Альбина Нури

Глоток мертвой воды

© Нури А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Не следует думать, что человек является древнейшим или последним властителем Земли или что известная нам форма жизни существует в одиночку. Старейшины были, Старейшины есть и Старейшины будут. Они ходят среди нас…‹…› Они расхаживают, оставаясь незамеченными, в пустынных местностях, где произносятся Слова и исполняются Обряды во время их Сезонов.

Говард Филлипс Лавкрафт. «Ужас Данвича»

Часть I

Больше всего человека пугает неизвестность.‹…›

Незнание включает воображение.

Бернар Вербер. «Мы, боги»

Глава 1

— Стой! Тормози! — закричала Полина и нервно прикусила кулак, как будто хотела затолкать свой вопль обратно.

Женя тоже хрипло выкрикнул что-то бессвязное и резко затормозил, вывернув руль влево. Полину бросило вперед с такой силой, что ремень безопасности врезался в грудь. Стало больно дышать, но она едва заметила это.

Краем сознания, почти не понимая того, что видит, Полина осознала, что «Тойоту» повело в сторону и протащило пару метров до полной остановки. После она с ужасом думала: если бы по встречной полосе ехали машины, случилось бы самое страшное. Но дорога в обе стороны была пуста.

Машина остановилась, и все разом смолкло — визг шин, их с мужем испуганные крики, рев двигателя. Как будто дирижер взмахнул палочкой и оркестр послушно опустил инструменты. В наступившем безмолвии было что-то жуткое. И неестественная тишина могла означать только одно: они не успели и мальчик…

— Мальчик! — выдохнула Полина. — Женя, он… Мы его…

Она не договорила, они оба начали выбираться из машины. Ладони у Полины взмокли, она чувствовала, что ее трясет от страха. В висках стучало, голова кружилась.

Нет, нет, это невозможно! Ладно если бы за рулем оказалась она сама, новичок, но Женя водитель опытный и крайне аккуратный. Он никогда никого не подрезал, не гонял на предельной скорости, пропускал пешеходов. Женя не мог сбить человека! Только не он!

«Не просто человека — ребенка. Мы сбили ребенка! Женя ведь врач, как он переживет, если… Нет, пожалуйста, нет! Пусть мальчик будет жив!»

Мысли кружили и кружили в голове, наталкиваясь друг на друга, пока она выходила из машины и подбегала к лежащему на асфальте… телу?

Ох, господи, пусть только мальчик будет…

— Он жив, — выдохнул Женя, и Полина осела прямо на асфальт, прислонившись к боку автомобиля, обхватив себя руками. Облегчение было таким сильным, что слезы потекли из глаз.

Женя склонился над ребенком, осматривая его, но, увидев, что творится с женой, приблизился и коснулся ее лица:

— Полечка, с тобой все нормально? Сильно ударилась? Прости, я должен был сразу…

— Нет-нет! — Она замахала руками, сняла очки и вытерла слезы. — Все хорошо, Жень, я просто испугалась. Ничего не болит. — Она переменила позу, неловко поднявшись на четвереньки, и приблизилась к мальчику. — Что с ним? Он без сознания? Мы все-таки задели его?

Полина однажды прочла, что аварии, как ни странно, чаще происходят в погожие дни, в светлое время суток, на хорошей дороге. Потому что, когда дождливо или дорога разбита, водитель поневоле сосредотачивается, вглядывается в каждую кочку, а если все спокойно, то он расслабляется, теряет бдительность.

Вот как сейчас. И дорога пустая, и видимость отличная, и местность знакомая. Но ведь Женя ни в чем не виноват! Мальчик появился так неожиданно…

Ребенок лежал на боку, подогнув под себя одну ногу и вытянув вторую. Спутанные темные волосы были слишком длинными и закрывали его лицо. Мальчик был одет в старенькие вытертые джинсы и зеленую футболку. На ногах — стоптанные кроссовки, надетые на босые ступни.

Полина осторожно убрала волосы с лица мальчика и воскликнула:

— Я его знаю!

Женя, который продолжал осторожно осматривать пострадавшего, поднял голову:

— Что? Откуда?

— Он в деревне живет. Я его возле магазина встречала. Мы даже поговорили пару раз. Его Аликом зовут. Я еще, помню, спросила: Алик — это Альберт? А оказалось — Александр.

Полина сразу обратила внимание на этого мальчика. «Удивительно красивый ребенок! — подумала она, впервые увидев его. — Словно сказочный принц». Бледная до прозрачности кожа, густые темно-каштановые волосы, тонкие, выразительные черты лица и огромные, невероятно яркого синего цвета глаза.

Мальчик сказал, ему одиннадцать лет, но на вид Полина не дала бы больше девяти: слишком уж он был маленького росточка, худенький и щуплый для своего возраста.

Алик отличался от деревенских мальчишек, да и вообще от других детей. У Полины был некоторый опыт общения с ребятишками этого возраста. Во-первых, дочке Соне почти столько, она чуть старше, а во-вторых, прежде Полина работала учительницей, преподавала математику в так называемом среднем звене: пятых-восьмых классах.

Алик был очень не типичный ребенок: рассудительный и тихий, он говорил чересчур правильно и как-то по-взрослому. Такой же недетской была и грусть, застывшая в его взгляде.

Женя выпрямился и задумчиво сказал, глядя на жену:

— Мы могли задеть его легонько, по касательной. Но вообще-то я уверен, что успел свернуть, да и скорость была низкая.

— Тогда что с ним такое? Почему он без сознания? Он в шоке?

— Мальчик избит. Посмотри.

Женя приподнял детскую футболку.

Полина ахнула: все тело Алика было в кровоподтеках. Вдобавок на шее виднелись следы синяков. Она не заметила их сразу, но теперь ясно видела. Некоторые синяки уже пожелтели, и точно такие же заживающие гематомы были на руках.

— Не могу сказать точно, внешних признаков — ран, ушибов — нет, но, возможно, у него травма головы. Может, и внутренние кровотечения есть. Я ведь не специалист.

Женя был медиком, но специализацию в самом деле имел другую.

— Мы не можем сами отвезти его в больницу?

— Я боюсь его трогать.

— «Скорую» вызывать? Полицию? — с трудом выговорила Полина, думая о другом. В голове не укладывалось: кто мог сотворить такое с бедным ребенком?

— Надо, конечно. Только когда еще они приедут? — озабоченно говорил Женя, одновременно выискивая в записной книжке сотового нужный номер.

Разумеется, он прав. Вечер субботы, почти девять. От Казани — тридцать километров. Впрочем, дорожная полиция, наверное, приедет из ближайшего райцентра. «Скорая» тоже может отвезти мальчика в местную больницу, но, насколько Полина знала мужа, он этого не допустит. Ребенка отвезут в Республиканскую детскую больницу — она как раз на въезде в город, у Жени там масса знакомых врачей.

Пока муж говорил с кем-то, Полина вспоминала, как все случилось.

Они возвращались из Новых Дубков в Казань. В прошлом году купили участок в этом коттеджном поселке и начали строиться. Сама Полина не видела большой необходимости в загородном доме. Она называла себя городской девчонкой, очень любила их казанскую квартиру и не стремилась перебираться в сельскую местность.

Но Женя буквально бредил собственным домом и радостями жизни на лоне природы. Расписывал все в красках, пока Полина тоже не начала проникаться.

— На осень и зиму будем в Казань переезжать, а пока тепло — жить за городом! — убеждал муж.

Теперь сам дом уже построен, но дел все равно — непочатый край: еще нет ни крыши, ни окон, ни дверей, ни внутренней отделки, не говоря уже о приусадебных постройках.

Магазин, про который Полина говорила мужу, был в Старых Дубках — деревне близ поселка. В этой деревне, судя по всему, и жил Алик.

Весь день Полина с Женей провели на стройке, муж общался с рабочими, ей тоже нашлось чем заняться, а к вечеру засобирались обратно. Правда, поздновато, и Полина волновалась, как там Соня. Хотя дочке уже почти тринадцать, она не любила оставлять ее одну. В тот момент, когда все произошло, Полина как раз набирала номер телефона их городской квартиры, чтобы узнать, как дела у их девочки.

— Она сразу поймет, что ты ее караулишь, поэтому и звонишь домой, а не на трубку, — усмехнулся Женя. — Подумает — не доверяешь.

— Ну и пусть, — упрямо отозвалась Полина. — Доверяй, но проверяй. И потом, я не ей не доверяю, а этой Лиле. Свалилась тоже на нашу голову!

Полина повернулась к Жене и хотела сказать, что она думает про школьную подругу дочери, как этот мальчик выскочил (а если быть точней, вывалился, будто его силой толкнули в спину!) из придорожных кустов.

Федеральная трасса — примерно в семи километрах от этого места. Там каждый день в любое время суток движение оживленное, а на проселочной дороге в субботу вечером почти никогда никого не бывает. Днем автомобили снуют туда-сюда: у всех стройка, не только у Суворовых. А в это время — тишина. Рабочим ездить незачем, а хозяева домов либо уже успевают уехать обратно в Казань, либо, если дом готов для заселения, вечеряют здесь, в Новых Дубках.

Полина сидела на земле возле мальчика, продолжая машинально гладить его по спутанным волосам. Женя включил «аварийку», выставил знак — мало ли, не хватало еще, чтобы кто-то влетел в них. Начинало темнеть. Полина глянула на часы.

— Ты Соне-то позвони, — напомнил муж.

— Ох, точно, — спохватилась она, — совсем из головы вылетело.

Пока Полина говорила с дочерью, объясняя, почему они с папой задерживаются, уговаривая девочку лечь спать, не дожидаясь их (точно зная, что убеждать бесполезно), подъехала машина ГИБДД. Тут же вслед за ней — «Скорая»: как и предполагала Полина, Женя вызвал платную, из Республиканской больницы.

Мальчика, который так и не приходил в сознание, положили на носилки. При этом с одной ноги у него свалилась кроссовка, и Полина подбежала, чтобы поднять ее, надеть. Разношенная, потерявшая первоначальный цвет и форму обувь была великовата мальчику, старенькие джинсы протерлись в нескольких местах. Глядя на Алика, который сейчас выглядел особенно хрупким и беззащитным, Полина почувствовала, что сердце ее сжалось. Как это обычно бывало в подобных ситуациях, она помимо воли представила на месте пострадавшего ребенка собственную дочь, и на глаза снова навернулись слезы.

Женя подошел, обнял ее за плечи.

— С ним все будет хорошо? — сдавленным голосом спросила Полина.

— Надеюсь.

— Что гаишники говорят? Тебя не обвиняют?

— Не забивай голову, все нормально, — отмахнулся муж. — Думаю, мне тоже нужно поехать в больницу. Я, конечно, по телефону договорился обо всем, но мало ли, что может понадобиться.

— Я с тобой! — немедленно вызвалась Полина.

— Нет-нет, Соня там одна, поезжай домой. Я вернусь на такси.

Полина не стала спорить. Она слишком устала, да и понимала, что от ее присутствия в больнице не будет никакого толку.

Женя спросил, сможет ли она сесть за руль, и Полина заверила его, что прекрасно справится. На самом деле чувствовала она себя неважно, голова побаливала, во всем теле была какая-то напряженность, но беспокоить мужа не хотелось.

Пусть и говорил он бодрым и уверенным тоном, пускай и ясно было, что его вины в случившемся нет и состояние мальчика вызвано не наездом, но Полина видела: Женя сильно переживает, беспокоится за ребенка. Если с ним случится что-то плохое (самое страшное нельзя произносить вслух, этому еще бабушка с детства научила!), мужа это надолго выбьет из колеи.

Жене было тридцать пять, как и Полине, но и на четвертом десятке он не утратил способности переживать чужую боль, как свою собственную. Наверное, в этом был секрет его успешной медицинской карьеры.

Держась друг за другом, машины выехали на трассу, но вскоре Полина потеряла «Скорую» из виду: та ехала гораздо быстрее. Салон внедорожника, где еще недавно они были вдвоем с Женей, вдруг показался слишком большим, пустым и словно незнакомым.

Почему-то пришло на ум, что все безвозвратно изменилось, муж покинул ее навсегда, оставил одну, и больше они никогда не встретятся. Снова, уже в который раз за вечер, захотелось плакать. Да что это с ней, в самом деле?

«Хватит, нечего забивать голову ерундой!»

Стремясь отринуть глупые, нелепые мысли, Полина сосредоточилась на дороге.

Глава 2

Полина жарила оладьи им с Сонечкой на завтрак. Чтобы перевернуть их на другой бок, требовалась сноровка: оладьи скользили по сковородке с керамическим покрытием, уворачиваясь от лопатки, как живые.

Женю она уже проводила на работу: он уходил в восемь. Муж никогда не настаивал, чтобы Полина вставала вместе с ним и накрывала на стол, говорил, что в состоянии сам сварить себе кофе и сделать бутерброд.

Но она все равно поднималась по звонку его будильника, а иногда и раньше, даже если не нужно было провожать дочку в школу. Во-первых, ей нравилось проводить с Женей утро, ухаживать за ним, говорить о разных мелочах, поправлять галстук, целовать на прощание. А во-вторых, было как-то неловко валяться в кровати, ощущать себя бездельницей, которой никуда не нужно спешить, в то время как муж торопится по делам.

Золотистая горка оладушек уже красовалась на столе, а Сони все не было.

«Каникулы каникулами, но вставать каждый день в одиннадцатом часу — это ни в какие ворота не лезет!» — недовольно думала Полина, доставая из холодильника сгущенку и варенье.

Ясное дело, до полуночи провалялась с планшетом, ролики смотрела, «зависала» в соцсетях.

«Все мы мухи, пойманные в эти паучьи сети, висим и не делаем попытки высвободиться», — думалось иногда Полине.

Свет в детской она гасила около одиннадцати (в учебные дни — ровно в десять, но по случаю каникул давалось послабление), компьютер и телевизор выключала, но это, разумеется, не мешало дочке потихоньку встать и взять планшет. Можно было бы застать Соню с поличным и устроить разнос, но скандалить не хотелось. Подростковый возраст давал о себе знать: девочка стала раздражительной и своенравной, пустячная ссора могла обернуться затяжным конфликтом.

— Я в десять часов вай-фай отключаю. И каждые пять минут захожу проверять, чем она там занимается, пока не заснет! — говорила соседка Гульнара. — Их ведь один раз прокараулишь и всю жизнь плакать будешь. То группы самоубийц, то еще чего!

Полина вроде и понимала все это, но давить на Соню не хотела. Да и была уверена (может, и напрасно), что хорошо знает свою дочь, что та ей доверяет и не станет делать глупостей.

— Соня-засоня! Вставай, завтрак на столе! — уже в третий раз позвала Полина, стараясь сохранить спокойствие духе. — Сейчас все оладьи съем, тебе не оставлю!

Когда дочка появилась в дверях — уже умытая, одетая в шорты и футболку, — Полина допивала первую чашку кофе. Будет и вторая. Можно было бы налить сразу в большую кружку, но тогда напиток успеет остыть, а остывший кофе Полина терпеть не могла.

— Доброе утро, мам. — Соня чмокнула мать в щеку и схватила оладью.

— Сядь и поешь нормально, — притворно нахмурилась Полина и привычным жестом поправила очки. Она вообще толком не умела сердиться на свою дочурку.

Наблюдая за тем, как Соня уписывает оладьи за обе щеки, обмакивая их в сгущенку, Полина с грустью думала, как быстро пролетело время. Заезженная, банальная фраза, но ведь и правда: только недавно пухлая Соня в облаке рыжих кудрей сидела в коляске и тянула ручки ко всем пробегающим мимо котам и собакам, а теперь вот, пожалуйста, скоро взрослая девушка будет. От прежней малышки только и осталось — любовь к животным да рыжие волосы.

Эта рыжина была предметом постоянных Сониных огорчений. Полина тоже была рыжеволосой, только оттенок ближе к каштановому, и волосы ее не вились. Дочка же взяла от отца волнистые волосы, а от матери — цвет, увеличила все это многократно, и в результате на голове у нее красовалась шапка густых огненных кудрей. Да к тому же еще веснушки имелись — пусть и не очень яркие, заметные, но все же.

Полина пыталась убедить дочь, что это придает ей индивидуальности, что русых и темноволосых много, а она такая одна, но все было напрасно. В этом возрасте детям не хочется выделяться из толпы сверстников, так что пределом мечтаний Сони было разрешение родителей на выпрямление и окраску волос.

Споры не прекращались, тема эта периодически всплывала в разговорах, и Полина, говоря по правде, отлично понимала Соню. Она вспоминала себя: ей, единственной во всем классе, приходилось с начальной школы носить очки, и она отнюдь не радовалась, что отличается этим от других девочек и мальчиков.

«Очкастой» или «четырехглазой» дразнить ее перестали довольно скоро, но все равно она жутко комплексовала из-за плохого зрения. Как только появилась возможность, стала носить контактные линзы, но три года назад обнаружились проблемы в роговице, и от линз пришлось отказаться, вновь вернувшись к очкам.

— Мам, а где Хоббит? — озабоченно поинтересовалась Соня. — Он утром ко мне не пришел.

— Я его на балконе видела, — ответила Полина. — Но вообще-то он спал у тебя в ногах, когда я подходила тебя будить в первый раз.

— А он не свалится с балкона? — не в первый уже раз спросила Соня. Она беспокоилась за питомца и нуждалась в том, чтобы все постоянно подтверждали: ничего плохого с ним не случится.

Как будто понимая, что о нем говорят, в кухню вплыл роскошный пушистый кот. И откуда такая важность походки, величественная посадка головы и снисходительно-надменный взор у обычного беспородного найденыша, удивлялись Полина с Женей.

Неслышно ступая мягкими лапами, не глядя на хозяев, кот с достоинством прошествовал к миске в углу и принялся хрустеть кормом.

— Привет, Хоббит! — Соня моментально слетела со стула и бросилась к своему любимцу.

— Не трогай его, когда он ест! Еще укусит.

— Не укусит! Он у нас хороший, да, Хоббит? — приговаривала Соня, поглаживая кота. — Хоббит — хороший кот, послушный!

Соня принесла его осенью, три года назад: нашла в подъезде. Тогда это был тощий, дрожащий заморыш, лопоухий и тонконогий. Котенок жалобно мяукал, широко разевая крошечный розовый ротик, а глаза у него были круглые, умные, страдальческие и серьезные.

— Папуль, он так на Фродо Бэггинса похож! — сказала Соня, уговаривая родителей оставить котенка. — Глаза прямо точь-в-точь!

Так найденыш и стал Хоббитом, очень скоро превратившись в огромного, нахального и своевольного котяру. Вся семья его обожала, а он снисходительно принимал всеобщую любовь.

После завтрака Полина мыла посуду, а Соня сидела рядом, на кухонном диванчике, гладила Хоббита и болтала:

— Знаешь, мамуль, а Лиля сказала, что хочет быть как ты.

Вот это новости! С чего бы?

— Почему? — спросила Полина, предчувствуя подвох. От Лили всего можно ждать.

— Ну, она говорит, ты хорошо устроилась. Не работаешь, сидишь дома. Нашла богатого мужа, и теперь всю жизнь можно отдыхать. И она так хочет.

Здрасьте, приехали!

— А ты что ей сказала?

Соня неопределенно пожала плечами. Хоббит высвободился из ее объятий и сиганул прочь из кухни.

— Сказала, что вы у меня оба классные.

Полина сочла, что должна объяснить кое-что. Она отложила полотенце, которым вытирала вымытую посуду, и присела рядом с дочерью:

— Вообще-то Лиля не совсем права. Когда я выходила замуж за папу, он учился на третьем курсе медицинского, а я — педагогического университета. Никаким богачом он не был. Потом папа учился в ординатуре, а я работала. Ты же знаешь, я только несколько лет…

— Да ладно тебе, мам! Ты что, расстроилась? Все я знаю! — Соня обняла мать за шею и вскочила. — Пойду погуляю, ладно? С Лилей.

Вечно эта Лиля! Полина ощутила глухую, черную волну неприязни к однокласснице дочери, которая в последние годы получила статус лучшей подруги.

Это была черноволосая, востроносая, похожая на галчонка девочка, с хитреньким маленьким личиком и щуплой фигуркой. Ее воспитывали мать, вечно занятая на работе, и бабушка, из которой Лиля вила веревки.

Неуправляемая, лишенная детской наивности, расчетливая и какая-то прожженная (Полина не могла подобрать другого определения), она могла повлиять на Соню не лучшим образом, но дочка испытывала к подружке необъяснимо сильную привязанность.

Иногда Полина думала, что Лиля для ее дочери — кто-то вроде Хоббита: найдя ее однажды, открыв для себя, Соня впустила девочку в свое сердце, прониклась к ней любовью, привязалась всей душой, и этого не изменить.

Соня уже умчалась, созвонившись с Лилей и пообещав вернуться к обеду, а Полина все сидела на диванчике. На душе скребли кошки.

Вот, значит, как она выглядит со стороны? Ленивая домохозяйка на шее богатого мужа. Бесполезное, изнеженное существо вроде болонки. Но ведь это не так!

Пока Женя не встал на ноги, она работала за двоих. Не только брала двойную нагрузку в школе, но еще и по ученикам бегала, подрабатывала репетиторством. Даже с Соней сидела меньше года, а потом вышла на работу, оставив свою крошку на попечение бабушки, мамы Жени. Хорошая была женщина, в позапрошлом году умерла, царствие ей небесное.

Только шесть лет назад, когда открытый Женей медицинский центр «Красота и здоровье» стал приносить хороший доход, она уволилась и осела дома. У мужа оказался не только врачебный талант, но и деловая хватка, так что дела шли в гору. Поначалу центр специализировался только на стоматологии, но теперь сфера услуг расширилась: челюстно-лицевая хирургия, косметология, пластические операции — все это пользовалось огромным спросом.

Теперь у них с мужем было все — дорогие машины, отдых за границей, квартира, а вскоре появится загородный дом. Но знавали они и времена, когда приходилось еле-еле сводить концы с концами.

Поначалу Полина не хотела оставлять работу: можно было, к примеру, пойти к мужу в клинику бухгалтером. Она ведь математик, подучилась бы и смогла. Но у него работали отличные специалисты, а раздувать штат, чтобы пристроить жену, — зачем? Занимать чье-то место, пользуясь привилегиями хозяйской супруги, она не считала возможным. Честнее было посвятить свое время семье. Полина сняла с плеч Жени все бытовые заботы, занималась ремонтом и отделкой их новой квартиры, возила дочку на занятия хореографией и в художественную школу.

Она никогда не сидела сложа руки, не бегала днями напролет по салонам красоты. Какое право имеет какая-то Лиля говорить такое, вешать ярлыки?!

Полина сама понимала, что не стоит обращать внимания на слова глупой завистливой девчонки, но ничего не могла с собой поделать. К тому же, говоря по правде, Лиля наступила на больную мозоль…

«Нет уж, дудки! Не стану я об этом вспоминать! Нечего сидеть и жаловаться на жизнь — прекрасную, между прочим, жизнь, о которой большинство женщин могут только мечтать!»

Думать нужно о хорошем: о дочери и любящем муже, об отпуске у моря и новом доме.

Однако подумалось о другом.

Перед мысленным взором всплыло лицо мальчика, которого они чуть не сбили на дороге. Алика. Вот уж кто точно имел все основания обижаться на судьбу, так это он.

Женя вернулся домой далеко за полночь. Мальчик находился в состоянии глубокого шока, к тому же у него диагностировали нарушение кровотока головного мозга.

В последующие дни муж постоянно справлялся о его здоровье, оплатил все необходимое, подключил лучших специалистов. Больше позаботиться о ребенке было некому.

— Представляешь, мать у него умерла в прошлом году, она сына одна растила. Ее брат Михаил взял мальчика к себе, — рассказывал Женя. — Как он его опекал, ты и сама видела — на ребенке живого места нет.

В тот день, когда они едва не переехали Алика, его дядя, как выяснилось, убил свою жену. Хотел и до племянника добраться, но тот увернулся, выбежал со двора, бросился прочь и едва не угодил под колеса машины.

Теперь Михаилу грозил срок, а мальчику после выздоровления предстояло отправиться в детский дом. Других родственников у него не нашлось.

Полина вспомнила обо всем этом и решила проведать Алика. Его уже перевели из реанимации в палату, так что посещения разрешены. Вот только навещать его, кроме представителей органов опеки и полицейских, некому.

«Давно надо было в больницу съездить, — со стыдом подумала Полина, забираясь в машину. — Он там почти неделю, а я так и не собралась».

Женя делал все, что мог, его совесть чиста, а сама она отмахнулась от мальчика. Все время находились дела поважнее.

Конечно, они не обязаны заботиться о чужом ребенке, и никакой вины перед ним у них с Женей нет. Но бросать на произвол судьбы маленького человечка, которого судьба связала с ними таким причудливым образом, все равно казалось неправильным.

Полину пропустили в палату к Алику без проблем: она позвонила мужу, и он все устроил.

— Его, наверное, в начале следующей недели выпишут, — сказал Женя, и она подумала, что если бы так и не навестила мальчика, то потом ругала бы себя.

Республиканская больница была огромная, похожая на улей. Много этажей — много сот, в которых люди деловито копошились, подобно пчелам. Молоденькая медсестра со следами подростковых угрей на щеках проводила Полину в палату, где лежал Алик.

Кроме него, там были еще два пациента. Один мальчик лежал, закутавшись с головой в простыню, отвернувшись к стене, а второй, увидев Полину, с любопытством оглядел ее и вышел в коридор.

В палате было душно. В тяжелом, спертом воздухе, словно липкая серая паутина, повис неистребимый, въевшийся в стены запах медикаментов, хлорки, аммиака, залежавшейся в тумбочках еды. И сквозь всё это пробивалась прогорклая, едкая и при этом чуть сладковатая вонь — запах болезни, страдания, страха, который сочился из пор десятков и даже сотен детей, дневавших и ночевавших в этой палате.

Полина поморщилась, быстро подошла к окну, взялась за ручку, потянула ее на себя. В палату светлой, радостной волной хлынуло лето. Ворвавшись, оно моментально воцарилось в комнате, нарушив чинную, застоявшуюся тишину. Занавеска затрепетала, как флаг, потом натянулась, словно парус. Вдалеке звенели чьи-то голоса, слышался шум проезжающих автомобилей.

Кровать Алика, аккуратно застеленная клетчатым одеялом, стояла возле стены напротив окна. На мальчике была больничная пижама казенного вида, в руках он держал раскрытую книгу и во все глаза, не скрывая изумления, глядел на Полину. Огромные, искристые глаза небесной синевы казались чересчур большими для его худенького личика.

— Так ведь лучше, правда? — улыбнулась Полина.

Ей было немного неловко под этим удивленным взглядом. Алик не ждал, что она придет, вообще никого не ждал, и она вдруг снова, как тогда, на дороге, почувствовала, как щемит от жалости сердце.

Мальчик выглядел странно взрослым и вместе с тем казался трогательно маленьким на длинной, узкой больничной кровати. Некоторое время они просто смотрели друг на друга: Полина почему-то смешалась, не знала, что сказать. А потом он тихо и застенчиво поздоровался и улыбнулся. Она подумала, что в жизни не встречала человека, которому бы настолько шла улыбка.

Именно в этот момент, рассказывала потом Полина мужу, она и приняла то самое решение, пусть даже и не осознала его до конца.

— Привет, Алик. — Она придвинула к кровати стул и села. Он тоже сел, спустив ноги на пол и нащупав тапочки. — Мне сказали, что тебя можно проведать. Ты не против, что я пришла?

Мальчик покачал головой.

— Ты же помнишь меня, правда? Мы встречались как-то возле магазина, а потом… Ну, я тоже была в машине, которая…

— Я знаю, — перебил он и снова улыбнулся. — Вы Полина.

— Да. — Она помедлила. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Все хорошо, — ответил он. — Врач сказал, меня скоро выпишут. Тут все ребята хотят скорее домой, а я не хочу.

Полина не нашлась с ответом, вместо этого схватила свой пакет и принялась доставать и выкладывать на тумбочку гостинцы. Мандарины, виноград, творожные сырки, шоколадки…

— Не знала, что ты любишь, взяла всего понемногу.

— Спасибо, я все люблю, — сказал Алик. — Но я столько не съем.

— Ничего, скушаешь потихоньку. С ребятами поделишься. — Она протянула руку и осторожно погладила мальчика по темным волосам. Потом снова полезла в пакет. — Я суп сварила. Очень вкусный, куриный. И оладьи испекла. Мы сегодня с дочкой на завтрак ели, и я тебе тоже принесла попробовать.

— Здорово! — Его лицо просияло. — Мама часто пекла оладьи. Я давно не ел.

Полине стало противно от себя самой, стыдно за свою сладкую и гладкую жизнь. Богатенькая барынька, сидела там, в своей хорошенькой квартирке, лила кукольные слезки, обижалась, что ее посчитали пошлой домохозяйкой, и упивалась своим горем. Решила отвлечься, развеяться, а заодно и поиграть в добросердечную даму-благотворительницу. Притащила недоеденный суп и оладьи, мандарины выкатила… Про Алика, в отрыве от собственных переживаний, она и вовсе не думала.

«Наверное, я кажусь ему расфуфыренной глупой курицей».

Но угадать, о чем думал этот мальчик, было невозможно. Алик смотрел пристально, внимательно, и хотя осуждения в его взгляде не было, Полине стало неуютно под этим взором. Она не понимала, как вести себя с этим ребенком, о чем говорить. Все темы, которые обычно перебирают в беседах с детьми такого возраста, применительно к Алику казались надуманными, искусственными, мелкими. Алик словно вернулся откуда-то, где детям бывать запрещено, и знал такое, о чем знать не нужно, по крайней мере, пока не отметишь восемнадцатый день рождения.

Они поговорили еще немного («Что за книгу ты читаешь?», «Чем увлекаешься?», «Подружился ли со здешними ребятами?»). Алик отвечал серьезно и рассудительно, тщательно подбирая слова, как будто боялся сболтнуть лишнее.

Потом мальчик, который выходил в коридор, вернулся вместе с полной молодой женщиной, и они принялись громко разговаривать, не обращая внимания на окружающих. Полина засобиралась домой.

Алик вышел в коридор, проводил свою гостью до лестницы. Она шла, размышляя, что сказать ему на прощание, но в итоге все вышло спонтанно. Сама от себя не ожидая, Полина внезапно наклонилась к Алику и поцеловала его в прохладную щеку.

— До встречи. Скоро обязательно увидимся, — проговорила она и, пытаясь скрыть волнение, быстро отстранилась от мальчика и побежала вниз по ступенькам.

Алик смотрел ей вслед. На площадке между этажами Полина обернулась и помахала ему. Мальчик тоже поднял руку и проговорил:

— Я буду вас очень ждать.

Глава 3

В новом учебном году первого сентября Полина провожала в школу не одного ребенка, а двоих. Алик с середины августа жил с ними.

Соня пошла в седьмой класс, а Алик — в пятый.

— Вон твоя учительница и ребята. Видишь, Лиля уже там. Я провожу Алика, хорошо? — сказала дочери Полина, когда они оказались на школьном дворе. — Он же новичок, нужно его поддержать.

Соня ничего не ответила.

— Тебя я тоже буду видеть, я же совсем рядом. Пятые классы строятся напротив.

Полина чувствовала в своем голосе заискивающие, оправдывающиеся нотки и сердилась и на себя, и на Соню: если бы Алика не было, дочь вообще вряд ли захотела бы, чтобы мама провожала ее на линейку.

Собираясь усыновить мальчика, Полина и Женя были уверены, что дети отлично поладят.

Во-первых, Алик — ребенок спокойный, доброжелательный, умный и неиспорченный. Держался скромно, разговаривал вежливо, больше слушал, чем говорил.

А во-вторых, Соня была девочкой доброй, история рано осиротевшего мальчика, который остался один на всем белом свете, которого бил и едва не убил родной дядя, должна была произвести на нее глубокое впечатление, вызвать горячее сочувствие. А от жалости недолго и до сестринской любви.

Так рассуждали они с Женей, и отчасти оказались правы. Но только отчасти.

Решение о том, что Алика нужно усыновить, Полина приняла, навестив его в больнице. Оно было спонтанным, но вместе с тем казалось настолько верным, что она ни секунды не сомневалась в его правильности.

— Мне сердце подсказывает, — говорила она мужу тем же вечером. — Я точно знаю, что Алик должен остаться с нами. В детдоме его просто уничтожат! Он же такой… тихий, ранимый ребенок.

Женя ужинал: он пришел поздно, Полина с Соней уже поели, и теперь дочка болтала с Лилей по телефону в своей комнате. («Не наговорились за день», — сердито думала Полина.)

Полина устроилась напротив мужа и рассказывала про то, как все прошло в больнице. Она пыталась объяснить, что испытывала, когда говорила с Аликом, смотрела на него, и сильно нервничала, переживая, что Женя не поймет.

— Полечка, в детдомах много ранимых и тихих детей. Это не аргумент, ты же прекрасно понимаешь.

— Нет, конечно, дело не только в этом. — Она почувствовала, что начинает заводиться, как это всегда бывало, если ей не удавалось найти нужных слов. Полина сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки. — Здесь сразу несколько факторов. Соня — единственный ребенок в семье, она может вырасти эгоисткой. И еще мне кажется, судьба нас нарочно свела с Аликом. Он же буквально свалился на нас, и мы за него теперь в ответе.

— Ответственности никакой нет, — возразил Женя. — Мы сделали для Алика все, что смогли — и даже больше, чем многие на нашем месте.

Муж отодвинул от себя тарелку и взял ее за руку.

— Я же знаю, что дело не в этом. — Он говорил ласково, рассудительно, и Полина знала, что Женя взвешивает каждое слово, опасаясь обидеть ее. — Ты так хотела второго ребенка и очень страдала, когда узнала, что это невозможно. Но мне казалось, мы пережили это. Перешагнули. Ты ни в чем не виновата и не должна наказывать себя.

Полина порывисто встала и отвернулась от мужа, принялась бестолково перекладывать посуду в мойке. Ложки и чашки выскальзывали из рук и жалобно позвякивали. Женя тоже встал, подошел к ней, взял за плечи и развернул к себе.

— Ты так все перебьешь, — негромко проговорил он, целуя жену в висок. — Перестань.

Полина прижалась к мужу, вдыхая родной запах, и в тысячный раз подумала, как сильно она любит этого человека.

Невыносимо было думать о том, что случилось несколько лет назад. Как раз тогда они с Женей решили, что хватит ей трепать нервы в школе и бегать по частным урокам. Наконец-то появилась возможность выдохнуть, успокоиться, заняться собой и родить второго ребенка. А может, и не одного: оба мечтали о большой семье с тремя, а то и четырьмя детьми.

Но, как говорится, хочешь насмешить бога — расскажи ему о своих планах. Первая наступившая беременность оказалась замершей. Мысль о том, что она больше недели носила в своем чреве мертвого ребенка, сводила с ума, и Полина долго приходила в себя.

Рискнуть и попробовать снова оказалось непросто, но через год она узнала, что опять беременна. Беременность протекала хорошо, и постепенно страх отступил. Женя нашел самого хорошего врача, и тот уверял, что никакого повода для беспокойства нет.

Катастрофа случилась, когда Полина была на седьмом месяце. На этот раз ее подвело не здоровье, не собственный организм, в котором произошел непонятный сбой. Помешали глупость и недальновидность. Стоял ноябрь, был гололед, аварии на дорогах случались одна за другой, и синоптики советовали без острой необходимости не покидать домов.

У Полины не было необходимости, но было желание попасть на распродажу в гипермаркет детских вещей. Пара кварталов, пройти всего ничего, беззаботно уверяла она Женю, прогуляюсь потихоньку.

Прогулка закончилась тем, что какой-то водитель не сумел затормозить и едва не сшиб Полину на пешеходном переходе. Она шарахнулась в сторону, поскользнулась и со всего маху грохнулась на живот. Открылось кровотечение, спасти ребенка не удалось.

А самое страшное, что детей у нее больше быть не могло. Никогда.

Простить себя оказалось нелегко. У Полины начались панические атаки, стало подскакивать давление. Она просыпалась по ночам с мыслью, что вот-вот умрет. Это был отчаянный, животный ужас — страх неминуемой смерти, который, наверное, испытывает заяц, когда его гонят охотники или хищники. Ноги и руки леденели, сердце колотилось так, что готово было вырваться из грудной клетки. Иногда приступы накатывали днем. Полина застывала посреди улицы, понимая, что не в состоянии ступить ни шагу.

Хоровод врачей — от неврологов до психиатров, прием препаратов, постоянные консультации, истерики, слезы… Да, Женя прав, они действительно прошли через это, оставили в прошлом. Последние два года или даже чуть больше все прекратилось. Тема была закрыта.

Острое, гнетущее чувство вины и собственной никчемности, бесконечные укоры самой себе, ночные кошмары, в которых она снова и снова теряла ребенка, неотвязные мысли о бесплодии и рухнувших надеждах, своих и Жениных — все то, что мешало жить, отступило на задний план.

Полина воспитывала Соню, занималась домом, вела хозяйство. Но точно знала, что любое мимолетное замечание, чье-то случайное слово и заданный без всякого умысла вопрос: «Один ребенок — полребенка, о втором не думали?» — с легкостью может повернуть процесс заживления вспять, воскресить все страхи и страдания.

— Ты лучшая на свете мать и жена, тебе не нужно доказывать это ни себе, ни кому-то еще. У нас прекрасная семья, я счастлив с тобой и Соней. Я хочу, чтобы ты понимала это, — проговорил Женя.

— Усыновлять ребенка, чтобы ощутить собственную состоятельность, — это преступление и великая глупость, — ответила она. — Я знаю. Но поверь мне, я действительно думаю, что мы можем подарить Алику семью и сами от этого стать счастливее.

Это был самый первый разговор в долгой череде обсуждений.

Алика выписали из больницы и отправили в детский дом, а они втроем уехали в отпуск, как и собирались. Все это время Полина с мужем так и этак, с разных сторон рассматривали этот вопрос. Она укреплялась в мысли об усыновлении, и Женя, которому мальчик был симпатичен, склонялся к тому, что им действительно стоит так поступить.

— Вы можете брать его на выходные. Зачем сразу усыновлять-то? Но если даже решите, сначала лучше оформите опеку, посмотрите, как уживетесь. Все-таки это уже взрослый ребенок! — говорила Света, сестра Полины, которая жила в Санкт-Петербурге.

Полина привыкла прислушиваться к Светлане — та была старше на восемь лет. Сестры всегда были дружными, а после смерти родителей сблизились еще больше. Света, которая всю жизнь работала юристом и специализировалась на сделках с недвижимостью, насмотрелась в своей практике всякого, была против усыновления и не скрывала этого. Они созванивались несколько раз в неделю, и все разговоры сводились к одному.

— Брать на выходные, присматриваться — это не вариант, — возражала Полина. — Это же не собачонка, а человек. Он будет знать, что его рассматривают, как под микроскопом, изучают на предмет пригодности. Светик, пойми, это унизительно! Не по-людски, непорядочно. Что это вообще такое: извини, ты нам не понравился, отправляйся обратно!

— А если они с Сонечкой не поладят? Это по-людски будет? — парировала сестра. — В первую очередь ты должна думать о родной дочери! По отношению к ней порядочность проявлять!

Вернувшись из отпуска, Полина с Женей навестили Алика. Сначала вдвоем, а потом — втроем, с Соней. После поговорили с дочерью, рассказали о своем желании взять мальчика в семью. В тот момент Соня с восторгом отнеслась к тому, что у нее появится младший брат.

— Ты должна понимать, дочка, что это ответственный шаг, — серьезно сказал Женя. — Передумать будет невозможно. Если мы решим усыновить Алика, он останется с нами навсегда. Тебе придется делиться с ним, помогать ему, привыкать к тому, что вас станет двое у нас с мамой.

— Да все я понимаю, папуль! Мы подружимся, вот увидишь!

— Она слишком эмоциональная, увлекающаяся, — позже сказал Женя. — Вся в тебя. Соня не вполне понимает, как это будет. Сейчас Алик для нее вроде Хоббита. Подобрали, пожалели, поселили у себя.

Женю беспокоило то, что они не смогли заставить дочь проникнуться серьезностью решения, важностью момента.

— Ты слишком многого ждешь от нее. Соня же еще ребенок. Какая у нее должна быть реакция? — Полина была настроена оптимистично. — Куда хуже было бы, если б она все восприняла в штыки и начала топать ногами.

Оформление документов заняло больше месяца. Все это время Полина летала как на крыльях: ее переполняло сознание, что она приняла верное решение, направила жизнь в нужное русло, нашла новый смысл. Она была уверена, что все у них сложится хорошо, и собиралась приложить для этого все усилия.

Соня тоже с нетерпением и радостью ждала, когда Алик поселится в их доме. Женя был настроен более сдержанно. Полина, не сомневаясь, что дети подружатся, беспокоилась, как найдут общий язык двое мужчин — большой и маленький.

Однако на деле вышло наоборот. Женя и Алик сошлись на удивление быстро, а вот Сонин энтузиазм стал угасать.

— Добрый день, Дарина Дмитриевна! — Полина с приемным сыном подошли к классной руководительнице Алика.

Будущие одноклассники с любопытством поглядывали на новенького. Алик, сосредоточенный и напряженный, делал вид, что не замечает изучающих взглядов. Полина сжала его руку и ободряюще улыбнулась.

Дарина Дмитриевна понравилась Полине сразу. Они познакомились в августе, когда Полина с Аликом пришли подавать документы в школу. Приветливая, доброжелательная, увлеченная, Дарина Дмитриевна преподавала русский и литературу. Дети обожали ее — это бросалось в глаза.

— Класс хороший, дружный. В начальной школе у них была сильная, опытная учительница, сумела сплотить детей. Ребята не вредные, хулиганов нет, — рассказывала Дарина Дмитриевна. У нее были густые волосы природного золотистого цвета, бархатисто-серые глаза и открытая улыбка. Настоящая русская красавица. От ухажеров, наверное, отбою нет. — Дети его хорошо примут, не беспокойтесь. Мы подружимся, верно, Алик?

Тот улыбнулся и немного неуверенно кивнул.

— У вас чудесный мальчик, — проговорила учительница.

Это действительно так и было.

Проводив детей, Полина вернулась домой. Собирались они в спешке: как рано ни вставай, времени все равно не хватает, и в прихожей валялись брошенные Соней тапочки, заколка для волос, которой она пользовалась дома, а на вешалке почему-то висело кухонное полотенце.

Хоббит не вышел встречать ее. Полина вздохнула: в последнее время кот утратил свою общительность и все больше прятался по углам.

— Кис-кис, — позвала она. — Хоббит, малыш, ты где?

