покинули Даунинг-стрит. Но Риббентропы задержались. Разговоры продлились еще долго. Никто не упомянул о письме, которое Кадоган и Чемберлен прочли за столом и которое, подобно маленькому бумажному привидению, летало между ними, неведомые слова, которые всем хотелось узнать, своего рода эпилог к тому странному водевилю. Наконец все разошлись, а Риббентроп, прощаясь, выдал целую тираду светских пошлостей. Бывший актер любительского театра играл одну из своих секретных ролей на сцене театра Истории. Бывший конькобежец, гольфист, скрипач — Риббентроп умеет все! Все! Даже неимоверно растянуть официальный прием. Он был шутником, одновременно невежественным и утонченным. Кажется, он делал ужасные синтаксические ошибки; а фон Нейрат, чтобы ему навредить — когда меморандумы, написанные Риббентропом Гитлеру, проходили через него, — старательно избегал исправлений.

Последние гости удалились, и Риббентропы убрались восвояси. Шофер открыл перед ними дверцу. Госпожа Риббентроп аккуратно приподняла подол платья и села в машину. Тут-то супруги и захохотали. Они всех переиграли. Разумеется, они видели, что письмо, которое принесли Чемберлену, невероятно его озадачило. Разумеется, они знали содержание письма и решили заставить Чемберлена и людей из его окружения потерять как можно больше времени. Поэтому они превратили застолье в вечность, затем так же поступили с посиделками за кофе и убийственно долго чесали языками в гостиной. Нервничающий Чемберлен был обречен говорить о теннисе и дегустировать макаруны. Риббентропы, сыграв на его вежливости, даже болезненной вежливости, раз государственное дело получилось отложить, умело отвлекли Чемберлена от работы. Проблема заключалась в том, что загадочное письмо, чья тайна повисла над всеми и создала особую атмосферу приема, содержало новость: немецкие войска вторглись в Австрию.

Блицкриг

Утром 12 марта австрийцы ждали немцев лихорадочно, неприлично весело. Во многих фильмах того времени видно, как люди пожимают руки перед прилавком киоска, видны ярмарочные грузовики, ищущие флажки со свастикой. Всюду все встают на цыпочки, подпрыгивают выше головы, хватаются за козырьки домов, карабкаются на стены, на уличные фонари — куда угодно, лишь быть видеть. Но немцы заставляют себя ждать. Прошло утро… послеобеденные часы истекли, странно; время от времени в деревне громко тарахтел мотор, развевались флаги, на лицах сияли улыбки: «Они идут! Они идут!» — раздавалось отовсюду. Глаза вылезали из орбит, таращились на асфальт… ничего. Люди надеялись, а затем утихали, опускали руки и спустя четверть часа уже лежали на траве и болтали.

Вечером того же дня венские нацисты запланировали факельное шествие, чтобы встретить Адольфа Гитлера. Церемония намечалась грандиозная и волнующая. Ждали допоздна, никто не появился. Люди не понимали, что происходит. Мужчины пили пиво и пели, пели, но вскоре петь расхотелось, возобладало разочарование. Когда на поезде прибыли три немецких солдата, народ вновь возликовал. Немецкие солдаты? Чудо! Они стали главными гостями города; нигде и никогда их не любили так, как в Вене той ночью! Вена! Им подарили весь твой шоколад, все твои еловые ветви, всю воду Дуная, весь ветер Карпат, твое бульварное кольцо, твой замок Шенбрунн с китайским салоном, комнатой Наполеона, трупом римского короля, саблей, сохранившейся после битвы у пирамид. Все! Хотя речь шла всего о трех солдатах, которым поручили заняться расквартированием армии. Но австрийцам так не терпелось быть завоеванными, что немцев торжественно водили по городу и чуть ли не на руках носили. Несчастные немецкие мужики совершенно не поняли, чем вызвали бурный энтузиазм. Они не верили в то, что их могут так любить. Им даже сделалось страшно… Любовь порой пугает. Люди начинали задаваться вопросами. Где немецкие танки? Где боевые машины? Где бронеавтомобили? Где все, что нам обещали? Фюрер больше не хочет свою родную Австрию? Нет, нет, нет… дело не в этом… начинали ходить слухи, но громко говорить боялись. Нацисты все подслушивали, их следовало опасаться. Рассказывали — без уверенности, но ситуация подтверждала пересуды, — что победоносная чудесная немецкая машина пересекла границу и жалким образом сдохла.

На самом деле немецкая армия с огромным трудом пересекала границу. Все происходило жутко беспорядочно и невероятно медленно. Теперь все стояли рядом с городом Линц, может, в ста километрах. Погода 12 марта была волшебная.

Все так хорошо начиналось! В девять часов таможня пройдена и — хоп! — немцы уже в Австрии! Не надо жестокости, ударов грома, нет, здесь все действуют полюбовно, здесь завоевывают, не прилагая усилий, мягко, нежно, с улыбкой. Танки, грузовики, тяжелая артиллерия — всё это труляля медленно приближается к Вене для большого свадебного парада. Невеста согласна, никакого насилия, как думали некоторые, настоящая свадьба. Австрийцы надрываются, приветствуют нацистов как можно лучше, изо всех сил; пять лет тренировались. Но дорога к Линцу тяжелая, колеса вязнут в грязи, мотоциклы чихают, как газонокосилки. Ах, лучше бы немцы занялись садоводством, объехали бы Австрию, вернулись бы, как паиньки, в Берлин, сделали из танков и прочего тракторы и посадили в парке Тиргартен капусту. Вокруг Линца огороды никудышные. Хотя на небе ни облачка, оно спокойно и прекрасно.

Гороскоп 12 марта обещал удачу Весам, Раку и Скорпиону. Небеса, однако, не благоволили большинству. Европейские демократические страны отреагировали на захват поразительно равнодушно. Они бездействовали, как зачарованные. Англичане предупредили Шушнига. Больше они не сделали ничего. У французов в тот момент не было правительства, как раз начался министерский кризис.

В Вене этим утром только главный редактор «Ноес Вина Тагблат» Эмиль Лебль выпустит статью, отдав дань мелкому диктатору Шушнигу, и то это станет крохотным актом сопротивления, фактически единственным. Утром в редакцию нагрянет банда, и всех попросят очистить помещения. Штурмовики ворвутся в офисы, побьют сотрудников, журналистов и редакторов. А между тем «Ноес Вина» не леваки, они не сказали ни слова, когда парламент рассеялся как дым, они послушно одобрили католицизм нового режима, согласились на чистку редакций при Дольфусе и не расстроились из-за ухода социал-демократов, которых выгнали с работы, посадили. Но героизм — странная вещь, относительная, и, в общем, в то утро было странно и волнующе видеть, как Эмиль Лебль, единственный, сетует.