В былые времена кот прибегал на зов сразу. Полина кормила его — и он привык, что хозяйка зовет его, чтобы дать вкусненького. Но сейчас Хоббит не спешил, вышел в прихожую крадучись, приблизился к Полине словно бы нехотя. Она погладила его, взяла на руки и хотела пойти с ним в детскую, но стоило ей сделать шаг по направлению к той комнате, как Хоббит с неожиданной силой вывернулся из рук и убежал прочь.

Полина не удивилась — это было не впервой. Поведение кота настораживало, но сейчас думать об этом не хотелось.

Детская радовала глаз, и она невольно улыбнулась. Прежде это была одна большая комната, но теперь, с появлением Алика, ее разделили на две части, установив фигурную гипсокартонную перегородку. Получилось очень здорово — дизайнер и рабочие-строители постарались на славу. Две особые территории — девчачья и мальчиковая, бело-сиреневая, по Сониному вкусу, и в лазоревых тонах — для Алика.

Сразу видно, что дети очень разные по характеру, думала Полина, глядя на обновленную детскую.

На Сониной половине — хаос, в котором могла разобраться только она сама. Дочка не была неряхой, но всегда раскладывала вещи по ведомой только ей логике. Сначала Полина пыталась расставлять все по-своему во время уборки, но коврики, мягкие игрушки, книги, фотографии возвращались на прежние места, и она оставила дочь в покое. В конце концов, каждый должен организовывать жизненное пространство по своему усмотрению, чтобы чувствовать себя комфортно.

На половине Алика — идеальный порядок. Книги по линеечке, подушки на диване — одна к одной, ровненько. Но было в этом что-то механическое, нарочитое и вроде бы немного издевательское. Самую чуточку. Словно мальчик хотел угодить вкусам Полины, отдать дань ее аккуратности, но сам не видел в этом смысла и посмеивался над ее нелепыми представлениями о мещанском уюте.

«С чего вдруг такие мысли! — одернула себя Полина. — Разве плохо, что ребенок старается?»

Она присела на его диван. Обстановка в комнате, мебель, гаджеты, новая одежда, модная стрижка, обувь, вкусная еда — Полина и Женя сделали все, чтобы Алику было хорошо. Ему вроде и было все по нраву. Но в целом обстановка в доме изменилась не в лучшую сторону.

Нечто неуловимое витало в воздухе. Нечто, чему Полина не могла дать определения. Беспокойство? Напряжение? Не было ссор и конфликтов, явного непонимания или неприятия. Ничего точного, ничего конкретного, но при этом чувствовалось: что-то идет не так.

Полина сняла очки — перед глазами все немедленно расплылось. Зрение у нее слабое: минус шесть половиной, да к тому же астигматизм.

«Надо бы опять лекарство прокапать, а то будто песку в глаза насыпали», — подумала она, помассировала веки и снова надела очки.

Конечно, все объяснимо: в их доме появился еще один человек, со своими привычками, потребностями, устремлениями, желаниями. В этих стенах зазвучал другой голос и смех, стал слышаться звук новых шагов. Мальчик привнес свою энергетику, ауру, биополе — как угодно можно назвать. Нужно просто по-настоящему привыкнуть к Алику, только и всего.

Позвонил Женя, и они поговорили немного. Полина рассказала, как все прошло в школе. Муж спешил — в клинике всегда полно дел. Ей тоже нужно было идти: готовить обед, а потом встречать детей с учебы. Она попыталась вызвать у себя радостное волнение, предвкушение чуда — то, чем была полна душа еще недели три назад. Но ничего не вышло.

— Это просто адаптация! — строго сказала себе Полина. — Мы должны привыкнуть друг к другу. Прекрати хандрить!

На протяжении следующих недель она регулярно созванивалась с Дариной Дмитриевной, пару раз заезжала поговорить — узнать, как Алик вливается в новый коллектив, как складываются его отношения с учителями.

Молодая учительница была в восторге от способностей мальчика, да и другие учителя наперебой ей вторили. Умный, прилежный и усидчивый, Алик схватывал все на лету, не отвлекался и не болтал на уроках, легко справлялся с самыми сложными заданиями, отвечал бойко и четко.

— А как он общается с одноклассниками? — спрашивала Полина.

То, что Алик отлично успевает, она и сама видела. Но вот что ее беспокоило, так это одиночество приемного сына. В записной книжке его телефона не появилось ни одного нового номера, ему не звонили приятели, не звали погулять мальчишки-соседи.

Высаживая Алика из машины возле школы, Полина каждое утро наблюдала, как он идет через школьный двор один, без компании. К Соне, например, тут же подбегали другие девочки, или же она сама догоняла кого-то.

— Пока все по-прежнему, — каждый раз отвечала Дарина Дмитриевна. — Он держится особняком, сидит один. На переменах ни с кем не играет — читает книги. Но мне кажется, вам не стоит волноваться. У вас необычный мальчик, ему пришлось нелегко, но он выстоял. — Подробностей биографии Алика они в школе не рассказывали, учителя знали лишь то, что мальчик рано осиротел и у него нет родственников. — Просто дайте ему время — и все наладится.

Полина и сама это сознавала. Невозможно ждать от ребенка, на чью долю выпало столько страданий, чтобы он легко забыл прошлое, стал всем доверять, моментально обзавелся кучей друзей. Но успокоиться не могла. Ей казалось, Алик несчастлив, хотя он и не говорил об этом. Возможно, мальчик, слишком уязвимый и чувствительный, переживает и мучается, не желая никому говорить о своих переживаниях.

— Давайте подождем немного. Он освоится, ребята примут его, — успокаивала Полину молодая учительница.

Впрочем, раз от разу голос ее становился все более напряженным. И выглядела она усталой и издерганной. Дело было не в Алике, он как раз стал отрадой всех учителей. Но остальные дети, по ее словам, как с цепи сорвались.

— Не понимаю, что с ними такое! Совершенно неуправляемые, конфликтные, — жаловалась она.

— Может, после лета никак не соберутся? — предположила Полина. Она по опыту знала, как сложно усадить детей за парты после каникулярной вольницы.

— Наверное, — без особой уверенности ответила Дарина Дмитриевна. — Но все говорят, что раньше такого не было.

Неприятности сыпались одна за другой. Двое мальчишек подрались так, что дело дошло до полиции. Учительницу истории довели до нервного срыва. Одна девочка ткнула другой указкой в ухо — чуть инвалидом подружку не сделала, а ведь дружили с детского садика.

Однажды Алик оставил в машине форму для физкультуры (неслыханное дело — он никогда ничего не забывал). Охранник, который прекрасно знал Полину, разрешил ей подняться наверх и передать мальчику пакет с костюмом и кроссовками.

По расписанию у пятого «Б» была география. До начала урока оставалось еще несколько минут, и Полина, заглянув в класс, некоторое время смотрела, как дети с шумом носятся по кабинету.

Гвалт стоял неописуемый, но учительница, которая вешала карту у доски, не обращала на это внимание. Привыкла, наверное. Две девочки громко выясняли отношения: лица у обеих были злые и красные. Один мальчик толкнул другого, тот не удержался и полетел на пол, попутно опрокинув лежащие на углу одной из парт учебники, а заодно и стул.

Учительница наконец обернулась на грохот.

— А ну прекратите! — закричала она, перекрывая детские вопли. — Хасанов, Токарев, выйдите вон из класса! В коридоре будете на головах ходить. Не хватало еще тут все переломать!

Все бегали как наскипидаренные, и только ее приемный сын, Алик Суворов, сидел на своем обычном месте, за третьей партой, возле окна. Один, как и всегда: рядом стоял пустой стул. Опустив голову, мальчик читал какую-то книгу.

Передав ему форму, Полина поспешно вышла на улицу.

«Какое счастье, что я больше не работаю в школе!» — такова была первая мысль.

«Что творится с этими детьми?» — подумалось следом.

Но если эти ребята — хулиганы, непоседы и разгильдяи, а ее сын — в полном порядке, то почему так тяжело на сердце? Ведь если быть честной, сильнее всего Полину поразила не агрессивная взвинченность других детей, а холодная отрешенность Алика.

Глава 4

Шестого октября пропал Хоббит. Во вторник утром Полина отвезла детей на занятия. Собственно, могла бы и не возить: пешком до школы — минут десять-пятнадцать, но ей так было спокойнее. Возвращались они обычно сами.

Проводив Соню и Алика, Полина, как правило, заходила в продуктовый магазин, но на этой неделе записалась на массаж. У нее участились головные боли, и врач считал, что причина в шейном остеохондрозе.

В то утро все было точно так же, как обычно. Женя ушел немного раньше, они втроем — без четверти восемь. Времена, когда Хоббит постоянно путался под ногами, провожая хозяев, остались в прошлом: теперь кот сидел где-то в квартире, на одном из своих излюбленных мест — в кресле Жени за его рабочим столом, на кухонном диванчике или в спальне, на кровати. В детскую Хоббит заходить по-прежнему отказывался.

— Не понимаю, как это могло случиться, — говорила Полина Жене, после того как вернулась домой и обнаружила, что кота нет.

Исчезновение Хоббита она заметила не сразу, закрутилась с домашними делами. Ближе к одиннадцати стала звать кота, но он так и не появился. Миска с самого утра оставалась полна — это тоже было необычно. Полина забеспокоилась всерьез, стала искать Хоббита по всей квартире, но безуспешно.

— Может, забился в какой-то угол и не выходит? Ты не помнишь, утром видел кота или нет?

— Нет, никак не вспомню, — расстроенно сказал Женя. — Мимо вас в коридор выскочить не мог?

— Мы бы заметили.

— Куда он подевался? Не в воздухе же растворился!

Оба они нервничали. Хоббита любили все, но Соня — та души в нем не чаяла. Страшно представить, что с ней будет, если кот не найдется. Обстановка в доме и без того не самая спокойная.

— Есть одно предположение, но мне просто не верится…

— Что такое?

— Балконная дверь была открыта, — помедлив, сказала Полина.

— В кухне или в гостиной?

— В кухне. И дверь, и окно.

— Черт! — сквозь зубы выругался муж. — Думаешь, выпал?

Хоббит, которого не выпускали на улицу, любил в теплую погоду сидеть на балконе. Подбирался к открытому окну, смотрел на улицу, наблюдал за птицами.

— Шестой этаж, — деревянным голосом проговорила Полина.

— Только не это, — отозвался Женя. — Ты вниз не спускалась?

— Спускалась, — вздохнула она. — И около дома ходила, и весь подъезд обошла. Спрашивала, никто его не видел. — Полина помолчала и робко предположила: — Но если упал, так и лежал бы внизу, наверное? Там трава внизу, но крови не было. Хотя утром дождик моросил…

— Не факт, что остался бы лежать, — ответил Женя. — Может, он был жив и уполз куда-то. Бог его знает, когда он свалился. Может, еще ночью.

Вечер был сущим кошмаром. Соня рыдала, истерила, отказывалась есть. Они раз десять обежали всю округу, заглядывая под каждый куст, расклеили объявления о пропаже, пообещали хорошее вознаграждение.

— Это я виновата, — корила себя Полина. Ясно было, что кот выпал с балкона — других вариантов не существовало. — С вечера жарила рыбу, решила проветрить кухню и, видимо, позабыла закрыть балкон.

— Неправда! — зло бросила дочь, когда услышала это.

Было почти десять. Они сидели за столом, пытаясь поужинать. Тарелка перед Соней так и осталась нетронутой.

— Ты всегда все проверяешь — газ, входную дверь, воду. И балкон закрыла, сама знаешь. Специально сейчас говоришь!

— Специально? Зачем?

— Будто не понимаешь! — Голос девочки дрожал. — Выгораживаешь этого! — Она мотнула головой в сторону Алика. — Это он открыл, нарочно! Ему Хоббит не нравился! Я уверена! Ненавижу его! Зачем вам понадобилось его брать?

Повисла тишина. Полина и Женя растерялись, не зная, что сказать. Неприязнь Сони к Алику росла день ото дня, но впервые она заявила об этом так открыто и прямо.

Полина не могла сказать точно, после чего в отношении дочки к приемному брату произошел перелом. Поначалу все было нормально: она показывала ему их новую комнату, учила пользоваться планшетом, которого у Алика прежде не было, познакомила с Лилей. Но потом, постепенно, стала отдаляться от мальчика. Не хотела оставаться с ним подолгу наедине. Если он был в детской, не хотела заходить туда, не обращалась к нему за столом.

Возможно, на ее отношение к Алику повлияло поведение Хоббита, терялась в догадках Полина.

Кот отреагировал на появление нового жильца более чем странно. Как только Алик ступил на порог, кот, который тогда еще встречал всех у входной двери, шарахнулся в сторону, забился в угол, прижавшись к полу всем телом и неотрывно глядя на мальчика. Шерсть его поднялась дыбом, глаза горели, уши были плотно прижаты к голове. К тому же Хоббит принялся завывать — низко, басовито, на одной ноте. Никогда прежде Суворовы не слышали, чтобы их кот издавал такие жуткие звуки.

Они наперебой принялись успокаивать Хоббита, но, когда Соня попыталась взять кота на руки, он впервые в жизни зашипел на нее и бросился прочь.

— Что это с ним? — растерялась девочка. — Он не заболел?

— Нет, малышка, — с притворной небрежностью ответил Женя. — Просто кошки иногда реагируют так на незнакомых людей.

— Раньше он так себя не вел… — с сомнением протянула Соня, и родители принялись уверять ее, что скоро Хоббит привыкнет и все наладится.

Но ничего не наладилось. Хоббит не привык. Он и на метр не подходил к Алику, а когда тот однажды протянул к нему руку, не стал шипеть, а снова буквально прилип животом к полу и принялся пятиться от мальчика.

— Это была не агрессия, — говорила Полина мужу. — Это был самый настоящий страх. Он дрожал, я сама видела!

Прежде Хоббит спал вместе с Соней в ее постели. Поначалу Полина с Женей были недовольны этим, пытались отучить кота от дурной привычки лезть к людям в кровать, даже купили ему кошачий домик. Но собственный роскошный дворец ничуть не прельщал Хоббита, и он упорно пробирался под бочок к Соне. Да и она обожала, когда кот спал рядом. Так и повелось.

Однако с появлением в детской Алика все стало иначе. Заманить кота спать на привычном месте больше не удавалось. Соня расстраивалась, даже всплакнула несколько раз — бесполезно. Хоббит больше не переступал порога детской ни днем, ни ночью. Ни сам, ни на руках у кого-то из хозяев. Время от времени они пробовали, надеясь, что кот оставит свои капризы и снова станет проводить там большую часть времени, но напрасно.

Пришлось смириться и посмотреть правде в глаза: по какой-то непонятной причине кот не выносил Алика. Боялся его и избегал.

«Точно так же, как избегают и одноклассники, и соседские ребятишки», — против воли думала Полина.

— Алик ведь не обижает Хоббита. Не шумит, и голос у него негромкий, и манеры спокойные, — удивлялась она. Женя тоже пожимал плечами.

Надо отдать Соне должное: в первое время она пыталась найти способы подружить Алика с котом. Но после оставила попытки и, как Хоббит, стала все больше сторониться приемного брата.

«Все у нас стало по-другому, — часто с грустью размышляла Полина. — Только совсем не так, как я надеялась!»

Заметив перемены в отношении Сони к Алику, Полина несколько раз пыталась вызвать дочь на откровенность, но девочка, прежде открытая и искренняя, замкнулась и не желала поговорить начистоту.

Женя полагал, что виной всему обычные трудности роста, подростковые проблемы, ревность к Алику, нарушение привычного ритма жизни. Однако Полина была уверена, что дело не только в этом.

А теперь вот еще и кот пропал.

— Прекрати немедленно! — Женя немного повысил голос. — Ты обижаешь брата! Извинись перед ним, сейчас же!

— И не подумаю! — уже в голос закричала Соня. — Никакой он мне не брат! Это из-за него пропал Хоббит!

Она вскочила, с грохотом отодвинув стул, и выбежала из комнаты.

— Не сердись на нее, — после недолгого молчания сказал Женя. — Мы же с тобой мужчины, должны быть терпимы к женским слабостям, так ведь?

Он улыбнулся, потрепал Алика по плечу, и тот улыбнулся в ответ. Полину покоробили слова мужа. В них звучала почти оскорбительная снисходительность. «Терпимы к слабостям»! О чем это он? Соня ведь раскричалась не на пустом месте. Может, и наговорила лишнего, но зачем выставлять ее глупой неврастеничкой? Со стороны это выглядело так, словно Женя предавал собственную дочь.

— Соня очень расстроена. Она любит Хоббита и переживает, — резче, чем собиралась, проговорила Полина.

— Простите меня, — сказал Алик, глядя на нее своими огромными невозможно синими глазами. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Женю. — У вас из-за меня столько неприятностей. Я сам не знаю почему. Мне жалко, что так вышло.

Полина стушевалась. Алик выглядел таким расстроенным, что она мигом забыла о сердитых мыслях, которые иногда появлялись у нее в отношении приемного сына, устыдилась, что могла винить его непонятно в чем.

— Что ты, милый! — Полина крепко обняла его. — Мы очень рады, что ты с нами.

— Все будет хорошо, дружище! — сказал Женя.

— Я пойду посмотрю, как там Соня. А вы пока чаю попейте. — Полина встала из-за стола.

Соня лежала на кровати, отвернувшись к стене. Полина присела возле нее.

— Не буду извиняться, — глухим от слез голосом произнесла девочка.

— Знаю, — ответила Полина. — Я не за этим пришла, дочка. И не сержусь на тебя.

Соня некоторое время лежала молча, но потом, словно решив что-то для себя, повернулась к матери и села в кровати. Покрасневшее, опухшее от слез лицо было несчастным и измученным. Растрепанные волосы обрамляли его оранжевым облаком, но сейчас цвет казался не таким ярким. Вместе с блеском глаз потух и огонь волос.

— С ним что-то не так, мам! — прошептала Соня, бросив взгляд на дверь.

Полина не ожидала этих слов и ничего не ответила, лишь прижала к себе дочь и поцеловала влажную от слез щеку. За дверью послышались шаги, она открылась, и вошел Женя.

После Полина хотела вернуться к этой теме, но не могла выбрать подходящего момента, а через некоторое время забыла о непонятных словах дочери.

На следующий день, выйдя из лифта, Полина обнаружила возле двери квартиры Лилю. Девочка поздоровалась и сказала, что давно ее ждет.

— А почему ты не в школе? — удивилась Полина. — Или вас пораньше отпустили?

Она взглянула на часы: почти двенадцать. Скоро придет Алик: он никогда не оставался на продленке, шел домой сразу после занятий.

— Я болею, только в четверг к врачу, — отмахнулась Лиля. — Мне надо вам кое-что сказать. Вернее, показать.

— Мне? — удивилась Полина. — Может, зайдешь к нам?

Она достала из сумочки ключи.

— Нет, — Лиля помотала головой и выпалила: — Я знаю, где Хоббит! Я видела!

В первое мгновение Полина обрадовалась: слава богу, нашелся! Но тут же по лицу девочки поняла, что случилось плохое.

— Где ты нашла его? Что с ним?

— Пойдемте, покажу. — Лиля повернулась и пошла вниз по лестнице. Полина двинулась за ней, оставив расспросы и убрав ключи обратно в сумку.

Они вышли из подъезда, миновали двор, перешли дорогу и направились вниз по улице.

— Куда мы идем?

Лиля указала в сторону одного из недавно построенных домов. В прошлом году на месте большого пустыря построили жилой комплекс, который только-только начал заселяться.

— Неужели Хоббит мог убежать так далеко? — пробормотала Полина. Лиля неопределенно покачала головой и ничего не ответила.

Со временем территорию комплекса обнесут забором, но пока ограждения не было, и они свободно прошли внутрь. На парковке стояли всего три машины, детская площадка пустовала, двери почти всех подъездов были закрыты.

Они обогнули один из домов, двинулись вдоль стены. В доме был цокольный этаж, и внизу, под ногами, находились окна и приямки — углубления в земле.

«Интересно, они когда-нибудь приходили сюда с Соней?» — подумала Полина. Ей показалось, что бывать здесь небезопасно, но додумать не успела, потому что Лиля остановилась возле одного из углублений.

Девочка обернулась к Полине и проговорила:

— Он там, смотрите.

Полина с трудом проглотила внезапно возникший в горле тугой ком и медленно приблизилась к краю приямка.

Внизу, на цементном полу, лежал Хоббит.

Она не смогла сдержать крика, зажмурилась, но тут же снова открыла глаза и бросилась на колени перед неглубоким каменным мешком, в который угодил их любимец.

— Хоббит! Малыш! — звала Полина, понимая, что это бесполезно, что он больше не сможет отозваться на ее зов.

У живых котов не бывает такого жуткого, застывшего оскала.

Такой тусклой, свалявшейся шерсти, перепачканной в крови.

Они не смотрят ввысь мутным, остекленевшим взглядом, словно и после смерти стараясь разглядеть голубей и воробьев.

Полина заплакала, прижимая руки к лицу. Она бормотала что-то, сама не понимая смысла своих слов. Хоббит, который вырос у нее на глазах, превратившись из крошечного мяукающего комочка в роскошного кота, теперь валялся на дне холодной ямы, словно ненужная ветошь, грязная тряпка, выброшенная за ненадобностью.

Она поглядела на Лилю и увидела, что девочка тоже вытирает слезы.

— Мы ведь надеялись, что он вернется, — всхлипнула Полина. — Говорили Соне: раз крови внизу, под балконом, нет, то это хороший знак. Может, Хоббит сильно ушибся, испугался, уполз куда-то зализывать раны. Надо еще разок поискать хорошенько, подождать… — Она вздохнула и проговорила: — Спасибо, что показала мне, а не Соне. Не представляю, что с ней было бы.

Говоря по правде, Полина была удивлена мудростью Лили. Это был по-настоящему взрослый поступок, и ей стало совестно, что прежде она думала о Лиле только с неприязнью.

— Я с утра сразу к вам — хотела рассказать. Но вы долго не шли, и я ждала. Позвонить на сотовый не могла, номер-то ваш не знаю. Не у Сони же спрашивать. Она бы заподозрила.

Три часа в подъезде просидела! Да еще простуженная. Возникшее к Лиле уважение еще больше окрепло. Но вместе с тем…

Если кот упал с балкона, то, выжив, вряд ли уполз бы так далеко. А эта жуткая рана! У Хоббита явно проломлен череп. Но ведь при падении кошки вроде бы приземляются на четыре лапы. Выходит…

«Кто-то убил нашего кота!»

— Как ты узнала, что Хоббит здесь? — спросила Полина.

Лилин взгляд сделался угрюмым и вместе с тем вызывающим.

— Я все видела.

То, что девочка рассказала дальше, не укладывалось в голове.

Вчера утром Лиля (она жила в их доме, но в другом подъезде) случайно заметила, что Алик, который должен был находиться в школе, идет по двору.

Лиле стало любопытно, отчего это он («Весь из себя паинька и отличник!») не на уроках, и она решила это выяснить. В руках у мальчика был большой полиэтиленовый пакет. «Интересно, что там?» — подумала Лиля, представляя, как станет рассказывать Соне о том, что ее идеальный умница-братец прогуливает школу.

Девочка накинула куртку и выскочила из дома, не обращая внимания на сетования бабушки. Когда она выбежала из подъезда, Алик уже переходил дорогу, и ей пришлось нагонять его. Он не оглядывался, не подозревая о слежке, так что Лиле почти не нужно было прятаться.

Так они и шли друг за другом, и Лиля все больше изумлялась, куда мог направиться Алик. Мальчик свернул к новостройке, и она чуть отстала, опасаясь, как бы он не заметил ее на открытой местности. Алик свернул за угол дома, и Лиля задумалась, что делать дальше.

На территории жилого комплекса она уже бывала. И не раз. («Зачем?» — спросила Полина, услышав об этом, но Лиля проигнорировала вопрос.) Если попробовать обогнуть здание, то велика вероятность столкнуться с Аликом нос к носу. Она решила немного подождать, спрятавшись в теремок на детской площадке. И правильно сделала, потому что буквально через минуту мальчик вернулся обратно.

Черный пакет был пустым. Алик свернул его, но в карман не убрал, намереваясь, видимо, выбросить в ближайшую урну.

— Я подождала, чтобы он ушел подальше, — и сюда! Поискала-поискала и нашла, — закончила свой рассказ Лиля.

— То есть ты хочешь сказать, что…

— Ясное дело! Прикокнул кота, засунул в пакет, притащил сюда и выбросил!

Глава 5

Вечером Полина с Женей никак не могли уснуть. Выключив свет, лежа в постели, они шепотом, словно заговорщики, обсуждали события этого бесконечного дня.

Муж приехал, как только она позвонила, и сделал все, что нужно. Вытащил Хоббита из ямы, отвез в ветеринарную клинику, договорился о кремации. Им отдали маленькую урну с прахом кота, и они решили, что в ближайшие выходные захоронят его в Новых Дубках.

Полина взяла с Лили слово, что та не будет рассказывать Соне о роли Алика в этой истории.

— Ты же знаешь, они и так плохо ладят, — объясняла Полина. — Мы поговорим с ним, и потом я позвоню тебе, расскажу.

Лиля пообещала молчать.

Пока Женя решал скорбные дела в ветклинике, Полина отправилась домой. Она понимала, что ей придется рассказать обо всем дочери, но пугала даже не перспектива трудного разговора с Соней, а встреча с Аликом. Полина боялась взглянуть на него, выдать себя неосторожным словом.

Дети уже вернулись из школы: Алик делал уроки в детской, Соня сидела на кухне, уткнувшись в планшет. Едва взглянув на мать, она сразу все поняла, заплакала горько и безутешно. Полина опустилась возле дочери на колени, так они вместе и плакали, обнимая друг друга.

— Хоббит умер? — раздался голос позади них.

Они вздрогнули и одновременно обернулись. Алик стоял в дверях кухни, не двигаясь, глядя на них настороженно и испуганно.

— Да, — с трудом выговорила Полина и произнесла заготовленную для Сони ложь: — Дворник нашел его в подвале. Должно быть, Хоббит заполз туда, когда свалился с балкона.

Щеки Алика едва заметно порозовели — или ей только показалось? Он вздохнул и проговорил:

— Знаю, я ему не нравился. Но мне жаль Хоббита. — Он помолчал чуточку и прибавил: — Сонечка, мне правда очень жаль твоего кота! Он не заслужил того, чтобы погибнуть.

Голос мальчика звучал так искренне, что Полина поверила: он и вправду переживает.

Соня кивнула. Полина видела, что слова Алика ее тронули.

— А где он сейчас, мама? Можно мне его увидеть?

— Нет, малышка. Папа повез его в ветеринарную клинику. Там установят факт смерти и кремируют. Нам отдадут урну с прахом.

Полина ждала, что дочь возмутится, расплачется — как же так, Хоббита сожгут! Однако Соня не успела и рта раскрыть, как неожиданно вмешался Алик:

— Когда у моего друга умер кот, его тоже кремировали. Папа Илюши сказал, что просто так хоронить животных нельзя. Может быть инфекция, вспышки разных болезней.

На такой обстоятельный комментарий возразить было нечего, и Соня спросила лишь:

— Как звали кота твоего друга? Почему он умер?

Алик отвечал, а Полина тем временем думала: ведь это первое, что сказал мальчик о своем прошлом! Обычно он предпочитал отмалчиваться. Как бы то ни было, сейчас приемный сын выручил ее, спас положение.

Вечером, когда Женя с Соней были в гостиной, Полина решила расспросить Алика обо всем, что случилось. Войдя в детскую, она невольно залюбовалась мирной картиной: мальчик сидел за письменным столом, склонившись над тетрадью. Услышав, что кто-то вошел, Алик поднял голову, улыбнулся и снова уткнулся в свои записи.

Полина подошла ближе. На столе, как обычно, — идеальный порядок, все на своих местах. В подставке — остро заточенные карандаши, линейки и авторучки с надетыми на них колпачками. В каждый учебник аккуратно вложена закладка. В чистеньком пенале — ластик, которым Алик, похоже, никогда не пользовался, потому что ничего стирать и исправлять не требовалось: он не допускал ошибок, не делал помарок. Цифры и буквы безупречно ровными рядами маршировали по странице.

Учителя хвалили его и наперебой восторгались успехами нового ученика — и это несмотря на то, что в Старых Дубках Алик ходил в школу через пень-колоду.

Полина снова подумала о том, что в этой безупречности есть нечто неживое, ненастоящее, то, на фоне чего она сама выглядит глупой, неуклюжей. Нет, пришло вдруг в голову, она не права: Алик соблюдает порядок не потому, что хочет ей угодить. Такова его натура. Он не может иначе: правильный, точный и… холодный? Жестокий? Забывшись на минуту, Полина тут же вспомнила, зачем пришла.

— Не помешаю?

Алик покачал головой, не прекращая писать.

— Алик, я звонила Дарине Дмитриевне. — Полина откашлялась. — Она сказала, ты не был вчера на первых двух уроках.

Мальчик отложил ручку и повернулся к ней.

— Зачем ты ей звонила? — невыразительным голосом спросил он.

— Дело в том…

Да что с ней? Это непонятное волнение было глупым и неуместным. Полина смущалась, как будто собиралась признаться в чем-то недостойном.

«Хватит блеять, как овца пустоголовая!» — одернула она себя.

— Тебя видели идущим по двору, хотя в это время ты должен был быть в школе. Ты и был — я сама отвезла тебя. Но, видимо, вернулся домой. Я хочу знать зачем, — как можно тверже выговорила Полина.

— Мне нужно было сделать кое-что, — тем же лишенным интонаций голосом ответил Алик.

— Что это за «кое-что» такое? Ты можешь мне сказать?

Он вдруг резко повернул голову и глянул на нее:

— Хоббит. Сонин кот. Он умер, и я хотел унести его подальше, чтобы никто не нашел. Чтобы никто не расстроился.

Полина буквально потеряла дар речи.

— Утром я выходил на балкон и увидел, что Хоббит лежит внизу. Я решил вернуться и убрать его, пока еще кто-то не заметил. Ты должна была уйти на массаж, и я подумал, что вернусь и сделаю все незаметно. Я только боялся, что кто-нибудь другой найдет Хоббита раньше меня. Но мне повезло.

— Повезло, — машинально откликнулась она и прижала ладони ко лбу, пытаясь собраться с мыслями. — То есть ты увидел Хоббита, но никому не сказал. А потом отнес кота туда, в эту яму…

— Ты не веришь? — Теперь его взгляд стал жалобным. — Я плохо поступил?

— Не знаю. — Полина все еще не могла сообразить, как вести себя, что говорить.

— Или ты думаешь, что я убил Хоббита?

— Что ты! Нет, конечно, я этого не говорила! — Полина совершенно стушевалась и, кое-как свернув разговор, ушла.

Теперь, когда они с мужем битый час обсуждали случившееся, она была так же растеряна, как и в тот момент.

— Алик все объяснил тебе, разве нет? — Женя не мог понять, что ее не устраивает, что тревожит.

— Как ты не понимаешь! Любой ребенок, увидев под балконом своего мертвого кота, испугался бы, закричал, позвал на помощь!

— Он не «любой ребенок». Ты же знаешь, Алик очень необычный. Он поступил по-своему, поступил так, как, по его мнению, было правильно. Мальчик хотел уберечь нас от стресса. Соню уберечь, хотя она и взъелась на него, не пойми за что. Ты только подумай, какое мужество ему потребовалось, чтобы скрыть свои эмоции, отправиться в школу, потом вернуться, положить мертвое животное в пакет и унести подальше от дома!

Полина села в кровати, нервным движением подвернув под себя одеяло. Все было не так в этой истории! Она нутром чувствовала это, но не могла четко сформулировать.

— Хорошо, пускай! — Полина забылась, заговорила громче, потом спохватилась и снова перешла на шепот. — Но я искала Хоббита под балконом, там не было никаких следов — ни крови, ни примятой травы!

— Дождь моросил, — резонно возразил муж, — какие следы?

— А рана в черепе? Разве при падении с высоты может быть такая рана?

— Послушай, Поля, — муж приподнялся на локте. — Ты что, хочешь сказать, что Алик убил кота?

Он задал в точности такой же вопрос, как и Алик, и снова Полина почувствовала себя загнанной в угол.

Нет, поверить в то, что одиннадцатилетний ребенок — милый, умный, улыбчивый, рассудительный — может взять и размозжить голову несчастному животному, а затем, не теряя хладнокровия, избавиться от трупа, Полина не могла. Ведь тогда ему пришлось бы рассчитать все, выждать, выбрать день, когда дома гарантированно никого не будет! Да и с какой целью вообще убивать Хоббита? Это же сущий кошмар, такого быть не может!

Но и гладенькая сказочка, которую выдал Алик, тоже не вызывала доверия. Что-то не складывалось, не сходилось, и это не давало покоя.

— Он все рассказал, нет никаких оснований сомневаться в его словах. И я лично не сомневаюсь. Да, может, поступок Алика не совсем обычен, но он объясним. Не знаю, что тебя тревожит.

Женя говорил рассудительно и спокойно, но Полина чувствовала, что переливание из пустого в порожнее начинает ему надоедать. Это ей нечем голову занять, а у него полно забот и проблем на работе.

— Ты прав, — проговорила она, наклонилась к мужу и поцеловала его. — Давай закроем тему.

Но для нее самой точка не была поставлена: наутро предстояло поговорить с Лилей. Она позвонила подруге дочери, когда Соня и Алик были в школе.

— Как ты себя чувствуешь? Хуже не стало?

— Нет, все нормально, — с некоторым сожалением проговорила девочка. — Скоро в школу выпишут, точно не продлят. Ну и что он сказал? Признался?

— Не совсем. — Полина вкратце рассказала, что произошло.

— И вы ему поверили? — с отвращением спросила Лиля.

Стоило немалых трудов упросить строптивую девочку ничего не рассказывать Соне и убедить, что Алик говорит правду.

Впрочем, Лиля, конечно, так и не поверила, однако согласилась молчать — и на том спасибо. Даже думать не хотелось, что было бы, узнай обо всем Соня.

Поведение дочери беспокоило Полину все сильнее.

В последние месяцы она сильно изменилась, даже внешне: похудела, подурнела, бледное, вытянувшееся личико резко контрастировало с ярко-рыжими волосами.

Совсем недавно Соня была смешливой, озорной девчушкой, немного наивной для своих тринадцати лет. Теперь же на смену той малышке пришла угрюмая, зажатая, вечно на взводе, молчаливая девица. Соня была не просто не похожа на себя, но словно даже незнакома с собою прежней.

В глазах этой новой Сони таилось что-то, но что — Полина разглядеть не могла, потому как дочь больше не смотрела ей в глаза открыто и прямо.

Аппетит у нее испортился, пропало желание килограммами поглощать мороженое и прочие вкусняшки, валяясь на кровати в своей комнате и «зависая» в Интернете, зато появилась бессонница. Она говорила, что не может заснуть, разбудить ее поутру стоило огромных усилий. Перепуганная Полина сводила дочь к доктору, Соня прошла обследование, но врач не нашел серьезных проблем в состоянии девочки.

Оценки Сони резко ухудшились. Она никогда не была круглой отличницей, как, например, Алик, у которого не то что двойки и тройки, четверки и те отсутствовали. Но в основном училась Соня хорошо: сама, без понуканий, садилась за уроки, учителя были ею довольны, и в школу девочка ходила с удовольствием.

Теперь же Полине то и дело звонила классная руководительница, Венера Ильдаровна, и принималась жаловаться. Соня была невнимательна на уроках, домашние задания выполняла через раз, грубила учителям. Близился конец первой четверти, и по большинству предметов у Сони выходили тройки.

— Она так скатилась — это же уму непостижимо! — возмущалась Венера Ильдаровна, полная женщина с высокой пышной прической, в неизменном строгом костюме в узкую полоску, похожая на учительницу из советских фильмов. — Мы с вами должны принимать меры!

Но Полина не понимала, какие меры может предпринять. Говорить с ней Соня отказывалась, держалась отчужденно, на вопросы отвечала уклончиво, чуть что — принималась кричать и плакать. Правда, со смертью кота истерики прекратились. Полина заметила, что Соня притихла, стала настороженной и («Мне только кажется, наверное?») напуганной.

— Влюбилась, — предположил Женя. — Вероятнее всего, безответно. Не ест, не спит, оценки испортились, похудела — все признаки налицо. Вспомни себя в ее возрасте. В тринадцать-пятнадцать лет все через это проходят.

Полине хотелось поверить мужу и успокоиться, но все-таки она не думала, что дело в подростковой влюбленности.

Влюбленные, даже если их чувство неразделенное, живут в собственном мире, и до всего остального человечества им попросту нет дела. Они мечтательны и задумчивы, но не шарахаются от каждого шороха, не выглядят измотанными, не ходят с понурым видом и погасшим взглядом, не огрызаются на окружающих.

Да и потом, если бы в жизнь Сони пришла первая любовь, она наверняка рассказала бы об этом матери!

Или все-таки не рассказала бы, рьяно оберегая свое чувство от посторонних глаз, и вела себя именно так, как ведет сейчас?

Глава 6

Вызвать дочь на откровенный разговор Полине удалось только в конце октября.

Вчера был последний учебный день в четверти — начались осенние каникулы. У Алика в табеле красовались сплошные пятерки, Соне же похвастаться оказалось нечем, хотя она и умудрилась под конец четверти исправить несколько троек.

Была суббота, и Женя с Аликом отправились в бассейн. Они ходили туда дважды в неделю, поначалу Соня тоже ходила, но вот уже месяц, как их компания превратилась в чисто мужскую.

Женя проводил с приемным сыном все больше времени: несколько раз брал на работу в клинику, и все сотрудники в один голос восторгались умным, вежливым, красивым мальчиком. Они часто бывали в кинотеатре или на катке, как-то целый выходной провели в детском развлекательном центре, однажды сходили на хоккейный матч. У них появились свои словечки и шуточки: похоже, отец с сыном отлично понимали друг друга.

Сближение произошло настолько стремительно, в считаные недели, что это казалось нереальным. Полине бы радоваться, ведь поначалу Женя без восторга воспринял идею об усыновлении.

Только она не радовалась. Сближаясь с Аликом, муж (снова лишь домыслы?) отдалялся от Сони и от нее самой.

«Обычная бабская ревность!» — ругала себя Полина и старалась не думать об этом.

В общем, отправив Женю с Аликом плавать, она уговорила Соню сходить в торговый центр.

— Мы так давно не выбирались никуда вдвоем. Купим тебе что-нибудь новенькое, а потом пообедаем в кафе, — предложила Полина, и дочь согласилась.

Выбирая себе наряды, Соня стала почти прежней: как и на любую даму, шопинг действовал на нее благотворно. В итоге они купили джинсы, пару кофточек, туфли и кое-что из бижутерии. Потом сидели за столиком кафе на верхнем этаже торгового центра, а пакеты с обновками громоздились рядом.

В торговом центре было полно народу. Женский голос радостно извещал о скидках в ювелирном бутике, популярная группа пела слащавую песню о неземной любви.

«Сейчас со всех сторон кричат об этом чувстве, — думала Полина, — тошнит уже».

И не в том дело, что о святом лучше молчать, а в том, что слишком часто люди стали подменять понятия, употреблять слова, не задумываясь об их истинном значении, — и слова эти начали выцветать, разжижаться, становясь безвкусными, как молоко, разбавленное водой.

В голове всплыли лаконичные, невероятно мудрые строки Карла Сэндберга:

Зачем он ей написал:

«Жить не могу без тебя!»

И она ему написала:

«Жить без тебя не могу!»

Ведь он поехал на запад,

Она — на восток.

И оба они живы.

С того места, где расположились Полина и Соня, были видны эскалаторы и стеклянные лифты, которые плавно поднимались и опускались, развозя посетителей по этажам.

— Помнишь, когда ты была маленькая, тебя невозможно было увести от эскалатора? — улыбнулась Полина, потягивая молочный коктейль.

Соня ела любимое фисташковое мороженое.

— Глупая была, — фыркнула она.

— Нет, почему же. Ничуть не глупая. Подумай, это же так здорово и интересно: лестница — и вдруг движется, едет, везет тебя куда-то! У детей ясный, точный, незамутненный взгляд: они видят вещи в их истинном свете, а не такими, как навязывает воспитание, привычка, общественное мнение — бог знает что еще. — Полина говорила и сама слышала странную горечь в своих словах. — Потом мы вырастаем, но наше воображение отказывается расти вместе с нами. Оно костенеет, деревенеет, мы перестаем замечать чудесное в обыденном, больше не умеем ничему по-настоящему удивляться и быть честными перед собой. Считаем, что становимся взрослыми, а на самом деле теряем мудрость и искренность. Тем, кто старше восемнадцати, почти недоступна роскошь говорить правду. Мы становимся рабами общепринятых мнений, условностей, денег. Редко кому удается сохранить душевную невинность — на таких обычно ставят клеймо чудаков…

Полина замолчала, продолжая размышлять над тем, что сказала. Слова вырвались неожиданно: ей вдруг стало грустно от мысли, что ничего в этой жизни нельзя повернуть вспять, изменить и исправить. Нельзя стать молодой и беспечной, переписать набело неудачные страницы, снова научиться безоговорочно верить в себя и в то, что этот мир только и ждал твоего появления, чтобы бросить к твоим ногам свои дары.

Она подняла глаза и увидела, что дочь внимательно смотрит на нее. Во взгляде Сони читалось что-то похожее на ожидание, и Полина решила, что сейчас самый подходящий момент.

— Сонечка, скажи мне, что с тобой происходит? — тихо проговорила она. — Может, тебя обижает кто-то из одноклассников? Или… — Полина замялась. — У тебя мальчик появился?

При последних словах Соня сухо рассмеялась:

— Точно. Мальчик появился.

Полина верно поняла, что дочь хотела этим сказать.

— Ты хочешь сказать, это Алик виноват?

Лицо Сони словно окаменело, и Полина испугалась, что она снова замкнется, поэтому заговорила быстрее:

— Не бойся, дочка, скажи, как есть. Я поверю всему, что ты скажешь, но я должна знать! — Она вдруг вспомнила их разговор в тот день, когда пропал Хоббит. — Помнишь, ты сказала: «С Аликом что-то не так»? Что именно, малышка? Он… поступает с тобой плохо? Раньше ты никогда от меня ничего не скрывала. Я хочу помочь, но не сумею, если ты не скажешь правды!

Соня отвернулась, глядя куда-то вбок и прикусив губу. Руки она опустила на колени и сцепила в замок.

Полина ждала, затаив дыхание, не решаясь нарушить паузу. Наконец Соня заговорила:

— Я и сама точно не знаю, мам! Не могу объяснить. Мне никто бы не поверил, если б я сказала!

В ее голосе звучала такая мука, что Полина окончательно перепугалась, но постаралась не показывать своего страха.

— Я поверю, доченька, — еле выговорила она.

— Этот Алик, он… странный. Можно мне спать в другой комнате? В папином кабинете или в гостиной?

Если Полина и ожидала услышать что-то, то только не это.

— Соня, он что… — Она не могла подобрать подходящее слово. — Он беспокоит тебя по ночам? Поэтому ты не спишь?

— Беспокоит! — Девочка очень по-взрослому усмехнулась, и Полина вдруг увидела, какой она станет лет через десять, если вдруг что-то в жизни причинит ей боль. — Я и сама не понимаю, что он делает. Не сразу заметила, но проснулась как-то ночью, это еще в конце сентября было, и…

Соня почти до полуночи делала уроки: заболталась с Лилей и совсем забыла, что нужно решить задачи по алгебре и написать сочинение. Кое-как разобравшись с домашними заданиями, она улеглась в постель.

По привычке глянула на то место, где обычно лежал Хоббит, и вздохнула. Вот уже почти месяц, как оно пустовало. Кот завел привычку спать в гостиной или в спальне мамы с папой. Соня не сердилась на него: Хоббит не виноват, что боится Алика.

Она покосилась в ту сторону, где за перегородкой спал ее приемный брат. У него настольная лампа давно выключена. Уроки Алик делал вовремя, не отвлекаясь, как она, на разговоры. Да ему и говорить-то было не с кем: насколько знала Соня, друзьями он пока не обзавелся.

Алик вообще был необычный. Слишком серьезный, взрослый. Не раскидывал вещи, не дурачился, не смеялся. Но не только это.

Соня чувствовала: на людях он относится к ней лучше. То есть, когда рядом взрослые, он делает вид, что полюбил Соню и хочет с ней дружить, общаться. А стоит им остаться вдвоем, как Алик теряет к ней интерес и перестает обращать внимание. Ведет себя высокомерно, пренебрежительно, как Драко Малфой из «Гарри Поттера».

Сначала она пыталась подружиться с ним, расспрашивала обо всем и сама рассказывала всякие истории, но потом бросила эту затею. И не только в его нежелании было дело. Рядом с названым братом Соня ощущала неловкость, ей было неуютно, беспокойно.

Как-то раз, уже давно, она была с родителями в зоопарке и смотрела на огромного бурого медведя. Было жарко, и медведь лежал, не обращая внимания на толпу зрителей возле его клетки. Глаза зверя были закрыты: он то ли спал, то ли просто опустил шторы век, чтобы не видеть кривляющихся людей и вспышек фотокамер.

Вдруг в клетку залетел игрушечный вертолет, и какой-то ребенок немедленно принялся вопить и требовать достать игрушку. Вскоре прибежал сотрудник зоопарка. Он строго отчитал родителей малыша за безалаберность, пригрозил штрафом, но все же отправился выручать вертолет.

Медведь все это время лежал в своем углу, никак не реагируя на происходящее. Ему было наплевать и на толпу, и на ревущего мальчишку, и на его дурацкий вертолет.

Однако, несмотря на равнодушие зверя, работник зоопарка, доставая игрушку, действовал крайне аккуратно и осторожно, не теряя бдительности. Соня спросила у мамы, чего он боится, ведь медведю нет до него никакого дела.

— Животные непредсказуемы, — ответила мама. — Кто знает, что у него на уме? Возьмет и набросится в любую минуту.

Алик напоминал Соне того сонного медведя.

Вроде ты ему до лампочки, он занят своим делом и даже не глядит в твою сторону. Учит уроки, читает книжки, смотрит какие-то ролики в Интернете. Но все может измениться, и тогда…

Что тогда? Соня сама не знала, да и вообще не задумывалась над этим вопросом. Просто ощущала что-то неприятное, угрожающее, чему не могла подобрать названия, и старалась реже пересекаться с братом.

Обычно Соня засыпала быстро и спала крепко: не успеет подумать о чем-то, как мысль уплывает в темноту, а потом раз — и вставать пора. Но той ночью что-то разбудило ее.

Она проснулась, но некоторое время лежала с закрытыми глазами, постепенно возвращаясь из призрачного мира сновидений. Ей снилось что-то тревожное, но образы стремительно таяли, не давая вспомнить, что это был за сон.

Соне вдруг показалось, будто по ее лицу что-то ползает, легонько пощипывая, покалывая кожу. Словно крошечное насекомое перебирало тоненькими лапками, щекотало усиками. Но только не в одном месте — на носу или на лбу, а на всем лице сразу. Соня еще не полностью проснулась, балансировала на грани яви, и вот так, не совсем понимая, спит она или бодрствует, открыла глаза.

В первое мгновение задохнулась от неожиданности — наверное, все-таки сон продолжается? Но тут же на смену удивлению пришел страх. Холодный, липкий ужас заструился вдоль позвоночника, и все тело, расслабленное и теплое ото сна, покрылось мурашками.

Возле ее кровати, вытянув руки вдоль тела, стоял Алик. Он ничего не делал, просто стоял и смотрел на Соню. Глаза у него были необычайно яркие, даже в темноте Соня видела, что они светятся, как у Хоббита. Только у кота глаза были зелеными, а из глаз Алика лилось ровное синее сияние.

Занавесок Соня не задергивала — ей нравилось, когда в комнату проникал уличный свет: горели фонари, уютно светились окна соседних домов, мигали неоновые вывески. По ночам, конечно, все это было не так насыщенно, как вечером, но в ту ночь случилось еще и полнолуние, так что фигуру и лицо Алика она видела отчетливо.

Он, не отрываясь, не моргая, смотрел прямо на нее. Соня внезапно поняла, что проснулась от этого тяжелого, почти осязаемого взгляда, который обшаривал ее лицо, ползая по нему.

Алик стоял, смотрел и молчал, а Соня не могла найти сил, чтобы вымолвить хоть слово. Наконец это ей удалось, и она прошептала:

— Ты что здесь делаешь? Почему не спишь?

Приемный брат ничего не ответил, никак не отреагировал.

Краем глаза Соня уловила движение справа от себя. Она посмотрела в ту сторону и не поверила тому, что видит.

Тень Алика двигалась. Сам он оставался недвижим, но тень согнулась под странным, невозможным углом. Силуэт вытягивался, плыл, скользил по стене в тихом сумраке комнаты, принимая зловещие, фантастические очертания. Соне показалось, что в воздухе запахло сыростью и гнилью — это был смрад застоявшейся воды и тины, запах глубокого, не знающего солнечного света холодного подвала.

Соня не могла оторвать взгляда от сгорбленной, словно готовой к прыжку тени. Вид этой темной, потусторонней фигуры напугал ее настолько, что она едва могла дышать и крепко зажмурилась. Лежала и ждала, что нечто, эта жуткая тварь, вот-вот набросится на нее.

Но ничего не происходило, и она рискнула снова открыть глаза и посмотреть на Алика, избегая глядеть на его колышущуюся тень.

Алик словно ждал этого. Он тут же прижал палец к губам в заговорщическом, но вместе с тем угрожающем жесте, призывая ее молчать. А потом попятился и убрался к себе, за перегородку. Наверное, лег, но она не слышала ни скрипа пружин, ни шелеста одеяла.

Чернильный силуэт тоже исчез, сгинул во мраке.

Постепенно Соня пришла в себя, но спать больше не могла. Хотелось в туалет, но она не могла заставить себя встать и пойти к двери. Ей казалось, Алик стоит там, прямо за перегородкой, — скорчившийся, похожий на уродливую горгулью, — и подкарауливает ее.

Соня не спала до самого рассвета. Лежала, не меняя позы, вглядываясь в полумрак перед собой.

Утром она спросила Алика, что он делал возле ее кровати.

— Тебе показалось, — невозмутимо ответил он и равнодушно отвернулся, показывая, что разговор окончен. Больше Соня никогда не пыталась говорить с ним о том, что происходило по ночам.

Следующей ночью она боялась ложиться спать, но в конце концов заснула и спокойно спала до утра. Все вроде пошло по-прежнему, но стоило Соне успокоиться и решить, что страшное позади, как чужое присутствие снова разбудило ее среди ночи.

— На этот раз он подошел совсем близко, — говорила Соня, и голос ее вибрировал от ужаса. Ей было жутко даже в эти минуты, в переполненном кафе, посреди торгового центра, рядом с матерью. — Его лицо было совсем рядом! Он склонился надо мной, и… Рот его был открыт. Мамочка, мне кажется, он пил мое дыхание!

Глава 7

Полина ехала в Новые Дубки, на собрание жильцов поселка. Женя поначалу хотел отправиться туда сам, но в клинике было полно работы.

Стояла середина ноября — мрачная, сырая и унылая пора. С утра валил мокрый снег с дождем, видимость была отвратительная, и Полина ехала медленно.

«Даже в Питере и то погода лучше!» — раздраженно думала она. Во время каникул они с Соней на четыре дня слетали в Санкт-Петербург, к Светлане.

Соне очень нравилось гостить у тети: своих детей у Светы не было, и она самозабвенно баловала племянницу. Про Алика они, не сговариваясь, говорили мало. Ограничились общими словами. Света, наверное, заметила, что они избегают этой темы, но до причин не допытывалась, ждала и… не дождалась.

Полина сама не понимала, почему молчит. Вроде и хотелось поговорить с сестрой, но слишком уж понимающим был ее взгляд, слишком сочувствующим. Было бы невыносимо услышать Светланино горестное: «А ведь я тебе говорила!»

Женя, пока они были в Петербурге, полностью обследовал Алика у лучших специалистов. Полина в тот же день пересказала мужу, что услышала от Сони. По словам девочки, Алик необычно вел себя не каждую ночь, но раз или два в неделю это повторялось.

Вердикт мужа был однозначным:

— Думаю, у Алика лунатизм.

— Возможно.

— Не понимаю только, почему Соня раньше ничего не говорила нам об его снохождении.

— Она боялась — и Алика, и того, что мы ей не поверим. «Вы с папой без ума от него, вы бы подумали, что я выдумываю» — так она сказала. Хорошо хоть сейчас разоткровенничалась. Не представляю, как она выносила все это! — Полина поежилась. — Я бы, наверное, на ее месте с ума сошла, если бы кто-то по ночам торчал возле моей кровати и пялился на меня.

— Это не «кто-то», а ее брат! — с досадой ответил Женя. — Он не причинил ей никакого вреда, и хватит делать из него монстра! Ладно Соня, но ты-то? Неужели до тебя не доходит? Мальчик столько натерпелся, неудивительно, что у него возникли проблемы со сном!

«А как же синий свет, льющийся из его глаз? Тоже признак сомнамбулизма?» — подумала Полина, но не стала говорить ничего вслух. Женя ответит, что Соне показалось. Полина и сама думала, что дочке многое просто привиделось с перепугу.

Она не могла простить себе, что не заставила Соню рассказать обо всем раньше. Думать о том, чем все могло закончиться, если бы девочка так и продолжала носить эту тайну в себе, мучиться и не спать ночами, было невыносимо, и Полина гнала эти мысли.

Помолчав некоторое время, она задала Жене вопрос, который мучил ее с той минуты, когда она узнала о странном поведении приемного сына.

— Жень, но он ведь не опасен? Алик не может причинить боли ей или… («Может, он уже сделал это — с Хоббитом?») или кому-то из нас?

— Не говори ерунды! — отрезал муж, но она услышала в его голосе сомнение.

В последующие ночи, до самого отъезда в Петербург, Соня перебралась на кушетку в кабинете Жени.

— Ты хорошо спишь? — спросила Полина у Алика.

— Да, кажется, — неуверенно ответил он. — А что?

— Соня видела, что ты бродишь во сне. Она поспит пока в другой комнате, а ты сходишь к доктору на осмотр, ладно?

— Вы думаете, я сумасшедший?

Никакого вызова в голосе — только грусть.

Он и в самом деле ничего не помнит! Он не хотел напугать Соню. Говоря с Аликом, Полина верила в это безоговорочно.

Обследование не выявило в состоянии мальчика ничего опасного. Были опасения, что лунатизм может являться предвестником эпилепсии, но электроэнцефалография этого не показала. Ребенку на всякий случай сделали УЗИ головного мозга, чтобы определить кровоток в сосудах, обследовали его при помощи МРТ, но нигде не нашли никаких отклонений.

— Стресс, резкая смена обстановки, возможно, перегрузки, — сказал доктор и дал рекомендации для нормализации сна.

То ли препараты и чай с мелиссой на ночь подействовали, то ли все прекратилось само по себе, но Алик больше не беспокоил Соню. В последнее время она спала нормально, больше не жалуясь на ночные визиты лунатика-брата.

«Или она просто не говорит нам об этом?» — спрашивала себя Полина.

— Если все повторится, мы превратим мой кабинет в Сонину комнату. А детская станет нашей с Аликом территорией, — сказал Женя, и Полина подумала, что мысль перенести рабочий кабинет поближе к приемному сыну пришлась ему по вкусу.

Собрание жильцов прошло как обычно: бестолково и шумно. Поселок был обнесен забором, решали — нужна ли охрана на въезде или достаточно каждому владельцу иметь ключ от ворот. Еще был вопрос о вывозе мусора: заключать договор сейчас или дождаться, пока большинство домов окажутся заселены?

Сейчас на месте многих коттеджей красовались недостроенные коробки — некоторые еще без крыши. Суворовы свой дом покрыть крышей успели, а еще установили окна и двери, поставили забор. Остальное пришлось отложить до весны. Сделали бы больше, но много времени и сил отняли хлопоты с усыновлением и ремонт городской квартиры. «Ничего, — говорил Женя, — Москва не сразу строилась».

Закончив все дела в поселке, Полина собралась обратно, а по пути надумала заехать в магазин в Старых Дубках. Летом там часто продавали вкусные и свежие местные продукты: деревенские яйца, творог, сметану, молоко. Может, сейчас не сезон и этого не купить до весны? Полина не знала и на всякий случай решила глянуть.

Магазинчик был тот самый, возле которого Полина когда-то повстречала Алика. Она толкнула дверь и оказалась в небольшом тесном помещении невзрачного вида. На прилавках и полках теснились всевозможные товары — продукты, бытовая химия, алкоголь.

Народу не было, и продавщица — полная пожилая женщина с выкрашенными в иссиня-черный цвет короткими волосами — приветливо улыбнулась единственной посетительнице.

Оказалось, что ни яиц, ни «моло́ки» местной нет: все это можно купить только до октября. Полина немного огорчилась и хотела уже попрощаться и уйти, как женщина спросила:

— Погодите, это ведь вы мальчишку Стрельцовых взяли?

— Да. — Полина снова повернулась к продавщице.

Дядей Алика был Михаил Стрельцов.

— Ну и как он? — немного бесцеремонно осведомилась продавщица. — Не пожалели, что взяли-то?

Полина привыкла к расспросам людей в связи с усыновлением, к их реакции, которая была либо одобрительной («Какие молодцы, приютили сироту!»), либо непонимающей («Зачем вам чужой ребенок?»).

Но эта женщина спрашивала как-то иначе. Она смотрела испытующе и вместе с тем сочувственно. Полину это покоробило.

— Разумеется, не пожалели, — прохладно ответила она. — Алик — прекрасный мальчик. Послушный, вежливый, учится отлично.

— Ну да, ну да, — закивала продавщица, немного стушевавшись, — конечно. Извините.

Полина собралась было выйти из магазина, но что-то в поведении женщины не отпускало, и она неожиданно для себя самой спросила:

— А почему вы подумали, что мы можем пожалеть?

— Да нет, что вы, я не так выразилась! — Та пошла на попятный и замахала руками: не обращайте, мол, внимания.

Настроение Полины испортилось еще сильнее. Что за глупости: бросить двусмысленную, непонятную фразу, а потом отказываться от своих слов?

— Может быть, он не вполне обычный ребенок. Но если учесть, что Алик рано потерял мать, а родной дядя жестоко избивал его, то…

— Вот уж не знаю, кто в эти гадости верит! — громко и решительно сказала продавщица. — И откуда только слухи пошли?

— Это вовсе не слухи! — Полина была шокирована такой вспышкой возмущения. — У него все тело было в синяках. И потом, разве вы не знаете? Этот человек спьяну убил собственную жену и пытался убить Алика!

Продавщица поправила шапочку-пилотку. Жест вышел нервный, неуверенный, как будто она не могла решить, продолжать ей разговор или попросить посетительницу уйти.

— Стрельцовы от нас через три дома жили, — сказала она, опустив руки на прилавок и побарабанив по нему пальцами. — Наташа с моей дочерью в банке в Зеленодольске работала. Как замуж за Мишу вышла, сюда переехала, так и устроилась. Сколько уж прошло? Лет пятнадцать точно. И самого Михаила я всю жизнь знаю, и родителей его, и Машу, сестру. Он хороший мужик, добрый. В энергетической компании работал, инженером. Мог выпить, как все — кто не пьет-то? Но никаких запоев или чтобы работу бросить… Этого не было. — Она снова замолчала, но теперь Полина ни за что не позволила бы ей закончить разговор, ничего не объяснив. — Я уж не знаю, как так вышло, но только они нормальные люди, порядочные. Чтобы ребенка хоть пальцем тронуть… — Женщина покачала головой. — Детей у них не было, но Наташа с моей Лидой дружила, всегда вместе: и на работе, и дома. А у нас двое… у Лиды-то. Наташа и Миша с ними, как с родными! А потом взяли того мальчика. Мишка поехал за ним черт-те куда. Им некоторые говорили — пораскиньте умом! Обуза ведь это! Но они и думать не могли, чтобы не взять. Родная кровь! Племянник, Марии-покойницы сын. Вот и пошло вкривь и вкось.

— Как это? — быстро спросила Полина. — Что случилось?

— Точно не скажу. Но как-то они… изменились оба. Наташа к нам ходить перестала. Лида говорила, на работе у нее наперекосяк пошло. В общем, написала заявление по собственному желанию. А мальчика они в школу устроили — мы в райцентр возим, тут-то школы нет. Только он не пришелся там.

— Что значит «не пришелся»?

— То и значит. Учился хорошо, лучше всех, Наталья говорила… вот как вы. А чтобы подружиться с кем — ни-ни. Все один, как сыч. Наташа сказала как-то, что никто с ним даже за партой сидеть не хотел. Почему — не знаю. Наташа с Михаилом притихли, что ли, не знаю, как сказать. Но как человек ни меняйся, неужели стал бы ребенка избивать? Тут после того, как он Наташеньку… — Она замялась и быстро перекрестилась. — Из полиции ходили, расспрашивали. Мы все в шоке были. Никто не слышал, чтобы Стрельцовы скандалили! Такое разве скроешь? У Гороховых вон отец, как напьется, лупит и жену, и дочку, так дым коромыслом! Они на улицу бегут и к соседям… А у этих всегда тихо. Миша вообще спокойный был! Да и…

Дверь открылась, и в магазин вошли две женщины. Поздоровавшись, они с любопытством оглядели Полину и встали возле соседнего прилавка.

Полина, может, и подождала бы, когда они уйдут, чтобы продолжить разговор, но ее собеседница, судя по всему, этого не желала.

— Вы меня извините, мне работать надо, — быстро сказала она. — Я и так уж лишнего наговорила.

Полина скомканно попрощалась и вышла на улицу. Все три женщины глядели ей вслед, и Полина не сомневалась, что, как только дверь закроется, они примутся обсуждать ее.

Едва отъехав от Старых Дубков, Полина позвонила мужу.

— Как собрание? — поинтересовался он.

— Все нормально. Мусор пока вывозить не будут, охрану нанимать тоже. Только когда большинство домов заселятся, — скороговоркой проговорила она.

Полина уже и забыла про собрание, ошарашенная потоком сведений, который вылила на нее продавщица сельмага. Пересказала все Жене, ожидая, что он тоже будет взволнован и озадачен, но голос мужа звучал холодно. Она не помнила, чтобы Женя когда-нибудь говорил с ней в таком тоне — отрывисто, можно сказать, неприязненно.

— Дорогая моя, я не понимаю, чего ты добиваешься. Ты хотела усыновить Алика — мы его усыновили. Я, кстати, благодарен, что ты тогда настояла, потому что это чудесный мальчик, и я ничуть не жалею, что он живет с нами. Но сейчас мотивы твоих поступков мне не понятны, извини.

— Какие мотивы? Я всего лишь рассказала то, что услышала!

— Зачем тебе понадобилось собирать деревенские сплетни? Эта женщина… — Он запнулся и заговорил громче: — Разве не ясно? Ее дочь дружила со Стрельцовой. Может, они все вместе пьянствовали! Что ты хотела от нее услышать? Какую такую правду? А уж насчет того, что Алика не принимали в школе… Ты меня поражаешь! Наш сын на голову выше всех остальных детей. Даже в городской школе с углубленным изучением предметов! Что уж говорить о сельской? Неудивительно, что ему трудно найти с ребятами общий язык. — Он умолк, а потом сказал кому-то, что сейчас подойдет. — Извини, мне надо работать.

Полина была обескуражена этой отповедью, и, хотя позже муж извинился за свою резкость, осадок в душе остался. Впервые Женя вел себя с нею как с чужой, давал понять, что она вздорная и неумная бабенка, которая копается в чужом грязном белье и верит нелепым слухам.

Это было обидно, ведь она не хотела ничего плохого, просто поделилась тем, что узнала. Однако, поразмыслив, Полина решила не усугублять ситуацию. Тем более, если говорить честно, в чем-то Женя оказался прав. Она хотела взять Алика в семью, а сама, столкнувшись с первыми трудностями, готова отступить. Что же она за человек такой?

— Ты не должна винить себя, — говорил Женя, когда они помирились. — То, что ты не можешь быстро принять Алика, вполне естественно. Любовь мужчины к детям более социальна, а любовь женщины — биологическая, если так можно выразиться. Женщина начинает любить своего ребенка, когда он еще находится в ее чреве, а к мужчине любовь зачастую приходит позже. Но зато и к приемным детям мы способны привязаться быстрее, если они нравятся нам как личности, с человеческой точки зрения. Ты не вынашивала Алика, не кормила, не наблюдала, как он растет. Да, ты сочувствовала ему, он тебе понравился, но в какой-то момент, возможно, начал казаться слишком чужим. Это пройдет, все уладится, вот увидишь.

Полина слушала и соглашалась с доводами Жени. Она дала себе слово перестать думать об этом и просто продолжать жить. У нее есть все, что нужно для счастья — муж, дети, дом. Хватит уже чесать там, где не чешется, напрашиваться на неприятности и искать проблемы.

В конце ноября началась настоящая зима: замело, завьюжило, да и мороз ударил нешуточный, натянул на землю ледяную смирительную рубашку. Вечерами Полина наблюдала, как снежинки на бреющем полете пролетают мимо окна, белыми бабочками кружатся в свете фонаря.

Она купила Алику зимние ботинки и ярко-синий, отороченный светлым мехом пуховик.

— У меня никогда не было таких красивых вещей! — сказал он, разглядывая себя в зеркале.

— Тебе очень идет, — ответила Полина. — И к глазам подходит.

Алик улыбнулся, на щеках появились ямочки.

«Какой все-таки красивый ребенок, — подумала она. — А на Женю похож, будто родной сын».

Это многие замечали: у обоих темные волосы, широкие брови, голубые глаза. Но у Жени они не настолько глубокого синего цвета, как у Алика.

Соня прошла мимо них и ничего не сказала. Отношения между детьми по-прежнему оставались прохладными: каждый держался особняком. По крайней мере, думала Полина, до открытых конфликтов не доходило — и то хорошо.

Внутреннее напряжение, которое в течение всей осени ощущала Полина, понемногу стало отпускать ее. Наверное, Женя оказался прав, все дело было в адаптации: им всем понадобилось время, чтобы привыкнуть друг к другу, и теперь все будет становиться лучше день ото дня.

— Мне кажется, мы никогда раньше не были так счастливы! — сказал Женя. — Как будто все сейчас так, как нужно.

Полина согласилась с ним, почти не покривив душой. Разговор этот произошел вечером девятого декабря. И той же ночью, поднявшись с постели, чтобы сходить в туалет, она впервые лицом к лицу столкнулась с чем-то неизведанным.

Творится неладное — вот как она стала определять то, что случилось.

Неладное — иначе и не скажешь. Тревожное, бессмысленное, пугающее. Пугающее особенно сильно потому, что непонятно: действительно ли это происходило в их доме или только в ее голове?..

Проснувшись, Полина посмотрела на часы: половина третьего ночи. Вставать не хотелось, но с природой не поспоришь. Полежав минутку, она осторожно встала, автоматически, привычным движением взяла с ночного столика очки, надела их и вышла из спальни. Женя пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок.

В квартире было тихо и темно. Только тикают часы в гостиной. Кто-то из коллег подарил Жене на тридцатилетие ходики «под старину». Они долго не могли решить, куда их пристроить: часы не желали гармонировать со всей остальной обстановкой, но вместе с тем очень нравились Полине. В итоге, приобретя электрокамин, они повесили ходики над ним.

Тиканье было единственным звуком, который слышала Полина, заходя в ванную, но когда вышла обратно, услышала, что к нему примешивается еще что-то. Она выключила свет и постояла на пороге, прислушиваясь. Какой-то шорох, вроде поскребывания. Как будто кто-то тихонько царапал когтями поверхности. Звук шел из кухни.

«Хоббит?» — глупо подумала она, но тут же вспомнила, что кота нет уже больше двух месяцев. Тогда что это? Крысы? Что за чушь! Ни крыс, ни мышей, ни тараканов — всей этой гадости у них и в помине не было.

Поколебавшись минуту — разбудить Женю или пойти посмотреть самой? — Полина выбрала второе. Незачем тревожить мужа по пустякам. Пусть спит, ему и так вставать через три часа.

Проходя по коридору мимо детской, Полина замедлила шаг и минутку постояла под дверью. Там стояла тишина, но тишина живая. В пустых комнатах и в тех, где есть люди, пусть даже они лишь легонько, неслышно дышат во сне, тишина звучит по-разному.

Полина двинулась дальше. Звук становился слышнее, приближался. Значит, в самом деле, загадочное что-то скребется именно в кухне.

Страха не было, только легкое беспокойство, и тем не менее Полина пожалела, что идет с пустыми руками. Хоть бы скалку взять или зонт… Но мысль запоздала: она уже вошла в кухню. Раздвижная дверь была открыта, и Полина шагнула на порог.

Шторы были плотно задвинуты, но она ясно видела очертания знакомых предметов. Темная фигура, стоящая возле стола, бросилась ей в глаза сразу. Она казалась жирным густым мазком черной краски, четко выделявшимся во мраке кухни.

Рука фигуры двигалась — существо царапало когтями по столу.

Но почему она подумала именно так — «существо»?

Ведь это может быть человек невысокого роста — ребенок. Или взрослый, который сильно согнулся, скрючился.

Но здесь нет других взрослых, кроме нее и Жени, а Женя спит, он в спальне. Значит, кто-то из детей?

Эти мысли, не мысли даже, а их обрывки, пронеслись в голове в мгновение ока. В желудке заворочался холодный ком страха.

«Прекрати! — одернула она себя. — Это Алик — больше некому. Снова начались приступы лунатизма, только и всего».

— Алик? — шепотом позвала она и вспомнила, что лунатиков нельзя будить. Нужно осторожно проводить ребенка в его комнату. Полина сделала шаг по направлению к нему, потом другой. Темная фигура все так же производила свои непонятные манипуляции.

Полина медленно приближалась, как вдруг Алик (это ведь он, больше некому!) сделал судорожное, ломаное движение, подавшись ей навстречу. Она вздрогнула от неожиданности, отпрянула, ударившись спиной о холодильник, и не удержалась от крика.

В то же самое мгновение зажегся свет. Кухню залило желтоватое свечение, и Полина, чьи глаза привыкли к темноте, на секунду прикрыла их.

— Полина? — проговорил детский голос.

— Что случилось? — Это уже Женя.

Она растерянно озиралась по сторонам, щурясь на свету, будто кошка на солнцепеке. Как такое может быть?

Никакой темной фигуры, которая только что стояла возле стола в метре от нее, теперь не было. Куда она могла деться, непонятно. Алик в пижаме и тапочках застыл в дверях кухни. Женя был тут же — стоял, положив руки на плечи мальчика. Оба они с выражением полнейшего недоумения смотрели на нее.

Стулья стояли не так, как она их оставляла с вечера: вместо того чтобы окружать стол, они были сдвинуты в кучу возле одной из стен.

— Я… — Полина никак не могла сообразить, что случилось. Она потрясла головой, сняла очки и потерла глаза. — Я ходила в туалет, а потом… услышала звук. Как будто кто-то скребется в кухне. Пошла проверить. Вот тут, — она показала где. — Тут кто-то стоял и водил руками по столу. Я подумала, что это Алик снова начал ходить во сне, и пошла к нему, чтобы уложить в кровать.

— Я спал у себя в комнате, — удивленно проговорил мальчик.

— Мы столкнулись в коридоре, — подтвердил Женя. — Я услышал какой-то шум и пошел посмотреть.

— Но тогда кто был тут? — Полина совершенно растерялась, шагнула к столу и только в этот миг увидела — на столе что-то есть.

— Соль, — прошептала она, пригляделась внимательнее и ахнула.

Женя и Алик тоже подошли ближе. На столе была рассыпана соль. Но не просто рассыпана: белые кристаллы образовывали слово.

— С тобой все нормально? — Женя обнял ее, прижал к себе. Полина спрятала лицо у него на груди.

— Ты тоже это видишь? — спросила она.

— Вижу. — Мышцы его рук напряглись.

— Там написано…

— Да. Ася.

Полина заплакала.

Глава 8

До Нового года оставалось чуть больше недели. Каких-то семь дней — и канет в прошлое еще один год жизни.

Полина всегда радовалась приближению новогоднего праздника — самого любимого праздника в году. Ей нравилось закупать подарки, украшать дом, ставить елку. Предновогодняя суета будоражила, бодрила. Хотелось двигаться навстречу чему-то новому, открывая душу грядущему счастью.

Но сейчас все было по-другому.

Полина делала то, что нужно: составляла меню для новогодней ночи, бегала по магазинам, вешала на окна снежинки, украшала детскую гирляндами, нарядила вместе с детьми большую, под потолок, елку. Но все это происходило на автомате, как будто бы отдельно от нее. Некая разумная часть ее знала, что следует выполнить, — и отлично справлялась с задачей, тогда как мысли и чувства были полны совсем другим.

Страхом — вот чем.

Полина боялась, что сходит с ума.

Внешне все оставалось, как прежде, но на самом деле она погрузилась во мрак. И там, в этом сумраке, было холодно и жутко.

Она снова начала принимать препараты, которые ей выписывали во время затяжной депрессии после потери ребенка. Полина не могла справиться сама, пришлось опираться на «костыли»: маленькие желтоватые и голубые пилюли должны были помочь.

Полина думала, что лекарственная зависимость навсегда осталась в прошлом, но, как выяснилось, ошибалась. Вернулось ощущение собственной никчемности. Тут как тут оказалось и чувство недовольства собой. Но было и кое-что новенькое. Прежде Полина четко сознавала причину происходящего, и причина эта была уважительной. Теперь же единственным, что приходило в голову в качестве основания для происходящего, было появление приемного сына. По всей видимости (осторожно предполагал лечащий врач), она настолько не приемлет мальчика, что ее мозг рождает жуткие, вырванные из реальности образы, чтобы отвлечь сознание от данного факта.

Полина спрашивала себя, неужели она настолько плохой или психически нестабильный человек, что не может смириться с тем, что в их семье теперь живет еще один ребенок, и не находит в своем сердце любви к мальчику-сироте?

Но других объяснений и причин не существовало, и хотя она изо всех сил старалась пробудить в себе прежнее теплое отношение к Алику, ничего не выходило. Она сторонилась мальчика — совсем как Соня. Если бы не любовь и привязанность Жени, Алику жилось бы в их семье ничуть не легче, чем у дяди с тетей, с грустью думала Полина, мучаясь виной.

После ночного происшествия она несколько дней не могла прийти в себя. Она видела темную фигуру так отчетливо и ясно! Могла поклясться, что ей не почудилось!

Но ведь никто, кроме нее, ничего такого не видел. Алик, прежде чем зажечь свет, не заметил жуткого визитера. Он утверждал, что Полина находилась в кухне одна, и подошедший через мгновение Женя тоже никого постороннего не видел.

Имелось и еще одно обстоятельство. Время.

Вставая с кровати, Полина видела на часах 2.32. А когда Женя снова отвел ее в спальню и уложил в кровать, было уже почти пять утра. Два с половиной часа, которые выпали из ее памяти! Она готова была поклясться, что прошло не более сорока минут.

— Выходит, я сама написала это, не помня, как и когда?

«Не только написала, но еще и передвинула стулья, вытащила из шкафа и высыпала на стол всю соль, что нашлась в доме…»

— Полечка, согласись, больше некому, — мягко заметил Женя. — Я точно не делал, значит, ты.

Это и в самом деле не мог сделать никто другой. Не только потому, что Полина была в кухне одна, но еще и потому, что никто, кроме них двоих, не знал, как они собирались назвать нерожденную, погибшую в утробе дочь.

Ася. Это имя ноющей болью отдавалось в сердце. Боль притупилась с годами, но не исчезла.

— Все пройдет, ты поправишься, — успокаивал Женя. — Все объяснимо, ты так страдала, тебе многое пришлось пережить. Нужно больше отдыхать, принимать лекарства. Скоро ты придешь в норму.

Полина улыбалась и кивала, а внутри все леденело от боли.

«Если бы ты знал, как я устала чувствовать себя ненормальной, слезливой, слабой! Как надоели мне твои лживые уверения и этот ласково-снисходительный, жалеющий тон, в котором явственно слышится опасение! Ну почему, почему ты даже мысли не допускаешь, что мне не почудилось?! Отчего ты даже предположить не можешь какую-то аномалию, а сразу списываешь все на мою психику, нервы, болезнь? Почему я для тебя однозначно виновата, пусть и без вины?»

Полина старалась гнать от себя эти скорбные мысли, но они кружили в голове, как стая ворон над кладбищем. Не отставали, не желали отпустить.

«Я должна забыть об этом. Вычеркнуть, и все! Иначе точно тронусь умом, — убеждала себя Полина. — Ведь одно-единственное происшествие, пусть даже в высшей степени странное и страшное, можно посчитать необъяснимой случайностью».

Однако забыть не получалось. Потому что неладное не прекратилось.

Полина больше не слышала звуков по ночам, и темная фигура больше не появлялась. Но зато дважды она видела себя в зеркале… другой.

Впервые это случилось ранним утром, спустя примерно неделю после той ночи. Полина проснулась рано (будильник поднял бы ее с кровати через час) и поняла, что больше не сможет заснуть.

Была суббота. С вечера они договорились, что детей увезет и заберет Женя. До обеда муж собирался поработать в клинике, а Полина решила, пока никого не будет дома, напечь пирогов. Она любила, как сама говорила, возиться с мукой: ставить, месить и раскатывать тесто, готовить разнообразную начинку, выкладывать ее на тонкие листы теста и загибать краешки, чтобы получилась красивая румяная корочка. Этот процесс успокаивал, а спокойствие — как раз то, что ей требовалось.

Да и своих, конечно, хотелось побаловать домашней выпечкой.

Полина обдумывала, какую именно начинку для пирогов приготовит — мясную, сладкую, а еще с капустой и грибами — для Жени, когда все произошло.

Она стояла и причесывалась перед зеркалом в ванной, сжимая в руке массажную щетку, убрала волосы со лба и подняла их повыше, собираясь скрепить заколкой-крабом. Отложила щетку и потянулась за заколкой, на миг отведя взгляд от зеркальной поверхности.

А когда снова глянула на себя, то не узнала собственного отражения. Наваждение длилось не больше пары секунд, но ошибиться Полина не могла. Лицо, которое смотрело из зеркала, было ее — и вместе с тем ей не принадлежало. Кривляющееся, гротескное, оно было искаженным, перекошенным не то от ярости, не то от боли. Губы искривились, словно отвратительные черви, щеки обвисли, как у старухи. Очков на той Полине не было.

Но ужас заключался даже не в том, что она никогда не видела на своем лице такой отталкивающей гримасы, а в том, что та Полина сначала стояла чуть в отдалении, а потом вдруг резко приблизила лицо к поверхности зеркала, словно хотела выпрыгнуть наружу оттуда, из зазеркалья. Дотянуться до нее.

«Она сейчас схватит меня, утащит внутрь!»

Полина громко вскрикнула, выронила заколку и отпрянула назад. Поскользнувшись босыми ногами на скользкой плитке, не удержалась и упала, ушибла копчик. Но боль пришла позже, сначала все затмил безоглядный, животный страх.

Сердце бешено колотилось, дышать было трудно, как будто грудь сдавили, перетянули ремнем. Полина с ужасом снизу вверх смотрела на зеркало, ожидая, что оттуда вот-вот выскочит потусторонняя гостья.

Когда неожиданно открылась дверь и на пороге появился Алик, она закричала в голос, закрыв лицо руками.

— Полина? — Мальчик пока продолжал звать их с Женей по именам. — Почему ты кричишь? Ты упала? Тебе плохо?

Заспанное личико было встревоженным и озабоченным.

— Мама! Мамочка! — Это спешила по коридору Соня.

— Что случилось? — раздался из спальни испуганный, хриплый ото сна Женин голос.

Всех перебудила.

Своего отражения испугалась! Просто анекдот какой-то!

Она почувствовала, что к горлу подступает истерический хохот.

Полина неуклюже поднялась с пола, морщась от боли и тщательно отводя взгляд от зеркала. Халат распахнулся, ночная рубашка под ним сбилась. Полина неловким движением поправила одежду. Все трое — муж и дети — смотрели на нее с одинаковым выражением непонимания. Они ждали объяснений. Но что она могла сказать?

— Ничего, не волнуйтесь, я просто… поскользнулась и полетела на пол. — Она мужественно попыталась улыбнуться, но улыбка не получилось.

Алик смотрел пронзительно-синими глазами. Во взгляде Сони застыло недоумение. Женя хмурился.

— Простите, напугала вас. — Полина погладила Алика, который стоял ближе всех, по темным густым волосам. — Уже все прошло. Все хорошо.

Только ничего хорошего в том, что у нее снова приключилась галлюцинация, не было. Стоило огромного труда взять себя в руки, и лишь спустя несколько минут Полина, пересиливая колючий, душный страх, взглянула в зеркало.

Там было лишь ее перепуганное, напряженное лицо — ничего более.

Она решила не говорить мужу правды о случившемся. Ни к чему его волновать. Но когда некоторое время спустя все повторилось, не выдержала и рассказала сразу про оба случая. Тем более что шанса промолчать у нее и не было: Женя в тот момент оказался рядом.

Они собирались в театр, и оба стояли возле большого зеркала в прихожей. Женя повязывал галстук, Полина вдевала в уши серьги с крупными камнями.

— Моя мама говорила, что мужу и жене, обоим сразу, нельзя смотреться в одно зеркало, — сказала она. — Это к ссоре.

— М-м-м, — неопределенно промычал Женя.

Полина посмотрела на него и подумала, как хорошо он выглядит, какой отличный вечер они проведут. Женя был самым красивым из всех встреченных ею в жизни мужчин: выразительное лицо, большие голубые глаза — редкость при темных волосах, четкая линия губ, твердый подбородок. Внезапно ей захотелось поцеловать его, сказать, что она его любит и гордится им, Полина уже открыла было рот…

Но ничего сказать не успела, потому что перевела взгляд на собственное отражение.

Стоящая в зеркале женщина — та Полина — опиралась на раму со своей стороны, приблизившись вплотную к поверхности зеркала. На этот раз она морщила губы в усмешке, глаза были чуть прищурены. Одета зеркальная копия была так же, как и сама Полина. Имелись даже крупные золотые серьги с топазами, которые Полина только что надела.

Натолкнувшись взглядом на отражение, Полина вскрикнула и отвернулась от зеркала. Женя переполошился, начал расспрашивать, что случилось. Прибежал из детской Алик. Хорошо еще, что Соня гостила у Лили.

Вечер был испорчен, о походе в театр пришлось забыть. Полина долго не могла успокоиться: разболелась голова, подскочило давление. Женя разнервничался и перепугался не на шутку.

— Почему ты мне сразу не сказала? — сердился он, укладывая ее в кровать.

«Чтобы снова увидеть в твоих глазах приговор собственному рассудку? Чтобы ты принялся убеждать меня, будто я больная, нервная, чокнутая истеричка?»

— Я люблю тебя и беспокоюсь! Как можно скрывать такие вещи?

— Жень, я не пыталась скрыть, я просто не хотела, чтобы ты волновался.

— Ага, поздравляю, тебе это отлично удалось! Теперь я спокоен, как удав!

«Зачем он так жесток со мной? Разве не понимает, что мне и без того плохо?» — тоскливо думала она.

— Нужно записаться к Олегу Павловичу! — Так звали врача, который консультировал Полину во время нервного срыва. — Срочно!

Полина что-то покаянно мямлила, винилась, соглашалась пойти к врачу, слушала, как муж говорит с Олегом Павловичем по телефону, записывает ее на прием и на обследование.

Потом она долго лежала в темноте, глядя перед собой сухими невидящими глазами. Что с ней такое? Неужели опухоль мозга? Что, если она скоро умрет?

— Все будет хорошо, — твердил Женя. Он сидел рядом, ласково поглаживая ее по голове и плечам. — Это просто стресс. Переутомление, возможно.

«Переутомиться так, что начались видения? Разве такое бывает?» — подумала Полина.

В стресс и нервное напряжение верилось слабо. Люди куда больше устают. Да что там, она сама, бывало, спала по три часа в сутки, но ничего подобного не происходило.

Женя снова говорил про адаптационный период из-за появления Алика, и она снова соглашалась, но сама думала, что период этот чересчур затянулся.

Однако, как выяснилось, муж был прав. Никаких новообразований и отклонений у нее не выявилось, так что Олег Павлович тоже уверенно заговорил о стрессе и панических атаках. Он выписал довольно сильные препараты, и Полина, поколебавшись, начала их принимать.

— Не хочется снова садиться на таблетки, — неуверенно сказала она.

— А чтобы мерещились всякие гадости — хочется? — сухо осведомился Женя.

Итак, она глотала таблетки. Сон наладился. Муж и лечащий врач были довольны: видения прекратились, Полина больше не вопила, не плакала, не писала солью на столе, не видела в зеркалах чужих лиц.

Но вызванное лекарствами спокойствие было ненастоящим. Страх, что вокруг нее происходит что-то не вполне обычное, никуда не делся, хотя и не имел под собою никакой основы. Он притаился — вернее, Полина старательно утаивала его ото всех, запрятав поглубже, и каждый день ждала, что он может поднять голову, холодной змеей выползти наружу.

Вторая четверть закончилась. Полина заметила, что на родительском собрании Дарина Дмитриевна смотрела на нее настороженно. Да и в общении поубавилось сердечности. Хотя, возможно, не стоило все подряд принимать на свой счет: обстановка была накаленная.