С Линцем произошло то же: кошмарные чистки, город стал исключительно нацистским. Повсюду пели, с придыханием и надеждой произносили имя фюрера, ждали его приезда. Казалось, все в сборе, солнце светит, пиво течет рекой. Утро проходит, люди клюют носом у барной стойки, и вот уже время мчится вперед, никто его не останавливает, наступает полдень, солнце в зените над горой Пестлингберг. Фонтаны молчат, семьи возвращаются домой обедать, Дунай волнуется. В ботаническом саду цветет знаменитая коллекция кактусов, пауки принимают цветы за мух. В Вене, в буфете кафе «Централь» шепчут, что еще не дошли до Вельса, а может, и до Меггенхофена! Отдельные умники шутят, что немцы ошиблись направлением и едут в Сус или Думьят[9], мол, увидим их в следующем году в концертном зале «Бобино» в Париже! Некоторые, впрочем, робко предполагали нехватку бензина, поломку, серьезную проблему с заправкой.

Гитлер покинул Мюнхен на автомобиле, ледяной ветер дул фюреру в лицо. Его «мерседес» ехал по густым лесам. Сначала он хотел проехать через Браунау, его родной город, затем через Линц, город его юности, и, наконец, через Леондинг, где живут его родители. Хорошее путешествие. Примерно к четырем часам дня Гитлер пересек границу Браунау: солнце светило ярко, но было очень холодно, фюрера сопровождали двадцать четыре автомобиля и около двадцати грузовиков. Вся свита была при нем: СС, штурмовики, полиция, армия. Наступает единение с толпой. На секунду кортеж останавливается возле родного дома фюрера, но нельзя терять ни минуты! Задержка уже значительная. Девочки протягивают фюреру букеты, развеваются флаги со свастикой, все хорошо. Во второй половине дня кортеж проехал через несколько деревень, Гитлер улыбается, машет, на его лице читается волнение; крестьян и девушек — всех подряд — он удостаивает национал-социалистического приветствия. Но чаще всего Гитлер ограничивается странным каким-то женским жестом, который столь успешно пародировал Чаплин: рука расслаблена и полусогнута.

Пробка из танков

Блицкриг — простая формула, слово, которое реклама налепила на катастрофу. Теоретика этой стратегии зовут Гудериан. В своей книге с сухим цепляющим названием «Внимание, танки!» он развил теорию молниеносной войны. Генерал, разумеется, читал Джона Фредерика Чарльза Фуллера[10]; он обожал его плохую книгу о йоге, лихорадочно радовался всем его безумным пророчествам, в которых ему виделась страшная тайна мира; но главным образом его статьи о механизации армии лишили Гудериана сна. Писанина Фуллера заставила его поразмыслить о героической жестокой войне. Фуллер описывал ее со страстью. Он вообще был страстным, пылким человеком, таким пылким, что присоединился к Мосли[11], оплакивая безделье парламентской демократии и взывая к новому, более сильному режиму. Так он стал членом Северной Лиги, которая продвигала нацизм. Члены Лиги собирались тайно, в каком-нибудь загородном доме в английском стиле, и часами обсуждали евреев. Среди этих людей были не только коммерсанты из Мейфэра, о нет, присутствовала также леди Дуглас-Гамильтон, которая обожала животных; известно ведь, что все горести происходят из человеческой души. Присутствовали на собраниях и достопочтенный герцог Веллингтон, Артур Уэлсли, завсегдатай салонов и всеобщий любимчик, коллекционер произведений искусства, не лучших, может, но все-таки, выпускник Итона, непростительно пользовавшийся всеми благами мира, знаток Проперция и Лукана[12], гулявший, конечно, на рассвете по своему парку, играя на дудочке среди пастухов Теокрита[13]. И все-таки череп у него был узкий, нижняя губа отвисшая, взгляд отсутствующий, и если бы он не родился в предместье Лондона, никто бы о нем никогда не заговорил.

«Внимание, танки!» 12 марта 1938 года танки открыли парад; во главе XVI воинской части Хайнс Гудериан собирался наконец реализовать свою мечту. Первый немецкий танк был построен в 1918 году и размножен — всего получилось двадцать штук. Он отличался толстой броней, двигателем в двести лошадиных сил, огромными, очень медленными гусеницами. Однажды в конце Первой мировой войны такой танк встретился в поединке с английским танком и сразу же пал поверженным. С тех пор танки эволюционировали, но все еще оставалось много работы. Так, танк Т-4, который на протяжении определенного времени будет королем сражений, тем мартовским днем 1938 года только начинал развиваться. Произведенная Круппом, эта машина предназначалась в большей степени для осады, нежели для битвы. Броневая защита была слишком легкая и не выдерживала противотанковых снарядов, пушка позволяла атаковать лишь слабых противников. Танк Т-2 был еще меньше, настоящая консервная банка. Он отличался скоростью, легкостью, уязвимостью и неспособностью пробить броню вражеского танка. Он устарел уже в тот день, когда его собрали на заводе. Кстати, изначально планировалось, что он будет тренировочным танком, но производство задерживало машины; война началась быстрее, чем ожидали, и пришлось использовать все средства. Что касается танка Т-1, он выглядел почти как игрушечный, туда помещались два человека, которые сидели: скрестив ноги, как преподаватели йоги. Он был слишком хрупким, слишком слабым, зато дешевым и стоил чуть дороже трактора.

По Версальскому мирному договору немцам запретили производить танки, поэтому немецкие предприятия производили их за границей при помощи подставных фирм. Финансовая инженерия всегда служила дурным целям. Тайком Германия создала, как говорят, чудесную боевую машину. Именно эту новую многообещающую армию ждали австрийцы у дороги 12 марта 1938 года. Под сияющим небом люди немного нервничали, волновались.