Обсуждалось поведение детей, которое оставалось таким же невыносимым: учителя даже отказывались вести уроки в некогда спокойном пятом «Б». Классной руководительнице постоянно доставалось от директора то по одному поводу, то по другому, и она стала поговаривать о том, чтобы отказаться от этого класса, если родители не сумеют повлиять на своих детей. К поведению лишь нескольких учеников не было претензий — в их числе был Алик Суворов, отличник и самый прилежный ученик в классе.

— Умница, просто звездочка, — сказала о нем Дарина Дмитриевна и вновь наградила Полину непонятным суровым и вместе с тем недоверчивым взглядом.

К Соне претензий было гораздо больше — училась она все так же, без прежнего огонька и интереса. Вяло перебивалась с тройки на хиленькую четверку, да и поведение оставляло желать лучшего.

— Трудности роста, я полагаю, — традиционно и уже довольно равнодушно высказалась Венера Ильдаровна, которая, видимо, поставила крест на бывшей ударнице и активистке Суворовой. Отвернувшись от Полины, учительница переключилась на родителей других учеников, чьи поведение и успеваемость были еще хуже.

Матери Лили снова на собрании не было, она вообще редко их посещала. Полина подумала, что неплохо было бы увидеть ее, поговорить о девочках, но не сложилось.

Начались каникулы. Они вчетвером отметили Новый год дома — и Полине даже удалось повеселиться вместе со всеми.

А потом, спустя несколько дней, случилось то, что окончательно перечеркнуло всю прежнюю, размеренную и благополучную жизнь, погрузив их семью в хаос и тьму.

Глава 9

После обеда Соня осталась дома одна. Папа, как обычно, был в клинике, а мама еще неделю назад записалась к своей парикмахерше Флюре подстричься и подкрасить волосы.

Алик, слава богу, тоже убрался — в центральную городскую библиотеку. Собирался, как он с умильной миной говорил утром родителям, позаниматься в читальном зале. Он ходил в кружок юных химиков и готовил какой-то заумный доклад.

Нет, надо же, думала Соня, в библиотеку! Доклад готовить! Можно поспорить, что в этом читальном зале он будет единственным посетителем. Разве нормальный человек станет заниматься такой нудятиной в разгар каникул? Да к тому же у них дома большая библиотека и в Интернете можно скачать любую книгу.

Но в названом брате не было ничего нормального. Теперь Соня это точно знала. Его не любили дети во дворе, терпеть не могли одноклассники. Он не играл, не шалил, не хохотал, не ошибался. Не заводил друзей, не искал общества других ребят.

Когда Алика не было рядом, Соне было только легче. Время от времени она ловила на себе его взгляд: оценивающий, выжидательный, ползающий по ее лицу, как мерзкая муха. Алик смотрел на нее, как будто она была не человеком, а каким-то мелким подопытным зверьком, и он обдумывал, как с ней поступить.

Когда приемный брат смотрел вот так, Соне казалось, что он замышляет против нее плохое. Но она помалкивала, ясное дело. Мама с папой ничего плохого в приемном сыне не замечали. А если и замечали, то не придавали значения. Он был непогрешим в их глазах — особенно в папиных.

Собственно, Соня не могла четко определить, что с ним не так. Ей было невыносимо жить в одной квартире с Аликом, но что стояло за этой киношной фразой, которую она когда-то произнесла в разговоре с мамой, Соня и сама не знала. В конце концов, мало ли на свете черствых, неуживчивых, надменных или попросту чудных людей?

Все это трудно было объяснить.

Алик перестал пугать ее по ночам — его приступы сомнамбулизма (да кто в это поверит?!) вроде бы прекратились. Соня считала, что дело не в успокаивающих травках, которые заваривала Алику мама. Все закончилось потому, что гаденыш добился какой-то своей цели (неизвестно, правда, в чем она состояла) или же попросту наигрался с ней.

Отношения у них так и оставались холодными. Вечерами они молча сидели каждый в своем углу, Соня старалась реже бывать дома, пропадая у Лили.

Подруга у нее что надо! Лиля — единственный человек, с которым Соня могла говорить откровенно обо всем на свете. В последнее время чаще всего они разговаривали про Алика.

— Терпеть его не могу, — жаловалась Соня. — А родители души в нем не чают, особенно папа. Алик то, Алик се… Отличник, красавчик, умница-паинька! Фу, тошнит! А на меня этот их драгоценный Алик смотрит как на пустое место. Одно хорошо — хоть по ночам перестал таращиться.

— Вывести бы твоего братца на чистую воду, чтобы они его обратно в детдом сдали, — задумчиво сказала как-то Лиля.

— А что, так можно? — В душе Сони забрезжила надежда.

Но никакого повода сделать это Алик не давал. Он был безупречен.

Уходя в салон красоты, мама велела Соне убраться в комнате. Но вместо того, чтобы приняться за дело и начать раскладывать вещи по местам, Соня позвонила по скайпу Лиле. Они договорились встретиться через полтора часа и сходить в кино. Сеанс, правда, только в пять тридцать, но зато можно будет погулять по торговому центру.

— «У Алика всегда такой порядок, а у тебя черт ногу сломит!» — передала Соня подруге мамины слова. — Вечно этот Алик!

— Какая разница, что где лежит? Вещи не становятся лучше, если лежат в правильных местах, — философски заметила Лиля.

— Вот именно! — с готовностью поддакнула Соня. — А между прочим…

В этот момент она услышала, как во входной двери поворачивается ключ.

— Ой, все, Лиль, — быстро проговорила она. — Кто-то пришел! Мама, наверное, что-то забыла. Пока!

Поспешно засунув планшет на полку, Соня принялась передвигать книжки на столе, делая вид, что только этим и занималась с самого ухода матери.

Дверь в детскую отворилась, но Соня специально не смотрела в ту сторону, как будто и не подозревала, что мама вернулась домой. Она даже принялась мурлыкать какую-то песенку, чтобы усилить это впечатление.

— Привет, — услышала Соня и быстро повернулась.

Это была вовсе не мама. В комнату зашел Алик.

— Ты почему не в библиотеке?

Названый брат усмехнулся и ничего не ответил, только подошел ближе.

— Тебе что-то нужно? — с вызовом спросила Соня.

Она вдруг почувствовала, что ей становится страшно. Не к месту вспомнилось, как Алик подходил по ночам к кровати и подолгу стоял, глядя на нее в темноте. Или склонялся к ее лицу, и ей начинало казаться, что от него пахнет чем-то гнилым. Застоявшейся болотной водой, сыростью подвала, густой влажной тьмой, в которой шевелятся слепые белесые твари.

— Да. Кое-что. — Алик снова растянул губы в ухмылке: — Нам никто не помешает.

— Помешает? О чем ты гово…

— Ты совершенно права. Вовсе я никакой не лунатик, — перебил он. — У меня были веские причины делать то, что я делал по ночам, но тебе о них не узнать. Я мог бы объяснить, но твой мозг слишком примитивен. Ты все равно не поймешь. Да и времени нет. У нас на все про все — полчаса, не больше.

— На что? Я все расскажу маме с папой! — выпалила Соня, пятясь от него. Но позади стоял диван, отступать дальше было некуда, и Соня упала на диван, поджав под себя ноги, не сводя с Алика испуганного взгляда.

— Не расскажешь. — Он покачал головой и подошел еще ближе.

Телефон лежал на столе, до планшета тоже не дотянуться, мелькнуло в голове у Сони.

«Да что ты перепугалась?! Было бы кого бояться! Он же младше на целых два года! И к тому же такой хилый!» — попыталась она взбодрить себя.

Но следующая фраза Алика окончательно сломила ее волю к сопротивлению.

— Ты правильно сказала своей мамочке: со мной что-то не так. Но ты даже не догадываешься, насколько оказалась права! — Это прозвучало почти весело. — Хочешь, например, я расскажу тебе, как подох твой кот?

Соня молчала, сжавшись в комочек.

— Это я открыл балконную дверь и окно. Все подумали на Полину, она и сама так подумала, хотя и не помнила, как это сделала. Только твой кот не падал вниз. Поэтому никаких следов крови там, на траве, и быть не могло. Я ударил его папочкиным молотком, а потом вымыл молоток в раковине, засунул труп в пакет и выбросил. Заметь — глупый Хоббит не сделал ни малейшей попытки убежать от меня или спрятаться. Сидел, прижав уши, и смотрел, как я подхожу. Твой кот позволил мне убить себя. Но в этом нет ничего странного. Ты сама скоро увидишь: я умею быть очень убедительным.

— Неправда! Ты все врешь! — плача, выкрикнула Соня.

Поверить в то, что Хоббита, ее любимого друга, жестоко убили, что он не просто пострадал от своего чрезмерного любопытства, высунувшись за птичкой и не удержавшись на узком краешке, было невозможно. Это было так чудовищно и дико, так не похоже на все то, с чем ей приходилось сталкиваться в жизни!

А человек, который совершил это зверство, — маленький мальчик, ее приемный брат, стоял перед ней и говорил об этом буднично и спокойно. Даже не так — он хвастался этим поступком!

Но зачем он это делает? Зачем мучает ее?

— Твоя мать знает, — невозмутимо сказал Алик. — И отец тоже. Кто-то видел, как я иду по двору с пакетом, и сообщил Полине. Она не сказала кто, но я уверен: это твоя не в меру болтливая подружка. — Мальчик укоризненно покачал головой. — Но ничего, мне пришлось придумать подходящее объяснение, которое всех устроило. Тебе, само собой, решили не сообщать подробностей. Все сговорились и молчали.

Мама знает! И папа, и даже Лиля…

Но если мама с папой знали, что Алик убил Хоббита, почему они не прогнали его, почему позволили ему жить с ними? Соня ничего не соображала, она никак не могла успокоиться, в голове все перепуталось. Слезы лились и лились из глаз, катились по щекам.

— Почему же ты тогда сейчас признался? — икая и всхлипывая, спросила она.

— Да уж не из любви к истине. Вот за этим и рассказал, — ответил Алик, указывая на ее лицо. — Чтобы заставить тебя пореветь.

Соня не понимала. Она уже вообще ничего не могла понять, чувствуя себя несчастной, испуганной и растерянной. Здесь творилось что-то немыслимое, и рядом не было никого из взрослых, кто мог бы помочь ей, объяснить.

Она хотела встать, но Алик метнулся к ней и точным, почти неуловимым движением толкнул обратно на диван.

— Тихо, — сказал он. — Ты уже ничего не изменишь.

Он засунул правую руку в карман и вытащил оттуда что-то. Соня пригляделась и увидела, что это баночка с завинчивающейся крышкой. Там, внутри, были продолговатые голубые пилюли. Мама принимала их на ночь по две штуки.

«От нервов, — объясняла она, — чтобы я меньше волновалась и лучше спала».

— Зачем тебе мамины таблетки? — Соня так удивилась, что на секунду перестала бояться.

— Не мне, — улыбнулся Алик, и на щеках его появились ямочки, при виде которых людские сердца обычно таяли от умиления. — Это тебе, милая Сонечка. Пришло твое время принимать лекарство. Жизнь стала слишком нервной. — Он негромко хохотнул. — Извини, но ты больше не сможешь остаться.

«Почему?» — хотела спросить Соня. Но у нее не получилось. Она больше не смогла произнести ни единого слова.

Руки и ноги вдруг стали тяжелыми, непослушными, словно чужими. Чуть склонив голову набок, Соня сидела сломанной механической куклой, у которой кончился завод, и лишь глядела в глаза Алика, которые становились все больше, больше.

Она теперь не плакала, хотя щеки были еще мокрыми от пролитых слез. Рот ее приоткрылся, Соня почувствовала, что он наполнился горьковатым привкусом, и, чтобы избавиться от него, ей пришлось сделать глоток. И еще один, и еще…

Ее затягивало куда-то, и сопротивляться этой силе было невозможно. Да и не хотелось.

Соня больше не чувствовала своего тела. Оказалось, что можно высвободиться из его оков, выскользнуть из него, как из старого платья, и стать легкой-легкой, невесомой и воздушной.

Последнее, что она увидела в своей короткой жизни, была яркая, ослепительная синяя вспышка. Искристая, льдисто-холодная, она манила за собой, чаровала и околдовывала.

«Как красиво!» — восхищенно подумала Соня и полетела вперед, за синим огоньком.

Часть II

Ты заглядывала когда-нибудь ему в глаза? ‹…›

Эти глаза наблюдают. Они ждут.

Они ведают то, чего не знаешь ты.

Они помнят места, в которых мы никогда не бывали.

Дэвид Зельцер. «Знамение»

Но что, если все, что происходит здесь, имеет свою причину?

Сериал «Остаться в живых» («Lost»)

Глава 1

У Полины не сохранилось четких и последовательных воспоминаний о своем детстве и отрочестве. Оглядываясь назад, пытаясь припомнить, что с ней происходило, когда ей было семь, десять, двенадцать, пятнадцать лет, она не могла воссоздать единой, полноцветной картины. В памяти всплывали обрывки прожитого — цвета, запахи, ощущения, смутные полузабытые образы и лица.

…Белоголовый щербатый мальчик, с которым она сидела за одной партой в начальной школе.

…Вкус пломбира, который мама покупала им со Светой, когда возила на каникулы в Москву.

…Первая губная помада ядовито-малинового оттенка.

…Жутко дорогое шикарное платье, которое удалось выпросить у мамы на выпускной. Изумрудно-зеленое, струящееся, оно настолько тесно облегало фигуру, что дышалось в нем мелко, прерывисто, и оттого состояние было взволнованно-чумное.

…То, как она впервые в жизни шла в туфлях на острой тонкой шпильке и постоянно боялась оступиться и упасть на глазах у всех.

Точно такие же отрывки — но только один другого ужаснее — остались в памяти и о последнем месяце.

Полина переступила порог своей квартиры в середине февраля и поняла, что последнее ясное, отчетливое воспоминание: она собирается идти в салон красоты и наказывает Соне прибраться в комнате.

Дальше сгущался мрак. Были кое-где проблески — но такие, что лучше бы их и вовсе не было.

…Флюра сушила ей феном волосы, когда вдруг проснулся и запел сотовый. На экране высветилось имя абонента — Лиля.

«Вы не знаете, почему Соня не отвечает?» — забыв поздороваться, спросила подруга дочери. Оказывается, девочки договорились встретиться возле подъезда, чтобы погулять и сходить в кино, и вот Лиля ждет уже двадцать минут, а Соня не появляется и не берет трубку. Наверное, увлеклась чем-то («Но ведь не уборкой же!» — прозвенел первый звоночек), предположила Полина. В ушах, как обычно, наушники, музыка громкая, вот и не слышит.

«Ты поднимись к нам, позвони, постучи», — попросила Полина и услышала в ответ, что Лиля уже стоит возле двери.

…Они с Женей примчались домой: она как ошпаренная выскочила из парикмахерской, он — из клиники.

«Только, пожалуйста, осторожнее, не гони!» — просила Полина.

«Приеду — выдеру, как сидорову козу», — обещал Женя.

Он приехал первым.

…Из квартиры вынесли носилки. Мучнисто-бледное, помертвевшее Женино лицо. «Скорая». Больница. Длинные коридоры, холодный искусственный свет. Врачи и медсестры в форменных костюмах. Грустные глаза, понимающие взгляды. Фальшивые слова ободрения и надежды. Соня жива, но она в глубокой коме, подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Нужно ждать. «Она выкарабкается? Скажите, она ведь выживет?!» Ответ всегда один и тот же: нужно ждать.

…Поздний вечер. Они с Женей — на кухне. Алик неслышной тенью проскользнул мимо открытой двери. Он вернулся из библиотеки, когда Соню уже увозили в больницу. Когда родители возвратились домой, мальчик выбежал им навстречу, расспрашивал про Соню, плакал. Потом повернулся и, ссутулив плечи, ушел в детскую, где больше не было его сестры.

Женя позвал мальчика, предложил накормить ужином, но тот отказался.

«Он очень переживает, — сказал муж. — Нам всем тяжело, но мы должны надеяться».

Полина сидела каменным изваянием. Она не могла заставить себя проявить заботу и участие ни к Алику, ни к кому бы то ни было.

…«Зачем Соня это сделала?» Никто не мог поверить, никто не понимал, не знал. «Но ведь признаки были», — осторожно говорила Венера Ильдаровна, скорбно качая головой. Да, признаки были… Но Полина слишком погрузилась в свое собственное душевное состояние. А еще оказалась чересчур самонадеянной, думала, что хорошо знает свою дочь. Женя, осунувшийся, похудевший, с красными от слез и недосыпа глазами, ругал себя за легкомыслие и невнимательность.

…Сердечки — розовые, красные, большие, совсем крохотные, нарисованные, вырезанные из бумаги. Фотография симпатичного подростка, распечатанная на цветном принтере: Соня снимала его на телефон, втайне, откуда-то сбоку. Написанное Сониным почерком, многократно повторенное имя «Марат», соединенное с ее собственным именем. И, наконец, записка. Не обычная, а на планшете. Открыли файл — а там: «Если я ему не нужна, то зачем вообще — я? Не хочу».

…Родители Марата и сам он, перепуганный донельзя. Лицо у него белое и узкое, как лезвие ножа. Неужели это лицо покорило Сонино сердце, поразило ее душу? Неужели с появлением Марата закончились для нее куклы, игрушки, откровенные разговоры с мамой, дурачества с Лилей, осталось только единственное желание — стать нужной этому растерянному, жалкому мальчишке? «Он не знал! Сонечка ведь ничего ему не говорила!» — плакала и твердила раз за разом мама Марата, а он сам только беспомощно открывал рот и кивал, как китайская игрушка-собачка на панели Жениной машины.

…Ночью, лежа в кровати рядом с мужем, который тоже не спал, Полина думала, что душа ее ссохлась, состарилась, умерла. Сколько людей живет на Земле? Семь миллиардов? Семь с половиной? Так много людей — и такое беспросветное, черное одиночество. Даже Женя казался далеким и непознанным, как иная планета.

Ничего не могло быть хуже, горше, страшнее, чем то, что случилось в их жизни. В каком-то смысле мысль эта была утешительна: ведь если человек достиг глубины своего несчастья, упал и коснулся самого дна, то дальше может быть лишь один путь — наверх, и это вселяло пусть призрачную, но все-таки надежду. Но незачем кормить себя этой ложью! Легче не станет, Полина знала, что дальше будет становиться только хуже. Сколько боли и одиночества ей еще предстоит? Сколько еще падать?

…Десять минут в день. Ровно десять минут им разрешали побыть возле Сони в реанимации. Они всегда приходили по отдельности — Полина и Женя. Он вечером, она утром. Каждому хотелось побыть наедине со своей девочкой: бывают такие минуты, когда самые близкие становятся посторонними. Полина садилась на стул, брала дочь за руку, прижимала ее ладошку к губам. Заговаривала, как деревенская знахарка, убеждала, умоляла, звала. Хотела вытянуть Сонечку оттуда, где она сейчас пребывала. Просила вернуться, перестать пугать маму и папу.

Но родное, бесконечно любимое лицо с горестной складочкой, что залегла меж бровей, оставалось суровым и безучастным. Соня не слышала мать, не желала возвращаться. Ей было не жаль тех, кого она оставила. Не было больно, не было грустно.

«Она не слышит вас», — сказал врач. «Откуда вы знаете? Вы были в коме? Вы вернулись с того света? Откуда вам известно, что сейчас чувствует моя дочь? А если вы ни черта не знаете, то заткнитесь и убирайтесь!» Полина кричала, ей кололи уколы, выводили под руки из палаты…

…Рано утром им позвонили — Полина сразу поняла зачем в ту же минуту. Соня не выжила. Это был лишь вопрос времени, говорили врачи, того и следовало ожидать, доза оказалась слишком велика. С каждым днем шансы на счастливый исход таяли.

Но даже если бы, гипотетически, Соня пришла в себя, она никогда не стала бы прежней. Мозг был безнадежно поврежден.

«Поверьте, так лучше», — слышала Полина. Слышала и отказывалась верить.

…Похороны. Черный провал, никаких воспоминаний. Слава богу. Хотя меньше всего на свете Полина хотела бы славить того, кто отнял у нее Соню.

…Два часа ночи. Полина очнулась — она больше не спала, как все нормальные люди, а только проваливалась в наркотическое забытье и выпадала из него. Женя сидел на кровати, подвернув под себя ноги. Горел ночник. На прикроватном столике — опустевшая бутылка водки и стакан. Женя плакал, а она ничего не могла понять, не могла сообразить, что делать, что сказать. Отупела от таблеток, головной боли, от постоянного, непреходящего отчаяния. «Все кончено», — пробормотала она в итоге. Или, может, только подумала? И снова закрыла глаза.

…После поминок на девятый день Полине стало плохо. Гипертонический криз. Нервный срыв. Две недели она пролежала в больнице. Отдельная палата, внимательные врачи. Снова лекарства, слова утешения, расспросы и советы, сеансы Олега Павловича. Когда пришла пора выписываться из клиники, Женя хотел отправить ее в санаторий, но Полина наотрез отказалась. Хватит с нее врачей, больниц и капельниц.

Она оказалась дома. Но дом был неузнаваем. В ее сознании дом ассоциировался с присутствием Сони — с ее голосом, смехом, капризами и шуточками, с ее котом.

А теперь все стало другим.

Так бывает, если приехать в родной город после долгого отсутствия. Вроде бы все на своих местах — здания, улицы, скверы, парки и мосты. Но что-то чужое есть в этой картине. Видимо, глаз успел отвыкнуть от нее, поэтому многие вещи видятся иначе.

А может, некая таинственная сила изменила что-то, перепутала, перемешала атомы и молекулы, сдвинула углы, сместила перспективу — и тебе больше не удастся вернуться в ту точку бытия, которую ты однажды покинул.

Полине вдруг подумалось, что мир, каким она его знала, изменился безвозвратно. И во всем этом огромном мире, со всеми его городами и странами, просторами полей, лесами и океанами, теперь нет для нее места. Не за что зацепиться, негде остановиться и преклонить голову. Нет дороги, по которой захотелось бы отправиться в путь, нет конечного пункта, куда можно прибыть, нет тех, встреча с кем была бы желанна.

Медленно ходила она по комнатам, которые вдруг стали казаться слишком большими и незнакомыми, и думала, что ощущает себя гостьей в собственном доме. Прикасалась к мебели и стенам, придвинула к столу стулья в кухне, поправила покрывало на кровати… Хотела зайти в детскую — и побоялась. Таблетки Полина пила горстями, лекарства, казалось, теперь контролировали все функции ее организма, но даже их силы могло и не хватить. Время еще не пришло.

— Может, приляжешь? — участливо спросил Женя. Он забрал ее из больницы.

— Належалась уже, — отказалась Полина.

Муж промолчал.

— Тебе не нужно сегодня на работу?

— Нет, — коротко ответил он. Она кивнула. — Хочешь, закажем пиццу или еще что-то? А может, ты хочешь сама что-то приготовить? Давай я помогу.

Вместо ответа Полина повернулась к нему и обняла.

— Скажи, как мы сможем жить дальше? Вот так жить — совсем одни?

— Не одни, — возразил муж. — У нас есть Алик, мы нужны ему. Мы справимся.

Да, был еще Алик. По правде, Полина редко о нем думала. Милый, красивый и спокойный мальчик с синими глазами и прелестными ямочками покинул ее мысли — там не нашлось места приемному ребенку, и ей стало немного стыдно за себя, за свой эгоизм.

Но вместе с чувством стыда в душе пробудилось еще кое-что. Недоброе, нехорошее.

Алик не нравился Соне, и Соня ушла, а он остался…

Полина отстранилась от мужа.

— В чем дело? — спросил Женя.

— Все нормально, — отозвалась она. — Закажи на ужин пиццу. Готовить мне не хочется.

— Мы справимся, — снова проговорил он.

Полина кивнула и пошла в ванную, переодеться в домашнее платье.

Часа через два она собрала в кулак все свое мужество и толкнула дверь детской. Нужно сделать это сейчас, пока они в квартире одни, без Алика.

Увиденное потрясло Полину. Она застыла на пороге, не в силах поверить своим глазам. Неужели она действительно видит это?

— Зачем ты это сделал? — выкрикнула она, когда к ней вернулась способность говорить. — Женя, как ты мог?

Теперь это была комната Алика. Здесь больше не было Сониного дивана, стола, игрушек, учебников. Никакой перегородки — пространство снова было цельным, выполненным в строгих сине-белых тонах. В комнате царил абсолютный порядок, каждая вещь знала свое место. Даже воздух, увлажненный и чистый, казался иным, не таким, как при Соне.

— Ты просто… стер ее! Как будто нашей дочери никогда не существовало! — продолжала кричать Полина. — Куда ты дел ее вещи? Отнес на помойку?

Она замахнулась, чтобы дать мужу пощечину, но Женя перехватил ее руку и притянул жену к себя, крепко обнял. Полина принялась вырываться, биться в его руках, выкрикивая что-то бессвязное. Муж не отпускал, и наконец, прекратив борьбу, она затихла.

— Отпусти, — все еще тяжело дыша, проговорила Полина, и он повиновался.

— Выслушай меня, — попросил Женя. — Можно мне объяснить?

Полина смотрела на него ненавидящим взглядом.

— Твой врач, Олег Павлович… он сказал, что мы не должна превращать эту комнату в мемориал, в кладбище. В музей нашей умершей дочери. Он говорил, что ты захочешь видеть все на тех же местах, как было при Соне. Станешь каждый день приходить сюда, садиться на ее кровать. Листать ее книги, вдыхать запах одежды, держать в руках ее плюшевых зайцев. Ты ведь уже делала это, пока не попала в больницу. Не ела, ничем не могла заняться… Постепенно из реальной жизни ты переместилась бы в… — Он запнулся и посмотрел на Полину. Она слушала, все так же молча, но в глазах появилось что-то похожее на понимание, согласие. Приободренный, Женя заговорил дальше: — Олег Павлович сказал, это сломает тебя, уничтожит твою личность. Сведет в могилу вслед за… Это убьет тебя! Нужно научиться жить дальше, принять потерю, смириться с ней и жить.

— Но разве ты не мог посоветоваться со мной? Спросить, что я думаю? Неужели мое мнение ровным счетом ничего не значит? Или это врач велел тебе обращаться со мной, как с безмозглой куклой?

— А если бы я спросил, Поля? — Женя запустил пятерню в волосы, губы его задрожали. — Если бы спросил? Что ты ответила бы? Ты не позволила бы и пальцем тронуть ее вещи! Мы оставили бы все как есть и день за днем сходили с ума! Да, Олег Павлович посоветовал мне сделать это до твоего возвращения! Но что тут плохого? Он хотел как лучше, я тоже этого хотел!

— Но разве это не значит — предать Сонину память? Вычеркнуть ее из жизни? — еле слышно проговорила Полина.

— Нет, не значит. — Его голос звучал безапелляционно, Женя верил в то, что говорил. — Память — вот здесь. — Муж взял ее ладонь и приложил к левой стороне своей груди. — Она в сердце, Поля. В сердце, в душе, а не в плюшевых игрушках или зубной щетке.

Некоторое время они стояли, не говоря ни слова. Полина обдумывала слова мужа и вынуждена была признать, что в них есть смысл. Они с Женей должны пережить трагедию вместе, это их общая боль.

А если она будет приходить сюда и целыми днями горевать в одиночестве, то разрушит единственное, что у нее еще осталось: их брак.

— Наверное, ты прав, — сказала Полина. — Но все же ответь, куда ты дел вещи Сонечки?

— Часть на балконе, в шкафу. Мебель и одежду — не всю, конечно, — отдал в детский дом. Все фотографии — на своих местах. Ты сама видела.

Полина снова качнула головой. Она очень устала и больше не хотела продолжать разговор.

— Я люблю тебя, — с непривычной робостью сказал Женя. — Меньше всего хочу, чтобы ты возненавидела меня за то, как я вынужден был поступить.

Они обнялись, и Полина впервые позволила себе надеяться, что смерть Сони не убьет ее саму.

Замок легонько щелкнул, входная дверь отрылась.

— Алик пришел из школы, — сказал Женя. — Ты не хочешь выйти, поздороваться? Он так скучал по тебе.

— Конечно, — Полина фальшиво улыбнулась и соврала: — Я тоже скучала.

Глава 2

Дни шли, приближая весну. Первую весну без Сони.

Полина пыталась жить в обычном ритме и гнать от себя эти мысли. Она до отказа загрузила себя делами: готовила сложные блюда, драила до блеска квартиру — комнату за комнатой, по очереди. Разбирала завалы в шкафах и на антресолях.

Удивив Женю, записалась на курсы татарского языка, хотя прежде не выказывала желания учить его.

— Изучение других языков развивает мозг, — пояснила Полина в ответ на недоуменные расспросы мужа. — А потом, татарский очень мелодичен и красив. Мы слишком привыкли к его звучанию и не замечаем этого: «энием» — «мамочка», «мэхэббэт» — «любовь», «яраткан» — «любимый»…

Женя пожимал плечами и не возражал. Он понимал: Полина ищет себя, пытается зацепиться за что-то новое. Сегодня — татарский, завтра, может быть, вышивание. Какая разница? Главное, чтобы ее интересовало хоть что-то, удерживало на плаву. Лишь бы не было той отрешенности, безучастности, которая владела ею совсем недавно.

— Как думаешь, может, на будущий учебный год мне вернуться в школу? — советовалась она с Женей.

Но он был против: слишком нервная работа. У Полины и без того хрупкая психика.

— Лучше я подберу тебе что-то в клинике. Мне давно нужен главный администратор.

— Так уж и нужен? А прежде как без него обходились? — с улыбкой спрашивала она.

— Мучились, — улыбался Женя в ответ и объяснял, почему назрела необходимость ввести эту должность.

Помимо всех дел, Полина старалась больше заниматься с Аликом. Однако быстро приметила, что он не нуждается ни в ее помощи, ни в общении с приемной матерью. Во-первых, мальчик был крайне самостоятелен. А во-вторых, у него был Женя. Постепенно приходя в себя, Полина начала замечать, какую большую роль отец и сын стали играть в жизни друг друга.

Женя и Алик сблизились гораздо раньше, но теперь стали попросту неразлучны. Вечерами, когда муж работал в кабинете над научной статьей или читал, мальчик пристраивался рядом и тихо занимался своими делами. Не ей, а Жене он рассказывал про то, как идут дела в кружке юных химиков, говорил об оценках и одноклассниках (среди которых у него так и не было друзей), делился впечатлением о прочитанных книгах.

Алик всюду ходил за приемным отцом, он прилип к Жене, как моллюск к днищу большого океанского корабля, и Полина не могла не признаться себе, что это ее беспокоит. Хотя Женя, напротив, был искренне рад обществу приемного сына.

— Если бы не Алик, я бы с ума сошел, пока ты была в больнице, — говорил Женя, и в голосе его звучало нечто похожее на экзальтацию. — Он всегда был возле меня, мы даже еду готовили вместе. Этот мальчик меня буквально спас. Я благодарен судьбе, что он появился в нашей жизни. И появился именно сейчас!

Да, думала Полина, именно сейчас…

Но не могла решить, хорошо это или плохо.

На двадцать третье февраля Полина приготовила своим мужчинам роскошный ужин и подарила подарки: Жене — запонки и булавку для галстука, Алику — толстый блокнот в кожаном переплете и свитер.

К Восьмому марта они преподнесли ей духи и сертификат в магазин одежды. Алик нарисовал рисунок, подписанный «С праздником, любимая мамочка!». Полина сделала вид, что рада и тронута. Женя — тот буквально сиял. Кстати, его самого приемный сын уже давно стал звать отцом.

— Спасибо вам, мои милые, — сказала Полина, надеясь, что голос ее звучит достаточно радостно и сердечно.

— Ничего, что я тебя так назвал? — не глядя на нее, спросил Алик, и щеки его мило порозовели.

— Что ты, мне очень приятно, — улыбнулась Полина и обняла его.

Позже, думая об этой сцене, Полина сообразила, что показалось ей странным в интонации, с какой Алик проговорил те слова. Фраза звучала в точности так, как обычно говорят в мелодрамах: прочувствованно, чуть несмело и в то же время с долей надрыва.

Но за всем этим слышалось что-то вроде… веселья? Насмешки?

На другой день после женского праздника Полина решила сходить в школу: поздравить Дарину Дмитриевну с прошедшим Восьмым марта, а заодно узнать, как дела у Алика.

Учительница приняла подарок, поблагодарила, скороговоркой произнеся непременное «Что вы, не стоило беспокоиться!», но Полина заметила, что смотрит она без особой симпатии и держится скованно. Создавалось впечатление, что учительница хочет сказать еще что-то, но раздумывает, говорить или нет.

— В чем дело, Дарина Дмитриевна? Что случилось? — не выдержала Полина. — У Алика в школе все хорошо?

Классная руководительница стушевалась на мгновение, но быстро взяла себя в руки:

— Да, все хорошо. Он отлично успевает, правда, с ребятами почти не общается…

— Он интеллектуально развит гораздо больше других детей, а потому вполне самодостаточен, — отбарабанила Полина слова мужа. — Возможно, ему просто не нужна компания.

— Возможно, — уклончиво подтвердила Дарина Дмитриевна. — Но мне кажется, дело не только в этом.

— Что вы имеете в виду? — не поняла Полина.

Прозвенел звонок.

— Простите, мне нужно идти. Может быть, вы выберете время и зайдете поговорить со мной?

Полина вышла из школы озадаченная. Что хотела сказать Дарина Дмитриевна? Они договорились встретиться в конце недели.

Правда, сложилось так, что учительница уже на следующий день заболела и вышла на больничный. Поэтому поговорить им удалось только на родительском собрании в конце третьей четверти.

В тот вечер поведение учительницы не давало Полине покоя, и чем дольше она думала о словах Дарины Дмитриевны, тем сильнее наваливалась тоска. Чтобы как-то превозмочь депрессивное состояние, Полина позвонила Светлане, и сестры некоторое время говорили по скайпу, но в итоге Полина под надуманным предлогом свернула беседу, потому что вместо желаемой радости от общения почувствовала лишь раздражение.

Спать не хотелось, и она попросила Женю поставить их любимый фильм, который неизменно вызывал интерес и поднимал ей настроение, сколько его ни пересматривай.

Но на этот раз Полина не сумела досмотреть киношедевр до конца. Герои вдруг показались плоскими, сюжет — нелепым, а диалоги глупыми и пресными. В итоге она решила принять еще одну таблетку и попытаться уснуть, тем более что Женя давно уже похрапывал.

Полина вышла из спальни и отправилась на кухню за водой. Проходя мимо детской, она почувствовала, что из-под двери тянет холодом.

«Наверное, окно открыто», — подумала она и зашла внутрь.

В комнате было темно — непроглядная, стылая, влажная мгла. На нее пахнуло сыростью, как из глубокого погреба. Полина хотела подойти к окну, которое было напротив входной двери, но поняла, что не видит его. Вообще ничего перед собой не видит.

Она застыла на пороге, старясь понять, что происходит: обычно такой темени в городских квартирах не бывает, ведь включено уличное освещение.

«А что, если я внезапно ослепла?!»

Полина растерянно заморгала, сняла очки, прикоснулась к глазам.

«Спокойно, спокойно, без паники, все хорошо!»

Но руки и ноги заледенели, будто она голышом вышла на мороз.

— Алик, — прошептала Полина, по-прежнему не в силах ничего разглядеть впереди себя. — Алик, ты спишь?

В ответ раздался звук, который она потом часто слышала во сне. Из глубины комнаты, с того места, где стояла кровать приемного сына, раздалось хихиканье. Сумасшедший, тонкий смех, в котором человеческого было не больше, чем в волчьем вое.

Нужно выйти отсюда. Срочно!

Но у нее не получалось. Пытаясь заставить себя сделать шаг назад, Полина так и стояла на пороге, дрожа от холода и страха, чувствуя, что тело от внезапно накатившего ужаса покрылось противным липким потом. Она ощутила острую резь и тяжесть внизу живота, но и осознание того, что мочевой пузырь вот-вот может не выдержать, не вернуло ей способности двигаться. Полина беспомощно застыла, а тот, кто поджидал ее в темноте, продолжал смеяться жутким, леденящим смехом без тени веселья.

«Соня боялась спать с ним в одной комнате! Он пугал ее!»

Но ведь все прояснилось, это был сомнамбулизм, и позже Сонечка не жаловалась. А сейчас тогда что это? Одно из проявлений лунатизма?

Неизвестно, сколько времени она так простояла (Полина потеряла способность ориентироваться во времени и пространстве), когда внезапно раздался резкий скрип, будто лежащий человек быстро сел в постели, отчего взвизгнули пружины.

Этот звук подействовал как сигнал к действию. Задыхаясь и всхлипывая, перепуганная Полина наконец-то попятилась назад и окунулась в спасительное тепло коридора, захлопнув за собою дверь.

Уснуть в ту ночь ей уже не удалось. Бросившись в спальню, она впервые в жизни заперла дверь на замок, забралась под одеяло, прижавшись к теплому Жениному боку, и до утра лежала в кровати, не смыкая глаз.

Лишь около пяти утра ее сморил сон, и был он, видимо, настолько крепким, что Полина не услышала сигнала будильника. Проснулась, когда на часах было почти одиннадцать.

Женя давно ушел на работу, Алик — в школу. На столе в кухне стояла чашка остывшего чая, лежал на блюдце бутерброд с сыром. Еще была записка: «Доброе утро, мамочка! Я пошел в школу, не волнуйся. Ты спала, я не стал тебя будить. Приготовил завтрак. Надеюсь, он тебе понравится».

Полина смотрела на все это. Минуты шли. Зазвонил сотовый.

— Привет, Полечка! Выспалась? — Женин голос звучал бодро, но за бодростью таилась боязнь.

Бедный. Нелегко ему живется. Наверное, постоянно думает, какой фокус выкинет его чокнутая женушка, что придет в ее больную голову. Примется ли она снова посыпать солью кухонный стол? Шарахаться от зеркал?

Или, может, визжать от ужаса, думая, что ночью в детской прячется немыслимое чудовище?

— Привет. Представляешь, только недавно встала. — Полина поразилась тому, как спокойно и беспечно звучит ее голос. — Алик у нас такой умница. Не стал меня будить, сам ушел в школу и даже завтрак мне приготовил.

Поговорив с Женей, она вылила чай в раковину и сварила себе кофе. Полина не любила чай. А остывший — тем более.

«А уж тот, что заварил Алик, и подавно. Верно?»

«Нет, не верно!» — упрямо возразила сама себе Полина и съела бутерброд. Она не боится Алика, не испытывает к нему никаких злых чувств. Сегодня ночью у нее снова случилась паническая атака. Просто очередной приступ: накатила тоска с вечера и мозг выдал реакцию.

«Но ведь ты не думаешь, что в детской ничего не было! Ты уверена: тебе не привиделось!» — не желал умолкать внутренний голос.

— Я не желаю ломать над этим голову! — громко сказала Полина.

Она решила не говорить о случившемся ни Жене, ни Олегу Павловичу. Ничего нового от них все равно не услышит, а жалостливые, озабоченные, опасливые взгляды уже порядком надоели.

Жизнь продолжалась. Протекала она, как казалось Полине, в двух реальностях, двух временных пластах.

Днем, когда приемный сын находился в школе, все было в порядке: она занималась домашними делами, читала, выходила прогуляться, делала задания, которые задавали на курсах татарского языка.

Но стоило Алику вернуться домой, как ей становилось не по себе. Внешне все было отлично: они улыбались друг другу, Полина спрашивала, как дела, и мальчик рассказывал, что нового в школе. Она кормила его обедом, давала на полдник творог и яблоко, запеченное с корицей и сахаром, как он любил. Держалась при этом любезнее и ласковей некуда, челюсти ныли от искусственной улыбки. Потом возвращался Женя, и начинался очередной тихий вечер в семейном кругу.

Только все это было на поверхности.

А чуть глубже таилось совсем другое, и хотя Полина списывала все на расстроенные нервы и расшатанную психику, ей не очень верилось, что дело лишь в этом.

Правда состояла в том, что Полина боялась оставаться наедине с Аликом. Без этого было не обойтись, и она всеми силами старалась преодолеть страх: включала музыку, радио, телевизор, громко и с деланой оживленностью говорила — неважно что.

Тишина была хуже всего — в ней чудилась угроза. В этой тиши, которая немедленно сгущалась и начинала давить на нервы, могло случиться всякое.

«Я отвожу взгляд или поворачиваюсь к нему спиной — и кожей чувствую, что он меняется, становится кем-то иным! Стоит резко оглянуться, как я увижу такое, чего рассудок мой не выдержит. Господи, откуда такая чушь, я же здравомыслящий человек?!»

Любимый дом, в котором Полина знала каждый уголок, превратился в лабиринт страха.

Когда она была маленькой, ходила с родителями и Светой в чешский Луна-парк, где был такой лабиринт. Едешь в кособокой тележке вглубь, а сверху и с разных сторон на тебя жадно набрасываются монстры. Ты визжишь от ужаса и в какой-то момент настолько проникаешься этим хмельным и острым чувством, что забываешь: вокруг тебя — всего лишь дешевый аттракцион. Начинает казаться, что скользящая по рельсам тележка вот-вот остановится и все чудища выйдут из мрака и накинутся на тебя. Ты уже не помнишь, что окружающая жуть — всего лишь грубо намалеванные декорации, а монстры — заводные куклы и за тонкими фанерными стенами ждут родители. Ужасы становятся настоящими, и твой страх — тоже!

Полина давно выросла, но сейчас ей казалось, будто она снова едет в хлипкой тележке в глубь лабиринта и за каждым поворотом ее поджидает кошмарный призрак. В любую минуту могло случиться что-то нехорошее, страх сочился из стен и заползал в душу.

Глупо страшиться одиннадцатилетнего ребенка, но она ничего не могла с собой поделать. Полине казалось, что она часто ловит на себе изучающий, недобрый взгляд Алика. А если смотрела в ответ, он улыбался механической, неестественно широкой улыбкой.

Боковым зрением Полина порой замечала, что Алик движется странно, ненормально — зачем-то пригибается к земле, горбит спину, вытягивая вперед шею, производит какие-то манипуляции руками, трясет головой. Однако стоило ей резко обернуться, как оказывалось, что он стоит или сидит в самой обычной позе. Или же — это вообще находилось за гранью понимания! — находится вовсе не там, где она ожидала его увидеть: ближе, дальше, в другой стороне. Как такое могло быть, она не понимала. Дело в обмане зрения или он умеет перемещаться с противоестественной скоростью?

В довершение всего Полине стало казаться, что Алик следит за ней, постоянно стоит за ее спиной. Непрестанно думалось, что он может вдруг очутиться рядом, появиться возле нее, как черт из табакерки.

Вместе с тем она сознавала: дело не в мальчике, а в ней самой. Что-то повредилось в ее голове — видимо, она и впрямь нездорова.

Совершенно измучившись, Полина сказала себе, что, если так будет продолжаться и дальше, придется рассказать о своих страхах Олегу Павловичу. Возможно, потребуются сеансы у психотерапевта или еще какие-то процедуры в стационаре: увеличивать дозы лекарств уже просто некуда.

Глава 3

Родительское собрание закончилось почти в восемь вечера. Это уже сделалось привычным: обсуждать то, как сильно упала успеваемость, выслушивать слова учителей, что уроки в классе стало вести совершенно невозможно, поскольку дисциплина отвратительная.

— Дети неуправляемые! — снова и снова повторяла Дарина Дмитриевна, а вслед за нею и директор, которая специально пришла на собрание пятого «Б» поговорить с родителями.

Четверо учеников перешли в другие школы. Прямо посреди учебного года, неслыханное дело, удар по репутации, сетовала директриса.

Говорили долго, сердито, страстно. Ходили по кругу, потому что решения никакого найти не удавалось. Полина устала слушать. Быстрее бы закончился этот цирк, думалось ей.

Наконец, родители стали расходиться, но Полина не спешила. Ей нужно было поговорить с Дариной Дмитриевной. Когда класс опустел, она подошла к учительскому столу.

— К Алику нет никаких претензий, — торопливо проговорила Дарина Дмитриевна, отводя глаза в сторону.

— Знаю, — кивнула Полина. — Но вы просили зайти к вам, поговорить. У вас, кажется, есть предположение, почему у Алика не складываются отношения с ребятами. Ничего ведь не изменилось? Он все так же ни с кем не дружит?

— Не изменилось. — Дарина Дмитриевна поправила безупречную стопку тетрадей на столе. — Вы правы, у меня действительно есть предположение, почему это происходит.

Полина терпеливо ждала, что скажет учительница. А той, видимо, никак не удавалось подыскать нужные слова.

— Я считаю, корни всего, что происходит с детьми, кроются в семье, в отношениях с родителями. Ребенок не может быть востребован, успешен, принят в коллективе, если его не любят, не понимают дома.

— Подождите, вы считаете, что мы плохо относимся к Алику?

— Да. То есть не совсем… Конечно, вы не морите его голодом, одеваете, кормите. Но ведь этого недостаточно! Я знаю, вам пришлось пережить трагедию…

— Пожалуйста, не нужно об этом. Давайте говорить об Алике, — резко прервала Полина.

— Конечно. — Дарина Дмитриевна слегка покраснела. — Извините. Просто все взаимосвязано, и я имела в виду, что после случившегося вам, возможно, стало не до Алика. Ваше отношение к нему ухудшилось, тем более вы и раньше… не могли принять его. Может быть, даже жалели, что усыновили, а теперь он и вовсе неприятен вам тем, что он есть, а вашей дочери нет. Но ведь мальчик ни в чем не виноват! Разве вы не понимаете, как это жестоко — постоянно отталкивать его?

Дарина Дмитриевна выпалила последнюю фразу и умолкла, во все глаза глядя на Полину.

— Вы полагаете, что мы с мужем плохо обращаемся с Аликом? Вы это пытаетесь мне сказать? — Полина сняла очки, повертела их в руках и снова надела.

— Не ваш муж. Только вы, — ответила Дарина Дмитриевна. — И я не «полагаю», а точно знаю. Алик мне говорил. У нас с мальчиком сложились доверительные отношения.

— Что еще он вам рассказывал? В рамках «доверительных отношений»? — Полина нервно усмехнулась и облизнула внезапно пересохшие губы.

Учительница замялась.

— Мне не хочется, чтобы вы так реагировали. И меньше всего я хочу, чтобы Алик был наказан за свои слова.

— Уверяю вас, он не будет наказан, — быстро проговорила Полина.

— Да? А я не уверена. — Осуждение в глазах Дарины Дмитриевны стало совершенно отчетливым. — Алик очень чуткий, понимающий ребенок. Он переживает, зная, как вам больно, как плохо вы чувствуете себя из-за постоянного приема таблеток. У вас нарушение сна, галлюцинации, и вы…

— Он говорил вам об этом? — Полина была потрясена. — Не могу поверить!

— Дети, особенно младшего возраста, постоянно рассказывают о том, что происходит дома, — наставительно заметила Дарина Дмитриевна. — Вам это любой учитель или воспитатель детского сада скажет. Но сейчас не об этом. Мальчик тянется к вам, жалеет вас, а где же ваша жалость к нему? Вы ведь женщина! То, что вы избегали его, игнорировали, — плохо. Но рукоприкладство! В последнее время вы позволяете себе и это!

— Я никогда и пальцем его не трогала, — еле выговорила ошарашенная Полина.

— Прекратите лгать! — отчеканила учительница и встала со стула. — Я своими глазами видела на его руках следы синяков! А недавно Алик признался, что вы впали в неистовство и избили его! — Дарина Дмитриевна задохнулась от волнения, но договорила: — Я… я не хотела бы, вы с мужем уважаемые люди, у вас сейчас непростой период, и раньше никогда ничего подобного не было. Только предупреждаю вас: если такое еще раз повторится, я буду вынуждена уведомить соответствующие инстанции!

Полина медленно брела по длинному темному коридору к лестнице, вспоминая кошмарный, абсурдный разговор. Что происходит с нею? Что стало с ее жизнью? Как могло случиться, что она сидела и выслушивала эти невозможные слова в свой адрес?

Синяки, избиения… Полина настолько опешила, что не сумела четко и внятно опровергнуть нелепые обвинения.

Сейчас она даже не могла припомнить, чем окончилась беседа с учительницей. Единственное, чего ей хотелось, — оказаться подальше отсюда. Стыд, обида, растерянность переполняли ее, гнали прочь. Полина чувствовала себе несчастной, одинокой, больной.

Притихшая школа казалась заколдованным замком, в углах притаилась чернота, по потолку двигались тени. Ей вдруг почудился смутный запах сырости и гнили. Вот-вот неведомое нечто оживет в этом сумраке и выползет наружу из глухого угла за поворотом, чтобы утянуть ее за собой.

Секунда — и она пропадет, сгинет, успев напоследок подумать, что сегодня двадцать второе марта, день, который стал для нее последним, и это уже никогда не изменится…

— Здравствуйте, тетя Полина!

Она громко вскрикнула и попятилась.

— Не бойтесь, это я, Лиля.

Полина прижала руки к груди, стараясь перевести дыхание. Она стояла на лестничной клетке, впереди было окно, и девочка сидела на подоконнике. В руках у нее было что-то пестрое. Подойдя ближе, Полина увидела, что это шапка с большим помпоном.

— Как ты меня напугала! — Ей все никак не удавалось прийти в себя. Лиля спрыгнула с подоконника. — Ты почему не дома?

— Хотела спросить у вас кое-что, — глядя в пол, проговорила девочка.

Они пошли вместе вниз по лестнице.

— Знала, что вы придете на собрание, и ждала.

— Почему же ты к нам не пришла?

— Мне надо с вами наедине поговорить. А дома у вас… этот. И звонить я не хотела, вдруг он подслушает. Узнает, что я звонила.

Лестница кончилась, и Полина остановилась, повернувшись к Лиле. Что опять за разговоры, намеки, тайны? Как же она устала от этого!

— Лиля, я неважно себя чувствую. Пожалуйста, не ходи вокруг да около. Скажи прямо.

— Давайте поживее! Мне школу нужно закрывать! Скоро уже девять, — крикнул им через весь коридор сторож, который сидел за столом возле входной двери.

— Извините! Мы идем. — Полина заторопилась к выходу.

Лиля на ходу надела шапку, застегнула куртку.

— Тетя Полина, вы ведь домой? Подвезите меня, в машине поговорим.

Несколько минут спустя они сидели в салоне автомобиля. Полина завела двигатель, прогревая машину.

— Мы одни, — сказала она. — Никто нас не слышит.

— Угу. — Лиля кивнула. Она низко склонила голову, а когда подняла, в глазах ее блестели слезы.

Вид плачущей девочки, к которой была так привязана ее дочь, заставил Полину позабыть о собственных бедах и проблемах. Она повернулась к ней, прижала к себе.

— Тише, Лилечка, успокойся, моя хорошая, не надо, — шептала она, а девочка плакала все горше, и худенькое, как у птички, тельце тряслось и дрожало. Шапка с нелепым огромным помпоном сползла набок, и Полина сняла ее с головы Лили, бросила на заднее сиденье.

Она и сама не заметила, что тоже разрыдалась. Вдруг подумалось, что наконец-то она плачет рядом с человеком, который в полной мере разделяет ее горе («О чем это я? Женя ведь тоже горюет искренне!»), и что это хорошие, очистительные слезы, которые приносят облегчение, а не рвут душу в кровавые клочья.

— Я так по ней скучаю, — сдавленным, хриплым от слез голосом пробормотала Лиля. — Никак не могу поверить…

Полина ласково гладила девочку по волосам, от которых шел слабый запах табачного дыма. «Так я и знала: Лиля пытается курить!» — мельком подумала она.

— Да, милая. Я тоже скучаю.

Выплакавшись, Лиля отодвинулась от Полины, откинулась на сиденье. Глаза у нее были красные, воспаленные, лицо опухло. Полина подумала, что и сама выглядит не лучшим образом. Она достала из бардачка салфетки, взяла себе и протянула Лиле.

— Тетя Полина, вы, наверное, мне не поверите, но я все равно знаю, что права! — Слез больше не было, теперь в голосе девочки звучала решимость, и Полина подивилась тому, как быстро Лиля сумела взять себя в руки. — Соня говорила, вы и дядя Женя обожаете этого вашего Алика. Про кота вы ему поверили и сейчас тоже скажете, что я все выдумываю… Но я докажу!

Полина промокнула глаза и скомкала салфетку.

— Знаешь, Лиля, — задумчиво сказала она, говоря с нею, как со взрослой, как с близкой подругой, — по-моему, я поверю во что угодно. Все так перепуталось, только я не понимаю отчего.

— А я знаю почему, — твердо проговорила Лиля. — Это все он. Алик виноват. Он и кота убил, и… и с Соней что-то сделал.

Внутри у Полины вдруг стало пусто. Ясная, звонкая пустота, в которой ее голос прозвучал неестественно спокойно:

— Почему ты так считаешь?

— Мы с Соней разговаривали. По скайпу. Вы велели ей убираться в комнате и ушли стричься. Но она не стала наводить порядок, а позвонила мне, и мы болтали. Соня жаловалась на Алика. — Лиля вздохнула и покачала головой: — Мы часто о нем разговаривали. Он ей не нравился.

— Да, знаю, — сказала Полина и поторопила девочку: — Что же было потом?

— А потом она вдруг прервала разговор. Сказала, кто-то пришел. Соня слышала, как открылась входная дверь, ее открыли ключом, понимаете? Она подумала, это вы вернулись и начнете ругаться, что она бездельничает.

— Но я не возвращалась, — медленно проговорила Полина. — И Женя тоже. Мы оба приехали, только когда ты позвонила.

— Вот видите! Это он, больше некому! Ключа-то ни у кого не было! Он вернулся потихоньку домой, а потом опять ушел и…

— …сделал вид, что только что из библиотеки, — закончила Полина.

— А в этого придурка Марата Соня ни капельки не была влюблена! Мне бы она точно сказала! Да и вообще… Марат — павлин надутый, за ним полкласса бегает, но Соне он никогда не нравился! Ей, если хотите знать, другой… — Лиля прикусила губу, сообразив, что выбалтывает подружкин секрет.

— Ей нравился другой мальчик? — мягко спросила Полина.

Значит, он все-таки был, но только маме своей Соня о нем не сказала. Выходит, не доверяла настолько, насколько хотелось думать Полине.

Лиля внимательно, очень по-доброму посмотрела на нее и разгадала, поняла эту затаенную боль.

— Вы не думайте, он ей только самую чуточку нравился! — Девочка ласково тронула Полину за руку. — Про такое и говорить-то нечего. А если бы всерьез влюбилась, обязательно сказала бы вам.

— Спасибо тебе, малышка, — слово вырвалось само. Так Полина звала только дочку. На глаза снова навернулись слезы, пришлось сделать над собой титаническое усилие, чтобы опять не заплакать.

— Это Адель Гилязов. Соню с ним в ноябре за одну парту посадили.

Полина молчала, собираясь с мыслями.

— Но раз у Сонечки нашлись все эти сердечки и записи про Марата, то, получается, кто-то…

— Так я и говорю! Алик мог запросто подделать все это! Он знал, что все девчонки за Маратом бегают, вот и наляпал наугад, особо не заморачиваясь. А возможностей сфабриковать улики было сколько хочешь!

«Сфабриковать улики» — надо же! Полина невольно улыбнулась. Но в принципе это было похоже на правду. А если еще учесть, что Алик зачем-то возвращался домой, а потом ушел и сделал вид, что его там не было…

— Почему ты мне сразу не рассказала?

Лиля страдальчески сморщилась.

— Сначала я вообще почему-то забыла, что Алик приходил домой. Когда начали Маратку приплетать, подумала: ладно, скажу, что Соня не была в него влюблена, а дальше? Ее не вернешь, а все будут языками трепать! — Она бросила быстрый взгляд на Полину. — Потом, когда уже вспомнила и поняла про Алика, все равно не хотела говорить. Вернее, я бабушке сказала. А она: выкинь из головы, ты напутала что-то! Может, Соня тебе не все рассказывала. Может, приходила тогда соседка за солью, постучалась, а Соне показалось, что ключ поворачивается. Наговоришь напраслины, людей напугаешь, ну и все такое…

Лиля выдала свою тираду и замолчала, глядя перед собой, но Полина видела, что это еще не конец, и ждала продолжения. Она оказалась права. Спустя некоторое время Лиля снова заговорила, все так же уставившись на что-то впереди. Слова она произносила неторопливо, даже немного торжественно:

— Но потом я вот что подумала. Никакое это не совпадение! Алик ваш — опасный маньяк. Я про таких уродов кино смотрела. Ему нравится людей мучить. Животные сразу этих извращенцев чувствуют, вот Хоббит его и боялся. Сначала Алик Соню изводил: никакой он не лунатик, просто пугал ее — ему же от этого кайф! И кота убил, чтобы Соня страдала. А после и вовсе… — Лиля вдруг развернулась к Полине всем корпусом, схватила за руку: — Но теперь Сони нет, и он примется за вас или дядю Женю! Тоже будет мучить по-всякому и изводить!

— Нет, — прошептала Полина. — Ты ошибаешься, этого не может быть! Он всего лишь ребенок, даже моложе тебя.

— Я не хочу, чтобы вы тоже умерли, — с детской прямотой договорила Лиля, не обращая внимания на ее слова. — Вам придется что-то сделать! Надо доказать, что этот ваш Алик — долбанутый на всю башку. Пускай его посадят в дурдом!

Глаза ее сверкали, и Полина подивилась страсти, с которой говорила Лиля.

— Мы с Соней хотели сами этого гада на чистую воду вывести, только не успели. А у вас нет другого выхода, потому что он вас все равно в покое не оставит: маньяки никогда не останавливаются сами по себе, разве вы не понимаете?

Глава 4

Вернувшись домой, Полина решила сразу же поговорить с Женей. Она была взбудоражена, внутри все дрожало. Наверное, лучше бы успокоиться, чтобы рассказ получился более аргументированным и четким, но новая информация буквально переполняла ее.

Стрелки часов подползали к половине одиннадцатого. Алик был в своей комнате, муж вышел в прихожую встретить Полину:

— Привет, Полечка! Я тоже недавно вернулся. Устала на собрании? Голодная?

— Нет. — Она пыталась сообразить, с чего начать. — Я не хочу есть, и не про собрание сейчас… Пойдем-ка, нам надо поговорить про Алика! — выпалила Полина и потянула его в кабинет.

— У него что, проблемы в школе? — удивился Женя, покорно следуя за ней. Они вошли внутрь, и Полина плотно прикрыла дверь.

— Жень, скажи честно, тебе никогда не казалось, что Алик… не вполне обычный ребенок? — рванулась она с места в карьер. — Не в том смысле, что развитый, одаренный и умный, а именно… не как все люди?

— В чем дело, Поля? Что ты хочешь этим сказать?

«Почему, стоит лишь мне задать неудобный вопрос об Алике, твой тон немедленно становится ледяным, а взгляд — осуждающим?»

— В нем есть холодность, отрешенность, он весь в себе, — стараясь не обращать внимания на неприязненное выражение лица мужа, упрямо сказала Полина. — Но дело даже не в этом. Мне кажется, он способен… как-то воздействовать на других людей и даже влиять на их поступки.

— Каким же образом, дорогая? — с опасной лаской в голосе спросил Женя. — Например, заставить тебя слышать и видеть то, чего нет?

— А если так? — Она не сумела сдержаться и тут же пожалела об этом.

— Ну, знаешь ли… — Женя сунул руки в карманы брюк и отвернулся от нее. — Лично я ничего такого не замечал. Списывать на малолетнего ребенка свои психические… — Он запнулся. — Психологические проблемы, обвинять его в собственных трудностях — это, по-твоему, правильно?

— Я не имела это в виду! Знаю, что у меня есть проблемы с нервами, но все-таки…

— Нам и без того сейчас непросто. А если ты еще начнешь усугублять ситуацию несуразными придирками и абсурдными подозрениями, станет еще хуже.

— Женя! — почти крикнула она. — Прекрати говорить со мной таким тоном! Ты должен меня выслушать!

— Кажется, я как раз этим и занимаюсь, — холодно ответил он. — Но пока не услышал ничего, кроме глупых домыслов.

— Хорошо, возможно, я глупая! — проговорила Полина. — Но что ты скажешь на это: Алик говорит Дарине Дмитриевне, что я его бью!

Женя замер, явно огорошенный ее словами.

— С чего ты взяла?

— Она сама мне сказала. Сегодня.

Брови Жени поползли вверх, губы сжались в тонкую линию.

— Ты уверена, что правильно ее поняла?

— Прекрати делать из меня дуру! — прошипела Полина. — Это, в конце концов, оскорбительно!

Женя прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Ладно, извини, — примирительно проговорил он. — Завтра я поговорю с учительницей, мы проясним это недоразумение. Я уверен, этому найдется разумное объяснение.

— Какое еще объяснение? Мальчик зачем-то пытался убедить учительницу, что я не в своем уме: веду себя неадекватно, избиваю его! Алик ей даже синяки показывал! Откуда, кстати, у него синяки? Может, кто-то другой бьет, а он говорит, что это я? А может, Алик сам себя ранит? Специально, чтобы оговорить меня! Он и дядю своего оговаривал, помнишь?

— Ни в какие ворота это уже не лезет! — рявкнул Женя. — Я ничего такого не замечал! Никаких синяков! Еще раз повторяю: поговорю с Аликом и этой… как ее… Дариной Дмитриевой. Все выясню. Тут точно какая-то ошибка.

— Конечно! Я все напутала, как обычно, — язвительно отозвалась Полина. — Ну тогда поговори еще и с Лилей!

— С кем? С Сониной подружкой?

— Она тебе кое-что расскажет! Это уж точно никакое не недоразумение!

Женя недоверчиво скривился:

— Тебе ведь Лиля никогда не нравилась. Ты говорила, эта девчонка врет, прогуливает уроки, плохо влияет на Соню и вот-вот научит ее курить!

— Да, — подтвердила Полина. — Да, говорила. Но я ошибалась. Теперь я так не думаю.

— Ты ошибалась, — кротко проговорил Женя и улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой. — Отлично, дорогая. Теперь ты полагаешь, что словам Лили нужно свято верить, я правильно понимаю? И что же она тебе сказала? Что Алик — опасный маньяк?

Полина поперхнулась: настолько точно муж повторил слова Лили. Это не укрылось от Жени.

— Очевидно, я прав, — удовлетворенно отметил он. — Так что она тебе наболтала?

У Полины начала болеть голова. Она ощущала полнейшую беспомощность. Женя не воспринимал ее слова всерьез. Похоже, он считал жену вздорной, неумной, ненормальной. Что бы она ни сказала, воспринималось им как бредни, не заслуживающие внимания.

Но она решила попробовать еще раз. Надо донести до него истину, должен же он понять!

— Женя, пожалуйста, поверь мне. — Полина заговорила спокойнее, стараясь показать свое благоразумие, продемонстрировать ясность мысли. — Мы с тобой знаем друг друга больше пятнадцати лет, так? По-моему, ты мог бы за эти годы убедиться, что я не полная идиотка, не психопатка и способна отличить выдумку от правды. Я, между прочим, математик! И с логикой у меня тоже все в порядке.

Муж подошел к ней и обхватил за плечи, заглядывая в лицо. В глазах его притаилась улыбка, и Полина поняла, что не достигла цели.

— Полечка, прости, если я тебя обидел. Я знаю, что ты математик и самая логичная, рассудительная женщина на свете…

— Прекрати паясничать! — Полина усталым жестом сбросила его руки с плеч. — Я всего лишь хотела объяснить, что мне можно верить. Ты очарован Аликом, он тебе нравится. Все это понятно и естественно: ты хотел сына, а теперь, когда не стало Сони и я не смогу родить… — Голос ее сорвался, но она сдержалась и договорила: — Но пойми, у этого мальчика что-то на уме. Он преследует свои цели, и мы должны узнать, какие именно.

— Цели?

Полина вздохнула, чувствуя, как нарастает головная боль.

— Лиля сказала, что Соня была влюблена в другого мальчика.

— И что с того? — В голосе мужа снова появилось раздражение.

— А то! Почему тогда у нее нашли объяснения в любви к Марату? Да потому, что Алик подделал это все! Ему нужно было сделать ее самоубийство достоверным, но он не знал, какую кандидатуру на роль возлюбленного избрать!

— Сделать самоубийство достоверным?! То есть ты на голубом глазу утверждаешь, с подачи этой девицы, что одиннадцатилетний ребенок убил нашу дочь и инсценировал суицид? — Женя уже почти кричал.

— Да! — вне себя выкрикнула Полина. — Он приходил сюда, когда Соня была одна дома! Когда наглоталась таблеток! А всем сказал, что безвылазно торчал в библиотеке! Ты понимаешь, что это значит? Алик был в квартире в момент смерти Сонечки! И ничего не сказал нам, сделал вид, что вернулся позже нас. Зачем?

Повисла тишина. Они стояли, уставившись друг на друга.

«Как враги на поле боя… Мы с Женей стали врагами…»

— Ты в своем уме? — свистящим шепотом выговорил, наконец, Женя. — Соображаешь, что несешь?

— Соображаю. — Силы покинули ее, хотелось одного: улечься в кровать, отвернуться к стене и спать, спать. — Прошу тебя только об одном. Поговори завтра с учительницей. И с Лилей тоже. Если ты решишь, что девочка лжет, я больше ни о чем не заикнусь.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Молча улеглись спать, думая каждый о своем. Полина понимала, что ей не удалось убедить мужа, но она надеялась, что посеяла в его душе маленькое зернышко сомнения. Может, завтра он встретится с Лилей и Дариной Дмитриевной и поймет, что слова Полины — вовсе не безумные выдумки. А после они вернутся к разговору, обсудят все разумно и спокойно, без криков.

Поначалу оба не могли уснуть, но потом Жене повезло, он погрузился в сон, а она все вертелась в жаркой постели, переворачиваясь с живота на спину, то подгибая под себя, то вытягивая ноги, но не могла найти подходящую позу.

Наконец Полина тоже погрузилась в неглубокий, поверхностный сон. Спала беспокойно, то и дело просыпаясь и поглядывая на часы, и в одно из пробуждений почувствовала, что лежать снова неудобно: живот мешал и даже немного болел, казался непомерно раздутым и тяжелым. Женя что-то пробормотал во сне, и она подумала, что тревожит его.

Три часа ночи. А кажется, что уже целая вечность прошла! Тянется ли что-то дольше, чем тревожная ночь в ожидании рассвета?

Полина встала и пошла на кухню. Нужно попить горячего молока с медом. Когда подходила к кухонным дверям и тянулась к выключателю, на краткий миг вспомнила, как ей привиделась таинственная темная фигура возле стола.

Зажегся свет, Полина прошлепала к холодильнику. На ней была розовая ночная рубашка с кружевом по подолу. Доставая молоко, она мельком глянула вниз, на свои босые ноги, и в первый момент подумала, как это странно: она почему-то не видит своих ног. И кружев, которыми обшит край сорочки, не видит тоже.

В следующий миг мозг зафиксировал еще одну вещь, но сознание отказывалось принять ее.

«Вот почему мне было неудобно лежать», — подумала она, тупо уставившись на свой живот.

На свой округлившийся живот.

Судя по тому, как он выглядел, Полина находилась примерно на седьмом или даже восьмом месяце беременности.

Руки задрожали, и она испугалась, что выронит бутылку с молоком. Пытаясь поставить ее обратно на полку, Полина не заметила, что дверца уже захлопнулась.

«Спокойно! Спокойно!»

Она зажмурилась, потрясла головой, засунула бутылку в холодильник и подошла к столу. Закрыла глаза, открыла — но живот никуда не делся.

Более того, ей вдруг показалось, что внутри нее что-то повернулось, как будто младенец в утробе легонько толкнул ножкой.

«Но такого не может быть! Я сплю или сошла с ума? Что происходит?»

Полина ухватилась за край столешницы, пытаясь сохранить равновесие, и простояла так несколько минут, надеясь, что наваждение рассеется. Ей не удавалось сообразить, что делать: пойти обратно в кровать и попытаться заснуть, надеясь, что к утру все окажется дурным сном? Разбудить Женю? А если он не увидит того, что видит она?

Стол стоял напротив большого окна. За стеклом — чернота, светится лишь пара окон в доме напротив. Полина ясно видела свое отражение в оконном прямоугольнике: погрузневшая фигура, растрепанные ото сна волосы, одна бретелька ночнушки сползла с плеча.

Внезапно за ее спиной кто-то появился. Невысокая фигура возникла и пропала, метнувшись вбок. Полина охнула от испуга и быстро обернулась.

— Кто здесь? — спросила она.

Никто не ответил.

«Алик?» — подумала она.

Возможно, только зачем он прячется? Полина сделала шаг по направлению к двери, но не успела приблизиться к ней, как живот и поясницу полоснуло острой, разрывающей болью. Очень знакомой болью — ей уже доводилось испытывать ее прежде.

Полина обхватила себя руками и прикусила губу, чтобы не закричать. Боль нарастала, разбухала внутри ее — огненная, горячая, лишающая способности соображать. Полина присела на стул, в безуспешной попытке умерить ее, и в этот миг почувствовала, что по ногам течет влага.

Полина опустила голову и увидела, что внизу живота расползается алое пятно. Ночная рубашка немедленно пропиталась кровью. Схватившись за подол, она испачкала в крови руки, и это усилило ужас. В панике, не зная, что делать, Полина снова вскочила, и кровь хлынула сплошным потоком, заливая ее голые ноги.

В считаные секунды пол под ногами стал красным. Она чувствовала, что с каждой каплей жизнь вытекает из нее, и больше уже не могла сдерживать крик.

Рванувшись сама не зная куда, она заскользила в луже собственной крови и неуклюже повалилась на пол. Обезумев от страха, боли, от вида собственной крови, которая лилась и лилась из нее, полностью пропитав ночнушку, Полина кричала уже в полный голос, не в силах сдержать подступающее безумие.

— Полечка, Поля! Что с тобой? Что такое?

Оказывается, Женя уже рядом — сидит на полу возле нее, прижимая к себе, баюкая, как ребенка.

— А-а-а, Женя-а-а-а… — Она схватилась за него, как утопающий — за спасателя на морской глубине. Захлебывалась слезами, тряслась и не могла произнести ни слова, лишь бессвязно мычала.

«Нужно вызвать «Скорую», — хотела сказать Полина. — Столько крови! Я могу умереть!»

Но вместо этого выла, как раненое животное, дрожала и хрипела.

— Тише, Полечка, успокойся! — говорил Женя. — Алик, дай воды!

Мальчик, конечно, тоже был здесь — наверное, даже соседи по всему дому проснулись. Хорошо, если полицию не вызовут. В голове немного прояснилось, и Полина довольно внятно проговорила, по-прежнему цепляясь за Женю:

— Надо в «Скорую». Позвони.

Муж подал ей стакан с водой, который взял из рук Алика.

— У тебя что-то болит, милая? Конечно, я сейчас позвоню…

— Болит?! Да разве ты не видишь, что я… — Полина осеклась.

Пол, на котором они сидели, был абсолютно чистым. На руках, ногах, ночной рубашке не было следов крови. Полина перевела взгляд на живот.

— Не может быть… — прошептала она.

— Тебя напугало что-то? Может, дурной сон? — участливо спросил Женя.

— Здесь все было залито кровью. Все вокруг!

— Кровью? Ты о чем? Здесь нет крови!

— Я… я была беременна. Такой большой живот… А потом стало очень больно. — Она сама слышала, что несет чушь, видела, как лицо мужа бледнеет и вытягивается, но не могла остановиться, замолчать. — Это был выкидыш! Совсем как тогда… Кровь пошла, она текла и текла, и я думала, что умру.

Женя потрясенно молчал. Алик стоял возле плиты, переминаясь с ноги на ногу, глядя на Полину огромными изумленными глазами. Муж заметил этот взгляд и тихонько сказал:

— Алик, иди к себе.

— Мамочка заболела? — дрожащим голосом спросил мальчик.

— С ней все будет хорошо. Не волнуйся. Иди спать.

Алик послушно вышел.

Женя поцеловал Полину в щеку, ласково провел рукой по волосам.

— Пойдем, Полечка. Тебе тоже нужно прилечь. Ты вся застыла, простудишься.

Он потянул ее за собой, поднимаясь с пола, но Полина так и осталась сидеть.

— Что происходит? — проговорила она растерянно.

— Завтра мы сходим к Олегу Павловичу.

— Разве ты не знаешь, что он скажет? — горько усмехнулась Полина. — Это стресс. Паническая атака.

Женя снова присел на корточки подле нее.

— Ты не забываешь пить лекарства? — осторожно спросил он. — Пропуск очередной дозы мог спровоцировать приступ. Я уже сегодня вечером, во время нашего разговора, заметил, что ты… немного не в себе.

Полина горько рассмеялась:

— Я уже не пью их, Жень! Я их ем, горстями! То одну пилюлю, то другую, то третью… Но, как видишь, помогает плохо. — Он хотел возразить, но она перебила: — Я тебе безо всякого Олега Павловича могу сказать, что со мной, и ты это тоже понимаешь, не ври, я по глазам вижу! Этот якобы выкидыш… — Она ударила себя по животу. — Все так прозрачно, правда? Я потеряла одного ребенка, потом второго! Каждый раз это случалось по моей вине! Выкидыш случился, хотя ты предупреждал, чтобы я никуда не ходила. И это ведь моих таблеток наглоталась Соня. Если бы их не было или если бы я хоть удосужилась не оставлять лекарства на видном месте, возможно, наша дочь была бы жива! Не понимаю, почему ты еще живешь со мной!

— Поля, о чем ты? Я никогда…

— Ты, может, и «никогда»! — яростно прервала она. — А я — всегда! Каждую минуту живу с этим и… и не могу больше жить!

Глава 5

Двадцать пятого марта Жене пришлось уехать в командировку. Всего на одни сутки, но до самого отъезда он не мог принять окончательного решения: ехать или нет. Отложить было невозможно, послать кого-то вместо себя — нереально, но и оставлять Полину с Аликом тоже не хотелось.

После ночного припадка прошло всего несколько дней, и хотя Полина вела себя спокойно, Женя постоянно ждал очередного взрыва. Она замечала это по частым звонкам домой, по его встревоженным взглядам, по нарочито предупредительному обращению.

Олег Павлович полагал, что припадок явился особой, специфической, хотя и очень нетипичной, реакцией на перенесенные события.

— Сильнейший стресс, сильнейший, — говорил он, поджимая губы. — Чувство вины от потери младенца, которое дремало в душе Полины, было разбужено и усилено гибелью дочери. Она не может себя простить, отсюда эти дикие образы — заметьте, связанные именно с рождением и смертью. Не стоит забывать, что проблемы начались еще до смерти вашей дочери, вы же помните… — Разумеется, помнили. — Но теперь они многократно усилились.

Доктор рекомендовал препараты, психотерапевтические сеансы, предлагал Полине лечь в стационар, но с этим пока решили повременить.

Ни с Лилей, ни с Дариной Дмитриевной Женя не поговорил. После ночного кошмара Полина не могла напомнить мужу об этом. Женя решил бы, что она упорствует в своих заблуждениях. Это вызвало бы новую гневную отповедь и, чего доброго, подтолкнуло бы его к решению согласиться с доктором и поместить жену в клинику.

Наверное, Женя все же побеседовал с Аликом, спросил у него про мифические синяки, и мальчик придумал подходящий ответ. Если Лиля права в своих подозрениях, он чрезвычайно изворотлив.

Полина пребывала в смятении, не знала, что предпринять, чувствовала себя слабой и опустошенной.

Когда муж заговорил о необходимости ехать в командировку, Полина испугалась: остаться с Аликом наедине в квартире даже на одну ночь было страшно. Но потом ей в голову пришла одна идея, и она принялась уговаривать Женю не отменять поездку:

— Не волнуйся, поезжай спокойно! Ты что теперь, всю жизнь возле меня должен сидеть?

— Ты уверена, что все у тебя… У вас тут все будет в порядке?

— Абсолютно. — Полина гладила мужу рубашку и, отставив в сторону утюг, проговорила: — Возможно, ты прав. Я навоображала себе всякого разного, с учительницей мы недопоняли друг друга, да еще Лиля меня накрутила. — Полина мысленно попросила прощения у девочки и продолжила: — Я чересчур углубилась в свои переживания, но… постараюсь взять себя в руки. Буду делать все, что говорит доктор. Я все исправлю, вот увидишь.

Женя поддался на уговоры, и рано утром Полина отвезла его в аэропорт.

А после взялась за осуществление своего плана. Состоял он в том, чтобы навестить отбывающего срок Михаила Стрельцова и попросить его рассказать о племяннике. Полина надеялась, что эта встреча поможет прояснить многие вещи. Возможно, Стрельцов расскажет нечто такое, что впоследствии поможет ей убедить Женю отнестись серьезно к ее словам.

Странно, что мысль поговорить с единственным родственником Алика, больше узнать о мальчике и его матери не приходила ей в голову раньше. Теперь Полине было очевидно: следовало добиться встречи с Михаилом сразу после разговора с продавщицей из Старых Дубков! Та ведь ясно дала понять: жизнь Стрельцовых пошла под откос после того, как Алик стал жить с ними. Полине следовало немедленно отправиться к Михаилу, но она предпочла спрятать голову в песок.

Целый день Полина провела в разъездах и переговорах. К сожалению, встречу назначили только на завтра, но, с другой стороны, спасибо и на том, что не через неделю или две.

Ближе к вечеру Полина заехала в кафе, купила Алику пиццу, которую он любил больше всего. Около девяти позвонил Женя, спросил, как у них дела, и Полина совершенно искренне ответила, что превосходно.

— Я рад, что вы хорошо ладите, — с облегчением сказал он, и Полина ответила, что тоже рада.

Рада тому, что у нее появилась надежда раздобыть информацию, а может, и доказательства собственной правоты, от которых Женя не отмахнется так легко, как от слов жены.

После ужина она заперла дверь в свою комнату, да еще и подперла ее стулом, как это делали герои фильмов, желая защититься от непрошеных визитеров. Никаких таблеток не принимала — Полина вообще бросила пить свои пилюли после той памятной ночи.

Что бы ни говорили Женя и Олег Павлович, она была уверена: ее состояние — это дело рук Алика. Полина не могла понять, каким образом мальчик этого добивается, но была убеждена, что к ее нервным срывам, паническим атакам, истерикам причастен их приемный сын.

Достаточно, например, задуматься о том, как удивительно вовремя случился припадок с «выкидышем»! Наверняка Алик слышал, как они с мужем кричали друг на друга, и принял меры. В результате веры словам Полины у Жени практически не осталось. Если муж и задумался о сказанном ею в том разговоре, то после ночного происшествия уверился, что она выдает желаемое за действительное.

Итак, ее психика ни при чем! А раз она не сумасшедшая, то ей незачем килограммами пить транквилизаторы, глотать психотропные препараты и успокаивающие средства, чтобы держать себя в руках и не причинить вреда себе и окружающим.

Чувствовать себя опасной для самой себя и других, думать, что ты повредилась умом и нуждаешься в лечении, было невыносимо, но теперь груз упал с ее плеч. Оказывается, Полина и сама до конца не осознавала, насколько сильно это угнетало и пугало ее.

Мужу она, разумеется, не говорила, что бросила принимать лекарства. Более того, доставала из баночек и блистеров пилюли и смывала в унитаз: если Жене придет в голову проверить, принимает ли жена таблетки, он убедится, что их количество уменьшается.

Ночь прошла без происшествий. Полине даже удалось неплохо выспаться, а проснулась она на полчаса раньше звонка будильника. Глянула в окно. С вечера моросил дождик, но сейчас погода вроде бы разгулялась. Она быстро встала и направилась в ванную.

Вскоре Полина уже вышла из подъезда. Во дворе тут и там лежали неопрятные кучи серого снега, всюду была грязь и лужи. Сердитый холодный ветер настойчиво дергал ее за рукава, пытаясь забраться под теплую куртку. Она натянула капюшон, низко склонила голову, чтобы защитить лицо от порывов ветра, и поспешила к машине.

И все-таки, несмотря на серое небо, холод и ветер, в воздухе уже пахло весной — чем-то неуловимым, волнующим душу. Приближение этого времени года всегда угадывается безошибочно.

Бывает, осенью выпадают погожие дни, и, наоборот, весной случается зарядить дождям, но перепутать эти сезоны невозможно. Только по весне воробьи голосят, как чумные, и ручьи бегут весело, сверкая и переливаясь перламутром, а солнце светит вдохновенно, обещая скорое воскресение всему сущему. Еще немного — и можно будет убирать подальше тяжелую зимнюю одежду, надевать легкие плащики вместо надоевших долгополых шуб, пуховиков и пальто.

Полина села за руль, и машина тронулась с места. Ехать придется около трех часов: хватит времени настроиться на разговор. Впрочем, настраивайся — не настраивайся, если Михаил не захочет говорить, ничего не выйдет.

Но Полина сказала себе, что сделает все, только бы вызвать его на откровенность.

Еще немного, и она окажется на месте.

Добиться свидания с человеком, который не приходится тебе родственником, оказалось непросто, но ей это удалось. И потом, в каком-то смысле, их можно было считать таковыми — в смысле, родственниками…

Полина знала, что Михаил Стрельцов содержится в колонии общего режима, примерно в ста пятидесяти километрах от Казани. Осужден он был за причинение смерти по неосторожности — так, кажется, звучала его статья. В пылу ссоры Михаил, будучи не вполне трезвым, с силой толкнул свою жену Наталью на груду кирпичей: супруги собирались пристроить к дому веранду. Женщина упала, ударилась виском и скончалась на месте.

Через несколько часов Полина сидела напротив Михаила в комнате для свиданий. Общаться им предстояло через стекло, при помощи телефона, и она нервничала. Прежде Полина видела этого человека только на фотографиях, но совершенно не запомнила его лица. Теперь же видела, что между Михаилом и его ангелоподобным племянником нет никакого внешнего сходства.

Это был худой и костлявый мужчина невысокого роста с шишковатой головой. Он был похож на собаку породы бассет: вытянутое длинное лицо, большие печальные глаза с опущенными вниз уголками. Полина знала, что они почти ровесники — Михаил был старше ее на три года, — но не могла этому поверить. Выглядел Стрельцов лет на пятьдесят, не меньше.

Выражение лица у него было странное: удивленное, будто он постоянно вопрошал, что происходит, и вместе с тем обреченное, словно знал, что ничего хорошего ждать не приходится.

Михаил сидел прямо, казалось, на нем был корсет, который не давал согнуться. На Полину он не глядел. Она сказала, как ее зовут, и мужчина еле заметно качнул головой, держа трубку возле уха, однако ничего не ответил.

Полина заготовила приветственную речь — логичную, краткую и содержательную, ясно и понятно объясняющую, что ей нужно, но слова не шли с языка. Она стушевалась, позабыла все умные и гладкие фразы и вместо этого сказала:

— Я пришла спросить вас про Алика. Он живет с нами, и все… все пошло не так, когда он появился.

Михаил снова кивнул, то ли соглашаясь, то ли подтверждая, что так и должно быть, и опять промолчал.

— Помогите мне, пожалуйста. Расскажите о нем, о его матери. Это очень важно!

Ее собеседник продолжал молчать, приклеившись взглядом к поверхности стола.

— Наша дочь умерла. Считается, что это суицид, но я думаю, что к ее смерти причастен Алик. Я почти сошла с ума и уверена, что он намеренно изводит меня. Если вы можете чем-то помочь, скажите, если нет, я уйду.

Договаривая эти слова до конца, Полина увидела, что поведение ее собеседника изменилось. Он больше не сидел безучастно, опустив глаза долу. Теперь Михаил смотрел прямо на нее со страхом и сочувствием и, едва она умолкла, сказал:

— Мне жаль вашу дочь. — Голос у него был тихий, но глубокий, приятного тембра. — Вы не ошибаетесь, он вправду вас мучает. Но вам никто не поверит. Вам вообще не следовало брать его. Как и нам с Наташей.

Услышав столь ясное и определенное подтверждение всему, о чем хотела спросить, Полина вдруг поняла, что не хочет верить этому человеку. Не готова, не желает верить! Потому что если он прав, то что тогда делать им с Женей?

— У нас не было своих детей. Наташа не могла, и… когда Маша, моя сестра, умерла, мы сразу взяли Алика. Даже не раздумывали.

— Вы его раньше видели?

Стрельцов отрицательно покачал головой.

— Мы с сестрой больше по телефону общались. Знаете, как бывает. — Он вздохнул. — Жили далеко друг от друга, особо-то не наездишься. Мария рано замуж вышла, на Урал уехала. Они с Леонидом в Казани познакомились, он к родственникам погостить приезжал. Понравились друг дружке, закрутилось у них, она и укатила к нему… Только-только техникум железнодорожный окончила. Потом муж у нее под машину попал, она там осталась. Я тоже женился.

— Отчего умерла ваша сестра? Заболела? Что с ней стало?

Михаил пожал плечами:

— Сердце. Врачи так сказали. Хотя Маша раньше не жаловалась. — Стрельцов опять вздохнул и замолчал, задумавшись о своем.

— Вы взяли Алика, и что случилось потом? — нетерпеливо спросила Полина.

— Поначалу все хорошо было. А после… — Он сжал трубку, пытаясь совладать с собой. — Так прямо и не скажешь. Черт его знает… Сначала жена стала жаловаться, что спит плохо. Вроде как сны у нее плохие начались. В смысле, кошмары. Потом беспорядок начался.