В этот момент частичка песка попала в прекрасную немецкую боевую машину. Сначала танки выстроились в ряд на обочине. Гитлер, которому пришлось подвинуть «мерседес», посмотрел на них презрительно. Затем последовала другая тяжелая артиллерия, машины неподвижно застыли посреди дороги; напрасно все сигналили, кричали, что фюреру надо проехать, ничто не помогало — танки словно клеем прилепили к дороге. Двигатель восхитителен, если вдуматься. Немного топлива, искорка и — хоп! — давление растет, толкает поршень, который приводит в движение коленчатый вал. И все! В путь! На самом деле все это просто лишь на бумаге, а когда что-то ломается, это ох как скверно! Ни в чем не разобраться. Приходится пачкать руки в отработанной смазке, отвинчивать, завинчивать… К тому же 12 марта 1938 года, несмотря на солнце, стоял страшный холод. Поэтому вылезать из машины и доставать инструменты не хотелось. Гитлер вне себя: день славы, победная, величественная поездка превратилась в нелепость. Вместо скорости — затор, вместо жизнеспособности — асфиксия, вместо устремления вперед — пробка.

В маленьких городах, Альтхайме, Риде, — по всей Австрии молодые люди ждут, подставляя лица ветру. Некоторые плачут на морозе. В это время на большой распродаже в галерее «Лафайет» богатые французы покупают Тино Росси, а американцы свингуют на инструменте Бенни Гудмена. Но австрийцам плевать на Тино Росси и Бенни Гудмена; им нужен Адольф Гитлер. На границе деревень раздаются крики: «Фюрер едет!» А затем, поскольку никто не приезжает, люди начинают болтать о том о сем.

Дело было не в том, что сломались несколько отдельных танков, несколько незначительных машин вышли из строя — нет, из строя вышла бóльшая часть немецкой армии, и дорога теперь оказалась полностью заблокированной. Ах! Словно комедийный фильм: фюрер в ярости, механики бегают туда-сюда, крики, приказы на терпком возбужденном языке Третьего рейха, спешка. Когда на вас надвигается армия, когда танки едут один за другим под слепящим солнцем — это зрелище ошарашивает. Но когда армия стоит на месте и страдает из-за поломок — это пшик. Сломанная армия — это смехотворно. Генералу дали нагоняй! Вопли, ругательства, Гитлер считает генерала виноватым в этом фиаско. Пришлось отодвинуть тяжелую артиллерию, протащить несколько танков на прицепе, подтолкнуть несколько автомобилей, чтобы фюрер смог проехать. В Линц он прибыл с наступлением сумерек.

Тем временем под ледяной луной немецкие войска погрузили на платформы поездов столько танков, сколько смогли. Из Мюнхена, конечно, прислали специалистов: железнодорожников и крановщиков. А затем поезда увезли танки, словно цирковое оборудование после выступления. Словно в Вене планировался грандиозный спектакль и все спешили туда на официальную церемонию. Странно, наверное, все это выглядело: зловещие силуэты, поезда в ночи, подобные катафалкам, бороздящие Австрию, везущие бронеавтомобили и танки.

Телефонная прослушка

Тринадцатого марта, на следующий день после аншлюса, британские секретные службы услышали любопытную телефонную комедию: Англия разговаривала с Германией. «Господин Риббентроп, — жаловался Геринг, оставшийся в рейхе за старшего, пока Гитлер летал на родину, — эта история с ультиматумом, которым мы якобы угрожали Австрии, подлая ложь. Зейсс-Инкварт, избранный с народного согласия, просит о помощи. Знали бы вы, как жесток режим Шушнига!» А Риббентроп отвечал: «Это невероятно! Надо, чтобы все об этом знали». Так разговор продолжался с полчаса. Только представить лица тех, кто записывал эти удивительные фразы. Наверное, они чувствовали себя за кулисами театра. Затем диалог кончился. Геринг сказал, что погода прекрасная. Голубое небо. Птички. Он сидит на балконе и слышит по радио, как ликуют австрийцы. «Это чудесно!» — восклицает Риббентроп.

Спустя семь лет, 20 ноября 1945 года, этот диалог был услышан вновь. Те же слова, более уверенные, может быть, более прописанные; но на самом деле те же беззастенчивые слова и то же ощущение смехотворности. Все происходило в Нюрнберге, на международном судебном процессе. Обвинитель от США, Сидни Олдерман, дабы подкрепить обвинение в заговоре против мира, достал пачку бумаг. Разговор между Риббентропом и Герингом кажется ему весьма показательным. «Здесь слышится своего рода „двойной язык“, — говорит он, — другие нации вводятся в заблуждение».

Олдерман начал читать. Он читал реплики, словно декламировал пьесу. Это было так естественно, что, когда обвинитель назвал имя первого персонажа — Геринг, тот, заключенный в камере, привстал со скамьи. Впрочем, он сразу понял, что его никто не зовет, просто его роль играют прямо перед ним, его тирады читают вслух. Олдерман прочел диалог монотонным низким голосом.

Г е р и н г. Господин Риббентроп, как вы знаете, фюрер поручил мне заниматься рейхом во время своего отсутствия. Я хотел сообщить вам о невероятной радости австрийцев, по радио слышно их ликование.

Р и б б е н т р о п. Да, это фантастика, не так ли?

Г е р и н г. Зейсс-Инкварт боялся, как бы в стране не случилась гражданская война, как бы не начался террор. Он попросил нас немедленно прибыть, и мы не заставили себя ждать, чтобы предотвратить хаос.

В тот момент, 13 марта 1938 года, Геринг не знал, что когда-нибудь тайное станет явным. Он попросил собственную службу записывать важные разговоры — для истории. Может, в старости он напишет свои «Записки о Галльской войне»[14], кто знает? И тогда ему понадобятся записи разговоров, отражающие взлеты его карьеры. Только вот Геринг не предполагал, что записи, которым было уготовано место на его столе, закончат свой жизненный путь в руках прокурора здесь, в Нюрнберге. В суде прослушали и другие диалоги между Берлином и Веной ночью 11 марта, когда Геринг думал, что никто его не слышит, никто, кроме Зейсс-Инкварта или Домбровского, советника посольства, служившего посредником, и, разумеется, того, кто записывал речи для истории. Геринг не знал, что на самом деле его слушают все. О! Не в тот самый момент, нет, но из будущего, которому он уже подмигивал. Так получилось. Все разговоры Геринга, которые он вел тем вечером, лучшим образом заархивированы и доступны. К счастью, бомбы их не коснулись.

Г е р и н г. Когда Зейсс-Инкварт планирует сформировать кабинет?

Д о м б р о в с к и й. В 21.15.

Г е р и н г. Кабинет должен быть сформирован к 19.30.