— Беспорядок? — переспросила Полина.

— Ну, вроде с вечера Наташа положит что-то на стол, а утром оно на полу окажется. Или ночью вдруг свет везде зажжется. Мы еще шутили, мол, домовой объявился. Только вскоре не смешно стало, а страшно. Ссориться мы с женой начали, то за одно зацепимся, то за другое. Раньше не было такого. Меня прямо так и тянуло вон из дому… — Он переложил трубку из одной руки в другую. — Выпивал, конечно. Больше стал пить, это верно. Но руки ни на кого не поднимал, не было такого.

— Мне говорили, у Алика не было друзей, он не мог найти общего языка с одноклассниками.

— Он и не искал. — Михаил хмыкнул и покачал головой. — В жизни не видел, чтобы ребенку не хотелось поиграть, потрепаться с мальчишками, по улице поболтаться. Нелюдимый был. Сидел в своем углу, читал, писал что-то. Зайдешь к нему — уставится своими глазищами и молчит. Ну и выйдешь, от греха подальше. Животные его не любили. Боялись. — Стрельцов поглядел на Полину, и глаза его стали еще печальнее. — У нас кошка жила — сбежала. Собака была, двор охраняла. Пришли как-то вечером с работы — подохла.

У Полины по коже поползли мурашки. Все, о чем говорил Михаил, так или иначе, с некоторыми вариациями, повторялось и в их жизни.

— Да еще разговоры эти пошли, будто мы его бьем. Наташа прямо ума лишилась: плакала, психовала, все хотела объяснить, что мы его пальцем не трогали. Но ведь на чужой роток не накинешь платок!

— Вы его не били? Но он был весь в синяках, когда…

— Сказать вам по правде? — Теперь Стрельцов смотрел так пристально, что Полина съежилась под этим неистовым взором. — В последние месяцы мы с женой так его боялись, что близко бы не подошли. На ночь дверь в комнату стулом подпирали, можете поверить? Я понятия не имею, кто его лупил на самом деле, но уж точно не мы!

Услышав про стул, Полина содрогнулась всем телом. Ей хотелось отвести взгляд, но она боялась нарушить зрительный, эмоциональный контакт, который возник между ними.

— Как погибла ваша жена, Михаил? — осторожно спросила она.

Полина знала, что он до последнего отрицал свою вину.

Лицо Михаила как будто помертвело, лишившись всех красок. Он положил трубку на стол и потер пальцами виски. Полина смотрела на него, ждала. Когда ей показалось, что Стрельцов больше уже ничего не скажет и ей пора уходить, он снова взял трубку, и она услышала его голос:

— Я выпил — это правда. Но немного, всего ничего: пару бутылок пива. И Наташа стаканчик выпила. Дело к вечеру шло. Мы во дворе были, возле пристройки. Я ее делать взялся, но как этот появился, все из рук стало валиться. Так и лежало — кирпичи, инструмент, песок. — Он откашлялся. — Мы с Наташей стояли, говорили. Она даже, помню, смеялась. Алик мимо прошел, сел на лавку. У нас лавка возле бани… Он далеко от нас был, я нет-нет да и гляну на него: сидит, читает вроде. А потом… Не могу объяснить. Только что все нормально было: Наташкин голос, птицы чирикают, музыка у кого-то на всю катушку, у соседа бензопила воет — дрова для бани пилит… Вдруг раз — стихло все. Мне показалось, у меня барабанные перепонки лопнули. Оглох, как при контузии. Смотрю, у Наташи губы шевелятся, она на меня смотрит, говорит что-то, а что — убей бог, не пойму. Стою возле нее, и мне кажется, пиво пью — бутылка в руке, я ее ко рту подношу, делаю глоток…

Он осекся, замолчал, и Полина увидела, как дрожат его губы, а в глазах закипают слезы. Она едва дышала, вцепившись в трубку.

— А потом вдруг слышу — мальчишка вопит: «Не смей! Не трогай! Ты ее убил!» — вроде того. Книжку свою отшвырнул, бегает вокруг меня. Я смотрю — Наташа лежит… Кровь течет, ноги как-то подвернулись, одна тапочка свалилась, и глаза… открыты. Я — к ней. На колени упал, ползаю, не соображу ничего — как так вышло? Только что стояла! Поднимаю, тормошу ее. Вставай, мол! Кричу тоже, сам не знаю что. Но понимаю, что все, не сможет она встать… А мальчишка все кружит возле меня, верещит дурниной! Я не выдержал: заткнись, кричу. А он как этого и ждал. Завопил еще громче: «Не трогай меня, отпусти!» Я к нему и не прикоснулся, я же с Наташей… Соседи потом говорили, что он кричал, просил отпустить.

— То есть вы хотите сказать… — Голос Полины сорвался. В горло словно насыпали битого стекла, говорить стало больно.

— Я не трогал Наташу! Никогда бы такого не сделал. Это все он! Влез в мою голову и велел мне! — Стрельцов наклонился к стеклу, как будто хотел сказать что-то ей на ухо, но потом вспомнил, что говорить нужно в трубку, поднес ее к губам и зашептал: — Он может заставить делать все, что угодно! Знаете, что я думаю? Он заставил вашу дочь убить себя. И вас с мужем вынудит сделать… плохое. И вы сделаете! — Михаил мелко-мелко затряс головой, теперь вид у него был совершенно безумный. — Поверьте, вы сделаете все, что он вам прикажет!

— Зачем ему это? — одними губами выговорила Полина. — Что он за чудовище? Скажите мне!

Стрельцов снова откинулся на спинку стула и вытянулся в струнку, как в начале разговора.

— Понятия не имею.

— Хотя бы предположение какое-то должно у вас быть, — настаивала Полина.

— Вы сказки татарские читали? — неожиданно спросил Михаил.

— Читала когда-то, в детстве, — пожала плечами Полина. — Про Шурале — лесное чудище, Су-анасы — Водяную, старуху Убырлы-карчык, вроде Бабы-яги…

— У нас с Машей мама татарка была. Она нам рассказала одну сказку. Страшную. Про Юху-оборотня. Не слыхали?

— Что-то не припоминаю.

— Один джигит женился на прекрасной девушке. Влюбился без памяти. Жили они месяц, другой. Поначалу джигит был счастлив, как лосось на нересте, но потом окружающие стали замечать, что выглядит он неважно, с каждым днем все хуже: стареет, седеет, морщинами покрывается, болеет постоянно. А молодуха, наоборот, цветет и пахнет. Чем ему хуже, тем ей лучше. Люди поняли, что угораздило бедолагу жениться не на женщине, а на чудовище: Юха-оборотень приманила несчастного и сосет из него жизненные соки. Концовку плохо помню… Как-то удалось людям заманить Юху в баню, обитую металлическими листами, и запереть там. А когда крики в раскаленной докрасна бане смолкли, отперли дверь и увидели: Юха лежит у входа, язык ее вокруг дверной ручки обмотан несколько раз, а сама она в змею оборотилась. Вот такая сказка.

— Жуть. Но вы же не думаете…

— Ничего не думаю, — отрезал Михаил. — Я не говорю, что Алик — это Юха. Просто… выдумал же когда-то народ этого монстра, что живет среди людей! Мучает, пугает, голову морочит, заставляет страшные вещи делать.

Полина чувствовала себя до крайности вымотанной. То, что она услышала, было похоже на бред. Психически больным Стрельцова, конечно, не признавали, но это не означает, что он не мог сойти с ума тут, в заключении. Одиночество, чувство вины, муки совести, уныние…

«Но ты ведь сама знаешь, что это ложь! Это похоже на отговорки, которые ты находила для себя!»

— Ладно, забудьте. Знаю, как все это звучит. Я бы и сам себе не поверил, — будто подслушав ее мысли, сказал Михаил. — Все думали, я оправдания себе ищу. Конечно, такое с собственной женой учинить!

— Я верю, что вы не врете или выдумываете.

— Если бы захотел оправдаться, сообразил бы что-то подостовернее! А выдумать… Разве такое выдумаешь? Мы с женой обычные люди, безо всяких там… — он сделал неопределенный жест рукой, — закидонов. Жили себе и жили. Во всякую мистическую дребедень не верили.

— Мне кажется, и здесь должно быть какое-то рациональное объяснение, — дрогнувшим голосом сказала Полина.

«Звучит так, будто я его уговариваю!»

Они были как два перепуганных ребенка, которые ночью столкнулись со зловещим существом: оба видели одно и то же, это подтверждало подлинность происходящего, но к разгадке тайны не приближало.

Полина склонялась к мысли, что мальчик наделен мощным и опасным гипнотическим даром: он умеет внушать людям определенные мысли и чувства, вызывать у них страх и даже управлять поступками. Вот только с какой стати он причинял вред людям, которые любили его, пытались помочь, сделать частью своей семьи?

— Может, оно и есть, это объяснение, — согласился Михаил. — Но я вам одно скажу. Здесь, как вы догадываетесь, не курорт. К тому же и совесть меня грызет каждую минуту, и тоска мучает, потому что Наташу свою я любил. Но даже с учетом всего… За этими стенами мне намного спокойнее, чем было в собственном доме весь год, с того дня, как появился Алик. Здесь я хотя бы знаю, что он далеко и меня ему не достать!

Слова эти камнем упали на дно ее души. Михаил боялся — Полина видела этот ужас так же отчетливо, как и его самого. Страх этого немолодого, вполне заурядного, но крепкого и здравомыслящего мужчины перетек в нее, холодной волной влился ей в уши, и она заледенела, как тогда, в детской, слушая нечеловеческий, чуждый, призрачный смех.

«А может, случилось что-то — я попала в аварию, или попыталась убить себя после смерти Сони, или меня сбила машина… И теперь я в коме, лежу в реанимации, и врачи ждут, когда остановится мое сердце. А все, что меня окружает, все, что творится в последнее время, всего лишь иллюзия, которую выстроил вокруг меня поврежденный мозг?»

— Почему именно мы? Почему наша семья? — спросила Полина, понимая, что Стрельцов не знает ответа.

— Он ничего просто так не делает, — ответил Михаил, не сводя с нее взгляда. — Зачем — не знаю, но это не может быть случайностью. Он выбрал вас, и с этим уже ничего не поделаешь.

— Мы еще посмотрим, — пробормотала Полина. — Вы ездили за мальчиком, так ведь?

— Ездил, — кивнул он. — Пришлось побыть на Урале некоторое время. Похороны, с наследством еще разные дела были…

— Михаил, мне нужно понять, в чем дело. Я должна разобраться! Возможно, Алик стал таким из-за какой-то травмы. А может, виной всему душевная болезнь. Или он всегда был такой — эмоционально ущербный, жестокий, неспособный ощущать боль, которую причиняет другим. Как бы то ни было, односельчане, люди, среди которых он рос, должны это знать! Вы можете рассказать мне, как Алик жил до того, как попал к вам?

Михаил Стрельцов кивнул все с тем же обреченным видом.

— Люди знали, а как же! Нашелся даже один честный человек — пытался предупредить меня. Вернее, пыталась. Только я не послушал.

Глава 6

Михаил провел в богом забытой дыре с птичьим названием Выпь больше недели и не мог дождаться возвращения домой. Старые Дубки, конечно, тоже не Нью-Йорк, но хоть до города близко, а Выпь затерялась среди гор и лесов. Дорог нормальных нет, Интернет и тот через пень-колоду.

Не успел он приехать сюда, ступить на перрон и оглядеться по сторонам, как ему уже захотелось сесть на ближайшую электричку и рвануть обратно.

С левой стороны платформы, за деревьями, виднелись облезлые двухэтажные дома барачного типа. Наверное, там жили люди, которые работали на железной дороге, на станции. Вправо вела заасфальтированная дорога, и вид у нее был неприютный, заброшенный.

Такой тоской веяло от крошечной станции Выпь, что хоть волком вой. В голову полезла разная чушь: «А что, если по какой-то причине ни одна электричка больше здесь не остановится и я застряну тут навсегда?!»

Потом, конечно, Михаил немного пообвык, освоился, но как можно полюбить это место и захотеть остаться тут жить, осталось для него загадкой.

Одна-единственная достопримечательность Выпи — Драконова пещера в нескольких километрах от поселка. Туда даже туристические группы на экскурсии иногда приезжают. Но вот сам Михаил ни за что бы внутрь не полез — какая радость в темноте блуждать, как крот? Да и местные — это он успел понять — пещеру тоже не жаловали.

Но местные — вообще отдельная песня. Люди в Выпи жили странноватые. Дикие какие-то. Может, приезжих не жаловали, а может, только к нему, Михаилу, такое отношение. Черт их разберет.

Как ни встретишь кого на улице, ни заговоришь — голову опустит и мимо чешет, не здороваясь, глаз не поднимая. На похороны к Маше человек пять со всего села заявились, да и те по-быстрому, бочком-бочком и вон из дому. В итоге Михаил решил, что его сестру здесь по какой-то причине недолюбливали. И как она, бедная, столько лет в этой Выпи прожила?

Они с детства не были особенно близки с Машей, а уж как выросли — тем более. Не ссорились, нет. Просто редко общались. Перезванивались на праздники, справлялись о здоровье — и дело с концом. А встречи после ее переезда на Урал по пальцам можно пересчитать.

Однажды Михаил приезжал к ней на свадьбу — сюда, в Выпь (но в памяти от той поездки почти ничего не осталось, кроме ядреного самогона и пахучего золотистого меда, которым этот самогон закусывали), — да два раза Маша приезжала погостить на родину, но как-то все мельком, проездом, наспех.

Это все, конечно, не означало, что Михаил не любил сестру. Любил, а как же, родная кровь все-таки. К тому же родителей уже давно не было в живых, и Мария была единственной ниточкой, что тянулась в прошлое, связывала его, сегодняшнего, с тем парнишкой, каким он был когда-то.

Теперь, когда не стало и Маши, оставался только Алик, ее сын. Михаил сразу проникся к племяннику симпатией. Мальчик был не таким, как другие дети: не мешал, не баловался, не шумел, не путался под ногами, не требовал внимания. Был тихим и молчаливым, неназойливым и вежливым.

«Хорошо его Маша воспитала, — думал Михаил. — Уживемся».

Алик даже смерть матери переживал с недетским мужеством, держался сдержанно, с достоинством.

— Мужчины не плачут, верно? — неуклюже проговорил Михаил, желая поддержать его и утешить.

Фраза вышла глупая, но в такой ситуации трудно найти подходящие слова. Однако мальчик не стал ершиться или обливать дядю презрением, лишь улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, искренняя. Да и вообще паренек он на редкость симпатичный. Опять же непонятно, почему никто из односельчан не пожелал прийти успокоить милого ребенка, поговорить с ним. Ни друзья, ни соседи… Что за народ!

Конечно, им с Аликом нужно будет привыкнуть друг к другу, но это дело времени. Здесь, в Выпи, приглядываться и разговаривать с мальчиком времени особенно не было. Постоянно находились дела — похороны, поминки, а после этого бумаги, наследство, документы на Алика. Бюрократии развели столько, что не выплываешь! Хотелось все быстрее закончить. «Ничего, после наговоримся», — думал Михаил.

За день до отъезда случилось непонятное происшествие. Самое странное за всю его жизнь. Вернее, не происшествие даже, а разговор.

Михаилу понадобилось в магазин, который находился, как говорили местные, в «Левой Выпи» — то есть с левой стороны от перрона. Дом Марии был на правой стороне, где стояли частные дома, — то была «Правая Выпь».

Михаил осторожно перебрался через рельсы (с детства боялся угодить в стрелку, которая могла зажать ногу) и оказался на дорожке, выложенной серыми бетонными плитами.

Тускло-желтых двухэтажек — коротких, всего по два подъезда в каждой, — было шесть: они ровно, как солдаты, выстроились друг за другом, по трое в каждой колонне. На плоских крышах торчали антенны, похожие на расчески с обломанными зубьями.

Как-то Михаил смотрел мрачный постапокалиптический фильм о людях, выживших на Земле после катастрофы. Этот фильм вполне могли бы снимать здесь, в Выпи. Атмосфера и обстановка как раз подходящие.

Магазин, куда направлялся Михаил, располагался на первом этаже одного из домов. Вывеска лаконично сообщала — «Продукты и хозтовары». В другом доме были почтовое отделение и аптека.

Неподалеку глаз радовало подобие детской площадки: турник, песочница, допотопные качели, кособокая вертушка-карусель. Несчастные дети, не повезло им родиться и расти в таком безрадостном месте!

Дальше, за домами, была полоса земли, отведенная под огороды: виднелись грядки и небольшие картофельные поля. Кое-где, вразнобой, торчали из земли бочки для воды, похожие на диковинные грибы, кривые скамейки и заваливающиеся набок сараюшки. А дальше начинался лес.

Дверь легко повернулась на петлях, и Михаил очутился в небольшом, почти квадратном, помещении. По правую руку была дверь, которая вела, очевидно, в подсобку. Впереди тянулись прилавки с продуктами — хлеб, консервы, макароны, крупы; слева на полках стояли банки с краской, баллончики освежителей воздуха, пестрые пластиковые бутылочки шампуней вперемешку с поллитровками уайт-спирита и керосина.

— Отпустить? — спросила продавщица.

— Кого отпустить? — не понял Михаил, но тут же сообразил, что она имеет в виду.

Приобретя все, что ему было нужно, Михаил с пакетом в руках вышел из магазина и тут увидел ее. Женщина стояла прямо перед ним, и он едва не сшиб ее с ног.

На вид женщине было лет пятьдесят с небольшим. Волосы аккуратно спрятаны под косынку, лицо узкое, худощавое, глаза смотрят требовательно и строго, как у преподавательницы на экзамене. Прежде они не встречались: на похоронах и поминках ее не было.

— Здравствуйте! — растерявшись от неожиданности, сказал Михаил и хотел пройти мимо, как женщина тронула его за руку:

— Пойдемте, Миша. Нам нужно поговорить. — И пошла в сторону одного из домов.

Михаил застыл на месте, не понимая, что происходит. Поведение незнакомки было, мягко говоря, необычным. Женщина обернулась и нетерпеливо проговорила:

— Что же вы стоите? Пойдемте! Мне нужно рассказать вам кое-что важное. Это касается вашей сестры и племянника. Не на улице же обсуждать!

Женщина выжидательно смотрела на него, и Михаил, пожав плечами, послушно двинулся за ней.

Они зашли в одну из двухэтажек, крайнюю с правой стороны, поднялись на второй этаж. На лестничной площадке, куда выходили четыре двери, вкусно пахло свежей выпечкой, и Михаил понял, что голоден.

Женщина повозилась с замком и отворила дверь.

— Входите, не робейте, — пригласила она и зашла в квартиру.

Михаил поколебался и шагнул следом.

Тесная прихожая казалась просторнее, оттого что каждый сантиметр пространства использовали с толком. На полу лежал симпатичный полосатый коврик. Михаил снял обувь, стараясь не сходить с коврика, чтобы не запачкать вымытые до блеска полы. Хозяйка одобрительно поглядела на гостя — видимо, оценила его усилия по поддержанию чистоты и порядка.

В квартире были две комнаты — такие же идеально прибранные и скромно, но с большим вкусом обставленные и украшенные. Оконные стекла сверкали, как свежевымытые. По-видимому, хозяйка жила одна: никаких следов присутствия мужа, детей или внуков заметно не было.

— Вы не против, если мы на кухне поговорим? Я пирогов напекла. Чаю попьем.

Поведение женщины изменилось: решительность и напор исчезли, теперь она выглядела неуверенной, в голосе зазвучали просительные нотки. Казалось, она сама не понимает, зачем пригласила чужака в дом, и сейчас сожалеет о своем поступке.

— Простите, как вас зовут? — спросил Михаил.

— Нина Павловна.

— Меня вы, видимо, знаете.

Нина Павловна слабо улыбнулась.

Кухня была под стать всей квартире. Михаил присел на стул возле окна. На столе стояли два пирога, прикрытые белейшими вафельными полотенцами.

Михаил ждал, когда Нина Павловна начнет разговор, но женщина не спешила. Вынула из навесного шкафчика чашки, достала молоко, нарезала прозрачными ломтиками лимон. Сбоку раздался пронзительный свист, Михаил так и подскочил на месте.

— Чайник вскипел, — пояснила Нина Павловна. Выключила газ и налила им обоим чаю. — Пироги у меня с капустой и с яблоками — любите?

— Люблю, спасибо.

— Я здесь начальником почты работаю. Точнее сказать, едина в трех лицах: и начальник, и оператор, и почтальон. Сегодня у меня выходной. Выходила в магазин, смотрю — вы туда же зашли. Думаю, подожду. — Нина Павловна произнесла эту фразу так, словно она что-то объясняла.

Михаил ждал продолжения: он все еще не мог понять, что делает в этой чистенькой квартирке.

— Я все думала: говорить с вами или нет. И вмешиваться не хочу, и молчать совесть не велит. Решила так: сама встречи искать не стану, но если случайно увижу — значит, так тому и быть. Вот, увидела.

— Извините, но я так и не понял, в чем, собственно, дело.

— Вы ешьте. — Нина Павловна разгладила белоснежную скатерть, смахнула с нее несуществующие крошки. — Мне просто с мыслями надо собраться. Вроде и подготовилась, надумала, что сказать, а как-то непросто оказалось.

Чай был ароматный и крепкий, а такой вкусной выпечки Михаил отродясь не пробовал. Не отдать должное кулинарному таланту Нины Павловны было невозможно.

— Вам бы бизнес открыть — на «ура» пошли бы ваши пироги.

— Скажете тоже, — улыбнулась она.

— Да я серьезно.

— Вы ведь хотите взять этого ребенка… Машиного сына? — вдруг спросила она.

— Да, — коротко ответил Михаил.

— Понимаете, Алик — друг моего племянника Ильи. Быстро все рассказать не получится, нужно, чтобы вы поняли…

— Ничего, я не тороплюсь, — успокоил женщину Михаил. Все дела были сделаны, осталось только вещи собрать, но это недолго. — Времени — вагон. Рассказывайте.

Нина Павловна бросила на него быстрый вопрошающий взгляд, как будто хотела убедиться, что он не шутит, не издевается.

— Раньше жизнь в нашем поселке не такая была, как сейчас. Кипела, бурлила. Кто-то работал на железной дороге, кто-то — в колхозе. И поликлиника была, и школа-восьмилетка. Сама я много лет в школьной библиотеке работала да еще уроки труда вела у девочек.

В девяностые, по словам Нины Павловны, все потихоньку стало приходить в упадок, а сейчас Выпь была птицей с перебитым крылом: вроде и жива, и барахтается, но понятно, что в небо ей не подняться.

— Природа у нас знатная: поля, лес, озеро, речка прозрачная. — Хозяйка задумчиво глядела в окно, словно оттуда была видна вся эта красота. — А работы нет. Вот люди и бегут. Не все, конечно: у кого-то хозяйство, коров держат, у некоторых — пасека. Старики остаются, которым ехать некуда. Только они уходят один за другим. Видели же, сколько на той стороне, в Правой-то Выпи, домов с заколоченными окнами? — Михаил согласно кивнул. — Молодежь в город рвется. Поликлиника превратилась в фельдшерский пункт, в школу дети ездят в соседний поселок.

— По всей стране множество умирающих деревень, — философски заметил Стрельцов.

— Так-то оно так. Но в нашем случае причины не только политические, экономические, социальные — и какие там еще основания обычно ищут, рассуждая о гибели российской деревни. Выпь оказалась обречена, когда мальчики пошли в пещеру.

Михаил нахмурил брови: это звучало совсем уж непонятно.

— Все так запутано. Не знаю, с какой стороны подступиться к этой истории, — извиняющимся тоном произнесла Нина Павловна. — Ладно, будем плясать от печки. Нас у родителей двое было: я и младший брат, Николай. В молодости я неудачно вышла замуж, развелась и с тех пор живу одна. Моей семьей всегда была семья Коли: он сам, его жена Таня и Илюша. Можно сказать, жила их жизнью, а уж Илюша… — Женщина на миг замолчала. — Души в нем не чаяла. Свет в окошке — иначе не скажешь. У него были два лучших друга — Алик и Санёк. Все в Выпи знали: эти мальчики неразлейвода. Всегда вместе, их даже тремя мушкетерами прозвали…

День обещал быть знойным. Одуряющая жара стояла третью неделю: только половина девятого утра, но столбик термометра уже успел дотянуться до отметки плюс двадцать пять, а к полудню наверняка подберется к сорока. Солнце, похожее на золотистый поджаристый блин, безмятежно улыбалось с раскаленного неба. Куда ни глянь, не увидишь ни единого, самого крошечного облачка — только ясная, бескрайняя синь.

Мальчики вышли из поселка в начале восьмого, чтобы к обеду вернуться. Вышли бы и раньше, если бы Алик не замешкался.

— Я встал в шесть, — оправдывался он, подбегая к друзьям, которые уже стояли в условленном месте, нетерпеливо дожидаясь его. — Но мама без завтрака не отпускала.

Илья понимающе кивнул. Тетя Маша строгая: ее весь поселок побаивается. А сам Алик другой, на мать ни капли не похож: безобидный, улыбчивый, ни с кем никогда не ссорится, всех жалеет. Больше всего на свете книжки читать любит. Прочитает, а потом друзьям пересказывает. Ну и от себя кое-что добавляет, ясное дело. Особенно если ему не нравится, как история закончилась.

Бывает, Алика и на уроках литературы не туда заносит: такое ляпнет, хоть стой, хоть падай. Выдал, например, что Герасим не утопил Муму, а сбежал и собачонку несчастную с собой прихватил. Учительница тогда посмеялась и сказала, что он фантазер и ему самому нужно писателем стать, когда вырастет.

Дружили они втроем — Илюша, Алик и Санёк. Прямо как три мушкетера. Книжку, правда, читал только Алик, а вот фильм смотрели все и пообещали друг другу, что никогда не перестанут дружить, всегда будут один за всех и все за одного.

А еще было решено никогда не связываться с девчонками: от них ничего хорошего не жди, одни неприятности. На этом последнем пункте особенно горячо настаивал Санёк. От женской вредности он страдал больше всех, потому что жил с матерью, незамужней теткой и шестилетней сестренкой Маришей. Ох уж эта Мариша! Нахулиганит, а потом глазищами жалобными на мать уставится, та и растает. Вечно Саньке от Мариши доставалось, а сдачи, конечно, не дашь, потому что девочек не бьют. К тому же если они маленькие.

Отец у Саньки тоже имелся, но сильно пил, поэтому они с матерью развелись. Теперь отец жил в другом поселке, изредка приезжал, будто бы навещать детей, а на самом деле — проситься обратно. Но Санькина мать не принимала, потому что пить отец не прекращал, хотя и божился, что завязал. Так и метался всю жизнь между бутылкой и семьей.

Мальчики шли налегке: с собой взяли только фляжки с водой, яблоки, огурцы и хлеб. Привал решили сделать перед тем, как двинуться в обратный путь. На разговоры не отвлекались — идти надо было быстро. Если к обеду не вернутся и их хватятся, пиши пропало. Санёк еще ничего, у него-то всё обойдется, а вот Илью с Аликом из дому потом долго не выпустят.

Большая часть пути осталась позади, теперь нужно было пересечь небольшой луг и углубиться в лес. А там пройти еще немного по лесной дорожке — и вот она, пещера!

С каждым шагом станция и поселок удалялись от путешественников все дальше. Тропинка, что бежала через луг, была узенькая и едва приметная — по ней мало кто ходил. Мальчики шли гуськом: Илюша впереди, Санек замыкающий. Илья вытянул вбок правую руку — травинки клевали ладонь, и от этого было немного щекотно. Сладкий, густой запах луговых трав дурманил голову.

Гористая гряда, в сторону которой они направлялись, была хорошо видна. В древние времена Уральские горы были самые высокие на Земле. Но это в прошлом: теперь они старые, так что более молодые горы обогнали их, переросли. Илья смотрел на серые хребты, поросшие лесом, и они казались мальчику доисторическими животными, окаменевшими чудовищами, которые вылезли из темноты на солнышко погреть свои старые кости.

Елена Васильевна, географичка, рассказывала как-то на уроке, что в античности ученые думали, будто Уральские горы — это самый край света и за ними ничего нет. Выходит, с древнегреческой точки зрения они живут на самой кромке мира! От этой мысли становилось немножко страшно.

Ребята миновали луг и углубились в лес. Здесь было сумрачно и прохладно. Они прошли чуть дальше и услышали, как шумит, звенит, скачет по камушкам говорливая речка Кармалка. Здесь она узкая, запросто можно перебраться по шаткому мостику. Но потом, выбираясь из лесистой местности на равнину, расширяется, становится важной и спокойной, несет свои воды без суеты, с достоинством.

Чем ближе мальчики подходили к подножью горного хребта, тем темнее и гуще становился лес, ощутимее тянуло сыростью.

Вот и Кармалка осталась позади, а значит, они вот-вот окажутся на месте, возле высоченной горы под названием Спящий Дракон. На ее склоне и расположена Драконова пещера.

Про то, что решили забраться в пещеру, друзья никому не сказали, иначе никакого похода бы не получилось. Про пещеру в поселке говорили разное. Все знали, что она огромная — больше тысячи километров — и в ней много запутанных ходов, галерей и этажей, куда ведут тоннели и переходы. Заблудиться там — пара пустяков.

Если верить древним легендам, в пещере обитал Дракон: сторожил несметные сокровища. Много смельчаков там сгинуло: всем хотелось добраться до клада, только Дракон не позволил и обратно не выпустил.

Сейчас-то, конечно, про драконьи богатства и самого Дракона никто всерьез не думал. Все, кто в последние годы ходил в пещеру и не вернулся, просто заблудились и не смогли найти обратной дороги. Мифический змей тут ни при чем.

Недалеко от входа в пещеру есть озеро — поселковые называют его Чертовым. Оно безмолвное, ледяное и черное, потому что в его глади никогда не отражался солнечный свет. Пить воду из озера ни в коем случае нельзя. Елена Павловна рассказывала, что в ней есть минеральные примеси, про которые науке еще не известно, а люди говорили, что вода в озере мертвая, заколдованная: сделаешь глоток — и умрешь.

Или, еще хуже, себя потеряешь.

Что в точности означает «потерять себя», Илья не знал, но звучало жутко.

Чертово озеро невероятно глубокое. Исследователи как-то решили добраться до самого дна, измерить глубину — тут и произошло несчастье. Молодой парень погиб: нырнул, а на поверхность подняться уже не сумел.

В газетах писали, его занесло сильным подводным течением, ударило о камни, вот он и не выбрался, и тела не нашли — веревка, которой парень был обвязан, оборвалась. А поселковые перешептывались, что не в течении дело: нечего было соваться в озеро — оно потому и Чертово, что нечистый на дне обитает.

В пещеру ходить тоже нельзя: все местные это знали. Во-первых, можно потеряться, а во-вторых, от гиблых мест, где столько народу умерло, стоит держаться подальше.

Из всех троих только Илья однажды побывал в Драконовой пещере. Ну, как побывал: они с отцом просто приблизились к ней, прошли вглубь на три-четыре десятка метров, так, чтобы вход постоянно видеть, да и вышли обратно.

— Я тебя привел, чтобы ты посмотрел на пещеру и больше тебя сюда не тянуло, — объяснил тогда папа. — Думать не смей соваться внутрь!

Илюша дал честное слово, что не будет. О том, что сейчас он нарушает свое обещание, старался не думать. Оставалось успокаивать себя тем, что у них важная цель — научная, экспериментальная.

Друзья прихватили с собой бутылку, чтобы набрать в нее воды из озера, а после проверить, на самом ли деле она мертвая. Илюша рассудил: если мертвой водой полить растение, то оно должно погибнуть, так? Они польют один из маминых цветов в саду и посмотрят, засохнет или нет.

Ребята шли, и с каждым шагом гора надвигалась на них, наваливалась на сердце каменной тяжестью. Ветер стих. Казалось, он замер где-то высоко, в верхушках безмолвных деревьев, и наблюдает за ними, подобно мыслящему существу.

Когда перед мальчиками открылся вход в пещеру, у них захватило дух. Это была огромная черная дыра, напоминающая пасть хищного животного. Они так и застыли перед высоченной каменной аркой. Даже Илья, хотя видел пещеру уже во второй раз.

— Вот это да! — прошептал Алик. — Вот так громадина!

То, что пещера близко, ребята почувствовали раньше, еще не видя ее. Чем ближе они подходили, тем холоднее становилось. Здесь, возле пещеры, жара и вовсе отступила: из непроглядно-черной дыры в боку Спящего Дракона тянуло ледяной, могильной стужей.

Пахло здесь неприятно: сыростью и еще чем-то. Густой, душный запах так и лез в нос. Внутрь пещеры вел длинный черный коридор, рассмотреть что-то впереди себя было невозможно.

Мальчики стояли возле самого входа, стиснув в руках фонарики. Алик нажал на кнопку. Яркий острый луч заплясал у их ног, храбро вспарывая тьму, облизывая горячим языком стены.

«А вдруг наши фонарики сломаются и свет погаснет? Что тогда? Мы ведь даже не поймем, с какой стороны искать выход!» — подумал Илюша.

Оказавшись наконец около пещеры, он ощущал странную робость и — хотя ни за что не признался бы в этом остальным — нежелание идти дальше. Руки покрылись «гусиной кожей», и дело было не только в том, что из пещеры веяло холодом.

Ему вдруг показалось, что в темной сырой глубине их поджидает нечто зловещее; что, зайдя внутрь, они окажутся в ловушке, в пасти древнего безжалостного чудовища, которое ни за что не выпустит их обратно живыми.

«А если те, кто не вернулся, до сих пор блуждают там, в темноте? — думал Илья. Страх ледяной змейкой полз между лопаток. — Они отвыкли от дневного света, ослепли и сошли с ума и теперь ненавидят всех, кто может видеть солнце! Что, если они хотят утащить нас за собой, и потом…»

— Пошли, что ли? Чего испугались? — оглянулся на друзей Санёк, который шел чуть впереди.

Конечно, он прав: чего бояться? Пещера — это всего лишь пещера, даже если и огромная. Никого там нет. Да и потом, они же все вместе.

Илюша и Алик догнали друга и, плечом к плечу, двинулись внутрь пещеры. Вскоре их маленькие фигурки растворились в ледяном чернильном мраке.

Глава 7

— Случилось это в августе. Я в отпуске была, на море, вернулась — а тут такое!.. Весь поселок гудит, — сказала Нина Павловна.

— Что с ними случилось? — спросил Михаил.

— Студенты и разные там, как сейчас говорят, экстремалы время от времени забирались в пещеру. Иногда и пропадали, не могли дороги найти. Нормальный-то человек в пещеру ни за что не полезет. Исследователи не в счет, у них работа такая, — словно не слыша, проговорила Нина Павловна. — А дети… они и есть дети, им любопытно… Не знаю, как так вышло, только Алик в это озеро свалился.

Михаил нахмурился. Об этом происшествии сестра ему не говорила.

— Ни Илюша, ни Саня никогда не рассказывали, что там произошло. Я много раз пыталась расспросить Илюшу, но он всегда отвечал одно и то же: не помню. Вдвоем они вытащили Алика из воды, выволокли из пещеры, кое-как добрались до дому. Алик был без сознания. Несколько дней в областной больнице пролежал, не приходя в себя. Маша от сына ни на минуту не отходила. А потом он очнулся.

Нина Павловна произнесла это таким тоном, что сомнений быть не могло: она сожалеет, что так вышло.

— Мальчик был совершенно здоров, хорошо ел, отлично учился, был бодр, весел и ловок. Все шло, как прежде, — сказала она, — за одним лишь маленьким исключением: это был не Алик.

— В каком смысле — не Алик? — Михаил попытался усмехнуться.

— В прямом. Сначала, когда Маша сказала об этом Тане, а та — мне, мы обе решили, что у нее, прошу прощения, от переживаний крыша поехала.

— А что она рассказывала? — Ему сестра не обмолвилась ни словом. Но удивляться тут нечему — они ведь практически не общались.

— Много чего. Мария-то ваша была не из пугливых. Как говорится, палец в рот не клади: прямолинейная, шумная, языкастая. Любого могла на место поставить. Ее у нас даже некоторые БМП звали — боевая машина пехоты. За глаза, само собой. Вы извините, но люди удивлялись, как у них с Леонидом мог такой сын получиться. Леня тоже был боевитый, грубоватый. А Алик… — Нина Павловна замялась, подбирая подходящее слово. — Не обижайтесь, но вы ведь с ним почти не знакомы. Он был как ангел. Не от мира сего. Мухи не обидит, на редкость добрый, открытый ребенок. Он даже и не шалил никогда. Книжки читал, одну за другой, сам истории сочинял. Животных любил: кошки, собаки за ним по пятам ходили…

Ясно было, что сейчас Нина Павловна прибавит: Алик стал совсем другим, изменился. Михаил не ошибся: именно это она и сказала. Но, общаясь с племянником, Михаил ничего дурного в нем не замечал.

— Маша рассказывала, один раз взял и всем цыплятам головы поотрубал! Доставал одного за другим — и топориком раз, раз. Холодный стал, говорила. Улыбается как заводной, а глаза ехидные, злые… Да, чуть не забыла!

Нина Павловна поднялась со стула и быстро вышла из комнаты. Михаил поглядел ей вслед. Что она пытается сказать? Истории про мальчишек, про пещеру — зачем ему знать об этом? Совершенно непонятно, с какой целью эта женщина пытается настроить его против племянника.

Хозяйка быстро вернулась. В руках у женщины была фотография, и она протянула снимок Стрельцову.

В первое мгновение ничего необычного он не увидел. Фотограф крупным планом запечатлел троих мальчишек лет восьми. Они стояли на какой-то лужайке, возле разлапистого дерева, положив руки друг другу на плечи, и радостно улыбались в камеру. Ничего особенного, ребятишки как ребятишки.

Темноволосый мальчик, что стоял в центре, был чуть ниже своих товарищей. Более щуплый и тонкокостный, он отличался редкой красотой и правильностью черт. Этим мальчиком был его племянник Александр. Алик.

— Ничего необычного не замечаете? Приглядитесь.

Михаил стал послушно разглядывать снимок.

И увидел.

— Глаза, — изумленно проговорил он, поднимая голову. — Как странно, на этом снимке они почему-то темно-карие, почти черные!

— И на этом, и на всех остальных, которые сделаны до случая в пещере. Глаза у Алика были как уголечки, — подтвердила Нина Павловна. — А стали синие. Это было первое, на что обратила внимание Маша. Она все спрашивала врачей, мол, разве такое может быть? А те и сами недоумевали.

Но эта перемена была лишь первой, самой безобидной, как сказала Нина Павловна.

— Маша рассказывала, проснется ночью, а Алик рядом стоит. Просто стоит и смотрит. И дух от него тяжелый. Сырой могилой тянет. Она вскинется — чего тебе? А он захихикает мелко, как чумной, повернется и уйдет. Дошло до того, что она в свою дверь замок врезала. Да и вообще стала бояться с собственным сыном в доме оставаться.

«Что за чушь собачья?!» — досадливо подумал Михаил.

На деревенскую дурочку Нина Павловна не похожа, учительницей была, начальником почты служит. А она продолжала свой рассказ.

Поначалу Маше никто не верил. Но постепенно остальные тоже стали замечать странности в поведении Алика. Учиться он стал намного лучше, в школу ходил, не пропуская ни одного дня. Раньше часто болел, а тут здоровье стало железное. Он больше не рассказывал забавных историй, зато каким-то непостижимым образом угадывал то, что другие хотели скрыть.

Один раз во всеуслышание заявил, что такой-то мальчик до сих пор писает в кровать. А однажды на уроке литературы встал и спокойно, с улыбкой, сообщил учительнице, что зря она надеется: ее муж после работы так и продолжает бегать к соседке и та уже беременна от него. Несчастная выбежала из класса в слезах, а позже выяснилось, что все сказанное — чистая правда. Учительница подала на развод, уволилась, уехала — и это стало первым случаем в череде отъездов.

Люди начали утекать из Выпи, как талая вода по весне.

— Девочка, что сидела с Аликом за одной партой, попросила пересадить ее, — рассказывала Нина Павловна, и голос ее подрагивал от волнения. — Сказала, он не дает ей писать: уставится на руку, и ее «скрючивает» — ни одним пальцем не пошевелить. С тех пор Алик сидел один — никто не желал садиться рядом. Даже лучшие друзья.

Прежде неразлучная троица распалась. Илюша и Санёк под любыми предлогами старались держаться подальше. Алик не выдавал их тайн, хотя и знал про них все всегда, даже когда еще не обладал сверхъестественной проницательностью. Не выдавал, но они боялись его, признался как-то Нине Павловне племянник.

Так прошла осень, затем зима. Началась весна, и в Выпи стал твориться настоящий кошмар.

— Началось… с Санечки, — севшим голосом выговорила Нина Павловна. — Провалился под лед и погиб. Мы-то от горя с ума сходили, а уж его родные! Но что самое плохое, все знали: это Алик его убил. Илюша рассказывал, как все было. Алик подошел к ним с Саней на перемене и говорит: вы, мол, без меня хотите на коньках кататься? Ладно, идите, предатели. Только запомните: провалитесь под лед, а там пираньи!

— Пираньи? Что за нелепица? — поморщился Михаил.

— Вот и они так решили. Стоял март, лед еще толстый. Только Саня в самом деле провалился. Лед взял и треснул! Илюша подбежал, руку протянул, стал его тащить. Рыбаки недалеко были, тоже прибежали. А Саня все кричал: «Больно! Убери их!» Вода бурлила и вся была красная — люди видели. Что-то вправду грызло его, пожирало заживо, тянуло на дно… А Алик стоял на берегу и смотрел.

Нина Павловна прикрыла ладонями глаза. Михаил не знал, что делать. Может, воды предложить? Или сердечных капель?

— Не могу вспоминать… Когда Санечку вытащили, он уже умер. Весь был изранен, весь! Одежда разорвана, по всему телу порезы. В заключении написали: поранился об лед. Только все знали, что это неправда. Слухи быстро разошлись, и к Алику даже близко подойти боялись. Многие родители детей в школу не пускали. Не будь у Маши ее репутации, стали бы в открытую гнать ее с сыном из Выпи. Но ей в глаза говорить не решались. Хотя она все равно знала, как к ним люди относятся. Потом та девочка, которая с Аликом за партой раньше сидела, попыталась повеситься. Родители ее из петли вытащили и вскоре уехали всей семьей. И соседи их — тоже. А в мае двоих ребятишек пчелы на пасеке насмерть зажалили. Такого вообще быть не могло! Все винили Алика: он за неделю до этого на уроке прямо сказал, что скоро это случится.

— Вы думаете, у него способности открылись? Экстрасенсорные?