Д о м б р о в с к и й (пауза). к 19.30.

Г е р и н г. Кеплер напишет вам имена. Вы знаете, кто будет министром юстиции?

Д о м б р о в с к и й. Да, да…

Г е р и н г. Произнесите имя…

Д о м б р о в с к и й. Ваш родственник, верно?

Г е р и н г. Именно так.

И по часам Геринг диктует повестку дня. Шаг за шагом. Реплики короткие, но в них слышатся презрительный тон, властность. Мафиозная сторона дела внезапно становится очевидной. Спустя минут двадцать после сцены, которую мы прочли, Зейсс-Инкварт перезванивает. Геринг приказывает ему встретиться с Микласом и внушить тому: если он не назовет его канцлером до девятнадцати тридцати, на Австрию может что-то обрушиться. Важная деталь: Геринг угрожает, используя слово «обрушиться». Ему приписывают разные зверства. Но надо перемотать пленку, чтобы все понять, надо забыть о том, что мы, кажется, знаем, забыть войну, забыть актуальные события того времени, схемы Геббельса и пропаганду. Надо вспомнить о том, что блицкриг — пшик. Всего лишь танковая пробка. Гигантская авария на национальной австрийской трассе, человеческая ярость, ход ва-банк. В этой войне удивляет неслыханный успех наглости. Надо запомнить: мир пасует перед блефом. Самый серьезный, непреклонный мир, мир старого порядка, мир, который не пасует перед требованиями правосудия, не пасует перед взбунтовавшимся народом, этот мир прогибается перед лицом блефа.

В Нюрнберге Геринг слушал читку Олдермана, подперев подбородок кулаком. Время от времени он улыбался. Главные герои собрались в одном помещении. Теперь они были не в Берлине, не в Вене, не в Лондоне, они сидели в нескольких метрах друг от друга: Риббентроп и его прощальный обед, Зейсс-Инкварт и его раболепство капо[15], Геринг и его гангстерские методы. Закончить выступление Олдерман решил вернувшись к 13 марта. Он прочел конец последнего диалога и сделал это так монотонно, что лишил сцену шарма и обнажил правду: мерзость как она есть.

Г е р и н г. Здесь прекрасная погода. Голубое небо. Я сижу на балконе, завернувшись в плед, на свежем воздухе. Пью кофе. Птички чирикают. Слышу по радио, как ликуют австрийцы.

Р и б б е н т р о п. Это чудесно!

В эту секунду под часами в камере заключенных время останавливается; что-то происходит. Все поворачиваются к преступникам. Как рассказывает Кессель, специальный корреспондент «Франссуар» в Нюрнбергском суде, услышав слово «чудесно!», Геринг рассмеялся. Вспомнив эту наигранную театральную реплику, почувствовав, насколько вразрез она идет с историей, с рамками приличий, с тем, что представляют собой великие события, Геринг посмотрел на Риббентропа и рассмеялся. Риббентроп, в свою очередь, тоже издал нервный смешок. Перед международным трибуналом, перед судьями, перед журналистами со всего мира преступники, стоя на руинах, не могли не засмеяться.

Склад реквизита

Правда подобна частицам песка — ее можно распылить. Так, прежде чем назваться Андерсом, один немецкий интеллектуал, Гюнтер Штерн, эмигрировавший в США, бедный еврей, обреченный на мелкие заработки, в возрасте сорока лет с хвостиком ставший торговцем театральным реквизитом и всякой всячиной, работает в Голливуде, на Кастом Палас, где в галереях можно отыскать винтажный хлам на любой вкус. А все дело в том, что в голливудский Кастом Палас сдает костюмы, предоставляет киностудиям одежды Клеопатры, Дантона, средневековых жонглеров или буржуа из Кале. Здесь есть все мировое тряпье, это великолепное небытие, обломки славы на витринах, иллюзии воспоминаний. Здесь в запасниках хранятся деревянные мечи, картонные короны, бумажные щиты. Все фальшивка. Уголь на воротничке шахтера, потертость на коленке нищего, кровь на шее приговоренного. История — спектакль. В Голливуд Палас встречаешься с прошлым: одежды мучеников сушатся на тех же веревках, что и тоги патрициев. Разницу никто не видит. Кажется, что картинки, кино, фотографии — это не реальность, во всяком случае, я в ней не уверен. Этажи здания, где эпохи наслаиваются одна на другую, оставляют впечатление абсурда, безумия. Словно попадаешь в сердце тьмы и чувствуешь себя неловко, даже ничтожно, потому что пыль вдруг оказывается пудрой, прошлое — иллюзией, грязь — гримом, видимость — сутью вещей. Целое человечество — это много. Голливуд Палас собирает слишком много хлама, слишком много событий, вариантов, эпох. Здесь есть римский пеплум, египетское барахло, вавилонские цирковые костюмы, греческие платья; все виды набедренных повязок и парео, разноцветные сари, какие носят женщины Гужарата, яркие балукари из Бенгалии, легкий хлопок из Пондичерри, малайские саронги, пончо, плащи с капюшоном XVI века, древний римский плащ пенула; первые костюмы с рукавами, туники, блузы и рубашки, кафтан, кожа доисторического животного и все предки брюк. Голливуд Палас — чудо-пещера. Конечно, работа там не очень радостная: складывать одежду трупа Панчо Вильи, поправлять воротничок Марии Стюарт, убирать на полку шляпу Наполеона. И все-таки какая привилегия: быть реквизитором Истории!

В своем дневнике Гюнтер Штерн настаивает: вся одежда здесь, даже та, которую надевали цирковые обезьяны и маленькие довильские собачки, от фигового листа Адама до сапог штурмовых отрядов — все на месте. Самое захватывающее заключается в том, что здесь не только все костюмы мира — здесь уже костюмы нацистов. Ирония, по замечанию Гюнтера Штерна, в том, что еврей чистит сапоги нацистов. Ведь костюмы надо содержать в порядке! И как любой служащий Голливуд Палас, Гюнтер Штерн должен чистить сапоги нацистов столь же усердно, сколь котурны гладиаторов или сандалии китайцев. Здесь драма реальности не в чести, костюмы должны быть готовы для съемок, для мировой премьеры. И они будут готовы; и они еще более настоящие, чем всамделишные, верные, хранящиеся в музеях; идеальные копии, на которых каждая пуговица, каждая нить соответствуют оригиналу, а главное — есть все размеры. Копии отнюдь не должны отличаться безукоризненной чистотой, напротив, они должны быть в меру испачканы, порваны, потерты. Конечно, ведь мир — не модное дефиле, и кино обязано показывать его со всеми изъянами. Так что нужны фальшивые пятна и дырки. Нужно произвести впечатление, будто время уже прошло.

Поэтому еще до битвы под Сталинградом, до плана Барбароссы, до того, как появились малейшие намеки, само зерно плана, до французской пропаганды, до того, как немцам пришла мысль ее начать, война уже здесь, за кулисами. Кажется, гигантская американская машина начала беспорядки. Она будет рассказывать о войне как о подвиге. Она сделает из войны прибыльное дело. Сюжет. Хороший пиар. В конечном счете не танки, не пикирующие бомбардировщики под названием «Штука», не сталинская «Катюша» переделывают мир, переустраивают и коверкают его. Нет. Это происходит в индустриальной Калифорнии, между несколькими бульварами, выложенными квадратной плиткой, на углу, рядом с бензоколонкой и пончиковой — наши глубокие переживания вдруг распыляются, становятся коллективной правдой. Там, в супермаркетах, перед телевизорами, где-то между тостером и калькулятором мир оформляется, обретает окончательную истинность.

И пока фюрер готовился к нападению на Францию, пока его штаб повторял старые формулы Шлиффена, а механики чинили танки, Голливуд уже сложил их костюмы на полки прошлого. Нацистов повесили на вешалки вместе со старым тряпьем и заперли в темноте. Да, пока война не началась, пока Лебрен, ослепший и оглохший, пишет законы о лотерее, пока Галифакс играет в заговорщика, пока испуганный народ Австрии боится в силуэте безумца разглядеть свою судьбу, костюмы нацистских военных покоятся на складе реквизита.

Звуки музыки

Пятнадцатого марта перед императорским дворцом народ выстроился по всей площади до конной статуи Карла Австрийского; толпа, несчастная толпа австрийцев, обманутых, забитых и в итоге на все согласившихся, явилась шумно поддержать Гитлера. Если приподнять уродливые лохмотья истории, мы увидим следующее: иерархию против равенства, порядок против свободы. Растерянная перед идеей жалкого и опасного будущего, огромная толпа, угнетенная из-за предыдущего поражения, тянет руки вверх. Там, с балкона Сисси, слышится устрашающий, лиричный, волнующий голос — Гитлер. Свою речь он завершает неприятным хриплым выкриком. Он ревет на немецком, очень похожем на тот, что позже изобретет Чаплин, сыплет проклятиями, часто произносит слова «война», «еврей», «мир». Бесчисленная толпа воет. Фюрер объявил об аншлюсе с балкона. И получил одобрение столь единогласное, столь мощное, яркое, что, прислушиваясь к этой толпе, задумываешься: действительно ли эти голоса звучат в кино? Потому что наше знание истории во многом основывается на просмотре исторических фильмов — именно кино о пропаганде или войне показывает нам историю, все, что мы знаем, родом из искусства.

На самом деле точно мы никогда ничего не узнаем. Мы не узнаем, чей голос звучит. Фильмы того времени стали нашими воспоминаниями благодаря какому-то колдовству. Мировая война и ее преамбула представлены нам в бесконечных фильмах, где не отличить правды от выдумки. И поскольку рейх нанял множество режиссеров, монтажеров, операторов, звукооператоров, рабочих сцены, можно с уверенностью утверждать: до вступления в войну русских и американцев образ войны в кино создавал Геббельс. История разворачивается у нас перед глазами такой, какой ее видел Йозеф Геббельс. Это удивительно. Немецкие новости становятся образцом вымысла. Так, аншлюс кажется чудесным успехом. Но крики одобрения, конечно, добавили к картинке впоследствии, аудио и видео синхронизировали, как говорится. Возможно, ни одна из оваций, которые мы слышим при появлении фюрера, на самом деле не имела места.

Я пересматривал эти фильмы. Разумеется, не стоит забывать о том, что нацистских военных сгоняли со всей Австрии, оппозиционеров, евреев арестовывали тут же, поэтому толпа на экране — вычищенная толпа; но австрийцы подлинные, это не просто кинематографическая массовка. Веселые девочки со светлыми косичками, кричащая улыбающаяся пара — они действительно пришли, они действительно улыбаются, жестикулируют! Ружейные ремни натянуты, и вот — проезжает кортеж! Но ни одного выстрела не раздалось! Какая печаль!

Однако не все прошло так, как было задумано, и «лучшая армия в мире» показала, что она не более чем груда металла, пустышка. Тем не менее, несмотря на неподготовленность, на плохие материалы, на то, что жесткий дирижабль, окрещенный «Гинденбург», взорвался перед посадкой в Нью-Джерси и тридцать пять пассажиров погибли, несмотря на то что большинство генералов люфтваффе многого не знали об истребительной авиации, несмотря на то что Гитлер занялся военным командованием, не имея ни малейшего опыта в этой сфере, фильмы того времени показывают немецкую армию как беспощадную машину. В этих фильмах немецкие танки в идеально выстроенном кадре едут сквозь ликующую толпу. Кто мог вообразить, что эти мощные танки сломаются? Кажется, немецкая армия идет по дороге победы — победы, озаренной улыбками, обрамленной цветами. Светоний рассказывает, что Калигула, римский император, перенес свои легионы на север и в минуту помутнения или экстаза выстроил войско на морском берегу и приказал собирать ракушки[16]. Если посмотреть французские исторические фильмы, можно подумать: немецкие солдаты проводили дни, купаясь в улыбках людей.

* * *

Иногда кажется, что происходящее с нами написано в старой газете полугодичной давности; многие из нас видели такой кошмар. Так, спустя почти шесть месяцев после аншлюса, 29 сентября 1938 года, мы оказываемся в Мюнхене на знаменитой конференции. И, словно аппетиты Гитлера могут перестать расти, мы разбазариваем Чехословакию. Французские и английские делегации отправляются в Германию. Принимают их хорошо. В большом холле сверкает хрустальная люстра, и, словно колокольчики на ветру, звенит над страшилищами. Команды Даладье и Чемберлена пытаются выбить из Гитлера пикроколевые[17] уступки.