— Может, и открылись. Но я так не думаю. Никто не думал. Алик не просто знал, что произойдет нечто страшное, — он каким-то образом делал это. А вскоре… — Нина Павловна поперхнулась и закашлялась. Глотнула остывшего чаю и продолжила сдавленным голосом: — Они погибли.

Михаилу не нужно было переспрашивать, о ком она говорит: и без того ясно.

Про жуткую смерть родных Нина Павловна рассказала коротко и с сухими глазами. «Если начну плакать, то не остановлюсь», — пояснила она.

Николай, Таня и Илюша отравились угарным газом. Причин убивать себя у них не было, случайностью кошмарное происшествие стать не могло. Больше никаких подробностей Нина Павловна не сообщила.

— Два месяца спустя Маша скончалась. В последнее время ваша сестра сильно сдала. Высохла, поникла как-то. Вечно бормотала себе под нос, от собственной тени шарахалась. Раньше люди боялись ее нрава, а под конец просто жалели. Представить страшно, каково ей было — оставаться одной, за закрытыми дверями, рядом с Упыренком… С Аликом, — поправилась она.

«Вот, стало быть, как! — с тихим бешенством подумал Михаил. — Упыренок!»

Во все эти россказни верилось слабо. Точнее, не верилось ни капельки. Сказочки деревенские — только и всего. Люди всегда боятся того, чего не в силах понять. И гнобят тех, кого не понимают.

Мальчик просто был не такой, как все. Слишком красивый, слишком умный. А как стал подрастать, возраст переходный начался, так, может, дерзить начал, лишнего позволять в разговорах. Вот его и выставили местным пугалом.

Как на селе сплетни разносятся — это Михаил хорошо знал. В одном конце деревни скажешь, в другом ответят, да половину переврут. Произошло одно совпадение — и пошло-поехало. Во всех бедах мальчишку стали винить. А что Маша высохла, притихла, так житья небось не давали! Жужжали в уши целыми днями. Инквизиция сельская, дай им волю — сожгут ни в чем не повинного человека и глазом не моргнут!

Кстати, о глазах… Отчего же они цвет-то поменяли? С другой стороны, может, бывает такое? Он ведь не врач, а энергетик.

Михаил почувствовал раздражение. Поначалу Нина Павловна показалась ему хорошей, рассудительной женщиной. Манеры у нее приятные, голос красивый, да и пироги печет — пальчики оближешь. Но теперь она вызывала лишь антипатию.

— Вы меня извините, я пойду, — сухо проговорил он и встал со стула. — Спасибо за угощение.

Нина Павловна смотрела на него снизу вверх, выражение лица было удрученным, даже страдальческим.

— Вы не верите, да? Думаете, я болтушка? Я бы вам сказала — у людей спросите, они подтвердят каждое слово…

— Не сомневаюсь, — ответил Михаил.

Разумеется, подтвердят, это же массовый психоз! Машу и ее сына терроризировали всем дружным сельским коллективом.

— Вы не дослушали! — запальчиво проговорила Нина Павловна. — Никто с вами про это говорить не станет. Побоятся, да и… всем хочется, чтобы мальчишка убрался куда-нибудь подальше! Люди устали жить в страхе. Никому не расскажешь о таком, не у кого искать защиты. Ходи и жди, кто следующий! Кто-то уехал из Выпи — им повезло. А тем, кому некуда деваться, как быть?

— Хорошо, хорошо, я понял. Спасибо, что предупредили, поделились своими подозрениями. Но мне правда уже пора.

Михаил развернулся и пошел в прихожую. Нина Павловна с потерянным видом смотрела, как он обувается, открывает дверь.

— Минутку погодите. Позвольте, одну вещь только скажу, и пойдете.

Тон был чуть ли не умоляющим, и Михаилу стало неловко. Он снова прикрыл дверь и обернулся к Нине Павловне.

— У нас травница была, Дарья. Вы не подумайте, не бабка какая-нибудь невежественная. Не ворожила, не гадала — ничего такого, — поспешно сказала женщина. — Биолог по образованию. Собирала растения, людей лечила и многим помогала. Помню, объявления как-то давала в газету, к ней даже из Уфы приезжали… — Нина Павловна неуверенно поглядела на Михаила и выдала: — Дарья считала, что в мальчике поселился кто-то! Какая-то тварь из Чертова озера забралась внутрь и подчинила его себе. Все ведь началось именно после того, как он в озеро свалился! Ни Илюша, ни Саня не изменились, а Алик… Самому-то ему тварь вреда не причиняет, наоборот: учиться лучше стал, здоровье окрепло, способности экстрасенсорные открылись. Дарья говорила, нужно выгнать эту нечисть. Раз она к нему присосалась в озере, значит, там обитает. Туда ее и надо вернуть!

— Это уж вообще… за гранью добра и зла! — не выдержал Михаил. — Надо же! В озеро, что ли, ребенка швырнуть? Утопить, может? Отвесить бы леща хорошего этой вашей Дарье, чтобы не дурила людям головы! И в тюрьму отправить за подстрекательство!

— Не получится, — печально проговорила Нина Павловна. — Нет уж Дарьи: померла. Уснула и не проснулась. Только вряд ли легко отошла: лицо такое страшное было, черно-багровое, губы искусаны. А ладони покойница с такой силой в кулаки сжала, что распрямить ей пальцы не удалось. Пришлось сломать. Не класть же человека в гроб так, будто он грозит всему загробному миру?.. Можете не верить, но я считаю, что Дарья в точку попала. Вот нечисть и убила ее.

Глава 8

Обратный путь дался Полине с большим трудом. Она была настолько взбудоражена и ошеломлена услышанным, что никак не могла сосредоточиться на дороге и дважды чудом избежала столкновения.

Думая о случившемся в последнее время, о рассказе Михаила, Полина чувствовала себя канатоходцем, который балансирует над пропастью на тонкой ниточке. Ей было страшно, казалось, что все происходит не с ней, ведь в ее нормальной и правильной жизни такого быть не может.

Вместе с тем Полина безоговорочно верила во все, о чем сегодня узнала. Верила — и удивлялась тому, как легко, оказывается, слетает с человеческого сознания флер разумности и благословенной веры в незыблемость материального мира! Стоит чуть-чуть надавить — и заслон, который защищает человека от понимания неоднозначности этого мира, рассыпается в прах.

Конечно, изменения личности Алика можно списать на шок от падения в озеро, на то, что мальчик наглотался воды, которая ядовита для человеческого организма. Но Полина полагала: причина кроется именно в том, что вместе с Аликом из озера выбралось некое темное зловещее существо, сеющее вокруг себя смерть.

Рассказ Михаила казался фантастичным, невероятным, многое в нем противоречило повседневной логике. Но, с другой стороны, там было множество фактов, от которых просто так не отмахнешься: все эти смерти, происшествия… Все случаи можно запросто проверить.

Женя — человек здравомыслящий и рациональный. Полина не ждала, что он сразу же безоговорочно поверит в истинность того, о чем она собиралась ему сегодня рассказать. Да и не надо — пускай проверит сам! Поговорит еще раз со Стрельцовым, съездит в Выпь, пообщается с Ниной Павловной, с соседями Маши и Алика, с учителями и директором школы, где он учился, с врачами, которые его лечили после падения в озеро.

Пусть говорит с кем угодно, делает что хочет, лишь бы в итоге понял, что они усыновили не милого несчастного мальчика, а опасного и жестокого монстра, который сжил со свету не только их дочь, но и многих других людей. А теперь готов взяться за них — и уже начал с Полины.

«А вдруг Женя не захочет ничего проверять? Просто решит, что я окончательно спятила, и отправит меня в психушку?»

Нет, такого случиться не может: она будет достаточно убедительной, и муж прислушается. Но неприятная, тревожная мыслишка то и дело всплывала на поверхность сознания, как рыба с солитером в брюхе.

Попрощавшись с Михаилом, Полина сразу же бросилась искать в Интернете сведения о Чертовом озере, упоминания о детях, которых насмерть зажалили пчелы, или о мальчике, что провалился под лед и погиб. К сожалению, информации о смертях не нашлось. А вот про озеро было написано немало.

Все, о чем говорил Михаил, соответствовало истине. В нескольких километрах от поселка Выпь действительно начиналась большая горная гряда. Одна из гор носила название «Спящий Дракон», на склоне ее и располагалась Драконова пещера. Разглядывая фотографии, Полина подумала, что название подходящее: с дальнего расстояния гора действительно напоминала спину сказочного ящера.

Драконова пещера, отличающаяся необыкновенно большой протяженностью — предположительно не меньше полутора километров, — до сих пор была толком не изучена. Время от времени туда отправлялись экспедиции, которые открывали новые этажи и переходы, но конца и края не предвиделось.

Имелось в пещере и озеро, которое местные называли Чертовым, а в справочниках и книгах именовали Черным. Вода в нем была ледяной и непригодной для питья из-за наличия примесей, минералов, некоторые из которых до сих пор не были известны науке.

«Рождение множества минералов скрыто от человека: тайну их появления хранят миллионы лет, которые минули с момента их образования в недостижимых глубинах планеты. Там и в наши дни происходят таинственные процессы рождения минералов и превращения их друг в друга», — прочла Полина.

Глубину озера пытались измерить, но из этого ничего не вышло — до дна пока добраться никому не удалось, а однажды случилась трагедия, о которой Полина также уже слышала: молодой исследователь погрузился в воды Черного озера и утонул. Тела несчастного так и не нашли.

С Драконовой пещерой оказалось связано множество поверий и легенд, касающихся поисков клада, который сторожит свирепый ящер. Помимо старинных, мифологических, окружали пещеру и более современные истории, связанные с трагическими происшествиями.

Полина прочла в одной из статей, что в пещере периодически пропадали люди. Ни на какие сверхъестественные причины автор не намекал. Это место буквально притягивало к себе искателей приключений всех мастей, любителей пощекотать себе нервы. В статье говорилось, что люди, которые лезли в малоизученную пещеру, сами обрекали себя на неприятности: многие не могли найти дорогу обратно — не всем везло, как Тому Сойеру и Бекки Тэтчер. Некоторые теряли дорогу, заплутав в бесконечных переходах и залах.

Да уж, думалось Полине, угораздило мальчиков сунуться в это гиблое место. Сколько всего случилось из-за неуемного детского любопытства…

Она уже подъезжала к Казани, когда позвонил Женя. У него выдалась свободная минутка, и он хотел узнать, как дела. Утром они тоже поговорили, но очень коротко: Жене нужно было спешить.

Полина, поборов искушение начать рассказ прямо сейчас, ответила, что все в порядке. Не стоит повторять прошлых ошибок: нервы и эмоции следует оставить за бортом. Надо хорошенько подготовиться к разговору, чтобы держаться спокойно и невозмутимо, говорить взвешенно и аргументированно. Только факты, никаких выкриков и слез.

— Алик сказал, тебя вчера весь день дома не было и сегодня ты уехала куда-то с утра пораньше, — осторожно проговорил Женя. — Как будто специально отправила мужа в командировку, чтобы не мешал.

— Мне нужно было съездить по делам, — поколебавшись, ответила она.

— По делам? По каким еще…

— Я взрослый человек, Женя, — сказала Полина. — Иногда и у меня могут быть дела.

— Конечно, но… ты могла бы предупредить меня.

— О чем предупредить? Что собираюсь выйти из дому? Жень, я не менее здорова, чем ты. Пожалуйста, прекрати обращаться со мной как с умственно неполноценной или психопаткой.

— Да я вовсе не имел в виду ничего такого! Что ты огрызаешься?

— Во сколько ты вернешься? — Она переменила тему: — Встретить тебя в аэропорту?

— Нет, меня водитель заберет, Разиль. Нужно на пару минут на работу заскочить. Вернусь часам к семи.

— Я приготовлю ужин.

Выбирая в магазине огурцы и помидоры — Женя сказал, что ему очень хочется летнего салата, — Полина размышляла о том, что им делать, как жить дальше.

Если Женя придет к выводу, что она ошибается, если он не захочет ничего предпринимать, то ей не останется ничего другого, как уйти от мужа. Она соберет вещи и уедет в Питер, к Свете. Оставаться под одной крышей с Аликом — нет уж, ни за какие коврижки!

А если ей удастся убедить Женю, если он все проверит и выяснит, что все правда, то как им следует поступить?

Полина склонялась к мысли, что выход только один: вернуть Алика в детский дом. Она никогда не подумала бы, что окажется способна на такое: усыновить ребенка — и отказаться от него. Это неправильно, непорядочно!

Но разве она виновата, что хочет жить?

На самом деле отказаться от усыновленного или взятого под опеку ребенка не так уж сложно. Полина прочитала в Интернете, что это, к сожалению, происходит не столь редко: приемные родители не могут ужиться с неродным ребенком и сдают его обратно. Кто-то почти сразу, кто-то спустя месяцы и даже годы.

«А как же люди, рядом с которыми окажется это маленькое чудовище? — спрашивала себя Полина. — Хорошо, мы отдадим его, заживем нормально. Но они ведь будут страдать, как страдаю сейчас я! А может, и умирать… Смогу ли я спокойно спать, если буду знать, что другие дети гибнут, как погибла Соня? Разве это не грех?»

Ответа не находилось, и Полина уговорила себя, что будет решать проблемы по мере их поступления. Для начала предстоит убедить Женю в своей правоте.

Неожиданно Полине вспомнилось, как муж рассказывал ей о разговоре со своей университетской наставницей, профессором Лидией Арчуговой.

— Я спросил, верит ли она в жизнь после смерти, — говорил Женя. — Думал, она рассмеется, но Лидия Ивановна ответила: «Разумеется, и не просто верю — уверена! Ничто не может просто взять и исчезнуть. Тем более то, чем жил человек: его духовный мир, чувства, идеи, мысли. Это не может пропасть, раствориться без следа, стоит лишь сердцу перестать биться! К тому же я не понимаю, — сказала она, — почему мысль, что после смерти нет ничего, что любая жизнь заканчивается сырой черной ямой, кажется людям более предпочтительной».

— А ты-то сам веришь? — спросила тогда Полина.

— Жизнь — гораздо более сложная штука, чем мы привыкли о ней думать, — ответил муж. — Бывают случаи, когда прикрыться дипломом медика и утверждать, что все о ней знаешь, равносильно поражению. Мы не понимаем слишком многого — и это не означает, что за гранью нашего понимания ничего нет.

«Все-таки он непременно поверит. Не может не поверить!»

Придя домой, Полина взялась готовить ужин — на часах было уже полшестого. Скоро вернется Женя.

Алик вышел из своей комнаты, чтобы поздороваться с ней, и она вымученно улыбнулась приемному сыну, стараясь делать вид, что все в порядке, но избегая встречаться с ним взглядом.

Мальчик ни о чем не спросил Полину, но у нее возникло неприятное ощущение, что он и без того все знает и хочет помешать ей.

«Ничего у него не выйдет! Скоро придет Женя, совсем немного осталось, все у меня получится!» — уговаривала она себя, хлопоча на кухне.

Но тягостное чувство не покидало. Полине казалось, что ее внутренности стиснуты словно в кулак. Она готовила, мыла посуду, не расслабляясь ни на минуту.

Поставив мясо с овощами в духовку тушиться, Полина занялась салатом. Часы показывали половину седьмого. Как же медленно движутся стрелки! Пожалуй, никого в своей жизни она не ждала с таким нетерпением, как Женю сегодня вечером.

Полина положила на доску огурец и принялась нарезать его тонкими полукольцами, погрузившись в свои невеселые мысли.

Внезапно в кухню вошел Алик. Он появился быстро и совершенно бесшумно, словно диковинным образом материализовался в дверном проеме.

— Ты что-то хотел? — Полина пыталась говорить легко и непринужденно, даже выдавила приветливую улыбку.

— Я написал для тебя стихотворение, — ответил он, и Полина уловила в его голосе насмешку. А может, просто показалось?

«Хватит уже накручивать!» — одернула она себя.

— Отлично! Не хочешь прочесть?

— Оно короткое, — сообщил Алик и стал читать наизусть.

Полина отложила нож, отошла от стола, присела на кухонный диванчик, где так любила сидеть Соня, и приготовилась внимать. Алик начал читать, она слушала — и… ничего не слышала. Видела, как шевелятся его губы, как он смотрит на нее, но — странное дело — до нее не доносилось ни звука. Ни строчки, ни слова! Как будто уши заложило или она внезапно оглохла.

— Ну, как? Тебе понравилось? — спросил Алик. Глаза широко распахнуты, весь — сплошной вопрос и ожидание.

На самом деле прочел стихи и ждет реакции?

Или все это очередная дьявольская, жестокая выходка? Игра, затеянная, чтобы свести ее с ума?

«Женя! Женя, где ты?»

— Мамочка? Ты слышишь?

Она прижала ладони к голове, прикрыла глаза.

— Прости, Алик, я… Мне, кажется, стало нехорошо. Почитаешь еще раз, позже, ладно? Я… я просто не могу сейчас. Скоро папа придет, мне нужно салат доделать.

Мальчик развернулся и вышел, будто ничуть не удивившись. Полина посидела еще немного, постепенно успокаиваясь, потом подошла к столу и снова взялась за салат.

Огуречные полукольца получались ровные, крупные, но при этом тонкие, почти прозрачные. Жене нравилось, когда нарезано именно так: он терпеть не мог толстые ломти в салате. Полина думала о том, что произошло, и шинковала, шинковала…

— Мама! — вдруг ворвался в уши голос Алика.

Полина вздрогнула, потревоженная громким окриком, и завопила сама. Стол перед ней был залит кровью. Покрошенные мелко, в пыль, огурцы лежали в салатнице, а на доске она сосредоточенно пилила ножом свои собственные пальцы — один за другим. Запястье уже было перерезано.

Как она могла учинить над собой такое?! Почему не чувствовала боли, когда резала свою руку? Как впала в состояние, при котором перестала контролировать себя?

Полина продолжала сжимать в руке нож, уставившись перед собой безумным взглядом, когда входная дверь открылась и вошел Женя.

— А вот и я! Что вы тут… — начал было он, но Алик перебил его, громко закричал со слезами в голосе:

— Папа! Как хорошо, что ты пришел! Иди скорее, мамочка… Она… там, на кухне!

Раздался глухой стук — муж швырнул на пол сумку. Секунда — и вот Женя уже подбежал к ней.

— Поля! Полечка, что ты наделала? — потрясенно проговорил он.

Ей наконец-то удалось разжать правую руку и отбросить нож. Из левой, израненной руки ручьем лилась кровь. На этот раз не фантомная, а самая настоящая.

— Я… я не понимаю, как это… — залепетала Полина, чувствуя, что шок — или что с ней было? — отступает и накатывает волна острой боли. Грызущая, ноющая, она принялась терзать ее, как злой бешеный пес.

— Алик! Аптечку! «Скорую»! Быстро! — отрывисто приказал Женя, и мальчик заметался по кухне.

— Не надо врачей! Пожалуйста! Со мной все будет хорошо! — Полина плакала от боли и отчаяния.

Но Женя не слушал ее, только бормотал что-то успокаивающее и, усадив жену на стул, пытался остановить кровь.

Полина посмотрела на залитый кровью стол, и ее замутило, в глазах потемнело.

«Я сейчас потеряю сознание!»

— Моя мама пыталась перерезать себе вены! — звенящим от страха и паники голосом кричал Алик. — Приезжайте скорее!

Эта фраза отрезвила Полину, вернула ясность мысли. Так вот чего добивается паршивец! Она была права: Алик понял, что она узнала, кто он такой, и хочет рассказать обо всем Жене. Сейчас он снова пытается остановить ее, как тогда, ночью! Нельзя допустить, чтобы Женя поверил ему!

— Нет! — лихорадочно заговорила она. — Это не так! Он все врет! Он хочет, чтобы ты так думал, но я не пыталась! Не собиралась делать ничего такого! Просто салат делала! Там мясо в духовке. Я готовила ужин, понимаешь?

— Поля, не вырывайся, дай мне наложить повязку!

— Да выслушай же меня, наконец! — завопила Полина, выдернув свою ладонь из Жениных рук и вскакивая со стула. — Это все он! Алик! Он… вообще не человек! Ты хотел знать, где я была? Я все о нем узнала и хотела тебе рассказать, а он… — Она резко развернулась в ту сторону, где стоял мальчик. Побелевшее лицо его было искаженным от страха и мокрым от слез. — Он хотел помешать! Он специально это устроил! Стишок какой-то прочитал, и я как будто оглохла, а потом…

— Мамочка, я ничего такого не хотел! Я не сделал ничего плохого! — Алик рыдал в голос, прижимая руки к лицу.

— Ты все врешь! — вне себя кричала Полина. Страх и боль переполняли ее, она не могла контролировать себя. Зачем-то сорвала очки и швырнула на стол. Они скользнули по столешнице и упали на пол. — Ты убийца! Ты убил мою дочь и всех тех людей! Но я тебе не позволю убить меня и моего мужа!

— Да что с тобой такое? Что ты мелешь?! — Женя шагнул к ней. — При чем тут Алик? Я же собственными глазами вижу: ты изрезала свою руку! Страшно подумать, что могло случиться, если бы я не пришел! Что ты собиралась делать дальше? Воткнуть нож в горло? Выйти прогуляться через окно?!

Муж схватил ее окровавленную руку (кровотечение усилилось, все его старания остановить кровь пошли насмарку), снова пытаясь наложить жгут.

— Присядь, пожалуйста!

Полина опять принялась вырываться, краем сознания понимая, что делать этого не нужно и своим поведением она все только портит.

В кухню вошли врачи «Скорой помощи».

— Слава богу! — выдохнул Женя и начал говорить что-то еще, но Полина не слышала.

Она должна объяснить ему! Должна!

— Женечка! Извини меня, я раскричалась! Просто перенервничала…

— Ничего, милая, я не сержусь, сейчас тебе станет легче.

— Я не хочу… Мне уже лучше. — Она заговорила тише, обращаясь только к мужу, не обращая внимания ни на Алика, который забился в угол, продолжая рыдать, ни на врачей, которые расчехляли свои шприцы и доставали ампулы. — Но все, что я сказала, правда. Ты потом сам поймешь, я тебе все объясню. Я ездила к Стрельцову, он мне рассказал. Алик — это зло, понимаешь? Он причинил много горя другим людям и нам тоже. У меня теперь есть доказательства…

— Полечка, пожалуйста, успокойся. Мы обязательно поговорим, позже.

Женя не слушал ее! Он не воспринимал всерьез ни единого ее слова!

Подошла медсестра и сделала укол.

— Не надо! Не хочу в больницу! — быстро проговорила Полина. — Мне нужно поговорить с мужем.

— После поговорим, — сказал Женя. Он отошел в сторону, прижимая телефон к уху. Полина попыталась сказать что-то, но он прижал палец к губам.

Доктор топтался рядом, колдовал над ее рукой. Под ботинком у него что-то хрустнуло. Он посмотрел вниз, наклонился и проговорил извиняющимся тоном:

— У вас тут очки. Простите, не заметил.

Полина ничего не ответила. Ей было не до разбившихся очков, хотя она не могла без них обходиться и в другое время сильно расстроилась бы.

— Да, Олег Павлович, понял. Спасибо, — услышала она Женин голос.

Только этого мозгоправа не хватало, едва не застонала Полина и вдруг осознала, что ей все равно. Пусть делают что хотят, пусть увозят — хоть в больницу, хоть сразу на кладбище, хоть к черту на рога.

Не хочет Женя верить, не хочет выслушать — и не надо.

Вообще больше ничего не надо.

Сознание заволакивало ласковой теплой дымкой. Лица людей, которые она без очков и так видела нечетко, теперь и вовсе расплывались, мутнели, отодвигались в розовую мерцающую даль.

«Как же я устала, — подумала Полина, — устала от всего этого. Уснуть бы и не проснуться».

Глава 9

Женя вернулся домой около десяти вечера. На душе лежала каменная тяжесть, будто бетонной плитой придавило. В последнее время он жил в колоссальном напряжении. Старался не показывать этого на людях, вел себя как обычно, но это давалось с огромным трудом.

«Если Бог все-таки есть, то он отвернулся от нашей семьи, — думал Женя. — Сначала умерла Соня. Разве может быть что-то горше для родителя, чем смерть ребенка? А уж сознавать, что дочь погубила себя сама…»

Невыносимо, нестерпимо больно. Не избавиться от вины, никуда не деться от этой муки — разве что умереть самому.

Однако теперь, как будто этого кошмара Всевышнему показалось мало, заболела Полина. Евгений очень любил жену и готов был сделать все, чтобы вылечить ее. Им стало так сложно общаться: он не понимал, что с ней творится, не знал, что ему делать, как помочь. Иногда казалось, что все еще может наладиться, а иногда — что все безнадежно.

А теперь она вдруг решилась уйти из жизни.

И снова — вина, огромная, закрывающая собою небо. Его девочки — одна за другой! — стремились покинуть этот мир и его самого, а он обнаруживал это слишком поздно.

Врачи «Скорой помощи» оказали Полине первую помощь, а потом он отвез жену в клинику, где работал Олег Павлович. Полина спала в палате под действием препаратов, а его доктор пригласил к себе в кабинет. Женя выпил пару рюмок коньяка, чтобы немного успокоиться.

— Я не думаю, что Полина по-настоящему стремилась убить себя, — сказал Олег Павлович. — Если бы вознамерилась вскрыть себе вены, характер повреждений был бы совсем другим. И потом, вспомните, когда она сделала это.

— Прямо перед моим приходом.

— Вот именно. Полина отлично знала, что вы должны вернуться около семи. На то и был расчет. От этих ран она не умерла бы в любом случае, но с учетом вашего скорого возвращения даже эта ничтожная вероятность сводилась к нулю.

— Тогда зачем весь этот спектакль? — Женя был измучен донельзя. И конца-края всему этому не видать.

— Скорее всего, Полина нанесла себе раны, пытаясь манипулировать окружающими. В частности, вами, Евгений Дмитриевич.

— В последнее время она часто жаловалась, что я не воспринимаю ее всерьез, отказываюсь слушать. Но эти бредовые идеи насчет Алика! — Евгений вздохнул: — Как реагировать? Поддерживать ее заблуждения? Разумеется, нет! Ведь она дошла до того, что обвиняет его в смерти Сони. Она прямо заявляет об этом!

— К сожалению, мальчик стал для нее воплощением всех бед, неудач и собственных страхов. Погибшую дочь он ей заменить не смог, более того, стал вызывать неприязнь. Теперь она готова обвинить его во всех смертных грехах. Все осложняется чувством вины: не уследила за дочерью, не уберегла…

— Поверить не могу, что это происходит! Несправедливее всего, что Алик — удивительный ребенок! Одаренный, умный, невероятно деликатный. Досталось ему в жизни немало, но он не озлобился, не сдался.

— Вы привязались к нему.

Женя кивнул. Не просто привязался: Алик казался ему единственным светлым пятном в окружающем беспросветном мраке.

— Также Полина могла нанести себе повреждения в попытке справиться с переполняющими ее эмоциями. Кроме того, — Олег Павлович помедлил, вертя в пальцах авторучку, — попытка самоубийства может оказаться реакцией на иллюзии или галлюцинации.

— Ей опять могло что-то привидеться?

— Совершенно верно. С учетом того, что Полину уже неоднократно мучили видения — то она видела чужое отражение в зеркале, то переживала, как прерывается несуществующая беременность, — этот вариант тоже не следует отметать.

— Но ведь она лечилась, принимала лекарства, — слабым голосом произнес Женя.

— Кстати, вы в этом уверены? Полина действительно продолжала их пить?

Евгений беспомощно смотрел на Олега Павловича.

— Вы же медик, понимаете, чем чреват отказ от лечения.

— Я не проверял… Как-то в голову не пришло. Думал, она принимает таблетки, но теперь уже не уверен. — Он помолчал немного. — Олег Павлович, скажите, моя жена сходит с ума? — Выговорить страшные слова было трудно, но не спросить Женя не мог.

— Выбросьте это из головы. У Полины нервное расстройство, мы проведем обследование…

Доктор говорил и говорил, объяснял, что и как следует делать, Женя слушал, кивал и ловил себя на мысли, что почти ничего не понимает. Уставший мозг отказывался воспринимать информацию. Да и спиртное, видимо, подействовало.

— Простите, я и сам сейчас не в себе, — сказал Женя.

— Вам нужно отдохнуть, — подхватил Олег Павлович. — Полина в полной безопасности, не волнуйтесь. Поезжайте домой, выспитесь как следует. Придите в себя.

— Она надолго здесь?

— Зависит от нее. Не захочет лечиться — отправится домой. Вы же знаете.

— Боюсь, она не захочет, — тяжело вздохнул Женя.

— Я рекомендовал бы оставить ее здесь хотя бы на несколько дней. У нас отличные условия, не хуже, чем в санатории. С вашего позволения, попробую завтра побеседовать с Полиной, уговорить ее.

— Это было бы здорово. Надеюсь, у вас получится.

— Только давайте договоримся: пусть Полина в эти дни побудет одна. Полная смена обстановки. Никаких визитов, никаких волнений. Ни мужа, который, как она думает, не понимает ее, не желает прислушиваться к ее мнению, ни приемного сына, который выступает раздражителем. Дистанцирование от семьи поможет Полине взглянуть на происходящее со стороны. Как сказал классик, «лицом к лицу лица не увидать». А вы пока проведите время с сыном. Сходите куда-нибудь, отвлекитесь от проблем. Мальчику сейчас нелегко, вы нужны ему, как никогда.

Придя домой, Женя обнаружил Алика возле входной двери.

— Я тебя ждал. Видел в окно, что ты подъехал, — объяснил мальчик.

Караулил возле окна, понял Евгений. Сердце защемило от жалости к нему — такому маленькому, трогательно-серьезному. Почему Полина так взъелась на Алика? Откуда эти нелепые идеи об его порочности и жестокости? Он погладил сына по густым темным волосам.

— Ты, наверное, проголодался? Сейчас вымою руки, и будем ужинать… — Женя запнулся, вспомнив, что на кухне настоящий погром.

— Я все убрал, — просто сказал Алик. — Не волнуйся, пап.

«Господи, идеальный ребенок! О таком сыне можно только мечтать».

Некоторое время спустя они сидели за столом. Мясо, которое Полина поставила в духовку, пригорело, было безнадежно испорчено. Алику пришлось его выбросить. Как и салат.

Так что обошлись чаем с бутербродами.

— Мамины очки сломались, — грустно сказал Алик.

— Ничего, не расстраивайся. Мама придет из больницы, и мы закажем для нее новые.

— Почему она думает, что я плохой?

Трудный вопрос. Что тут ответишь?

Неожиданно в голову Жене пришла идея.

— Послушай-ка, дружок, — отставив чашку в сторону, сказал он. — Давай мы с тобой отправимся в путешествие! Я возьму небольшой отпуск, и мы махнем куда-нибудь денька на три. Как ты на это смотришь?

— В путешествие? — не понял Алик.

— У тебя ведь каникулы, а ты все время дома сидишь. По-моему, это неправильно.

— С мамой? Мы поедем с мамой?

— Нет, сынок. Наша мама пока побудет в больнице. Ей нужно отдохнуть, подлечиться. Нас с тобой к ней пока все равно не пустят. Доктор считает, маме лучше некоторое время побыть одной. Так что мы может поехать куда-нибудь мужской компанией. Как ты на это смотришь?

В глазах Алика зажегся огонек. Без того ярко-синие, сейчас они казались прямо-таки сверкающими. Похоже, мысль пришлась ему по вкусу.

— Я бы очень хотел поехать с тобой, пап, — застенчиво улыбнулся он. — Я раньше не путешествовал.

— Отлично! Значит, решено. Предлагаю поехать в…

— А можно мне выбрать? — неожиданно спросил Алик.

— Конечно, — слегка растерялся Женя. Он собирался предложить поездку в Москву.

— Есть одно место. Мне очень хочется туда съездить.

Полине снился необычный сон.

Грезилось, будто она лежит на кровати в большой, почти не освещенной комнате. Очертания мебели угадывались смутно, и она не могла понять, знает ли, где находится. Казалось, кто-то смотрит на нее из темноты, но это было совсем не страшно. Полина притихла и с нетерпением ждала, чтобы этот «кто-то» подошел ближе, заговорил с нею.

Постепенно мрак рассеялся, и Полина увидела того, кого ждала. Вернее, ту. Ее покойная дочь Соня подошла и присела на краешек кровати. Лицо ее было серьезным и сосредоточенным.

Чувства захлестнули Полину: ей нужно было так много сказать своей девочке, так хотелось прижать ее к себе и не отпускать! Она потянулась к Соне, но та покачала головой и прижала ладонь к губам.

— Ты должна спешить, мамочка, — негромко сказала она. — Нужно идти.

— Но я больше никуда не хочу, дочка. Мне хочется остаться тут, с тобой! — По щекам Полины катились слезы.

— Тебе нельзя остаться. Здесь не твое место.

— Ты теперь живешь здесь, Сонечка?

— Нет. Но здесь может оказаться папа, — непонятно ответила Соня. — Только ему тут не понравится. Это нехорошее место. Здесь плохо, мамочка! Ты должна помочь ему. Вывести его отсюда.

— Я не понимаю…

— Выведи его отсюда! — В голосе Сони звучали мольба и боль. — Но сначала я покажу тебе кое-что.

Внезапно они оказались в огромном каменном зале с высоченным потолком. Здесь царил полумрак, стояла мертвая, ледяная, густая, как деревенская сметана, тишина: не было слышно даже их с Соней шагов.

На другом конце зала переливалось лаковым блеском озеро. Похожее на колодец, оно словно было вырублено в полу пещеры.

Полина с Соней приблизились к загадочному водоему. Чем ближе они подходили, тем яснее Полина видела: с поверхности озера, разгораясь все ярче, поднимается зыбкий, неверный отсвет. Синеватый туман растекался по залу, дрожал на стенах.

Что происходит там, в глубине озера?

Что источает этот призрачный лазоревый свет?

Подойдя почти вплотную к воде, Полина едва удержалась от крика. На середине озера, далеко от берега, раскинув руки, неподвижно лежали друг возле друга Женя и Алик, похожие на диковинных рыб.

Они не тонули, легко держась на поверхности воды, словно на суше. Женя — на животе. Алик — на спине. Глаза мальчика были широко раскрыты: синий свет, что заливал пещеру, струился из его глаз, звездчатой лентой перетекал в озеро. Синева текла безо всякого звука, тихо и плавно. Яркий, искрящийся ручеек переливался, сверкал, казался живым — и это было прекрасно.

— Ты должна помочь ему, — услышала Полина голос дочери.

Надо же, она почти забыла о ней!

Полина повернулась к Соне, которая стояла рядом:

— Как, малышка? Что мне нужно сделать?

Но Соня ничего не ответила и вместо этого двумя руками резко оттолкнула мать от себя. Полина не удержалась и полетела в воду. Холод ошпарил кожу: казалось, она погрузилась в кипяток.

«Зачем ты меня столкнула? — хотела крикнуть Полина, глядя на дочь, которая шла прочь от озера. — Постой, Сонечка! Вернись!»

Сознание вернулось внезапно, как будто внутри включилась лампочка. Вроде бы она только что говорила с кем-то (с кем?), была в каком-то странном, особенном месте (в каком?).

Вспомнить не удавалось.

Полина обнаружила, что находится в незнакомой комнате. Вернее, в больничной палате. Желтоватый теплый свет ночника освещал шкаф в углу, прикроватную тумбочку, кресло, стулья, стол. Похоже, какая-то частная клиника или платная палата в государственной больнице.

Она вспомнила все, что случилось недавно, но думала об этом отстраненно. Наверное, лекарства действовали успокаивающе. Изрезанная рука не болела. Она выпростала ее из-под одеяла, поднесла к глазам. Толстая белая повязка закрывала всю кисть.

Полина покосилась на тумбочку. Телефона нет. Очков тоже, и это плохо: без очков она чувствовала себя неуверенно.

«Ах да, я ведь их уронила, а врач наступил и раздавил».

Придется заказать новые.

Итак, поговорить с Женей не получилось. Гаденыш не позволил Полине выдать его тайну. Ну что ж. Проиграна битва, но не война. Завтра утром она выйдет отсюда.

«А вдруг меня не выпишут? Но ведь они не могут насильно держать человека в больнице… Или могут? А может, Женя подписал какие-то документы и меня не отпустят, станут лечить от депрессии?! Они ведь думают, я хотела покончить с собой…»

Вошла медсестра. В руке у нее был шприц.

— В какой я больнице? — непослушными губами проговорила Полина. Собственный голос казался чужим, хриплым и неузнаваемым.

— Олег Павлович сказал, вам нужно хорошенько выспаться, — прощебетала девушка, проигнорировав вопрос.

Ясно. Олег Павлович. Значит, она в частном медицинском центре, где тот практикует. Полине уже доводилось лежать здесь, когда она лечилась от депрессии после выкидыша.

— Доброй ночи.

Поставив укол, медсестра одарила ее заученной улыбкой.

Вскоре Полина снова заснула.

Утром к ней в палату зашел Олег Павлович, и она принялась уговаривать его отпустить ее домой. Но доктор был непреклонен. Они с Женей решили, что Полине нужно побыть здесь, восстановиться, сказал он. Полина нанесла себе серьезную травму, ее психическое состояние нестабильно, нужно разобраться, почему она это сделала.

— Я могу увидеться с Женей?

— Ни звонков, ни встреч, дорогая моя. Считайте, что это часть вашего лечения.

— Но вы не имеете права держать здесь меня против моей воли! Это…

— Полиночка, — остановил ее Олег Павлович, — для вас так будет лучше, поверьте. Нам нужно разобраться в вашем состоянии. Вы же знаете, я вам не враг. И Женя тоже. Он любит вас и хочет, чтобы вы поправились. Если станете упорствовать, то очень расстроите мужа. Разумеется, вы вправе не послушать меня и уйти, но этим поступком вы нанесете своей семье непоправимый вред.

Намек был вполне прозрачен, и Полина отлично его поняла. Чем сильнее она будет рваться домой, тем больше вероятности, что Женя решит: его жена съехала с катушек.

Хорошо, решила Полина, она ненадолго задержится тут и станет делать все, что ей скажут. Таблетки? Отлично! Капельницы? Пожалуйста! Сеансы говорильни с Олегом Павловичем? С дорогой душой! Убедит всех в своей нормальности, уравновешенности, готовности лечиться, а после выйдет отсюда, поговорит наконец-то с мужем и все ему объяснит.

К тому же, как выяснилось, Алик с Женей уехали куда-то на пару дней. Олег Павлович сказал, что посоветовал им немного развеяться, побыть вместе. Это слегка взволновало Полину, но потом она подумала, что ничего страшного тут нет. Жене общение с Аликом никогда ничем не угрожало. Пока он изводит и мучает лишь приемную мать.

«Может, оно и к лучшему, что я здесь. Продумаю, взвешу все, успокоюсь», — сказала себе Полина и сдалась на милость врачей.

Следующие четыре дня она провела в клинике.

Глава 10

В субботу утром Полина вышла из здания лечебницы и села в такси.

Мужу звонить не стала, равно как и предупреждать Олега Павловича о своем намерении отправиться домой. Полина специально решила дождаться выходных, чтобы врача не было в клинике. Иначе Олег Павлович мог помешать ей: завести старую песню про то, что ей лучше продолжить лечение, окончательно восстановиться, да еще позвонил бы Жене, стал сетовать на ее желание уйти, убеждать, что не стоит торопиться.

Полина была уверена: она достаточно времени потратила на то, чтобы продемонстрировать свою лояльность и доброе согласие на терапию. Она держалась спокойно и приветливо. Охотно соглашалась с выводами Олега Павловича о том, что у нее стресс после потери ребенка, точнее детей, что она чувствует себя виноватой, покинутой, одинокой, в этом и причина странных выходок. Покорно кивала в ответ на утверждение, что попытка суицида (которой не было!) вызвана желанием оказать давление на мужа (чего не было тоже!).

— Олег Павлович не предупреждал, что вы сегодня уйдете, — сказал дежурный врач.

— Я решила провести выходные с семьей, — ответила Полина. «Да и после точно сюда не вернусь, но тебе этого знать не обязательно». — Что же здесь удивительного? Я ведь не в тюрьме. Лечусь на добровольной основе, верно?

Врач неуверенно улыбнулся.

Полина ехала в такси и размышляла о том, что ей предстоит. Сегодня суббота, если бы не каникулы, Алик был бы в школе. Но он дома, и Женя, скорее всего, тоже. Нужно уговорить мужа сходить куда-нибудь вечером, поговорить с глазу на глаз. Он согласится — почему бы не провести время вдвоем? В последнее время они никуда не выбирались.

Ключ повернулся в замке с хрустким щелчком, Полина ступила на порог и, ощущая волнение и непонятную робость, замерла в дверях. Ей вдруг показалось, что ее здесь не ждут, ее появлению не будут рады. Словно она незнакомка, которая случайно вторглась в чужое жилище, потому что ключ случайно подошел.

— Полечка? — в прихожей появился Женя. Он вышел из спальни и поспешил к ней. — Как ты тут оказалась?

— Вообще-то я здесь живу, — неловко пошутила Полина. От его тона веяло прохладцей. Муж был удивлен ее появлением, но не сказать, чтобы это удивление было радостным.

«Как будто любовницу в шкафу прячет», — мелькнула мысль.

Женя привлек ее к себе, поцеловал, помог снять пальто.

Полина взглянула на себя в зеркало, пригладила волосы. Без очков собственное лицо казалось беззащитным и незнакомым.

«Надо срочно заказать новые. Сегодня же».

Конечно, у нее имелась еще одна пара очков, но Полина никогда их не носила. Оправа была неудобная, тяжелая, давила на переносицу. Но все же без очков не обойтись, придется пока пользоваться неудобными.

— Я очень рад видеть тебя, — сказал муж светским тоном, и чувство неловкости, овладевшее Полиной, усилилось. — Как ты себя чувствуешь? Как рука? — Он покосился на повязку. — Не болит?

— Все отлично. Где Алик?

— Спит еще, — небрежно проговорил Женя.

— Значит, вы пока не завтракали? — спросила она, стараясь подавить тревожное чувство.

Муж покачал головой.

— Тогда я приготовлю завтрак.

— Ты уверена, что тебе не нужно отдохнуть? — спросил Женя.

— Я чувствую себя достаточно бодрой, чтобы пожарить яичницу. — Хотела пошутить, но в голосе прозвучала непрошеная грусть. — Належалась, наотдыхалась.

Полина прошла в ванную — переодеться, вымыть руки. Муж двинулся следом, остановился в дверях. Выражение лица у него было виноватое.

— Надеюсь, ты не сердишься, что пришлось немного побыть в больнице? — спросил Женя. — И что мы не приходили навещать… Олег Павлович рекомендовал тебя не беспокоить.

— Конечно, не сержусь, — ответила Полина. — Теперь я в полном порядке.