Историю угнетают, считают, что она даст тайм-аут нашим мучителям. Мы никогда не увидим засаленный край пожелтевшей скатерти, кофейное пятно, корешок чековой книжки. Нам покажут лишь красивую сторону событий. Однако, если хорошенько вглядеться в фотографию Чемберлена и Даладье рядом с Гитлером и Муссолини в Мюнхене прямо перед подписанием бумаг, можно заметить, что французский и английский премьер-министры не слишком горды. И все-таки они ставят свои подписи. Пройдя по улицам Мюнхена под рев немыслимой толпы, встречающей гостей нацистским приветом, премьер-министры подписывают бумаги. И на фотографии Даладье стоит в шляпе, он немного смущен, поднял ладонь в знак приветствия, а Чемберлен держит шляпу в руках и широко улыбается. Этот неутомимый ремесленник мира, как его называют в новостях тех лет, прыгает на перрон между двумя вереницами нацистских солдат.

В этот момент воодушевленный комментатор гундосит, что четыре главы государств: Даладье, Чемберлен, Муссолини и Гитлер, движимые жаждой мира, позируют для будущего. История превращает этот комментарий в смехотворный треп и дискредитирует все новости тех времен. Кажется, в Мюнхене зародилась огромная надежда. Те, кто это говорит, не понимают значения слов. Они говорят на языке рая, где все слова друг друга стоят. Чуть позже на «Радио-Париж» (шестьсот сорок восемь метров на длинных волнах) после музыкальной паузы Эдуард Даладье рассказывает о том, как все прошло. Он уверен, что мир в Европе спасен — так он говорит. На самом деле он в это не верит. «Дураки! Если бы они только знали!» — наверное, прошептал он, спускаясь с самолета, ликующей толпе. В этом нищенском бардаке, где уже готовятся худшие события, загадочное уважение лжи доминирует. Действия перечеркивают факты; и заявления наших глав государств скоро подхватит ветер весенней грозы и унесет, словно крышу из листового железа.

Мертвые

Чтобы увековечить присоединение Австрии, организовали референдум. Оставшихся оппозиционеров посадили. Священники с кафедр призывали голосовать за нацистов, и в церквях украшали стены свастикой. Даже бывший лидер социал-демократов призвал голосовать за нацистов. Почти никто не возражал. 99,75 % австрийцев проголосовали за присоединение к рейху. И пока двадцать четыре добрых малых, упомянутых в начале этой истории, духовенство великой немецкой промышленности, изучали дробление страны, Гитлер совершил то, что можно назвать триумфальным турне по Австрии в честь большого события. Всюду его встречали торжественно и празднично.

Однако накануне аншлюса произошло более тысячи семисот самоубийств за одну неделю. В скором времени упоминание о самоубийствах станет расцениваться как акт сопротивления. Некоторые журналисты осмелятся написать «умер неестественной смертью»; репрессии быстро заставят их замолчать. Найдутся другие формулировки, которые не повлекут за собой неприятных последствий. Так, имена покончивших с жизнью остаются неизвестными, как и их точное число. На следующий день после аннексии в «Ное Фрай Прессе» еще можно было прочесть четыре некролога: «12 марта, утром, Альма Биро, чиновница сорока лет, перерезала себе вены бритвой, прежде чем открыть газ. В ту же минуту писатель Карл Шлезингер в возрасте сорока девяти лет выстрелил себе в висок. Экономка Хелен Кунер в возрасте шестидесяти девяти лет тоже покончила с собой. Во второй половине дня должностное лицо Леопольд Бин в возрасте тридцати шести лет выбросился из окна. Причины самоубийств неизвестны». Пошлая, лицемерная приписка. Тринадцатого марта причины самоубийств были известны всем. Всем. И кстати, стоит говорить не о причинах, а об одной-единственной причине.

Альма, Карл, Леопольд и Хелен, возможно, из окна видели, как по улицам волокли арестованных евреев. Им было достаточно увидеть тех, кого навсегда заставили замолчать. Им было достаточно увидеть человека, которому на затылке прохожие нарисовали крест в виде «Т», ту самую фигуру, которую канцлер Шушниг носил на лацкане пиджака. Было достаточно услышать, угадать, вычислить, представить, прежде чем все произойдет. Было достаточно увидеть улыбки людей, чтобы узнать.

И неважно, видела ли Хелен в то утро в ревущей толпе евреев, которые ползали на четвереньках и чистили тротуары к удовольствию прохожих. Неважно, видела ли она мерзкие сцены, когда евреев заставляли щипать траву. Ее смерть передала ее чувство — чувство большого горя, чувство омерзения перед реальностью, отвращение перед смертоносным миром. Потому что на самом деле преступление уже совершалось, оно угадывалось во флажках, в улыбках девушек, во всей этой извращенной весне. И в смехе, в разнузданном ликовании Хелен Кунер чувствовала ненависть и наслаждение. Она, наверное, угадала за тысячами силуэтов, перевозбужденных лиц миллионы каторжников. Она угадала за всеобщим весельем гранит на каменоломне в Маутхаузене. И тогда она увидела свою смерть. В улыбках юных девушек 12 марта 1938 года, среди кричащей толпы, в свежем запахе незабудок, в самом сердце этой странной легкой радости, этого пыла, она угадала черную тоску.

Серпантин, конфетти, флажки. Во что превратились радостные девочки с их улыбками? С их беззаботностью, искренними веселыми личиками! Все это ликование 1938 года? Если бы одна из них узнала сегодня себя на экране, что бы она подумала? Правдивая мысль — всегда тайна, с момента основания мира. Мы думаем апокопой, апноэ. Там, внизу, протекает жизнь, как растительный сок, медленная, подземная. Но теперь, когда морщины изъели ее рот и веки, когда ее голос стал еле слышным, когда взгляд скользит по поверхности вещей, между телевизором, отхаркивающим воспоминания, и йогуртом, когда медсестра бессмысленно смотрит за ней, когда мировая война далеко-далеко, поколения сменяются, словно часовые в темноте, — как отделить прожитую молодость, сладость фрукта, сока, жизни, от которой захватывало дыхание, от ужаса катастрофы? Не знаю. В доме престарелых, где витает пресный запах эфира и йода, хрупкая, словно птичка, но старая и потрепанная женщина узнает себя в черно-белом кино на маленьком холодном экране телевизора: она все еще жива, после войны, после руин, американской или русской оккупации, она все еще жива, ее сандалии будто стонут, касаясь линолеума, ее теплые руки, покрытые пятнами, медленно сползают с плетеных подлокотников, когда медсестра открывает дверь — вздыхает ли старушка иногда, выудив из памяти тяжелое воспоминание, пропахшее формалином?

Альма Биро, Карл Шлезингер, Леопольд Бин и Хелен Кунер так долго не прожили. Прежде чем выброситься из окна 12 марта 1938 года, Леопольд несколько раз должен был осознать истину и устыдиться. Разве он не австриец? Разве он годами не терпел грубые шутки национал-католицизма? Когда утром в дверь позвонили нацисты, лицо молодого человека вдруг показалось очень старым. Уже какое-то время он искал новые слова, не связанные с властью и жестокостью, — не находил. Целыми днями он бродил по улицам, боясь встретить недоброжелательного соседа или бывшего коллегу, который отведет глаза. Жизнь, которую он любил, больше не существовала. От нее ничего не осталось: ни совестливой работы, в которой он находил наслаждение, когда выполнял ее хорошо; ни скромного ланча на ступеньках старого здания, созерцания прохожих. Все было разрушено. Тем утром 12 марта, когда раздался звонок, мысли затуманились, он услышал тоненький внутренний голосок, которому свойственно пропадать из-за длительной интоксикации души; он открыл окно и прыгнул.

В письме к Маргарет Штеффин Вальтер Беньямин с лихорадочной иронией, которую время и послевоенные открытия сделали совершенно невыносимой, рассказывает о том, как венским евреям внезапно отключили газ; компания несла убытки из-за его перерасхода. «А более всего расходовали газ те, кто не платил по счетам», — прибавил он. В этом месте письмо, адресованное Маргарет, становится странным. Мы не уверены в том, что правильно его понимаем. Мы сомневаемся. Содержание парит где-то между ветвями деревьев, в бледном небе, и когда оно проясняется, образуя маленькое облачко в пустоте бессмыслицы, то оказывается безумным и, возможно, самым печальным, какие знавала история. Потому что австрийская компания отказывалась обслуживать евреев не просто так: они предпочитали сводить счеты с жизнью, оставляя включенным газ и не оплачивая квитанции. Я задумался о том, правда ли это — столько эпоха изобрела ужасов, основываясь на диковатом прагматизме, — или просто шутка, страшная шутка, придуманная при зловещем свете свечей. Но будь то горькая шутка или реальность — какая разница? Когда настроение подсказывает такие темные сюжеты, они в любом случае истинны.

Во время таких бедствий вещи, явления теряют свои названия. Они отдаляются от нас. И мы больше не можем говорить о самоубийстве. Альма Биро не покончила с собой. Карл Шлезингер не покончил с собой. Леопольд Бин не покончил с собой. И Хелен Кунер тоже. Никто из них. Их смерти не могут определяться тайной их личного горя. Нельзя даже сказать, что они решили умереть достойно. Нет. Их погубило не личное отчаяние. Их боль коллективна. И самоубийство в этом случае — дело рук другого человека.

Но кто все эти люди?

Иногда достаточно одного слова, чтобы вся фраза застыла и мы провалились в сон, где время течет по обычным законам. Оно невозмутимо продолжает свое паломничество посреди хаоса. Так, весной 1944 года Густав Крупп, один из священников промышленности, который в самом начале этой истории внес лепту в дело нацистов и поддержал режим с первых часов его существования, ужинал с женой Бертой и старшим сыном Альфредом, наследником концерна. Это были их последние минуты на вилле Хюгель, в огромном дворце, где они всегда жили и где власть Круппа обретала смысл. Теперь все складывалось неважно. Немецкая армия отступала и отступала. Надо было решиться покинуть владения и уйти в горы, подальше от Рура, в Блюнбах, туда, где бомбы их не достанут, где царит холодный белый мир.

Внезапно старый Густав встал. Он уже давно потерял рассудок. Страдающий недержанием и впавший в детство, он годами хранил молчание. Однако в тот вечер посреди трапезы Густав резко поднялся; испуганно прижав салфетку к груди, вытянул длинный худой палец и процедил: «Но кто все эти люди?» Жена обернулась, сын тоже. Им стало очень страшно. Половина комнаты была погружена во мрак. Но тьма казалась подвижной, будто в ней плавали силуэты. И это были не призраки виллы Хюгель, явившиеся обдать хозяина ледяным ужасом, это были не ламии, не злые духи, а настоящие люди, мужчины, чьи огромные глаза внимательно смотрели на Густава. Фигуры выходили из тьмы. Незнакомцы. Густав страшно испугался. Он не мог шевельнуться. Домочадцы сидели неподвижно. Занавески словно остекленели. И вдруг Густаву показалось, что он впервые в жизни видит, словно он наконец прозрел. И то, что он увидел, то, что медленно выплыло из тени, представляло собой десятки тысяч мертвецов, подневольных рабочих, которых СС предоставили для его заводов. Они вышли из небытия.

Годами он брал к себе на заводы людей их Бухенвальда, Флоссенбюрга, Равенсбрюка, Заксенхаузена, Освенцима и многих других лагерей. Продолжительность жизни таких рабочих составляла несколько месяцев. Если заключенному удавалось избежать инфекций, он умирал от голода. Но Крупп был не единственным, кто так поступал. Его коллеги по собранию от 20 февраля тоже пользовались услугами узников; за криминальными страстями и политическими жестами скрывалась жажда наживы. Война была рентабельной. «Байер» брал в аренду людей из Маутхаузена. «БМВ» — из Дахау, Папенбурга, Заксенхаузена, Нацвейлер-Штрутгофа и Бухенвальда. «Даймлер» — из Ширмека. «И. Г. Фарбен» — из Дора-Миттельбау, Гросс-Розен, Заксенхаузена, Бухенвальда, Равенсбрюка, Дахау, Маутхаузена, в Освенциме эксплуатировали гигантский завод: «И. Г. Аушвиц» — неосторожно указано в его организационной схеме. «Агфа» брала людей из Дахау. «Шелл» — в Нойенгамме. «Шнайдер» — в Бухенвальде. «Телефункен» — в Гросс-Розен. «Сименс» — в Бухенвальде, Флоссенбюрге, Нойенгамме, Равенсбрюке, Заксенхаузене, Гросс-Розен и Освенциме. Все набросились на дешевую рабочую силу. Так что Густав не галлюцинировал посреди семейного ужина, скорее его жена Берта и сын не хотели что-либо видеть. Потому что мертвецы пришли в дом и устроились в тени.

В 1943 году на заводы Круппа привезли шестьсот человек, а год спустя их осталось только двадцать. Последним официальным жестом Густава перед передачей заводов сыну было создание «Бертаверке» — концентрационного завода, названного в честь жены, это была своего рода дань. Там было черно от грязи, полным-полно вшей, и чтобы туда добраться из лагеря, надо было пройти пять километров в галошах — зимой ли, летом ли. Рабочих будили в половине пятого, люди из СС смотрели в оба, специальные дрессированные собаки отвечали за охрану, рабочих били, истязали. Вечерняя трапеза порой длилась по два часа, не потому что много времени уделялось еде, а потому что приходилось ждать: не хватало мисок для супа.

Теперь на секундочку вернемся к самому началу этой истории и посмотрим еще раз на двадцать четыре человека за столом. Можно подумать, обычное собрание глав предприятий. Те же костюмы, те же темные или в полоску галстуки, те же шелковые платочки, те же очки в золотой оправе, те же лысые головы, то же разумное выражение на лицах. Все как сейчас. Мода совершенно не изменилась. Пройдет время, и вместо золотого Знака Отличия, многие будут с гордостью носить федеральный крест «За заслуги», как у нас орден Почетного легиона. Режим почитает своих слуг одинаково. Присмотримся к тому, как они ведут себя 20 февраля: степенно, разумно, пока дьявол на цыпочках пробегает мимо. Они болтают; их небольшое собрание похоже на сотни других. И не стоит думать, что эта сцена из далекого прошлого. Это не допотопные монстры, жалкие существа, сгинувшие в пятидесятых в руинах Берлина, в кошмаре, изображенном Росселлини. Их имена до сих пор живы. Их состояния огромны. Некоторые из их обществ объединились во всемогущие конгломераты. На сайте группы «Тиссен-Крупп», одного из мировых лидеров по производству стали, чей главный офис до сих пор располагается в Эссене и чьи ключевые понятия теперь «гибкость» и «прозрачность», есть маленькая справка о Круппе. Густав не поддерживал Гитлера активно до 1933 года, говорят нам, но поддерживал свою страну, служил ей верой и правдой, когда Гитлера назначили канцлером. Членом нацистской партии Крупп стал только в 1940 году, когда ему исполнилось семьдесят, уточняется на сайте. Будучи глубоко привязанными к общественным традициям компании, Густав и Берта вопреки всему в день своей золотой свадьбы нанесли визит самым верным работникам. Биография заканчивается трогательной деталью: в течение долгих лет самоотверженная Берта ухаживала за мужем-инвалидом, они жили в маленьком домике рядом с их резиденцией Блюнбах. О концентрационных заводах и подневольных рабочих ни слова.

Во время последнего ужина на вилле Хюгель, когда страх прошел, Густав спокойно сел за стол, а мертвецы вернулись во тьму. Они вышли из нее еще раз в 1958 году. Евреи из Бруклина потребовали репараций. Густав, глазом не моргнув, отдал астрономические суммы нацистам во время собрания 20 февраля 1933 года, но теперь его сын Альфред вел себя куда менее любезно. Он, заявивший, что оккупанты обращаются с немцами «как с неграми», стал одним из самых могущественных предпринимателей, королем угля, стали, столпом европейского мира. Прежде чем решиться заплатить репарации, он вел переговоры несколько долгих лет. Ни одно совещание с адвокатами концерна не обходилось без антисемитских высказываний. Наконец пришли к соглашению. Крупп обязался выплатить по тысяче двести пятьдесят долларов каждому выжившему — крохотная сумма, как ни крути. Но пресса горячо поддержала жест Круппа. Даже на этом предприниматель сделал себе удивительную рекламу. По мере того как число выживших росло, обещанная сумма уменьшалась. Сначала она составляла семьсот пятьдесят долларов, затем пятьсот. Наконец, когда объявились очередные выжившие, концерн сказал, что, к сожалению, больше не может выплачивать репарации: евреи слишком дорого обошлись.

* * *

Дважды в одну пропасть не падают. Но падают всегда одинаково — нелепо, смехотворно и в страхе. И так не хотят падать, что упираются, кричат. Каблуками топчут наши пальцы, клювами ломают наши зубы, выедают наши глаза. Пропасть окружена высокими зданиями. История здесь — богиня разума, застывшая статуя посреди праздничной площади, и раз в год ей отдают дань букетами засохших пионов, и каждый день, чтобы птицы от нее не улетали, им на чай оставляют хлебные крошки.

~ ~ ~

Примечания

1

Невозможная фигура, бесконечная лестница. (Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.)

2

Андреа Палладио (1508–1580) — великий итальянский архитектор позднего Возрождения и маньеризма.

3

Бог-творец в древнеегипетской мифологии.

4

Константин фон Нейрат (1873–1956) — немецкий дипломат, министр иностранных дел Германии (1932–1938).

5

Стэнли Болдуин (1867–1947) — британский политик, бывший премьер-министр Великобритании.

6

Завершающая часть колонны или стены, имеющая вид полочки или фигурного карниза, служащая опорой для вышерасположенной арки.

7

Антонио Грамши (1891–1937) — итальянский философ, журналист и политический деятель; основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии и теоретик марксизма.

8

Сэр Александр Кадоган (1884–1968) — британский дипломат.

9

Города в Иране и Египте.

10

Джон Фредерик Чарльз Фуллер (1878–1966) — британский военный историк и теоретик.

11

Освальд Мосли (1896–1980) — британский политик, основатель Британского союза фашистов.

12

Секст Проперций и Марк Анней Лукан — древнеримские поэты.

13

Теокрит (Феокрит) — древнегреческий поэт III в. до н. э.

14

«Записки о Галльской войне» — сочинение Гая Юлия Цезаря о покорении им Галлии.

15

Привилегированный заключенный времен Третьего рейха, работавший на администрацию концлагеря.

16

Эпизод описан в книге «Жизнь двенадцати цезарей» древнеримского историка Гая Светония.

17

По имени короля, мечтавшего о завоевании мира, из романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Content

Эрик Вюйар
Повестка дня

Секретное собрание

Маски

Визит вежливости

Запугивание

Краткая встреча в Бергхофе

Как не решить

Отчаянная попытка

День на телефоне

Прощальный обед на Даунинг-стрит

Блицкриг

Пробка из танков

Телефонная прослушка

Склад реквизита

Звуки музыки

Мертвые

Но кто все эти люди?

~ ~ ~

Примечания