Повесив полотенце, она обернулась к мужу:

— Мне не хотелось бы туда возвращаться.

«Сейчас он скривится и скажет, что я тороплю события».

Но Женя улыбнулся и сказал:

— Как скажешь, милая.

Полина почувствовала облегчение и благодарность. Неприятное ощущение почти растаяло.

— Давай сходим куда-нибудь вечером? Только вдвоем.

— Конечно, сходим, — согласился он. — А сейчас… Ты не обидишься, если я немного поработаю? Мне нужно закончить статью и отправить сегодня до обеда.

— Иди работай, конечно. А я займусь завтраком.

Прежде чем взяться за приготовление еды, надо бы разыскать очки. Нашлись они быстро, и Полина водрузила их на нос, стараясь не замечать противного щекочущего ощущения, которое немедленно появилось.

Войдя на кухню, Полина отметила, что Женя и Алик поддерживали здесь порядок. Она открыла холодильник, достала яйца, сыр и масло, принялась хлопотать у плиты.

«Все наладится, — думала она, — все будет хорошо».

На сковороде бодро шкворчала яичница, по кухне поплыл упоительный аромат кофе. Делая горячие бутерброды, которые так любил Женя, Полина бросила взгляд на часы. Десять. Алик все еще не показывался. Долго спит… Ну и пусть. Видеть его желания не было.

— Такие запахи! Есть жутко хочется, какая уж тут работа! — сказал Женя.

Она стояла спиной к нему, выкладывая яичницу на тарелку.

— Поешь — и примешься писать с новыми силами, — не оборачиваясь, откликнулась Полина.

Женя подошел и обнял ее, поцеловал в шею.

— Щекотно, — фыркнула она. — Садись, позавтракаем.

Муж уселся за стол, и она поставила перед ним еду.

— Очки надела? Тебе ведь эта пара не нравится. Ты никогда их не носишь, — заметил он, и в тоне его прозвучала не то неуверенность, не то недоумение.

— Куда деваться? Я без очков почти слепая, ты же знаешь. В клинике на койке валяться и с Олегом Павловичем разговоры разговаривать — нормально, но готовить — никак, — ответила она, устроившись рядом с мужем с чашкой кофе в руках.

— Как ты можешь это пить — горячо же! Да еще без молока.

— Ты так каждый раз говоришь. — Полина сделала глоток и поставила чашку на стол.

Кухню заливало щедрое утреннее солнце, и в этом сияющем свете Женино лицо вдруг показалось ей немного… чужим. Ощущение было не слишком приятным, и она моргнула, чтобы прогнать его. Может, дело в новых очках? Или в том, что они не виделись несколько дней?

Полина поморгала снова, но странное ощущение лишь усилилось, и она почувствовала, что ее улыбка становится натянутой. Полина разглядывала красивое лицо мужа так, словно видела его впервые. Ровный нос, твердая линия подбородка, густые брови, большие голубые глаза.

Глаза!

Они сверкали и искрились, цвет их был таким ярким, насыщенным и глубоким, что казался почти синим.

Синим…

Полина почувствовал, что улыбка умирает в углах ее губ. Она смотрела на Женю и не могла вспомнить: неужели его глаза всегда были такой небесной, пронзительной синевы?

Рывком сняв очки, она помассировала переносицу. Глянула на мужа: когда смотришь вот так, без линз, глаза его выглядят вполне обычно.

— Что с тобой? — встревожился Женя. — Тебе нехорошо?

— Все нормально, не волнуйся. Я… Просто оправа тяжелая, непривычная. Ешь, не обращай внимания.

— Очень вкусно. Как я соскучился по твоей стряпне!

Полина заставила себя выдать ответную улыбку.

В голове почему-то всплыло не то воспоминание, не то сон: огромный темный зал, озеро с черной ледяной водой. Чего-то не хватает в этой картине… Было что-то еще…

— Олег Павлович сказал, вы ездили отдыхать, — проговорила она, просто чтобы не молчать. В голове крутилось ускользающее видение-воспоминание.

Женя отнес тарелку в мойку, щедро плеснул молока в свою чашку кофе.

— Да, ездили, — небрежно проговорил он. — Алику нужно было отвлечься. Каникулы все-таки.

— Куда же? — спросила Полина.

— В Выпь, — проговорил детский голос.

Они оба обернулись.

— С добрым утром. — Алик стоял в глубине коридора.

— А вот и наш сын, — сказал Женя. — Видишь, дружок, мамочка вернулась. Позавтракаешь с нами?

Тон был непринужденным, слегка насмешливым.

Полина не могла выдавить ни слова. То, что она услышала, потрясло ее. Разрозненные картинки, которые вертелись в голове, стали складываться в единое цельное полотно, и увиденное внутренним оком повергало в такой кромешный ужас, что казалось, сердце вот-вот перестанет биться. Она не только говорить, дышать сейчас не могла.

— Я не хочу есть. Может, позже, — тихо ответил Алик и скрылся с глаз.

— Похоже, немного стесняется, — заметил Женя. — Я допью кофе в кабинете. Пойду дописывать статью. Спасибо за завтрак.

Полина застыла на стуле, вцепившись в чашку. Страх подступил к горлу тошнотворной волной.

Муж клюнул ее в щеку и вышел. Она осталась одна.

«В Выпь, — стучало в висках, — они ездили в Выпь».

Каменный зал. Ледяное озеро. Две фигуры в темной воде. Чернота вокруг.

«Это нехорошее место. Тут плохо, мамочка! Здесь может оказаться папа. Ты должна помочь ему!» — отчетливо прозвучало в голове.

Полина вспомнила: она слышала эти слова во сне. Соня произнесла их, только тогда она не поняла, что дочь имела в виду.

А теперь все стало ясно.

«Вот почему он не обрадовался, увидев меня в очках… Хватит сидеть сиднем! Надо что-то делать. Только что?»

Полина заводной куклой поднялась со стула, оставив посуду на столе. Нужно срочно поговорить с Аликом! Может, она ошибается.

Она проскользнула мимо кабинета мужа и приоткрыла дверь в детскую.

Здесь все было, как обычно: аккуратно, чистенько. Алик стоял возле окна, глядя на улицу. Услышав, что она вошла, резко обернулся, и теперь они замерли друг напротив друга, разделенные пространством комнаты.

Мальчик настороженно смотрел, как Полина пересекает детскую, приближается к нему. Взгляд его был испуганным, он вжал голову в плечи, словно опасаясь, что Полина может ударить его.

— Не бойся, — проговорила Полина. — Мне только нужно кое-что проверить.

Подойдя к Алику, она обхватила руками его голову, ощутив мягкость волос. Развернула мальчика лицом к окну, чтобы разглядеть получше, и тут же отступила назад, застонала, прижав ладони к щекам.

— Нет! — прошептала она, отрицая очевидное. — Не может быть!

Глаза Алика, еще недавно ярко-синие, поменяли цвет.

Мальчик, что стоял сейчас перед ней, был кареглазым.

Спустя некоторое время они сидели рядышком на его кровати. Алик снова называл Полину на «вы» и по имени, а не мамой, и держался стеснительно, несмело, как будто они не прожили под одной крышей почти год, а все еще были едва знакомы.

Хотя почему же «как будто»? С настоящим Аликом она действительно познакомилась только что.

— Вы… поменялись? — приглушенным голосом спросила Полина, не зная, как лучше сформулировать свой вопрос.

Но Алик отлично понял, что она имела в виду.

— Мы поехали в Выпь. Оно уговорило Женю сходить к озеру. — Мальчик содрогнулся худеньким тельцем. — И перешло в него.

Ничего более ужасного Полина не слышала за всю жизнь. Сомнений быть не может: ее мужем овладело неведомое существо. Она изо всех сил старалась сохранить присутствие духа, но открывшаяся правда навалилась, как холодная могильная плита.

— Что оно такое? Ты помнишь, как жил, когда оно было внутри тебя? — прошептала Полина на ухо Алику. — Нам с тобой надо понять, что делать!

Мальчик грустно смотрел на нее, тонкое красивое личико было не по-детски горестным. Вместе с синевой глаз ушли пугающая неестественность, надменность и холод, которым прежде веяло от Алика. Безупречного и опасного сказочного принца больше не было: перед Полиной сидел несчастный, перепуганный, одинокий ребенок. Она не удержалась, привлекла его к себе, поцеловала.

— Не отвечай, если тебе тяжело вспоминать.

— Про то, что было в пещере, когда мы туда с ребятами пошли, я совсем ничего не помню. А после это было как… Как будто спишь и смотришь на себя со стороны. У вас бывают такие сны?

— Бывают.

— Я видел издалека, как мама плачет, как она боится меня, и мои друзья… — Лицо его страдальчески сморщилось. — Они больше меня не любили! Никто не любил, потому что я был плохим, очень плохим. Я обижал всех! Но только это был не я!

— Знаю, знаю, малыш! — Она попыталась утешить его, принялась гладить по голове и плечам, но он этого не заметил, поглощенный своим горем.

— Но я не всегда мог видеть. Чаще всего я просто сидел один в каком-то… темном нехорошем месте. Мне там не нравилось, но я не мог уйти. А когда он разрешал, я видел, что все становится хуже и хуже…

«Только ему тут не понравится. Это нехорошее место. Здесь плохо!» — снова всплыли в памяти Сонины слова, произнесенные тогда, во сне.

— Мама умерла. И Саня с Илюшей. А тот, другой Алик был рад. Смеялся, ему было хорошо от того, что всем страшно… Люди умирали, и мне было так плохо, что хотелось, чтобы я умер! Если бы я умер, то другие бы жили. Но его никто не останавливал. — Алик замолчал, тяжело дыша. — Потом вы забрали меня… Нас с ним. Вы с Женей хорошие, а он так мучил тебя, так пугал! Соню тоже… Она была веселая и добрая, мне хотелось поиграть с ней.

Мальчик тихо заплакал, и Полина с трудом удержалась, чтобы тоже не разрыдаться.

— Я хочу сказать, что… мы с Соней все-таки подружились.

— О чем ты? — не поняла она.

— Соня иногда приходила ко мне… в то плохое место, про которое я говорил. Мы разговаривали.

— Правда? — Полина не знала, что ответить. Сердце колотилось, ладони стали влажными. — Про что же?

— Даже если ты умер, ты не пропадаешь насовсем. Соня так сказала. Ты можешь думать, и разговаривать, и бывать в разных местах. Только не так, как сейчас. А еще она говорила, что ей жалко меня и что кто-то обязательно придет за мной, прогонит того. — Мальчик обвил руками шею Полины и прошептал ей на ухо: — Она просила сказать, что очень любит вас, только ей не нравится, что вы все время по ней плачете. Так плачете, как будто бы Сони нигде нет, как будто не верите, что вы встретитесь. От ваших слез ей горько.

Никогда прежде Полина не пребывала в такой глубокой бездне горя и отчаяния и при этом не парила так высоко в небе от радости. Она не знала, что сказать. Да и не было на свете слов, чтобы выразить то, что она сейчас чувствовала. Вместо этого она покрепче обняла Алика:

— Нам с тобой нельзя сдаваться. Мы будем бороться с ним.

«Да уж, бороться! Только я и беспомощный ребенок против чудовища, которое может вертеть нами как ему вздумается!»

— Оно хочет навредить нам, — прошептал Алик. — Я знаю.

Страх в глазах мальчика был отражением ее собственного ужаса. Но это удивительным образом придало сил.

— Пусть так. Но мы справимся, слышишь? Я знаю, что нам делать, и сумею тебя защитить. Ты мне веришь?

Алик доверчиво посмотрел на нее и кивнул. Полина легонько отстранила его от себя, снова потрепав по волосам, и ободряюще улыбнулась:

— Одевайся, и я тоже пойду, оденусь, возьму кое-что.

— Мы убежим?

— Уедем к моей сестре. В другой город. Там он не сможет достать нас.

Полина выскользнула из детской и направилась в гостиную. Проходя мимо кабинета, она слышала мягкий перестук клавиш: Женя (вернее, не-Женя) набирал текст на компьютере.

Собраться нужно быстро, пока он не вышел и не попытался остановить их.

Полина взяла из шкафа и сложила в сумочку необходимые документы, карточки, взяла всю наличность, которая была в доме, и свои украшения. В крайнем случае что-то можно будет продать. Мозг ее работал четко, как автомат, просчитывая дельнейшие шаги.

Незаметно выбраться из квартиры. Уйти как можно дальше от дома. Взять такси. Заказать билет на самолет. Дальше — по обстоятельствам. Или сразу в аэропорт, или снять номер в гостинице. Позвонить Свете, предупредить.

Она заглянула к Алику. Мальчик был полностью готов. Старясь двигаться тише, они вышли в прихожую. Полина сняла с вешалки свое пальто и куртку Алика, потянулась за обувью.

«Все, уже почти все!»

— Собираетесь куда-то?

Глава 11

Полина ахнула и обернулась. Не-Женя стоял на пороге кабинета. Алик замер, судорожно вцепившись в куртку, которую так и не успел надеть.

— Мы просто подумали… — Полина облизнула враз пересохшие губы, пытаясь придумать подходящее объяснение. — Решили немного прогуляться, пройтись.

— Вот как? — Не-Женя иронично приподнял брови и усмехнулся, приближаясь к ним: — Без любимого папочки?

«Не успели! Не удалось! Боже мой, что теперь делать?»

— Ты же работаешь, мы не хотели тебя беспокоить.

Он подошел к Полине, забрал пальто и повесил обратно на вешалку. Потом отобрал у Алика куртку.

— Хватит придуриваться! — проговорил он. — Я сразу понял, что ты догадалась. Еще там, на кухне. — Не-Женя сунул руки в карманы и стоял, покачиваясь с пятки на носок. — Решил посмотреть, что станешь делать. Забавная ты женщина, Полечка. Суетишься, бегаешь… А толку ноль.

«Попытаться выскочить из квартиры? Нет, не получится…»

— Что тебе от нас нужно? — Она попятилась в сторону кухни, увлекая за собой Алика.

«Захлопнуть бы дверь!»

Но Полина не успела. Он последовал за ними.

Неумолимый и стремительный, как хищный зверь.

— Хватит дергаться. Не усложняй все, будь так любезна.

Оказавшись на кухне, Полина поняла, что они загнаны в угол. Бежать отсюда некуда: не с балкона же прыгать. Она прижалась спиной к стене, крепко обнимая Алика, стараясь защитить от чудовища, в которое превратился ее муж.

«Но ведь Женя где-то там, внутри его! Наверное, он видит все это! Хотя что с того? Он же не сумеет помочь».

— Оставь нас в покое! Мы просто уйдем, уедем… Я разведусь с тобой, и ты никогда не услышишь о нас с Аликом! Живи как хочешь!

Монстр обошел стол и оказался прямо перед ними.

— Извини, дорогая, но у меня другие планы. Я одиночка, мне абсолютно не нужен этот балласт — хвост в виде жены и детей. Делить с тобой имущество я тоже не собираюсь. Моя задумка гораздо проще и изящнее. Правда, сделать все я собирался несколько позже, но раз уж так вышло…

— О чем ты говоришь? — спросила Полина.

— Сони уже нет, теперь ты убьешь Алика и покончишь с собой, — будничным тоном проговорил не-Женя. — Никого не удивит, что ты окончательно сбрендила и убила мальчишку, а потом и себя. Почва была подготовлена заранее. Все знают, что у тебя затяжная хроническая депрессия, которая усугубилась после смерти дочери. Ты нервная, страдающая галлюцинациями и бессонницей истеричка, которая шагу не может ступить без таблеток. После попытки самоубийства лежала в клинике, откуда весьма удачно ушла, не спросив разрешения лечащего врача… Но главное, ты ненавидела и избивала приемного ребенка. Дарина Дмитриевна охотно это подтвердит.

— Фальшивые синяки! — выдохнула Полина.

— Вовсе не фальшивые. Самые настоящие. Люди не умеют толком пользоваться всеми возможностями своего мозга, в том числе и в плане управления собственным телом. А мне ничего не стоит, без всякого вреда для здоровья, вызвать кровотечение, добиться возникновения синяков и ссадин. Они появляются на теле по моему желанию и исчезают, когда потребуется.

— Что ты такое? — с трудом выговорила Полина. Она не могла уместить в сознании чудовищные вещи, о которых говорило это существо. — Откуда ты взялся?

— Ты знаешь откуда. Черное озеро — мой дом. Его воды — моя родная среда. Только там я могу быть в своем естественном состоянии.

— Так ты… вроде паразита? Прицепляешься к человеку, чтобы…

— Замолчи! — грубо бросил он. — Человеческие существа невероятно высокомерны! Мой возраст исчисляется столетиями, а интеллект и способности намного превосходят ваши! Но вы полагаете, что ваша форма жизни — единственно возможная и правильная! Всех остальных считаете пришельцами, паразитами, непрошеными, нежеланными гостями в собственных владениях. Вы даете неизвестным вам обитателям мира — таким же полновластным его хозяевам! — глупые клички: «бес», «полтергейст», «демон». Пытаетесь дать имя своему страху перед неизведанным, своему дремучему невежеству! Да вдобавок еще решаете — верить ли в то, чего вы не в состоянии объяснить в силу своей убогой неразвитости!

Полина молчала и внимательно слушала. В его словах имелась определенная логика. Он говорил то, с чем она невольно соглашалась, несмотря на свой страх и весь ужас создавшегося положения.

— Зачем же тебе понадобилось вылезать из озера?

— Отчий дом рано или поздно становится тесен. Мне захотелось пожить вне своей среды, и я копил силу. Оказываясь близ меня, люди отдавали ее мне, сами того не понимая. Вскоре я смог соединиться с одним из вас. К тому моменту я уже знал, как вы живете, что представляют собою ваш мозг и тело. Вы разные, непохожие друг на друга, невзирая на физиологическую идентичность. У вас одинаковые руки и ноги; ваш мозг и внутренние органы функционируют по одному принципу, но при этом вы отличаетесь один от другого. Поэтому я влияю на всех по-разному. Одни подчиняются легко и сразу, но есть особи, которые практические не поддаются воздействию! Тот, с кем я вышел наружу, был мальчиком.

Существо в облике Жени небрежно повело рукой в сторону Алика, и мальчик отпрянул, сжался, как от удара.

— Маленькое, хрупкое создание, не имеющее опыта и знаний, не отмеченное ни выдающимися способностями, ни физической силой, настолько яростно сопротивлялось моему внедрению, что я уже начал сдаваться. Казалось, это крах: его не сломить, мальчик погибнет, а вместе с ним умру и я.

«После похода в пещеру Алик несколько дней пролежал без сознания в больнице», — вспомнила Полина. Видимо, с Женей твари удалось справиться намного быстрее.

— На протяжении многих часов я пытался подавить его волю, и в итоге у меня получилось, — говорило тем временем существо. — Но о некоторых тонкостях в тот момент я еще не догадывался…

Красивое Женино лицо сделалось недовольным.

— Ты не можешь жить среди людей, — вполголоса сказала Полина. — Ты вызываешь страх и неприятие.

— Дети и животные — вот кто действительно не выносит моего присутствия. Они воспринимают меня как инородца и боятся. Взрослые особи не столь чувствительны, а я теперь стану существовать во взрослом коллективе. Что касается Выпи, там я, можно сказать, проходил адаптацию, осваивался, учился жить в новых условиях. Есть небольшой нюанс: я подпитываюсь человеческой энергией, которую генерируют эмоции и чувства. Самые острые, мощные из них — страх, отчаяние, горе. К счастью, их же и проще вызвать у людей. Я заставлял их страдать, бояться — и люди питали меня. Поначалу никак не мог насытиться, брал и брал, но теперь научился потреблять дозированно.

— Ты почти уничтожил целый поселок! Погибло столько людей!

— Оставаться в этой дыре я не собирался: ваш мир огромен. Мать часто говорила Алику, что ее брат живет возле большого города, и я понял, что нужно попасть туда.

— И попал, когда убил ее, — с яростью выпалила Полина, но тут же пожалела о своих словах, почувствовав, как Алик задрожал еще сильнее. Она прижала мальчика к себе, пытаясь успокоить.

— Правда, выяснилось, что она преувеличивала. Старые Дубки оказались обычной деревней, а в Казань Стрельцовы почти не выбирались. К тому же примерно в то время я понял, что мое соседство не только совершенствует человека, открывает новые способности, но и в некотором смысле консервирует организм. Тело, в котором я пребывал, не становилось взрослее. Оно замерло в своем развитии, и я понял, что оказался в ловушке! Ребенок в вашем мире — слабейшее, зависимое существо. Кроме того, дети неполноценны: они физиологически незрелые. Ряд функций взрослого организма им недоступен. Оставалось одно: сменить носителя.

«Тут мы и подвернулись под руку», — горько подумала Полина.

— Я как раз подыскивал подходящую кандидатуру, когда познакомился с тобой, — в ответ на ее мысли сказал не-Женя. — Ты не годилась — обычная домохозяйка, клуша. А вот твой муж был идеален. Я навел справки в Интернете. Умный, образованный, обеспеченный, он сумел в молодом возрасте добиться успеха: у него были деньги, бизнес и блестящие перспективы, которые я мог использовать и превратить в еще более значимые достижения.

— Но ведь мы могли и не усыновить Алика! — воскликнула Полина.

— Не могли, — тонко улыбнулся монстр. — Я умею проникнуть в тайные желания, чувства человека. Душу твою я читал, как раскрытую книгу, и знал про тебя все, мне были ведомы твои комплексы, страхи, сомнения. Мысль об усыновлении должна была прийти тебе в голову. Что касается Жени, он из породы Дон Кихотов: такие пришпоривают коня и смело бросаются на ветряные мельницы, защищая своих любимых и помогая слабым.

— Хорошо, я поняла! — перебила Полина, не в силах слушать, как сущность, забравшаяся в ее мужа, рассуждает о нем, препарируя его душевные качества.

— В самом деле, пора заканчивать наше интервью.

— Послушай, ты можешь убить меня, но не трогай его, — быстро заговорила Полина. — Потом скажешь, что я пыталась причинить мальчику вред, поэтому ты сделал это. Если Алик тебе мешает, можно просто отказаться от усыновления! Зачем убивать? Он ведь еще ребенок!

— Поверь, я отдаю должное твоей изобретательности и самоотверженности, — усмехнулся Не-Женя, — но…

— Нас двое, мы сможем ему помешать! — вдруг выкрикнул Алик. — Не давай…

Он хотел сказать еще что-то, но монстр молниеносным, почти незаметным движением ударил Алика, сшиб его с ног. Мальчик беззвучно повалился на пол, ударившись затылком о холодильник. Полина с воплем бросилась к ребенку, упала возле него на колени. Глаза мальчика были закрыты: он был без сознания.

— Алик! Алик, малыш, слышишь меня? — вновь и вновь повторяла Полина, пытаясь поднять его с пола. Мальчик оставался недвижим. — Мерзавец! Зачем ты ударил его? Он же ничего тебе не сделал! — вне себя закричала она, обернулась и с ненавистью уставилась на чудовище.

«Я что-нибудь придумаю! Должна придумать, пока мы еще живы», — крутилось в голове.

Нужно отвлечь его внимание, броситься вперед, вцепиться ему в глотку!

Полина снова поглядела на Алика, продолжая крепко прижимать ребенка к себе.

Теперь и идея выбраться на балкон не казалась такой уж глупостью: можно закричать, что ей угрожают, разбить стекло, позвать на помощь…

Додумать она не сумела.

В ушах вдруг зашумело. Гул быстро нарастал и вскоре сделался оглушительным, будто рядом шел на посадку самолет. Глазам стало горячо и жарко, тут же пришла и острая боль, словно по глазам полоснули лезвием.

Вскрикнув, Полина невольно бросила взгляд на своего мучителя. Он пристально, чуть наклонив голову, смотрел на нее, губы его шевелились. Монстр что-то говорил, но понять что было невозможно.

«Он пытается заставить меня…» — подумала Полина, но мысль ускользнула, и больше уже не было ничего — ни мыслей, ни чувств.

Полина летела и падала куда-то, вращаясь, кружась в густом синем тумане. Спустя мгновение она поняла, насколько чудесен этот полет.

Полина не чувствовала своего тела. Теплые воздушные потоки мягко подхватили ее и понесли ввысь. Она беззаботно парила, с радостью впуская в себя небесное тепло, купаясь в нем. Ни о чем не беспокоиться, не думать, не бояться — разве может что-то быть прекраснее? Ни проблем, ни забот, ни горечи. Радость, чистое, незамутненное, ослепительное счастье — вот что она сейчас чувствовала. Непонятно только, зачем нужно было так сильно противиться?

Полина не знала, сколько времени длился полет: минуту? час? вечность? Но это было не столь важно: главное, чтобы волшебное парение не заканчивалось. Никогда прежде с ней не случалось ничего хотя бы вполовину столь же прекрасного, как то, что происходило сейчас…

Но вдруг удивительный полет окончился — прервался внезапно и жестоко. Раненая рука, которой Полина уже не чувствовала, неожиданно взорвалась вспышкой ослепительной боли. Ее словно окунули в огонь или прижгли каленым железом.

Полина не сумела удержать крика и распахнула глаза.

То, что случилось дальше, произошло очень быстро, почти мгновенно, но запомнилось отчетливо и ярко, со всеми подробностями.

Она будто проснулась, очнулась ото сна, и реальность обрушилась на нее, слишком дикая и ужасная, чтобы можно было поверить в нее. То, что она увидела перед собой, никак не желало складываться в нормальную картину мира, рассыпаясь на осколки.

Алик все так же лежал на полу, но уже пришел в себя: глаза его были открыты. Лицо ребенка было испуганным и мокрым от слез.

Не-Женя, жуткое существо из ночных кошмаров, стояло возле них, совсем рядом, опустившись на колени.

Сама Полина… Это невозможно было вообразить!

Она больше не обнимала Алика, стараясь привести его в чувство. Вместо этого придавливала, прижимала мальчика к полу, с силой упираясь левой рукой ему в грудь. В другой руке она держала большой нож с длинным широким лезвием. Этим ножом она обычно разделывала мясо.

Еще секунда — и Полина убила бы ребенка! Не соображая, что делает, зарезала бы собственным ножом на своей уютной кухне.

«Он приказал мне! Синий туман… Я плыла в нем и радовалась и едва не убила невинное дитя! Господи боже мой!»

Время растянулось, как старая бельевая резинка. В каждую секунду умещалась целая жизнь, и каждая секунда этой жизни была длиною в вечность.

…Женя, волнуясь и заикаясь, делает ей предложение. Начало лета, они гуляют в парке, и любимый надевает ей на голову большущий венок из ярко-желтых одуванчиков.

…Муж забирает ее из роддома. Впервые несмело, чуть неловко берет на руки крошечную Соню, закутанную в розовое одеяльце.

…Полина и Соня катаются летом на карусели в парке: взлетают к бесконечному небу и пушистым облакам, которых, кажется, можно коснуться рукой, замирают от восторга и сладкого ужаса и дружно хохочут.

…Они втроем сидят на полу возле переливающейся огнями новогодней елки и разворачивают подарки. Глаза дочки светятся от счастья.

«Ну уж нет, сволочь! Тебе не заставить меня!»

В памяти неоновым огнем вспыхнули недавно сказанные слова: «Маленькое, хрупкое создание яростно сопротивлялось моему внедрению. Это крах: его не сломить, мальчик погибнет, а вместе с ним умру и я…» И еще одна фраза, произнесенная покойной дочерью: «Ты должна помочь папе! Вывести его отсюда!»

С хриплым, утробным рычанием («Неужели это мой голос?») Полина размахнулась и что было сил вонзила нож в горло чудовища, принявшего облик ее любимого мужа.

В последний миг лицо не-Жени озарилось злобным торжеством: он увидел взмах ножа, но еще не успел понять, куда направлен удар.

Через секунду ликование сменилось недоумением, выражение лица сделалось обиженным, как у ребенка, у которого отобрали игрушку. Пришло понимание того, что Полина собирается сделать.

Лезвие вошло в плоть неожиданно легко. Нанеся смертельный удар, Полина отшатнулась, не веря, что действительно сделала это.

Он вскинул руки, прижал их к горлу, надеясь закрыть страшную рану, через которую алым потоком утекала его жизнь.

Женя умирал, и внутри его умирал монстр, который погубил Соню и многих других людей, который вторгся в их жизнь, безжалостно разрушив ее.

Пытаясь уничтожить чудовище, Полина убила единственного мужчину, которого когда-либо любила, от которого родила дочь. Теперь он уходил из жизни у нее на глазах, и часть ее души погибала вместе с ним.

«Не может быть! Нет, нет! Произошла ошибка, просто ошибка!»

Но как исправить ее, как переписать набело этот кусок жизни, этот страшный, невыносимо жуткий день, когда ей пришлось стать убийцей?

— Прости, прости, — не то говорила, не то думала Полина. — Я не хотела! Все должно было быть не так!

Маленький Алик, который впервые в жизни причинил боль другому человеку, вцепившись в израненную руку Полины, чтобы заставить ее очнуться, вскочил с пола и приник к ней, ища спасения и утешения.

— Прости, Женечка, прости меня… — плакала Полина, еще не веря тому, что случилось, и Алик плакал вместе с ней.

Эпилог

Она сильно нервничала, хотя и старалась держать себя в руках. Снимая пальто перед зеркалом, женщина с грустью отметила, что выглядит ужасно: бессонница прочертила под глазами темные круги, морщины возле губ и глаз обозначились резче, но хуже всего был тоскливый, затравленный взгляд. Его никакой косметикой не скроешь, не замажешь.

Впрочем, собственная внешность сейчас волновала ее меньше всего: имелись проблемы похуже. То, что случилось, было настолько неправильно, запутанно и совершенно невероятно, что свыкнуться с мыслью об этом, успокоиться, взвесить и разложить по полочкам, как она привыкла, было невозможно.

«Этого не могло произойти, потому что не могло произойти никогда!» — бесконечно, подобно сломанной карусели, крутилось в мозгу.

— Извините, опоздала, — отрывисто проговорила она, подходя к столику возле окна, за которым ее уже ждали.

Пожилой мужчина с солидным брюшком поднялся ей навстречу и галантно уверил, что беспокоиться не о чем: это он пришел раньше назначенного времени. Да и потом, спешить им некуда.

Небольшой ресторанчик под названием «Тихое местечко» располагался в уютном переулке, вдали от шумных проспектов. Народу здесь было немного, зал полупустой. Посетители сидели на кожаных диванах густо-бордового цвета, освещение было приглушенное и мягкое. Негромко играла приятная, ненавязчивая музыка: непонятно было, откуда исходит звук, поэтому казалось, что он льется из стен.

Они сделали заказ, причем она выбирала, не раздумывая: все равно вряд ли сможет заставить себя проглотить хоть кусочек.

— Вам нужно поесть, — проницательно заметил мужчина. — Если вы уморите себя голодом, это делу не поможет.

Она слабо улыбнулась в ответ и сделала глоток воды.

Шел уже девятый час, и тьма прилипла к окнам, заглядывая внутрь. Фонари, похожие на молчаливых стражей, склонили к земле головы, разливая вокруг себя тусклый, матовый свет. Люди на улице спешили по своим делам, садились в автомобили и выходили из них, говорили друг с другом и по телефону. Некоторые задерживали взгляд на освещенных окнах ресторана, с любопытством разглядывая посетителей, и женщина подумала, что сидящие внутри напоминают аквариумных рыб.

— Скажите, есть хоть малейший шанс, что ее оправдают? Отпустят и… То есть, я хочу сказать, не осудят?.. — Она запуталась и замолчала, не находя слов.

— Нет, Светлана Михайловна, этого я вам обещать не могу. — Мужчина покачал головой. — Если бы удалось доказать, что имела место самооборона, что она защищала собственную жизнь или жизнь другого человека, — тогда да. Но тут ведь, сами знаете, не тот случай. Это было чистой воды убийство.

— Но она ведь говорит, что он угрожал… — вскинулась было Светлана, однако собеседник жестом прервал ее.

— Послушайте меня. То, что говорит Полина, — полный абсурд. Нет никаких — я подчеркиваю, никаких! — доказательств того, что ее жизни что-то угрожало. Вы меня понимаете?

Светлана обреченно кивнула.

Она прилетела из Санкт-Петербурга в тот же день, как все случилось. У Светланы были обширные связи и отличная репутация в юридическом сообществе, и она нашла для младшей сестренки одного из лучших адвокатов — Сергея Витальевича Горского. Если он говорит, что оправдательного приговора добиться не получится, значит, так и есть.

— Вот и отлично, что мы понимаем друг друга. Наша задача сделать наказание более мягким, а не пытаться избежать его вовсе. Все равно ведь не получится. Впрочем, психиатрическая лечебница — это не тюрьма, не зона. Мы сумеем добиться хороших условий, уверяю вас. Спустя какое-то время она сможет выйти оттуда и…

— Но ведь Полина не сумасшедшая! — воскликнула Светлана.

— Вы-то откуда это знаете? Вы что, медицинский эксперт? И потом, простите меня, но Полина утверждает такие вещи… — Адвокат приподнял брови и картинно вздохнул: — По-моему, нормальный, здоровый человек не может нести эдакую ахинею, свято верить в нее, да еще и других стараться убедить в своей правоте. Вы ведь сами не верите?

Официант принес заказ и принялся расставлять перед ними тарелки. Вынужденная пауза в разговоре избавила Светлану от необходимости отвечать на вопрос. Впрочем, Горский полагал его риторическим и не ждал ответа.

Конечно, находясь в здравом уме, поверить в те ужасы, о которых рассказывает Полина, невозможно. Варварство какое-то, Средневековье! Даже удивительно, как ей такое вообще в голову могло прийти.

Но что-то не позволяло взять и отмахнуться от всего услышанного. «Верю ли я?» — в сотый раз подумала Светлана и снова не сумела себе ответить.

Семья Полины всегда казалась ей эталоном, образцом: сестра с мужем действительно любили и поддерживали друг друга, Евгений был прекрасным человеком, делал успешную карьеру, достойно обеспечивал жену и дочь, заботился о своих девочках. Все шло так хорошо, пока…

— А ведь я говорила Поле: не нужно брать мальчика! — не удержалась Светлана.

— Сделанного не воротишь, — философски заметил Сергей Витальевич. Он уже расправился с салатом и теперь готовился приступиться к тушеной баранине. Света вяло ковырялась вилкой в овощах.

— Светлана Михайловна, я ведь уже неоднократно говорил: вам нужно смириться и принять тот факт, что ваша сестра психически нездорова. Это трудно осознать, но ведь ничего не поделаешь. У ее мужа не было ни ножа, ни пистолета, ни… — Адвокат всплеснул руками: — Вообще ничего! Если бы он в самом деле угрожал ей или мальчику, нанес им травмы, если бы на его или ее теле имелись следы избиений — тогда другое дело. Мы смогли бы доказать, что Полина действовала, защищая свою жизнь и жизнь приемного сына. Но эта угроза существовала только в ее воображении! Мужа она убила в очередном помрачении: ей привиделось, будто он хочет причинить ей вред. Видения и галлюцинации у Полины бывали и прежде, что подтверждается записями в медицинской карте.

— Но ведь Поля действительно верит в то, что говорит, — упавшим голосом сказала Светлана.

— Подтверждая тем самым, что серьезно больна, — невозмутимо проговорил Горский, пробуя мясо.

Его спокойная, непробиваемая уверенность начинала выводить из себя, но Светлана подавила злое чувство: она нуждалась в помощи этого человека. Конечно, он прав. Все одно к одному.

Полина лечилась от депрессии и нервного срыва, к тому же недавно предприняла попытку самоубийства. Доктор считал, что приемный ребенок не только не сумел заменить сестре умершую дочь, но и вызвал у Полины настоящую ненависть. Вот и учительница, Дарина Дмитриевна, рассказала, что мальчик, бывало, ходил в синяках и признавался, что мать обижает его.

«Поля поднимала руку на ребенка? Это совсем, совсем не похоже на нее!»

Правда, сейчас Алик говорит, что Полина не виновата, что она хотела защитить его, поэтому и убила Женю. Но совершенно очевидно, что ребенок находится в состоянии шока, боится, что его снова отправят в детский дом. Да и потом, он по-своему привязан к приемной матери, хочет остаться с ней.

— Никак не могу поверить в ее душевную болезнь, хоть режьте меня! Мы с Полей постоянно перезванивались, я не замечала ничего особенного. Да, она излишне ранимая, эмоциональная, но ведь всегда была такой!

— Голубушка, — с оттенком нетерпения произнес Сергей Витальевич, — нам с вами молиться нужно, чтобы ее признали невменяемой! Тогда то, что она сделала, будет квалифицироваться не как преступление, а как общественно опасное деяние. Вашу сестру отправят на принудительное лечение в психиатрическую больницу. А когда состояние Полины улучшится и врачи признают, что она перестала быть опасной для общества, комиссия проведет освидетельствование, передаст заключение в суд и ее выпишут.

Адвокат продолжал распространяться на эту тему, пересыпая речь профессиональной терминологией, но Светлана слушала вполуха. Она вспоминала разговор с сестрой.

— Как же так, Полечка? Зачем ты это сделала? Это ведь Женя! Ты же так его любила!

— И сейчас люблю, и всегда буду любить, — ответила Полина. Волосы ее были убраны за уши, лицо казалось постаревшим и осунувшимся, но держалась она гораздо увереннее, чем могла предположить Светлана. — Я буду всю жизнь тосковать по нему и по Сонечке, оплакивать их каждый божий день. Света, я знаю, что эта рана никогда не затянется, не покроется коркой. Черная дыра останется в моем сердце навечно, но… — Полина вздохнула и наклонилась через стол к сестре: — Но если бы мне даже предоставили выбор, я все равно бы это сделала. Ни о чем не жалею. Ты просто не понимаешь, сколько людей могло пострадать! Не только Алик. Я не могла поступить иначе. Должна была уничтожить зло. Пусть меня накажут, пусть в тюрьму посадят или в дурдоме запрут, не важно! А Женя на меня не сердится, точно тебе говорю. Я освободила его.

Светлана слушала, и у нее волосы дыбом вставали. Тихая, благоразумная, добросердечная Полина говорила такие ужасающие вещи, так спокойно рассуждала о смерти любимого мужа, что сомнений быть не могло: она повредилась рассудком.

Когда это случилось? Почему она, родная сестра, ничего не приметила, не забеспокоилась?

Потом Поля рассказала о том, что, по ее словам, творилось в их доме в последние месяцы, и Светлана растерялась окончательно.

С одной стороны, все ясно. То, что мерещилось Полине, создавал ее воспаленный мозг. Что касается доказательств некоего демонического, чуждого присутствия, то сестра видела то, что хотела видеть.

Стрельцов мог наговорить впечатлительной, доверчивой Полине что угодно, лишь бы оправдать собственное преступление.

В деревнях — и в Дубках, и в Выпи — суеверные люди тоже могли болтать разное. Жители Старых Дубков, наверное, с предубеждением относились к невесть откуда взявшемуся мальчишке. А в Выпи, где издавна были в ходу байки про зловещую пещеру, Алика обвиняли во всех смертных грехах, поскольку стали бояться парнишки после падения в озеро.

Выходит, Полина придумала все это, выстроила многоэтажный призрачный замок в своем мозгу, а под конец убедила себя в том, что некая потусторонняя сущность овладела ее мужем.

«А если все именно так, как говорит Полина? Может, ей действительно открылось неведомое? Вдруг она и вправду заглянула за границу привычного мира?» — робко пискнул внутренний голос.

— Вы меня слышите, Светлана Михайловна?

— Простите, задумалась, — смущенно пробормотала она.

— Я спросил, как вы планируете поступить с мальчиком?

— Пока не знаю. — Она пожала плечами.

Адвокат понимающе закивал.

— Светик, я не прошу тебя верить мне, и понять мой поступок не прошу тоже. Но одна просьба у меня есть. Огромная просьба! Пожалуйста, сделай так, как я говорю! — сказала Полина в первую их встречу и продолжала твердить каждый раз, когда они виделись. — Возьми Алика к себе. Он хороший, добрый. Это чистая, ангельская душа. Не отдавай его в детдом!

Такая горячая привязанность к мальчику плохо согласовывалась с утверждением Олега Павловича о жгучей ненависти, которую Полина прежде испытывала к ребенку. Очередная загадка во всей этой истории.

«Почему же загадка? В версию Полины это вписывается вполне логично!»

— Наверное, я все-таки заберу Алика, — неожиданно для себя сказала Светлана. — Мальчик достаточно настрадался, чтобы после всего этого еще и в детдоме мучиться.

Горский снова кивнул, соглашаясь.

Они вышли в вестибюль. Сергей Витальевич попрощался со Светланой и толкнул входную дверь. Она видела, как адвокат погрузил свое полное тело в дорогой черный автомобиль и укатил прочь.

Сама она осталась ждать такси.

Что сейчас делает Полина? Может, спит? Или лежит на узкой койке, уставившись в потолок, перебирая в памяти прошлые события, и по щекам ее беззвучно текут слезы…

Сердце зашлось от тоски и боли.

«Ведь вы же не верите!» — уверенно сказал адвокат, трезво и рационально мыслящий, образованный, умный и практичный человек, и Светлана не посмела ему возразить.

Для Горского мир был устроен так, как описано в школьных учебниках, все аксиомы и теоремы давно сформулированы и доказаны строгими учеными мужами. Он и мысли не допускал, что непостижимые вселенные могут вращаться на собственных орбитах под странными звездами, повинуясь законам, не подвластным обычному пониманию.

Да и Светлана всю жизнь думала точно так же, придерживалась логики, была адептом здравого смысла.

А как же объяснить то, что глаза Алика изменили цвет? Они были синими на всех снимках, которые нашлись в телефоне Полины, на фотографиях, которые присылала сестра. Теперь же стали темно-карими…

«Еще немного, и я начну считать, будто Полина ничего не выдумывает», — испуганно подумала Светлана.

Но это будет означать, что ясный и понятный порядок мироустройства — не что иное, как иллюзия, обман. За тонкой завесой привычной реальности таится воющий, безумный хаос, который грозит ворваться в нашу жизнь и опрокинуть все представления, на которых зиждется бытие человека.

Слишком страшно. Слишком невероятно.

Светлана решительно отмахнулась от опасных мыслей. «Усвой уже раз и навсегда, что Полина больна, — твердо сказала она себе. — Бедняжка убедила себя в том, чего не может быть, и убила Женю в припадке умопомрачения. Чудовища существовали только в ее воображении! А глаза мальчика… Господи, это всего лишь особенности цветопередачи или освещения, сбой в работе фотокамеры… да мало ли что!»

Подъехавшее наконец такси остановилось у входа в ресторан.

Светлана открыла дверь, спустилась по ступенькам и вскоре уже ехала по ночным улицам, больше не раздумывая о том, что в действительности произошло с ее младшей сестрой.

Content

Альбина Нури
Глоток мертвой воды

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог