Кристоф Хайн

Смерть Хорна[1]

Глава первая

— Вспоминай.

— Я пытаюсь.

— Ты должен вспомнить.

— Это было так давно. Прошло столько лет.

— Ты не мог этого забыть. Это было вчера.

— Я был слишком молод.

— Но ты все видел. Все.

— Я был еще совсем ребенком.

— Это было вчера.

— Нет, прошло много лет. Глядите, я уже поседел.

— Посмотри на меня. Прошел лишь день. Ты должен вспомнить.

— Вы работали в замке…

— Верно, в замке. А дальше?

— Отец запретил мне туда ходить. Потом, когда все уже кончилось.

— Дальше! Вспоминай!

Доктор Шподек

Цыгане приехали в тот год поздно.

Миновала пасха, затем апрель, и все уже надеялись, что цыгане предпочли другие места. Но на исходе мая; в четверг, их фургоны уже вновь стояли посреди нашего города, на Отбельном лугу. И на протянутой между лип веревке снова затрепыхалось пестрое цыганское шмотье.

После обеда к ним явился бургомистр. Его сопровождали заместитель бургомистра Бахофен и секретарша. К тому времени кончились уроки и туда уже сбежались школьники поглазеть на цыганский табор. Двумя часами раньше бургомистр смог бы спокойно исполнить свой долг, не выставляя себя на посмешище. Но он сглупил, а в результате даже затурканные цыганки и те на глазах у детворы обошлись с ним как с половой тряпкой. В какой-то момент я решил, что цыганский вожак просто возьмется за кнут и погонит бургомистра прочь. Пожалуй, я бы именно так и поступил. Но вожак даже не вышел к нему. Он предоставил женщинам разбираться с городскими властями, проявив полнейшее равнодушие к шуму перед своим фургоном. Интуитивно он принял верное решение. Ведь просто так, без всякого повода, табор из города не выставишь. Вот все и кончилось женскими криками, смешками ребят да краской на лице бургомистра, который набычился и вспотел от досады.

Кстати, еще год назад я напророчил ему апоплексический удар. После этого он у меня не показывался. Вероятно, ходил в поселок к доктору Дицену. А может, у него был врач в Вильденберге, которого он посещал, заезжая по делам в районный центр. Но я надеялся, что если его впрямь хватит удар и он будет валяться в постели, слюнявя подушки, то позовут все-таки именно меня. Мне хотелось увидеть в его испуганных глазах мольбу о прощении и помощи, почувствовать удовлетворение оттого, что ему уже нельзя помочь. И вот тогда я приложу все усилия для продления его жалкой жизни. Глаз не спущу с угасающей плоти, дабы не утихли преждевременно, до срока его муки. А перед богом я за это отвечу, готов покаяться и священнику, который не сможет не отпустить греха, наконец-то утолившего мою ожесточенную душу. Впрочем, я знал, что не ведать ей утоления и обиды мои будут расти и расти, пока в день моей смерти, а может, раньше или позже, не разорвут ее на части. Нет, не одутловатая бычья морда Крушкаца расплющила мою душу в навозную лепеху. Ее убил этот городок, который был отвратителен мне всю жизнь, с тех пор как я появился на свет. И уж совсем возненавидел я его, когда отец купил мне частную практику и объявил, что посылал меня учиться, чтобы я стал врачом именно здесь. Он, дескать, вкладывал в меня деньги лишь затем, чтобы я потом искупил его вину перед городом.

Я остался в этом городке, хотя отец давно умер; бесследно сгинула липучая, мерзкая бедность, и можно было бы уйти куда глаза глядят, однако я продолжаю здесь жить, ибо еще не за все расквитался. Я выполню отцовский наказ и доведу дело до конца. Только уже по своему счету. Я рассчитаюсь за все обиды, что стерпел от отца, дабы не было ему на том свете покоя, расплачусь за все унижения, доставшиеся на мою долю от этого города, за все даровые обеды и милостыни, которые приходилось принимать да еще и благодарить. Все это можно было бы простить, если бы можно было забыть. Но я не способен забыть о той подлой трусости, с которой этот город попустительствует каждой новой несправедливости. За одну лишь гибель такого человека, как Хорн, его следовало бы истребить подобно библейской Гоморре.

О цыганах я услышал от дочери.

Подремав после обеда, я пошел в библиотеку. Уже несколько лет я провожу там часа два в это время дня, листая книги. Читать мне не хватает терпения. Надоело следить за вымышленными судьбами, внимать книжным диалогам, натужным и вымученным словесам, которыми изъясняется поддельная жизнь.

Я ухожу в библиотеку, чтобы побыть одному. Чтобы отдаться бесцельному течению мыслей, выкурить сигарету, не слышать человеческих голосов: словоизлияний супруги, жеманничанья дочери, которая обещает перещеголять свою мать ханжеством и притворством, застенчивого говорка Кристины и наглых, требовательных голосов моих пациентов. Только библиотечное уединение спасает меня от этой докуки и дает возможность понаблюдать за причудливым роением собственных мыслей. Библиотечные посиделки я завел четыре года тому назад и буду верен этой привычке до конца моих дней. А уж когда настанет срок для тихой и незаметной остановки сердца, от которой я положил себе умереть, если только прежде хандра не доведет меня до слабоумия, то пусть это произойдет именно здесь, в часы после дневного сна, прежде чем Кристина позовет к чаю и мне придется выйти на съедение к жене и дочери. Пускай то, что суждено, случится тут, в тиши моей библиотеки.

В тот день я молча сел за чайный столик. Мы глядели, как Кристина разливает чай и раскладывает пирожные. Лишь когда она тоже уселась, жена заговорила о прибывших в город цыганах. Иоганна, моя дочь, рассказала, как была с одноклассницами на Отбельном лугу и что там видела.

Прибытие цыган было ежегодным даровым спектаклем. Каким бы потрясением ни становилось для нашего городка с его дряхлой добропорядочностью и незыблемым, тщательно оберегаемым покоем появление смуглого цыганского племени, пестрых лохмотьев, седых кудрей и смоляных косм, однако он и на следующий раз не мог не поддаться вновь тому озлоблению и очарованию, которые внушали городу эта голь перекатная, эта немыслимо далекая и чуждая жизнь, эта непонятная гортанная речь.

Уверен, в тот час о цыганах судачил весь город. Да и о чем еще говорить? Ведь в конце мая Хорн был еще жив.

— Бургомистр казался очень растерянным, — сказала дочь. — Наверное, он цыганок испугался.

Она взяла еще одно пирожное, съела его, потом до неприятного медленно и тщательно облизала пальцы.

— Ерунда! — буркнул я, нарушив молчание за столом. — Страх ему неведом. Я его обследовал, знаю. Он не способен даже на это чувство.

Дочь хихикнула. Я почувствовал себя жалким и презренным от одной мысли о том, что столько дней бездарно растратил с ней и с женой и так же глупо, бессмысленно растрачу в будущем.

Томас

После уроков мы с Паулем пошли на Отбельный луг. Хотелось посмотреть на цыган. Мне рассказал про них Пауль. Он увидел табор еще утром, по дороге в школу.

На Отбельном лугу уже собрались ребята, человек двадцать. Они молча разглядывали табор, фургоны, лошадей. День был жаркий. Цыганки сидели перед фургонами и стирали юбки, большие прямоугольные куски материи; постиранные юбки сохли на траве, словно вылинявшие флаги. Мужчины показывались редко. Иногда один из них подходил к двери и грубым выкриком подзывал женщину. Тогда она шла в фургон, но скоро возвращалась.

Вожака мы увидели лишь тогда, когда пришел бургомистр, чтобы прогнать цыган с Отбельного луга. Вожак был ужасно толстым. Он не мог даже завязать шнурки на ботинках. Из фургона он вылезал редко. В прошлые годы вожак ни разу не выходил в город. Покупки делали только женщины. Вечерами он иногда посиживал у фургона, курил. Тут-то мы и разглядывали вожака, его голое пузо, выпиравшее из перетянутых красным кушаком шаровар. И каждый год, приехав в наш город, вожак обязательно навещал господина Голя, старого художника, который работал в замке. Почему именно Голя, никому не известно. Отец лишь ворчал: мол, свояк свояка видит издалека.

Пауль подговорил меня, чтобы мы попросили у цыган какую-нибудь работу. В прошлом году он уже выполнял для вожака кое-какие поручения. За это Пауля кормили, а на прощание цыгане дали ему четыре большие иностранные монеты. Турецкие, говорил Пауль. Он считал монеты очень ценными и думал, что цыгане их где-то украли. Пауль показал свои монеты только мне одному и строго-настрого запретил болтать. Даже заставил поклясться.

Поглядывая на фургоны, мы ждали, когда в дверях одного из них покажется толстое пузо вожака. Хотелось улучить момент, чтобы подрядиться на работу. Но пока мы видели только женщин. Молодые цыганки что-то горланили как оглашенные и все время будто пританцовывали, зато старухи с темными морщинистыми лицами сердито молчали, зыркая на нас своими ведьмовскими глазами.

Часа в три явился бургомистр с господином Бахофеном и молоденькой женщиной, которая живет в поселке. Они подошли к цыганкам и принялись что-то объяснять, однако мы со своего места ничего не смогли разобрать. Потом молодая цыганка поднялась в фургон, а бургомистр повернулся к нам и велел всем убираться отсюда. Никто из ребят даже не шевельнулся, тогда бургомистр прикрикнул, даже погрозил кулаком, но ближе не подошел. Ребята постарше засмеялись. Я тоже сделал вид, будто слова бургомистра меня не касаются, в надежде, что он меня не узнает.

Молодая цыганка вернулась из фургона и покачала головой. Бургомистр шагнул к ней, протянул какую-то бумагу и опять попытался ей втолковать свое, хотя прекрасно знал, что цыганка его не поймет. Из цыган по-немецки говорил только вожак, да и то плохо. Цыганка что-то крикнула бургомистру, остальные женщины тоже загалдели. Поднялся гвалт. Бургомистр орал, цыганки пронзительно верещали, собаки лаяли. Сопровождавший бургомистра господин Бахофен молчал и только то и дело одергивал пиджак. Один раз, мрачно глянув на нас, он махнул рукой, чтобы прогнать прочь.

Наконец из фургона высунулся вожак в красной жилетке, надетой прямо на голое тело. Он уставился в небо. Потом сплюнул, осторожно слез по лесенке, обошел фургон, опять сплюнул и снова скрылся в нем. При этом он не удостоил бургомистра даже взглядом.

— Гляди, сейчас бургомистра прирежут, — шепнул Пауль, пока толстый вожак обходил свой фургон.

— Кто? — удивился я.

— Вожак. Цыгане чуть что — сразу за нож. Мне отец говорил.

— Его же за это в тюрьму посадят.

— Еще чего, — презрительно фыркнул Пауль. — Цыгане в тюрьме не сидят. Знаешь, какие они шустрые! Разве их поймаешь?

Я так и замер, ожидая, что старый цыган вот-вот пырнет нашего бургомистра. Однако вожак преспокойно вернулся в фургон.

Бургомистру с сопровождающими пришлось отступить. Они с трудом продрались через орущую толпу разъяренных цыганок. Когда бургомистр поравнялся со мной, я заметил на лбу у него крупные капли пота. Старшеклассники потом говорили, что он потребовал у цыган разбить табор за городом, на Пойменном лугу. Я этого не слышал. Я вообще ничего не разобрал из того, что он втолковывал цыганам.

Через час перед табором остались только мы с Паулем. Ребята разошлись, так как смотреть было больше не на что. Мы подвинулись ближе, но не слишком — опасались двух остромордых собак, которые лежали на солнышке, не спуская с нас сторожких глаз. Мы ждали, что вожак выглянет еще раз.

Прошлым летом Пауль каждое утро приходил до уроков сюда, завязывал ему шнурки и получал за это ломоть хлеба со шматком сала. Во время переменки он давал на школьном дворе за деньги куснуть свой бутерброд. Всем хотелось попробовать цыганского сала. Пауль говорил, что это кошачье сало. Мол, цыгане специально откармливают кошек, а потом едят кошачье сало, чтобы стать гибкими и ловкими. Мне было противно, но однажды я все-таки купил хлеба с салом и, давясь, съел его в углу школьного двора. Меня потом два дня мутило от одной лишь мысли о нем.

Мы с Паулем молча глядели на цыганок. Позже к нам подошел господин Голь. Он кивнул мне и погладил по голове.

Мы были знакомы — господин Голь работал в музее при замке. После обеда я часто ходил туда. С разрешения господина Хорна я помогал готовить новые экспозиции. Господин Голь был художником. Целыми днями он молчал. Немым он не был, иногда я слышал от него два-три слова, но обычно он все-таки молчал. Господин Голь жил вдвоем с дочерью, за которой приходилось ухаживать. Она была слабоумной. Вообще-то мы называли ее чокнутой, но отец не разрешил так говорить. Он сказал, что она серьезно больна и что следует избегать уличных словечек. Иногда я помогал господину Голю, когда он перерисовывал свои картинки с небольших эскизов на стену музейного зала.

Господин Голь стоял рядом с нами и глядел на цыган. Шляпу он снял и держал ее, прижав к груди. Наконец его заметила одна из женщин. Она звонко вскрикнула. В дверях фургона показался вожак. Завидев Голя, он широко раскинул руки.

— Дррруг! — пророкотал он.

Я заметил, как просияло лицо господина Голя. Старый цыган коротким, властным жестом подозвал его к себе, а сам спустился по лесенке навстречу. Когда они сошлись, цыган взял господина Голя обеими ручищами за плечи, встряхнул его и с прежней сердечностью повторил:

— Друг!

Вожак привлек к себе господина Голя, обнял. Тот все еще держал шляпу перед собой. Когда толстый цыган отпустил его, он смущенно расправил шляпу. Одна из женщин принесла бутылку, пару стаканов, и вожак с господином Голем стоя отхлебнули по глотку желтой жидкости. Потом господин Голь пожал цыгану руку. Они распрощались.

Проходя мимо нас, господин Голь надел свою бурую помятую шляпу. Вид у него был мечтательный, рассеянный. Маленький впалый рот едва приметно улыбался, на лице играл отблеск несказанной радости. Глядя вслед уходящему, цыган стоял на лесенке фургона. Потом вошел внутрь. Мы поняли, что поговорить с ним сегодня уже не удастся. Дальше ждать бессмысленно. Пауль предложил тайком прокрасться за Голем до самого дома. Но мне не хотелось шпионить за старым художником, ведь я хорошо знал его. Однако заняться было нечем, и мы побежали следом.

С вожаком мы сумели поговорить только через два дня. Правда, вопрос пришлось повторить дважды, прежде чем он нас понял. Волосатой рукой старый цыган почесал свой толстый живот, глянул на нас с прищуром и сказал:

— К женщинам идите. Они дадут работу.

Потом совсем другим, грубым голосом он что-то крикнул цыганкам на своем языке, и те принялись хохотать, покачиваясь от смеха.

Мы подошли к ним. Щеки у меня горели, я бы убежал прочь, но боялся, что цыганки захохочут еще оглушительней. Я посмотрел на Пауля, чтобы спросить его взглядом, что делать, однако он, весь пунцовый, потупил глаза и стоял не шевелясь, будто вкопанный.

Одна старуха погладила меня по голове и больно ущипнула за щеку. Рука у нее была смуглая, костлявая, цепкая. Подняв голову, я увидел черные корешки ее зубов, темные волоски над верхней губой и на подбородке. Старуха показала, что мне полагалось делать. Надо было переводить коз с места на место, когда они выедали вокруг траву. Для этого я вытаскивал из земли длинный железный прут с веревкой, а потом опять забивал его кирпичом. А еще мне велели приглядывать, чтобы козы не трогали сохнущее белье и черные цыганские котелки, которые лежали на солнце. Пауль остался с женщинами. Он таскал ведрами воду и смотрел за лошадьми. Но чаще он просто сидел с цыганками и глядел на них.

Когда пробило шесть вечера, мы попрощались. Сказали, что придем завтра, сразу после уроков. Цыганки кивали и улыбались. Не знаю, поняли они нас или нет.

— Мы правда придем сюда опять? — спросил я Пауля.

Он кивнул головой.

— Они же ничего не заплатили.

— Погоди, — сказал Пауль. — Вот накрадут, тогда и рассчитаются.

Гертруда Фишлингер

Не могла же я привязывать сына, чтобы он сидел дома.

Я знала, что Пауль ходит к цыганам. Мне говорили, что он работает на них. Он и еще один мальчик, его тогдашний приятель, аптекарский сынок. Я не раз хотела поговорить с Паулем, но он, замечая это, всегда тотчас молча уходил. Не могла же я его и впрямь привязывать. На моих плечах лежали и магазинчик, и дом. Меня сильно донимали отекавшие ноги, с такими ногами за сыном не побегаешь. Отца ему не хватало, вот в чем беда.

Тем летом Пауль стал поздно возвращаться домой. Исчезнет после ужина, а обратно приходит лишь часам к одиннадцати. Лежишь в кровати и ждешь, когда отворится дверь и лестница заскрипит. Я все боялась, что однажды его приведет полиция. Было-то ему всего четырнадцать лет. Вернувшись, он сразу проходил в свою комнату, ко мне не заглядывал. Но мне делалось покойней, даже ноги саднило как-то тише, ровнее.

Что он делает вечерами, где слоняется — я не ведала. И друзей его не знала. Только сынка аптекаря, который наверняка уже сидел дома в этакую поздноту.

Пауль начал попивать. Однажды я нашла в его комнате пустую бутылку. С тех пор я бога молила, чтобы сын не пошел в отца. Хуже всего, что Пауль мне ничего не рассказывал. Я попросила господина Хорна поговорить с моим сыном, но он только поглядел на меня своими усталыми умными глазами, пожал плечами и виновато улыбнулся. А ведь я и комнату сдала ему в надежде, что он изредка поговорит с Паулем как мужчина. Сама-то я уже ничего не могла поделать. Сын меня совсем больше не слушал.

Прошло года четыре с тех пор, как господин Хорн приехал в наш городок. Помнится, я фасовала муку, когда он заглянул ко мне в магазинчик. Он терпеливо ждал у прилавка, пока я обернусь к нему. Ни витрину, ни полки он не разглядывал, и я сразу догадалась, что покупать он ничего не собирается. Я продолжала фасовать муку. Мне показалось, будто он хочет о чем-то спросить, но он ничего не спрашивал, а спокойно стоял у прилавка и посматривал на меня. Я выпрямилась, отряхнула халат, потом ладони. Нет, он не смахивал на курортника, который хочет спросить, как пройти к лодочному причалу, или интересуется, какой ресторанчик получше. Кожа у него была какая-то серая, под глазами черные круги. Мне подумалось, что он болеет желтухой или чахоткой. Причем давно.

— Вы фрау Фишлингер? — спросил он и прибавил, что зовут его Хорн, он хочет снять комнату, а прислала его ко мне секретарша бургомистра. Тут он замолчал и поглядел на меня спокойно и как-то безразлично.

Я удивилась. Никогда мне и в голову не приходило сдавать комнату. Даже после того, как уехал муж.

— Мы ведь с сыном живем, — сказала я. — Ему десять лет. Поздний ребенок.

— Я вам не помешаю, — проговорил он. — Мне нужна только койка и лампа поярче, а утром немного кипятка.

Раздумывая, я глядела на него.

— Глаза у меня болят, — как бы оправдываясь, добавил он.

Он и теперь не старался понравиться или как-нибудь расположить к себе.

— Вы меня не так поняли, — сказала я. — Нам-то вы не помешаете. Как бы наоборот не вышло. Сын у меня плохо воспитан. Некому было им заняться. У меня работы много.

— Ничего, я непритязателен, — сказал он.

Вроде я еще и согласия не дала, но почему-то мы оба посчитали дело уже решенным. В обеденный перерыв я отвела его на квартиру, показала комнату, вручила ключи. Вечером я поставила ему койку, а проигрыватель и швейную машинку забрала к себе. Горку я оставила у него. Кофейный сервиз и рюмки нужны мне от силы раз в году, а теперь, когда гостиная сдана, они еще реже понадобятся.

Господин Хорн рассказал, что горсовет обещал ему квартиру. Он будет работать в музее при замке и надеется прожить у меня не дольше года. Но прошел год, квартиры ему не дали; он так и остался жить у меня вплоть до своей внезапной смерти.

Он был тихим жильцом. Иногда я подолгу прислушивалась, чтобы расслышать хоть какие-нибудь звуки — шаги в коридоре, скрип старого кожаного кресла в комнате или бульканье воды в ванной. Хотелось почувствовать, что дома есть мужчина. Но он казался бесшумным. А в ванной после него не оставалось даже брызг. Я готовила ему завтрак, но он никогда не садился есть с нами на кухне. Он ничем не хотел обременять нас, всегда был очень сдержан, скромен. Если бы он не был таким застенчивым и деликатным, а был бы, наоборот, наглым и грубым, то все равно не сумел бы чуждаться меня больше, чем чуждался. Даже те полгода, когда мне могло бы почудиться, что я кое-что для него значу, он был от меня далеко-далеко.

Я сдала ему комнату в надежде, что при нем Пауль начнет относиться ко мне повежливее. Может, ему бы удалось найти к Паулю какой-то подход, которого я не находила. А кроме того, я слишком засиделась одна и хотелось, чтобы в доме наконец появился мужчина. Неважно, что видела я его редко и ел он отдельно, никогда не снисходил до того, чтобы выпить со мной чашку чая или поговорить. Мне ведь и нужно-то было всего ничего — чтобы утром поздоровался, а порой улыбнулся, встретившись в коридоре. Но уже через неделю я поняла, что этот человек суше деревяшки.

Так он и остался чужаком, случайно забредшим в мой магазинчик; он был ко мне безучастен, сторонился меня и лишь равнодушно принимал то, что ему как жильцу причиталось. Он прожил у меня больше четырех лет. Между нами не было сказано ни одного худого, ни одного громкого слова. Но я всегда проклинала тот день, когда отдала ему ключи от моей квартиры. Выставить на улицу я его не могла, он не давал никакого повода. Он всегда был вежлив, предупредителен; не могла же я жаловаться на то, что он не любезничал со мной. Он и к себе-то был не особо снисходителен. Я пустила его ради Пауля, но сын отчуждался от меня все больше, однако господин Хорн не желал ничем помочь. А требовать от него помощи я не имела права.

— Я непритязателен, — сказал он, когда, получив ключи, распаковал чемодан и без возражений принял все, что оставалось в его комнате, — стол, картины, тяжелое кожаное кресло. За последующие годы почти ничего не изменилось. Прошла всего неделя, а я уже поняла: этими словами он предупреждал меня, чтобы я ни на что не претендовала.

Крушкац

Бессмысленно и унизительно через столько лет возвращаться к Хорну. Это поистине кощунство. Я просто не могу подобрать иного слова, как бы архаично оно ни звучало.

Ничуть не сомневаюсь в возможности восстановить события того года. Восстановить все, вплоть до мельчайших деталей и никчемных подробностей, которые сохранились в никому не нужных, пожелтевших и запылившихся архивных делах, но ведь все это лишит нас сна, разбередит нашу память.

Лично я могу восстановить в памяти каждую минуту. Говорю это не затем, чтобы похвалиться отличной памятью. Она не ахти какой желанный дар природы. Две вещи взаимоисключаемы: здоровый сон и хорошая память. Да и проку от нее немного. В конце концов, чем более редок дар, тем меньше для него находится применений. Что толку чуять, как говорится в присловье, рост травы или ощущать вращение земли? Только растревожишь всех, а в первую очередь самого себя. Лучше помалкивать. А это старые, болтливые маразматики, с которыми мне приходится жить, все равно меня не поймут.

Итак, внешняя сторона дела не вызывает сомнений — исчерпывающий перечень фактов составить можно. Я ставлю под вопрос саму затею. До чего убийственно смехотворным окажется итог всех усилий, если он сведется лишь к умозаключению о существовании нескольких истин, отчасти противоречащих друг другу. Куда мучительней для меня мысль, что если даже удастся доискаться до настоящей правды, сложить из различных, но достоверных сведений полную и ясную картину, то у нее уже не окажется своего адресата. Все давно прошло.

Сейчас мне семьдесят три года. Если бы мне пришлось резюмировать для потомков, которым это совершенно не интересно, весь мой жизненный опыт в одной фразе, я бы сказал им: истории не существует. История — это метафизическая выдумка, которая помогает нам смириться с тем, что мы смертны, это красивая вуаль на лике смерти. Истории не существует, ибо, сколько бы кубиков прошлого нам ни удалось отыскать, составляем мы их по своему произволу, наше дыхание одушевляет битые черепки и почерневшие фотографии, но из-за скудомыслия и слабоумия истолковываем мы их превратно. Человек создал себе богов, чтобы ужиться с невыносимостью сознания того, что он смертен. И он создал фикцию истории, чтобы придать видимость смысла трате времени, без этого не только непонятной, но и непереносимой. История позади, а бог впереди — вот тот корсет, благодаря которому мы стали прямоходящими. Мне кажется, предсмертный хрип оттого и раздается, что в последний момент человеку приоткрывается истинная суть. Мертвым корсет не нужен.

Но я вовсе не отказываюсь вспоминать. А эти замечания предпосылаются моим воспоминаниям лишь потому, что я не доверяю им, как и любым другим воспоминаниям.

И прежде всего я не доверяю ушам, которые внемлют мне. Ведь все останется непонятым, а стремление придать моим воспоминаниям ясный смысл лишь заставит слушателя оживить мою историю собственной жизнью. Вместо того, чтобы смириться с непостижимым, принять его как таковое, никто так ничего и не уразумеет.

А еще я хочу заметить, что эти раздумья начали волновать меня только сейчас. Тогда я был слишком занят, все мои мысли уходили лишь на поиск быстрых и точных решений. Я не сожалею об этом, так было необходимо. Кроме того, уверен — тогда я и не был способен что-либо по-настоящему осмыслить. По-моему, нужно дожить не меньше чем до шестидесяти лет, да еще не мучиться к старости, чтобы додумать до конца хотя бы одну стоящую мысль.

Остается добавить, что эти вечно снующие туда-сюда старики, с которыми я живу в одном приюте, недолюбливают меня. Я слыву чудаком, если не сумасшедшим. Заявляю это для того, чтобы каждый с еще большим недоверием отнесся к моему дальнейшему рассказу. Я отнюдь не настаиваю на достоверности моих воспоминаний. В конце концов, вспоминаю я, пожалуй, лишь затем, чтобы хоть отчасти постичь то, что мы не без самомнения именуем своей «судьбой».

Итак, цыгане прибыли к нам 23 мая, в четверг. А 1 сентября, в воскресенье, мне сообщили, что в лесу обнаружен Хорн. Его нашли дети. Полиция оставила там пост и доложила районному начальству. Поначалу не исключалось, что Хорна убили. Но эта версия была для следствия чистейшей формальностью, ибо ничем не подтверждалась. Насколько я помню, в городе никто не сомневался в том, как именно ушел из жизни Хорн.

Совершенно нелепа позднейшая увязка двух независимых событий — смерти Хорна и ухода цыган из города. Стало какой-то дурацкой привычкой, говоря об одном, непременно вспоминать и другое. Повторяю, между обоими событиями не существовало ни малейшей связи. Это было последнее лето, проведенное цыганами в нашем городе. Видимо, чрезвычайное облегчение от их окончательного ухода и сильное потрясение из-за скандальной смерти Хорна, человека для многих странного, каким-то образом сцепились в сознании людей, хотя между двумя этими фактами не было решительно ничего общего. Хорн умер, потому что ему была предназначена такая смерть, а цыгане ушли так, как они уходили из города каждой осенью.

Когда в мае сообщили о прибытии цыган, я — как это делал в прежние годы сам и как это делали все мои предшественники — отправился к ним на Отбельный луг потребовать, чтобы они ушли оттуда. Я просил их разбить табор за городом, на Пойменном лугу.

Отбельный луг считался городской территорией и подлежал юрисдикции горсовета. Особым решением горсовета там запрещалось ставить палатки или фургоны. Это решение было принято десять лет назад. В том году цыгане впервые за долгий период вновь появились в Гульденберге и расположились на Отбельном лугу. Короче, я в очередной раз пошел известить цыган о запрете, хотя заранее знал, что иду напрасно — цыгане и этим летом останутся жить посреди нашего города. Я отправился туда сам, хотя мог послать курьера. Я был убежден в тщетности своего похода, но хотел, чтобы меня не в чем было упрекнуть.

— Поручи это дело полиции. Она в два счета выставит их из города, — предложил Бахофен, член горсовета и мой заместитель, когда мы вернулись в ратушу, так и не добившись толку.

— Ты же знаешь, ничего подобного я не предприму, — ответил я и вытер потную шею.

— Ну и станешь посмешищем.

— Это невозможно, товарищ Бахофен.

Он удивленно посмотрел на меня, ожидая объяснений. Плохо повязанный серебристый галстук сбился набок. Рубашка у Бахофена пропотела, рот был слегка приоткрыт. Слыша его тяжелое дыхание, я глядел в удивленные, мышиного цвета глаза. Мне показалось, что на меня пахнуло потом, и это было невыносимо противно, хотя и сам пропотел, наверное, не меньше.

— Невозможно, чтобы я стал посмешищем, так как я совершаю лишь те глупости, на которые меня вынуждает служебный долг, — сказал я.

Улыбка мигом исчезла с лица Бахофена. Его сузившиеся мышиные глазки стали внимательны. Легкий блеск меж пухлых век и белесых ресниц сигнализировал мне о том, что маленькие стальные иглы в его мозгу начали чертить неизгладимые письмена на металлических пластинках его памяти.

— Что ж, тогда посылай полицию как должностное лицо!

Я открыл дверь своего кабинета. Не перешагнув порога, я обернулся к Бахофену и отчеканил:

— Тебе этого не понять, но у подлости есть свой предел, даже если совершаешь ее по необходимости.

Я затворил за собой дверь. С чувством выполненного долга опустился на стул у письменного стола. Ныло сердце, и я кругообразными движениями принялся растирать левую сторону груди, успокаивая боль. В нижнем ящике стола лежала начатая пачка сигарет. Я закурил. Для сердца это вредно, зато боль утихла.

Шел третий год моей жизни в Гульденберге.

Когда я впервые приехал сюда, то по виду, пожалуй, ничем не отличался от любого курортника, которому местные жители вежливо, но безучастно объяснят, как пройти по такому-то адресу, или согласятся сдать комнату; зато у меня в кармане лежало постановление о моем назначении, и благодаря ему я знал, что через несколько месяцев весь город будет полон пересудов обо мне. Иначе и быть не может в городке, который цепляется за безжизненные, хиреющие традиции, а кормится курортниками, ищущими тихой идиллии, чтобы в конце концов удовольствоваться палисадниками с геранью, непробудной дремотой облупившихся домов и поросших травой проулков. Иначе и быть не может в городке, привыкшем получать распоряжения от далекого, в глаза не виданного начальства, подчиняясь ему неохотно и с молчаливым ожесточением.

Я представился тогдашнему бургомистру Францу Шнеебергеру и вручил ему предписание окружных властей. В марте меня назначили членом горсовета, а в июне Шнеебергер досрочно попросился на пенсию и согласно привезенному мной постановлению предложил своим преемником меня. Заседание горсовета единодушно проголосовало за это предложение, и таким образом я, чужак из окружного центра, стал бургомистром почти неизвестного мне раньше, недружелюбного ко мне провинциального городка, «отцы» которого только и ждали, что новоиспеченного бургомистра постигнет судьба предшественников, то есть меня разоблачат как фракционера или же вредителя за ошибку или неверную оценку обстановки при попытке конкретизировать одну из многочисленных расплывчатых директив применительно к местным условиям.

Сидя после выборов в новом кабинете, я часа три ждал, что сотрудники зайдут поздравить меня или посоветоваться о предстоящей работе. Заглянул ко мне только партсекретарь, пожал мне руку, и я понял, что он вряд ли сумеет мне чем-либо помочь, ибо он сам здесь такой же новый, чужой человек, да и любят его не больше, чем меня.

Кроме него, за тот день никто в моем кабинете так и не появился. Около четырех часов зазвонил телефон. Это была жена, она спросила, как мои дела и как все решилось.

— Не знаю, — сказал я, что было абсолютной правдой.

Она удивилась:

— Разве тебя не утвердили?

Оглядев пустой кабинет, стулья для посетителей, зияющие полки шкафа, оба фотопортрета над моим креслом, голый, если не считать двух телефонов и пепельницы с раздавленными окурками, письменный стол, я сказал:

— По-моему, всем кажется, будто я сам только что сунул голову в петлю.

Я замолчал, ожидая услышать ее голос. После некоторой паузы жена засмеялась и сказала:

— Ну хорошо. Укладываю чемодан и через три дня приеду. Но обещай, что не похоронишь меня в этом захолустье.

До самых сумерек я просидел в кабинете без всякого дела. Уходя домой, я спросил секретаршу, не записывался ли кто-либо на прием.

— А вы кого-то ждете? — сочувственно спросила она и с любопытством взглянула на меня. Я покачал головой.

Неделю спустя я встретил в городе Хорна. Мы столкнулись на улице неподалеку от молокозавода. Он молча приподнял шляпу и хотел пройти мимо. Я же, удивленный этой встречей, заговорил с ним. Оказалось, Хорн уже полгода живет здесь.

— Вот так совпадение, — засмеялся я.

Хорн едва заметно кивнул и безмолвно уставился на меня. Это был все тот же полный боли взгляд, каким он смотрел на меня, стоя перед комиссией, взгляд, в котором не было ни осознания правильности принятой меры, ни понимания пусть болезненных, но необходимых выводов. Я сделал тогда все возможное, чтобы объяснить ему правильность решения партийного руководства. Мы убеждены, сказал я, что субъективно он не виновен, однако своей доверчивостью и недооценкой принципа партийности он нанес нам серьезный ущерб. В интересах нашего общего дела и великой цели ему следует признать ошибки и понести заслуженное наказание, тем более что факт беспринципных уступок по отношению к буржуазной идеологии установлен. От себя лично я добавил, что на его месте, возможно, действовал бы точно так же, зато и от него, окажись он на моем месте, ожидал бы не менее решительного осуждения.

— Не старайся, чтобы я тебя понял и одобрил, товарищ Крушкац, — сказал он и ушел, хлопнув дверью.

И вот теперь Хорн вновь стоял передо мной; по его холодному, неподвижному взгляду было видно, что он ничего не забыл. Ничего не забыл и ничему не научился.

— Вот так совпадение, — повторил я все с той же сердечностью. — Нас обоих занесло в этот паршивенький провинциальный городишко.

Я тронул его за рукав.

— Выпьем-ка по рюмочке за негаданную встречу! — предложил я.

Он так стремительно шагнул назад, что полы пиджака разлетелись. Прежним, полным боли голосом, каким он отвечал комиссии, Хорн произнес лишь:

— Нет, господин бургомистр.

Глава вторая

— А потом? Что было потом?

— Мне было страшно.

— Страшно?

— Вы пугали меня. Я почти ничего не понимал и боялся.

— Меня?

— Да. Ведь про вас говорили…

— Кто говорил? Вспомни!

— Уже не знаю.

— Ты не мог этого забыть. Вспоминай!

— Но я был еще ребенком.

— Это было вчера. Ты должен вспомнить. Я-то ведь помню.

— Мертвые не забывают.

— Нет, забывают. Они ничем не лучше живых.

— Но мне говорили…

— Не отвлекайся. Вспоминай. Ты должен все вспомнить.

Томас

Мы крались за Голем. В одной руке он нес сумку, в другой шляпу. По склону Мельничной горы он поднимался медленно. Наверху зашел в табачный ларек. Мы остановились поодаль, ожидая, пока он выйдет. Наверняка берет свои египетские сигареты, шепнул я Паулю. Голь курил целыми днями напролет, от этого пальцы у него совсем пожелтели.

В курортном парке прогуливались лишь несколько человек. Пока не спадет жара, курортники предпочитают сидеть дома, там прохладнее. Меж древесных крон, пыльных клумб, пестрых цветников зияла пустая оркестровая раковина под проржавевшей крышей — страшная, пугающая, темная воронка с отблесками заходящего солнца на металлических обводах.

Когда Голь проходил по парку, мы заметили, что он громко разговаривает сам с собой. Степенно, однако все же довольно быстро, он прошагал через поселок на окраине, миновал развилку дорог за городской чертой и свернул на ведущую к его дому тропинку, по бокам которой виднелась глубоко вдавленная в песок колея. Он шел выпрямившись, с высоко вскинутой головой, однако было заметно, что идти ему трудновато.

Мы отстали. Здесь было безлюдно, а попадаться Голю на глаза не хотелось.

Тропинка упиралась прямо в кирпичный дом, стоявший посреди заросшей бурьяном лужайки. Позади него начинался сосновый бор. Голь жил в этом доме со своей взрослой дочерью. Гостей у них не бывало. Порой с обитателями дома безуспешно пытались заговорить курортники, если, гуляя по лесу, добредали до садовой ограды. Раз в году сюда приезжал грузовик и ссыпал к ограде блестящие угольные брикеты. Даже почтальон наведывался сюда редко.

Когда Голь отворял калитку, затявкал пес. Старик подошел к псу, потрепал загривок. Потом прошел в дом. Мы обежали сад и подкрались к ограде со стороны леса. В саду сидела дочь Голя. Она играла пуговицами, которые высыпала на стол из жестяной банки. Увлеченная игрой, она не заметила нас. Мы спрятались в папоротнике и принялись следить за ней, едва удерживаясь от смеха.

Из дома вышел Голь, со старой курткой в руках. Он пощупал пальцами, не протерлись ли у куртки рукава или спина, и на ходу надел ее. Дочь оторвалась от пуговиц, лишь когда он вплотную приблизился к ней.

— Цыгане! — громко сказала она и замахала рукой в сторону города. — Там цыгане!

— Знаю, — кивнул Голь. — Я их видел. Успокойся.

Он разговаривал с ней ласково, но женщина, кажется, вообще не слушала его. Она все показывала худой рукой на город. Голь подошел к собачьей миске и положил туда захваченные с кухни остатки еды. Дочь не отставала от него ни на шаг.

— Ступай в дом, — терпеливо сказал господин Голь, — а то простудишься.

Дочь схватила его за рукав.

— Цыгане!

— А ты их видела? — спросил Голь.

Она гордо кивнула и с надеждой заглянула ему в глаза.

Голь погладил ее руку.

— Ну хорошо, хорошо. Ступай в дом.

Он открыл дверцу курятника. Выплеснул из плошек грязную воду и налил свежую. Потом достал из кармана хлеб, покрошил его курам. Стул и стол, за которым сидела дочь, он отнес в дом. Через освещенное окно мы видели, как он разговаривает с дочерью. Затем свет зажегся в мансарде. Там у него стоял подрамник. Голь каждый день писал свои картины. Я знал это от него самого. Но картин он никому не показывал. Голь писал их только для себя.

Я знал господина Голя давно, еще до того, как впервые познакомился с ним в замке и он разрешил помогать ему. Я видел его во время наших прогулок по курортному парку. Томясь от воскресной скуки, мы с младшим братом плелись за родителями, а он обычно сидел у пруда с золотыми рыбками и, нахлобучив шляпу на колено, задумчиво смотрел на воду. Мой отец всегда приветствовал его, но не удостаивался даже взгляда. Когда мы удалялись на несколько шагов, отец говорил:

— Жаль человека.

Порой отец вздыхал:

— Как прискорбно, ведь он был так талантлив.

Потом он оборачивался к нам и, строго поджав губы, спрашивал:

— А вы с ним поздоровались? Не забывайте вести себя прилично.

После этого отец что-то вполголоса говорил матери, и мы двигались дальше.

В парке мы, как правило, встречали капельмейстера курортного оркестра, который вел у нас в школе уроки музыки, и доктора Шподека — его практика находится на Рыночной площади. Их тоже полагалось приветствовать поклоном; отец больно нагибал наши головы как можно ниже, потому что так велели приличия. С дочерью доктора мы здоровались за руку; она делала книксен, я же при этом зло зыркал на нее. В нашем классе ее не любили, никто не хотел с ней водиться. Наконец родители трогались дальше, а мы должны были чинно следовать за ними в трех-четырех шагах, потому что в курпарке неприлично носиться сломя голову, а нужно отдыхать, прогуливаться, или, как выражался мой отец, дышать свежим воздухом.

Часто доктор Шподек или другие знакомые встречались нам опять. Тогда родители вновь приветствовали их поклоном, а я делал вид, будто разглядываю камешки под ногами или пуговицы на своем костюмчике, лишь бы не поднимать глаз и избежать унизительной церемонии повторных приветствий.

Когда мы в конце концов уходили из парка, отец непременно ворчал, будто вновь увидел слишком много незнакомых лиц. А если мать уверяла, что все это были курортники, то он произносил голосом, не терпящим никаких возражений:

— Нет и нет! Какие, к чертям, курортники! Они же явно из поселка. Скоро совсем перестанешь узнавать собственный город.

Я ненавидел эти воскресенья, их напомаженную сонливость. Они стискивали мою грудь железными обручами, не давали дышать, мечтать. Если я был паинькой, меня хвалили, говоря, что я веду себя совсем как взрослый. А меня ужасала одна лишь мысль о том, что всю жизнь мне придется прогуливаться по этим скучным, унылым аллеям, безо всякой охоты вышагивать по одним и тем же дорожкам. Когда бы я ни задумывался о моей взрослой жизни, мечты об избранной профессии, головокружительных успехах неизменно возвращались к этим воскресным прогулкам, которые могильной плитой ложились на мои полудетские мечты, придавая им земную весомость.

Вернувшись домой, я мигом менял свои выходные брюки на старые, поношенные, и мне разрешалось пойти на улицу часа на два. Если, конечно, меня не ожидали нотации или наказание.

Наказывали меня преимущественно домашним арестом. По отцовскому приговору я целый день или целую неделю сидел в своей комнате, выходить из которой разрешалось только на обед или в школу. Каждый раз я надеялся, что, наказанного, меня не возьмут на воскресную прогулку. Как соблазнительна была возможность остаться дома одному! Можно поваляться в кровати, не боясь, что кто-нибудь неожиданно войдет в комнату и застанет тебя врасплох. Можно почитать или затеять громкие разговоры с самим собой. Можно побродить по комнатам, посидеть в родительской спальне перед зеркалом или порыться в шкафах отцовского кабинета и в письменном столе. Но отец всегда приказывал идти с ними. Надежда побыть одному лопалась, и на меня липкой патокой выплескивался новый воскресный день.

Встречая господина Голя в замке, я всегда боялся, что он заговорит о моих родителях или наших воскресных встречах. Я бы не вынес ни слова, напоминающего о моем воскресном позорище. Но Голь ни разу не обмолвился о наших встречах в курпарке. Он вообще отличался неразговорчивостью. Это был старый человек с нежными руками, желтыми от никотина пальцами, с клочковатой порослью на бледных щеках. Он каждое утро приходил в город и медленно, задумчиво поднимался по серпантину к замку. Вечером, после работы, сделав покупки, Голь возвращался с полной сумкой домой.

Я все еще торчал с Паулем за садовой оградой, уставившись на освещенные окна. Тени леса неотвратимо надвигались на нас, легкие и тихие по сравнению с кричаще-красными облаками, предвещающими скорое наступление ночи. Мое лицо горело. Мне было стыдно подсматривать за стариком. Вспомнилось, как он молча стоял перед белыми стенами залов и осторожно, но уверенно водил кисточкой по штукатурке. Однажды, когда мы, не обменявшись ни единым словом, проработали рядом часа два, он повернулся ко мне и с улыбкой сказал:

— Я жутко устал, мой мальчик. Боюсь, смерть меня просто позабыла.

Дернув Пауля за рукав, я шепнул, что мне пора домой. А об этих словах старого Голя я Паулю так никогда и не сказал.

Доктор Шподек

Вошла Кристина и положила мне на стол историю болезни.

— Знаете, доктор, кто к вам пожаловал?

— Кто же?

— Новый бургомистр. Он ждет в приемной.

— Ничего, пусть подождет. Садитесь, Кристина, вы мне нужны.

Кристина села, и я принялся диктовать ей по своим черновым заметкам ежедневно накапливающиеся дополнения к историям болезней по тем случаям, которые меня интересуют особо. Даже при педантичном ведении дел подобная дотошность является излишней. В этих подробностях, собственно, не было необходимости для анамнеза. Но я использовал их не столько при лечении, сколько для пополнения, так сказать, моей личной коллекции.

Кристина выводила на историях болезней непонятные ей слова своим круглым женским почерком, еще сохранившим школьную аккуратность. Голову она низко наклонила, словно была близорукой. Кончик ее языка высовывался то в одном, то в другом уголке рта. Когда я сделал долгую паузу, Кристина подняла голову и посмотрела на меня.

— Не заставляйте ждать бургомистра, доктор.

— А почему бы и нет? Профессиональные традиции не позволяют мне известить на табличке у входа не только о часах приема, но еще и о том, что я не желаю видеть бургомистра. Так не лишайте меня хотя бы скромного удовольствия от возможности заставить этого человека немного подождать.

— Он не сделал вам ничего плохого. Ведь вы его даже не знаете.

— Вы правы, Кристина. Я его не знаю. Но я его сюда не звал. Не хочу иметь ничего общего с этими людьми. Бургомистр является ко мне, пользуясь тем, что я обязан принимать любого. Это отвратительно.

— Вы несправедливы, доктор.

— Верно, Кристина.

Она ничего не сказала, и я добавил:

— Пускай я несправедлив, но я на тридцать лет старше вас. Так что позвольте мне полагаться на свой житейский опыт.

Кристина промолчала и вновь принялась выводить буквы округлым, простодушным почерком.

— Вы, как я погляжу, весьма занятой человек, — сказал с порога бургомистр, когда я наконец разрешил Кристине впустить его.

— Так оно и есть.

— Тогда нам легко понять друг друга. Я тоже занятой человек и не могу целый час сидеть в приемной. Между прочим, там, кроме меня, не было ни одного пациента.

— Лето начинается. Все мои пациенты теперь в поле. Вот зайдите в октябре, тогда тут будет столько народу, сколько вашей душе угодно.

— Впредь моя секретарша будет договариваться с вами по телефону, когда мне понадобятся ваши услуги, доктор.

— Пожалуйста. Только мой телефон уже полгода не работает.

— Я распоряжусь, чтобы починили.

— Не стоит труда. Мне он не нужен.

Он уселся на стул рядом с моим столом.

— У меня бессонница. Вот уже несколько недель, как я сплю не больше трех-четырех часов. Просыпаюсь среди ночи и не могу заснуть.

— Лекарства принимаете?

— Да, но у меня от них сыпь. Словом, установите причину бессонницы и вылечите меня.

— Вы бургомистр, а рассуждаете как дитя.

— Я рассчитываю на ваши профессиональные знания, доктор. Только и всего.

Я перестал слушать его и пригляделся повнимательней. На вид — лет сорок пять, тучен, явственно намечается лысина. Лицо красноватое — значит, давление повышено. Глаза беспокойно бегают меж припухших век, выдавая неуверенность, которую он пытается скрыть грубоватостью. Пиджак тесен, рубашка тоже. Узел галстука завязан слабо и съехал набок, воротничок рубашки открыт. Выбрит плохо. На открытой шее кустятся волоски. Как на свином рыльце, подумалось мне.

Надев очки, я взял чистый лист бумаги и начал задавать вопросы. Он отвечал неохотно, приходилось переспрашивать. В конце концов это ему надоело.

— Послушайте, доктор. Я плохо сплю. Но при чем здесь мои родители? Вы что, считаете меня сумасшедшим?

— С медицинской точки зрения это не исключено, господин бургомистр.

— Не злите меня. Я могу доставить вам неприятности.

— Злить вас я не собираюсь. Вы пришли сюда сами, а обследование я провожу так, как считаю нужным.

— Ладно, но зачем вам знать, чем болели мои родители и дальние родственники? Доктор, вы позволите один личный вопрос?

— Прошу.

— Кем был ваш отец? Уж конечно, не рабочим, а?

— Он был деловым человеком. Вероятно, вы назвали бы его капиталистом.

— Примерно так я и думал. У вас плохая наследственность, доктор. Но мы незлопамятны. Ведь родителей не выбирают.

— Вот именно.

— Значит, капиталист. Владел фабрикой?

— Вам говорит что-нибудь название «Курортные лечебницы Бёгера»?

— Нет.

— Бёгер был моим отцом. Он построил здешние лечебницы.

— Человеколюбивый капиталист, так, что ли?

— Я бы этого не сказал, господин бургомистр. Человеколюбцем он не был. Просто курортные лечебницы — прибыльное дело. Даже весьма прибыльное.

— Было. До национализации.

— Он до нее не дожил. Отец умер за два года до краха.

— Какого краха? Уж не имеете ли вы в виду Освобождение?

— Вы правы, господин бургомистр. В конце концов, всякий крах от чего-то освобождает. Могу я продолжить обследование? Разденьтесь, пожалуйста.

— Еще один вопрос, доктор. Что это у вас на очках? Цепочка?

— Да. Золотая цепочка.

— Странно. А зачем?

— Благодаря ей, господин бургомистр, очки у меня всегда под рукой.

— Поразительное изобретение. Потрясающе! Откуда она у вас?

— Получил в наследство.

— От кого? Скажите, доктор, прошу вас.

— На что вам это?

— Да говорите же. Что тут такого?

— Получил от тетки. От жены моего отца.

— От жены отца? То есть от мачехи?

— Нет, мачехой она мне не была. Я же говорю — тетка.

— Ага. Во всяком случае, угадал я правильно. Досталось от женщины. Сразу видно, доктор, есть в этой штуковине что-то бабское. Я бы на вашем месте не стал такую носить.

— Оставайтесь лучше на своем месте.

— Обиделись, доктор?

— Вздохните поглубже и не дышите.

— Конечно, обиделись. Я же вижу. Зря я вам это сказал. Нужно было смолчать.

— Не дышите.

— Ах, доктор, не хватает мне вашей образованности. У меня ведь за спиной только восемь классов, а потом лишь разные курсы. Да и то ускоренные, по сокращенной программе. Лоска мне вашего недостает. Ваших изысканных манер.

— Заткнитесь-ка, господин бургомистр. И наклонитесь.

— Что-что? С тормозов сорвались, доктор?

— Все. Можете одеваться.

Делая записи, я чувствовал на себе его взгляд. Бургомистр хотел вывести меня из себя, и это ему удалось. Своими короткими толстыми пальцами он запихивал рубашку в брюки и, довольный, посматривал на меня сверху вниз.

— Так что же с моей бессонницей, доктор? Нашли причину?

— Попросите свою секретаршу договориться о вашем визите к пастору Геслингу.

— Что вы этим хотите сказать?

— У вас избыток веса. Это будет вам стоить трех-четырех лет жизни, если не будете соблюдать диету; лет через десять дождетесь удара. В остальном все нормально. По крайней мере я ничем не могу помочь. Спать же вам не дает совесть.

— Спасибо, доктор. Вы меня успокоили. К своему пузу я уже привык. А моя совесть донимает меня гораздо меньше, чем все ваше сословное чванство и высокомерие.

Когда он ушел, в кабинет вернулась Кристина. Она остановилась на пороге, дожидаясь, пока я взгляну на нее.

— Будете диктовать дальше?

— Нет, Кристина.

— Тогда я пойду на кухню.

— Хорошо.

— Зачем вы разозлили его, доктор? Он вам еще пригодится.

— Если он мне понадобится, я его вызову. Но и тогда ему придется подождать. Когда-нибудь, Кристина, ты все поймешь.

Марлена

Ночью, мама, я увидела их во сне, а утром они пришли. Я совсем не удивилась. Ведь сны у меня вещие. Порой они предвещают беды, но часто и радости. От плохих снов я плачу, а от хороших смеюсь. Но изменить я ничего не могу. Ведь сны приходят ко мне сами. Я много думала — откуда берутся сны? Папа сказал, что они возникают во мне самой. Как-то не верится. Ведь я не хочу ничего плохого. Пастор говорит, что их посылает бог, и тетя Гедель так считает. Но я и им обоим не верю. По-моему, сны приходят из леса. Когда стемнеет, они вылетают оттуда и стараются попасть в мою голову. И тогда мне что-нибудь снится, а потом это происходит наяву. Мои сны — это тени, которые забегают вперед и предсказывают мне, что будет. Хорошее и плохое.

Вот и с тобой было так. Ах, мамочка, я ведь плакала из-за тебя, а ты ничего не поняла. Ты подумала, что я боюсь за себя. Вместо того чтобы спрятаться самой, ты утешала меня и заперла в подвале. Какая ты глупая, мама. Не послушалась меня, вот и вышло все так, как мне снилось. Со мной остался только папа, и мне пришлось жить в подвале.

Папе повезло, что я у него есть. Его я постараюсь уберечь. И о тебе, мамочка, я больше не плачу. Сны мне сказали, что тебе уже не больно. Что ты теперь спокойна. Моя бедная, глупая мама, ну почему ты меня не сумела понять?

Мне приснились цыгане, а утром, когда я поливала в саду цветы и раскладывала сушиться подушки, увидела на дороге, где растут рябины, цыган, которые ехали к городу. А еще я увидела их лошадей, и собак, и коз, и старую лошадку-пони. Я помахала рукой цыганам, чтобы они знали, что я их ждала. Весь день я радовалась и смеялась. Как хорошо, когда приезжают цыгане. Ведь они мои друзья и слуги. Они придут ко мне. Они назовут меня принцессой, одарят дорогими подарками из дальних стран и преклонят предо мною колени. А Карлос станет моим избранником, моим женихом.

Мне не разрешают так говорить. Вот смешно! Считают, будто я не в своем уме, но ведь это неправда. Не верь им, мама. Они считают так потому, что я знаю и вижу больше, чем могу объяснить. Да и что объяснять? Вот восходит солнце, и лес начинает светиться. Вот распускаются цветы, чтобы поздороваться со мной. Разве это нужно объяснять? Разве нельзя просто показать на них? Один папа меня понимает. Он встает рядом, мы смотрим вокруг и молчим. Он понимает все вещи так же, как я. Он догадывается, о чем они хотят сказать.

И тетя Гедель тоже догадывается. Она не говорит, что я не в своем уме. Она даже зовет меня к себе, когда у нее гости, потому что я умею разгадывать сны. Когда тетя Гедель довольна, она кивает головой и дает денег. А я дарю их моим слугам или покупаю на них в магазине конфеты из стеклянных чаш у прилавка.

Люди говорят, будто я не в своем уме. Это же смешно, мама.

Сны мне сказали, что эти люди сами не в своем уме. Ведь я вижу и знаю то, чего они не понимают и не замечают. Поэтому люди злятся, смеются надо мной и говорят, будто я не в своем уме. А еще сны мне сказали — когда-нибудь люди сами увидят то, что вижу я. Тогда им станет стыдно; они преклонят предо мною колени и назовут меня своей принцессой. И я буду не только папиной принцессой, а принцессой всех этих безумных, которые бегают за мной и кричат, будто я не в своем уме. Мне их жаль, ведь они так долго остаются безумцами. Я просила сны вразумить их. Но сны мне сказали: надо еще потерпеть. Такой день наступит, а до тех пор я потерплю. Порой, когда люди просят меня что-нибудь разгадать, я забываю, что знаю, и говорю как все. Тогда они сердятся и говорят, что я становлюсь нормальной. А мне от этого весело. До чего же они недогадливые!

Ах, мамочка, зачем ты заперла меня в подвал? Я бы защитила тебя. Ты была такая глупая. Зато теперь ты видишь, что тогда видела я. Ты заперла меня, тогда они хотели забрать твою дочь, чтобы сделать своей королевой. Ты была такой глупой, что думала — они сделают королевой тебя, если не найдут меня. Бедная, глупая, глупая мама. Теперь уже никто не сможет запереть меня в подвал, когда придут мои слуги, чтобы приветствовать свою принцессу.

Крушкац

Утром той среды, когда я собирался провести свое первое заседание горсовета в качестве бургомистра, у меня сломалось бритвенное лезвие, привезенное с собой. Заседание было назначено на восемь, поэтому купить новое лезвие я не успевал. Заклеив пластырем порезанный палец, я отправился в ратушу небритым. Там я попросил секретаршу принести мне кофе с булочками и сел к столу, чтобы еще раз продумать каждый пункт повестки дня. Я знал — они только и ждут моей ошибки, а если я не ошибусь сам, постараются меня запутать. Причем только для того, чтобы затем поправить. Это будет поучение, которое придаст им уверенности в себе, а меня заставит усомниться в собственных силах. Дешевый прием. Нового петуха всегда стараются измазать куриным пометом со старого насеста. Только они забыли, что в свое время с новоявленным членом горсовета Крушкацем у них эта штука не вышла. Не выйдет и с новым бургомистром Крушкацем.

Они не подозревали, что я прошел хорошую выучку. Очень хорошую. К тому же у меня своего рода талант управленца. Начинал я с малого, совсем малого, и всю лестницу мне пришлось одолевать ступеньку за ступенькой. У меня никогда не было ни могущественного покровителя, ни влиятельного папаши или дядюшки. Но до сих пор я просчетов не допускал, и двух заходов на какую-либо из ступенек мне не потребовалось.

Тогда я еще не знал, полезна ли для моей карьеры должность бургомистра захолустного городка. Я не знал, что он станет для меня тупиком, концом моей лесенки. Место бургомистра казалось мне просто очередной ступенькой, и я хотел подняться на нее так же уверенно и безошибочно, как это бывало со всеми прежними ступеньками. Я догадывался — они захотят втянуть меня в свою игру, но не сомневался, что выиграю ее.

В две минуты девятого я шагнул в зал заседаний — старинный, с деревянной обшивкой на стенах, которым не меньше трех веков, — обошел сидящих за столом, чтобы с каждым поздороваться за руку, и опустился в неуклюжее и неудобное бургомистерское кресло. Положил перед собой папку, полистал бумаги. Решив наконец, что мой час настал, я откинулся назад, закрыл глаза, помассировал виски. Я знал — все от меня ждут речи или хотя бы нескольких авторитетных, величественных слов о моих обязанностях и о том, как я собираюсь их исполнять.

Разочаровывать их не хотелось. Я положил руки на край стола, встал, по очереди оглядел каждого и сказал тихим, почти просительным голосом:

— Надеюсь, на заседаниях ни сегодня, ни впредь курить не будут.

Затем я попросил Бахофена, который сидел рядом, выступить по первому пункту повестки дня. Бахофен тоже хорошо подготовился. Уверенный в себе, он говорил зычно, раскованно, не забывая при случае о пояснениях, чтобы ввести меня, новичка, в курс дела. Захлопнув свою папку, он выжидающе посмотрел на меня, надеясь на одобрительный кивок. Бессознательно Бахофен уже признал меня своим начальником.

Я улыбнулся ему.

— Очень хорошо. Пожалуй, у меня есть еще одна просьба. Вы не хуже меня знаете, почему снят Шнеебергер. Вы не сумели предотвратить его ошибок, но я вас не упрекаю за это. Однако, по-моему, не стоит и украшать Шнеебергера нимбом великомученика. Словом, мне бы хотелось, чтобы эту фамилию здесь упоминали лишь по необходимости и без того, чтобы выразить вдогонку запоздалое сочувствие. Что же касается заседаний горсовета, то впредь они будут начинаться как обычно, то есть в девять часов. Сегодня я назначил его на час раньше, так как в полдень встречаю с поезда жену. Есть еще желающие выступить по докладу товарища Бахофена?

Было всего двадцать минут девятого, а я уже видел, что добился своего. Я чувствовал удовлетворение и усталость, будто позади долгий, удачный день. Я знал — усилия, потраченные на эту комедию, с лихвой окупятся в последующие годы. И не ошибся.

Вокзал находился за городской чертой. Это было огромное сооружение из желтого клинкерного кирпича, замечательный монумент эпохи грюндерства — тяжелые двери, высокие залы, впечатляющая подделка под хрустальную люстру, многочисленные эмалевые таблички, которые призывали соблюдать чистоту и не плевать в залах и на перронах. Три из четырех касс были закрыты, и пыль свидетельствовала о том, что закрыты они много лет. В здании вокзала хватило бы места для всего населения Гульденберга, во всяком случае, вокзал был куда просторнее церкви. Несколько десятилетий назад его воздвигли как гигантский памятник большим надеждам, надеждам на процветание, ибо будущее курорта представлялось безоблачным. Однако экономический крах и войны перечеркнули красным карандашом и руинами все оптимистические планы, а вокзал продолжает стоять — целехонький и уже никому не нужный памятник неисполненных и поблекших мечтаний.

Когда Ирена вышла из вагона на перрон и мы поздоровались, она огляделась по сторонам, посмотрела на кассовый зал и далекие дома того городка, в котором ей выпало жить в следующие годы. Она улыбнулась, но на глазах у нее появились слезы. Я поцеловал ее волосы и шепнул:

— Обещаю!

Ирена взглянула на меня недоуменно, потом опять заулыбалась. Она поняла, что это ответ на ее просьбу, которую я услышал от нее несколько дней назад по телефону, — не похоронить ее здесь.

Я взял чемоданы, и мы двинулись в город. Шли мы молча. Я заметил, как Ирена широко открытыми глазами внимательно оглядывалась вокруг, будто хотела навсегда запечатлеть этот новый для нее мир. В душе я поклялся выполнить свое обещание. Я не мог допустить, чтобы эта женщина, с которой я прожил уже семнадцать лет и которая до сих пор оставалась для меня по-прежнему желанной, растратила остаток жизни на захолустье, вдали от ее родного, любимого города.

Но пятнадцать лет спустя мы все еще торчали здесь же, а потом Ирену пришлось отвезти обратно в Лейпциг. Три месяца пролежала она там в окружной больнице, пока в конце концов не умерла тяжелой, мучительной смертью. Рак ее иссушил. Ее мертвое тело было легче, чем у шестилетнего ребенка. Я сдержал свое обещание, хотя совсем не так, как ждал и надеялся. Ирена умерла и была похоронена в родном городе. За все годы оставшейся жизни я не сумел примириться с этой утратой. Не было у меня стольких грехов на белом свете, сколько я искупил годами после смерти Ирены, бесконечным временем моего одиночества. Если существует что-то вроде бога, перед которым я, скончавшись, предстану, чтобы ответить за мои дела, мысли и слова, то мне уже сейчас интересно, чем он оправдается передо мной. Но, может быть, моя смерть сделает меня смиренней, и, представ перед господним троном и ликом, я отрекусь от бога, чтобы ему не пришлось выдумывать оправдания за то, что он мне причинил.

В тот день, когда я встретил Ирену на вокзале и провел ее по городу, которым мне предстояло управлять в качестве бургомистра, мы еще не подозревали о том, что ей суждена долгая, мучительная смерть, и каждый из нас надеялся пережить другого.

Я показал Ирене нашу квартиру и обрадовался, что та ей понравилась. Я дал ей много денег, чтобы она смогла обставить и убрать квартиру по своему усмотрению, не нуждаясь в моей помощи, так как я целыми днями до позднего вечера пропадал в ратуше.

Спустя три года школьники нашли в лесу мертвого Хорна. Бахофен рассчитывал, что этот покойник сломит мне шею, и написал множество писем — больше, чем следовало. Однако я пережил и смерть Хорна, и глупые интриги Бахофена, но остался бургомистром Гульденберга, где проработал в общей сложности девятнадцать лет. И все же смерть Хорна стоила мне дорого — она стоила мне жены. Я потерял Ирену. Задолго до смерти она, по сути, ушла от меня.

Однажды октябрьской ночью после того лета, которое вызвало столько пересудов, я лежал в постели рядом с ней, гладил ее и желал ее. Неожиданно она села, включила маленький ночничок и молча посмотрела на меня. И когда я, чтобы избежать этого невыносимого взгляда, спросил наконец, что с ней, она ответила безразличным голосом:

— Никогда не думала, что случится такое, но ты стал мне противен.

Больше самой фразы меня напугал бесповоротный холод в ее глазах. И хотя мне казалось, что я ее понимаю, но лишь гораздо позднее я действительно понял, что она ушла от меня навсегда. Мы продолжали жить вместе, и она не отказывала мне в ласке. Я все еще любил ее, но на мою нежность она отвечала недоуменным взглядом, а мою страсть и объятия она просто терпела. Я любил ее, однако любовь ей лишь докучала. И когда я, обессиленный ее равнодушием, отваливался от нее, не было мне успокоения — мною владело отчаяние. Осторожные ночные шорохи проникали сквозь мои воспаленные веки, рот у меня пересыхал, меня мучила бессонница. И, лежа рядом с моей безжалостной, недостижимо далекой женой, я начинал чувствовать, как становлюсь противен самому себе.

Гертруда Фишлингер

То лето выдалось очень жарким. В июле у меня опять начали опухать ноги, но нельзя было закрывать магазин. Я целыми днями простаивала за прилавком, а в результате — закупорка вен. Когда выдавалась свободная минута, я ложилась, но это плохо помогало, и от боли в ногах я все равно едва могла ходить. Вечером, сделав мокрый компресс, я садилась к столу, клала ноги на кушетку и принималась клеить на учетный лист продуктовые карточки, которые днем собирала в жестяную банку.

Полночи я не могла заснуть. Если не томили мысли о Пауле, то мучила боль в ногах. К врачу идти не стоило. Ведь ясно, что он посоветует, — лучше бы он посоветовал, кого вместо меня поставить за прилавок. Пауля я об этом и не просила. Правда, шли летние каникулы, и он уже был достаточно взрослым, но, оставь его в магазине одного, он будет красть. Поэтому каждое утро, несмотря на распухшие ноги, я снова поднималась и отправлялась в свой магазин, лишь бы не дать сыну нанести мне еще одну обиду.

К воспалению вен я привыкла. Ноги у меня были распухшими даже в день свадьбы. Я робела, ноги ныли, от вина мутило, но муж меня не пожалел.

— Это брачная ночь, — все твердил он.

Он снял с меня фату. Заставил раздеться. Потом этой дорогой красивой фатой укутал меня с головы до ног и лег на меня.

А утром, увидев порванную и окровавленную фату, он только посмеялся:

— Такой старой девственницы у меня еще не было. Но лучше поздно, чем никогда.

Через два дня я отнесла фату матери моей подруги Юлианы. Та расправила фату, увидела шов, заметила беспомощные попытки скрыть его, разглядела след от крови, который так и не удалось отстирать, и с молчаливым презрением посмотрела на меня. Я прямо вся похолодела. Мать Юлианы так же молча и очень медленно сложила фату, сложила так, чтобы след моей муки и позора остался сверху и колол мне глаза. Стараясь не трогать пальцами шов, будто это свежий шрам, она разгладила фату.

— Простите, — прошептала я.

Она посмотрела на меня, губы у нее сузились, она повернулась и унесла фату из комнаты. Я выбежала на улицу.

Когда я была беременной на пятом месяце, муж стал где-то пропадать по вечерам. Еще до рождения Пауля муж переехал к молодой женщине, которая жила в Мельничном переулке. Хуже всего было то, что эта женщина ходила за покупками в мою лавку, а я не решалась гнать ее, боялась злить мужа.

Когда Паулю исполнилось четыре года, муж со своей сожительницей уехали отсюда. Это я упросила его. В маленьком городке вроде нашего очень трудно, если на глазах у всех муж ушел от тебя к женщине помоложе и покрасивей и даже не заглядывает домой проведать сына. Я попросила мужа уехать, потому что больше не могла изо дня в день видеть его с той женщиной, а кроме того, стали нестерпимыми любопытство и показное сочувствие моих покупателей. Муж согласился исполнить мою просьбу, а за это я отказалась от денег, которые мне причитались на сына. Никогда мое отчаяние не было таким счастливым, и никогда больше не плакала я в подушку с таким облегчением, как в тот год, когда муж наконец-то совсем бросил меня. С тех пор мы виделись с ним лишь однажды, хотя по закону и сейчас женаты, потому что на развод не подавали ни он, ни я. Не знаю, почему он этого не сделал. У меня не было надобности разводиться. Главное, чтоб не видеть его. Вот и все. Теперь он, может, уже помер, не знаю.

А тогда мне очень помогла моя подруга, она старалась изо всех сил. Сама Юлиана замуж так и не вышла. Она стала экономкой у пастора Геслинга — вела его хозяйство, ухаживала за болезненным священником, который в молодости работал миссионером в тропиках и потому страдал от приступов желтой лихорадки. Каждый раз ему приходилось вылеживаться по нескольку дней.

Юля мне много помогала. Иной день по два-три часа простаивала за прилавком, пока я лежала в подсобке и только через открытую дверь подсказывала, где взять какой товар. Когда покупателей не было, Юля подсаживалась ко мне. Мы пили кофе или разговаривали.

Злые языки не пощадили и ее. Юля об этом знала и очень страдала. Впрочем, переживала она больше за своего пастора, чем за себя. Она считала его чуть не святым. Пересуды беспокоили ее только из-за него. Пожалуй, Юля никогда не говорила, что сама не согрешила бы. Зато всегда твердила одно: кто говорит про нас такое, совсем не знает его преподобия.

Помешалась она немножко на своем пасторе. Но вообще-то Юля добрейшая душа и моя лучшая подруга. Никто на свете не сделал для меня столько, сколько она, — ни мать, ни муж, ни сын. Никто. И уж тем более господин Хорн.

Юля считала, что господин Хорн одержим каким-то бесом. Она всегда глядела на него с легким прищуром, недоверчиво, настороженно. В его присутствии она не произносила ни словечка, а поскольку и он к ней не обращался, то разговаривать им не доводилось.

Когда он уходил, она мрачно глядела на закрывшуюся за ним дверь, потом поворачивалась ко мне и всякий раз предупреждала:

— Несчастный он человек. Берегись, Труда, он и другим приносит несчастье.

Я только смеялась. Я сама видела, что он несчастлив, и знала — счастья от него не жди. Ну а сделать меня несчастней, чем я была, никто бы не сумел. И все же меня тревожили эти пророчества Юлии.

Теперь, когда прошло столько лет, я думаю, все же она оказалась права.

Через две недели после похорон господина Хорна мне вернули его опечатанную комнату. Наконец-то я могла опять распоряжаться всей своей квартирой, не стесняясь, как прежде, своего пускай почти незаметного постояльца.

Когда мы сняли пломбу, Юля первой вошла в его комнату. Она сожгла на блюдечке немного ладана и пошептала молитвы. Мне она велела подождать за порогом, и я молча глядела оттуда. Потом она распахнула оба окна, проветрила комнату и только тогда пустила меня.

— Бесов прогоняла, — объяснила она, заметив мое недоумение.

— Это же суеверие чистой воды, — сказала я. — Пастор твоего ведьмовства не одобрил бы.

Юля отнесла блюдечко на кухню. Потом накинула свое поношенное черное пальто, взяла кошелку и встала передо мной. С обычным самомнением, не терпящим возражений, Юля отчеканила:

— Для тебя же стараюсь. Тяжкие думы несчастного покойника живут на свете гораздо дольше, чем любые радости того, кто усоп в мире.

Тут Юля перекрестила себя и меня, кивнула, довольная собой, и ушла.

Глава третья

— Дальше, мой мальчик.

— Вы сильно напугали меня — в тот раз, когда я вас нашел.

— Да-да, жизнь ужасна.

— Не жизнь, а то, как вы умерли.

— Смерть тоже ужасна.

— Вы так переменились. И ваш язык, губы…

— Это не в счет. Ведь это конец, и только.

— Но я не могу забыть той картины. Я вижу вас в лесу…

— Это неважно. А что было прежде?

— С тех пор многое произошло. Минуло время. Были иные люди, другие города…

Для меня ничего не переменилось. Что было — осталось. Я все переживаю заново, день за днем. Одни и те же разговоры, одни и те же.

— Но я уже не тот. Скоро я буду старым.

— Тебе ничего нельзя забывать, мой мальчик. Если ты меня забудешь, вот тогда я действительно умру. И тогда лишь ад воскресит мертвецов.

— Чего вы хотите от меня? Я же сказал вам все, что знаю.

— Я жив лишь в твоей памяти, мой мальчик. Напряги ее. Пожалуйста.

Томас

За год до этого, во время летних каникул, я первый раз пошел в замок один. После обеда, пока мать еще не успела приказать мне и брату, что нужно сделать до вечера, я убежал через дворовую калитку. Я знал: предстоит собирать смородину. Мать засадила участок бесконечными рядами смородиновых кустов. В каникулы мне иногда приходилось обирать ягоды с кустов. Сидя с исцарапанным лицом и руками в пыльных кустах, я обрывал с тихой яростью маленькие гроздья и особенно злился на то, что каждую весну мы скармливаем курам по нескольку банок начавшего бродить варенья. И все равно летом мать снова варила его гораздо больше, чем мы могли съесть. На любые возражения она отвечала:

— На зиму нужен запас.

Я убежал, даже не придумав, что скажу вечером и как оправдаюсь. Убежал, не зная, чем занять освободившееся время. С большим удовольствием я бы просто завалился в кровать с книгой. Но ведь в свою комнату не пойдешь, там меня сразу найдут и заставят идти помогать матери.

В невеселом настроении добрел я до окраины. Здесь, у самого дорожного указателя на въезде в город, мне попалось на глаза несколько шампиньонов. Однако вскоре я выбросил в кювет эти маленькие пахучие грибы. Все равно вечером накажут, парой шампиньонов мать не умилостивишь, даже нечего и надеяться.

По камням разрушенной замковой стены ползали красные муравьи. Длинноногие пауки испуганно вздрагивали, когда я дул на них или дотрагивался прутиком, и тут же исчезали между травинок. Ящерки грелись на солнышке. Ящерки. У большинства ребят из моего класса набралось уже по нескольку ящерицыных хвостов.

Говорят, ящерку поймать совсем просто. А ей вовсе нипочем лишиться хвоста. Она сбрасывает свой хвост, и у нее отрастает новый. Я много бы отдал за то, чтобы обладать серым высохшим кусочком этого переливчатого юркого существа. Один мой приятель даже говорил, будто поймал ящерку, у которой можно отрывать хвост три раза за день — так быстро он отрастает.

Я подкрался к камню, выжидая, чтобы ящерка отвернула головку в сторону. И тут же протянул руку. Но золотисто-зеленая ящерка ускользнула. Мне не удалось даже дотронуться до нее. Я почувствовал разочарование и облегчение. Мне было страшно, что ящерка запищит, если я оторву ей хвост. Или высунет из маленькой пасти длинный вибрирующий язычок, похожий на щупальце, и зашипит на меня.

Солнце стояло в небе еще высоко, до вечернего звона возвращаться домой не хотелось, чтобы не получить заслуженное наказание раньше времени, поэтому я полез по большим, заросшим травой камням — остаткам бывшей крепостной стены — к замку. Перед высохшим рвом, в котором, по словам Пауля, водятся ядовитые змеи, я спрыгнул на дорогу, поднимавшуюся к замку.

Замок — это старая крепость со сторожевой башней, большим жилым домом, многочисленными хозяйственными постройками и недействующим глубоким колодцем. К замку петляет единственная дорога. Она ведет к небольшому подъемному мосту перед воротами замка. Подъемный мост сломан, его решетки проржавели, цепей нет. В жилом доме после войны оборудовали детский сад, который вскоре пришлось перевести в другое место. Метровой толщины стены были вечно сырыми, и зимой помещение не прогревалось. С тех пор здесь устроен музей. Просторный обшитый деревом зал на втором этаже используется только для торжественных собраний, остальное время он обычно закрыт. В прочих помещениях жилого дома оборудованы застекленные витрины и стенды музея.

Однажды я уже бывал в замке с отцом и братом. Помню, как было скучно стоять перед витринами. Под стеклом лежали какие-то камни, примитивные орудия труда. Отец читал вслух приклеенные записочки с пояснениями, при этом он сдвигал пальцем очки на лоб и щурил глаза. Потом отец выпрямлялся, убирал палец, отчего очки вновь садились на нос, и спрашивал, все ли нам понятно. Не дожидаясь ответа, он принимался многословно растолковывать прочитанное.

Помню желтоватые стеклянные глаза. Среди макета лугового пейзажа стояли чучела лисиц и барсуков. Животные были навечно осуждены застыть в одинаково напряженной позе, независимо от того, бежали они, прыгали или просто сидели. Все вставные глаза были одного и того же размера и цвета, в каждом — янтарный зрачок. Выпуклые стекляшки круглились из-под век. Куда бы я ни шел, их взгляды преследовали меня, наблюдали за мной. Эти пустые, безжизненные глаза заставляли меня смотреть на них. А когда я отворачивался и хотел выйти из зала, они буравили мою спину, и я быстро поворачивал к ним голову, чтобы не терять бдительности перед исходящей от них таинственной угрозой. С того дня стеклянные глаза стали для меня самым зловещим атрибутом смерти. Они были страшнее школьного муляжа — скелета, который скорее смешил, чем пугал своим нечеловечьим видом. Изображения смерти в отцовских альбомах с картинами художников тоже были не такими страшными, а пожалуй, даже забавными. Скалящиеся скелеты плясали с пухлыми девицами, мертвенные призраки неслись на лихих упряжках, будто заправские жокеи, уродливые старцы брели, обвешанные целым арсеналом загадочного оружия.

Даже первый увиденный мною покойник испугал меня не так сильно. Он лежал в открытом гробу, и я осмелился заглянуть прямо в его лицо; это был все еще знакомый мне человек, с которым я когда-то разговаривал. Только теперь он лежал неподвижно, с черной шалью вокруг изуродованного горла, и казался меньше ростом, чем при жизни. Лишь запрет прикасаться к покойнику вселил в меня робость и одновременно догадку, что потеряно что-то невосполнимое, и вот теперь я стою перед чужим человеком, который уже навсегда останется непостижимым. Тем не менее покойник не отталкивал меня. Вслед за отцом я подошел к нему без всякой боязни и спокойно взглянул.

Лицо у него оказалось опухшим и пятнистым, оно выглядело иначе, чем когда он был живым, но не казалось замкнутым. А вот блестящие глаза звериных чучел, которые должны были имитировать жизнь, при всей искусности подделки глядели на меня бездушно, мертво, от них веяло смертельной угрозой.

В то первое посещение музея я и познакомился с господином Хорном. Из маленькой незаметной двери вышел мужчина лет сорока с редеющими волосами; он закрыл дверь, оглядел посетителей и отца. Тот завел разговор, причем излишне громкий, отчего прочие посетители то и дело оборачивались. Господин Хорн был немногословен и выглядел смущенным. Отец представил меня, правой рукой с силой пригнув мою голову. Потом, поискав глазами моего брата, окликнул его. Отец заставил и брата подать руку господину Хорну и поклониться.

Когда мы прошли в соседний зал, отец сказал, что несколько месяцев назад господина Хорна назначили директором музея. Он приехал из Лейпцига, где ему пришлось оставить какой-то значительный пост.

— Темная история, — неодобрительно пробормотал отец. — Что-то политическое.

Потом он дал подзатыльник моему брату:

— Не лапай витрины.

И вот теперь я пришел в замок один. Купив входной билет, я забрался по винтовой лестнице на сторожевую башню. На самом верху, в дозорной, стены метровой толщины были рассечены через равные промежутки бойницами. Их глубокие ниши теперь были застеклены. Рядом таблички с историческими датами. Я взглянул на город, на блекло-красные и желтые черепичные крыши, теснящиеся внизу вокруг церковной колокольни. Я разглядывал безлюдную Рыночную площадь и кривые улочки. Я представил себе развалины города и даже улыбнулся — до того естественной показалась мне такая картина сверху, из старой крепости, откуда врага осыпали стрелами и каменными ядрами и обливали кипящей смолой.

Я никого не желал убивать или калечить, мне лишь хотелось отринуть этот город и все одиннадцать лет моей прежней несчастной жизни. Я хотел их забыть, изъять из памяти настолько бесследно, будто их никогда и не бывало. Я боялся, что этот город и мое детство неистребимо останутся со мной. Свою тогдашнюю жизнь я воспринимал как преддверие, как входной билет в последующую и уже настоящую жизнь. В ней я воспарю как орел, поднимаясь все выше и выше. Больше всего на свете я мечтал о том, чтобы скорее повзрослеть. Надоело подчиняться бесконечным приказам, мелким обязанностям, которые тяготеют над каждым ребенком. Не хотелось больше доказывать свою смелость и мужество, тем более что обычно я не выдерживал таких испытаний и надо мной только смеялись. Все это я ненавидел. Мне было невыносимо слышать, будто детство — самая счастливая пора и что взрослые якобы мечтают возвратиться к этому сплошному понуканию, постоянной зависимости, преследующей тебя даже во сне. Я хотел стать взрослым, чтобы самому распоряжаться собой, поступать и говорить по своему усмотрению, не боясь, что тебя тут же заставят оправдываться, извиняться, искупать свою вину. Я верил, что моя последующая и настоящая жизнь будет прекрасной и я еще сам буду дивиться себе. Я брошу этот город, брошу и забуду, а с ним и все мои обиды, унижения. Я уйду отсюда, чтобы наконец начать жить по-настоящему.

Дверь дозорной открылась. Вошел господин Хорн. Шагнув к одной из витрин, он отпер ее и поднял стекло. Господин Хорн осторожно вынул из внутреннего кармана пиджака почерневший от древности кусок металла, положил его к глиняным черепкам, поправил в витрине остальные экспонаты и внимательно осмотрел их новое расположение. Закрыв витрину, он обошел ее, вытянув шею, будто коршун. Руки он сунул в карманы пиджака. Неожиданно господин Хорн обратился ко мне:

— Смотри хорошенько. Здесь собраны древние вещи. Слишком древние, чтобы продолжать лгать.

Сделав рукой неопределенный кругообразный жест, он снова отвернулся и легонько постучал пальцем по стеклу:

— Тут всего несколько камушков и черепков, зато это истина. Не так уж мало, мой мальчик.

Я озадаченно кивнул.

— После школы я тоже хочу здесь работать.

Во рту у меня пересохло, голос срывался. Сам не знаю, зачем я ему соврал. Ведь я никогда и не думал торчать в пыльном музее, разбирая никому не нужные черепки и роясь в пожелтевших бумажках. Я почувствовал, как кровь прилила к моим щекам. Язык стал шершавым.

— Вот как? — недоверчиво спросил господин Хорн. — Ты это серьезно?

Брови его поднялись.

— Да, — опять соврал я и истово кивнул.

Я хотел убедить его и одновременно заглушить собственное удивление и стыд от того, что я врал.

— Зачем заточать себя в музей? Зачем тебе мертвецы, мой мальчик?

Я не знал, что ответить. Я попытался расположить его к себе моим враньем. А он, наоборот, как будто рассердился.

— Здесь интересно, — промямлил я.

Он посмотрел на меня, поиграл желваками, но ничего не сказал, только поманил меня пальцем, и я пошел следом. Мы спустились по винтовой лестнице и перешли в основное здание. Я беспокойно глядел в спину господина Хорна. Я думал об отце и о том, что сказать дома вечером. А еще я спрашивал себя, для чего без всякой надобности обманул господина Хорна.

В своем кабинете он усадил меня. Сам подсел рядом и принялся расспрашивать о школе и родителях, а под конец разрешил мне когда угодно приходить в музей. Можно познакомиться с реставрационной работой или помогать музейному художнику господину Голю. Я сказал, что мне все это очень интересно, и поблагодарил. У меня даже пропало чувство стыда за вранье. Мне показалось, что это действительно будет интересно, и я решил заглядывать в замок, когда выдастся свободный часок.

Господин Хорн встал и впервые за все время улыбнулся.

— Значит, мы с тобой теперь коллеги, — сказал он. — Надеюсь, тебе тут понравится.

— Думаю, понравится.

— Музей у нас маленький, но и мы пишем историю. Ведь именно такие, как мы, в ответе за то, что будет поведано людям — правда или ложь. Ты меня понимаешь, Томас?

— Да.

— Нет, пока ты ничего не понимаешь. Правда или ложь — это страшная ответственность. Кто действительно понимает это, тому уже спокойно не спать по ночам.

Конечно, я не совсем понял, что он имеет в виду, но еще больше я не понял, почему он почти перешел на крик. Вероятно, все это было очень важно для него, поэтому я закивал головой. Господин Хорн опять улыбнулся, открыл дверь, вывел меня и, пожав на прощание руку, сказал:

— Не бойся меня, Томас. Здесь хорошо. Видишь ласточкины гнезда? Даже аисты поселились у нас на крыше. Тебе тут понравится.

Крушкац

С тех пор как я стал бургомистром Гульденберга, мы встречались с Хорном всего раз семь или восемь. В основном официально — ведь я как-никак начальствовал над ним. Затрудняюсь сказать, почему мы виделись так редко. В нашем городишке многих встречаешь по нескольку раз за день. Вероятно, Хорн меня избегал. А может, мы оба просто ходили разными дорогами, которые разошлись после лейпцигского персонального дела Хорна. Ничего общего у нас не осталось, о чем я тогда весьма сожалел.

Я все еще ценил Хорна и старался быть с ним поприветливей. Как говорят итальянцы, я встречал его с сердцем на ладони. Все напрасно. Он не хотел забыть Лейпциг и не мог меня понять.

Верно, с ним обошлись несправедливо. Не отпирался и не отпираюсь, что в той несправедливости была и моя доля. Но есть высшая мораль, перед лицом которой правота и неправота либо взаимно уравновешиваются, либо обе становятся пустым звуком. По отношению к Хорну допустили исторически необходимую несправедливость, допустили во имя Истории. Я был лишь исполнителем, глашатаем этой железной воли. Я надеялся объяснить ему это. И не потому, что нуждался в его прощении, а потому, что хотел ему помочь. Однако Хорн продолжал считать, что с ним обошлись несправедливо. Он видел во мне лишь разрушителя его научной карьеры и не мог или не хотел вылезать из своего закутка, куда забился, будучи, видите ли, оскорбленным. Он упивался своими страданиями, предпочитал одиночество, ибо считал правым только себя.

Раз в год Хорн должен был являться ко мне с отчетом. На самом деле он бывал в ратуше чаще, несколько раз в месяц, но ко мне заходил только для годового отчета.

— Меня вызвали, — сказал он вместо приветствия, когда впервые переступил порог моего кабинета.

Он остался у двери. Кто не знал его, мог бы подумать, что он из скромности или уважения не решается подойти поближе и поднять на меня глаза. Но я-то хорошо понимал — отнюдь не почтительность, тем более не робость удерживали его от того, чтобы спокойно подойти ко мне, а лишь так и не сломленная гордыня. Я сразу решил никогда не принимать навязываемую им дистанцию и холодную официальность. Поэтому, встав из-за стола, я улыбнулся, протянул руку и пошел к нему навстречу.

— Ошибаешься, дорогой товарищ. Ты не вызван, а приглашен. Присаживайся.

Будто не заметив протянутой руки, он направился к креслу. Я пошел за ним, положил руку ему на плечо и сказал еще сердечнее:

— Рад, что судьба опять свела нас. Рад, что будем работать вместе, товарищ Хорн.

Он молча открыл портфель, достал оттуда несколько листков и так же молча пододвинул их ко мне. Я откинулся в кресле, не глядя на бумаги. Я выдерживал паузу, чтобы заставить его заговорить, но когда он поднял глаза, то сказал лишь две фразы:

— Ошибаетесь, господин бургомистр, я вам не товарищ. Не имею чести состоять в вашей партии.

Я продолжал улыбаться:

— Мне бы ты мог этого и не говорить, Хорн. Как ты знаешь, это я предложил тебя исключить. Однако состоишь ты в партии или нет, для меня ты навсегда останешься товарищем.

По его холодным серым глазам нельзя было увидеть, догадывается ли он, до чего я унижаюсь перед ним. Нельзя было даже понять, слушает ли он меня вообще. Одним пальцем он поправил выложенные бумаги:

— Это годовой отчет, господин бургомистр.

— Уверен, что с ним все в порядке. Утверждаю не глядя.

— Значит, можно идти?

— А не стоит ли кое-что обсудить? Хочешь кофе?

Хорн поднялся, закрыл портфель и замер, ожидая разрешения уйти. Он даже не расстегнул пальто за то время, пока был в кабинете.

— Если понадобится помощь, я всегда к твоим услугам.

— Спасибо, мне ничего не надо.

— Я имел в виду музей…

— В отчете все указано, господин бургомистр.

Слегка поклонившись, он повернулся и вышел.

Позднее я часто думал, не было ли ошибкой ехать в Гульденберг. Признаюсь, сегодня я весьма сожалею о том, что так вышло. Гульденберг оказался концом моего пути — жалкий городишко и жалкий конец. Я сожалею потому, что мои честолюбивые помыслы увязли в трясине банальностей местного значения, впрочем, встреча с Хорном тут ни при чем. Наоборот, я действительно благодарил судьбу за то, что она свела меня с ним, так как надеялся рассеять его предубеждение против меня и помочь ему осознать лецпцигский инцидент, понять правильность тех решений.

Мне это не удалось. Хорн покончил с собой через три года после того, как я вступил в должность бургомистра Гульденберга. Я не смог его удержать и знаю, что кое-кто из горожан даже винил меня в его смерти. Это нелепо. Хорну была суждена такая смерть, как быку — бойня. Он был нежизнеспособен. Непригоден для жизни среди людей. В этих словах нет ни упрека, ни презрения; я всегда ценил его. Да и не слишком уж великое достоинство человека — его пригодность к этой жизни. Мало ли замечательных людей не было таковыми? Но раз уж нам выпало жить в человеческом обществе, то необходим какой-то минимум жизнеспособности, и в этом смысле подобный минимум является добродетелью. А если кто и считает, что я совиновен в смерти Хорна, то пусть знает, что эта мнимая вина, которую я отказываюсь признавать, отомщена мне тысячекратно. Ведь даже Ирена, моя жена, была среди тех, кто винил меня за его самоубийство. Петля, накинутая Хорном на собственную шею, захлестнула и мое горло. Вместе с Хорном умерло самое главное для меня — любовь Ирены.

В марте 1957 года отмечалось пятилетие нашего музея. По этому случаю в замке состоялся банкет, на котором я вручил Хорну бронзовую медаль с барельефом нашего города.

Хорн произнес за столом весьма примечательную благодарственную речь. Вместо того чтобы кратко поблагодарить город за заботу о музее, он утомительно долго вещал о новейших археологических находках из раскопок древнелужицкого городища; эти находки он собирался вскоре выставить. Он наскучил гостям историческими подробностями и археологическими деталями, так как они не понимали, что говорил он вовсе не об археологии. Они бы куда внимательнее слушали его, если бы сообразили, что он, ссылаясь на свои древнелужицкие черепки, имел в виду совсем другую историю, а именно лейпцигское дело, свое исключение из партии и мою роль в этих событиях. Он вызывал меня к барьеру своих законов, обвинял и судил меня именем дорогих его сердцу высоких абстракций.

Ему вежливо поаплодировали. Открывая небольшой банкет, я произнес несколько слов о вынесенном мне Хорном приговоре, но воспользовался теми же иносказаниями, чтобы окружавшие нас недоумки не поняли, что присутствуют на своеобразном поединке.

— Черепки истории было бы невозможно сложить в единое целое, если бы это целое, некая общность не существовала и не действовала прежде, — сказал я. — Эта организованная общность, своего рода небольшое государство, как вы нам доложили, безжалостно и жестоко истребляла своих врагов. Но община и хоронила их, благодаря чему в захоронениях обнаруживаются ваши бесценные находки. Словом, каждое человеческое сообщество имеет свои писаные или неписаные законы, которые несут гибель тем, кто пренебрегает этим сообществом или возносится над ним. Думаю, любой из нас сожалеет об этом, но вряд ли кто-либо пожертвовал бы законом, а тем самым жизнью всей общины ради его и ее смертельного врага. Конечно, и закон небезупречен. Да, самая ужасная жертва, которую требует ход истории, — это гибель невинных. Но такова кровавая цена прогресса. Так что при всей трагичности, дорогой Хорн, не стоит слишком долго сокрушаться из-за чьих-то личных невзгод, пусть даже прискорбных. Как сказано в Библии: предоставь мертвым погребать своих мертвецов. Давайте и мы поступим по-христиански. Оставим мертвецов в покое. Предоставим раскапывать могилы только археологам.

Мне поаплодировали так же вежливо и с прохладцей, после чего все набросились на еду. Какой-то миг мы с Хорном оказались стоящими друг против друга, два одиноких молчаливых поединщика. В тот миг я понял — примирения никогда не будет. Любые мои усилия лишь еще больше разожгут его ненависть и только укрепят его самоубийственную уверенность в собственной правоте. Я пожалел его, ибо уже предвидел то, что должно было произойти и действительно произошло несколько месяцев спустя.

Подойдя к нему, я положил руку ему на плечо и сказал:

— Я тебя понял, товарищ Хорн. Хотелось бы, чтобы и ты сумел меня понять.

Хорн отвел глаза и проговорил:

— Сегодня вы мой гость, господин бургомистр. Угощайтесь, пожалуйста.

А через четыре месяца я видел его в последний раз. В замке шло расследование по делу Хорна, и меня пригласили для беседы. Мне задали вопрос о лейпцигской истории, пришлось отчитаться за каждый разговор, который я как бургомистр имел с Хорном.

Беседа проходила в кабинете Хорна. Я сидел на стуле перед письменным столом, за которым находились лейтенант и два товарища в штатском. Потом меня попросили подождать в приемной. Нужно было перепечатать протокол, чтобы я подписал его.

Когда меня снова позвали в кабинет, я спросил, арестован ли Хорн.

Лейтенант покачал головой:

— Нет. А разве надо?

— Я этого не сказал, — быстро ответил я. — Вы неправильно поняли.

Лейтенант неодобрительно посмотрел на меня:

— Есть вопрос, товарищ Крушкац. Как же ты мог так довериться Хорну? Именно ты?! Ведь ты знаешь его больше десяти лет.

Я без малейшего промедления ответил лейтенанту:

— Это моя ошибка, товарищ. Недооценка. Я разочаровал не только вас, но и сам недоволен собой. Однако надеюсь, что это послужит мне хорошим уроком. Благодарю вас за помощь, товарищи.

Молча выслушав, лейтенант отпустил меня. Я сказал чистую правду, тем не менее у меня было такое ощущение, будто я вывалялся в грязи, хотелось вымыться.

Когда я вышел, то увидел в приемной Хорна. Он мне улыбнулся, и я почувствовал, что краснею. Не поздоровавшись, я быстро прошел мимо.

Я всегда шел ему навстречу, причем в гораздо большей мере, чем мне позволяли должность и самоуважение. Но теперь я ничем не мог, да и не хотел ему помочь. Я не знал точно, в чем его обвиняют, однако был уверен, что он вновь считает себя абсолютно невиновным. Он был единственным человеком в Гульденберге, которого я хотел иметь своим другом, и я знал, что это расследование, свое второе дело, он не захочет пережить.

Томас

Уже на третий день все цыганские лошади исчезли. Приехали крестьяне и забрали лошадей в аренду на лето. Даже двух дряхлых гнедых с ужасными язвами, с коростою на боках — и тех взяли хуторяне-переселенцы.

Пауль рассказал мне эти новости на школьном дворе и добавил, что сегодня не сможет пойти на Отбельный луг.

— А завтра? — спросил я.

— Завтра, наверное, пойду, — ответил он. — Только теперь отстань, я занят.

Он отошел к забору и заговорил со взрослым парнем, учеником слесаря. В руках у Пауля я заметил деньги.

— Иди-иди, — прикрикнул он на меня издали.

Пообедав и сделав уроки, я побежал к цыганам. Все было так, как сказал Пауль. Среди фургонов я увидел только собак и коз. Собаки теперь были на привязи. Они дремали на солнышке, положив головы на пожухлую траву. Когда я подошел ближе, они даже не шевельнулись. Цыгане собрались в одном из фургонов, я слышал, как они громко переговаривались. Я поднялся по деревянным ступенькам и остановился у открытой двери.

Цыгане сидели вокруг стола, уставленного бутылками и стаканами. Женщины что-то возбужденно говорили друг другу. Толстый цыган закрыл глаза. Может, спал? Рот у него был приоткрыт, одна рука лежала на столе, обхватив стакан. Рядом сидел его сын. Он лишь мельком взглянул на меня и снова равнодушно уставился на сигару, которую держал двумя пальцами. В фургоне было жарко, пахло едой, потом, вином. Я ждал, что женщины обратят на меня внимание, но они лишь болтали, смеялись и пели. Цыганки словно преобразились. Они сидели в своих длинных цветастых юбках, накинув на плечи шерстяные шали даже здесь, в фургоне. Казалось, жара им нипочем. Я глядел на их раскрасневшиеся лица и не мог отвести глаз от темного пушка над верхней губой, который меня завораживал и отталкивал.

Наконец меня заметила старая цыганка. Щелкнув пальцами, она сказала:

— Иди. Нет сегодня работы. Иди.

Потом она повернулась к другим и, открыв свой беззубый рот, усмехнулась, отрывисто проговорила что-то, чего я не понял. Женщины посмотрели на меня. Мужчины же остались ко мне равнодушными, не удостоили даже взглядом. Одна из молодых цыганок поднесла мне стакан вина.

Я отрицательно покачал головой и спросил старуху:

— А завтра?

— Да, завтра. — Старуха кивнула и опять засмеялась.

Я спустился по лестнице. За спиной слышались громкие голоса и смех цыганок. Мне стало стыдно, и я бормотал про себя проклятья старой цыганке.

Напротив Отбельного луга за вымощенной булыжником канавой стояли шесть покривившихся трехэтажных домов. Наверное, это были самые старые дома Гульденберга, и устоять они смогли только потому, что прислонились друг к другу. Водопровода тут не было. Жильцы носили воду из колонки во дворе за домами. Там же находились и уборные — деревянный сарайчик с четырьмя дверями, из которых летом несло вонью и хлоркой.

В одном из этих домов жила Эльзка со своей матерью и младшей сестрой. Я дружил с Эльзкой. Она была старше меня на целых четыре года, но ростом почти такая же. Пока шли школьные занятия, она каждый день ездила в Вильденберг, где была средняя школа. Вообще-то настоящее имя Эльзки было Элизабет, но так ее никто не называл.

Мы дружили с ней уже давно. А познакомились в школьном хоре. Я тогда учился в третьем классе. На одну из репетиций я пришел заплаканный, с разбитым носом и рассеченной губой. Меня побили в драке. Эльзка взяла меня за руку, отвела к водопроводному крану и умыла мне лицо. Одной рукой она держала мою голову, а другой осторожно, но уверенно вытерла платком кровь с губы. Закрыв глаза, я глубоко вдыхал приятный, уютный запах ее тела. Я ужасно жалел себя и в то же время был так счастлив, что не мог удержаться от громких всхлипов. Я плакал от боли и обиды, а главное, для того, чтобы Эльзка не отпускала моей головы и продолжала вытирать меня своим надушенным кружевным платочком. Было больно и сладко, и я уткнулся носом в ее теплую руку.

— Не реви, — сказала Эльзка и легонько встряхнула меня. — Ничего страшного не произошло.

Она отдала мне свой платочек и вывела из умывальной. Мы вместе вернулись к репетиционному залу. У двери на минутку остановились.

— Спасибо, — сказал я, не поднимая глаз.

— Пожалуйста, молодой человек, — проговорила Эльзка и убрала мне волосы со лба.

Ее платочек я зажал в кулаке. Во время репетиции я то и дело прижимал его к губам. Боль уже прошла; зато когда я подносил его к лицу, то снова чувствовал Эльзкин запах и вспоминал тепло ее мягкой руки, которая держала мою голову. Однажды Эльзка взглянула на меня, кровь бросилась мне в лицо. Я быстро убрал платочек.

Через два дня я принес Эльзке платочек выстиранным и выглаженным. После уроков я зашел к ней домой. Мне хотелось увидеть ее квартиру, ее комнату, узнать, как она живет. А еще мне хотелось, чтобы она опять поговорила со мной и, может, дотронулась до меня. Я хотел вновь вдохнуть ее запах.

На мой звонок дверь открыла сама Эльзка.

— Зачем пришел? — спросила она.

— Вот принес твой платок, — сказал я.

— Спасибо, — сказала она.

Она мне даже не улыбнулась, и тут я понял, что все напрасно. Эльзка больше не положит мне руку на голову и не назовет «молодым человеком». В школьной умывалке она просто помогла зареванному чумазому мальчугану. Вот и все. Остальное я себе навоображал. Я для нее был каким-то третьеклассником, и только. С какой стати ей разговаривать со мной? Да и что я мог ей сказать?

— Что там? — спросил женский голос.

— Ничего, — ответила Эльзка, повернув голову.

Забрав платок, она равнодушно кивнула и хотела закрыть дверь.

— Что значит «ничего»? — сердито спросил голос. — Кто звонил?

— Один мальчик, — недовольно ответила Эльзка.

— Пусть войдет. Я хочу на него взглянуть.

— Пошли, — сказала Эльзка. — Зайди на минутку.

Я прошел в маленькую, заставленную мебелью гостиную. В кресле у окна сидела мать Эльзки, ее ноги были укутаны пледом.

— Как тебя зовут? — спросила она, а когда я ответил, продолжила: — Ты сын аптекаря, верно? Присаживайся.

Я сел на один из стульев, окружавших накрытый кружевной салфеткой стол. Эльзка выжидающе стояла рядом с матерью. Я украдкой осмотрелся. Тут было гораздо беднее, чем у нас дома. И очень тесно, почти невозможно ходить. Мебель и комната казались такими же старыми, сирыми, как и сам дом.

«Пусть войдет», — сказала мать Эльзки, и с тех пор я каждую неделю наведывался к ним. Мы играли в карты, разговаривали. Чаще всего мы сидели с Эльзкой в ее комнате. Иногда она пела народные песни или английские шлягеры, подыгрывая себе на гитаре. Эльзка была очень красивой, но я не решался сказать ей об этом. Я тщетно ждал, что она еще раз погладит меня по голове, чмокнет в щеку и я еще раз вдохну ее запах. Как тогда, в школьной умывалке.

До сих пор не знаю, почему она столько времени проводила со мной, маленьким мальчишкой. Тогда я надеялся, что она делает это, потому что понимает меня лучше, чем я сам, и догадывается о том, чего я не мог ей высказать. Я надеялся, что она видит мое немое обожание и знает, чего именно я не могу ей высказать и о чем не смею даже подумать. Я не смел признаться в своих чувствах к Эльзке даже себе (ах, Эльзка, да и в чем мне было признаваться? Что мог значить для тебя такой мальчуган?), однако мечтал, что Эльзка ответит на эти чувства, несмотря на всю их смутность и потаенность. Это была зыбкая надежда, слабенький росток, который я лелеял в своей душе. Он был так беспомощен и слаб, что одной усмешкой или словом Эльзка могла сломать его и повергнуть меня в беспросветное отчаяние. Я любил тебя, Эльзка. Сегодня я понимаю это. И правильно, что тогда я не признавался в том даже самому себе.

От цыган я побежал к Эльзке. Дверь открыла мне ее сестра.

— Она в своей комнате, проходи, — сказала сестра.

— Кто там? — услышал я громкий, грубоватый голос матери.

— Успокойся, это всего лишь Томас, — сказала сестра Эльзки и ушла к себе.

— Иди-ка сюда, Томас.

Я пошел в гостиную. Мать Эльзки сидела за швейной машинкой. Повернув голову, она взглянула на меня. Она была доброй, очень любила дочерей и считала их необыкновенно одаренными. Она часто говорила об их школьных успехах и заметно гордилась ими, подчеркивая, что одноклассницы учатся хуже. Да, она гордилась дочерьми, однако постоянно заставляла их заниматься и проверяла каждую мелочь. Мать Эльзки страдала подагрой. Ходила она, тяжело передвигая ноги и по-утиному переваливаясь с боку на бок. Вероятно, она говорила в таком грубоватом, приказном тоне не потому, что это соответствовало ее характеру, а просто потому, что была почти неподвижной и боялась, что ее не услышат или не послушаются.

Она поглядела на меня. Я, как всегда, засмотрелся на ее многочисленные кольца — богатый, роскошный панцирь на пальцах.

— Можешь пройти к ней, — сказала она наконец и снова склонилась над швейной машинкой.

Эльзка, сидя за узеньким столиком у окна, делала уроки. Я снял со стены гитару и попробовал несколько аккордов, которым меня научила Эльзка, я старался ей не очень мешать.

— Опять ходил к цыганам? — спросила она, не поднимая головы от тетрадей.

— Ага, — ответил я, перебирая струны одеревеневшими, скрюченными пальцами. — Только сегодня они не работают. У них праздник, они получили деньги от крестьян.

Эльзка что-то писала. Я глядел на ее затылок, освещенные солнцем завитки волос. Я хотел сказать ей что-нибудь интересное, важное или умное, чтобы вовлечь ее в разговор. Но чем больше я напрягался, тем больше цепенел и в конце концов вообще перестал соображать. Я страстно желал быть сейчас на четыре года старше. Тогда я ходил бы с Эльзкой в один и тот же класс и она бы слушала меня, даже если бы я говорил о пустяках. Я бы перестал быть для нее ребенком, которому снисходительно улыбаются, и только. Ах, Эльзка, как я ненавидел твою добрую, сердобольную улыбку. Она делала меня еще младше. Я тосковал по ней, но каждый раз она вновь походила скорее на ласковый подзатыльник глупому малышу.

— Ты видел их девушек? — спросила Эльзка.

— Каких девушек?

— Цыганских. Видел?

— Ну, видел, — ответил я, помедлив.

Мне было непонятно, к чему она клонит.

Эльзка опять замолчала, а я легонько щипнул струну.

— Они грязнули. Все цыганки грязные, — неожиданно резко сказала Эльзка. Потом она повернулась ко мне и спросила: — Они тебе нравятся?

— Нет, — быстро ответил я. — Совсем не нравятся.

— Наверное, ты еще просто маленький, — заключила Эльзка.

Она выглянула в окно на Отбельный луг, где расположились цыгане. Я гадал, как нужно ответить на этот вопрос и как бы я ответил на него, будь я на четыре года старше. Ответ должен был быть правильным, взрослым. Ведь есть же какие-то такие слова, после которых уже не скажешь, что я еще маленький.

Эльзка по-прежнему сидела и смотрела в окно. Она сидела неподвижно, возможно мечтала. Солнце рисовало мягким, рассеянным светом контур ее фигуры.

Неожиданно Эльзка сказала, причем не глядя на меня и таким мечтательным голосом, что я понял — она вовсе забыла обо мне и говорит сама с собой:

— Проклятые цыганки. Уж и не знаю, почему я этого хочу, но только пусть они поскорей убираются отсюда.

Доктор Шподек

Я вернулся в Гульденберг, потому что так велел мой отец. Он каждый месяц давал моей матери немного денег, чтобы она смогла учить меня в гимназии, он же заплатил и за мою дальнейшую учебу. За это отец потребовал, чтобы я вернулся в Гульденберг и стал там частнопрактикующим врачом.

После экзаменов на аттестат зрелости он вызвал меня открыткой к себе. Мать упросила меня пойти к нему. Пришлось надеть костюм и явиться точно в назначенный час к отцу домой. Секретарша открыла мне обитые двойные двери его кабинета. И вот я уже стоял перед отцом и ждал, когда он, оторвав глаза от бумаг, взглянет на меня.

— Садись, — сказал он.

Отец поднялся и встал передо мной. Он спросил, как я сдал экзамены и каковы отметки, потом вернулся к письменному столу, открыл ящик и достал синюю коробочку. Не говоря ни слова, вручил ее мне. В коробочке лежали позолоченные часы. На крышке старинным готическим шрифтом выгравировано: «Моему сыну к аттестату зрелости. Д-р Конрад Бёгер».

Он сел напротив. Я захлопнул крышку, положил часы в коробочку и сунул ее в карман.

— Спасибо, — сказал я тихо и равнодушно.

Я чувствовал на себе его пристальный взгляд.

— Что собираешься делать? Учиться дальше?

Я вспомнил о матери. Она умоляла меня быть благоразумным. Крепко стиснув мои руки, она вновь и вновь просила меня хотя бы на этот единственный раз забыть о гордости и послушаться его и ее. Вспомнив ее робкие уговоры, кухню без окошка в нашей крошечной квартирке, старенькую поцарапанную мебель, я покорно ответил:

— Я бы пошел на медицинский факультет.

— Вот и отлично, — воскликнул отец. Он вскочил, хлопнул меня по плечу и подошел к окну. — Рад, что ты наконец решился. Увидишь, это самое лучшее для тебя.

Я посмотрел на этого спортивного, подтянутого человека в золотых очках, с прической ежиком, посмотрел на него, моего отца, и с вызовом сказал:

— Да, это самое лучшее для меня.

Он опять подошел ко мне, взял за подбородок, рывком поднял мою голову вверх. Уставившись прямо в глаза, он сказал мне с улыбкой:

— Именно так, мой мальчик. О своем решении ты не пожалеешь, я позабочусь об этом. Финансовую сторону дела я с твоей матерью уже обговорил.

Освобождая голову, я откинулся в кресле.

— Не говорите о моей матери. При мне не говорите.

Я отвел глаза к двери, чтобы не смотреть на отца.

Я ждал, слушая его дыхание. На какой-то миг мне показалось, что он ударит меня. Затылок мой задеревенел от напряжения.

— Хорошо, — сказал он наконец спокойным и веселым голосом. — Я записал тебя в Лейпцигский университет. Через семь лет посмотрим, что делать дальше. По-моему, четырнадцати семестров тебе вполне хватит.

Во рту у меня пересохло, и я хрипло буркнул, что согласен. Потом встал. Все, что он хотел мне сказать и что я по просьбе матери должен был выслушать, было уже сказано. Я надеялся — теперь он меня отпустит без дальнейших разговоров. Я выпрямился, затем слегка согнулся, изображая поклон. Отец никак не отреагировал. Мне показалось, он и не заметил, как я прощаюсь, поэтому поклонился еще раз. Когда я вновь на него взглянул, он сочувственно улыбнулся. Наверное, ему нравилось меня унижать.

Схватив мою руку, он больно стиснул ее и проговорил:

— Будешь получать деньги первого числа каждого месяца. Воспользуйся этим временем. А через семь лет посмотрим, что делать дальше. Можешь идти.

Позолоченные часы носить я не стал, отдал их матери.

— Напрасно ты так, сынок, — упрекнула она. — Ведь он тебе отец.

— Можешь загнать их, — грубо сказал я.

Через три месяца началась моя учеба в Лейпциге. За все эти годы я ни разу не видел отца. За шесть лет я написал ему три письма, и все три раза он ответил телеграммой. Его решения сообщались немедленно и не терпели ни малейших возражений. Лаконичность ответов подчеркивала, что он не желал ни обсуждения его решений, ни новых просительных писем.

В Лейпциге я заинтересовался психиатрией. Факультативно посещал лекции профессора Буркхарда, ученика Рауша.

Сдав после пятого семестра экзамены, я попросил у отца разрешения продолжить учебу в Мюнхене. Я написал ему, что так посоветовали мои профессора, ибо мюнхенский медицинский факультет пользуется отличной репутацией. Я называл громкие имена и доказывал, что это мудрый совет. Упомянул я и близость Альп с возможностью побродить по горам для укрепления здоровья во время каникул. Я многословно упрашивал отца дать согласие на смену университетов, но ни единым словом не обмолвился об истинной причине: в Мюнхене читал лекции профессор Рауш, и я надеялся стать его учеником.

Я сходил с ума от счастья, когда через три дня получил телеграмму, состоявшую всего из четырех слов: «На Мюнхен согласен. Отец».

Год спустя я попросил его позволить мне специализироваться на психиатрии. Ответная телеграмма гласила: «Ты будешь кормиться больными, а не психами. Пока в Гульденберге только один псих, и это хорошо. Отец».

Его запрет глубоко оскорбил меня. Я безумствовал, швырял книгами в стену. Я вел себя как помешанный, но выбора у меня не оставалось. Я покорился.

В ночь после того дня, когда пришел бесповоротный отцовский запрет, я заснул лишь под утро. Меня мучили кошмары. Но, проснувшись, я вспомнил только, что во сне долго бежал, поэтому чувствовал себя усталым, обессиленным, будто действительно проделал долгий путь. Я встал, уложил рюкзак и поехал в горы. Четыре дня я ходил по горам, ночевал в пустых деревянных хижинах. Наконец голод вынудил меня покончить с отшельничеством. Я сел в поезд до Мюнхена, чтобы продолжить учебу. Отчаяние осталось где-то в горах. Спокойно глядел я на пролетавший мимо пейзаж. Я смирился с тем, что стану практикующим терапевтом, как велел отец.

Я продолжал посещать лекции профессора Рауша и прочие занятия психиатрического отделения, однако не испытывал ни прежнего чувства причастности, ни прежнего душевного трепета. Это было похоже на угасшую любовь к женщине, к которой еще теплится влечение, но за судьбой которой следишь уже холодным, спокойным взглядом стороннего наблюдателя.

Государственные экзамены я сдал после одиннадцатого семестра. Заверенную копию диплома я безо всякого сопроводительного письма выслал отцу. Он перевел мне денег сразу за целый семестр, предложил устроить трехмесячные каникулы и попутешествовать. Снисходительный тон предложения обидел меня, и я едва не вернул подарок. Однако письмо с отказом я так и не отправил, а на следующий день вовсе порвал его и ответил, что повинуюсь.

Я путешествовал по Голландии и Бельгии, съездил в Данциг, а затем в Исполиновы горы. Потом отправился в Лейпциг. Через год стажировки в университетской клинике я получил патент врача и был выдвинут на соискание докторской степени.

За четыре месяца до назначенного отцом срока я опять был в Гульденберге. Я обнял мать, которую редко видел за время учебы, и она заставила меня целый день рассказывать, как я живу. Но ни ее радость по поводу сданных мною экзаменов, ни счастливые слезы не смягчили моего ожесточения, не ослабили чувства беспомощности. Через три дня я последовал приглашению отца и во второй раз вошел в его кабинет, вспоминая о тягостных годах, пережитых из-за отца моей матерью, об обидах моих школьных лет, когда я слыл безотцовщиной, и о приуготовленной мне учебе — подарке, оскорбительном, как пощечина.

Я собирался уклониться от объятий или иного дружелюбного прикосновения, но отец не сделал ни малейшей попытки интимного жеста. Он остался сидеть за столом. Даже не поднялся, когда я вошел, и не протянул руки. Я почувствовал облегчение и одновременно разочарование. Это было настолько странное, противоречивое чувство, что я сам себя не понимал.

Отец постарел за прошедшие годы, поседел, хотя из-за короткой стрижки это было почти незаметно. Он открыл ящик письменного стола и вручил мне часы с выгравированной надписью: «Моему сыну по случаю получения докторского звания. Д-р Конрад Бёгер».

Это были точно такие же позолоченные часы, какие он подарил мне после экзаменов на аттестат зрелости, и дарственная надпись была выгравирована все тем же старинным готическим шрифтом. Не знаю, сделал ли он мне тот же подарок по забывчивости или потому, что всегда дарил такие часы. Может, он узнал, что я так и не носил те первые часы? Во всяком случае, он несомненно намеревался унизить меня этим подарком, напомнить о моей беспомощности, о бедности моей матери.

Отец пригласил меня сесть и протянул большой запечатанный сургучом пакет, в котором на вид было полно бумаг.

— Я купил для тебя врачебную практику, — сказал он, сев рядом. — Это старая практика Кёстлера, который умер два года тому назад. Я взял ее сразу, но не пользовался ею. Весной я распорядился ее отремонтировать и обновить там все оборудование. Уровень, конечно, не тот, что в клинике, однако вполне приличный для врача, практикующего в провинциальном городке.

Отец замолчал, но я тоже ничего не говорил, поэтому он продолжил:

— Среди бумаг — доверенность на двадцать пять лет. По истечении этого срока практика перейдет в твою полную собственность. Тогда хочешь — продавай, а хочешь — нет. Можешь остаться здесь, можешь уехать. Как пожелаешь. Но если уедешь отсюда раньше, чем через двадцать пять лет, то не получишь ни гроша. Словом, думай. Кроме того, в конверте для тебя есть официальное разрешение заниматься здесь частной медицинской практикой. Я позволил себе урегулировать это дело. Решайся. Ответ жду через неделю.

— Мне не надо думать. Я подчиняюсь вашей воле.

Отец был явно удивлен. Он несколько растерянно подошел ко мне, будто не зная, радоваться ли моему быстрому согласию или ждать подвоха. Он встал передо мной, задумчиво поглядел на меня и наконец сказал со злой усмешкой:

— Что ж, решиться и впрямь нетрудно. Ведь идешь на все готовенькое.

Во мне боролись стыд и ненависть. Я закусил губу, чтобы не сказать лишнего в этой неразберихе мыслей. Он стоял прямо передо мной; я, угадывая издевку в его лице и потому не поднимая глаз, вежливо произнес:

— Вы ошибаетесь.

Отец подошел к столу.

— Все документы в конверте.

Я продолжал сидеть. Я ждал, когда он посмотрит на меня.

— У тебя есть еще вопросы? — спросил он.

— Я вас не понимаю.

— Это и необязательно, мой мальчик.

— Я не понимаю, зачем вы меня так щедро одаряете, если одновременно унижаете. Не понимаю, какое для вас в этом удовольствие.

— Не я унижаю тебя, мой мальчик, а подарки. В подарках всегда есть что-то унизительное. Запомни это. Тебе нужно самому становиться на ноги.

— Почему вы это делаете? Я подчиняюсь вам, потому что меня просит об этом мать. Она долго бедствовала. Я делаю это ради нее. А вы?

— Почему? Потому что я твой отец. И потому что так принято.

— Но ведь я у вас не единственный сын.

— Кто тебе сказал?

— Слухи.

— Слухи… — усмехнулся он.

— О ваших похождениях судачит весь город.

— Город… А ты никого не слушай.

— Приходится слушать. Всю жизнь. Особенно трудно ребенку, когда про отца говорят…

— Что он не пропустит ни одной юбки, так?

— Так. Но хуже всего — братья. Ведь все знают об этом, хотя мы вроде и чужие. Мы ненавидели друг друга и часто дрались без всякой причины, до крови. Вам это известно? А дрались мы только из-за того, что у нас общий и для всех нас одинаково чужой отец.

— Настоящие боевые петухи, — гордо сказал он.

— Сегодня мне кажется, что мы дрались от ненависти к вам. Нам хотелось убить вас, отец.

— Естественно.

Он вставил сигарету в янтарный мундштук, закурил. Чувствовалось — мои жалобы лишь докучают ему, поэтому я не решался произнести то, что хотел сказать.

— Да, погулял я изрядно, — нарушил молчание отец. — Но это дело прошлое. Вот уже пять лет, как я остепенился.

Я молчал. Он выдохнул в мою сторону дым и проговорил:

— Ступай.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Тебе же сказано: ступай.

— Но почему именно я? Почему вы избрали для своих щедрот именно меня?

— Ты даровит. Почему бы тебе не дать образование?

— И все-таки почему я? Эта учеба, эта частная практика? Все эти унизительные подарки?

Я заметил, как бледный лоб отца порозовел, а глаза за стеклами очков сузились. Я вспомнил мать и ее предостережения. Он несдержан, вспыльчив, говорила она, остерегайся его.

Резким движением руки отец раздавил сигарету в тяжелой мраморной пепельнице. По-прежнему тихим, твердым голосом он наконец сказал:

— Хорошо. Можешь считать себя моим подарком городу. Я построил лечебницы и разбогател на этом гигантском доходном деле. А все благодаря моему курорту и городу. Я не всегда был разборчив в средствах, но своего добился. И вот теперь я дарю городу тебя. Щедрый жест во искупление прежних грехов. — Он коротко и сухо хохотнул. — А если у тебя есть еще вопросы, то не забудь, что я начинал с меньшего, чем ты. Мне никто ничего не дарил. Я все заработал сам и никому ничего не должен. Тем более отчета. Ступай.

Спустя две недели в Гульденберге открылась моя частная практика. Через семь лет я женился. Девятнадцатью годами позже схоронил мать. Когда по истечении установленного отцом двадцатипятилетнего срока практика перешла в мою собственность и я наконец был волен делать что захочу, то слишком уже постарел для каких бы то ни было желаний. Я даже и не задумывался о новых возможностях.

Я до сих пор не могу понять, почему принял от отца те унизительные условия. Простить себе этого не могу. По сути дела, я такой же своекорыстный и честолюбивый эгоист, как и он.

Я привык к обидам, унижению, к собственному нытью и к оскорбительным подаркам, без которых не мог обойтись. Чего бы я себе ни внушал, но отцу я подчинялся отнюдь не ради матери, а потому что был сыном своего отца, плотью от его плоти.

К моему трудовому двадцатипятилетнему юбилею горсовет вручил мне почетную грамоту, где меня именовали благодетелем Гульденберга. Более законченной издевки и не придумаешь, ибо отца, этого лживого, жадного, скверного человека, при жизни тоже величали благодетелем Гульденберга, не иначе.

Отец добился своего — я последовал его примеру во всем.

В ответ на поздравления к юбилею я решил работать впредь не больше двенадцати часов в неделю. Я сослался на ухудшение здоровья, якобы пожертвованного неутомимым благодетелем для города. В тот же день я впервые отнес цветы на могилу отца. Я понял, что ненавидел его лишь затем, чтобы иметь оправдание никчемности моей жизни.

Гертруда Фишлингер

За неделю до своей смерти господин Хорн зашел ко мне. Я решила, что он хочет лишь заплатить за комнату, и осталась сидеть.

Он стал со мной еще неразговорчивей с того дня, когда внезапно и без всяких объяснений оборвал наши отношения фразой «простите, но мы не должны так поступать».

Я редко видела его. Иногда мы встречались по дороге домой, он вежливо здоровался и предлагал донести сумку. Дома он старался избегать меня. Если же мы случайно сталкивались в коридоре, он лишь кивал и молча улыбался. Он придерживал дверь или отступал в сторону, чтобы пропустить меня. Он был предупредителен, и всегда казалось, будто спешить ему некуда. Каждый месяц он приходил ко мне заплатить за комнату. Выложив деньги на стол, он из вежливости или от смущения говорил что-нибудь. Интересовался рукоделием, которым я как раз занималась, или тем, как прошел день. Он всегда предлагал свою помощь, хотя знал, что я никогда не приму это предложение. Четыре года назад, через несколько недель после того, как он у меня поселился, я попросила его поговорить с Паулем, который совсем перестал меня слушаться, а когда я его ругала, просто уходил, хлопнув дверью. Господин Хорн не захотел выполнить моей просьбы.

— Я ему не отец, — сказал он. — С какой стати Паулю слушаться меня?

Нет, он бы мне ни в чем не помог, и каждое его слово снова убеждало меня в этом.

В тот день, когда господин Хорн последний раз зашел ко мне, он, как обычно, выложил на стол деньги. Лишь когда он отодвинул стул, чтобы присесть, я подняла глаза от вязания и сняла ноги с кушетки. Я догадалась, что он хочет не только расплатиться. Прежде он никогда не садился. Обычно он произносил стоя несколько слов и тут же уходил.

Теперь же он устало сидел за столом и задумчиво глядел на меня.

— Что-нибудь произошло? — спросила я. — Может, надо помочь?

— Нет-нет. — Он улыбнулся и слабо взмахнул рукой.

— Хотите чаю? Или лучше пива?

Он покачал головой, продолжая сидеть. Мне было невдомек, что ему понадобилось. Он сидел и смотрел на меня. От смущения вязание выпало у меня из рук, а когда я поднимала его, то стукнулась головой о край стола.

— Я уже пятый год живу у вас, Гертруда. А собирался прожить всего месяц-другой.

Он сказал это негромко, будто разговаривал с самим собой.

— Так уж вышло, — отозвалась я и попробовала вязать, чтобы чем-то занять себя.

— Да, — согласился он. — Так уж вышло. Все вот так и вышло. Я заглянул попросить у вас прощения.

— Не за что. Вы не сделали ничего такого, за что вам нужно просить у меня прощения.

Угрюмо взглянув на меня, господин Хорн сказал:

— Я смутил ваш покой, Гертруда. Мне следовало поискать другое жилье, а не пользоваться вашей добротой.

— Покоя моего вы не смутили. Я взрослая женщина. А за то, что произошло, я сама отвечаю.

— Спасибо, — проговорил он с облегчением.

Господин Хорн замолчал, но остался сидеть. Мне было не по себе. Я чувствовала, что он меня разглядывает, и зачем-то начала считать петли. Из соседней комнаты доносились музыка и обрывки английских слов. Пауль забрал к себе мой радиоприемник и запускал его с утра до ночи на всю мощь.

— Может, все-таки попьете чаю? — спросила я, когда молчание сделалось невыносимым.

— Нет. Мне хочется просто посидеть с вами. Надеюсь, я не мешаю?

Я покачала головой и, чтобы не прерывать разговор, спросила:

— Как дела на работе, господин Хорн?

— На работе?.. — Он насторожился. — А почему вас это интересует?

— Домой поздно приходите. Видно, очень заняты?

— Да, сейчас довольно занят, — подтвердил он. Глубоко вздохнув, будто на что-то решаясь, он продолжил — У меня неприятности в музее. Я допустил оплошность, и теперь приходится отвечать на досадные вопросы.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет-нет. — Он успокаивающе улыбнулся. — Ничего особенного. Просто маленькая путаница. Одна табличка оказалась неверной, а я просмотрел. К счастью, это вовремя заметили.

— Вот и хорошо, — сказала я.

— М-да, — рассеянно согласился он. И вдруг заговорил совсем иным, взволнованным голосом: — Нет, Гертруда, не хочу вам врать. Ничего хорошего нет. Ошибку обнаружил мой сотрудник. Хуже всего то, что сообщил он об этом не мне, а сразу бургомистру. А теперь в музей прислали комиссию из района. Все это скверно для меня. Понимаете, я вынужден оправдываться. А они копают и надеются что-нибудь раскопать.

Он постучал пальцем по столу. Я не знала, что сказать. Мне было жаль его, но чем я, глупая баба, могла его утешить?

Однако он снова улыбнулся и проговорил:

— Меня просвечивают, Гертруда. Как рентгеном. Вы же знаете — стоит только начать, а уж там обязательно что-нибудь найдется.

— О чем это вы? — спросила я, решив, будто он намекает на какой-то секрет, о котором собирается рассказать.

Но он покачал головой:

— Сам не знаю. Однако стоит только начать искать…

Он удрученно развел руками.

— Если я могу чем-то помочь…

— Ах, не беспокойтесь. Рано или поздно все это кончается. — Он поднялся со стула. — Спокойной ночи, Гертруда. Я хотел попросить у вас прощения за то, что не сдержал слово и в свое время не нашел другой квартиры. А теперь уже и не стоит.

— Хотите уехать? Вернетесь в Лейпциг?

— Зачем? Нельзя же все время убегать.

На пороге он остановился, кивнул на стену.

— А как с Паулем? Трудно?

Я наклонилась над вязанием и не ответила. Не ему об этом спрашивать.

— Спокойной ночи, — повторил он и вышел.

Я слышала, как он прошел по коридору и отворил дверь своей комнаты. Тогда я встала и разобрала постель. Осторожно снимая эластичные чулки, я подумала, что в Лейпциге или где-то еще живет жена господина Хорна. Они не виделись четыре года, даже больше. И о Пауле я тоже подумала. Он обманывает и обкрадывает меня, но все же это мой сын. Значит, я не так одинока, как господин Хорн.

Перед тем как заснуть, я загадала увидеть во сне Черное море. Мне хотелось пройти во сне по солнечному берегу, по теплому мягкому песку. Днем я видела фотографию морского берега. Это был снимок из газеты, в которую я завернула своей покупательнице кусок желтого крошащегося хозяйственного мыла.

Глав четвертая

— А потом?

— Вы мучаете меня.

— Не я тебя мучаю. Ты сам мучаешь себя, сам.

— Чего же вам еще? Ведь вы знаете гораздо больше, чем я.

— Я ничего не знаю. Рассказывай.

— Зачем? Вы умерли. Все прошло. Спите спокойно.

— Смерть не примиряет. Особенно если память непримирима.

— Pie Jesu domine, dona eis requiem[2].

— Да-да. Но смерть не конец печалей. Покой не даруют. Помоги мне, мой мальчик, вспоминай.

— Да чем же я могу помочь?

— Продолжай рассказывать! Что было дальше?

Крушкац

Четвертого июля в середине дня Бахофен ворвался в мой кабинет. Едва постучав, он распахнул дверь, не дожидаясь разрешения войти. Бахофен размахивал какой-то бумажонкой, и по ликующему блеску светлых водянистых глаз я догадался, что его неусыпная бдительность увенчалась очередной грандиозной победой.

— Хорн! — выкрикнул он сочным голосом и шлепнул бумагой о стол.

Я взглянул на раскрасневшееся лицо, открытый рот, короткую шею. Он плохо выбрит, подумал я, секретарь горсовета Гульденберга вечно плохо выбрит — вот что мелькнуло у меня в голове, прежде чем я взял бумагу.

Это была краткая историческая справка об изгнании с исконных земель гермундуров, варнов и дюрингеров западными славянами. Мысли, которые высказывал в ней Хорн по поводу смены обитателей древних городищ в связи с найденными орудиями труда и домашней утварью, совпадали с тем, что он говорил в юбилейной речи четыре месяца назад.

Эта справка вполне соответствовала характеру автора — тут уж ни с кем не спутаешь мужественного и непреклонного Хорна, который вопреки ходу истории и велениям времени поднимал дрожащими от душевного волнения руками жалкое знамя бесплодного и изжившего себя гуманизма.

Я выронил листок и откинулся в кресле. Через открытое окно из кузницы доносился мерный и звонкий перестук молотков. Я закрыл глаза и подумал об отпуске. В октябре мы с Иреной решили поехать в Унструтские долины. Мы надеялись снять комнату в тамошней деревушке и посмотреть на сбор винограда. Я думал о лете, которое предстояло просидеть в этом кабинете, изо дня в день глядя на пыль, танцующую в лучах солнца. Бахофен вырвал меня из этих мыслей:

— Тебе ясно, какую цель преследует Хорн?

— Да, — сказал я и, прикрыв глаза, зевнул. — То есть не совсем, — поспешно поправился я. Выпрямившись в кресле, я вновь взял бумагу. — Насколько мне известно, западные славяне — это, например, сорбы. А вот кто такие гермундуры, черт бы их побрал?

Бахофен тяжело задышал. Мой вопрос привел его в замешательство. Я видел по его лицу, как он злился от бессилия и соображал, действительно ли я жду от него ответа.

— Мы можем поговорить серьезно? — произнес он наконец.

— Пожалуйста.

— Что ты собираешься предпринять?

Вопрос прозвучал резко, враждебно. Мое поведение лишило его уверенности в себе, поэтому он сорвался на этот неуместный тон. Когда я с удивлением взглянул на него, чтобы одернуть, он обрушил на меня целый поток слов и лозунгов.

— В общем… то, что утверждает Хорн, — это ревизионизм и сектантство. Он навязывает историческую переоценку прошедших эпох. Под предлогом научной объективности он заставляет нас признать ошибочными устоявшиеся взгляды.

Я снова закрыл глаза. Я ни минуты не сомневался, что Хорн не хуже Бахофена понимал значение своей справки и предвидел последствия. Что же побудило Хорна запечатлеть свои мысли на этом листке бумаги? Она наверняка предназначается для пояснений к экспонатам музея. Неужели он не отдает себе отчета в том, что такие бумаги лишь нагоняют скуку на безмятежных воскресных посетителей, пришедших поглазеть на музейные черепки и картинки могильных курганов? Конечно, Бахофен прав — это вредная, позорная бумажонка, но главное — она смехотворна.

Тем временем Бахофен, вновь разразившийся обличительными словесами, закончил свою речь. Я ее не слушал, зато его молчание заставило меня встрепенуться.

— Так что же ты собираешься делать? — нагло давил он.

— Откуда бумага?

— Принес Альфред Бронгель.

Голос Бахофена слегка дрогнул, будто я застал его врасплох за каким-то постыдным, непристойным занятием. Трудновато ему было выдавать Бронгеля, хотя фамилию он назвал без колебаний. Альфред Бронгель работал в музее заместителем Хорна.

— Новый выставочный зал, в котором хотели вывесить эту писанину, открывается завтра, — продолжал Бахофен. — Бронгель обнаружил ее сегодня утром и сразу доставил мне.

Поскольку я ничего не сказал, он вновь спросил:

— Что собираешься делать?

— Не знаю, — вполне искренне ответил я.

Взяв справку, я спрятал ее в стол.

Ничего не буду делать, решил я про себя. Почувствовав облегчение, я, довольный, посмотрел в лицо Бахофену, который не мог скрыть своего разочарования.

— Это не пустяк, товарищ Крушкац.

— Я дам тебе знать, когда решу, что делать, — сказал я очень дружелюбно.

Через две недели Бахофен или Бронгель обнаружили новую историческую справку, доказывающую ревизионистскую деятельность Хорна; на этот раз они ничего не сообщили мне и отправили справку прямо в район. К концу июля началось расследование по делу Хорна. Меня тоже пригласили в замок для беседы, и, хотя меня весьма скупо проинформировали о выдвигавшихся против Хорна обвинениях, однако мне не хотелось вызывать недоверие (тем более что меня упрекали за утрату бдительности), поэтому мне не оставалось ничего другого, как приветствовать меры, принятые против Хорна, и безоговорочно поддержать товарищей, проводивших расследование.

По инициативе Бахофена горсовет постановил отстранить Хорна от занимаемой должности, пока расследование не разберется с выдвинутыми против него обвинениями, и возложить исполнение обязанностей директора краеведческого музея на Альфреда Бронгеля. Я тоже проголосовал за это предложение.

В своем выступлении на заседании горсовета Бахофен сказал, что Хорн вел подрывную работу и грубо нарушил принцип партийности. По его словам, Хорн — типичный представитель мелкобуржуазной интеллигенции, не верящей в творческую силу рабочего класса и пролетарской партии, поэтому Хорн капитулировал перед буржуазной идеологией, став подпевалой в хоре либералов, которые болтают о необходимости расширять так называемую демократию. Я поддержал общее возмущение членов горсовета и подписал гневное письмо, где мы решительно осуждали Хорна и заверяли, что повысили бдительность и впредь еще беспощаднее будем бороться с врагами социализма.

Я подписал это письмо с угрюмой готовностью. Я недооценил упорство Бахофена, не сумел предвидеть, что свой следующий шаг он сделает без меня и против меня, а за эту ошибку надо расплачиваться покаянием и бессильным признанием собственной беспечности. Но подписал я письмо еще и потому, что мое самолюбие страдало от непреклонного, непробиваемого упрямства Хорна, и я решил его больше не щадить — это не поможет ему и не предотвратит, а только отсрочит катастрофу, отведет беду лишь на время.

Я подписал письмо, не чувствуя того противного привкуса, который мучил меня в подобных случаях прежде и говорил не в мою пользу. Я считал, что новый урок необходим и полезен Хорну.

В конце августа Хорн исчез. Пошли слухи, сплетни. Бахофен давил на меня, чтобы я утвердил Альфреда Бронгеля директором краеведческого музея. Я сопротивлялся, хотя догадывался, что уже никогда не увижу Хорна. В последний день летних каникул ребята нашли его тело в лесу.

Смерть Хорна совершенно перебаламутила весь городок. Люди не могли оставить его в покое, даже когда он уже лежал в земле. Будто какой-то бес заставлял их снова и снова судить и рядить о Хорне. Мертвый Хорн тяжким камнем лег на их души. Чтобы освободиться от этого бремени, люди искали виноватых и обвиняли невиновных. Это были ужасные и унизительные для меня дни и недели — тем более что я был совсем беззащитен. Вскоре я даже научился читать по глазам своих посетителей, считали они меня повинным в его смерти или нет.

Ирену смерть Хорна ужаснула. Она взволновала жену гораздо больше, чем я мог себе представить. Это Ирена заставила меня поехать на его похороны, хотя к тому времени мы были в отпуске, за две сотни километров от могилы, куда его опустили. Меня поразила ее скорбь. Я знал, что она высоко ценит Хорна. Она регулярно посещала его четверги. Эти вечера ввел у нас Хорн; каждый второй четверг в замке собирался небольшой кружок любителей краеведения, чтобы послушать сообщения Хорна, а потом обменяться мнениями. Разговоры шли об истории края и города, об искусстве. Это была, так сказать, культурная и духовная жизнь Гульденберга, заявлявшая о себе в стенах музея каждый второй четверг. Доступ на собрания кружка был свободным, но регулярно ходили туда лишь несколько человек — учителя, врач, аптекарь с супругой, три-четыре пожилые дамы и моя жена. Изредка туда забредал какой-нибудь курортник.

Для Ирены эти встречи были очень важны. Они хотя бы отчасти заменяли ей то, чего она лишилась, уехав из Лейпцига. Я не удерживал ее дома, мои иронические замечания насчет этого «клуба» никогда не были злы, и она выслушивала их с улыбкой. Но я не догадывался, насколько действительно большое значение имели для нее вечера Хорна, и был изумлен, обескуражен ее ужасом, с которым она отнеслась к известию о смерти Хорна. Вскоре я понял, что и она видела во мне его убийцу, даже дважды виновного перед покойным. Виноват, потому что попустительствовал его злосчастной участи и не предотвратил ее. Мне не удалось разубедить Ирену. Я часами разговаривал с ней, жертвовал целые ночи, чтобы заплетающимся от усталости языком твердить о моей невиновности. Обессиленный и отчаявшийся, я просил ее верить мне. Я кричал на нее, даже бил, чтобы она прекратила свои бессмысленные упреки. Все напрасно.

Однажды, уже после отпуска, ровно через два месяца с того дня, когда нашли тело Хорна, она сказала мне жуткие слова:

«Я никогда не могла представить себе, что ты станешь мне противен».

И тогда я понял, что из-за смерти Хорна потерял жену.

Томас

Я сидел перед туалетным столиком матери и разглядывал свое отражение. Я остался дома один. Отец был в аптеке, а мать ушла к тетке. У меня было время, часа два-три мне никто не помешает. В эти часы квартира принадлежала только мне, мне одному. Можно пойти в отцовский кабинет или на кухню, в крохотную мастерскую или на чердак, и никто не станет меня искать. Можно, включив освещаемый изнутри глобус, покрутить этот тяжелый стеклянный шар или порыться в отцовском шкафу и письменном столе. Можно поиграть наградным кинжалом, который я когда-то нашел на чердаке и с тех пор надежно прятал. Можно достать из подвала банку вишневого варенья, нужно только аккуратно раздвинуть остальные банки и легонько разровнять пыль на полке, чтобы не осталось следов.

Вместо этого я сидел в родительской спальне на плюшевом пуфе перед туалетным столиком. На стеклянной подложке теснились щетки и гребни, конфетная коробка с бигуди, шкатулка с бижутерией, флакончики и баночки, духи и кремы. Я взял флакончик с пульверизатором, нажал на обтянутую зеленой материей резиновую грушу и выпустил пахучее облачко, капельки которого упали мне на лицо.

Туалетный столик был приставлен к высокому трельяжу с двумя створками.

Я смотрел себе прямо в лицо. Краешком глаза я видел собственную голову справа и слева. Изображение троилось, становилось триптихом — вроде алтарной росписи в церкви Девы Марии. Я сосредоточился, стараясь удержать взглядом сразу все тройное отражение. Глаза все время соскальзывали то в одну, то в другую сторону. Я затаил дыхание. Слегка наклонив голову, я попробовал придать лицу страдальческое и всепрощающее выражение, как у деревянного Христа на церковной кафедре. Мне хотелось перехитрить самого себя: я неожиданно резко поворачивал голову к боковой створке, будто мог успеть увидеть собственный профиль. Ничего не получалось. Каждый раз я вновь глядел прямо себе в глаза. Порой мне казалось, что я почти успел поймать взглядом свой профиль и фокус удался: я ухитрился быстрее повернуть голову, чем мое отражение.

Если сдвинуть створки к себе, то они начинали отражаться друг в друге. Отражения повторяли другие отражения, и так до почти неразличимой бесконечности. За холодным зеркальным стеклом возникала целая галерея моих портретов. У меня появлялись сотни двойников, я отодвигался в неведомую даль, становился недостижимым для самого себя. Но стоило чуть сдвинуть створку — и обманчиво-ясное видение тут же исчезало.

Затем я принялся выравнивать створки, складывать из них единую, общую плоскость. Это было трудно. Едва оно из зеркал сдвигалось хотя бы на миллиметр, как передо мной представала фантастическая, тревожная и вместе с тем захватывающая картина. Один глаз удлинялся, делился надвое и, раздвоенный, вперялся в меня. Нос распухал, становился широким, клубнеобразным и расщеплялся. Получалось два носа. Ухо тоже можно было превратить в два уха. Казалось, в одном ухе скрывается пара, готовая разъединиться. Игра так увлекала меня, что время от времени приходилось глядеться только в одну створку, чтобы убедиться в прежней нормальной цельности лица.

Я пытался отвести створки и назад. Приходилось соблюдать осторожность, чтобы не выскочили петли. Теперь часть лица исчезла. Пропал нос. Сделавшись одноглазым, я разглядывал уцелевший глаз. Вместо носа оставались только ноздри, вместо губ — только уголки рта. Прочее исчезло без всяких следов повреждений. Ни раны, ни шрамов, ни рубцов. Кожа была невредимой. Это жутко изуродованное лицо было моим лицом. Безносый лик, единственный глаз с двумя зрачками. Эта рожа была моим отражением. Моей точной копией.

В доме послышался шум. Скорей привести все в порядок! Одно зеркало опять превратить в триптих. Восстановить прежнее расположение створок. Все делается быстро, впопыхах. Напоследок я тихонько закрыл за собой дверь спальни. Сердце стучало предательски громко. В прихожей выкрикнули мое имя. Я отозвался. Голос мой был спокоен, невозмутим, невинен. У моего лица вновь появился нос, пара глаз, обычный рот.

Это пришел отец.

— Томас! — снова окликнул он меня.

Его голос был резок и слегка дрожал, готовый сорваться. Я поспешил к отцу, чтобы не разозлить его еще больше. Когда он увидел меня, то проговорил уже спокойней, но со сдержанным раздражением:

— Пройдем-ка в кабинет!

Гертруда Фишлингер

— Знаешь, кто к нам приходил?

— Нет.

— И нипочем не угадаешь. Я сама не могла себе представить, что он к нам придет.

— К кому? К тебе или к твоему пастору?

— К его преподобию, конечно.

— Тогда и не говори так, будто вы женаты.

Юля поджала губы.

— Не болтай ерунды.

Она встала и подошла к плите. Пошуровала кочережкой угольки. Заглянув в кастрюлю, Юля поправила ее на плите, затем вернулась к столу, села и лишь тогда продолжила:

— Все равно нипочем не угадаешь.

— Ладно, говори уж.

Вместо ответа Юля хитровато улыбнулась, взяла с блюда кусок мяса и мелко порезала его. Один кусочек она положила себе в рот, беззубо пожевала и наконец сказала:

— Жилец твой приходил.

— Господин Хорн?

Округлив глаза, словно курица, пьющая воду, Юля довольно кивнула.

— А зачем?

— Откуда мне знать!

— Уж ты-то все знаешь, — сказала я. — От тебя, любопытной, и за двухметровой стеной ничего не скроешь, ты все пронюхаешь.

Юля польщенно хихикнула. Взяв пальцами еще кусочек мяса, она опять отправила его в рот. Любила она поесть, оттого и резала все так мелко, чтобы растянуть удовольствие, подольше потешить свою ненасытную утробу. А кроме того, ей казалось, будто ее детские и довольно неаппетитные застольные привычки — хорошие манеры.

— Наверняка ты все знаешь, — продолжила я. — Ведь ты до ужаса любопытна, к тому же болтлива, строишь из себя такую праведницу, что хоть объявляй тебя святой еще при жизни. Вот только врать ты не умеешь. Давай рассказывай, зачем приходил господин Хорн.

— Тайна исповеди не велит.

— Ты же не пастор. А господин Хорн неверующий. Не мог он исповедоваться.

— Боишься, он про тебя рассказал? А, Труда?

Юля сболтнула это просто так, но я вдруг до того почувствовала свое одиночество, что всю меня пронзило острой болью — так бывает во время схваток или вот так же вдруг завоет, а потом быстро затихнет сирена. Грудь мне сдавило, и я вздохнула лишь через силу. Не знаю, заметила ли Юля, что натворили ее слова.

— Ничегошеньки я уже не боюсь. Да и что ему про меня рассказывать? Ведь он со мной даже словом никогда не перемолвится.

— Неприятности у него, — объяснила наконец Юля. Она наклонилась ко мне и почти шептала, будто хотела этим уберечь тайну.

— Какие неприятности?

— Большие, — ответила Юля и многозначительно умолкла.

— Да говори толком, — не выдержала я.

— Точно-то я и сама не знаю, всего не разобрала, — призналась она, покраснев, оттого что проговорилась, как подслушивала под дверью; от румянца на щеках она даже похорошела. — Говорил он тихо и уж больно мудрено. Я только поняла, что в музее неладно и не с кем про то ему посоветоваться. — Юля помолчала для пущей важности, а потом добавила: — Не с кем посоветоваться, кроме моего пастора Геслинга.

— А дальше-то что? — понукнула я ее, чтобы не очень заносилась со своим пастором; хотя, пожалуй, от того, что она гордится им и любит его, жизнь у нее посветлее и поинтересней.

Юля встала. Вода в кастрюльке закипела. Юля сполоснула кувшинчик, помахала им для просушки, после чего собрала из разных баночек, скляночек и пробирочек свою гремучую смесь для заварки кофе. Мало того, что она никому не доверяла обжаривать кофейные зерна, а самолично жарила их с сахаром, пока они не покрывались черной глазурью вроде карамелек. Юля еще и добавляла в молотый кофе разные пряности. Эту смесь она изготовляла по рецепту своего пастора, отчего кофе, по ее словам, становился прямо-таки чудодейственным эликсиром. (Правда, на мой вкус — отрава.) Кроме какао и корицы Юля добавляла чуток аниса, листок мелиссы, нетолченой ванили, тимьяна, мускатного цвета, кардамона и горошину зеленого перца. Когда Юля впервые угостила меня этим питьем, объяснила рецепт и спросила, как мне понравилось, я ответила, что могу добиться такого же вкуса гораздо проще. Достаточно плеснуть в кофе добрую ложку уксуса, и дело с концом.

Я убрала посуду, кастрюли и выставила на стол чашки, сахар и сливки. Юля принесла готовый кофе, держа перед собой кувшинчик, будто дароносицу, и разлила его в чашки.

— Когда больному нужно лекарство, тут уж не до вкуса, — сказала я. — Но нам-то зачем пить это чертово зелье?

Юля терпеливо улыбнулась, но насмешки не снесла:

— Что пользительно для святого, нам, старым грешницам, и подавно не повредит.

Она с показным наслаждением прихлебывала кофе, а я ждала. Кухонные часы громко тикали. Шум снаружи сюда не доходил, только пыль и зной тяжело оседали на нас, проникая сквозь открытое окно.

— Уходит отсюда твой жилец, — сказала она наконец. — Насовсем.

— Куда ему деваться-то? — удивилась я.

— А куда деваются, когда насовсем отсюда уходят?

— Не верится мне, — твердо сказала я.

Господина Хорна я знала четыре года. Пусть мы редко разговаривали и мне мало было о нем известно, а только я была уверена, что не сбежит он просто так. Он доведет свое дело до конца. Ведь он не из тех, кто рожден для счастья. Он выпьет свою горькую чашу до дна, если убежден, что таков его долг. Он был из тех твердолобых, которыми, как говорила Юля, сатана адский огонь разводит.

— Не верится мне, — повторила я. — Ты, должно быть, ослышалась.

— Ничего я не ослышалась, — упорствовала Юля. — Не первый он, кто из Гульденберга бежит. Да и не первый, кто перед этим с его преосвященством советуется.

Я знала, что Юля ошибается и что не может это быть правдой, но спорить с ней не хотелось. Поэтому я лишь сказала:

— Что пастор-то твой сказал?

Юля потупила взгляд. А когда она заговорила, в голосе у нее послышалась странная, торжественная твердость, и я догадалась, что она восприняла слова своего пастора с верой и восторгом, а теперь старается передать их как можно точнее.

Советовать вам не смею, сказал пастор Геслинг, но убежден — каждый поставлен господом на свое место. Если вы считаете, что не тут ваше место, то, конечно, вы вправе уйти. Только не забудьте, добавил он, здесь вы нужны.

Господин Хорн вздохнул и сказал: хуже всего то, что я не виноват. Меня осудили мои же товарищи, которые остаются моими товарищами даже после своего подлого приговора. Когда же все это кончится?

Потом долго было тихо. А когда господин Хорн ушел, господин пастор начал заупокойную — «Dies Irae»[3].

— Заупокойную? — растерянно переспросила я.

— Да, — сказала Юля. Поставив чашку, она запела слабеньким тусклым голоском:

Lacrimosa dies illa,

qua resurget ex favilla,

inducandus homo reus:

huic ergo parce deus![4]

На подоконник кухонного окна вспрыгнула рыжая кошка и уставилась на нас голодными глазами. Юля вскрикнула. Подскочила к окну и шуганула кошку. Я взглянула на кухонные часы. Без четверти два. Нужно спешить, чтобы вовремя поспеть в лавку.

— Он не уйдет, — сказала я Юле, когда мы убрали со стола.

Юля прищурила свои светлые глаза и с сомнением поглядела на меня.

— Смотри не ошибись, — загадочно проговорила она.

Через три недели ко мне зашел господин Хорн, чтобы сказать, что в жизни нельзя все время убегать.

А спустя несколько дней он исчез.

Марлена

Милая мамочка, я выхожу замуж. Правда, скоро у меня будет муж. Ты рада?

Тетя Гедель подыщет мне жениха, и у нее я познакомлюсь с ним. Она часто зовет меня к себе. Я помогаю ей отвечать на трудные вопросы. Если бы ты только могла себе вообразить, мамочка, как мало знают люди. Они все спрашивают и спрашивают, а ответить им можем лишь мы с тетей Гедель. Неужели ни у кого нет собственных снов и умершей мамы, которые бы рассказывали человеку, если он чего-нибудь не знает?

Я выйду замуж, у меня будут дети. Я не сумасшедшая. Немножко тронутая, говорит тетя Гедель, но не сумасшедшая. Все люди немножко тронутые, говорит тетя Гедель, это еще не причина, чтобы не жениться.

Но что мне делать с папой? Он заплакал, когда я сказала, что выхожу замуж. Наверное, он боится остаться один. Но нельзя же мне всю жизнь приглядывать за сумасшедшим папой; ведь он такой сумасшедший, что всем в городе рассказывает, будто сумасшедшая — я. Представляешь, мамочка? Он говорит это о собственной дочери. С ума сойти, да?

Когда я лежала в кровати и не могла заснуть, потому что мешали черные деревья, я многое передумала. Только я ничего уже не помню. Мама, ты придешь ко мне на свадьбу? Жених у меня будет молодым и красивым. Только ты меня не узнаешь, ведь тетя Гедель наденет на меня фату. Я буду выглядеть совсем молоденькой.

Может, мой жених Карлос? Он такой красивый. Я спросила тетю Гедель, но она даже ужаснулась. Она сказала, что цыганские жены детей не рожают, а крадут. Смешно, правда? Раз — и готовенький ребенок. Никаких хлопот. А может, тетя Гедель меня обманывает, или она сама немножко сумасшедшая? Я знаю, что говорят о ней люди. Они называют ее старой ведьмой.

Что же мне делать с папой, когда я буду замужем? Что скажет мой молодой, красивый муж про папу, который все время плачет? Приходи ко мне на свадьбу, ведь у меня нет подруг. Только ты тоже надень фату, а то мой жених тебя испугается.

Мамочка, ты должна мне многое рассказать, пока я не вышла замуж. Объясни, почему у меня все болит, когда я лежу одна, хотя я совсем не шевелюсь.

Может, все-таки выйти замуж за цыгана? Он такой красивый. К тому же если правда, что они не рожают детей, а крадут, то хлопот будет меньше.

Деревья такие черные, я плачу из-за папы. Он сумасшедший и говорит, что мне никогда не выйти замуж.

Почему ты заперла меня в подвале, мама? Те мужчины искали меня, они искали Марлену, а не тебя, мама. Не забудь надеть фату, когда придешь ко мне на свадьбу, моя милая, старая, мертвая мама.

Томас

Отцовский кабинет был святилищем нашей квартиры. Нам не разрешалось заходить туда без особого приглашения отца. Поэтому именно кабинет бывал главной целью наших устремлений, когда мы узнавали, что родители надолго отлучились из дома.

Разумеется, строжайший запрет распространялся и на время отлучки родителей, так что ни брату, ни мне и в голову бы не пришло сообща нарушить его. Прежде чем проникнуть в это святилище, каждый из нас удостоверялся не только в отсутствии родителей, но и в том, что другой брат не застанет его врасплох. Пожалуй, соблазн даже усиливался оттого, что авантюра предпринималась в одиночку. Добавьте сюда необходимость передвигаться крадучись, старание избежать малейшего шума и постоянный страх, что тебя поймают и сурово накажут. Возможно, эти страхи и привлекали, манили нас больше всего. А на самом деле отцовский кабинет вряд ли стоил всех этих усилий; я уверен, что брат мой считал точно так же.

Самыми притягательными для меня были старинные аптекарские приборы и инструменты на письменном столе и на маленькой полке с папками, громоздкий книжный шкаф да еще коллекция курительных трубок. Но фарфоровые плошки с табличками, латунные тигельки, хрупкие аптекарские весы, курительные принадлежности — все это давало маловато пищи для фантазии и потому вскоре приелось.

Затем моим вниманием завладел книжный шкаф. Среди бесчисленных томов скучной фармацевтической литературы я отыскал справочник «Целебные силы природы» с цветными рисунками в тексте и вклеенными картинками во всю страницу. Я разглядывал беззастенчиво показывающих себя голых мужчин и женщин с серьезными лицами. Я видел кожные болезни, увечья, изображение самых разных человеческих недугов и уродств. Но больше всего меня захватывали складные анатомические макеты мужского и женского тела. Можно было по очереди снимать кожный покров, мускульные ткани, внутренние органы, пока не оставался один скелет внутри контура человеческой фигуры. У меня покалывало кончики пальцев, когда я касался ими обнаженных вен и аорт. Можно было раскрыть половинки черепа или грудной клетки, потрогать мозг или картонку, которая изображала сердце, желчный пузырь или желудок. Все это было интересно, но довольно противно. Жуткие синие, красные и зеленые внутренности подолгу не шли у меня из ума и мучили ночными кошмарами.

Интерес к этим складным анатомическим макетам и самому справочнику «Целебные силы природы» угас внезапно. Однажды я случайно оторвал кусочек картонки с нарисованными коричневатыми трубочками, изображавшими легкое. Я испугался, попробовал прилепить оторванный кусочек, а когда это не удалось, спрятал его в карман. Вечером я бросил его в унитаз и долго спускал воду, пока выдранное измятое легкое не исчезло. Из-за этой картонки медицинская книга лишилась для меня всякого волшебства. Она стала обычной и ничем не отличимой от прочих скучных фолиантов из отцовской библиотеки. Теперь вместо кроваво-красного мяса и человеческих внутренностей в книге остались только бумага и типографская краска, картон и клей. Жуткая сказка оказалась просто обманом.

Зато я открыл другую тайну громоздкого книжного шкафа. На его верхних полках стояли издания немецких классиков. Объемистые тома казались одновременно старинными и нетронутыми. Их толщина, темная позолота на корешках внушали невольное почтение, но особого интереса к этим книгам я не питал. Каждый громадный том содержал полное собрание сочинений одного автора. Достаточно было прочитать об этом на титульной странице, чтобы мне расхотелось листать книгу дальше, а тем более читать. Совершенно случайно я обнаружил, что за этими тяжеленными томами и скрывается подлинное сокровище отцовской библиотеки. В глубине полки лежали потрепанные романы с занятными иллюстрациями, с полуобнаженными дамами на обложках, несколько номеров журнала с красным штемпелем «Только для взрослых мужчин».

Сначала я предположил, что все это случайно попало к отцу и принадлежит кому-то другому. Такое объяснение казалось мне более правдоподобным и вероятным, во всяком случае, более вероятным, чем мысль о том, что мой отец сам купил да еще хранил эти завораживающе-непристойные сокровища. Однако на оборотной стороне некоторых обложек я обнаружил улику — отцовский экслибрис: маленький бумажный квадратик с изображением аптекарских весов, на чашечках которых лежали черепа, а на коромыслице стояли инициалы отца. Значит, все эти удивительные книжки и журналы с картинками действительно принадлежали отцу, он покупал их и читал. Эти сокровища тревожили меня, разжигали мое любопытство. Оказалось, что я совсем не знал собственного отца, поэтому мне хотелось выведать его прежнюю, неизвестную мне жизнь.

Мне представлялось загадочным и необъяснимым то обстоятельство, что немолодой, солидный человек, имеющий жену и детей, пользующийся всеобщим уважением, хранил у себя неприличные книжки с картинками. Вероятно, истинное прошлое отца еще страшней или еще романтичней, чем я мог догадываться по моей находке. Я понимал — она приоткрывала мне тайну, разгадать которую мне было еще не по силам. И я предчувствовал: если меня когда-нибудь застигнут в отцовском кабинете у книжного шкафа, то наказание за эти книги и журналы будет гораздо суровей и строже, чем за любые прежние прегрешения. Поэтому моя находка была мне так дорога, и я каждый раз заново упивался прикосновениями к потрепанным страницам, непозволительным вторжением в отцовские секреты.

Помню тоненькую книжицу в изящном переплете с вытисненным названием «Возлюбленный кокотки». Это была серия темно-коричневых фотографий. Дама с черными стрижеными волосами, в оголяющем плечи ажурном вечернем платье сидит в плюшевом кресле и курит. Жеманно вытянутые пальцы держат длинный мундштук. За дамой видны приподнятые шторы и плотные оконные занавески, через которые слабо пробивается свет. Справа столик с большой пустой вазой. Следующая фотография: входит горничная в белом переднике. Сзади выглядывает голова мужчины. Затем на фотографии — только мужчина. На нем смокинг, в руках цилиндр. Дальше: мужчина жестикулирует, дама улыбается, положив ноги на подлокотник кресла. Мужчина вытаскивает револьвер. Дама закрывается вуалью. Стол с вазой опрокинут. По полу разлетелись осколки. Затем на ковре оказалось разорванное белье. Дама цепляется за гардину, видна ее голая спина, голова уткнулась в руки. Еще четыре фотографии запечатлели паническое бегство по комнатам. Дама обнажается все больше, в конце концов она лишь робко прикрывает грудь скрещенными руками. Револьвер в вытянутой руке у мужчины, застывшего в напряженной позе. Его лицо затенено, но отчетливо видны глаза — большие, угрожающие. Затем женщина лежит в постели, в ее взгляде вызов и отчаяние. Стоящий перед ней мужчина приставил револьвер к своему лбу. Женщина, уже совсем голая, обхватив его колени, прижимается к нему. Она глядит на него, подняв голову и приоткрыв рот. На последних фотографиях запечатлена уже только зала, безлюдная и разгромленная. Кругом обломки и осколки, обрывки тюля и вуали. Угадывается чья-то тень. Потом вид из окна — меж изодранных гардин грозовые тучи. И наконец, дама с веселым, даже смеющимся лицом — на мягком плюшевом ковре перед кроватью. Одна рука лежит на груди, в нескольких сантиметрах от смертельной, почти бескровной ранки.

Тщетно я искал всему этому объяснений. Единственным текстом к этим фотографиям было стихотворение о страстях и великом таинстве природы. Ни слова о даме и мужчине. Поймали ли его, осудили? Я не сомневался, что фотографии документальны и что с помощью фотоаппарата запечатлена история реального преступления. Особенно убедительными казались мне масштабы разгрома — сломанные стулья, осколки дорогой вазы на полу, а также гримасы на лице женщины, ее обнажающееся в отчаянном бегстве тело, ее немые, но для меня незабываемо пронзительные крики. Да и изысканно одетый господин, убийца, подтверждал мои подозрения, ибо ни на одной фотографии нельзя было разглядеть его лица. Он хотел остаться неузнанным.

Я даже предполагал, что мой отец тоже каким-то образом замешан в этой истории. Иначе я не мог объяснить себе наличие у него этих фотографий, тем более тщательно скрываемых. Конечно, я не считал отца тем самым сфотографированным господином, убийцей, возлюбленным кокотки. Моя фантазия имела свои пределы. Ведь невозможно себе представить, чтобы отец, с которым я каждое воскресенье гулял по парку и у которого даже опрокинутый за завтраком кофейник вызывал такое раздражение и отвращение, что он тотчас вставал из-за стола и уходил в кабинет, — чтобы отец оказался повинным в этом убийстве и разгроме. Я скорее подозревал, что он стал соучастником, сообщником убийцы, да и то невольно, в силу какого-то трагического стечения обстоятельств.

Зато в другой книге я отводил отцу главную роль. Это был роман в письмах — история одной любви. Я и тут верил, что речь идет о подлинных событиях. Неопровержимыми доказательствами служили для меня написанные (якобы от руки) страницы, вклеенные использованные билеты в театр (одно из писем повествовало о самом спектакле), выдранная из календаря страничка с запиской для некой Беллы (так звали молодую героиню, жившую в Швейцарии), фотографии влюбленной пары на фоне заснеженных гор или на белой деревянной лошадке каруселей, женский локон, прикрепленный канцелярской скрепкой (настоящие волосы, которые можно потрогать), и, наконец, счет за обед в ресторане с напечатанным названием и адресом большого женевского отеля; я ни минуты не сомневался в реальности Беллы и ее безымянного возлюбленного из Мюнхена. И я твердо верил, что этим прежним возлюбленным Беллы был мой отец. Откуда иначе попали к нему все эти письма и прочие улики?

Фотографии из книги не могли меня разубедить. Они были такими же ходульными, смешными и выцветшими, как и все остальные фотографии времен юности моих родителей, которых я не узнавал. Чужие, совсем незнакомые лица, меня уверяли, что они очень красивы, а мне так вовсе не казалось. Старомодные платья и прически делали всех людей как бы взаимозаменяемыми. Тот мир ушел от нас, умер. Так почему герой этой книги не мог оказаться тем же самым человеком, который запечатлен на фотографиях из материнской шкатулки, который и на них казался мне неузнаваемо чужим?

Кстати, мама порой напоминала отцу о каком-то его прежнем романе. При этом она ограничивалась добродушными, ироничными или ядовитыми и злыми намеками, то ли не желая, чтобы ее поняли мы, дети, то ли пытаясь сделать вид, что ей известно гораздо больше, чем подозревает муж. Все эти иносказания, намеки и умолчания подсказывали мне, что в прежней жизни моих родителей (в том времени, которое представлялось мне непостижимым, ибо оно было связано с необъяснимым фактом существования мира до моего присутствия в нем) происходили какие-то важные события.

Отец реагировал на уколы матери с постоянным неудовольствием и раздражением, иногда даже приказывал ей замолчать; сам же он ни разу и ни единым словом не обмолвился о женщине, на которую намекала мать, поэтому во мне все более росла уверенность, что любовная переписка между Беллой и незнакомцем запечатлела тот самый роман моего отца; этот-то роман и раскрывает его потайную, истинную натуру, подобно тому как ее раскрывают спрятанные в шкафу книги и фотографии, которые также казались мне документальными свидетельствами его молодости. Под маской всеми уважаемого человека, чью дисциплинированность и чувство долга учителя постоянно ставили мне в пример, под обличьем внушавшего мне страх отца семейства я открыл для себя авантюриста, который прежде вел буйную и распутную жизнь в компании преступников и кокоток. При этом преступников я представлял себе эдакими сорвиголовами в экзотических одеждах, похожими на дерзких героев приключенческих книжек об индейцах или разбойниках. Кокотка же мне казалась чуть ли не сказочным существом, похожим и на русалочку, и на неприступную, гордую цыганку с папиросой в длинном мундштуке — такие фотографии я видел среди старых театральных программок, которые коллекционировала мать. Я бы никогда не отдал этот высокий титул нашей фройляйн Меркер, немолодой, сильно накрашенной женщине из поселка, про которую в школе говорили, что она любит за деньги, и которую мать называла потаскушкой. И хотя я лишь смутно догадывался, что означает «любить за деньги», но фройляйн Меркер была такой обычной и вызывала у меня такую неприязнь, что с ней никак не вязалось звонкое словечко «кокотка».

По моим представлениям, оно скорее подходило к жене нашего бургомистра. Он со своей супругой иногда бывал у нас в гостях. Они появлялись поздно вечером, незадолго до того, как меня с братом отправляли спать. Нам полагалось поздороваться, а через несколько минут — уже умытым и одетым в пижамы — вежливо пожелать гостям спокойной ночи. Мне нравилась эта молодая женщина. Она внимательно слушала меня и была приветлива без обычной снисходительности взрослых к детям. А еще она была красива, очень красива. Иногда она одна отправлялась в Лейпциг, чтобы — по словам моей матери — развлекаться и сорить деньгами, покупая безбожно дорогие платья; дважды в год она с мужем или без него устраивала себе каникулы, что, по мнению моих родителей, было непозволительной, а по-моему — чудесной роскошью; по всем этим причинам я и относил ее в своем воображении к самому высшему разряду тех сказочных существ, которыми были для меня «кокотки».

Вот так я выдумывал своему отцу рискованные аферы и темные дела, целый таинственный мир великолепных ужасов. Меня побудили к этому не жажда приключений, ищущая выход в мечтах, не фантазии, рождающиеся из детской несвободы, а единственно желание разгадать обнаруженные в отцовском кабинете секреты и понять то, о чем умалчивали мои родители или на что они лишь намекали, ибо об этом, вероятно, вообще нельзя говорить. Меня настолько поразила и сбила с толку придуманная мною же самим отцовская юность, что я уже не мог полностью отделить от нее сегодняшнего взрослого человека, главу семейства. Мне все чудилось, что однажды к отцу непременно заявится прекрасная героиня любовной переписки Белла или безупречно одетый убийца и, может, они даже заберут отца с собой. Они позвонят в нашу дверь; бедная, ничего не подозревающая мама впустит их, проведет, как и всех остальных посетителей, в зимний сад, чтобы они подождали там отца. Одного из сыновей — конечно, меня — она пошлет в аптеку позвать отца домой. Я бы присутствовал при их встрече: короткая заминка, но вот отец узнает их, невольный возглас, взволнованный предательский жест. Разумеется, внешне ни Белла, ни убийца ничуть не изменились и даже принимают те же самые позы, что на фотографиях. Отец сел бы с ними поговорить, сначала велев мне уйти. Вскоре все трое, не прощаясь, ушли бы из дома (отец прихватил бы черный чемоданчик, куда он положил бы прятавшиеся раньше книги-улики), чтобы вновь начать в каком-нибудь чужедальнем городе прежнюю беспутную жизнь.

Странным образом меня совершенно не занимал вопрос, вернется отец когда-нибудь обратно или навсегда исчезнет с придуманными мною персонажами. Меня волновал не столько его уход, сколько более важное обстоятельство — нельзя пропустить появление в нашем доме Беллы и убийцы. Я хотел их увидеть и узнать. Главное, чтобы отец именно при мне бросил нас, пусть даже не на месяцы, а навсегда. Поэтому я каждый раз внимательно изучал посетителей, которые дожидались отца в зимнем саду, а если они сразу проходили в отцовский кабинет, то подкарауливал их на выходе.

Особенно волновали меня внезапные ночные визиты. Раза два в неделю к отцу приходили за лекарствами уже после закрытия аптеки. Для этого отец поставил в коридоре запиравшийся на ключ шкафчик с таблетками от головной боли, жаропонижающими пилюлями, бинтами и пластырем. Иногда этих домашних запасов оказывалось недостаточно, тогда отец набрасывал пальто и отправлялся вместе с ночным посетителем в аптеку на Рыночной площади, чтобы срочно выдать необходимое лекарство. Если я к этому времени уже лежал в кровати, то, дождавшись, когда отец выйдет в прихожую, подкрадывался к перилам лесенки, ведущей на второй этаж, и через просвет между невысокими витыми колонками разглядывал нежданных гостей.

Чаще всего это были женщины. Смущенные, они стояли перед отцом и, поминутно извиняясь, просили помочь. Отец молча читал рецепт или выслушивал симптомы болезни, склонив при этом голову набок и чуть прикрыв глаза. Потом он принимал решение. Подойдя к шкафчику, доставал коробочку или темную склянку, вручал лекарство и кратко, четко объяснял, как им пользоваться. Если за лекарство полагалось платить, то отец велел приходить с деньгами завтра в аптеку. Дома отец никогда не брал деньги за лекарства. Оттого ночной посетитель вновь испытывал неловкость. Он предлагал отцу какой-либо документ или залог. Отец отказывался и от того и от другого. Он считал авторитет своего положения и своей профессии наилучшей гарантией, и сейчас я уверен, что он принимал деньги на следующий день именно в аптеке лишь для того, чтобы лишний раз получить подтверждение этого авторитета.

Если ночные посетители были мне незнакомы, то я ложился в постель не раньше, чем они уходили из дома. А если отец отправлялся с чужим человеком в аптеку, то я дожидался в постели его возвращения, и, только услышав, как он, вернувшись, закрывает дверь, а мать как всегда спрашивает, неужели случай действительно такой неотложный, я спокойно засыпал.

Так таинственным, запретным для меня отцовским кабинетом и его секретами порождались мои самые необузданные фантазии и сильные душевные переживания. В этот же кабинет нам с братом надлежало являться, когда над нами вершился суд и нас наказывали за какие-либо проступки. Если отец требовал нас к себе в кабинет на пару слов, то все мои фантазии мгновенно меркли, а отец лишался загадочного прошлого и становился просто строгим и раздражительным человеком; он был моим отцом, и только, мог сурово наказать, но никогда бы не смог дождаться визита красавицы Беллы и убийцы в черном цилиндре.

Доктор Шподек

Закрыв в конце июня практику, я поехал с семьей и Кристиной на лесной хутор в нескольких километрах от Гульденберга. Этот хутор я купил за год до начала войны, чтобы ездить туда в отпуск. С тех пор как я сократил часы приема пациентов, я каждый год провожу на хуторе почти все лето. Мне нужны лесная тишина и полное одиночество. Может, как раз такого тихого уединения я тщетно искал всю жизнь? Может, я был бы счастлив, не втемяшься в голову отцу дать высшее образование именно мне, а если бы при всей безысходной нужде и глупых юношеских мечтаниях я имел какую-то возможность отказаться от его подачек, я, пожалуй, стал бы менее продажен.

Слишком поздно. Теперь даже шелестящая на ветру листва не навевает душевного покоя, и тишина нужна мне лишь потому, что я уже слишком стар и слаб, чтобы что-то круто изменить, пойти иным путем, зато достаточно разумен, чтобы понимать, насколько тщетны отчаянные попытки задним числом придавать смысл напрасно истраченной жизни — не лучше ли при всей ее напрасности с достоинством довести эту жизнь до конца?

Чердак летнего дома переоборудован в просторный кабинет с парой окон на южной и на северной стороне. Там наверху я сидел по утрам. Три-четыре часа ежедневно я работал с историями болезней — пополнял новыми сведениями материалы о тех случаях, за которыми следил на протяжении ряда лет. Это были наблюдения, которые ни сами по себе, ни из-за моих комментариев не претендовали на особую значимость, но позволяли мне сравнить их с тем, что я слышал когда-то на лекциях профессора Рауша, и с различными публикациями; вот таким образом я предавался моей невинной страсти. Я не собирался издавать свои записи. Я боялся, что в них специалисты сразу же разглядят провинциала, которому в научной работе приходится полагаться лишь на случай. Жизнь была и без того убогой, поэтому я не хотел, чтобы она стала еще и смешной.

Когда работа по какому-либо из наблюдавшихся случаев завершалась (из-за смерти пациента или из-за того, что я направлял его к лейпцигским психиатрам), я отдавал соответствующие записи перепечатать и переплести. Они стоят в моем кабинете на хуторе. Одиннадцать черных, аккуратно переплетенных томиков, которым отдана вся моя любовь и нежность. В тех одиннадцати тонюсеньких книжицах меж обтянутых полотном картонных обложек с жесткими уголками заключена не только моя работа, но и вся тщетная, однако каждый раз вновь и вновь возрождавшаяся надежда. Я хочу, чтобы эти книжицы похоронили или сожгли вместе со мною. Но я стесняюсь написать об этом в завещании. Я стыжусь этого глупого желания. Может, однажды наберусь смелости попросить об этом Кристину. Пусть она положит эти книжицы в мой гроб или сожжет их в огненном жерле своей железной печурки в день моих похорон. Так или иначе, это будет уморительное зрелище, только я его уже не увижу.

Другое мое занятие на хуторе — создание истории Гульденберга. Но я пишу не летопись города, не патетическую краеведческую хронику, призванную польстить честолюбию сомнительных городских авторитетов. Я записываю только гнусности и подлости, которыми отличились досточтимые сограждане. Они творили их, не упуская возможности прикрыть своекорыстные злодеяния елейными речами и ссылками на благороднейшие побуждения. Это история человеческой низости. Я не могу перечитывать ее, не содрогаясь от смеха — презрительного и одновременно сочувственного: подумать только, какая колоссальная энергия затрачивается людьми ради несоразмерно жалких и ничтожных выгод.

Всю начальную главу я посвятил отцу, в свое время самому уважаемому жителю Гульденберга, его неустанному благодетелю. Не берусь утверждать, что описал отцовские махинации полностью, да и кто способен исчерпать человеческую подлость, эти подспудные движущие силы нашей жизни, могучие, загадочные и неотвратимые, как само время? Кому удастся вскрыть истинные мотивы корыстолюбия или честолюбия в человеческих поступках? Но и оставаясь неполными, эти страницы достаточно отображают дело его жизни — Бёгерские курорты, этот монументальный памятник стяжательству, обману и разврату. Такой монумент вызывает заслуженное восхищение даже в моей истории подлостей — восхищение столь великой способностью бессовестно и расчетливо заставить целый город работать на свой карман, приспособив для этой цели все муниципальные службы.

Вокзал Гульденберга, сия кумирня амбициозных и несбывшихся вожделений, сей мемориал всех обманувшего нувориша, стал символом того натиска, с которым отец покорил этот город, соблазнил его ростом благосостояния, распалил в людях жадность, доведя их до какой-то эйфории всеобщей бессовестности; но однажды — за несколько весенних недель — весь карточный домик неправедного богатства рухнул, тем не менее испуганные и отчаявшиеся обыватели, подобно азартному игроку, сделали в последней надежде ставку на моего отца, многоуважаемого доктора Бёгера, хотя именно он довел их до позорного банкротства; вместо того чтобы пристрелить мошенника, как бешеную собаку, или вздернуть на суку четырехсотлетнего дуба у крепостной стены, его нарекли благодетелем города и объявили почетным гражданином.

De te fabula rarratur[5] — воистину, Гульденберг, я говорю о тебе.

Эта написанная глава — только пронзительный зачин моей Истории, ибо я с признательностью могу сказать, что время обогатило ее еще многими превосходными образчиками человеческой подлости.

Я жил в этом городе, когда им заправляли коричневорубашечники и все вокруг ликовали. Я видел, с какой готовностью и охотой попустительствовал этот город каждодневным преступлениям; тяга к предательству, зверству обнаружила его дотоле сокрытое кровожадное нутро. Не невесть откуда свалились на нашу голову доносчики и душегубы, заставляя нас существовать по смертоубийственным, человеконенавистническим законам, — нет, они жили среди нас, были такими же обитателями этого сонного провинциального захолустья; эти гады выползли из наших домов, из нашей кожи.

Одного из моих чужих братьев, сына всесильного доктора Бёгера и несчастной женщины, такой же бедной, как моя мать, отец отправил в коричневорубашечные отряды штурмовиков, купив себе тем самым расположение этих бандитов. Мучительный конец этого парня, его геройская смерть — похороны были грандиозны — вряд ли сильно отяготили отцовскую совесть. В конце концов, ему хватало дочерей, сыновей и денег, чтобы подкупить их всех, нищих и жадных до жизни, и использовать для своих честолюбивых планов.

Я всегда сожалел, что мой отец, которого почитали в городе чуть ли не за святого, умер до всеобщего краха и похоронен под черной мраморной плитой. Я сожалел об этом, потому что хотел бы посмотреть, как ловко извлек бы он пользу из новых перемен. Убежден, что не смог бы отказать ему в уважении за его дерзость.

Сам я пережил этот крах в Гульденберге и, несмотря на настойчивые просьбы жены, не переехал на хутор, где по-прежнему царила почти ничем не нарушаемая лесная тишина. Не хотелось упускать душераздирающего комизма тех дней, который нетрудно было предвидеть, а также многообразных ожидаемых и неожиданных превращений. Это было тягостно, страшно и прекрасно. Страницы моей Истории подлостей заполнялись как бы сами собой. В те дни у меня было острое чувство, будто я пишу огненными буквами, словно библейский пророк свои проклятия.

Теперь в муниципальных учреждениях появились новые люди, беспомощные, горластые, бестолковые. Пожалуй, их помыслы были вполне благородны, однако им с трудом удавалось освоиться с многочисленными закоулками, коридорами, этажами и черными ходами горсовета. До нелепости доверчивые, они то и дело спотыкались, но, даже падая, ничего не могли понять. Беспомощность, ошибки, бессмысленные обвинения разгоняли маховик подозрительности все быстрее. За первое послевоенное десятилетие в Гульденберге сменилось не менее шестнадцати бургомистров. С ними вместе взлетали и падали напуганные, беспомощные приспешники, которые затевали интриги и сами же становились жертвами интриг.

Я прожил жизнь в такие времена, когда большее честолюбие могло бы довести меня до большей подлости, в такие времена, когда и реальные обстоятельства, и оправдывающиеся ими подлецы давали мне богатый материал для моей Истории.

Сей Истории подлости уготован иной конец, нежели моим тощим научным трудам, которым суждено уйти со мной в могилу или сгореть в Кристининой печурке. Я пишу ее в трех экземплярах, которые после моей смерти будут переданы бургомистру Гульденберга, директору местного краеведческого музея и здешнему пастору.

Уверен, что бургомистр, кто бы тогда им ни был, тут же распорядится сжечь свой экземпляр.

Не знаю, хватит ли директору краеведческого музея куража или хотя бы чувства профессионального долга, чтобы взять мою Историю в свой архив. После того как Хорн покончил с собой и его заместитель дурак и невежда Альфред Бронгель, обеспечивший себе подобающее место в моей Истории подлостей, стал новым директором музея, боюсь, что и этому экземпляру рукописи суждено пойти на растопку камина в банкетном зале под ехидный смешок по моему адресу.

Что касается пастора, то тут я не могу предсказать исхода. Пастор также получит от меня один экземпляр рукописи без каких-либо комментариев. Если это будет все еще пастор Геслинг, то не знаю, захочет ли он сохранить, как-то использовать, а возможно, и распространить мою рукопись или же в свою очередь попросту ее уничтожит. Не знаю даже, прочтет ли он ее. Я предоставляю ему свободу выбора. Если же и пастор сожжет свой экземпляр, если эти листки развеются дымом, то надеюсь, что он хотя бы помянет мою грешную душу и помолится за нее своим святым.

До самого дня моей смерти я незлобиво и неторопливо буду продолжать писать Историю подлости, глядя вокруг ясным, неподкупным взглядом летописца, чтобы то, чего я не мог предотвратить, не было бы одобрено моим молчанием и чтобы я тем самым не оказался совиновен во всех наших мерзостях.

Тот же долг хрониста повелевает мне записать и собственные грехи, бесчестность, и я не уклонился от выполнения этого долга. Признаюсь, я исповедовался с самоиспепеляющим жаром и с почти извращенной дотошностью старался докопаться до самого дна своей гнусности. В Истории описано, как я спасовал перед своим подлым отцом, как охотно принимал подачки, прикрывая любовью к матери собственное малодушие, как бездарно растратил недолгие годы отпущенного мне века, как я из боязни за собственное благополучие потворствовал лицемерию жены и допустил, чтобы моего единственного ребенка, мою дочь, она воспитывала такой же двуличной, какой была сама.

Записал я и самое постыдное свое преступление. Трезво, не умаляя своей вины и не оправдываясь, я поведал о том, что сделал с чистой девушкой я, взрослый человек, который знал людскую подлость, презирал ее и боролся с нею. Из-за тебя, Кристина, нет мне прощения. Пресвятая Дева Мария, матерь божия, молись за меня, грешного, ныне и в час моей смерти.

Томас

— Зайдите ко мне, — сердито велел отец, — ты и Вольфганг.

Пройдя в кабинет, он захлопнул за собою дверь.

Брата искать не пришлось. Услышав отцовский голос, он сразу же появился рядом, едва отец исчез за дверью.

— Чего натворил? — шепотом накинулся он на меня.

— Ничего я не натворил, — ответил я. — И почему именно я?

— Ладно, пошли, — сказал брат, и я кивнул.

На лестнице мы в нерешительности остановились. Мы еще чего-то ждали, хотя надеяться было не на что. В ушах у меня шумела кровь от тягостного предчувствия предстоящего унижения. Через полуоткрытую кухонную дверь я увидел мать. Она с беспокойством глядела на нас. Ее всегда расстраивали приступы отцовского гнева, она старалась хранить в семье мир.

— Не заставляйте отца ждать, — сказала она.

Гримасой я показал, что ей лучше оставаться на кухне и закрыть дверь. Беспомощно покачав головой, мать отошла в глубину кухни. Ее безмолвная покорность испугала меня. Я понял — мать прочитала ярость в моих глазах.

Мы поднялись по лесенке и постучались в кабинет.

Отец позволил войти. Как обычно, он указал нам на стулья, а сам сел за письменный стол и принялся что-то писать, будто нас не было рядом.

Пока он писал, мы с братом, озираясь, искали предательские следы своих тайных визитов. Украдкой я оглядывал книжный шкаф, полку, аптекарские весы, полированный деревянный ящичек с латунными разновесами, письменный стол со шрамами от перочинных ножей, которые мы пытались затереть коричневым гуталином. Малейшие перемены бросились бы мне в глаза и послужили сигналом опасности. Даже последовательность томов на книжных полках я постарался хорошенько запомнить, чтобы не оставлять ни малейших улик.

Брат тоже искал признаки своих тайных вторжений. Он жутко покраснел, когда заметил, что я слежу за ним, и заговорщицки улыбнулся.

Слегка отодвинувшись от стола, отец снял очки, сунул их в карман домашней куртки, после чего долго, медленно тер глаза. Наконец он задумчиво и озабоченно поглядел на нас. Этим взглядом, как мы знали, вступительная церемония завершалась. Начиналось судебное разбирательство. Даже не оборачиваясь, я знал также, что брат сидит на стуле понурившись или, как с отвращением говорил отец, «набычившись».

— Полагаю, — начал отец, — от вашего внимания не ускользнул тот факт, что у нас опять объявились цыгане. — Он взглянул в окно, помедлил и почти мечтательно произнес: — М-да, факт довольно неприятный. Впрочем, пусть о нем побеспокоятся городские власти. Меня это не касается, а уж тем более вас.

Отец повернулся к нам. Пристально посмотрел на одного, потом на другого.

— Тем не менее я считаю абсолютно недопустимым противодействовать городским властям за их спиной.

Я оглянулся на брата. Тот слегка скривил рот. Брат уже догадался, что на сей раз речь пойдет обо мне. Но знал он и то, что, какое бы наказание отец ни придумал, наказаны мы будем оба, ибо отец строго придерживался следующего правила: если вина не вполне очевидна, то следует наказывать обоих в равной мере. Вести дознание он считал излишним, так как все дети, по его мнению, были лгунишками и обманщиками. А кроме того, он не желал, чтобы мы выдавали друг друга; наоборот, общее, пусть отчасти несправедливое, наказание служило, как считал отец, укреплению чувства братской солидарности. Его испытующий взгляд, переходивший с одного из нас на другого, подсказывал нам, что сейчас выдался именно такой случай, когда невиновный, то есть мой брат, будет несправедливо наказан.

— Сегодня мне сообщили, что мои сыновья, — сделав паузу, отец остановил на нас взгляд и поправился — один из моих сыновей прислуживает цыганам. Сын аптекаря пасет цыганских коз! И это на глазах у моих пациентов!

Отец всегда называл своих покупателей пациентами, чтобы подчеркнуть, что аптека — это не какая-нибудь мелочная лавка. По той же причине он отнюдь не возражал, если пациенты, особенно люди из окрестных деревень, величали его господином доктором.

Отец встал, прошелся перед нами. Он заговорил о том, как дети своими глупыми выходками ставят его в неловкое положение. Он говорил долго. Теперь брат окончательно убедился, что речь идет обо мне. Несколько дней назад я показал ему иностранную монету. Я сказал, что нашел ее на дороге, но он мне не поверил и решил, что я выменял ее или, как мы говорили, на что-нибудь «махнулся». Теперь брат догадался — монету дали мне цыгане. А еще он сообразил, что я умолчал об этом, чтобы он сам не пошел к ним и не перехватил мою работу и соответственно вознаграждение.

Отец продолжал твердить о позоре для семьи, но я уже не слушал его. Я старался угадать, как нас накажут.

Отец любил поговорить о своей работе. Он гордился высшим образованием и аптекой — исполнением заветной мечты деревенского мальчика. Он надеялся, что сыновья окажутся достойными своего отца. Сыновья аптекаря! Он даже не подозревал, как мы страдали от того, что были детьми известного всему городу человека. Наши однокашники из поселка, дети рабочих и служащих, жили в завидной безвестности. Для учителей и прочих взрослых это были просто ребята. Когда такой мальчуган что-нибудь натворит, то грозят сообщить родителям, хотя все прекрасно понимают, что этого не произойдет. Кто знает его родителей? С нами было иначе. Нам говорили: уж от тебя-то, сына аптекаря, я этого никак не ожидал. Нам не грозили сообщить о проступке родителям, а сразу говорили: вот посмотрим, что скажет на это твой отец. И мы понимали — они знакомы с отцом и действительно все расскажут ему хотя бы лишь по той причине, что это будет поводом для разговора.

Нам было рискованно играть в огороженных забором руинах, где оставались с войны неразорвавшиеся снаряды, или лазить вечерами в чужие сады за клубникой. Если нашу компанию заметят, то сразу скажут — там были аптекарские ребята. Остальных и узнавать не надо. Даже когда кого-нибудь из наших товарищей ловили, он мог назвать любую фамилию, а потом удрать, не боясь, что родители про это дознаются. Но никого не стоило ловить, раз уж опознаны мы. Достаточно на следующий день прийти в школу и допытаться через учителя, кто был нашим сообщником. Разумеется, взрослые всегда исходили из того, что сыновей аптекаря кто-то подбил на ту или иную шалость; мы считались хотя и легкомысленными, но по существу безвинными жертвами подлинных злоумышленников, поэтому в отличие от наших друзей по отношению к нам можно ограничиться почтительным извещением глубокоуважаемому господину доктору с супругой о досадном происшествии. Добиваться такого же строгого наказания, какое выпадало нашим друзьям, было бы напрасной попыткой.

Однажды я все-таки решил принудить учителей к тому, чтобы меня наказали. В школе кто-то повесил на черной доске очень злую карикатуру на нашего директора. Когда стали разыскивать автора, я взял вину на себя, хотя даже не видел злополучного рисунка, так как его тут же сняли. Я взял вину на себя, надеясь, что уж в этом-то случае не будет никакого снисхождения и ко мне отнесутся так, как отнеслись бы к любому другому школьнику. Мне хотелось, чтобы мой класс зауважал меня и чтобы ко мне проникся благодарностью тот, ради кого я жертвовал собою. Я мечтал, что спасу старшеклассника, который однажды на школьном дворе подойдет, молча положит мне на плечо свою руку и мы навсегда станем друзьями.

Попытка не удалась. В кабинете директора мне битый час доказывали, что я никак не мог быть тем карикатуристом. Меня заставили написать под диктовку текст, который был под рисунком, и мой классный руководитель сравнил оба почерка. Покачав головой, все пришли к общему мнению, что сын аптекаря не способен сочинить столь злобный пасквиль. Мой поступок объяснили ложно понятым чувством товарищества, желанием пожертвовать собою, чтобы покрыть других, на худой конец предполагалось, что кто-то заставил меня взять вину на себя, — все это казалось моим учителям вполне вероятным, так как они исходили из благородства моих побуждений.

Я настаивал на своем и отчаивался из-за того, что мне не верили. Плача от бессильной ярости, я даже забыл, что не являюсь автором рисунка. Я твердил, что карикатура нарисована мною. Мне очень хотелось быть тем, другим, у кого нет таких уважаемых родителей и кому сразу же поверили бы, в чем бы он ни сознался. Я мечтал оказаться подкидышем.

Отец сел за письменный стол. Мы знали — сейчас последует заключительная фраза, приговор. Как обычно, он сперва продолжил прерванное занятие (сейчас он вновь принялся писать, а когда читал, то брал отложенную книгу и откидывался в кресле) и, делая вид, будто погружен в работу, сказал ровным, безучастным голосом:

— Матери одной не собрать смородину. Ближайшие полмесяца будете ходить после обеда в сад и по три часа помогать ей.

Потом он поднял глаза и вопросительно взглянул на нас, словно его впрямь интересовало наше мнение о приговоре.

— Все. Можете идти, — сказал он наконец.

Мы вышли из кабинета. Мыском ботинка брат пнул меня под коленку, у меня аж ноги подкосились, и я оказался на полу.

— С ума сошел? — зашипел я.

— Идиот, — ответил он таким же шепотом. — Из-за тебя и мне придется собирать эту чертову смородину.

— Судьба. Ничего не попишешь, — пробормотал я и, несмотря на боль, постарался улыбнуться брату, когда он проходил мимо.

Я знал, что он злится на меня не по-настоящему. Судьба, как мы это называли, могла обернуться и против меня за какое-либо из его прегрешений. А пинка я заслужил за то, что соврал про иностранную монету.

Через четверть часа в нашу комнату зашла мать и поставила два ведра.

— Иду в сад, — сказала она и отправилась туда, не дожидаясь ответа.

Сидя на своих кроватях, мы разглядывали покореженные и помятые ведра, у которых вместо ручек были привязаны крепкие веревки. Два пустых ведра предстояло наполнить до вечера пыльными гроздочками смородины. Две долгих недели изо дня в день придется просидеть среди серых пожухлых кустов.

Глава пятая

— Хорошо, хорошо. Но это еще не все.

— Это то, что я видел.

— Тогда вспомни, чего не видел.

— Это невозможно. Откуда мне знать.

— Постарайся. Ты видел многое. Больше, чем думаешь.

— Это было так давно.

— Нет. Твоя память все сохранила. Но если ты не будешь вспоминать, не продолжишь вязать эту бесконечную сеть, я кану в бездонную пропасть. Только тогда и тебя ничто не удержит.

— Все живое тленно. Нам всем придется умереть, и нас забудут.

— Неверно, совершенно неверно. Пошлая фраза. Пока существует человеческая память, ничто не было напрасным, ничто не тленно.

— Но тогда покой мертвых ничуть не лучше суеты живых.

— Конечно. Ведь и мертвые были когда-то живыми. Ты же не можешь их просто забыть. Что происходило тем летом?

— Я стараюсь вспомнить. Было…

— Что было? Говори!

Гертруда Фишлингер

Меня разбудили птичий щебет и жара. Я лежала неподвижно, не открывая глаз. Вспотевшей, невыспавшейся, мне было даже трудно дышать спертым, горячим воздухом. Все тело у меня как бы окаменело, а вены на ногах распухли, будто я целую ночь простояла. Я поглядывала на часы и, когда подошло время, встала, приготовила себе завтрак, выпила чашку кофе.

В тишине на кухне было слышно только громкое тиканье будильника. Я вымылась, оделась, накрыла стол для Пауля, поставила завтрак для господина Хорна на обшарпанный деревянный поднос. Перед уходом я постучалась к Паулю и дождалась, чтобы он ответил.

В магазине было душно. Я распахнула все окна и спустилась в подвал. Два дня назад тут раскололся бочонок с жидким мылом, оттого что шофер грузовика поленился отнести его и просто сбросил в люк. Каждую свободную минуту я теперь мыла пол, но все равно он оставался скользким, а вода мыльно пенилась.

В девять часов я отперла входную дверь для покупателей. Первыми пришли две старушки, которые живут этажом выше. Они купили немножко масла, муки и кофе, который я через жестяную воронку ссыпала в кофемолку и помолола. Говорили мы только о жаре. Обе старушки тоже пожаловались, что не могут спать.

Потом прибежали школьники. Они тайком удрали на переменке со школьного двора, чтобы купить печенья и штучных леденцов. Их выложенные на прилавок пфенниги были горячими и липкими.

Незадолго до обеденного перерыва пришли цыганки. Они бывали у меня дважды в неделю, по понедельникам и четвергам. Цыганки всегда появлялись за несколько минут до того, как я собиралась закрывать дверь. Как всегда, пришла старая цыганка с узким крючковатым носом и редкими почерневшими зубами, а сопровождали ее две цыганки помоложе, с черными космами. Они отходили в сторонку и дожидались, пока я отпущу товар остальным покупателям. Только после того, как те скрывались за дверью, старая цыганка приближалась ко мне. Она показывала пальцем, что ей нужно, я насыпала кульки, положив их на весы, пока цыганка не показывала знаком — мол, довольно. Цены я писала на бумажке, одну под другой. После каждой записи цыганка поворачивала бумажку к себе, недовольно глядела на цифры и низким, гортанным голосом произносила:

— Дорого.

Потом она возвращала бумажку мне и показывала своим желтым прокуренным пальцем на следующий товар. Молодые женщины продолжали стоять поодаль. Если они болтали или смеялись чересчур громко, старуха поворачивалась к ним и делала замечание. Она говорила с ними тихо, но строго, и женщины мигом умолкали.

Если приходилось что-нибудь доставать из подвала или подсобки, то дверь я оставляла открытой. Я не боялась, что цыганки меня обкрадут — они покупали у меня уже много лет, — просто делала это по привычке. Меня не обижало ворчание старухи, что все дорого. Я ее понимала.

Расплатившись, цыганки раскрыли у прилавка свои большие сумки и сложили туда продукты, дешевые конфеты, водку и сладкое красное вино. Потом они ушли. С порога старуха кивнула мне. Но лицо ее было неприветливым, будто она опять говорила: дорога жизнь, дорога.

Я закрыла за ними дверь и пошла в подсобку. Там я разобрала накладные и подготовила отчет для банка. Тем временем на плитке разогревался обед. Поев, я добавила товару на полки и спустилась в подвал, чтобы еще раз помыть пол. Я боялась, что продукты пропахнут мылом, поэтому тщательно терла во всех уголках. Пенистую воду я выплеснула прямо на тротуар перед входом. На горячих булыжниках вода быстро испарилась.

После обеда приходили дети. Они выкладывали на прилавок записки, а я отвешивала в их сумки и сетки то, что им было велено купить, отсчитывала сдачу, проставляла на записках цену.

За час до закрытия магазина народу прибывало. Теперь это были мужчины и женщины с фабрики. Они возвращались с работы в фабричный поселок мимо моего магазинчика и покупали разные продукты, которые нужны на каждый день. Многие покупали в долг, а расплачивались по пятницам, когда на фабрике выдавали получку. Я хорошо изучила каждого и заранее знала, кому и что дать, еще до того как покупатель просил себе что-либо. В этот час я металась от прилавка к полкам, доставала пакеты и бутылки, забиралась по лесенке наверх или спускалась в подвал. Покупатели переговаривались вполголоса. Я не прислушивалась; голова у меня была занята тем, чтобы не забыть, о чем попросил покупатель.

Когда колокола пробили шесть часов, я закрыла входную дверь, навесила деревянные ставни и наложила на них перекладину. Вскипятив на плитке воду, заварила кофе. С четверть часа я неподвижно просидела в подсобке у стола. Я ни о чем не думала, ничего не чувствовала, даже усталости. В голове было пусто, ни единой мысли. Кто-то постучал в ставни. Потом проехал трактор. Кто-то позвал меня по имени, но я воспринимала все это как во сне или как давнишние воспоминания. Потом я встала, включила свет и опять добавила товаров на полку. Подмела пол и принялась составлять списки заказов. Покончив с ними, я сунула жестянку с продуктовыми карточками в сумку и закрыла заднюю дверь магазина.

Около восьми вечера я вернулась домой. Было слышно, как господин Хорн разговаривает в своей комнате сам с собой. Я заглянула к Паулю. Он сидел на кровати и возился с проигрывателем, найденным на свалке. Во всяком случае, так он мне сказал. Вместо того чтобы поздороваться, Пауль потребовал денег. Надо, мол, расплатиться с долгами. Я дала ему денег. Дала, потому что не хотела, чтобы он их у меня украл. Потом я пошла на кухню, приготовила еду на завтра, вымыла посуду. Между делом поужинала.

Пауль зашел на кухню и сказал, что пойдет прогуляться на часок. Я ничего на это не возразила, ведь он уже взрослый. Затем он положил передо мной тетрадку, чтобы я расписалась под уведомлением. Классный учитель уже в третий раз вызывал меня к себе. Но днем я работаю, а вечером учителя уже нету в городе. Он живет в деревне под Гульденбергом. Не знаю, что и делать. Вдруг Пауль что-нибудь такое натворил и ему не дадут доучиться? Он мне ничего не рассказывал о своих школьных делах.

Позднее в кухню зашел господин Хорн заварить себе чаю. Застенчиво улыбаясь, стоял он у плиты и с терпеливым, отрешенным видом разочарованного человека ждал, когда закипит вода. Он спросил меня, как дела, и я ответила ему приветливо, но односложно. Обоих нас тяготило воспоминание о нашей связи, которая даже не заслуживала этого названия; впрочем, я о ней думала без горечи, а он ее стыдился.

Заварив чай, он аккуратно выкинул пакетик с заваркой в ведро, взял чайник, улыбнулся и сказал:

— Никогда не пил чая лучше, чем у вас.

— Вода тут мягкая, вот и весь секрет, — откликнулась я.

Покачав головой, он наклонился над чайником, а когда выпрямился, сказал:

— Нет, Гертруда, ошибаетесь. У каждого дома есть свой вкус. Здесь у всего мягкий вкус. Очень мягкий.

Когда я уже лежала в постели, эти слова никак не шли у меня из головы. Я думала о своих больных ногах, о сыне, о нескольких месяцах, прожитых с мужем. Я думала о том дне, когда шла к алтарю нашей церкви Пресвятой Девы Марии под одолженной фатой, с букетом восково-желтых роз. Откуда взяться в этих немногих годах моей беспомощной жизни той силе, которая придала всему в этом доме мягкий вкус?

Крушкац

Не надеюсь, что кто-либо поймет меня, если я скажу: этот город населен безумцами. Я знаю, что говорю; в маразм я еще не впал и отвечаю за свои слова. Пусть другие считают иначе. Возможно, им лучше удалось понять этот городок. Возможно, они узрели в его жителях уйму всяческих добродетелей. Возможно, безумцем они объявят меня самого. Я не жду от них поддержки. Не надо только пытаться разубеждать меня.

Девятнадцать лет пробыл я бургомистром Гульденберга, но никогда не понимал этого города. Для меня до сих пор остается загадкой, почему изо всех концов страны люди едут лечиться именно в это захолустье. Они либо еще более безумны, либо такие бедолаги, у которых дома сущий ад.

Во всяком случае, лично у меня этот город отнял все, что мне было дорого. И когда я наконец смог сложить с себя обязанности бургомистра, я очертя голову бросился из Гульденберга, чтобы сохранить то единственное, что еще имел, — мой рассудок. Ибо под конец я уже совсем задыхался, и мой отъезд действительно походил на паническое бегство.

Можно понять людскую жадность и зависть, кляузничество и взаимную слежку друг за другом, чтобы не упустить выгодный момент для мелкой корысти. Но я видел здесь и готовность помочь ближнему, наивное и искреннее добродушие, беззаботно-щедрое и расточительное отношение ко времени, искреннее уважение многих гражданских добродетелей и неуклонное стремление следовать неким принципам, что свидетельствовало как о чувстве собственного достоинства, так и о силе отцовских заветов. Больше всего меня обескураживало и смущало вот какое открытие: любой житель Гульденберга сочетал в себе поганейшую натуру с удивительным великодушием и мог вслед за жестом самозабвеннейшего бескорыстия совершить гнуснейшую подлость, причем без особой надобности и абсолютно не сознавая непоследовательности своих поступков.

Первые годы моей работы бургомистром я с удивлением и испугом наблюдал за этим непонятным мне характером людей из провинциального городка, а потом воспитал в себе безучастное равнодушие, ибо убедился, что все их дела и поступки продиктованы каким-то бесцельным инстинктом, в их основе не лежат ни логические, ни моральные критерии, поэтому они не поддаются какой-либо оценке с точки зрения разума или нравственных традиций. Эти люди походили на зверье вроде кошки, которая с неожиданной яростью разрывает маленькую птаху, хотя только что лениво мурлыкала в ожидании ласки или казалась целиком занятой грациозностью собственных движений.

Я говорю не о психических больных. Таких в Гульденберге не больше, чем в любом другом городе. Я имею в виду даже не тех чудаков, которые к старости достигают таких вершин себялюбия и капризности, что с ними вообще невозможно разговаривать, ибо любой разговор превращается в абсурд и надругательство над здравым смыслом. Моя должность и тут не позволяла мне естественных реакций и принуждала меня к солидной сдержанности, которая насиловала мой нормальный человеческий рассудок лишь ради того, чтобы хладнокровно выслушивать вздорные обвинения людей вроде доктора Шподека и спокойно отвечать на них.

Нет, сегодня я больше, чем когда-либо, убежден: в этом городе жили только безумцы, и все мои усилия (усилия совершенно бесполезные, как я вынужден ныне признать, ибо безумцам нужен не бургомистр, а толстокожий врач и пара дюжих санитаров) привели лишь к тому, что я потерял Ирену. Я должен был предвидеть, что эта впечатлительная женщина, которая до сих пор служит для меня идеалом земной красоты, не сумеет оказать необходимого сопротивления безумным речам и извращенным мыслям этих людей, поэтому безумие угнездилось и в ее голове, расцветая буйным цветом бессмысленных обвинений; она стала подозревать меня в способности на любую низость. Чего бы я ни делал, чтобы сохранить ее, она все оборачивала против меня, и так продолжалось до тех пор, пока рядом со мной вместо жены не очутилась совершенно чужая женщина, бесчувственная к моей любви.

Гульденберг сменил за послевоенные годы больше дюжины бургомистров. Дольше всех продержался мой предшественник Франц Шнеебергер — полтора года. Большинство просиживало в бургомистерском кресле всего несколько месяцев, один даже только полтора месяца. Я употребил все свои силы, опыт, умение, чтобы меня не сместили досрочно. Этого я добился. Девятнадцать долгих лет пробыл я бургомистром Гульденберга до моего добровольного, хотя и преждевременного ухода на пенсию. И лишь в день своего ухода, когда мне пришлось выслушать уйму скучных речей и принять дешевую, покрашенную под бронзу медаль с барельефом Гульденберга, медаль, которую несколько лет назад изготовили по моему же указанию и которую я сам бессчетное количество раз вручал согражданам за их заслуги перед Гульденбергом, лишь в тот день я понял, что все мои усилия стоили не дороже пригоршни прошлогоднего снега, хотя на них ушла почти вся моя жизнь. Эта пригоршня грязного снега отравляет оставшиеся мне недели или дни, от нее, видно, и постоянная горечь у меня во рту.

Сегодня я проклинаю Гульденберг и его безумцев, которые отняли у меня все и превратили в безумца меня самого. Но еще сильнее я проклинаю себя, потому что честолюбие и тщеславие вынудили меня покорно и с открытыми глазами идти навстречу собственной гибели.

Я никогда не любил этот город и знаю, что у меня здесь не было друзей. Меня терпели как неизбежное зло и боялись. Единственная заслуга, которую город молчаливо признает за мной, принадлежит вовсе не мне — с того лета, когда умер Хорн, цыгане больше ни разу не возвращались в Гульденберг.

Между их исчезновением и смертью Хорна не было никакой связи. Все, что говорилось в городе по этому поводу, было ложью, слухами, обычными глупыми сплетнями. Цыгане исчезли из города не из-за Хорна и не из-за какого-либо моего распоряжения. Не моя это заслуга и не моя вина. Я не заставлял цыган уходить из Гульденберга. Я всегда противился тому, чтобы употреблять власть против них, как бы настойчиво ни требовали этого жители города и горсовет.

В то лето состоялось заседание горсовета, на котором до поздней ночи шел безрезультатный спор о цыганах. Бахофен все энергичнее настаивал на изгнании их из города. Он хотел отправить их на Пойменный луг за замком.

— Они творят на твоих глазах все, что им заблагорассудится, товарищ Крушкац, — говорил он.

— Что ты имеешь против цыган?

— Ничего. Но есть постановление горсовета, которое запрещает устраивать такие дикие стоянки.

— Есть тысячи постановлений, которые никем не выполняются. Если соблюдать все постановления, то возникнет хаос.

— Это закон, Крушкац.

— Нет такого закона, чтобы гнать цыган из города. Прошли те времена, Бахофен.

— Зато тогда по крайней мере был порядок.

— Думай, что говоришь, Бахофен.

— А меня не в чем упрекнуть, я никогда не был нацистом. Даже наоборот. Но правопорядок должен оставаться правопорядком.

— Пока я бургомистр этого города, никто не посмеет ущемлять цыган в их правах.

— Не зарывайся, Крушкац. Ты будешь не первым бургомистром, которому пришлось уйти отсюда досрочно. Депутаты горсовета не поддержат тебя.

— Ты имеешь в виду своих приспешников?

— Это полномочные представители граждан Гульденберга.

— Если ты так уверен в себе, то попробуй! Попробуй сместить меня.

— Не о том речь. Пойми же меня, товарищ Крушкац. Я, как и ты, ничего не имею против цыган. По мне, так хоть подари им этот Отбельный луг насовсем. Но ведь мы приняли план работ по благоустройству, который останется просто клочком бумаги. Соревнование жителями бойкотируется. Никто и пальцем не хочет шевельнуть, пока цыгане в городе. Зачем нам цветочные клумбы и мусорные урны, если не наведем порядок на Отбельном лугу? Вот что толкуют вокруг. Что это за курорт, говорят люди, если тут воняет цыганами?

— Так и говорят?

— Именно так.

— Странно. В моем кабинете никто еще не жаловался на цыган.

— Конечно. Ведь ты тут же заткнешь рот. К тому же для местных ты все еще остаешься чужаком, которого прислал округ. Сходи в любую пивнушку, поговори с народом.

— Я и так знаю, что твой народ сделал бы с цыганами, дай ему волю.

— А ты все же поговори с людьми. Они не нацисты.

— Разумеется. Здесь никого ни в чем нельзя упрекнуть. В этом городе сроду не бывало нацистов.

— Ты становишься необъективен.

— Да? А почему они не придут ко мне? Почему не выскажут своего мнения открыто? Нет, Бахофен, в пивную я не пойду, а если и соберусь, то, уж во всяком случае, не затем, чтобы разговоры разговаривать. Власть в наших руках, и я позабочусь о том, чтобы не выпустить ее из рук.

— Не советую идти против города, Крушкац.

— Я не один. У меня есть друзья, единомышленники, товарищи по партии. Местное и районное партийное руководство поддержат меня.

— Надолго ли?

— Это угроза, товарищ Бахофен?

— Вовсе нет.

Он сделал паузу и уставился на свои ногти. Позднее я догадался, что в ту минуту Бахофен раздумывал, сколько можно мне рассказать.

— Я читал отчет Мартенса, — сказал он наконец.

Мартенс был одним из пяти штатных членов горсовета. Он отвечал за сельское хозяйство, то есть за немногочисленных крестьян Гульденберга и окрестных деревень. После войны он попал сюда, будучи переселенцем. Ему дали небольшой земельный надел, он попробовал вести хозяйство, но через три года безуспешных попыток отказался от этой затеи. Землю он вернул и поступил на работу в районный отдел сельского хозяйства. А через два года он стал членом горсовета Гульденберга.

Он снова принялся разглядывать ногти. Он ждал, что я начну его выспрашивать, но я молчал. Из приемной доносился неровный звук пишущей машинки. Пусть Бахофен побыстрее выложит, что у него на уме, и убирается из кабинета. Мне хотелось побыть одному. Я мечтал засучить рукава и подержать руки под струей холодной воды в рукомойнике за платяным шкафом.

Бахофен вытащил двумя пальцами заложенную в карман рубашки сигарету и закурил; пальцы у него слегка дрожали. Выдохнув дым, он сказал:

— В своем отчете Мартенс называет цыган главным препятствием для расширения и укрепления сельскохозяйственных кооперативов.

— Ерунда.

— Если бы цыгане не приезжали сюда каждый год со своими лошадьми, крестьяне были бы куда сговорчивей.

— Это же смешно.

— Тут не до смеха, Крушкац. Ты же не станешь оспаривать, что без цыганских лошадей крестьяне крепко задумались бы, не стоит ли им все же вступить в сельхозкооператив.

— Ложь. Мартенс знает не хуже нас с тобой, в чем проблема. Сколько крестьян сейчас в кооперативах? Несколько бедняков.

— Без цыган они бы…

— Глупости. Есть тысячи деревень, где и в глаза не видели ни одной цыганской лошади, а кооперативы там тоже еле живы.

— Пусть это не вся правда, товарищ Крушкац, но и не ложь.

— Такой отчет в район отсюда не пойдет. Я этого не допущу. Мартенсу надо не небылицы сочинять, а анализировать реальное положение дел.

— Выглядеть лучше мы от этого не будем.

— Меня это не беспокоит. Мне нужен нелицеприятный отчет. И пускай Мартенс винит себя самого, если район снимет его за плохую работу.

— А ведь и тебе, Крушкац, своя рубашка ближе к телу. Цыганские лошади мешают кооперативам, это факт.

— Отчета я не подпишу. Так и передай Мартенсу.

— Отчет уйдет в район и без твоей подписи. Весь горсовет его подпишет. Так что отсутствие твоей подписи будет не очень заметно. Я позабочусь о том, чтобы отчет был принят горсоветом во время твоего отпуска, тогда тебе даже не придется ничего говорить. Соглашайся с моим предложением, не вмешивайся в это дело. Район не станет спорить со всем горсоветом ради тебя одного.

— Ясно, ступай.

— Подумай, Крушкац. Мне бы не хотелось, чтобы тебя убрали. Такого прекрасного бургомистра у нас еще не было.

— Вон!

Когда он ушел, я остался сидеть понурив голову. Я не мог собраться с мыслями. Затем секретарша принесла бумаги на подпись, и я наорал на нее из-за пустяковой опечатки. Позднее я извинился, сославшись на жару, расшатавшиеся нервы и недосыпание. Она понимающе кивнула головой и сказала, что у нее самой плохо с сердцем.

По пути домой я постоял у Отбельного луга, поглядел на фургоны и детишек в обносках. Эта нищета смущала своими непонятными, гортанными воплями покой нашего города.

Когда женщины заметили меня, они позвали своего толстого вожака. Со снисходительной улыбкой он встал у двери фургона и покровительственно помахал мне своей ручищей. Я неподвижно глядел на него. Я знал, что ничем не смогу ему помочь.

Доктор Шподек

Кристина вошла в наш дом спустя несколько лет после конца войны, а именно в ноябре 1950 года. Это была суббота.

Я сам открыл дверь, когда раздался звонок.

Передо мной стояла девушка лет пятнадцати-шестнадцати с обшарпанным чемоданчиком и рюкзаком. Она не подняла на меня смущенно потупленных глаз.

— Меня зовут Кристина, — сказала девушка и замолчала.

— Вы ко мне? — спросил я ее ободряющим голосом. — Чем могу служить, фройляйн Кристина?

Девушка была мне незнакома, я не мог припомнить, что когда-либо видел ее. После войны в городе появилось немало новых лиц — немногословные переселенцы с тяжелым восточным выговором, беженцы из разбомбленных городов. Они теснились в снятых комнатушках или наспех построенных домах нового поселка на окраине. Теперь у нас было столько чужих, что я перестал запоминать их лица или обращать на них внимание.

От моего вопроса девушка залилась румянцем. Подняв голову, она с ужасом посмотрела на меня. Почти с мольбой она выдавила из себя:

— Я же Кристина Хофберг. Меня к вам мать послала.

Девушка опять замолчала. Она все еще глядела на меня с отчаянием и надеждой. С ее по-детски округлых щек постепенно сходил румянец.

Было холодно. У меня возникло такое чувство, будто я дышу холодным туманом, который сковывал мои легкие ледяным панцирем. По булыжнику Рыночной площади старая, одетая в черное женщина тянула ручную тележку. Обитые железом колеса громко стучали. Вдруг я заметил, что девушка дрожит от холода.

— Входите, — сказал я и пошел впереди нее по коридору.

Хофберги были знакомыми моей жены. Они жили в деревушке Креч неподалеку от нашего хутора. Жена часто ездила к ним в голодные времена, чтобы купить или выменять то немного яиц, то сала. Она рассказывала мне и о девочке. Ее мать хотела послать девочку в город, и моя жена согласилась взять ее домработницей. Не знаю, почему Кристина ушла из деревни. Я смутно помню длинные рассказы жены. Кажется, брат Кристины женился и выжил ее со двора.

Когда, открыв дверь кухни, я пропустил девушку вперед, то взгляд мой упал на ее ноги, на обтянутые толстыми вязаными чулками полудетские щиколотки. Почему-то это развеселило меня. Кажется, я даже положил руку на плечо девушки и сказал жене:

— Теперь у нас будет взрослая дочь. Смотри, как бы она не вскружила головы всем здешним парням.

С той субботы Кристина жила у нас. Ей отвели комнату рядом с комнатой пятилетней Иоганны. Кристина помогала жене по хозяйству и опекала нашу маленькую дочку. Кристина прижилась у нас, и вскоре мне уже казалось, будто она всегда была в этом доме и будто она взаправду моя дочь.

По воскресеньям она уезжала навестить родителей, но постепенно эти поездки становились все более редкими, и порой ее приходилось едва ли не заставлять съездить в родную деревню. Даже на Рождество Кристина осталась с нами. Она попросила нас об этом, и я с удовольствием согласился. Ее просьба исполнила меня какой-то успокоительной гордости, которую я и сам не мог себе объяснить.

Когда Кристине исполнилось семнадцать лет, я сделал ее медсестрой в своей практике. Я позаботился о том, чтобы она регулярно, раз в неделю, ходила на курсы, где получала необходимую профессиональную подготовку. Несмотря на то что Кристина ежедневно по шесть часов работала в моей приемной, она продолжала помогать моей жене по хозяйству и в уходе за Иоганной; тут не помогали никакие мои уговоры. Напрасно я пытался объяснить ей, что после целого рабочего дня в приемной она имеет право на отдых и свободное время и что она может жить у нас без каких-либо дополнительных обязанностей. Я даже зачитывал ей соответствующие выдержки из трудового законодательства, чтобы показать, что нарушаю законы, допуская ее неоплачиваемую работу в своем хозяйстве.

Кристина каждый раз только смеялась.

— Не тратьте понапрасну сил, доктор, — весело говорила она. — Нельзя же запрещать мне делать то, что мне нравится.

— Может, у вас есть друг, Кристина? Ждет вас какой-нибудь симпатичный, добрый парень, а? — возражал я.

Я сам поразился тому, что сказал это, и, с удивлением услышав испуганные нотки в собственном голосе, даже слегка забеспокоился, что и Кристина заметила их, но она как ни в чем не бывало ответила:

— Никакого друга у меня нет, сами знаете. Я хотела бы остаться у вас навсегда, если вы меня не прогоните.

Она сказала это с такой детской серьезностью, что я понял всю глубину ее искренности. Меня устыдили ее слова, и я закрыл глаза, чтобы не выдать себя, ибо робкая улыбка, с которой она глядела, трогала и смущала меня.

— Оставьте меня одного, — попросил я и рухнул в кресло. Заслонив руками прикрытые глаза и следуя какому-то внезапному наитию, я тут же добавил с желанием обмануть ее, с надеждой провести самого себя: — Вы мне больше не нужны.

С тех пор как Кристина начала есть с нами за одним столом, я легче переносил даже нескончаемую болтовню жены. При виде Кристины я успокаивался и настроение мое улучшалось. Вспышки гнева, которые пугали не только жену с дочерью, но и меня самого (каждый раз я потом терзался, однако ничего не мог поделать с собой, когда меня снова захлестывала волна безудержного гнева), никогда не происходили, если рядом бывала Кристина. Похоже, само присутствие этой тихой доверчивой девушки излечивало меня от хандры, удерживало от проявлений дурного характера.

За несколько лет неуклюжая деревенская девчонка превратилась в молодую женщину. Красавицей ее не назовешь — лицо скуластое, по улыбке угадывается деревенская закваска, однако любой изъян с лихвой искупали ее необыкновенно прекрасные темные глаза, ее удивительная, поистине беспредельная сердечность, ее умение постичь самые непонятные вещи в моей семье и этом городе. Иоганне она стала старшей сестрой, а мне и жене — взрослой дочерью. Во всяком случае, так я внушал себе, пока не совершил непростительнейшее преступление, после которого осознал, что она была для меня больше чем дочерью и вообще всегда означала для меня гораздо больше, чем я сам готов или способен был признать.

То событие, а лучше сказать катастрофа (оно до сих пор так отягощает мою совесть, что другого слова, чем катастрофа, тут и не подберешь), открыло мне глаза на самого себя и дало возможность узреть, что я воистину бессовестный сын бессовестного отца и ничуть не менее своекорыстен, жесток и достоин презрения, только не так удачлив, что и служило, вероятно, подлинной причиной моей спеси, гордыни, многолетней и ничего не прощающей ненависти; вероятно, эти качества объяснялись просто отсутствием возможностей пустить в дело мою скрытую подлую натуру, отчего жизнь моя и была лицемерной и недостойной. Эта страшная, перебаламутившая меня и даровавшая мне прозрение катастрофа произошла в день смерти моей матери. Кристине исполнилось к тому времени девятнадцать лет.

Когда позднее я возвращался памятью к событиям того дня, то постепенно осознал, с какой неизбежностью вытекали они одно из другого, и тогда я начал догадываться, что все случившееся в тот день (какой бы случайной ни казалась сама по себе каждая частность, вроде повода, места действия или его часа) было долгожданной целью моих подспудных желаний, безотчетным проявлением неотвратимой судьбы, которую я сам неосознанно призывал свершиться. Эта ужаснувшая меня катастрофа была страстно желанной. А кроме того, она была необходимой, ибо иначе мне не удалось бы столь основательно сокрушить мой собственный самообман. Я несся навстречу ей с открытыми глазами, не способный и не хотевший остановить машинальное движение ее часового механизма. Я все предчувствовал, но не решался отдать себе в том отчет, я все заранее знал, но старался этого не замечать. Я как бы видел с закрытыми глазами. За мой отказ от нее судьба вдоволь натешилась надо мною тем, что в конце концов буквально все, что меня окружало, каждая вещь, каждый предмет подгоняли меня к неизбежной развязке — к этому шагу моего отчаяния, моего обречения на полное одиночество, моего прозрения. Даже моя жена и та стала лишь слепым и послушным орудием этого неотвратимого хода событий.

Моя мать умерла в районной больнице Вильденберга. Ее положили туда после второго инфаркта, и она, по мнению лечащих врачей (да и я так считал), уже вроде бы справилась с ним, как неожиданно ночью у нее остановилось сердце; она умерла во сне, не мучаясь. Врач из этой больницы приехал ко мне, чтобы лично сообщить о ее смерти. Он спросил у меня, где я хочу похоронить мать и не лучше ли больнице самой позаботиться о погребении. Поблагодарив его, я сказал, что приеду в Вильденберг во второй половине дня.

Когда я рассказал о смерти матери жене, она не сумела сдержать вздоха облегчения. Взглянув на меня со скорбной миной истой христианки, она сказала:

— Бог примет к себе ее душу и будет милостив к ней. Она это заслужила.

Потом жена села на софу, достала носовой платок и начала всхлипывать, прерываясь время от времени для энергичного сморкания.

Я сказал, что во второй половине дня поеду в Вильденберг, и попросил, чтобы они с Иоганной поехали со мной. Вместо ответа я услышал лишь всхлипы. Я стоял перед ней и ждал. Наконец она поднялась, спрятала носовой платок (она толкала его указательным пальцем под рукав шерстяного платья, пока платок совсем не скрылся, оставив на рукаве лишь едва заметный бугорок) и сказала:

— Прошу тебя, поезжай один. Мне это не по силам, а уж ребенку тем более.

Она вышла из комнаты. Я посмотрел ей вслед, бессильная ярость ударила мне в голову, у меня потемнело в глазах и на миг перехватило дыхание. Врет, подумал я устало; с детским упрямством мои мысли закружились вокруг этого слова; врет, врет, до чего же она изовралась.

Жена с первого же дня запрезирала мою мать. Она презирала ее за простоватость, за бедность, за тысячу мелких неловкостей. Даже теперь ей понадобилось выказать свое неуважение к моей уже мертвой матери. Эта лицемерка разыграла сочувствие и бросила меня одного. Оскорбило меня и то, что моя дочь Иоганна не хочет попрощаться с бабушкой. Иоганне шел всего десятый год, и, возможно, было разумно не показывать ей мертвым близкого человека. Однако мне хотелось, чтобы она поехала со мной, поэтому теперь я чувствовал в решении жены обидную издевку, ее давнюю неприязнь к моей матери, к моему происхождению да и ко мне самому. В бессильной злобе я все еще стоял посреди комнаты, когда открылась дверь и снова вошла жена. С жалостью глядя на меня, она сказала тихим, почти ласковым голосом.

— Возьми Кристину. Она тебе поможет.

Выехали мы после обеда. Мы молча сидели рядом. Я думал о жене, о нашем браке, о своей жизни и пытался себе представить, сильно ли изменилось лицо у матери. Кристина выглядела серьезной. У меня мелькнула мысль, что за все эти годы, которые она живет у нас, мы еще ни разу не ездили на машине одни. Старый мужчина и молоденькая девушка, подумал я, старый, очень усталый мужчина и девушка, которой впору быть его дочерью.

— Вам не стоило ехать, Кристина, — сказал я. — Не страшно будет смотреть на покойницу?

— Нет, — покачала она головой. — Я уже видела много покойников. Когда мы были маленькими, то часто находили в лесу мертвых солдат. Жуткое зрелище.

Она сидела напряженно выпрямившись и смотрела на дорогу. Взглянув на Кристину, я спросил себя, догадывается ли она, как много она для меня значит и с какой болью я желаю, чтобы она была моей дочерью.

— Нет, я не боюсь, — сказала она опять. — Когда умерла моя бабушка, мне самой пришлось обмывать ее. А мне было тогда всего двенадцать лет.

В этих словах почудилась внутренняя сила, даже чувство превосходства. Я знал, что не нужен ей, что я никчемен, как все те покойники, которые не сделают ей ничего плохого, зато и помочь не могут. Я пожалел себя, разжалобился до того, что на глаза едва не навернулись слезы. И я проклял в душе свою сентиментальность, пустые надежды дряхлого дурака, который не стоил ничьих симпатий и был достаточно стар для того, чтобы понять, что давно растратил свою жизнь, разбазарил на глупости и дешевые успехи и потому не смел претендовать ни на любовь, ни на привязанность. Единственным человеком, который любил меня несмотря ни на что, была моя мать, но вот она умерла.

В больнице меня отвели в подвал. Мать лежала в тесном, холодном закутке. Потолок был низкий, тут пахло чем-то едким, а сам закуток напоминал одну из двух комнатушек, в которых она провела большую часть своей жизни. Я подсел к ней, положил ладонь на то место, где под белой простыней вырисовывались руки, и, наконец-то оставшись с ней наедине, безутешно заплакал. И хотя уже понимал, насколько остался одинок, но в этот последний час вместе с матерью я был почти счастлив.

Кристина пошла к главному врачу. Я дал ей доверенность, чтобы она могла договориться о похоронах и подписать необходимые бумаги. Я ждал ее, вновь закрыв лицо матери простыней и выйдя из подвала, у дверей больницы. Когда Кристина вышла и рассказала обо всем, что сделала, я поблагодарил ее и поцеловал ей руку. Мой жест смутил ее. Чтобы сгладить неловкость, я по-отцовски обнял ее за плечи. Вдруг меня охватило неудержимое желание одарить ее, завалить платьями, туфельками, но все, что я сумел вымолвить, — было глупое, застенчивое приглашение выпить кофе. Все еще раскрасневшаяся, она отказалась.

На обратном пути мы рассказывали о своих матерях. Был теплый октябрьский день, бабье лето. Деревья вдоль шоссе сменили свой цвет; блеклую зелень тут и там прерывали желтые и коричневые тона. На петляющей прогретой солнцем асфальтовой дороге лежала земляная пыль со вспаханных полей.

— В юности она очень любила рисовать. У нее до сих пор сохранились толстые папки с чудесными рисунками. — Кристина говорила о своей матери. — Она была очень талантливой, но пришлось все бросить. Она уже много лет даже не притрагивалась к карандашу.

— Все в юности талантливы. А что из этого выходит?

— Хозяйство отняло у матери все силы.

— Скучает она по рисованию?

— Не знаю. Ей надо было тогда сбежать. Но она не решилась.

— Сбежать, как сбежали вы, Кристина? — пошутил я.

— Да. — Кристина посмотрела на меня без улыбки.

Мы ехали по безлюдному шоссе, по обеим сторонам высился лес. Ближе к дороге рос высокий папоротник, чуть подальше — подлесок. На съездах с дороги, там, где чернели угольные кучи, асфальт был разбит колесами повозок. Эти огромные угольные кучи, похожие на курганы, мелькали в просветах между стволами деревьев. Тут было сумеречно и прохладно. Солнце слабо пробивалось сквозь листву.

Мы как раз выехали из леса, когда послышались перебои мотора, а потом он и вовсе умолк. Подрулив к обочине, я вышел из машины и откинул капот, чтобы посмотреть, что случилось. Минут через двадцать я сдался. Вытерев пальцы пучком травы, я закрыл капот и сказал Кристине:

— Остается надеяться, что кто-нибудь проедет мимо и возьмет нас на буксир. — Оглядев пустую дорогу, я добавил — Только боюсь, ждать придется долго.

Кристина тоже вышла на дорогу. Мы в нерешительности стояли у машины. Вечернее солнце еще припекало, поэтому я снял пиджак и положил его на сиденье. Мы сели на обочину, принялись перебирать травинки. Из недальнего леса послышался стук дятла. Стук был громким, потом воцарилась тишина, затем снова раздался стук — сначала тишину разорвали отдельные и как бы неуверенные удары, а вслед за этим — частая ровная дробь. Я думал о смерти отца, о его пышных похоронах. Мать попросила меня тогда проводить ее на кладбище. Я отказался. Она была одна в огромной толпе, шедшей за гробом, который несли «отцы города», одна среди его деловых партнеров, друзей, благодарных пациентов — всех этих обманутых им обманщиков. Она шла одна, сестра по несчастью всех брошенных отцом женщин, которые, такие же одинокие, провожали отца в последний путь, — кое-кто из них шел с детьми, с моими неизвестными братьями и сестрами, которые, как и я, поминали своего монстра родителя либо с ненавистью, либо просто с безразличием. А теперь умерла и моя мать, и я, словно ребенок, почувствовал, что значит быть сиротой, покинутым всеми и свободным ото всего.

Кристина, казалось, спала с открытыми глазами. Она заслонила собой от меня низкое солнце, вокруг ее головы, сквозь ее волосы сиял яркий свет и делал ее невероятно прекрасной. Поднявшись, я проследил взглядом блестящую ленту дороги, терявшуюся во мраке леса. Потом я сел в машину и вновь попытался завести мотор, но опять тщетно.

Я сказал Кристине, что хочу пройтись, а если покажется какая-нибудь машина — пусть крикнет погромче, я услышу. Я побрел по лужку с остатками необъеденной коровами травы. Тут рос чертополох, странные и удивительнейшие растения самых разных и причудливых форм. Чертополох стоял высокими зарослями, листья у него были крупными и острыми; скотина ими пренебрегла. Под ногами попадались кротовины и норки полевок. Бездумно, полузакрыв глаза, шел я по полю, пока дорогу мне не преградила канава. Здесь меня и нашла Кристина.

Я услышал ее шаги и тихий шелест платья, она подошла ко мне и села рядом. Я чувствовал, что она глядит на меня, поэтому мне тотчас захотелось уронить голову на руки, чтобы спрятать лицо. Я поддался этому порыву стыдливости, и затем мне понадобились все оставшиеся силы, чтобы заставить себя открыть лицо. То ли от еще большего отчаяния, то ли от желания преодолеть смущение я откинулся назад, на спину, и теперь лежал беззащитный. Через тонкую ткань рубашки я почувствовал стебли травы и высохшие головки луговых цветов, а лица моего коснулась рука Кристины, которая вытерла мне слезы.

— Не плачь, — сказала она, продолжая гладить мой лоб и щеки.

Закрыв глаза, я целиком отдался и своей невыразимой печали, и спасительной девичьей ласке.

— Ты очень любил свою мать? — спросила Кристина.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, любил, а может, нет. Я вообще не знаю, любил ли я кого-нибудь и любил ли кто-нибудь меня.

— Плохо. Это очень плохо и очень грустно.

— И я даже не знаю, грустно ли мне, Кристина. Знаю только, что я ужасно одинок. До чего невыносима эта бесконечная одинокая жизнь.

— Ты не один. Я с тобой. Я люблю тебя.

— Ах, Кристина, — тихо выдохнул я.

Я испытывал облегчение и смертельную усталость. Меня пронзило чувство отцовской нежности к этому ребенку; потом я ощутил на моем лице тень от ее тела. Кристина прижалась губами к моим губам, ее руки обхватили мою голову, а потом таким же плотным кольцом опустились на мою шею, на грудь. Под поцелуями, объятьями, под ее прижавшимся ко мне телом я чувствовал удары своего сердца, которое глухо колотилось между ребер, росло там и грозило выскочить наружу. Я затаил дыхание, чтобы не захлебнуться в уносившем меня потоке. И вдруг милосердная пелена, которая дотоле оберегала и закрывала меня, прорвалась, и я с невидимой мне прежде ослепительной ясностью понял, что люблю Кристину, всегда любил ее и что она вовсе не дочь мне, а жена. Я постиг это не рассудком и не смог бы облечь свое открытие в слова, но такова была озаряющая догадка моей разрывающей вены крови, таковым было прозрение тысячи зрачков, открывшихся в порах моей кожи. Желание захлестнуло меня, каждый уголок моего мозга, оно опалило огнем мои глаза и бешено ворвалось в каждую мышцу, в каждое волоконце моей плоти. Я неподвижно следил, как Кристина разделась; ее узкая, хрупкая нагота прильнула ко мне. Безвольно отдал я ей мои руки, она прижала их к своим грудям, большим, шелковистым и женственным, придающим робкому девическому телу ошеломляющую нетерпеливую чувственность. Я ощущал податливую нежность кожи, не в силах шевельнуться, словно боялся повредить ореол вокруг ее тела. Меня била, сотрясала дрожь, и я спокойно, счастливо ждал, что мое сердце вот-вот разорвется, что этот маленький пульсирующий мускул лопнет от напора крови. Я отдал ей мои руки; они, ведомые руками Кристины, соскользнули к бедрам, черным курчавым волосам. Я оцепенел от огромности моего счастья, и Кристине пришлось самой раздеть меня. Я бессильно позволил ей сделать это, не решаясь даже дышать. Когда же выдох с почти предсмертным хрипом все же вырвался из моих легких, мне почудилось, будто грудь разрывается и я падаю на самое дно жизни, на самое дно желаний и смерти. Где-то далеко-далеко или высоко надо мной я услышал почти неразличимый жалобный вскрик Кристины.

Уже смеркалось, когда мы наконец смогли оторваться друг от друга. Опьяненные неиссякаемым счастьем, мы сели в машину, с улыбкой и без всякого удивления отметили, что мотор сразу же завелся. Всю дорогу мы молчали, но эта тишина была словно паузой доверительной беседы. Мы разговаривали безмолвно, обмениваясь мимолетными волшебными знаками любви, и только кончики наших пальцев едва касались друг друга.

Мне исполнился пятьдесят один год, когда я познал их — любовь, страсть и женщину. Я был почти стариком, когда пережил тот час моей жизни, который мог бы избавить меня от ненависти, яростного отчаяния и который блеснул во мне возможностью иной судьбы, иного человека, каким я мог бы быть. Но мне был пятьдесят один год, а Кристине — девятнадцать. Мое время ушло, приковав меня цепью старости к напрасно прожитым годам.

Мое сознание то и дело захлестывали то скорбь об умершей матери, то неостывавшее воспоминание о нашей роковой близости с Кристиной. Я сидел за рулем машины как последний дурак, не зная, плакать ли мне от горя или петь от счастья. И все же у меня было достаточно житейского опыта, чтобы за горизонтом этой блаженной скорби уже вновь видеть свою унизительную никчемность, что и заставило меня распрощаться со счастьем, пришедшим так поздно и длившимся так недолго.

Перед дорожным указателем с надписью «Гульденберг» я остановил машину. Мы не решались заглянуть друг другу в глаза; наконец я собрался с силами, чтобы расстаться со своей последней надеждой.

Слишком поздно. Как каменные жернова крутились эти слова в моей голове, все перемалывая. Слишком поздно.

— Забудь меня, Кристина, — приказал я.

— Да, доктор, — послушно сказала она.

— Ты должна меня забыть, — настойчиво повторил я.

Она кивнула и опять почти беззвучно сказала:

— Да, доктор!

— Уходи от нас. Найди себе парня, выходи за него замуж, роди ему детей. Тебе надо жить своим домом.

Я старался говорить с ней строго, безапелляционно, но голос мой звучал слишком просительно. Я умолял ее о том, чего хотел потребовать.

Кристина покачала головой:

— Нет, доктор. Мой дом у вас. Я забуду вас, но не покину.

Я был удивлен тем, как спокойно и твердо она сказала это, и не решился возразить. Я чувствовал, что возьму на душу неискупаемую вину, если тотчас не прогоню Кристину, но тем не менее испытал облегчение от ее слов. Мне не хотелось ее терять.

Кристина осталась у нас. Позднее я много раз, но всегда тщетно пытался уговорить ее уйти. Мои просьбы становились с годами все настойчивей, меня мучила совесть, тяготила мысль, что жизнь этой девушки пожертвована в угоду моему одиночеству. Я любил ее, и ничто не заставляло меня так раскаиваться, как вина перед ней. Меня снедала страстная тоска по Кристине, но непрестанный жгучий стыд делал меня только еще беспомощней.

Кристине исполнилось тридцать два года, когда я в последний раз попросил ее уйти от меня.

— Вы все еще не поняли, доктор, — сказала она с улыбкой. — Я не могу уйти от вас.

Со дня похорон моей матери я никогда больше не целовал Кристину, не приклонял голову на ее колени. Мы жили вместе как стародавние жених и невеста, обещанные друг другу и избегающие малейшего прикосновения, предназначенные друг для друга и в то же время недостижимо далекие. Кристина продолжала работать в моей практике и по дому; ничто не выдавало нашего нерасторжимого союза и ее пугающей меня решимости.

Лишь один-единственный раз она не сумела сдержаться. Это было зимним вечером через три года после смерти моей матери, через три года после того единственного счастливого дня моей жизни, который навсегда сделал меня несчастным. Мы с женой сидели в гостиной, когда Кристина принесла нам чай. Неожиданно жена поднялась, подошла ко мне, села на подлокотник моего кресла и внезапно поцеловала меня. В этот момент на пол упала фарфоровая чашка. Кристина выронила ее из рук. Когда она, покраснев и бормоча извинения, вышла из комнаты с осколками на подносе, жена вернулась в свое кресло и ехидно сказала:

— Наша Кристина по уши влюблена в тебя.

Я с удивлением посмотрел на жену.

Она улыбнулась снисходительно и зло:

— И я знаю, что ты тоже любишь ее.

Эти слова взбесили меня. У меня мигом пересохло во рту, язык стал тяжелым, неповоротливым. Злость душила меня, и я сглотнул, чтобы суметь заговорить.

— Не пытайся возражать, — опередила меня жена. — Я все вижу, не настолько я глупа. Но я знаю и то, что переживу тебя, а ты никогда не решишься бросить меня и дочь. Кишка тонка. Ты трус. Так что Кристину ты никогда не получишь, это я тебе обещаю.

Я, окаменев, смотрел на нее. У меня леденела кровь от такой неприкрытой ненависти ко мне. Мне захотелось убить жену. Желание было столь сильным, что у меня свело руки. Я знал, она говорит правду. Мне не хватало смелости развестись, но я был не настолько подл, чтобы избавиться от жены другим, более коварным способом.

Слишком поздно, стучало в моей голове, все слишком поздно.

Кристина, беззвучно кричал я, Кристина! Я повторял про себя ее имя, словно заклинание, иначе бы я задохнулся. Не было мне прощения, безжалостно звучали в голове слова: слишком поздно, старый дурак, слишком поздно.

Гертруда Фишлингер

Он стоял передо мною, понуро опустив плечи. Его взгляд беспомощно блуждал по полкам.

— Может, еще что-нибудь? — спросила я.

— Дайте мне водки. Большую бутылку.

— Какую вы хотите водку?

— Ту же, что и в прошлом году.

— В прошлом году? Не помню. Пшеничную?

— Все равно. Давайте любую. Только из хороших.

Я поставила бутылку к прочим покупкам — кулькам, пакетам, вину — и начала считать.

— Ждете гостей? — поинтересовалась я.

— Да.

— Опять цыгане?

— Да-да, опять цыгане.

— Я не хотела обидеть вас, господин Голь. Просто решила…

— А вы меня и не обидели.

— С вас шестьдесят две марки сорок пфеннигов. Записать в долг?

— Нет, я заплачу сейчас.

— Одному вам все не унести. Я велю Паулю помочь вам. Сейчас от жары голова идет кругом. Так и до солнечного удара недалеко.

— Спасибо, я все донесу сам. Меня солнце не беспокоит.

— Дело не только в солнце. Духота и ночью не спадает. Мне вот молоко привозят, а оно уже скисло.

— Скверно.

— Да уж. В подвале все портится. Не припомню такого лета.

— До свидания.

— До свидания, господин Голь. Спасибо за покупки.

Он взял свой портфель и сумку. Я вышла из-за прилавка, чтобы открыть ему дверь. На улице он поставил портфель, чтобы освободить руку и, сняв шляпу, поблагодарить меня. Потом он втянул голову в плечи и зашагал вверх по Мельничной горе.

Господин Голь жил за фабричным поселком в одиноком домике у самого Готского сосняка. Он жил там со своей дочерью, уже взрослой женщиной, только больной, очень больной. Она была слабоумной, сидела дома, и отец ухаживал за ней.

У господина Голя не было в городе ни друзей, ни знакомых. Никто его не навещал, ни с кем он не общался. Он был художником и вот уже несколько лет работал в нашем краеведческом музее. Раньше он писал картины и продавал их богатым курортникам. Но у курортников, которые стали приезжать к нам после войны, у самих не было денег, поэтому господину Голю с дочерью приходилось жить на ту маленькую зарплату, что он получал от горсовета за работу в музее, да еще на пенсию за больную дочь и убитую нацистами жену.

Его единственным приятелем был цыганский вожак, каждый год останавливающийся со своим табором в нашем городе. Только этот цыган да его цыганки навещали господина Голя. Уж не знаю, как они понимали друг друга, ведь цыган почти не говорил по-немецки. Люди болтают — они, мол, только выпивают, а цыганки поют песни, чужие и громкие песни, похожие на долгий плач. Впрочем, меня это не касается. Господин Голь — мой покупатель, а то, что к нему домой ходят цыгане, это его личное дело. Я ведь и цыганам продаю, такова моя обязанность и мое право. А люди пусть болтают себе что угодно.

Вообще-то мне было непонятно, почему цыган ходит именно к господину Голю. Может, цыгане почитают сумасшедших святыми? Юля рассказывала, будто есть такие племена, которые поклоняются сумасшедшим, и пастор вроде ей говорил, что господь глаголет устами убогих. Может, и так, не знаю, но и злым сплетням про цыгана и трех его цыганок не верю.

Господин Голь всегда был довольно замкнутым. Еще при живой жене он ни с кем в городе знакомства не водил. Люди же им тоже особенно не интересовались — малюет себе, и пусть.

Его супругу я знала еще до того, как они поженились. Она два или три года была учительницей в нашем с Юлей классе, пока не вышла замуж за господина Голя и не родила дочку Марлену. Потом выяснилось, что ребенок не совсем нормальный и останется таким на всю жизнь, поэтому наша учительница бросила работу. С тех пор я редко видела фрау Гудрун Штефаньскую, точнее, теперь — фрау Голь. Иногда мы встречали ее в сосняке, когда ходили туда за черникой. Она везла детскую коляску и разговаривала с крупной девочкой, а та сидела не двигаясь и равнодушно смотрела на деревья. Когда мы здоровались, фрау Голь останавливалась, расспрашивала про школу, говорила что-нибудь приветливое. А вот дочка ее нас пугала, уж больно она была странная.

Фрау Голь была тихой, скромной женщиной; время, казалось, не оставляло на ней своих следов. Когда я видела ее в последний раз, ей было уже за сорок, а я совсем не заметила, что она постарела. Для меня она так и осталась все той же молоденькой учительницей, которая когда-то терпеливо стояла перед моей партой, пока я мучилась с букварем, складывая буквы в понятные слова.

В мае 1943 года ее дочку забрали. Голям долгое время удавалось уберечь ее от властей, которые отправляли больных людей в особые заведения, чтобы, как тогда говорилось, не подвергать угрозе здоровье нации. Несколько лет Голи прятали дочку дома, пока кто-то не написал заявление в городскую управу, а той не оставалось ничего другого, как сообщить об этой больной девочке в канцелярию гауляйтера. В мае ее забрали, а в сентябре пришло сообщение о ее смерти и урна с пеплом. Официальной причиной смерти значилось воспаление легких.

Господин Голь захоронил урну на лесном кладбище и поставил небольшой белый камень без фамилии, без даты. На камне был высечен только крест, выкрашенный золотой краской.

С тех пор как у них забрали дочь, Голи почти не выходили из дома. Кое-кто видел господина Голя, только когда он отправлялся за покупками — он тогда все покупал в магазине Гроссера на старом Скотном рынке. Порой, увязав свои картины, он шел в курзал, там расставлял их у стены и просиживал целый день рядом, ожидая покупателя. Изредка кто-нибудь из горожан заговаривал с ним, чтобы утешить или ободрить, но он никогда не отвечал, только молча глядел на говорящего глазами, полными слез.

В конце года, через несколько месяцев после захоронения урны, по городу пополз ужасный слух. Два-три дня люди потихоньку, почти одними намеками говорили лишь об этом, но потом слух заглох так же неожиданно, как и появился. То ли никто ничего толком не знал, то ли слух был сам по себе слишком ужасен, во всяком случае, никому не хотелось докапываться до правды, да и неподходящей это было темой для разговоров. Пожалуй, в городе перестали даже думать об этом.

Но следующей весной тот жуткий слух подтвердился. Люди видели, как слабоумная дочка Голей (тем временем она уже выросла) играла в саду. Значит, год тому назад вместо дочери забрали мать. Фрау Голь ухитрилась обмануть тех, кто ее забирал, и под именем собственной дочери она попала в это самое заведение, куда власти собирали всех несчастных, которым выносился смертный приговор — недостойны жить.

Слабоумная дочь Голей Марлена осталась жива. В урне на лесном кладбище покоился прах Гудрун Голь, ее матери.

Холодной испепеляющей молнией поразила эта весть наш городок. То облегчение, которое чувствовалось здесь после доноса и отправки мнимой сумасшедшей в спецзаведение, сменилось теперь живым ужасом. Стоило господину Голю появиться на улице или стоило разговору случайно коснуться его семьи, все умолкали, и на город будто ложился непроглядный мрак. Стыд и ужас оказались такими стойкими, что больше года, до самого конца войны, никто не тронул ни господина Голя, ни его дочери. Хотя многие в городе знали правду, никому не хватило смелости высказать ее вслух. Даже среди самых оголтелых нацистов наверняка были люди, которые знали о смерти красавицы Гудрун Голь и о том, что слабоумная Марлена незаконно осталась в живых, но ни один из них не раскрыл рта. Вести с фронтов шли плохие, русские наступали, английские самолеты бомбили по ночам немецкие города, поэтому все, кто что-то видел или слышал, предпочитали не рисковать со вторым доносом. Если в городскую управу по какому-то делу вызывали Гудрун Голь, туда приходил господин Голь и говорил, что его жена болеет или на время уехала, и его оставляли в покое.

После войны, когда всякая опасность для Марлены Голь и ее отца миновала и они могли открыто ходить по городу, их затворничество продолжалось. Господин Голь никого не навещал и никого не принимал у себя. За дочерью он ухаживал сам, отказываясь от любой помощи. Только когда горсовет предложил ему место художника в новом краеведческом музее, он взялся за эту работу. С тех пор он дважды в день, по дороге на работу и обратно, проходил мимо моего магазина, иногда заглядывал ко мне и покупал кое-какие продукты. Разговаривал он с людьми очень редко и знакомства ни с кем по-прежнему не водил.

В том же году, когда господин Голь начал работать в замке, у нас опять появились цыгане. Пришли они поздней весной и разбили свой табор на Отбельном лугу. Они привели с собой дюжих битюгов, которых местные крестьяне нанимали для полевых работ. В начале октября цыгане с лошадьми исчезли. С тех пор табор возвращался каждое лето.

Приезд цыган разбередил людей. На многих собраниях от бургомистра требовали выгнать цыган из города. Пускай, мол, табор либо становится на Пойменном лугу за развалинами старой крепостной стены, либо вообще убирается куда угодно. Однако цыгане каждый раз возвращались обратно. Их не отпугнули ни плохой прием, ни угрозы штрафов; они продолжали ставить фургоны на Отбельном лугу, и там целое лето на глазах у всех шла их чужая жизнь.

Странно, что именно неразговорчивый, нелюдимый господин Голь подружился с цыганами. Каждый год старый цыган с двумя-тремя женщинами навещал Голя в его доме на отшибе. Говорят, приходили они вечером, впереди толстый вожак, чуть поотстав — взявшиеся под руки цыганки. Они сидели до полуночи, выпивали и пели.

Почти весь город считал Голя предателем за его дружбу с непрошеными гостями; раньше старого художника жалели и с пониманием относились к его замкнутости, теперь его нелюдимость многих раздражала, а странная дружба с цыганами даже злила.

Господин Голь всего этого вроде и не замечал. Даже не берусь сказать, знал ли он, что народ у нас злится на него, почти ненавидит. Заходя в мой магазин, он всегда вежливо здоровался, просил, что нужно, а в разговоры не вступал. Перед уходом он благодарил меня, приподняв шляпу. У меня даже не бывало возможности расспросить его о дочери или рассказать, что его жена была моей учительницей и что я ее очень любила. Может, это было бы ему даже приятно, но за все эти годы наш разговор сводился к нескольким словам вроде «еще чего-нибудь?» или «нет, спасибо».

Кажется, для него ничего не изменилось после войны. Он, как и раньше, скромно исполнял свою работу и жил в нашем городе как гость, человек чужой и нелюдимый, чудаковатый и неприступный, именно гость, а не сосед. Только на белом могильном камне на лесном кладбище он велел теперь выбить надпись «Гудрун Голь, урожденная Штефаньская» и через черточку годы: 1901–1943. Если бы не эта надпись, то можно было бы подумать, что ему с дочерью все еще приходится таиться.

Томас

Помню гнетущий зной серого неба. Было так жарко, что стало видно, как дрожит воздух. Через подошвы сандалий чувствовалось, до чего горит булыжник на мостовой.

В школе потные, невыспавшиеся учителя сокращали уроки и, обессиленные, не меньше нас ждали начала каникул.

Днем солнца не было видно. Оно появлялось лишь слепящим расплывчатым пятном за непроницаемой пеленой, которая окутывала город и, казалось, не давала дышать. Дома, беззвучно стонавшие в тяжелом, влажном мареве, жались к церковной колокольне. Все ждали грозы. Чем тяжелее духота, тем страшнее бывает гроза.

Взрослые опасались за урожай. Во всем городе только и говорили о непрекращающейся духоте.

В первый день каникул небо прояснилось, и теперь солнце светило с чистой и ровной синевы. Жара не спадала, но изредка накрапывал дождь, и зной стал нетяжким, его было легче переносить.

В первую неделю каникул я навестил Эльзку. Мы договорились поехать на велосипедах в Вильденберг.

Она хотела показать мне свою школу, куда ходила уже два года; кроме того, мы собирались повидать ее подругу.

Я пошел к Эльзке, чтобы напомнить о нашей поездке. А еще мне хотелось просто побыть с ней. Я тосковал по ней и боялся ее. Она была намного старше меня — на целых четыре года. Она была красавицей, а я просто маленьким мальчиком, который для нее ничего не значил. Даже не знаю, догадывалась ли она, как я тосковал по ней. Мне хотелось сесть рядом, положить голову на ее плечо, коснуться ее груди, легонько погладить ее, нежно, будто подул ветерок. Но когда я садился к ней, то не решался даже тронуть за руку. Я боялся, что она посмеется надо мной, а этого я бы не пережил.

После бесцельных блужданий по городу я подошел ко рву, неподалеку от которого жила Эльзка. Надежды и страхи переполняли меня — ведь я был еще маленьким и наверняка все делал неправильно, а она втайне смеялась надо мной.

Я останавливался перед каждой витриной, глазел на нее и грыз ногти. Остановился я и у магазинчика фрау Фишлингер, разглядывая вечно одни и те же банки и скучные пакеты в небольшом окне. Дверь отворилась, на пороге появилась фрау Фишлингер с ведром. Она тащила его перед собой, держа обеими руками, а потом осторожно вылила из него воду на тротуар. От булыжника пошел пар. Крупные капли покатились серыми шариками по пыльной мостовой. Несколько секунд я вдыхал запах влаги. Казалось, и иссохшая улица вздохнула, чтобы вновь отдаться своему терпеливому оцепенению.

Я стоял рядом с фрау Фишлингер. Мы смотрели на быстро высыхавший булыжник.

— Хочешь чего-нибудь купить? — спросила она.

— Нет.

Она взяла меня за подбородок и заглянула в глаза.

— Ведь ты сын аптекаря, да? Дружок Пауля?

Я кивнул и сделал шаг назад, чтобы высвободиться. Взгляд у нее был недоверчивый. Она тяжело дышала полуоткрытым ртом. Я заметил несколько волосков на ее подбородке. Над верхней губой темнела большая родинка, из которой тоже росли длинные белесые волосы.

— Ты бываешь с Паулем вечерами? Что он делает в такую поздноту?

— Не знаю.

— Когда тебе велят ложиться спать?

— В восемь.

— И ты, конечно, ложишься ровно в восемь. Послушный мальчик.

Она сказала это холодно, резко. Мне даже показалось, что она издевается надо мной. Поставив пустое ведро на тротуар, она засучила правый рукав халата. На руке виднелся припухший синяк.

— Знаешь, что это такое?

— Нет.

— От Пауля отметина, от приятеля твоего.

Она сказала это таким голосом, будто винила меня.

— Он такой же, как его отец, — продолжала она. — Плохой он.

Фрау Фишлингер опустила рукав и выжидающе посмотрела на меня. Я не знал, что сказать. Ругать Пауля не хотелось, да и не был он таким уж плохим. Он был на два года старше, однако дружил со мной. Он многое знал и многому меня научил. И все же не мог я его и защищать — не мог, ведь это его мать, она только что показала мне свою руку. Она молча уставилась на рукав, скрывавший огромный синяк. Я чуть было не спросил, не укусил ли ее Пауль, но сдержался.

Фрау Фишлингер взяла ведро, свободной рукой одернула подол.

— Не водись с Паулем, мальчик, — проговорила она.

Потом она повернулась и, переваливаясь с боку на бок, скрылась в магазинчике с облупленной вывеской «Колониальные товары». Я посмотрел ей вслед через приоткрытую дверь. Она поставила ведро на прилавок, откинула доску на петлях, которая перекрывала доступ к полкам с продуктами.

Опершись о прилавок, она сказала:

— Поменьше болтайся на улице в такую жару. А то перегреешься.

Я потихоньку пошел дальше. Думая о Пауле, я старался угадать, за что он мог укусить мать. Это пугало меня и вызывало невольное уважение — мне бы не хватило смелости. Потом я подумал об Эльзке. И опять понадеялся, что она не посмеется надо мной.

Глава шестая

— Почему я? Почему вы выбрали именно меня?

— Я тебя не выбирал. Ты сделал это сам.

— Если вам нет покоя, то оставьте в покое хотя бы меня.

— Ты так ничего и не понял, мой мальчик. Ведь это ты не можешь ужиться с мертвецами. Это ты вынужден говорить о прошлом. Мертвые забыли вас, но вы не можете нас забыть.

— Нас ничего не связывает. Я был тогда совсем еще ребенком.

— С мертвыми тебя связывает очень многое. Каким образом ты собираешься забыть меня?

— Не хочу помнить о мертвых.

— Попробуй. Только попробуй. Ты повсюду наткнешься на нас. Улицы полны мертвецов.

Крушкац

Я сидел на кухне один и хлебал сваренный мною безвкусный суп, когда в дверь позвонили. Я так устал, что с трудом отодвинул стул и пошел открывать дверь.

— Добрый вечер, доктор, — поздоровался я. — Входите.

Он кивнул и прошел мимо меня в коридор.

— Спасибо, что пришли, доктор.

— Я пришел не к вам, а к вашей жене. Где она лежит?

Я открыл дверь спальни. Похоже, Ирена спала.

— Ирена, у нас доктор Шподек. Можно ему войти?

Доктор Шподек присел на кровать и взял Ирену за руку.

— Ах, Ирена, что же вы такое творите?

Я все еще стоял на пороге.

— Вам что-нибудь нужно, доктор? Я могу чем-нибудь помочь?

— Да, оставьте нас.

Я закрыл дверь спальни и вернулся на кухню. Там я доел суп и сполоснул тарелку. Потом поставил греть воду и, прислонившись к открытому окну, загляделся на темное, беззвездное небо. Когда вода закипела, я заварил два чайничка — мятный чай для Ирены, крепкий, черный — для себя. В кухню вошел доктор Шподек и молча подсел к столу. Выписав рецепт, он сунул авторучку в карман и огляделся.

— Что с моей женой, доктор?

— Ничего страшного. Обыкновенный грипп. Я выписал слабенький сульфанамид. Возьмите завтра в аптеке. Пусть принимает дважды после еды, днем и вечером.

Он проштемпелевал рецепт маленькой печатью, которую вынул из серебряной коробочки, и передал его мне.

— Последнее время она часто хворает.

— Это годы, бургомистр. Все мы стареем.

— Выпьете чашку чая?

— А вина у вас не найдется?

Я принес из кладовки бутылку красного вина и достал два бокала. Шподек одним глотком осушил полбокала, поставил его на стол и снова оглядел кухню.

— По-вашему, за Ирену можно особенно не волноваться?

— Этого я не говорил. Я наблюдаю за вашей женой с тех пор, как она сюда переехала. Ее состояние беспокоит меня. Она пропадет здесь, увянет.

— Тогда помогите ей.

— Это не в моих силах. Она не больна, а несчастна.

Я подлил вина. Доктор, конечно, прав, но я ничего не мог изменить. Я чувствовал, что лицо у меня стало пустым и серым.

— Я не знаю, что делать, и это хуже всего.

— Я тоже не знаю, однако советую что-либо предпринять. Нас с вами, господин бургомистр, уже не жалко. Но об Ирене позаботьтесь. Это ваш единственный долг на земле.

Неожиданно у меня задрожали руки. Я едва удержал бокал и пролил вино. Встав, я взял тряпку и вытер стол. Я чувствовал, что Шподек следит за мной, и сказал извиняющимся голосом:

— Это от усталости. Перенапряжение.

— Приносите себя в жертву, не так ли? Неустанно и самозабвенно служите на благо городу?

— Почему вам хочется задеть меня? Да и как мне жить иначе, я ведь еще не пенсионер.

Доктор весело хохотнул.

— Напрасная трата сил. Наш город того не стоит. Зря вы приехали сюда.

— Какого черта, доктор? Вас это не касается.

— Верно. Но не забывайте о жене. Нельзя было забирать ее из большого города в такую дыру, как Гульденберг. Ей нужна полнокровная жизнь, разнообразие, смена впечатлений. Здесь она чахнет. Ведь она же красавица, ей-богу.

— Похоже, вы немножко влюблены в нее, доктор?

— Вас это удивляет? Полагаю, я не единственный мужчина в Гульденберге, который немножко влюблен в Ирену. Для нашего захолустья она слишком незаурядное явление. Да, я немножко влюблен. И потому, господин бургомистр, я злюсь на вас за то, что вы обрекли такую красивую женщину на прозябание здесь.

Пылкость, с которой он вдруг заговорил, вызвала у меня улыбку:

— К сожалению, я бургомистр Гульденберга, а не Лейпцига.

— Но, по слухам, вы еще и историк?

— Я был им, доктор. Однако голова моя плоховато приспособлена для сухих наук. Я больше практик.

— Понятно. А главное, не будем забывать, что пути науки не ведут к вершинам власти. Не так ли, господин бургомистр?

Мне захотелось его ударить. Его ирония ранила меня тем больше, что с грубой прямотой напомнила, в какой жалкой дыре тратил я свои годы и свои способности. Вместо этого я громко и добродушно рассмеялся. Работа на руководящих должностях приучила меня к самодисциплине.

— А почему, собственно, вы никогда не ходите с женой на наши четверги? — спросил Шподек. — Там бывает довольно интересно. И вам как бывшему историку…

— Нет времени, дорогой доктор. Я не могу себе позволить работать по четыре-пять часов в день, как это делаете вы.

— Найдите время. Сообщения Хорна всегда любопытны — правда, немного скучноваты, но зато поучительны. Все-таки что-то новенькое в нашей провинции.

Мой внутренний будильник тревожно зазвонил — я заметил, как в глазах Шподека блеснула настороженность. Я понимал, что именно хотелось ему выведать у меня.

Равнодушным голосом я спросил:

— А чем интересует краеведение вас, доктор?

— Да особенно ничем. Просто на этих четвергах даешь зарядку серому веществу мозга. Надеюсь, подобные интеллектуальные нагрузки, пусть и незначительные, замедлят мое полное отупение.

Пригубив вино, Шподек спросил:

— Насколько я слышал, вы с Хорном были коллегами в Лейпциге?

— Верно.

— Коллегами, но не товарищами. Это тоже верно?

— Хорн состоял в Лейпциге в нашей парторганизации.

— Ясно-ясно. Вроде бы между вами, господин бургомистр, там вышла какая-то история?

— Кто вам это сказал? Хорн?

— Нет, успокойтесь. Хорн помалкивает. К сожалению, помалкивает — это я как врач говорю. Такое молчание будет стоить ему двух-трех лет жизни. Он не способен выйти из себя, выговориться, пусть даже выкричаться, выплакаться. Классический случай претендента на инфаркт. Любой медицинский справочник вам это подтвердит.

Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Я спокойно выдержал этот взгляд.

— Не хотите говорить на эту тему?

— Вас, доктор, она не касается.

Он кивнул и снова оглядел кухню. Он изучал кухонный шкаф и самодельные полки так пристально, словно хотел запомнить их конструкцию.

— Пусть Ирена полежит несколько дней. Вы занятой человек, бургомистр. Если вас это не обидит, я присылал бы сюда ради Ирены нашу экономку помогать по хозяйству на пару часов в день.

— Не надо, доктор. Меня это не обижает, но я не привык, чтобы меня обслуживали.

Доктор Шподек кивнул с безучастным лицом. Потом он встал и бросил отсутствующий взгляд на черное окно. Голосом, в котором слышались просительность и настойчивость, он проговорил:

— Не обрекайте вашу жену на жизнь в этом городе.

Мне было трудно ему ответить. У меня появилось жуткое чувство, будто я сам сдираю с себя кожу, когда я произнес:

— Дело не только в этом городе, доктор.

— Так я и думал.

Я был признателен ему за то, что в этот момент он больше ничего не сказал. Ни ехидного замечания, ни злорадной улыбки я бы не вынес. И хотя я знал, что он меня презирает, однако в тот момент мне почудилось, будто рядом заботливый друг, и я почувствовал самоубийственное желание полностью раскрыться.

— Возвращение ей не поможет. Счастливее она не станет. А кроме того, я не могу отпустить ее от себя. Поверьте, доктор, если я потеряю Ирену, от меня останется лишь кучка дерьма.

Шподек покашлял и вдруг посмотрел на меня удивленно-бесхитростными глазами. Он задумался. Потом стоя допил вино, подержав его во рту, прежде чем проглотить. Он вытащил из кармана клетчатый носовой платок и обстоятельно высморкался.

— Еще выпьете? — спросил я.

Он кивнул и снова сел. Я налил ему вина. Попросив у доктора сигарету, я затянулся так глубоко, что на миг у меня закружилась голова.

— Вы когда-нибудь верили в бога, бургомистр?

— Нет.

— Зря. Может, вам легче было бы справляться с жизнью в одиночку.

— Спасибо за совет. Но это означало бы ковылять по ней на костыле. Впрочем, возможно, я заблуждаюсь. Однако я наделал за свой век столько ошибок, что не знаешь, стоит ли исправлять именно эту.

Доктор Шподек потер под очками прикрытые глаза. Потом он снял очки, почистил стекла рукавом хорошо отутюженной сорочки и наконец проговорил тусклым, безразличным голосом (его прищуренные глаза силились при этом разглядеть, хорошо ли протерты стекла очков):

— Кучка дерьма, как вы выразились, будет уделом каждого из нас.

Надев очки, он поднялся. Я проводил его к выходу. Открыв дверь дома, он швырнул окурок на ступеньку крыльца и аккуратно раздавил его подошвой ботинка. Я протянул ему руку на прощанье. Он застегнул верхнюю пуговку крахмальной сорочки, а протянутой руки словно и не заметил.

— Вы убиваете вашу жену, господин бургомистр, — сказал он, повернулся и зашагал вниз по темной улице.

Тихонько постучавшись, я вошел в спальню. Ирена спала. Край одеяла сполз на пол, ночная рубашка задралась и бесформенно скомкалась. При виде ее заголившегося бедра руки у меня опять затряслись. И пока я бесконечно осторожно поправлял ее одеяло, на меня странным, бессмысленным предчувствием обрушилась уверенность в том, что я умру.

Гертруда Фишлингер

Примерно через месяц после смерти господина Хорна ко мне пришла Юлия, чтобы сотворить в его комнате обряд, который подсмотрела, наверное, у пастора. Она изгоняла дух покойного. На следующий день мы обратно переставили в эту комнату кое-какую мебель, и Юля взяла с меня слово никогда больше не сдавать комнату чужим людям. Потом мы пили кофе, Юля рассказывала о своем пасторе, а я вспоминала покойного господина Хорна.

Перед тем как Юля ушла, мы с ней крепко обнялись. Мы постояли молча, а потом я сказала:

— Осталась я теперь одна как перст. Самое время просить сиротское пособие.

Юля недовольно поморщила лоб.

— Ты не одна, Труда. Ведь Он всегда с тобой.

— Знаю, — сказала я. — Только лучше бы он был небритым, и пусть от него пахнет мужчиной.

Лицо у Юли строго вытянулось. Она хотела сделать мне выговор, но неожиданно прыснула, да так и пошла на улицу с улыбкой.

Второго сентября уехал Пауль. Он отправился в Вильденберг учиться на слесаря. Место ученика и комнату нашел ему отец. Когда Пауль собирал чемодан, вид у него был довольный. Попрощался он со мной второпях, кое-как и на станцию пошел один. Он не разрешил себя провожать. Я знала, что месяцами не увижу его дома, а в письмах кроме скупых приветов будут лишь просьбы выслать денег.

В последнее воскресенье сентября ко мне наведался муж. Он приехал забрать кое-какие вещи, оставленные Паулем. Накануне муж прислал открытку с извещением о своем приезде. Когда я увидела эту открытку на полу коридора за дверью и узнала почерк мужа, то мои распухшие ноги сделались будто ватные. Я не смогла дойти даже до комнаты, а прислонилась к стене и так сползла на пол. Я сидела беспомощно, как старуха, вытянув ноги, откинувшись головой к дверному косяку, и, задыхаясь, глотала воздух.

В середине того воскресенья он подъехал к моему дому на большой машине. Приехал он не один. Вместе с ним из машины вышла полная крашеная блондинка. Она была в светлом костюме и ярко-красных туфлях на высоких каблуках, в руках — такая же красная лакированная сумочка. Я поскорее отступила от окна, чтобы они меня не заметили.

Когда в квартиру позвонили и я открыла дверь, муж даже не поздоровался, а только сказал «вот она» и ткнул в меня пальцем. Потом он представил мне Монику, блондинку, с которой он приехал, и сказал, что живет сейчас с ней.

Я сказала, что приготовила вещи Пауля, и показала мужу картонную коробку. Но, вместо того чтобы забрать коробку и уехать, он ответил:

— Ты что же, Труда, выставить нас собираешься? А я думал, ты нас покормишь…

Он знал, что мне взаправду не хватит сил выставить его за дверь. Словом, я впустила их в комнату Пауля, а сама пошла на кухню варить картошку и жарить мясо; у меня был небольшой кусок, я порезала его тонкими ломтиками и положила на сковородку вместе с луком и морковкой. За обедом говорил только мой муж. Он рассказал, что в Вильденберге у него маленькая фирма, он занимается скупкой железного лома и неплохо зарабатывает. Он даже заставил свою блондинку показать мне украшения, которые ей купил. Ему нравилось сидеть за одним столом с женой и любовницей.

Если правда, что мужчина выбирает себе похожих женщин, то мой муж — исключение. Моника была совсем другой, чем я. Я сидела напротив нее и могла спокойно ее разглядеть, тем более что муж, как всегда, никому не давал и слова вставить. Моника не сводила с него глаз, и я заметила, как она суетится, желая жестами или еще как-нибудь показать, что согласна с каждым его словом. Если у нас и было что общее, то это, пожалуй, способность довольствоваться малым и покорность, с которой она ждала то ли ласки, то ли побоев, к чему и меня приучил муж даже за короткий срок нашей совместной жизни.

После обеда я предложила пройтись по городу, но муж наотрез отказался. Ему пора ехать. Я знала, что он не пойдет в город. Он разругался со многими из своих собутыльников, а кое-кому наверняка до сих пор остался должен. Просто я хотела, чтобы они поскорее ушли.

В коридоре я передала мужу увязанную картонную коробку.

— Как дела у Пауля? — спросила я. — Ты с ним видишься?

Он кивнул:

— Отличный парень. Иногда мне помогает.

— Заставляешь его работать на себя? — ужаснулась я.

— Что значит «заставляешь»? Он делает только то, что ему нравится, а ему у меня все нравится, — отмахнулся муж, но, заметив мой испуг, добавил: — Ты разве против?

— Еще бы, — ответила я. — Конечно, против. Ведь Пауль еще ребенок.

Муж только хохотнул.

— Он еще ребенок, — повторила я. — Нельзя, чтобы он вырос мошенником вроде тебя.

Он криво ухмыльнулся и подмигнул своей блондинке.

— Дура, — сказал он, потом взял картонку и ушел вместе с блондинкой.

С тех пор мужа я больше не видела, и это было последнее слово, которое я услышала от него.

Когда он ушел, я села на кровать и заревела. Было обидно, что муж осмелился заявиться ко мне, да еще со своей сожительницей. Но еще больнее было мне оттого, что Пауль уехал к нему.

Через три недели состоялись похороны господина Хорна, и мы с Юлей пошли проводить его в последний путь. Когда этого чудаковатого человека, прожившего у меня почти пять лет, опустили в могилу, я бросила туда три горсти земли, не чувствуя ничего, кроме какого-то успокоения. Господин Хорн был замкнут, нелюдим, но я все прощала ему, потому что он был несчастен. Я простила ему и то, что он причинил мне; впрочем, между нами не произошло ничего такого, чего бы я не хотела сама. Он не был со мной сердечен, и каждое теплое слово говорилось скорее из вежливости, но из всех мужчин, с которыми меня свела судьба, он оказался единственным, кто вызывал у меня такое чувство, будто я для него что-то значу.

В тот год, когда схоронили господина Хорна и я последний раз видела мужа, в тот год, когда от меня уехал сын, чтобы никогда не возвращаться в Гульденберг, через все печали и глупые слезы старой бабы я почувствовала, как мое сердце начало дышать. Стягивавшие его всю жизнь стальные обручи незаметно и постепенно ослабли, потом совсем исчезли, и мне открылась неведомая доселе бесконечная свободная даль. И хотя я со слезами жаловалась себе, что сын оставил меня сиротой, а жилец вдовой, тем не менее, несмотря на свои больные ноги, я почувствовала в себе новую силу и необузданное желание жить; мне казалось, будто я парю в каком-то неосвещенном, но ясном просторе.

Томас

Склонившись над колесом велосипеда, я прижимал потными пальцами насос к ниппелю и лихорадочно качал воздух. Сквозь спицы виднелись голые ноги Эльзки.

— Готово, — сказал я, завинтил ниппель и выпрямился. Укрепив насос на своем велосипеде, я подсел на обочину к Эльзке. Обхватив руками колени, она запела негромким высоким голоском.

— Подпевай, — сказала она и слегка прислонилась ко мне. Несколько секунд я дышал запахом ее волос.

— Не умею я петь, — грубовато ответил я.

Ее прикосновение, запах коротких русых волос смущали меня. Я знал, что она прислонилась ко мне не нарочно; меня волновала и лишала сил моя собственная фантазия, и только.

Эльзка засмеялась, опять обхватила ноги и снова запела.

Я положил голову себе на колени. Я видел ее загорелую руку, волосы под мышкой и, сам не знаю почему, вдруг почувствовал отчаяние. Я даже закрыл глаза, чтобы полнее ощутить эту сладостно пронзившую меня тоску.

Едва не плача, я слушал звонкий голосок Эльзки:

Прилег на травку третий,

спокойно дремлет он,

и навевает ветер

ему прекрасный сон.

Стоило лишь шевельнуться, жесткие придорожные стебельки покалывали и царапали кожу на ногах. Но мне была приятна эта боль, она была куда реальней, чем мои глупые, смутные чувства, и служила как бы заслоном, не дававшим пролиться моим беспричинным слезам. Я кашлянул, стараясь не глядеть на Эльзку. Мне почудилось, будто я чувствую запах ее волос под мышкой.

— Не спи, — сказала Эльзка. — Поехали дальше.

Мы встали и пошли к дороге. Эльзка взялась за велосипед и одним махом очутилась в седле, на какой-то миг ее волосы вспыхнули медным пламенем — сквозь них блеснуло солнце, которое ослепило меня, а Эльзка его даже не заметила. Я испытывал отчаяние, потому что не осмеливался прикоснуться к ней. Сев на велосипед, я с такой силой нажал на педали, что сразу оторвался от Эльзки, тщетно кричавшей мне вслед, чтобы я остановился.

Мы приехали в Вильденберг, наш районный центр. Эльзка показала мне школу и бассейн, закрытый на лето. Мы съели мороженого, поглазели на витрины. Пообедали мы в пивнушке. Двое мужчин за соседним столиком потягивали пиво. Я чувствовал, что они говорят о нас. Потом они крикнули мне, чтобы я прислал им свою сестру, и загоготали.

Эльзка положила ладонь на мою руку и сказала только:

— Не злись.

Потом мы навестили ее подругу. Я скучал, сидя на кровати с подушечками и плюшевыми зверьками, рассеянно листая какую-то книжку и слушая, как девочки болтают о своих одноклассниках и учителях.

Затем мы вновь прогулялись по городу. Я пытался вести себя так же непосредственно, как и Эльзка, но у меня ничего не получалось. Мне все время ужасно хотелось до нее дотронуться.

Около обувного магазина пожилая супружеская пара начала возмущаться тем, как выглядит Эльзка, ее короткой стрижкой, шортами в обтяжку.

— Ты только посмотри, — женщина говорила зло и нарочно очень громко, чтобы нам все было слышно, — она же похожа на мальчишку.

Эльзка прыснула. Когда старики ушли, она спросила меня:

— Ты тоже так считаешь? Похожа я на мальчишку?

Под белой майкой отчетливо проступала ее грудь с большими темными сосками.

— Нет, — хрипло ответил я.

Я надеялся — она поймет, что означало это «нет». Но она ничего не поняла и равнодушно проговорила что-то о туфлях в витрине. Мне хотелось сказать что-нибудь про ее грудь, но одно «нет» уже лишило меня всех сил. Не мог же я признаться, что вижу ее грудь во сне.

По дороге домой я молча ехал за ней. Про себя я смело разговаривал с Эльзкой и все рассказал ей без малейшего стеснения. Сначала я опасался, что она посмеется надо мной; тем напористей и красноречивей я доказывал ей, какая чепуха эта разница в четыре года. Почувствовав свою уверенность и Эльзкину благосклонность, я дал волю своей фантазии, и она тут же перенесла меня через пропасть между нашим возрастом и через все преграды моей стеснительности.

Но едва мы сошли с велосипедов, вернувшись назад, я опять стал беспомощен и бессловесен. Я проводил Эльзку домой. Она пригласила меня к себе, угостила самодельной шипучкой из содовой воды и лимонной кислоты, мы послушали музыку, и я все надеялся, что Эльзка опять спросит меня, похожа ли она на мальчишку. А еще я надеялся, что тогда мне хватит духу сказать ей все, что я говорил в воображаемых разговорах.

Потом мы дурачились. Эльзка щипала меня за плечо, тузила кулаками, изображала боксера. Я почти не сопротивлялся, а потом вдруг совершенно неожиданно для себя самого сильно ударил ее в грудь. Сам не знаю почему, но мне хотелось, чтобы этой красивой груди стало больно. Это произошло действительно внезапно. И хотя потом я оправдывался, что попал в грудь случайно, бил-то я прицельно и нарочно.

Эльзка схватила меня за руки и принялась объяснять, почему нельзя бить женщину. Она растолковывала мне это, словно маленькому, а я стоял перед ней весь красный и злился на себя за то, что вел себя как ребенок и дал ей возможность обращаться с собой как с пятилетним малышом.

— Я хотел тебя не ударить, а только… — я запнулся.

Эльзка внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Чего же ты хотел?

Закрыв глаза, я быстро выговорил:

— Потрогать.

Эльзка молчала, и я не решался открыть глаза. Потом она тихо спросила:

— Что?

Я не отвечал. Стоял перед ней молча, словно ждал приговора.

— Что ты хотел потрогать? — переспросила она после долгой паузы.

Голос у нее был тихий, нежный, и я собрался с духом:

— Под мышкой…

— Ладно, — сказала она и подняла мою руку, пока мои пальцы не коснулись мягких, едва ощутимых волосков. Я легонько шевельнул пальцами, будто боясь что-то повредить.

— Как хорошо, — почти беззвучно прошептал я.

— Ты только здесь хотел меня потрогать? — спросила Эльзка.

Я чувствовал ее дыхание, ее губы приблизились к самому моему уху. Я не мог вымолвить ни слова, а только надеялся, что она скажет что-нибудь, неважно что, лишь бы не пришлось говорить мне самому.

Но вдруг Эльзка отпустила мою руку и сказала:

— Тебе пора идти, Томас.

Я стоял перед ней понурившись. Ведь я мечтал, что она, может быть, даже поцелует меня. Но Эльзка только проговорила, причем совершенно обычным голосом:

— Ну ступай же. У меня дела.

Потом она отошла к окну, взяла книгу и села на стул.

— До свидания, — сказал я. — Можно еще зайти?

— Ладно, — вяло откликнулась она, не поднимая головы.

Спускаясь по лестнице, я испытывал такое ощущение, будто я таю. Я был счастлив и несчастлив одновременно, и мне было плохо.

Доктор Шподек

В конце июня Хорн пригласил нас на свой последний четверг. В тот вечер он говорил о завоеваниях вендов, западных славян и о том, какими обычно бывали их поселения. Мы собрались в нижнем башенном зале. Как всегда, тут расставили столы и стулья. Хорн сидел отдельно за небольшим столиком рядом с пианино и читал по рукописи свой доклад. Он монотонно бубнил усыпляющим голосом и поднимал на нас глаза лишь тогда, когда приходилось растолковывать какой-либо археологический термин или давать иные пояснения.

После доклада сотрудница Хорна подала чай. Окно было открыто. Мягко и нежно веял ночной ветерок, от которого трепетало пламя свечей. В обступивших замок старых деревьях кричал одинокий сыч. Жалобный плач этого вестника смерти был единственным звуком, доносившимся до нас из светлой ночи. При каждом новом крике все поворачивались к открытому окну. Даже Хорн прерывал свой доклад и с едва приметной улыбкой прислушивался, пока крик не умолкал.

После дневного зноя была приятна влажная прохлада толстостенного башенного зала. Я пил жиденький, безвкусный чай и думал свои думы. Я почти не слушал доклад Хорна и не участвовал в последующем обсуждении, которое шло довольно вяло. Как всегда, выделялась низкорослая супружеская пара учителей, подготовившаяся к докладу Хорна и теперь задававшая ему вопросы, — бледный, в дешевом костюме мужчина со впалыми щеками и редеющими волосами, с которых при каждом движении головы сыпалась перхоть, и его полная, такая же бледная жена, носившая слишком короткие юбки; она говорила громким, резким голосом, тоном обиженным и поучающим.

В заключение вечера пожилая дама, бывшая опереточная певица, прочитала рассказ, в котором, если мне не изменяет память, шла речь о старике, о его полном и спокойном одиночестве. Мы тихо пили чай и слушали пожилую даму, одаривающую нас фразами, похожими на ожерелья драгоценных камней, — она придавала им дополнительный, особенно благородный блеск разнообразием интонаций.

Когда опереточная певица закрыла книгу, на какой-то миг воцарилась мертвая тишина. Кажется, в такие моменты слышны шорохи Вселенной. Потом Хорн поднялся. Он пожелал нам счастливого пути и сказал, что следующий вечер состоится как всегда в четверг, но уже после летнего перерыва. Двенадцатого сентября, сказал Хорн, он собирается сделать доклад с диапозитивами о старых ветряных мельницах. На прощание он каждому пожал руку.

Я остался у ворот замка с Иреной Крушкац, чтобы подождать Хорна, который тушил свет и закрывал музейные помещения.

Слабый, холодный отблеск звезд падал на Ирену. Ночь была теплой, но я видел, что ее знобит. Я предложил ей пиджак. Она отказалась: ей не холодно, просто она немного устала. Мне хотелось по-братски обнять ее за плечи и сказать что-либо приветливое, но я боялся, что она поймет меня неправильно или осознает, что я по отношению к ней более не способен только на дружеский жест. Я стоял перед ней, смущенный как мальчишка, и вещал ученые глупости о звездном небе. Она смеялась над моими шутками, а я был настолько сентиментален, что буквально млел от ее смеха.

Подошел Хорн, и мы отправились в город по мощенной булыжником дороге, спускающейся по склону Замковой горы. Стояла такая тишина, что наши шаги, казалось, раскалывали ее.

— Собираетесь куда-нибудь уехать на лето? — вежливо спросил Хорн. По его голосу было заметно, что ему скучен сам вопрос, поэтому на интерес к ответу рассчитывать тем более не приходилось.

— Нет, — сказала Ирена, — мы поедем в отпуск только осенью, — она повернулась ко мне. — А вы, доктор?

— Я еду завтра на свой хутор. Мне не хотелось пропускать вашего четверга.

— Весьма польщен. Спасибо! — откликнулся Хорн.

Он сказал это так быстро и сухо, будто влепил мне пощечину. Ирена перевела удивленный взгляд с Хорна на меня, я недоуменно пожал плечами.

Мы шли по городу молча. Горело лишь несколько фонарей. Иногда, когда мы проходили мимо крестьянских дворов, считавшихся теперь находящимися в пределах городской черты, начинала лаять собака. В остальном было тихо, на улицах — ни души. У Отбельного луга мы, словно сговорившись, остановились, разглядывая цыганский табор. Были отчетливо видны силуэты фургонов. Светили притененные огоньки, до нас доносились негромкие голоса.

— Странные люди, — сказала Ирена. — Стараюсь понять их и не могу. Они похожи на детей, которые не хотят становиться взрослыми.

— Можно подумать, что к этому стоит стремиться, — пробормотал Хорн.

Он сунул руку в карман пиджака, достал сигарету и зажигалку. Закурив, он спросил:

— Вас никогда не подмывало сломя голову бежать из этого города?

— Нет, — ответила Ирена и засмеялась. — А с какой стати? Ведь то, от чего так бежишь, все равно тебя настигнет.

— Если убежать вовремя, то по крайней мере будет фора. Несколько дней, несколько часов на передышку.

— Вы говорите как-то потерянно. Что вас мучает?

— А я и есть потерянный человек, Ирена. Не смейтесь, доктор.

— Извините, я смеялся вовсе не над вами. Мне вспомнилась старая цыганка. На прошлой неделе она вылечила мою пациентку от стригущего лишая. Вылечила заговором. Я сам убедился в этом. Может, надо сходить к старухе и засвидетельствовать свое почтение? Так сказать, как коллега коллеге.

— Вас раздражает, что она тоже владеет искусством врачевания?

— Нет, Ирена, это меня не раздражает. Скорее веселит. Ведь моя наука не признает заговоров. И я разделяю точку зрения классической медицины, ибо не могу в своей работе полагаться ни на бога, ни на ведьмовские чары. Просто не имею права, это было бы безответственно по отношению к пациентам. А кроме того, это было бы преступлением против человеческого разума. И все же, что бы я ни говорил, приходится признавать этот непонятный факт, это чудо. Но я не собираюсь предавать мою науку (хотя она не может мне многого объяснить) или идти на выучку к цыганке. Тем не менее я отдаю должное ее умению.

Я замолчал и посмотрел на Хорна, но он глядел на цыганский табор и, казалось, не слышал меня.

— Извините, я не хотел докучать вам, — продолжал я. — Предлагаю согласиться с тем, что жизнь — это маленькая вечность. Эта мягкая ночь должна примирить вас с самим собой. Сделайте это ради себя же самого.

— По-моему, вы лезете не в свое дело, доктор.

Хорн сказал это тихим, ровным голосом, и только резкое движение, которым он швырнул сигарету на землю, а потом раздавил ее, выдало его раздражение.

— Я не хотел вас обидеть…

— Ладно, доктор, — перебил он меня. — Довольно.

Ирена тронула Хорна за руку. Потом она показала на молодого цыгана, который возник в дверном проеме фургона. В мерцающем свете керосиновой лампы мы видели только его профиль, курчавые волосы, обрамляющие лицо. Хорн молча отвернулся, и мы двинулись дальше. Перед домом бургомистра мы попрощались с Иреной. Когда она подала руку, мне показалось, будто я увидел в ее зеленых глазах какой-то трепет, будто я услышал какой-то безмолвный шепот нежности. Но она тут же отняла руку, пожелала спокойной ночи, шагнула на крыльцо и открыла дверь.

Я пошел с Хорном по Красильной улице до молочной, где наши пути расходились. Я пообещал вернуться в город в сентябре, точно к очередному четвергу.

— В вашем любезном интересе к моим докладам и моей персоне есть что-то унизительное, — сказал Хорн. — Кто вам дал право на эдакое высокомерное сочувствие?

Я засмеялся, коснулся его руки и, вздрагивая от смеха, ответил:

— Вы заблуждаетесь, мой дорогой, мой славный господин Хорн. Это не сочувствие, а профессиональный интерес. Я лишь пытаюсь определить диагноз.

— Желаю приятного отпуска, доктор.

— Не надо расставаться в ссоре. Мы же взрослые люди.

— А я с вами и не ссорюсь. Вы мне скучны, доктор. Воображаете себя независимой личностью, свободной от провинциальных предрассудков и мещанской косности. Но на вас уже лежит неизгладимый отпечаток этого захолустья, на вашем лице — тень его кружевных оконных занавесок, от вас несет нафталином. И избавьте меня от своей участливости. Это неделикатно и бестактно. Прощайте, доктор Шподек.

Он повернулся и пошел прочь. Я шагнул за ним.

— Секунду, господин Хорн. Откуда эта ненависть, эта внезапная и непонятная мне злость?

— Да отстаньте же от меня, наконец. Я хочу побыть один.

Остановившись, я смотрел ему вслед, пока тьма не поглотила его. Я пытался понять, чем вызвана вспышка его гнева, и поймал себя на том, что мысленно уже записываю его слова в «историю болезни», которую пора завести на него.

— До чего же прекрасно не видеть вас, идиотов, целых три месяца, — громко сказал я безлюдной, освещенной двумя тусклыми фонарями улице; у меня было такое чувство, будто черные дома услышали меня и отозвались бесконечным эхом. Я вспомнил Ирену, ее зеленые глаза, в которых увидел или хотел бы увидеть трепет нежности. Я вспомнил Кристину, смерть матери и снова подумал о чудаке Хорне, директоре нашего музея.

— Уверен, что в сентябре он извинится передо мной, — сказал я себе, — вероятно, он уже сейчас сожалеет о своей грубости.

Я ошибался. Два месяца спустя, в конце августа, Хорн покончил с собой.

Глава седьмая

— А дальше?

— Все так темно. Все расплывается перед глазами. Вы тоже исчезли. Умерли и исчезли.

— Это неправда.

— Но это же факт.

— А кто с тобой говорит? Разве я ничто?

— Не знаю. Ничего не понимаю.

— Какой ты скучный.

— А вы? До чего вы мне надоели. Мне надоели мертвецы. Правды они, видите ли, хотят. Вы мало что уразумели. Вы несправедливы к живым. Все и так тяжело, а вам бы только жаловаться.

— Возможно, ты прав, мой мальчик. Возможно. Но я мертв. Не забывай этого.

— Даже смерть не весомее правды.

— Я умер.

— Смерть не доказательство.

— Ах, что ты понимаешь! Ладно, хватит об этом. Вспоминай!

— Все так противоречиво. Расплывчато и непонятно. Все как в тумане.

— Рассказывай! Что было дальше?

Томас

Старый господин Голь был в башенной комнате один. Он расписывал стену. Сильно наклонившись, он стоял на табуретке в своем белом халате, левой рукой он опирался о стену и осторожно накладывал краску на тонкий карандашный рисунок, который предварительно был нанесен на белую штукатурку. Он рисовал орешину. В зубах он держал вторую кисть, на мольберте стояли баночки с краской.

Господин Голь не слышал, как я подошел, во всяком случае, ко мне он не повернулся.

— Я ищу господина Хорна, — сказал я.

— Добрый день, — проговорил он безразлично.

— Добрый день. Не знаете, где господин Хорн?

Господин Голь молча продолжал работать. Я заметил, что дело с макетом лисьей норы пока не продвинулось. Палочки для каркаса валялись между воткнутых прутиков вереска; ходы лисьей норы были только намечены на диораме, детские лопатки, которыми мы с господином Хорном работали, торчали в песке. Уже четыре дня, как остановилась работа над диорамой местного верещатника.

Господин Голь, все еще опираясь о стену рукой с зажатой в ней скомканной тряпкой, повернул ко мне голову:

— Ты где пропадал?

— Не мог прийти, — ответил я и добавил: — Был под домашним арестом. Вот сбежал на полчасика.

Господин Голь медленно кивнул, потом осторожно слез с табуретки. Он глянул на меня, подняв брови, но ничего не сказал. Подойдя к скамье, на которой стояли банки с красками, он принялся мыть кисти в старой консервной жестянке.

Я снова спросил, где господин Хорн. Господин Голь вытер тряпкой промытую кисть, бережно потрогал волоски кончиками большого и указательного пальцев и сунул кисть в глиняный кувшин на подоконнике.

— В кабинете, — сказал он наконец. — У себя в кабинете.

Я направился к двери, но господин Голь окликнул меня:

— Погоди. Туда нельзя.

Я остановился на пороге, глядя на господина Голя и ожидая, что он еще скажет. Он сдвинул кувшин на подоконнике в сторону, сел и достал из мешочка свой обед — бутерброды, яблоко, термос. На левом колене он расстелил маленькую салфетку: белоснежное пятно на заляпанном краской халате. Перочинным ножиком он начал чистить яблоко.

— А почему нельзя? — не утерпел я.

Мне вдруг подумалось, что господин Хорн сердится на меня. Ведь я целых четыре дня не появлялся в замке и даже не сообщил, что не могу прийти. Господин Голь жестом подозвал меня к себе. Он пододвинулся, освобождая мне место рядом, и угостил кусочком яблока. Жуя яблоко, он осматривал стену.

— Барсучий уголок готов, — проговорил он и указал на простенок у входной двери.

Я смотрел на барсучью нору, на дерн и кусты, которые переходили в нарисованный на стене лес. Я встал, подошел к диораме, наклонился над ограждением, чтобы получше разглядеть расписанную стену.

— Вот чудеса. Тут ведь почти невозможно различить, где кончается дерн и начинается нарисованная трава.

Я вернулся к старому художнику и повторил:

— Чудеса. Мне бы так научиться рисовать.

Господин Голь срезал с хлеба корочку, поделил его на кусочки и, накалывая их ножом, стал отправлять себе в рот. Я стоял перед ним в надежде услышать, почему же мне нельзя к господину Хорну.

— Все очень просто, — сказал он, задержав кусочек у самых губ. — Я обманываю глаз. Перспектива вводит его в заблуждение.

Он посмотрел на стену с нарисованными в натуральную величину растениями, нависающими ветвями, теряющейся в зеленой мгле леса лужайкой.

— Это всего лишь трюк, нехитрый прием, — пробормотал он, продолжая жевать. — Ничего особенного. А мы уже не улавливаем разницы. Человеческий глаз никуда не годится. Его слишком легко обмануть.

— Почему мне нельзя к господину Хорну?

Мне не терпелось, так как нужно было спешить домой.

Старый художник опять повернулся ко мне:

— С господином Хорном беседуют. У него большие неприятности, мой мальчик. Не до тебя ему сейчас.

Я молча ждал, но господин Голь уже опять отвернулся к стене, к своим испещрившим штукатурку карандашным наброскам, которые предстояло раскрасить.

— Плохи дела у твоего Хорна, — сказал он наконец. — Но мы оба ничем не можем ему помочь.

— Это из-за цыган?

Сам не понимаю, почему я так спросил.

Господин Голь удивленно посмотрел на меня:

— Из-за цыган? При чем тут цыгане?

— Вы же знаете, какие они.

— О да, цыган я знаю. Но господин Хорн никакого отношения к ним не имеет.

— А может, все-таки имеет? — не отставал я. — Только вы мне сказать не хотите.

Я надеялся, что господин Голь что-нибудь расскажет мне о цыганах. Ведь он был единственным человеком в городе, с кем они разговаривали. Они даже ходили к нему в гости.

— Ну-ну, успокойся, — сказал он.

Сняв с колена салфетку, он отряхнул ее и аккуратно сложил. Потом сунул остатки еды в мешочек и встал. Чуть отодвинув ногой табуретку, он взял кисть, торчавшую из верхнего кармана халата, и начал смешивать краски на полированной металлической пластинке. Значит, он ничего больше не расскажет.

— Мне пора, — проговорил я. — Передайте господину Хорну, что я приходил. Теперь мне удастся выбраться только в следующую среду.

— Будет исполнено, господин арестант, — отозвался господин Голь, не отрывая глаз от красок.

Я помчался вниз по винтовой лесенке. Во дворе замка я остановился. С минуту я подумал, затем украдкой поднялся по лестнице главного здания. Тихонько закрыв за собою большую входную дверь, я замер. Мне было слышно самому, как тяжело и громко я дышал. За закрытой дверью кабинета раздавались голоса. Подойдя к двери сбоку, чтобы меня не застигли врасплох, я нагнулся и поглядел в замочную скважину. Было видно только господина Хорна. Он сидел в кресле у стены, точно между двумя фотографиями в рамках. Я видел, как шевелились его губы, однако ничего не мог понять.

Господин Хорн был мне не очень симпатичен. Его холодные серые глаза пугали меня. Пожалуй, он был ровесником отца, но выглядел старше чем на сорок три года и казался более хилым. Сегодня я бы сказал, что он был человеком отчаявшимся, впавшим в уныние и уже не способным простить жизни нанесенные ему обиды. Но тогда я видел только нелюдимость, раздражительность и желчность. Уже при первой встрече в то воскресенье, когда я с отцом и братом пришел в краеведческий музей, я сразу же заметил неприступную замкнутость этого человека, отвергающего любые попытки сближения. Он разговаривал с отцом вежливо, но по холодным глазам и по нелюбезному выражению лица легко можно было понять, насколько он далек от нас. Я тогда постыдился за отца, который силился поддержать готовый умолкнуть разговор. Отец был попросту добродушно-вежлив, а я стыдился из-за того, что он так унижается перед этим человеком. Позднее, когда мы с господином Хорном уже готовили выставочные залы, я и сам пытался снискать его расположение и иногда неделями работал в замке после уроков. Я старался как можно аккуратнее выполнять его поручения, но, несмотря на все мое усердие, он продолжал молчать, ограничиваясь лишь указаниями на ошибки или скупыми, необходимыми пояснениями. Он ни разу не похвалил меня, и я страдал из-за этого. Даже неразговорчивый Голь и тот относился ко мне дружелюбнее.

В замочную скважину я видел господина Хорна, его некрупное бледное лицо, редковатые каштановые волосы. Я видел его пожелтевшие от сигарет пальцы, эту грязно-болезненную желтизну, которой я брезговал. Он сидел в своей домашней куртке, которую всегда носил в музее, и что-то говорил тихим голосом. Потом заговорил другой человек. Наверное, он стоял прямо за дверью, мне было слышно каждое его слово. Голос его был довольно мягок, казалось, будто человек просил понять его.

— Марианна Брокмайер — ваша сестра? — спросил он.

Господин Хорн сидел неподвижно. Прошло довольно много времени, прежде чем он ответил, причем опять так тихо, что я его не расслышал. А человек за дверью тотчас задал следующий вопрос:

— Ваша сестра проживает в Западной Германии?

— Она выехала туда нелегально?

— Вы поддерживаете контакт с сестрой?

— Вы встречались с ней за границей?

Я снова и снова видел, как шевелились губы Хорна, но ответов не слышал, только какое-то тихое, невнятное бормотание. А поскольку он сидел в кресле откинувшись, с неподвижным лицом и взглядом, я не мог угадать его ответов.

Потом опять заговорил мужчина, стоявший за дверью. Его голос был дружелюбен, но настойчив, будто он предупреждал о близкой опасности:

— На кого вы работаете, Хорн?

Я видел, как роту господина Хорна открылся, его лицо налилось краской, он поднял руку, растопырил пальцы. В замочной скважине стало темно. За дверью послышался какой-то неясный шум. Я испуганно выпрямился и бросился к входной двери. Я попытался бесшумно закрыть ее за собой. Потом пробежал через двор замка. Мне было страшно, что меня окликнут из окна и вернут для допроса. Обеими руками я отжал вниз большую литую ручку ворот замка и уперся в них плечом, чтобы поскорее открыть. Сбегая по булыжной дороге в город, я молился шепотом:

— Боже милосердный, сделай так, чтобы мы закончили с ним лисью нору.

Доктор Шподек

Третьего сентября Кристина принесла нам известие о смерти Хорна.

Утром она поехала в город за покупками, а кроме того, заглянуть домой, полить там цветы. К обеду она вернулась на хутор и рассказала о том, что узнала в Гульденберге про Хорна. Я слушал ее рассказ, не перебивая и не задавая вопросов. Известие о смерти Хорна потрясло меня, хотя я предвидел ее и, как оказалось, угадал многое, вплоть до поразительных отдельных мелочей.

Хорн умер так же, как жил, — трусом. Он жил недостойно; боюсь, мои слова поймут превратно, но я бы даже сказал, что его жизнь была бесчестной в буквальном смысле этого слова. Я утверждаю это, несмотря на то что в Гульденберге почти нет таких людей, которых я уважаю больше Хорна. Впрочем, ведь моя жизнь — тоже бесчестная.

Моя жена сказала несколько пошлых, лицемерно-сочувственных фраз о Хорне, посокрушалась о том, что он кончил именно так; тогда я спокойно приподнял край полной тарелки, отчего весь суп вылился на скатерть и растекся желтым пятном. Дочь засмеялась, а жена сначала вскрикнула, потом скривила губы, стиснула зубы и недовольно поглядела на меня. Я встал и вышел из комнаты; на ходу, ни на кого не глядя и ни к кому не обращаясь, сказал:

— Есть не хочется.

Поднявшись в кабинет, я сел к окну, постарался успокоиться. Вот и не будет больше четвергов, мелькнуло в голове, и эта мысль расстроила меня.

Я скучал на этих вечерах у Хорна, и все же они были развлечением — не слишком резкой, но все же сменой моих занятий, а кроме того, удобным, иногда совершенно необходимым поводом уйти из дому. Ведь у меня почти нет дел, по которым нужно уходить из дому. Обычно я и сам стараюсь избегать этого, чтобы не было помех работе, или досугу, или моим пустым, никчемным раздумьям. Опыт научил меня тому, что любой факт имеет ограниченную значимость. События отдельной судьбы или даже крупные события интересны как импульс; их дальнейшее развитие обычно лишь подтверждает тривиальность нашей жизни. Гораздо увлекательней постигать действительность во всей прелести ее завязок, не опускаясь до банальных подробностей. И вообще любые явления, в том числе и те, что связаны с человеком, лучше всего воспринимать умозрительно. Можно считать такой подход мистическим или спекулятивным, но это верно. Вряд ли следует спорить с тем, что каждая предпосылка может привести к любому из мыслимых следствий, в частности и к исходу самому глупому, которому я тем не менее не могу отказать в известном респекте, ибо этот исход обусловлен реальными фактами, то есть тем, что мы почтительно именуем действительностью.

Пожалуй, этого намека достаточно; я не собираюсь ни доказывать справедливость моих умозаключений, ни претендовать на роль философа-любителя, подвизающегося на поприще народного просвещения. И вообще мы отклонились от темы. Я, собственно, хотел лишь признаться, что когда услышал от Кристины о кончине Хорна, то прежде всего пожалел о четверговых вечерах.

У себя в кабинете я спокойно перебрал истории болезней. Найдя материалы о Хорне, я добавил к прежним записям заключительную пометку об обстоятельствах его смерти. Затем я переложил эти листочки в розовую папку, где у меня хранятся законченные истории болезней, пока я не подготовлю их к тому, чтобы отдать в переплет.

Записей о Хорне было немного. Он всего шесть раз приходил ко мне на прием. Подробно зафиксированы два визита, когда мы вели довольно продолжительные беседы. Последний раз он был у меня в марте, за пять месяцев до смерти. Хорн жаловался на отсутствие аппетита, легкую головную боль и просил как следует осмотреть его.

— Сделайте-ка профилактический осмотр всей машины, доктор, — сказал он. — Она безбожно скрежещет. Видно, где-то завелся песочек.

— Болит что-нибудь?

— Нет. Боюсь, сам механизм ни к черту. Отказывается работать.

— Не гневите Создателя, доктор Хорн. Наш механизм — удивительное изобретение.

— Вы правы, доктор. Но к сожалению, мой гарантийный срок истек, а ведь тогда-то и обнаруживаются непоправимые дефекты. Не хочу предвосхищать вашего заключения, но, пожалуй, вы имеете дело с ужасной рухлядью.

Я долго обследовал его. Тем временем мы молчали, и тишину нарушали лишь стук моих пальцев по его груди, мои короткие команды, исполняя которые Хорн считал вслух или глубоко дышал.

— Все в порядке, доктор Хорн, — сказал я, вернувшись к своему столу. — Если будете следить за собой, то проживете дольше вашего замка.

— Я уже сейчас чувствую себя музейным ископаемым. И пожалуйста, не называйте меня доктором. Вы же знаете, несколько лет назад меня лишили ученой степени.

— Извините, это вырывается невольно. Впрочем, я считаю, что свою ученую степень вы заслужили вполне законно и никто не вправе отнимать ее.

— Степени меня лишили, и, значит, не следует называть меня так. Примите это к сведению и давайте сменим тему.

— Хорошо, но сейчас я прежде всего врач. Я пытаюсь выяснить причину недомогания, и у меня достаточно оснований полагать, что эта тема стала одной из причин, которые осложнили вашу жизнь и в конце концов привели ко мне.

— Нет ли у вас пристрастия к психопатологии, доктор Шподек? Прописывайте мне любое снадобье, объявляйте ипохондриком, только не надо копаться в моих личных делах. Вас они не касаются.

— Касаются, господин Хорн, и именно тогда, когда они служат причиной заболевания.

— Даже и тогда нет. В противном случае я отказываюсь от вашей помощи. Мне не нужны специалисты по душевным расстройствам.

— Вас донимает прошлое, Хорн. Вы не можете разделаться с ним. Ваше прошлое…

— Позвольте откланяться, доктор.

Хорн поднялся, застегивая рубашку. Он надел пиджак и легкое демисезонное пальто. Я молча смотрел на него. Когда он взялся за шляпу, я сказал:

— Всем нам непросто с нашим прошлым. Одного оно мучает кошмарами, другому приносит преждевременную смерть. Зря обижаетесь. Садитесь-ка обратно.

Хорн помолчал, пристально разглядывая меня, потом снял пальто и сел.

— Можете курить, если хотите, — сказал я, пододвигая пепельницу.

Хорн выглядел обессилевшим. Он откинулся на стуле, будто хотел перевести дух после чего-то такого, что потребовало от него значительного напряжения. Из нижнего ящика стола я достал журнал, полистал его и положил раскрытым на нужной странице перед Хорном. Показав пальцем на коротенькую заметку, я попросил прочесть ее. Хорн слегка повернул голову, его глаза безучастно скользнули по строчкам. Затем он удивленно взглянул на меня:

— Интересуетесь кинотехникой?

— Нет, ничуть. Я даже в кино не хожу. А на статью я наткнулся, когда листал журналы, которые выписываю для пациентов. Прочитал случайно.

Хорн склонился над журналом и с каким-то презрением прочитал вслух заголовок: «Преломленное зеркало. Вариант шюфтановского[6] метода киносъемки».

— Во всяком случае, заинтересовало меня не название, а идея, которая кроется за этим техническим трюком. Ведь благодаря ему возможно самое беззастенчивое вмешательство в нашу наиболее достоверную историографию. Тут целая философия кроется. Вас это должно заинтересовать, вы историк.

— Не могу уловить вашей мысли, доктор. Не понимаю, о чем вы толкуете.

— Я толкую об этом изобретении. Специалисты выдумали технический прием, который позволяет производить над кинодокументом любые манипуляции. Первоначальное изображение проецируют на преломленное зеркало, и в зависимости от того, под каким углом друг к другу находятся зеркальные плоскости, можно либо изъять часть изображения, либо присовокупить новую. Кинодокумент создается по собственному произволу. Можно заменить что угодно на что угодно. Зритель же будет уверен, что видит исходное, подлинное изображение. Ваша наука, господин Хорн, потеряла еще одного свидетеля для судоговорения. Так что ждите новых фальшивок и подлогов. История — как бы тесто: каждое следующее поколение формует из него что-то свое по собственному образу и подобию. А ошибки или подлоги — связующее вещество, благодаря ему новые формы обретают большую осязаемость, материальность. Именно поэтому наши премудрости и становятся убедительными.

— Не знал, что вы бываете таким циником.

— Это не цинизм, а профессиональный опыт. Но разобъясните мне наконец, что вы нашли в преломленном зеркале. Вряд ли вы не спите ночей из-за проблем историографии.

— Вы правы. Признаюсь даже, что это кошмарное изобретение мне по душе. Теперь часто привлекают кино для сравнения, когда говорят о человеческой памяти. Ведь память действительно сохраняет в основном зрительные образы. Это как бы картинки, отснятые камерой в нашей голове, и они проходят перед нашим внутренним оком словно на экране. Наш мозг запоминает преимущественно конкретику, а не абстракции. Поэтому сравнение с кино не так уж превратно, хотя меня лично оно никогда не удовлетворяло. Техническая уловка, о которой мы ведем речь, помогла осознать мне причину моей неудовлетворенности. Ведь наши воспоминания не бесстрастные отпечатки, не киносъемка. Наше сознание работает одновременно со множеством зеркал, каждое из которых в свою очередь тысячекратно преломлено. Мы воспринимаем действительность и запоминаем ее благодаря генетически запрограммированной системе зеркал, различной по их количеству, сорасположению, углам отражения. Гены программируют те искажения, с которыми мы запоминаем действительность. Мы храним в памяти не само событие, а наше сознание, наши мысли об этом событии. Наши воспоминания индивидуальны, и означает это ни много ни мало лишь то, что память выдает нам не объективную картину мира, а пропущенную через зеркальную комнату в нашей голове мозаику с нашими индивидуальными отражениями, изъятиями и забвениями. Таково наше видение мира, которое по сути является лишь отражением нашего сознания, иными словами, преломленного зеркала нашего мозга.

Хорн курил, глядя в окно.

— Вам скучно?

Он повернулся ко мне, но не ответил, а только мягко улыбнулся.

— А вообще-то я хотел вам сказать только одно: не доверяйте своим воспоминаниям. Они обманывают вас.

— Значит ли это, доктор, что вы мне советуете жить без памяти?

— Нет, это было бы бессмысленно, поскольку это невозможно. Я только советую вам не доверять воспоминаниям. Если ваша память делает вас нежизнеспособным, то разумнее усомниться в самой памяти, а не в жизни. Это разумнее, ибо надеюсь, я доказал: у нас нет уверенности, что воспоминания не обманывают нас.

— Может, вы и правы, но нам приходится жить с нашей памятью. Какая жуткая мысль — жить без памяти. Мы бы жили без опыта, без знаний, без духовных и нравственных ценностей. Уничтожьте человеческую память, и вы уничтожите человечество.

— Да, такова возможная крайность. Но давайте остережемся и другой крайности: нельзя возводить в абсолют нашу столь сомнительную память. Это сделало бы нас нежизнеспособными. Не стоит слишком доверять себе. Высокомерию рассудка не хватает юмора. Наш опыт неполон. Наши воспоминания имеют дыры и пробелы, это результат зеркальных преломлений. Недостающее мы бессознательно восполняем, но наши возможности ограниченны, поэтому есть опасность впасть в заблуждение.

— Так что же вы советуете, доктор?

— Боюсь, для вас мой совет неприемлем. Старик Грациан[7] сказал: всегда старайся делать время своим союзником. Если бы вам удалось согласовать воспоминания с этим девизом, вам было бы легче жить.

Хорн тихонько засмеялся. Он покачивался от смеха, словно услышал какую-то уморительную шутку, и с трудом проговорил:

— Ах, доктор, такая жизнь будет лишь кучей позолоченного дерьма.

Он продолжал смеяться, даже когда надевал пальто и брал шляпу. Протянув мне на прощание руку, Хорн сказал:

— С подобными девизами вы долго проживете.

— Знаю, — согласился я.

Все еще держа мою руку в своей, Хорн пристально заглянул мне в глаза и сказал:

— Тошно это.

Он вышел. Я опять сел за стол, осмотрел кабинет, шкафы, инструменты, свои руки и проговорил:

— Я знаю и это, доктор Хорн.

Марлена

Милая мамочка! Ко мне пришли цыгане, а я с ними даже не поздоровалась. Я не выйду из моей комнаты и не спущусь к ним, даже когда они будут петь.

Я видела их. Я спряталась за гардину, когда они пришли. Карлос тоже был с ними, мой молодой красивый цыган. Он выглядел таким печальным, что я сразу заплакала. Я не спущусь к ним, чтобы мне не стало еще грустнее. Я не могу теперь пойти замуж за Карлоса, потому что я уже замужем.

Мама, почему ты не пришла на мою свадьбу? Зачем ты меня обманула? Зачем ты говорила, будто это так чудесно? Это совсем не чудесно, мама. Мне казалось, я умру. Я проплакала целую ночь.

Почему замужем чувствуешь себя такой одинокой? Ты должна была объяснить мне это. Ведь ты тоже одинока, мама, и ты у меня единственная подруга. Объясни мне, чем же это чудесно, если это так больно и течет столько крови? Он меня даже не приласкал. Почему нельзя сказать правду? Зачем врать и говорить, будто это чудесно? Или у вас, сумасшедших, всегда говорят: чудесно, когда на самом деле — ужасно? Может, у вас и слова сумасшедшие?

Мамочка, я не чувствовала ничего, кроме боли. Я три дня пролежала в постели и все плакала. А когда я сказала папе, что я теперь замужем, он тоже заплакал. Я ходила к тете Гедель, а она била меня по щекам и сделала мне очень больно там, внизу. Потом я опять лежала в постели и плакала от боли.

Вы все сошли с ума, если считаете это чудесным. Когда я лежу в постели одна и глажу себя, это гораздо лучше, только очень грустно.

Наверное, мама, ты никогда не увидишь моего мужа. Папа говорит, что муж больше не придет ко мне. Не знаю почему. Может, для моего мужа это было так же ужасно, как для меня? Тогда он такой же сумасшедший, как вы все, если он снова придет ко мне.

Мать не должна рассказывать дочери небылицы вроде тех, что ты мне рассказывала, мама. Даже цыгане не говорили мне такой ерунды. Карлос заплакал, когда я сказала, что не могу пойти за него замуж. Он целовал мне руку и называл меня принцессой. Потом он пил вино и улыбался мне, но сам был еще печальней, чем раньше. Цыгане никогда не говорили мне, будто это чудесно.

Муж не целовал меня и не ласкал. Он схватил меня и повалил, я почти потеряла сознание. Он разорвал мне платье. Сначала я смеялась, потому что он был неловок, а потом заплакала от боли; мне было очень больно, мама. И он не поцеловал меня. Он сказал, что не целуется с сумасшедшими, и ударил меня кулаком в лицо, я даже захлебнулась кровью.

Почему ты не пришла ко мне на свадьбу, мама?

Мать должна знать, когда ее дочка выходит замуж. Ты должна была знать, даже если мне самой было неизвестно об этом. А я ведь и правда ничего не знала.

Я даже не знала, что он хочет на мне жениться.

А теперь ты его не увидишь. Он даже имени своего не сказал. Помню только, как от него разило перегаром.

Ах, мамочка, все мы, женщины, сумасшедшие. Зачем мы выходим замуж, если это так больно? Зачем, если нас не ласкают и не целуют? Только течет наша сумасшедшая кровь и больно, когда бьют кулаком.

Мама, я теперь хожу в сад по ночам. Может, там я снова встречу своего мужа? Надо спросить, как его зовут. Пусть скажет хотя бы фамилию. Замужняя женщина должна знать свою новую фамилию.

Внизу поют цыгане. Я слышу голос Карлоса. Он спрашивает, где принцесса, и очень грустит. Цыгане ходят в гости только к нам с папой. Только сюда, больше ни к кому. Очень они расстроятся, если не увидят свою принцессу. Но я не выйду к Карлосу. Ведь теперь я замужняя женщина, хотя и не знаю своей новой фамилии.

Мамочка, если бы у тебя было хоть немножко ума, не рождала бы ты свою дочку на белый свет. Вот что получается, когда родители — сумасшедшие.

Крушкац

После смерти Хорна Бахофен изо всех сил старался занять мое место. Он писал письма, вел телефонные разговоры, усердно собирал мои бумаги и раздувал вечно тлеющее недовольство аппарата, чтобы оно переросло в прямое неподчинение. Крысиные усики навострились, зашипели змеиные языки. Я чувствовал успехи Бахофена по поведению моих сотрудников, по их взглядам. Прилежный, как крот, он копал под меня и неплохо продвигался вперед, я это видел по его с каждым днем все более просветленному лицу, ощущал по его подлой изобретательности, энергичности, которая заметно молодила его, придавала ему бодрой жизнерадостности. Пожалуй, он добивался столь легких успехов потому, что я сам слишком уж упрощал его задачу. Рос счет моих ошибок и промахов, а смерть Хорна должна была по плану Бахофена послужить завершением пирамиды, которая погребет меня под собой.

История с Хорном готовила мой конец. В середине августа заседание горсовета раскритиковало меня за потерю бдительности. Материалы следствия по делу Хорна стали для Бахофена надежным бастионом. В отчете по этим материалам меня упрекали за ослабление руководящей роли горсовета, за попустительство вражеским проискам. Кроме того, я пренебрег якобы советами и предупреждениями бдительных товарищей (подразумевались Бахофен и Бронгель), нарушая принцип коллективности руководства. Мне пришлось оправдываться перед горсоветом, и делал я это глупо, беспомощно. А все из-за того, что я никак не мог признать Бахофена действительно серьезным противником. Мне казалось, не стоит обращать внимание на клопа, пусть себе воняет. Это было самой большой моей ошибкой, хотя она и не фигурировала в списке, составленном Бахофеном. Типичная ошибка дилетанта. Любой стратег перечислил бы мне немало сражений, проигранных только оттого, что победа казалась неизбежной. Теперь я постиг, что и к клопу нельзя относиться с пренебрежением.

В конце сентября Бахофен стоял на пороге полного успеха. Он был настолько уверен в своем триумфе, что набрался наглости винить меня, говоря о самоубийстве Хорна. Я не сумел предотвратить драматического исхода, упрекал он меня на очередном заседании горсовета, ибо систематически потакал проискам классового врага, мешал раскрытию преступления, а тем самым возможному осознанию вины и раскаянию. Ведь самоубийством Хорн все-таки признал свою вину, признал перерожденческие, антисоциалистические умонастроения. Это самоубийство превратилось в почти роковую неизбежность только из-за слепоты некоего руководящего работника; само же по себе оно бессмысленно, и его вполне можно было бы не допустить. Я оставил без ответа эту гнусную инсинуацию, хотя знал, что мое молчание может быть истолковано как признание собственной вины; к этому моменту я мог положиться лишь на двух членов горсовета, остальные были за Бахофена, да и в районном руководстве у меня почти не было поддержки.

Вечером после этого заседания горсовета я рассказал Ирене о том, что меня, вероятно, сместят с должности бургомистра, и мы договорились как можно скорее уехать из Гульденберга.

Но спустя одиннадцать дней, за две недели до отпуска, я сидел на своем месте прочнее, чем прежде, а Бахофен каялся и унижался, лишь бы остаться в горсовете. Он настойчиво и неустанно двигался по служебной лестнице. И вот теперь вся его поганая работа свелась на нет из-за одного-единственного письма. Меня спасли не мой опыт, не моя находчивость, а одно из многих писем Бахофена — письмо, оказавшееся лишним.

В ночь на восьмое октября мне позвонила Герда Шнеебергер. Франц, ее муж, бывший бургомистр и мой предшественник, не вернулся домой. Я попытался успокоить пожилую женщину и сказал, что Франц наверняка засиделся с друзьями в пивной по случаю праздника. Я пообещал ей поискать Франца на следующий день, если он тем временем не вернется домой, хмельной и уставший.

Однако на следующее утро Франц Шнеебергер домой не вернулся. Мне никто не смог сказать, где он, и никто не видел его после митинга накануне. В середине дня я по подсказке секретаря позвонил начальнику следственной тюрьмы в Вильденберге. Тот подтвердил мне, что Франц Шнеебергер арестован. О причинах он не хотел или не мог сказать. Я спросил, почему не информировали жену. Он ответил, что ей уже все сообщили. Я положил трубку. Потом я пошел к Герде Шнеебергер. Я рассказал ей то немногое, что знал, и остался с ней, пока немного не успокоил. Я пообещал ей дать на следующий день машину, чтобы съездить в Вильденберг. Днем я говорил по телефону с товарищами из района. Мне обещали сделать для Франца все возможное.

В субботу двенадцатого октября, через пять дней после ареста, Франц Шнеебергер снова был дома. Прокурор рассмотрел обвинение и отвел как совершенно необоснованное. На Франца донесли, что он якобы обогащался за счет имущества тех людей, которые предали отечество, сбежав в Западную Германию. На самом же деле Франц вполне законно приобрел сервиз на открытом государственном аукционе найденных или конфискованных вещей. Не уведомив меня, Бахофен поддержал этот донос, поэтому дело и дошло до необдуманного, идиотского ареста.

За день до того, как Шнеебергера освободили, я отправил к нему домой первый телевизор, который был выделен Гульденбергу и который предполагалось установить в банкетном зале замка для жителей города. Я принял это решение единолично, ни с кем не согласовывая, хотя торжественная установка этого телевизора была уже объявлена и никто не мог сказать, когда Гульденбергу выделят второй телевизор. Я вынес мое решение на утверждение горсовета задним числом. Никто не выступил против. Даже Бахофен голосовал за вручение столь дорогого подарка бывшему бургомистру.

Накануне ухода в отпуск я навестил Шнеебергеров. Мне открыла старая женщина. Пройдя в комнату, она сказала:

— Франц, к тебе пришел товарищ Крушкац.

Она впустила меня в комнату и закрыла за мной дверь. Франц сидел в кресле, уставившись на экран телевизора. Он не обернулся ко мне, не произнес ни слова.

— Здравствуй, Франц, — сказал я.

Он молчал. Я стоял как дурак, глядел на его спину и на мерцающий телеэкран.

— Балет нравится, Франц? — спросил я после невыносимо долгой паузы.

Наконец он вынул трубку изо рта и сказал:

— А это балет?

— Да, — быстро сказал я, — «Лебединое озеро».

— Если это балет, то балет мне нравится.

Франц снова сунул трубку в рот и молча уставился на серые фигурки, которые прыгали по маленькому экрану.

— Загляну к Герде, — сказал я и пошел на кухню.

Герда Шнеебергер стояла у плиты. Она держала тряпкой ручку кастрюли и ждала, когда закипит вода. Я сел на стул, обтянутый цветастой материей.

— Он не хочет со мной говорить, — сказал я устало. Я настолько обессилел, что голову мою клонило к кухонному столу.

— Не будет он с тобой разговаривать, — вздохнула Герда. Она сняла кастрюлю с плиты, отлила немного кипятку в кофейник. Сполоснув кофейник, Герда выплеснула воду обратно в кастрюлю.

— Это же дурость. Подозревать такого человека, как Франц!

Она аккуратно отсыпала ложечкой кофе в кофейник. Она считала молча, но губы ее шевелились. Отставив банку с кофе, Герда сказала:

— Вы убьете его.

— Ну что ты, Герда. Такому мужику, как Франц, пяток дней отсидки нипочем. Он там даже заскучать не успел.

Она покачала головой и только повторила:

— Вы убьете его.

Я глядел, как она бросила в кофе щепотку соли и налила туда кипятку.

— Было так плохо? — спросил я.

— Лютовали они, — спокойно сказала она.

— Черт, Герда, думай, что говоришь.

Я ударил кулаком по столу. Упрямство стариков повергало меня в отчаяние.

— За свои слова я отвечаю, товарищ Крушкац, — сказала она. — Я навещала Франца в тюрьме. Я спросила тамошних парней, за что арестовали Франца. Они лишь засмеялись и ответили: если обвинение подтвердится, то выйдет он отсюда только с башкой под мышкой.

— Кто это сказал?

— Оба надзирателя.

— Я этого так не оставлю, Герда. Даю слово.

— Францу это не поможет.

Она поставила чашки на поднос, потом взглянула на меня и сказала:

— С Францем все кончено. Я его знаю.

Она подошла к кухонному шкафчику, достала пачку бумажек, полистала и дала одну из них мне. Это была квитанция за покупку сервиза ценой в сто двадцать марок.

— Квитанция все время лежала у меня в шкафу. Стоило только спросить.

Мне почудилось, что в квартире стоит какой-то кисловатый запах.

Герда пошла с подносом в гостиную, я за ней. Мы молча пили кофе. Франц не подсел к столу, а остался перед телевизором; он не отрывался от экрана. Герда поставила чашку к его креслу. Помешивая кофе, я без особого интереса слушал музыку Чайковского.

Прощаясь, я еще раз обратился к Францу Шнеебергеру:

— Рад, что телевизор тебе понравился, Франц.

— Можешь забрать обратно. Я его не просил, — отозвался он, не поворачивая головы.

В горсовете я вызвал к себе Бахофена. Когда он вошел, я не предложил ему сесть, и он остался стоять у двери. Я смотрел на него и думал, что же побудило его так жестоко обойтись со своим прежним начальником, и никак не мог этого понять. Мне захотелось пинком вышвырнуть его из кабинета.

— Садиться не предлагаю, дело минутное, — сказал я. — Только что я был у Франца Шнеебергера. Хочу попросить тебя не ходить к нему. Для Франца так будет лучше.

Он кивнул и спросил осевшим голосом:

— Это все, товарищ Крушкац?

— Да, — ответил я. — А ты — распоследняя сволочь, товарищ Бахофен.

Бахофен еще целых пять лет оставался членом горсовета в Гульденберге. Потом он воспользовался загранкомандировкой, чтобы уйти в Западную Германию. Несколько лет спустя я услышал, что бывший товарищ Бахофен сделался владельцем фирмы проката жилых фургонов в Ханау. За год до моего ухода на пенсию он наведался в Гульденберг. Он разъезжал по городу на большом американском автомобиле и рассказывал всем, что стал бургомистром маленького гессенского городка.

Гертруда Фишлингер

Шел второй год с тех пор, как господин Хорн поселился у меня, когда случилось то, что Юля назвала недозволенной связью.

После Нового года я на три дня закрыла магазин, чтобы провести учет. У Пауля продолжались каникулы, и он уехал к приятелю в Вильденберг, где собирался переночевать. Я целый день лазила вверх-вниз по лестнице, пересчитывала и записывала пакеты, коробки и банки. В середине дня я прилегла на часок в подсобке, но свинцовая тяжесть в ногах осталась, и я боялась упасть с лестницы. Мне было страшно, что, упав, я буду беспомощно лежать в магазине, пока кто-нибудь меня не найдет. Я нарочно не закрывала входную дверь: не хотелось из-за своих непослушных ног умирать на полу между полками и мешками с мукой или сахарным песком.

Под вечер пришла Юля, чтобы помочь. Она носилась по магазину, выкрикивала наименование товара, количество и цену, а я только записывала цифры; можно было даже присесть, а ноги положить на ящик. Потом мы выпили по стаканчику вина, Юля опять рассказывала о своем пасторе, а я терпеливо слушала ее из благодарности за то, что она не оставляет меня одну.

Вернувшись домой, я увидела на кухне блюдо с бутербродами: это господин Хорн приготовил их мне к ужину. Услышав, как я открываю дверь, он и сам выглянул из комнаты и прошел со мной на кухню. Я смутилась: он еще никогда не оказывал мне подобных любезностей.

— Надеюсь, вы на меня не сердитесь, — сказал он. — Ведь у вас сейчас столько дел.

Я села к столу и взяла бутерброд. Их было слишком много, но я съела все до одного, чтобы не обидеть господина Хорна. Он поинтересовался, как подвигается учет, и сказал, что проводит его в музее каждый год. Когда я кончила есть, он спросил:

— Позвольте пригласить вас на бокал вина?

Я была тронута приглашением и не стала отказываться, хотя очень устала и испытывала лишь одно желание — поскорее прилечь. Мы прошли в его комнату. Я первый раз заглянула туда с тех пор, как он жил здесь (он убирался сам и прежде меня к себе не приглашал). Я внимательно осмотрелась. Странно чувствовать себя гостем в собственной комнате.

— Хорошо у вас здесь стало, — сказала я.

— А я почти ничего не изменил, — откликнулся он.

— Вижу, — сказала я. — Картины вы повесили красивые. Мои-то мне разонравились, но никак не соберусь подыскать что-нибудь новое.

Разглядывая его картины, я прошлась по моей бывшей гостиной.

— А это самовар? — спросила я, указывая на вещь, стоявшую на буфете.

— Да, — ответил он. — Купил его в Москве. Можно его опробовать. Хотите чаю?

— Нет-нет. Просто никогда не видела такой штуки.

Он объяснил мне, как устроен самовар. Потом мы сели к столу. Он налил вина, и мы чокнулись. Мы оба были немного смущены. Он улыбался и вертел в руках бокал, а я неловкими словами нахваливала вино.

— У меня тут есть еще кое-что… — начал он, осекся, поднялся с места. Подойдя к платяному шкафу, он порылся в ящике и вернулся с распечатанной коробкой конфет. Он положил коробку на стол, открыл ее и принялся меня угощать — сам же сказал, что не ест шоколадных конфет. Я постеснялась признаться, что тоже не ем, поэтому взяла конфету и сунула ее в рот. Мы улыбались друг другу и, кажется, оба не знали, о чем говорить.

Он пил вино маленькими глотками, но поднимал бокал часто, поэтому тот быстро опустел. Он долил себе вина и предложил мне допить мой бокал. Я послушалась. Случайно взглянув на свои руки, я заметила под ногтями грязь. Я сцепила пальцы, опустила руки на колени и покраснела. Он глядел на меня. Мне казалось, будто он изучает мое лицо, и я снова посмотрела на свои руки. Когда я подняла глаза, он протянул руку и кончиками пальцев погладил меня по щеке. Я знала — он сделал это из жалости, но закрыла глаза, поддаваясь ласке.

— Приятно, когда тебя гладят, — тихо сказала я.

Я была совсем спокойной, когда он ответил:

— Наверное, каждому нужен человек, который мог бы его погладить.

Он убрал руку, и мы выпили вина. Мне хотелось взять его руку и крепко пожать ее.

Он привстал, чтобы вновь наполнить мой бокал, я хотела было запротестовать, но вместо этого согласно кивнула. Стоя рядом, он налил вино, а потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Все это казалось мне сном, я ждала, что вот-вот проснусь.

Мы выпили всю бутылку. Когда я поднялась из-за стола, он попросил меня остаться с ним, остаться у него, называл меня по имени.

— Переночуйте у меня, Гертруда, — сказал он.

— Я уже не молода, — только и ответила я.

Он взял меня за руку и отвел к постели. Там мы сели рядышком. Я боялась даже вздохнуть, совсем как девчонка.

Наша связь продолжалась полгода. Два-три раза в месяц он приходил ко мне, и мы спали с ним. Потом он еще с полчаса лежал рядом. Мы курили, тихо переговаривались. Я присматривалась к нему. Все боялась, как бы не надоесть. Но заметила только, что он старается не глядеть на мои ноги и не трогать их.

Через несколько месяцев все кончилось так же неожиданно, как и началось. Июньским вечером он постучался ко мне. Я сидела за швейной машинкой, на кровати лежали куски материала, нитки. Когда он вошел, я хотела встать. Он усадил меня обратно. Я смотрела на него, а он стоял передо мной молча, держа руку на затылке, и глядел на машинку.

— Простите меня, Гертруда, — сказал он наконец, потом умолк; я ждала, чтобы он продолжил говорить, но ему было трудно подобрать слово; он даже не мог посмотреть мне в глаза. — Я поступил неправильно, — сказал он. — Я хорошо отношусь к вам, Гертруда, но это не любовь. И я знаю, что вы меня тоже не любите. Простите меня за то, что я вел себя как глупый мальчишка.

Он был спокоен. А я каждый день ожидала этого разговора с того январского вечера. Врасплох он меня не застал.

— Не думаю, что мы так уж сильно согрешили, — сказала я. — Во всяком случае, я не чувствую себя виноватой. Но вас я могу понять.

— Простите, пожалуйста, — повторил он неизменившимся голосом.

— Мне нечего вам прощать, — возразила я. — Ведь я взрослая женщина. Вы меня ни к чему не принуждали. Все, что я делала, было добровольно. А если уж вы виноваты, то и я виновата не меньше.

Но он лишь все тем же голосом повторил:

— Простите меня, Гертруда.

Потом он повернулся и, даже не взглянув на меня, пошел к двери. У меня затряслись руки.

— Мне нечего вам прощать, и вам нечего мне прощать, — сказала я, стараясь унять дрожь в голосе, — и я думаю, господь не посчитает большим грехом то, что два одиноких человека захотели поддержать друг друга в этом мире.

Он остановился, чтобы дослушать меня, потом проговорил:

— Спокойной ночи, Гертруда! — и вышел.

Я осталась сидеть у швейной машинки, поглаживая пестрые занавески, лежавшие у меня на коленях. Труда, Труда, сказала я себе, опять тебя бросили. Эта мысль почему-то рассмешила меня, и я улыбнулась.

Глава восьмая

— Я все сказал.

— Этого недостаточно.

— А теперь я хочу спать, покойник. Хочу уснуть и все забыть.

— Забыть? Как же, забудешь это!

— Почему вы не оставите нас в покое?

— А разве мы можем? И с какой стати?

— Да с такой, что мы не можем жить с мертвецами. С такой, что есть не только правда мертвых. Есть еще и правда живых.

— Но моя смерть?

— Это еще не вся правда.

— Если вы умолкнете, то возопиют камни.

— Тяжело с мертвецами. Тяжело.

— Вспоминай.

— Я устал.

— Дальше, мой мальчик. Дальше, дальше. Ты все должен вспомнить.

Томас

В последний день каникул Пауль пришел ко мне домой. Мы обедали, когда он позвонил. Брат открыл ему дверь. Отец спросил Пауля, зачем я ему нужен, потом пригласил за стол — подождать, пока я кончу есть. Отец принялся расспрашивать Пауля, и тому пришлось рассказывать, кто его родители и какую профессию он выбрал. Я чувствовал, что Пауль не нравится моим родителям. Они рассматривали его пристально и недоверчиво, тем более что он впервые пришел ко мне домой.

Мать дала ему миску с засыпанной сахаром смородиной, и Пауль начал, чавкая, есть ее. Отец отложил ложку и поглядел на Пауля с отвращением, но его это не смутило. Он даже ничего не заметил.

После обеда я ушел с Паулем на улицу.

— Поторапливайся, — говорил он, — я тебе кое-что покажу.

Он шагал быстро, я еле поспевал следом.

— А куда мы идем? — спросил я задыхаясь.

— Увидишь.

Мы миновали поселок и вышли из города. Вдруг Пауль остановился.

— Только никому ни слова. Ясно?

Я недоуменно кивнул, потом опять заторопился за ним, довольный тем, что Пауль позвал меня с собой, чтобы показать что-то интересное. Около рябины он подал мне знак остановиться.

— Погоди. Я сейчас.

Шмыгнув в кустарник, он скрылся среди ветвей. Некоторое время слышался хруст сучков под ногами, потом все стихло. Сквозь верхушки буков просвечивало солнце, от которого ярко вспыхивали алые гроздья рябины. Открыв перочинный ножик, я попробовал удержать его на кончике пальца, потом швырнул нож острием в мох.

Когда Пауль внезапно вырос рядом со мной, я испугался, так как совсем не слышал, как он подошел. В руке он держал толстенный сук, с которого ободрал кору.

— Все в порядке. Можно идти.

Я пошел следом. Кусты царапали мне ноги.

— Только не забудь: это я его нашел.

Я согласно кивнул, хотя не понял, о чем речь. Согнувшись, мы шли по подлеску, раздвигали руками ветки. Раскрытый перочинный нож я все еще сжимал в кулаке. Когда мы смогли выпрямиться, Пауль сказал мне:

— Не пугайся.

Потом он подтолкнул меня вперед. Я огляделся, чтобы увидеть, что же такое он хочет мне показать.

— Там, — сказал Пауль раздраженно, когда я вопросительно посмотрел на него. Он показал на бук.

Я все еще ничего не видел. И вдруг я разглядел человека. Он висел прямо перед стволом и был такой же темный, как этот буковый ствол. Его лица я не разглядел.

— Это Хорн, — сказал Пауль. — Который из музея. Я его утром тут нашел.

Мы подошли к покойнику. Рядом валялась опрокинутая табуретка, заляпанная краской. Табуретка была из замка, я знал ее. Господин Голь иногда пользовался ею для работы. Я посмотрел вверх на покойника. Он глядел на меня открытыми глазами. Я так стремительно отшатнулся, что чуть не запутался в собственных ногах.

Это был действительно господин Хорн, хотя я с трудом узнал его. Глаза у него вылезли из орбит, язык вывалился. Я повернулся к Паулю, чтобы не смотреть на покойника.

Пауль не обращал на меня внимания. Суком он тронул ноги господина Хорна, но лишь когда он уперся посильнее, покойник качнулся туда и сюда.

— Твой первый труп? — спросил Пауль.

Я кивнул.

— А у меня нет, — сказал он.

Потом он опять тронул покойника, чтобы тот закачался. Я хотел остановить Пауля, но промолчал.

— Жуткий вид, — сказал Пауль. Он подошел к буку поближе, залез в карман куртки господина Хорна. Я стоял как вкопанный и только смотрел.

— Надо заявить в полицию, — выговорил я наконец.

Пауль осторожно полез в другой карман. Суком он отдернул полу расстегнутой куртки, но не решился проверить внутренние карманы. Потом он сел на лежащий неподалеку поваленный ствол, стукнул суком по земле и взглянул на мертвого господина Хорна.

— Правильно, — сказал он. — Пошли, пока его еще кто-нибудь не увидел.

Мы двинулись назад. Я всю дорогу думал о заляпанной табуретке из музея. Я и сам, бывало, стоял на ней, когда помогал господину Хорну оборудовать глубокие витрины.

— Интересно, вознаграждение за это полагается? — спросил Пауль.

— Не знаю, — ответил я.

Мы отправились в полицейский участок, но в воскресенье там никто не дежурил. Потом мы побежали по Молькештрассе, где жил один из полицейских, господин Лампрехт. Дома была только его жена. Она сказала, что муж работает в саду, и объяснила, как туда пройти. Когда мы нашли господина Лампрехта, было уже четыре часа.

Полицейский выслушал Пауля, после чего мы вместе вернулись в дом, а уж оттуда направились в участок. Пауль сказал, что один нашел господина Хорна, а я примкнул к нему только сейчас. Поэтому господин Лампрехт велел, чтобы я ждал на улице.

Через полчаса они вышли из участка. Пауль ничего не говорил и не глядел на меня. Он шел за полицейским не оборачиваясь. Я побежал за ними, но еще не успел ничего спросить, как Пауль сказал, чтобы я убирался отсюда. Он должен показать труп господину Лампрехту, мне там делать нечего.

Я не понял, почему он гонит меня. Может, так ему приказал полицейский, или он хотел получить вознаграждение один? Я недоумевал и досадовал. Затем я подумал о господине Хорне и о том, что в городе еще никто не знает о его смерти. Я решил пойти домой и все рассказать отцу, но потом отправился к Эльзке.

Она встретила меня приветливо, но не успел я сообщить о покойнике — Эльзка попросила меня оказать ей услугу. Она дала мне письмо, чтобы я отнес его Клеменсу.

Клеменс был старшеклассником, он приезжал сюда из Мюнхена на каникулы к своей бабке. Целыми днями он болтался на ярмарочной площади у будок и хвастался. Я терпеть его не мог, хотя дел с ним никаких не имел. Он никогда не разговаривал со мной, только с девчонками и ребятами постарше.

Взяв Эльзкино письмо, я пошел на ярмарочную площадь. Клеменс стоял у тира, где стреляли из духовых ружей. Две девчонки рядом слушали его, глядя ему в рот.

— У меня письмо для тебя, — сказал я и вручил ему конверт.

Клеменс небрежно принял его.

— Момент, — сказал он девочкам, отвернулся, распечатал конверт и прочитал письмо. Девочки пытались заглянуть в письмо через его плечо.

— А ты, собственно, ей кто? — спросил Клеменс, когда опять поднял глаза. — Брат?

— Нет, — ответил я.

— Ага, все ясно. Значит, ее маленький boy-friend[8]? — ухмыльнулся Клеменс.

Девчонки захихикали. Я холодно посмотрел ему прямо в глаза. Клеменс опять отвернулся, что-то написал на листке и положил его в конверт.

— Отнеси Эльзке, — сказал он. — И передай, чтобы не опаздывала.

Он дал мне конверт. Я безразлично сунул его в карман и пошел прочь.

— Поди-ка, — крикнул Клеменс.

Догнав меня, он положил мне руку на плечо и сказал:

— Письмо не читать! Ясно?

— Кому нужно твое письмо?

— Ладно, — сказал он. — Я тебе верю.

В ярости я ушел с площади. У молочной я остановился и достал письмо. Я обещал не читать его и решил сдержать слово. Я разорвал письмо на мелкие клочки и разметал их по мостовой. Потом я побежал домой и бросился в свою комнату. Я кинулся на кровать и лежал, думая об Эльзке и злясь на самого себя. Вошла мать и сказала, что со мной хочет поговорить отец. Я встал и пошел в его кабинет. Постучался. Отец позволил войти.

— Садись, — проговорил он, не поднимая глаз. Потом он отложил авторучку и мрачно взглянул на меня. — Вот что я хотел сказать тебе, Томас. Мне очень не нравятся твои друзья. Этот Пауль тебе не компания. Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.

Я посмотрел на него и пролепетал:

— Господин Хорн повесился.

Тут я закрыл лицо руками и зарыдал. Я рыдал громко, долго, оплакивая измену Эльзки и предательство Пауля, который не взял меня с собой; я плакал оттого, что передо мной стояло страшное лицо господина Хорна, и оттого, что мне всего двенадцать лет.

Отец встал и подошел ко мне. Прижав к себе мою голову, он сочувственно сказал:

— Да, это ужасно. Я не знал, что ты так привязан к нему.

Я гневно и отчаянно покачал головой. Я хотел объяснить отцу, что плачу не из-за господина Хорна, не только из-за него. Но я не мог вымолвить ни слова. На меня напала судорожная икота, мне никак не удавалось остановиться, я всхлипывал и крепко прижимался к отцу.

Крушкац

Сейчас январь. Я вижу в окно тяжелый, мокрый снег, темнеющий на крыше дома напротив. Снег мерцает холодно и мрачно. Позади — небо, похожее без солнца на серый, разбухший картон. Я ни на что не жалуюсь, привык. Вид из моего окна всегда невыносим. Там слишком мрачно, слишком холодно, слишком сыро, слишком пасмурно или слишком знойно и пыльно. Я попросил другую комнату, но в ответ слышу лишь отговорки. Мне врут, за моей спиной смеются, зато меня и побаиваются. Из-за этой боязни мне и дали худшую комнату, самую плохую комнату во всем доме. Сюда никогда не заглядывает солнце, отсюда не видно зелени. Серый холод, серый зной — я с этим смирился. Если подойти к самому окну, можно увидеть лишь большие, тяжелые мусорные баки. Комнату с таким видом из окна мне дали потому, что здесь боятся и ненавидят меня. Но я не жалуюсь. Только бы не подселили мне одного из здешних стариков. О, эти злобные, болтливые старики, которые то и дело шаркают перед моей дверью. Туда-сюда, шарк, шарк, шарк. И все время слышится их невыносимое, отвратительное бормотание, притворно-вежливое и коварное.

— Вы плохо выглядите, мой дорогой, очень плохо. Опять бессонница, да?

— Идите к черту.

— Хи-хи-хи, зачем же так сердиться? Все мы помрем, рано или поздно…

— Оставьте меня в покое.

О, эти лысые, беззубые идиоты с небритыми щеками и блестящими, внимательными глазами, замечающими буквально все. Впрочем, чтобы увидеть одного из них, достаточно взглянуть в зеркало. К себе в комнату я их не пускаю, никого не пускаю. Видеть их не хочу. Они мне отвратительны.

Но никто в мою комнату и сам не заходит. Навещать меня некому. Да никто и не нужен. Я ни о ком не скучаю. Мне постылы изображающие участливость лицемеры, которым некогда даже снять пальто, зато украдкой они успевают заметить грязную чашку. Они только и ждут того часа, когда я закрою глаза, чтобы кинуться искать мою сберкнижку.

Моя дверь останется запертой.

Сколько лет я уже просидел здесь? А сколько еще просижу в этой комнате с видом из окна на серый бетон и серое небо?

Впрочем, и это неважно. Все давно прошло. Давно минуло.

Я живу здесь уже лет семь или восемь. Точно не помню. Мне было шестьдесят четыре года, когда я сложил с себя обязанности бургомистра и попросился на пенсию. Решился я на это быстро, предварительно все обдумав. Через год меня направили сюда. Я получил все что положено.

Наконец-то я смог уехать из Гульденберга. Прошло довольно много лет, но я хорошо запомнил, как это произошло. В сентябре город открывал новое пожарное депо. Субботним вечером добровольная пожарная дружина провела свои учения на Отбельном лугу. Пожарники в полном обмундировании бегали, преодолевали препятствия, валили заранее вкопанные столбы, взбирались на макеты стен, тушили учебный пожар. Вечером в ресторане «Черный лев» горсовет устроил для пожарных банкет. Мне как бургомистру тоже пришлось принять в нем участие. Подавали жаркое из дичи, пиво текло рекой, было произнесено несколько речей, рассказывались глуповатые, грубоватые анекдоты. У меня было спокойное, веселое настроение, я хорошо чувствовал себя среди шумной, оживленной молодежи. Меня тоже попросили выступить; ободренный пивом и собственным благодушием, я согласился. Я рассказал, как приехал в Гульденберг, рассказал о Шнеебергере, о Бахофене, о Мартенсе и Бронгеле, о Хорне и цыганах. А еще я рассказал об Ирене. И вдруг я понял, что наступившая тишина объясняется вовсе не вниманием слушателей, а их скукой. В их лицах читалось сочувствие или снисходительное равнодушие.

— Боюсь, что надоел вам, — сказал я с улыбкой. — Старики любят поговорить, но, к сожалению, от их разговоров мало толку.

Молчание подтвердило, что я прав.

Один молодой дурачок решил польстить мне:

— Ну что вы, господин бургомистр, нам очень интересно. Я тоже все помню. Вот у того чудака, который повесился в лесу, была еще слабоумная дочка.

Я осторожно покачал головой:

— Ладно, оставим в покое эти старые истории. Давайте лучше выпьем за новое пожарное депо.

Чокнувшись с соседом, я залпом опорожнил рюмку. Через минуту-другую в зале вновь загудели громкие, бодрые голоса.

Через два дня, в понедельник утром, я написал заявление об отставке и попросил о досрочной пенсии. Одновременно я просил предоставить мне место в лейпцигском доме для престарелых, в моем родном городе. В октябре я получил свидетельство об освобождении от должности и ту жалкую медальку за заслуги перед городом, которую сам бессчетное количество раз вручал моим польщенным согражданам. Я молча поблагодарил, никакой ответной речи я говорить не собирался. Слишком много правильных и неправильных слов наговорил я уже за годы моего бургомистерства, и теперь я боялся, что меня стошнит ими. Я молчал. Отныне сказать мне было нечего.

Я молчу до сих пор. Я сижу молча в моей комнате и стараюсь отогнать воспоминания, которые каждую ночь теснят мне грудь, чтобы вторгнуться внутрь. Видение за видением, целая жизнь, повторяющаяся в вечности. Меня пугает каждая подступающая ночь, которая несет мне сон, этого скверного брата смерти. Ах, если бы можно было так умереть, чтобы окончательно уйти от всего, что было, умереть так, чтобы не видеть снов.

Умоляю тебя, Ирена, оставь меня в покое. Уйди, покинь меня, не возвращайся ко мне. Заклинаю тебя моей любовью, заклинаю всем, что я для тебя когда-то значил: пощади. Я всем сердцем любил тебя, но мне не вынести твоего призрачного лица, твоей любви, которые приходят ко мне с темнотой и давят мне на грудь тягостным кошмаром; он стискивает мое сердце и душит, душит его. Уходи!

Уходите, ночь и сон, уходите, сжальтесь над моей старостью, над моей немощью, смилуйтесь и уходите. Оставьте меня без снов, без света, без воспоминаний. Я жду вашего нежного, сладкого брата, я жду его, жду.

Гертруда Фишлингер

Господина Хорна похоронили октябрьским днем, холодным и дождливым. Я попросила секретаршу бургомистра оформить мне на этот день разрешение закрыть магазин, чтобы проводить в последний путь человека, которого она же и послала ко мне четыре года тому назад квартирантом.

Моя подруга Юлиана пошла со мной. Мы вместе проделали пешком дальнюю дорогу до лесного кладбища. Юля болтала, а я шла и надеялась, что мои ноги одолеют весь путь туда и обратно.

Перед покойницкой у часовни лесного кладбища собралось человек сорок. Я увидела здесь бургомистра с его красавицей женой, аптекаря господина Пульса, доктора Шподека, работников горсовета и музея. Пришли и трое незнакомых мне мужчин, которые не жили в Гульденберге. Из покойницкой вынесли гроб и поставили на тележку. Могила господина Хорна находилась в том конце кладбища, что прежде назывался углом самоубийц. Теперь тут хоронят неверующих. Но и самоубийц тоже.

Похороны получились совсем неторжественными, какими-то скомканными. Коротенькую надгробную речь произнес господин Баниер, владелец ресторанчика «Кривой кувшин» с кегельбаном. Он сказал, что господин Хорн был неутомимым тружеником и город понес невосполнимую утрату в лице этого человека, который хотя и поселился тут недавно, но имеет перед Гульденбергом немалые заслуги. Смерть господина Хорна он назвал трагической. По-моему, при жизни господина Хорна они не были даже знакомы.

Потом все по очереди подходили к открытой могиле, бросали туда цветы и землю. Юля шла за мной. Вернувшись на место, я заметила, что она взяла горсть земли из деревянной чаши, но не бросила ее на гроб, а замерла над могилой. Это было так странно, что все остановились. И тут Юля запела. Своим старушечьим голоском, слабеньким и дребезжащим, но исполненным достоинства, она пропела куплет из какой-то духовной песни:

Каким ни выдалось бы утро,

нельзя про вечер забывать,

ведь может каждую минуту

тебя Господь к себе призвать.

Но если смерть нам суждена,

да будет праведной она.

Я стояла окаменев и была готова провалиться от стыда. Люди заметно заволновались; кое-кто с трудом подавил смешок. Но Юля, упрямо вздернув подбородок, глядела прямо перед собой и ничего не замечала вокруг. Кончив петь, она бросила горсть сырой земли в яму и гордо встала рядом со мной. Люди опять задвигались. Они подходили к могиле, брали горстями из чаши землю, бросали ее на гроб.

— Ты не господь бог, — прошептала я Юле. — Не тебе его судить.

Когда я взглянула на нее, то увидела сжатые губы и заострившийся нос.

— Сама знаю, что мне делать, — сердито прошептала она в ответ.

На обратном пути мы долго молча шли под дождем.

— Извини, Юля, но иногда ты ведешь себя просто глупо, — наконец сказала я.

Вместо того чтобы обидеться или обозлиться, Юля только хихикнула и, довольная, толкнула меня локтем в бок.

— Интересно, что скажет твой пастор, когда услышит про то, как ты распевала псалмы над могилой безбожника-самоубийцы?

— А это вовсе не псалмы, — весело возразила она. Юля сделала такое хитрое лицо, что я ни о чем не стала спрашивать. И так ясно — она только и ждет того, чтобы огорошить меня каким-то секретом.

Мы распрощались перед моим магазином. Я зашла туда, сняла черное тафтяное платье и принялась за уборку. На обед я разогрела себе оставшийся с воскресенья гороховый суп и, не зажигая света, поела. Потом я отнесла в подвал картонные коробки, вытерла пыль с полок, расставила новый товар. В два часа дня я сняла вывешенное на дверях разрешение закрыть магазин, подняла жалюзи и распахнула дверь. Я взяла горшочек с разведенным мелом, вышла на улицу и написала на стекле: «свежая капуста» и «свежие яйца». Потом села за прилавок ждать покупателей. Я думала о господине Хорне, о том, что в могиле он обрел наконец желанный покой. Дождь продолжался. Порой ветер постукивал дождевыми каплями по окну. Они быстро стекали вниз, размывая меловую надпись.

Ужасно, когда тебя хоронят в дождь, подумалось мне. Я выглянула на улицу. Серые стены домов были темнее обычного. Мимо магазина пробежали дети с накинутыми на головы капюшонами. Я поднялась, достала из кладовки электрообогреватель и включила его под прилавком. Я вытянула ноги, чтобы раскаленная спираль согрела их.

Надо бы составить завещание, сказала я себе. Не хочу, чтобы меня закапывали в такую погоду. Пусть лучше сожгут. У меня всю жизнь мерзли ноги, пускай мне хотя бы мертвой станет тепло.

Дверь магазина отворилась. Вошли двое ребят со школьными ранцами на спине. Дождевая вода капала на чистый пол. Я встала и спросила, что они хотят купить.

Доктор Шподек

Тридцатого сентября я закрыл дом на лесном хуторе и вернулся в город. Сразу после завтрака Кристина и жена уехали в Гульденберг, чтобы увезти белье и часть домашних вещей, которые нужны на городской квартире. Когда они уехали, я пошел к себе в кабинет упаковывать книги и мои записи. Потом заглянул к Иоганне, которая шила в гостиной кукольные платья. Я сказал, что выйду на часок прогуляться.

Обойдя хутор, я углубился в лес. Я брел по тропинкам, последний раз за этот год наслаждаясь беззлобной, уютной дикостью природы. Я прислушивался к щебету птиц, ощупывал папоротник и мох, вдыхал смолистый аромат древесной коры, гладил живые деревья и считал годовые кольца на спилах сложенных штабелями бревен. Я так глубоко и страстно впитывал в себя запахи лета, будто предчувствовал приближение смертного часа. Я целиком отдался сладкой боли расставания, разлуки с лесом, летом и покоем. Теперь можно возвращаться в город. Ничто из произошедшего за год не удивило меня, и я готов ко всему, что еще произойдет, готов принять это равнодушно.

В середине дня вернулась Кристина, чтобы забрать меня и дочь. Когда мы вместе еще раз обошли комнаты, проверяя, закрыты ли окна, я шутил с Кристиной, и она счастливо смеялась. Я благодарно погладил ее по щеке, тогда она вдруг взяла мою руку, страстно поцеловала ее и прижала к своей груди. Мы стояли, глядя прямо в глаза друг другу. Я чувствовал ее нежную грудь, бешеный стук ее сердца и не мог отнять руки.

— Не надо, Кристина, пожалуйста, — шепотом попросил я.

— Хорошо, доктор, — сказала она и отпустила мою руку.

Мы взяли Иоганну, сели в машину и поехали в Гульденберг. У въезда в город Кристина подрулила к обочине, чтобы уступить дорогу цыганам, которые со своими фургонами и лошадьми покидали Гульденберг. Мужчины сидели на козлах, небрежно придерживая вожжи. За последним фургоном бежала пара лошадей. Босоногий мальчишка ехал верхом на гнедой кобыле. Он тоже не удостоил нас взглядом. Когда они скрылись из виду, мы въехали в город, к моему дому на Рыночной площади, где нас ждала моя жена.

Аккомпаниатор[9]

В день выхода из тюрьмы пальцы у Даллова опять перестали сгибаться. Их будто свело судорогой, они одеревенели и окоченели. Полицейский выложил перед ним для подписи четыре листка. Ухватив ручку большим и указательным пальцами, Даллов с трудом нацарапал свою фамилию.

— Что с рукой? — спросил полицейский, который сидел напротив и разглядывал его.

— Ничего особенного, — ответил Даллов. — Это от испуга.

— Хотите сказать, от волнения?

— Если бы хотел, то так и сказал бы.

Полицейский поглядел на руку, подумал.

— Сходите-ка еще к врачу, — проговорил он наконец.

Даллов покачал головой.

— Чепуха. Сейчас все пройдет. Не обращайте внимания…

— Дело ваше. Тогда распишитесь еще вот тут.

Полицейский пододвинул через стол новый листок, Даллов опять зажал ручку между пальцами и, высунув язык, изобразил нечто вроде подписи. Получились какие-то детские каракули. Даллов снова взглянул на них и остался доволен собой.

— Вы кем работали? — спросил полицейский. — У меня значится пианист, а в деле — старший ассистент.

— Верно и то и то.

— Это не ответ, — терпеливо возразил полицейский. — Так кто же вы?

— Пианист, — сказал Даллов, — сюда я попал пианистом, а не старшим ассистентом. Значит, пишите — пианист.

Даллов встал из-за стола, ожидая, когда его отпустят. Руки у него повисли словно плети; пальцы правой кисти были совершенно белыми.

— Прямо как у восковой фигуры какого-нибудь святого, — подумал Даллов вслух.

Полицейский поднял глаза, но ничего не сказал, а только устало покачал головой и тяжело вздохнул.

Когда Даллову открыли дверь на улицу, он спросил, как пройти к вокзалу. Потом, зажав под мышкой сумку, зашагал в указанном направлении.

Город, где он провел девятнадцать месяцев, Даллову осматривать не захотелось. И так ясно, что тот ему не понравится, не может понравиться. На Даллове был плащ и светлые летние туфли, а на дворе стоял февраль; он быстро продрог.

На вокзале он подошел к кассе взять билет до Лейпцига.

— Второй класс? — спросил кассир.

— Нет, я езжу первым, — ответил Даллов.

— Тогда придется два часа подождать, — сказал кассир. — В десятичасовом нет первого класса.

— Ждать я не могу.

Даллов купил билет, взглянул на написанное от руки черными, но уже выцветшими чернилами расписание и пошел в вокзальное кафе.

Официантка, пожилая женщина в белом халате, поверх которого она повязала полотенце, принесла жидковатый кофе и сразу же попросила расплатиться. По ее виду Даллов понял, что она догадалась, откуда он.

В буфете он купил сигарет. Выкурил три штуки подряд. Голова слегка закружилась, это было приятно.

Он принялся рассматривать двух-трех женщин, которые сидели за столиками среди мужчин. Даллов глядел на женщин и пытался себе представить, как спал бы с ними. Он надеялся, что подобная игра развлечет его, однако ни одна из женщин ему не понравилась. Собственно, в эту пору в станционном кафе вряд ли можно было ожидать чего-либо иного, тем более холодным февральским утром, когда кругом снежная слякоть.

Он взглянул на часы над входной дверью, поднялся, застегнул плащ и вышел. В газетном киоске он купил тощий журнальчик и спортивную газету; других свежих газет не оказалось.

На ступеньках подземного перехода лежал снег. Даллов пошел вниз, потом снова наверх, касаясь рукой перил. Его знобило.

Поезд опоздал на десять минут. Даллов зашел в вагон, сел в пустое, грязное, прокуренное купе. Заметив, что отопление не работает, встал и отправился искать место получше. Отапливаемый вагон оказался переполненным, пришлось стоя примоститься у окна. Прочитав журнал и газету, он загляделся на проносящиеся мимо белые поля.

В Лейпциге его никто не встречал. Впрочем, он никому и не сообщал о приезде. Хотел было сообщить, только не знал кому. Тем не менее он обежал взглядом перрон, затем лестницу, всматриваясь в лица.

На выходе из вокзала он заговорил с незнакомой девушкой и пригласил ее пообедать вместе. Девушка, как ему показалось — студентка, удивилась. Она пристально, но без боязни оглядела его, потом молча повернулась и пошла дальше. Даллов посмотрел ей вслед с легким сожалением. Обиды он не почувствовал.

Он пересек трамвайные пути вправо от вокзала и зашел в ресторан отеля «Астория». Официант, узнавший Даллова, проводил его к свободному столику.

— Давненько у нас не появлялись, — сказал официант, протягивая меню. Даллов кивнул, попросил официанта, чтобы тот выбрал что-нибудь по своему усмотрению, и заказал целую бутылку вина, затем снова попытался отыскать знакомое лицо, но на этот раз остался доволен тем, что кругом были только чужие. Он старался есть медленно и с отвычки даже заставлял себя не торопиться. После третьего бокала он почувствовал, что хмелеет, и заказал кофе.

Через час он сел у Главного вокзала на трамвай № 11, вновь огляделся, нет ли знакомых, и заметил несколько встречных изучающих взглядов. Объяснил он их себе тем, что одет не по сезону.

Когда трамвай подъехал к Дёлицу, Даллов завертел головой, с интересом посматривая то направо, то налево. Он искал перемен, ему хотелось внести в знакомую картину необходимые поправки, вызванные долгим отсутствием. Но ничего примечательного обнаружить не удалось, все вроде бы пребывало без изменений. На остановке у детского сада Даллов вышел из вагона и зашагал по боковой улочке к своей квартире. Открыв входную дверь, он включил в подъезде свет. Почтовый ящик с табличкой, на которой значилась его фамилия, был набит битком. Вынув газеты и письма, он поднялся по коротенькому лестничному маршу к квартире. Слава богу, замки были в порядке. Он отметил про себя, что в каждую замочную скважину машинально вставляет правильный ключ.

Он зашел в ванную, на кухню, в обе комнаты и всюду распахнул окна. На кухне попытался включить газовое отопление. Газ, остававшийся в трубах, не загорался — пришлось долго давить на кнопку газометра, прежде чем удалось зажечь огонек. Включив регулятор до отказа, снова закрыл окна. Затем он отвернул в кухне кран, чтобы стекла вода. Открыл банку кофе, который выглядел вроде бы темнее обычного. Тем не менее он высыпал несколько ложек порошка в кружку, налил воды и поставил кружку на конфорку. Потом заглянул в кладовку, холодильник и кухонный шкаф, перебрал немногочисленные съестные припасы, одно понюхал, другое недоверчиво и осторожно попробовал. Все, что показалось подозрительным, выбросил в покрывшееся черно-белесой плесенью ведро для мусора.

Его внимание привлекла пыль. Сначала он увидел ее на кухонном шкафу, потом на черном пианино, на мебели. Слой был тонким, и пыль становилась заметной, лишь когда он трогал пальцем поверхность стола или спинку стула.

Заварив кофе, он прошел с кофейником и чашкой в гостиную. Тут он расстегнул пальто, но снимать его не стал. Налил кофе в чашку. Потом сел и занялся письмами. Два письма были из домоуправления, одно — напоминание о необходимости заплатить за электричество. Остальные конверты он просмотрел, не распечатывая.

Газеты оказались октябрьскими — с 24-го по 31-е число. Значит, Рита оставила квартиру либо 23-го, либо утром 24-го. Он полистал старые газеты. Ему подумалось, что их сообщения были и в свое время отнюдь не такими значительными, какими хотели выглядеть.

Ему стало жарко. Сняв пальто, он прошел в ванную, чтобы растопить водонагреватель. Скомкал газету, сунул ее в печку, сверху положил несколько чурочек, остававшихся в угольном ведре. Позднее, уже в ванне, он читал письма, которые так устарели, что теперь их прелесть и состояла в несвоевременности. Закончив читать, он складывал из листов бумаги кораблики и пускал их по воде.

После ванны он на часок прилег — но не спалось, комната перегрелась, а еще почему-то мерещилось лязганье железных дверей; тогда он встал, подошел к платяному шкафу, достал чистое белье и костюм. Одевшись, он почувствовал себя словно на маскараде, а взгляд в большое зеркало створки шкафа лишь усилил это ощущение. Впрочем, ко всему быстро привыкаешь, подумал он и повязал галстук.

Ни с того ни с сего он распахнул все дверцы и принялся рыскать по полкам. Захотелось выяснить, что взяла с собой Рита и не прихватила ли она его вещи, когда ушла отсюда полтора года тому назад, оставив на прощание лишь коротенькое письмецо. Тогда он только плюнул, скомкал письмо и решил больше не вспоминать о ней.

Поиски прекратились так же внезапно, как и начались. Он понял их бессмысленность. Ведь он почти не помнил, что у него было. Розыск мнимых пропаж приводил лишь к обнаружению вещей, о существовании которых он давным-давно забыл, и теперь даже не смог бы объяснить их наличие в доме.

Он сел, но тотчас встал опять и поискал в ящике письменного стола ключи от машины. Выйдя из квартиры, он прошел через подвал во двор, к гаражам. Открыл ворота своего гаража и зажег свет. Машина стояла запыленная, со спущенной шиной. Он закрыл дверь, сел за руль, попробовал запустить мотор. Аккумулятор, как и следовало ожидать, не работал.

Некоторое время он продолжал сидеть в машине, поглаживал руль, переключал сцепление, трогал разные включатели. Потом откинулся на спинку сиденья и засмеялся.

— Не хватало мне тебя, — сказал он. — Тебя и баб.

Открыв капот, он вытащил аккумулятор и подключил его в сеть. При этом он постарался не запачкать костюм. Потом запер гараж и вернулся в квартиру. Тщательно вымыл руки. Затем надел зимнее пальто, вязаную шапку и вышел из дома. По пути к трамвайной остановке никто из соседей ему не встретился.

В центре он сошел у Оперного театра, свернул на Гриммаишештрассе, по ней добрался до площади Томаскирххоф. Оттуда побрел на Петерштрассе, разглядывая прохожих и витрины. Шел он медленно, его даже несколько раз подталкивали, чтобы он посторонился. Женщины кутались в зимние пальто, торопились, и разглядеть ему удавалось разве что глаза.

У кинотеатра он задержался, изучая фоторекламу и афишу с городской кинопрограммой. Названия ничего ему не говорили, ни одного из фильмов он не знал, и это его обрадовало: будет чем развлечься. Наконец-то он увидел, что за двадцать один месяц его отсутствия что-то переменилось.

Он прошагал по Шлоссгассе на Дитрихринг и зашел в кафе, где работал Гарри. Все столики оказались заняты. Пройдя по первому этажу, он поднялся по короткой лесенке к верхним столикам и бару, но здесь тоже все было занято. За единственным многоместным столом он заметил своего защитника и направился к нему. Лишь у самого стола он увидел, что рядом с защитником сидел и судья. Когда Даллов поздоровался, защитник, похоже, занервничал. Он встал, протянул руку, поинтересовался самочувствием. Даллов лишь улыбнулся и кивнул в ответ. Поскольку разговор за столом прервался и остальные повернулись к ним, защитник счел себя вынужденным представить Даллова.

— А мы знакомы, — сказал Даллов судье. — Вы — доктор Бергер.

— Верно, — ответил тот, — только, к сожалению, не могу припомнить…

— Полтора года тому назад вы меня осудили, — перебил его Даллов.

— Даллов… Даллов… — повторил судья названную ему фамилию.

— Двадцать один месяц, — попробовал помочь Даллов, — с зачетом срока содержания под следствием.

Теперь вспомнил и судья.

— Ах, верно. Дня два назад мне приносили ваше дело. Хотите поговорить?

Даллов качнул головой.

— Чего же вам тогда от меня надо? — удивился судья и повысил голос: — Считаете, что с вами обошлись несправедливо? Надумали протестовать? Ступайте в приемную, моя секретарша назначит вам время.

— Ничего я от вас не хочу, — сказал Даллов.

— А зачем же вы меня здесь разыскали? Зачем преследуете? — недоверчиво спросил судья.

— Ничего я от вас не хочу, — повторил Даллов, — просто увидел господина Кивера и решил поздороваться.

Недовольно засопев, доктор Бергер потянулся за своим бокалом. Господин Кивер смутился, не зная, остаться ли ему стоять рядом с Далловом или снова сесть к судье. Он рассеянно пробормотал, что готов как-нибудь встретиться с Далловом, потрепал его по плечу и подсел к судье.

Даллов пошел к бару. Барменша была ему незнакома. Когда она обернулась к нему, он заказал кофе и поинтересовался, где Гарри.

— Его сейчас нет, — ответила она, — он выйдет в вечернюю смену.

На ней было шелковое платье с пуговками на груди. Волосы были начесаны и казались невымытыми. Ее сильно накрашенное, осунувшееся лицо вызывало у Даллова скорее сострадание, чем интерес. На вид он дал бы ей лет тридцать. Дешевка, подумал он.

Вернувшись с кофе, она сказала:

— Гарри пришел. Он сейчас наверху у шефа.

— Спасибо, — сказал Даллов.

Он сел на освободившееся место у стойки бара, повернулся к ней спиной и принялся рассматривать людей в зале. Он старался не глядеть в сторону стола, за которым сидели его судья и защитник. За двумя столиками он увидел вроде бы знакомые лица, но, как ни силился, не смог вспомнить, кто это. А еще он заметил, что ни на ком, кроме него, не было костюма. Сам он отвык от пиджака, поэтому почувствовал себя тем более неловко. Он отвернулся от зала к стойке. Рядом двое громко спорили о политике. Он мельком взглянул на них — лица совсем еще юные, невозмужалые. Студенты, подумал Даллов и поморщился.

Он то и дело посматривал на барменшу. Заказал вина и еще кофе. Снова уставился на пуговки шелкового платья, на ее грудь. Она улыбнулась ему, тогда он перевел взгляд на ее руки. Она собрала со стойки пустые рюмки и поставила их в мойку.

— Что с вами? — негромко спросила она. — Никогда женщин не видели?

Даллов поднял голову. Склонившись над мойкой, барменша споласкивала рюмки. На миг он даже усомнился, что это она задала ему вопрос.

— Видеть-то видел, — ответил он так же тихо, — только давно.

Она взглянула на него и снова отвернулась, отправив в мойку несколько рюмок.

— Ну и как я вам? Нравлюсь?

— Еще не решил, — сказал он.

Ответ удивил женщину.

— Не решил? А чего ж тут решать?

— Я хотел сказать, что мне это еще неясно.

Женщина пренебрежительно посмотрела на него.

Затем недоуменно качнула головой.

— Вот что, пейте-ка вы свое вино и оставьте меня в покое.

Она подошла к холодильнику и достала чашку со льдом. Взяв нож, она принялась отколупывать смерзшиеся кубики льда. Даллов не отрывал глаз от ее груди. Рядом все еще продолжался спор о Дубчеке и Праге. Парни говорили так громко, что мешали Даллову разглядывать женщину.

Из кухонной двери вышел официант с сигаретой в уголке рта. Он встал у бара и осмотрел зал. Как и на других официантах, на нем был бордовый фрак, который местами уже лоснился и казался потертым. К тому же фрак не сходился на довольно-таки внушительном животе.

— Привет, Гарри, — сказал Даллов, не поднимая глаз.

Официант секунду-другую вглядывался в его лицо, но затем приятельски положил руку на плечо Даллова.

— Когда же тебя…

— Сегодня, — не дал договорить ему Даллов.

— Ну и как там? — спросил официант, помедлив. Было похоже, что он подбирает слова.

— Все уже забыто, — ответил Даллов и улыбнулся официанту. — Без толку потерянное время, не стоит вспоминать.

Гарри утвердительно кивнул.

— У вас-то что новенького?

Официант подумал и сделал рукой неопределенно-отрицательный жест.

— А ты потолстел, Гарри.

Официант недовольно скривил губы.

— Ясное дело, кормежка у меня была получше, чем у тебя.

Даллов согласился.

— А кто эта девушка? — спросил он. — Я ее не знаю.

— Это Криста. Дочка шефа. Старик уволил трех барменш подряд, они его обманывали. Теперь он поставил в бар дочку, хотя дела она совсем не знает. Пришлось мне всему ее учить, дуреху. Ведь она только и умеет, что спать с кем попало да обсчитывать старика. А он ничего не замечает или не хочет замечать.

Он говорил вполголоса, с улыбкой посматривая на барменшу. Затем он повернулся к Даллову и ухмыльнулся:

— Вот кто тебе сейчас нужен.

Даллов никак не отреагировал, тогда Гарри спросил:

— Найти тебе столик?

Даллов кивнул.

— Погоди минутку, сейчас что-нибудь освободится. Сегодня ты мой гость. Все за мой счет.

Он потрепал Даллова по спине.

— Как Рита? — спросил он, немного погодя. — Что поделывает?

— Не знаю, — ответил Даллов, — мы больше не виделись. Она ушла от меня, вскоре после суда.

— Эх, бабы, — пренебрежительно сказал официант. — Все они одинаковые.

— Плакать по ней не собираюсь, — зло проговорил Даллов.

Гарри согласно кивнул.

— И правильно. Не стоит, — сказал он и, помолчав, спросил: — Тяжко там было?

— Жив остался, как видишь, — равнодушно ответил Даллов.

Официант опять кивнул. Потом наклонился к Даллову и сказал:

— Я всегда говорил: будешь плохо играть на пианино, не миновать тебе тюрьмы.

Он расхохотался, довольный своей шуткой, вновь хлопнул Даллова по спине и пошел к столикам, где, здороваясь кое с кем из посетителей за руку, стал принимать заказы. У большого круглого стола, за которым сидели защитник и судья Даллова, Гарри задержался и что-то сказал. Находившиеся за столом рассмеялись и посмотрели на Даллова, из чего тот заключил, что Гарри повторил там свою остроту. Даллов отвернулся к бару и допил вино.

Через четверть часа Гарри отвел его за освободившийся столик. Подсевшую к нему женщину он разозлил односложными ответами вперемешку с нелюбезным молчанием. В конце концов она ушла за другой столик к одному из кавалеров, приглашавших ее танцевать. Даллов посматривал на судью, который выглядел захмелевшим. Его удивляло, что тот кажется ему добродушным толстячком, эдаким обывателем, который по выходным копается в палисаднике или возится с машиной. На процессе же он был холоден, убийственно корректен и дотошен. Он глядел на покатую спину судьи, на его неаккуратно подбритый затылок, на красные оттопыренные уши и вспоминал туповатую иронию, с которой судья задавал на процессе свои вопросы.

Незадолго до полуночи он захотел рассчитаться, однако Гарри этого не позволил и повторил, что угощает Даллова. Они принимались прощаться несколько раз. Гарри проводил его до гардероба и взял с Даллова обещание прийти снова в самое ближайшее время. Даллов поехал домой на трамвае. Дома он сразу же лег спать.

Весь следующий день он провел в гараже, занимаясь машиной. Проверил мотор, вставил аккумулятор, сменил одно колесо, помыл машину. В полдень сделал перерыв, чтобы сходить в сберкассу, купить кое-что из продуктов и поесть в ресторанчике неподалеку от Выставки[10].

Уже смеркалось, когда он наконец-то привел машину в порядок и поехал за город, подскакивая на рытвинах, оставленных на асфальте морозом, и на трамвайных рельсах. За Вахау он остановился в маленьком ельнике. Он попробовал зайти в лесок, но с тесно посаженных заснеженных елок на него сразу же начали падать целые сугробы, и он повернул назад. Он прошелся вдоль опушки. Когда мимо проезжала машина, он отступал к самой кромке обочины и отворачивал лицо от слепящего света фар. Щеки и нос раскраснелись от морозца. Ельник кончился, и Даллова встретили пронизывающие порывы ветра, он повернул назад, добрел до машины, потом снова отправился к опушке. Он несколько раз прошелся туда и обратно. Хотелось разобраться в расплывчатых, смутных мыслях, неотвязных и вместе с тем никак не желавших обрести более отчетливую словесную форму.

Больше двадцати месяцев он постоянно думал о себе. Маленькая камера, ограниченные возможности занять себя чем-либо или отвлечься, немногие люди, с которыми доводилось общаться, жесткий распорядок дня, не допускавший ни отклонений, ни неожиданностей, — все это заставляло его, вначале бессознательно, а затем вопреки желанию и воле, снова и снова думать о самом себе. Вскоре он заметил, что мысли эти блуждали по замкнутому кругу. Он не мог принять какого-либо решения, так как ни одно из его размышлений не имело практического выхода, мысли начинали путаться и довольно быстро теряли свою словесную оболочку. Течение мыслей натыкалось на какую-то преграду, останавливалось на полпути, поэтому в его голове разливалась мутная взвесь из странных, беспокоящих его обрывков. Порою появлялся проблеск надежды, Даллов цеплялся за него, но то ли проблеск оказывался обманчивым, то ли цепляние слишком судорожным, а может, была утрачена сама способность аккуратно додумывать мысль до логического конца, во всяком случае, им вновь овладевала безысходная тоска. Тогда он решил отложить все раздумья до выхода из тюрьмы. Порой он боялся, что сойдет с ума.

И вот теперь он был свободен, но единственным решением, более или менее четким и разумным, оказалось решение как можно скорее забыть все эти месяцы. Он не хотел о них думать, а главное — не хотел о них говорить. Он пытался вычеркнуть их из своей памяти, освободиться от них. Он до сих пор не мог считать тюрьму наказанием, она осталась оскорблением и невозвратной утратой времени. Но так или иначе, а те два года позади, с ума он не сошел, и впредь бессмысленно хотя бы лишнюю минуту вспоминать о тюрьме и связанных с ней унижениях.

Вскоре ботинки у него промокли, да и морозец начал пощипывать уши.

После двадцати одного месяца он чувствовал лишь одно — в голове разверзлась оглушительная пустота. Он был сбит с толку, в мозгу застряло это слово «пустота», казалось, будто внутри задета стальная струна, и теперь она звенит нудно, неумолчно, отчего разламывается череп. Он даже испугался, что может оглохнуть.

Он вернулся к машине и сел за руль. Его опять порадовал ровный гул мотора. Машина хорошо перенесла два года вынужденного простоя. Мотор работал четко и надежно. Вот с кого надо брать пример, подумал Даллов.

Дома он первым делом переобулся. Потом сел в ванной перед зеркалом и долго причесывался. После этого пересчитал деньги и надел пальто. Добрался до центра на трамвае. Было почти десять часов, когда он зашел в ночной бар одного из отелей, сунул официанту несколько марок, и тот отвел его за свободный столик. Музыка играла слишком громко, в полутемном зале мелькали разноцветные блики, поэтому Даллову было трудно что-либо толком разглядеть.

Во втором часу ночи молодая женщина привела его к себе домой. На матраце в коридоре спал малыш лет четырех, который встрепенулся спросонок, когда они вошли.

— Спи, спи, — сказала женщина и погладила ребенка по головке.

Она быстро подтолкнула Даллова в комнату, чтобы погасить свет в коридоре и закрыть дверь.

— Почему ребенок в коридоре? — спросил Даллов.

Покраснев, женщина ответила:

— Это только на сегодняшнюю ночь. А обычно мы спим в комнате. В кухню укладывать его не хотелось из-за газовой плиты.

Даллов кивнул. Он собирался еще что-то спросить, но почувствовал, что больше не может связно говорить. Все расплылось, стало неясным. Он повалился на кровать и попросил женщину, чтобы она помогла ему раздеться.

На следующее утро его разбудила женщина, уже собравшаяся уходить. Он говорил с ней, не разлепляя век. Ему не хотелось видеть женщину, с которой провел эту ночь.

— Мы увидимся сегодня вечером? — спросила она.

Даллов пробормотал в ответ что-то неразборчивое.

— На кухонном столе ключ от квартиры, — сказала она. — Возьми его, если захочешь прийти. А если нет, то закрой дверь и брось его в прорезь для почты.

За дверью послышался голос ребенка.

— Мне пора, — сказала женщина. — Надеюсь, увидимся.

Даллов вновь пробормотал нечто невнятное, так и не открыв глаза. Услышав, что дверь комнаты открылась, он попытался разглядеть женщину. Он успел увидеть ее спину, бедра, ноги. Довольный, он закрыл глаза и облегченно вздохнул. Когда хлопнула входная дверь, он встал, подошел к окну и выглянул наружу. Окно выходило во двор, где росло несколько деревьев, стояла перекладина, чтобы выбивать ковры, и большой четырехугольный контейнер для мусора. Тогда он выскочил в кухню, встал у окна сбоку, чтобы самого его не было видно. Ждать пришлось не долго. Молодая женщина с ребенком пересекла улицу. Дойдя до противоположного тротуара, она остановилась, подняла голову и посмотрела на окна своей квартиры. Даллов отпрянул назад. Переждав секунду, он снова высунулся и смотрел вслед женщине с ребенком, пока они не скрылись из виду.

— А она ничего, — сказал он себе и засмеялся.

Он прошелся по квартире, чтобы оглядеться. В ванной он нашел махровый халат, который тут же накинул себе на плечи. Когда босым ногам стало холодно, он напялил на них маленькие плюшевые шлепанцы, валявшиеся около ванны. Потом он отправился на кухню завтракать. На столе нашлось накрытое полотенцем вареное яйцо, тут же стоял в термосе горячий кофе. Даллову было приятно сесть за накрытый стол, но еще приятнее было побыть сейчас одному.

В дверь несколько раз позвонили. Даллов не шелохнулся. Лишь услышав с лестничной клетки удаляющиеся шаги, он встал и вышел в коридор. На полу у двери лежала телеграмма. Он поднял ее, положил перед собою на стол и продолжил завтрак. Потом зажег сигарету, попытался найти пепельницу. После безуспешных поисков он решил стряхивать пепел в яичную скорлупу. Он взял телеграмму, заглянул в адрес. «Эльке Шютте», — прочитал он вслух. Он попытался разобрать телеграмму, не распечатывая ее. У него ничего не получилось, и он положил телеграмму на стол. Затушил сигарету, нашел в одном из ящиков острый нож. Этим ножом он осторожно вскрыл телеграмму, стараясь не порвать бумагу. «Буду восемь вечера. Привет. Рудольф», — прочитал он. Сунул телеграмму обратно в конверт, смочил клейкую полоску и запечатал. Телеграмму он положил в коридоре на пол так, чтобы она вновь оказалась у самой двери. Потом прошел в ванную. На стиральной машине лежали чистое полотенце и новенькое мыло в бумажной обертке. Из пластмассового стаканчика торчала зубная щетка в целлофановой упаковке. Даллову опять стало приятно, что о нем так позаботились. Он открыл створки зеркального шкафчика и принялся вытаскивать баночки и флакончики, проверяя их содержимое. Принюхиваясь, он слегка закрывал глаза. Рядом в ящичке он нашел электробритву. Он с интересом взял ее в руки. «Любопытно, — подумал он, — кому она принадлежит? Рудольфу? А может, она предназначена для ножек самой Эльки? Или для случайных знакомых вроде меня?»

Одевшись, он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Он хотел было бросить ключ в прорезь, но потом передумал, снова открыл дверь и вернулся в квартиру. На кухне он оторвал от блокнота лист бумаги, подсел к столу и написал: «Зайду вечером в ближайшие дни. Ключ оставил у себя. Целую. П.».

Перечитав записку, он задумался. Затем подписал ее своим полным именем и фамилией — Ханс-Петер Даллов, а рядом добавил номер телефона. Тут ему пришло в голову, что с тех пор, как вернулся в город, он еще ни разу не пользовался своим телефоном и, возможно, его вовсе отключили, поэтому на всякий случай приписал «работает паршиво». Записку он положил на телеграмму у двери. Потом нагнулся и переложил телеграмму поверх письма. Такая последовательность показалась ему более правильной. Выйдя из квартиры, он запер дверь. Ключ он взял с собой.

В трамвае он записал в карманном календаре фамилию и адрес Эльки. Интересно, мальчик у нее или девочка? Он постарался вспомнить, каким был голос ребенка, но толком не сумел. Он помнил лишь, что тот проснулся, когда они с Элькой проходили ночью по коридору, но тогда он почти не взглянул на ребенка. Даже не помнил, как он выглядит. А когда Даллов смотрел из кухонного окошка, то его интересовала только женщина.

У себя дома он надел свежую рубашку. Затем подошел к телефону, снял трубку. Послышался гудок. Он поднес трубку к уху и подумал, что такой же гудок звучал по его номеру почти два года, если кто-либо вообще звонил сюда. Эта мысль развеселила его. Потом он набрал какой-то номер наугад и, довольный, прислушался к ответному гудку. Прежде чем он положил трубку, в ней проворчал чей-то голос. Даллов удивился. Он ни с кем не собирался разговаривать, просто хотел проверить, работает ли аппарат.

— Даллов слушает. Кто у телефона? — сказал он наконец.

— Кто-кто? — Переспросил недовольный мужской голос.

— Даллов, — повторил он. — Ханс-Петер Даллов.

Некоторое время трубка молчала. Затем голос произнес:

— Петер? Это ты, Петер?

— Да, — сказал Даллов. — А с кем я говорю?

— С Юргеном! Юргеном Рёсслером! — ответил голос.

Даллов сообразил, что машинально набрал свой прежний институтский номер. Рёсслер растерянно справился о самочувствии и спросил, нет ли желания встретиться. Назначили день и время.

Даллов озадаченно положил трубку. Получается, он напросился на встречу с Рёсслером, сам того не желая. Говорить-то им было не о чем. Правда, время все равно девать некуда, к тому же любопытно. Ему захотелось увидеть лицо Рёсслера, услышать, какие тот придумал отговорки. Ради такого удовольствия не жаль потерять час-другой.

Подсев к письменному столу, он занялся бумагами, которые накануне получил в банке. Особых перемен на его банковском счете не было — лишь обычные отчисления квартплаты, а также платы за электричество, почтовые услуги, вот, собственно, и все. Последнюю получку переслали на его счет за три дня до ареста. Дальнейшими поступлениями были лишь проценты с вклада. Усмехнувшись, он отметил про себя, что на эти проценты можно прожить целый месяц.

Перед самым его уходом из квартиры зазвонил телефон. Он бросился к аппарату, снял трубку и назвался. Он напряженно ждал голоса человека, первого человека, позвонившего ему после столь долгого отсутствия.

— Меня зовут Шульце, — сказал мужской голос. — Я звоню из горсовета. Мне хотелось бы поговорить с вами.

— А вы уже говорите, — разочарованно ответил Даллов.

Мужчина хохотнул.

— Нам надо бы встретиться.

— А в чем дело?

— Я с удовольствием объясню вам это при встрече. В два часа вам подходит?

Даллов помедлил.

— Не знаю, о чем нам…

— Я вам все объясню на месте. Значит, в два. Согласны? На входе назовете свою фамилию и скажете, что вас ждут. Это в окружном суде, сразу за вашим бывшим институтом. Думаю, не забыли. Будем ждать.

— В окружном суде? — удивился Даллов.

— Ну да. Мы занимаем там несколько комнат. Вы же знаете, бюрократам всегда не хватает места. — Он снова засмеялся, громко и весело. Потом сказал: — Значит, до двух, господин Даллов, — и повесил трубку.

Даллов стоял, задумавшись.

— Я вам ничего не обещал, — крикнул он наконец в телефон.

Спустя полчаса он поехал в город.

Когда он вошел в здание, на третьем этаже которого размещался институт, где он прежде работал, навстречу ему высыпали студенты. Он внимательно всматривался в них, но узнать никого не смог. Он взбежал по каменным ступеням вверх, и его чуть не опрокинул поток молодых людей. Открыв дверь в коридор, он увидел Сильвию. Она стояла, прислонившись к перилам, и разговаривала с молодым бородачом. Даллов остановился и посмотрел на нее. Она ему по-прежнему нравилась. Он подошел к ней, обнял за плечи, поцеловал в щеку.

— Ну как, все позади? — спросила она.

Он кивнул. Мимо по лестнице бежали студенты, он посторонился, чтобы дать им дорогу.

— Давай выпьем кофе, — предложил он.

Бородач поспешил откланяться. Сильвия покачала головой и сказала, что ей пора на семинар. Она улыбнулась, Даллов не мог оторвать от нее глаз. Ему хотелось спать с ней. Хотелось прямо здесь, на лестничном пролете университетского здания, засунуть ей руку под толстое пальто, в вырез платья, погладить ее грудь, почувствовать ее тело, а потом увести куда-нибудь, раздеть и лечь с ней. Он уставился на белую полоску ее шеи над шарфом. Двадцать один месяц, подумал он, наверное, ей самой интересно, каково это.

— Семинар? — переспросил он бестолково. — Ведь ты давно должна была закончить институт.

Сильвия улыбнулась и кивнула.

— А, все понял, — сказал он. — Жаль, что меня не было на экзаменах. Со мною ты бы их не завалила. Я бы ставил тебе самые высокие баллы. Высшую оценку по каждому предмету.

— Знаю, — сказала она и слегка отодвинула его от себя указательным пальцем, — только ты ошибаешься. Институт я закончила. Вот уже год, как я работаю ассистентом. И веду семинар на втором курсе. Тебя это удивляет?

— Да, — сознался Даллов. — Такого я не ожидал. Значит, собираешься защищаться? А я ведь за уши тебя тащил все эти годы. Кто же мой счастливый восприемник? Неужто Рёсслер? Наш примерный отец семейства? Это же не твой стиль, Сильвия!

Приветливости на ее лице заметно поубавилось. Даллов же продолжал улыбаться во весь рот, силясь скрыть разочарование. Жизнь без тебя не стояла на месте, внушал он себе, с этим придется смириться. Никто тебя здесь не ждал, и нельзя начать с той же черты, на которой все оборвалось два года назад.

— Впрочем, почему бы и нет, — сказал он. — Ведь ты была самой красивой студенткой всех курсов. Как же тебе не стать ассистенткой? Никогда не думал об этом, а все так просто.

Она слегка скривила губы.

— Ты всегда был слишком заносчив, — сказала она сухо, — поэтому не замечал, что у меня есть и другие способности.

— Но, Сильвия… — протянул Даллов. Он сказал это с предельным дружелюбием и одновременно с предельной язвительностью. Его отвергли, поэтому он был обижен и сам захотел ее обидеть.

— Мне пора, — проговорила она и повернулась к лестнице.

Он поспешил сказать, что ему предстоит встреча с Рёсслером, и пошел рядом.

— Хочешь сюда вернуться? — спросила она.

— Еще не знаю, — ответил Даллов. — Как-то не размышлял над этим. Послушаю, что скажет Рёсслер. В конце концов, я проработал в институте не год и не два.

— Может, замолвить за тебя словечко?

Даллов усмехнулся.

— Вот уже до чего у вас дошло? Теперь ты можешь замолвить за меня словечко. Какая-то сумасшедшая жизнь, а, Сильвия?

— Все зависит от точки зрения, — сдержанно ответила она.

— Так сказать, от идейной позиции. Как же, помню.

Он проводил Сильвию до аудитории. Несколько студентов стояли в коридоре перед открытой дверью и курили. Увидев Сильвию и Даллова, они затушили сигареты и быстро вошли в аудиторию. Сильвия попрощалась с Далловом и пожелала ему, чтобы разговор с Рёсслером закончился благополучно.

Даллов улыбнулся и сказал:

— Знаешь, последние двадцать один месяц я все время думал о тебе. Ты мне снилась, Сильвия, все двадцать один месяц. — Она промолчала, и он добавил: — А как ты думаешь, почему?

— Догадываюсь, — протянула она с иронией. — Я слышала, что снится мужчинам в тюрьме. Только не знаю, лестно ли это для меня.

Даллов взял ее за руку.

— В тот день, когда меня арестовали, у нас было назначено свидание. Я собирался прийти к тебе домой. Разве ты забыла? Может, тебе не хватало меня в тот вечер?

Он заметил на ее лице неуверенность, она пыталась что-то припомнить и не могла.

— Ты меня пригласила на вечеринку, — продолжал он. — А еще ты позвала троих подруг и каких-то мужчин. Забавы ради девушки обещали быть в неглиже. Жаль, я не смог прийти. Ужасно жаль. Я часто думал об этой вечеринке. Все старался представить ее себе. Наверно, вам было очень весело.

— Боюсь, ты что-то путаешь, дорогой, — сказала Сильвия и высвободила руку. Она собралась уйти, но он загородил собою дверь.

— Нет, Сильвия, я не мог ничего перепутать. За последние два года меня, видишь ли, редко приглашали на вечеринки. А ты их еще устраиваешь? Я бы с удовольствием посмотрел на девушек в неглиже. Когда столько думаешь об этом, сколько думал я, то хочется сравнить собственные представления с реальностью. Тут во мне говорит ученый, Сильвия.

— Очень жаль, Петер. Но я действительно не знаю, о чем речь. Тебе стоит обратиться к студенточкам. Может, они устроят ради тебя что-нибудь в этом роде. А теперь извини, семинар уже начался.

Она отодвинула его в сторону, вошла в аудиторию и решительно затворила за собою дверь. Даллов остался перед закрытой дверью. Ему было слышно, как она, пожалуй, чересчур громким голосом выкликает фамилии и задает вопросы. Этот громкий и самоуверенный голос был ему неприятен. А назидательная интонация Сильвии напомнила ему себя самого на собственных семинарах. И эдакая усталая снисходительность, с которой он выслушивал студентов, то одобрительно кивая, то закатывая глаза, чтобы всем было видно, как он страдает от того, что вынужден терпеть подобный бред. А вопросы студентов, повторяющиеся из года в год, вечно одни и те же, наивные, забавные вопросы о мировых проблемах; что ни фраза — целое мировоззрение, истовая вера, проявление еще не поруганных надежд, которые ждет убийственное, всеразрушительное осквернение. Ответы же, чтобы они возымели действие, обязательно должны быть исполнены блеска. Опираться в них на личный опыт бессмысленно, тогда они приводят в замешательство, кажутся пессимистичными, циничными. Поэтому он не давал волю сарказму, вместо этого согласно кивал, а порою глаза у него сияли, как у студентов. Уголки рта начинали даже болеть от неизменной улыбки. Сколько самодисциплины, сколько снисходительности требовалось из года в год перед лицом подобной глупости. И сколько высокомерия. Даллов оцепенело прислушивался у двери. Потом он пошел к Рёсслеру.

В приемной сидела Барбара Шлейдер, секретарша. Когда Даллов вошел в кабинет, она вскочила, шагнула ему навстречу, обхватила его голову обеими руками.

— Как славно, что ты опять здесь, — проговорила она и нагнула к себе его голову, чтобы поцеловать в лоб.

Даллов был тронут и смущен, он уткнулся лбом ей в грудь.

— Пожалуй, ты единственный человек, который действительно рад тому, что я вернулся, — сказал он.

— Да, остальные не слишком рады, — проговорила она и бросила взгляд на боковую дверь.

Она вернулась на свое место, взяла со стола сигареты и предложила ему.

— Что новенького? — спросил Даллов. — Что вы тут без меня поделывали?

— Ничего, — ответила она, — ничего особенного. Разве что я немножко похорошела, вот и все.

— Я это сразу же заметил, как только вошел. Теперь вот думаю, не жениться ли на тебе.

— Извини, но ты ведь знаешь, я предпочитаю владельцев больших яхт. Это способствует хорошему цвету лица.

— Заметно.

Барбара улыбалась, и Даллову подумалось: может, ему и впрямь нужна именно эта женщина? Она на два-три года старше его, но по ней этого никогда не скажешь. Он всегда ценил ухоженных женщин, потому что реже встречал среди них излишнюю прямолинейность и навязчивость. Если уж жениться, заключил он, то надо действительно брать в жены Барбару.

— Когда говорят о больших яхтах, то имеют в виду пожилых мужчин. Боюсь, кое-чего тебе будет не хватать, а?

— На отдыхе я больше всего ценю покой.

— Тогда из нас никогда не выйдет хорошей пары, моя красавица. Стоит представить себе, как ты нежишься на солнышке, а твои мужчины запросто оставляют тебя в покое… Слушай, значит, они совсем уже старики.

— Тебе в последнее время было очень одиноко?

— Да. Представь себе, даже в медпункте работали одни мужчины.

Присев к ней на стол, Даллов принялся вертеть в руке карандаш. Оба не заметили, как боковая дверь открылась и на пороге появился Рёсслер. Поздоровавшись с Далловом, он пригласил его в свой кабинет.

— Хочешь кофе? — спросил он и, поскольку Даллов утвердительно кивнул, попросил секретаршу принести две чашки. Потом закрыл дверь. Даллов, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло.

А тут действительно ничего, в сущности, не изменилось, подумал он, разглядывая кабинет: старые, разбухшие оконные рамы, короткие гардины из дешевого материала, который всегда кажется пыльным, стеклянный шкаф со стопками красных брошюр, оба фотопортрета над дверью, письменный стол Рёсслера, находящийся, как всегда, в безупречном порядке — точно посередине темно-коричневой столешницы, зеленая подложка с письменным прибором. Прежний стол Даллова тоже еще стоял в кабинете, только теперь на нем складывали книги и папки.

Рёсслер остановился перед креслом Даллова.

— Извини, но я хочу тебя попросить, чтобы ты здесь не курил.

— Разумеется, — сказал Даллов и поднял зажженную сигарету. — У тебя есть пепельница?

— Возьми у Барбары.

Даллов вышел в приемную. Туша сигарету, он проворчал вполголоса:

— Сволочь.

— Можешь говорить громче, — сказала Барбара, не поднимая глаз. — Он это сам знает.

Даллов молча выслушал велеречивые приветствия Рёсслера. Он сразу вспомнил пристрастие Рёсслера к скучным предисловиям и с наигранным восхищением уставился на него.

— Чем тебе помочь? — спросил наконец Рёсслер.

Даллов, который не слушал Рёсслера, согласно кивнул и только потом сообразил, что ему задан вопрос, на который надо ответить.

— Чего ты ждешь от меня? — переспросил Рёсслер.

Даллов беспомощно развел руками.

— Не знаю.

— Ты ведь хотел со мной о чем-то поговорить.

Устроившись за письменным столом, Рёсслер с удивлением глядел на молчащего коллегу, который сидел напротив в кресле и чертил пальцем на сукне какие-то невидимые знаки. Затем он откинулся назад, ожидая ответа.

Даллов размышлял, о чем ему спросить Рёсслера. Но единственный вопрос, который сейчас его занимал: зачем он вообще сюда пришел? Он продолжал чертить геометрические фигуры. Потом неожиданно сказал:

— Поздравляю.

Рёсслер вопросительно поднял брови. Даллов молча показал на письменный стол.

— Спасибо, — сказал Рёсслер смущенно и покраснел, — ну да, распределяли доцентуру, а тебя не было.

Даллов дружелюбно кивнул.

— Естественно, я сидел.

Рёсслер помедлил. Потом он терпеливо повторил свой вопрос:

— О чем ты хотел со мной поговорить?

— Кофе хороший, — отозвался Даллов.

Рёсслер недоуменно посмотрел на него.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец. — Вернуться сюда работать?

— Еще не знаю, — ответил Даллов, не переставая чертить на сукне.

Рёсслер покачал головой.

— Возвращаться не советую. Договор мы тогда расторгли, это было в твоих же интересах. Теперь тебе пришлось бы снова выступить соискателем на прежнее место, а это сложное дело. Я даже не знаю, примут ли у тебя заявление. К тому же сейчас нет вакансий. А главное, руководство, видимо, задастся вопросом, стоит ли допускать к работе со студентами…

Даллов с интересом вскинул брови, ожидая конца фразы. Поскольку Рёсслер, видимо, не знал, как ее завершить, Даллов помог ему:

— …уголовника.

— Этого я не сказал, — резко бросил Рёсслер.

— Тогда можно так: бывшего уголовника, — вежливо подсказал Даллов.

— Не дури. История вышла глупая, ты сам прекрасно знаешь, что именно так я сказал о ней на суде. Вел ты себя, конечно, не лучшим образом, однако сажать тебя в тюрьму из-за этого не стоило, палку явно перегнули. Но время было беспокойное, кругом мерещились враги, так что реакция на такие вещи бывала излишне нервозной. Сейчас на все взглянули бы иначе. Ну, объявили бы тебе выговор, и дело с концом. Мы поумнели с тех пор. А тогда, сам знаешь… — Даллов кивнул. — Если хочешь моего совета, Петер, самое лучшее — все забыть. Забудь эту дурацкую историю. Понимаю, трудно, но так будет легче начать все сначала. Забудь, что было, и думай о будущем.

Даллов, чертивший теперь круги и спирали, попытался вникнуть в смысл услышанного. Слово «будущее» испугало его. Звучало оно веско, однако за ним не виделось ничего определенного. Ему хотелось попросить Рёсслера, чтобы тот разъяснил ему значение этого слова, но он чувствовал, что тот не поймет вопроса и, пожалуй, даже обидится. Даллов и раньше смутно ощущал, что его неспособность связно размышлять, разброд мыслей, незнание, что делать дальше, как-то связаны именно с этим словом. Для него будущее было огромным, пустым, страшным листом бумаги. Если бы суметь начертить на нем хотя бы несколько линий, пусть неуверенных и неровных, это помогло бы что-то уяснить для себя, ухватиться за какую-то мысль, ясную, простую мысль.

Но почему, спрашивал он себя, почему я один мучаюсь этим, а остальные нет? Почему это слово будто парализовало мой мозг? Даллов продолжал чертить на сукне линии и круги. Вероятно, потому, ответил он себе, что будущее — всего лишь продолжение прошлого или настоящего. Рёсслеру, например, достаточно продолжать то, что он делает изо дня в день, — посиживать себе в своем кресле, и его будущее обеспечено, причем ясное и светлое. Но для Даллова именно простое продолжение прошлого и оказалось главной проблемой. Останься он в тюремной камере, у него тоже было бы четкое и определенное будущее, хотя и не такое комфортабельное, как у Рёсслера. Однако из тюрьмы его выпустили, прошлое завершилось, из него нельзя прочертить линию к тому огромному пустому листу бумаги, который должно заполнить его будущее…

У Даллова не оказалось прошлого — во всяком случае, такого, из которого можно сделать хоть несколько твердых первоначальных шагов, такого, которое имело бы продолжение и не мучило бы необходимостью делать выбор, ибо самым естественным образом оставляло бы для любого решения одну-единственную возможность.

— Без прошлого нет будущего, — громко сказал он. И тут же усмехнулся, вспомнив, что множество раз повторял эту фразу на лекциях и семинарах, повторял прежде, в том прошлом, которое лежало позади его нынешнего прошлого. Он всегда произносил ее с надлежащим пафосом, но подлинный смысл этих слов открылся ему только сейчас.

Подняв глаза, он заметил, что Рёсслер озабоченно глядит на него, озабоченно и недоверчиво. Чтобы успокоить его, он повторил свою сентенцию так глубокомысленно, будто только что выдумал ее:

— Без прошлого у человека нет будущего.

Рёсслер сделал вид, будто не расслышал. Он сидел, положив руки на стол, терпеливо, хотя и не без труда, сохранял участливое выражение лица и задумчиво кивал.

— Может, позвонить в Берлин? — устало предложил он.

Даллов понял, что Рёсслер все это время пытался отговорить его от попыток вновь устроиться на работу в институт и даже готов задействовать свои связи в Берлине.

Даллов мотнул головой.

— Не стоит, — сказал он, — я еще сам ничего не решил.

Опешивший Рёсслер пробормотал:

— Как это — еще не решил? У тебя же было полтора года, чтобы все обдумать. Времени тебе, действительно, дали предостаточно. И вдруг — «еще не решил». Чем же ты занимался в тюрьме? Роман писал?

— Я думал. Каждый день думал, что стану делать, — резко ответил Даллов, — но так ничего и не придумал.

Они враждебно уставились друг на друга. Оба чувствовали себя обиженными, и каждый подозревал другого в каком-то злом умысле.

— Может, надо еще чем-нибудь помочь? — спросил наконец Рёсслер, чем недвусмысленно дал понять, что ничего он больше для Даллова сделать не может и не захочет, а разговор считает законченным.

Даллов из упрямства продолжал сидеть, делая вид, будто всерьез обдумывает вопрос Рёсслера и старается вызволить его из затруднительного положения. Однако минуту спустя он взглянул на часы и сказал, что ему пора, так как предстоит еще одна встреча. Оба поблагодарили друг друга за беседу. Рёсслер с ощутимой натянутостью пригласил Даллова заглядывать в институт, и тот пообещал это делать.

В приемной Даллов задержался. Барбара Шлейдер вопросительно взглянула на него, но он промолчал, поэтому она сама спросила, берут ли его обратно в институт.

— Не похоже, — сказал Даллов, после чего снял с вешалки пальто и медленно оделся.

Секретарша поморщилась.

— Заходи, — сказала она. — Не пропадай.

— Будь здорова, — отозвался Даллов.

Он вышел из приемной и, шагая по коридору, а потом спускаясь по широкой лестнице, спросил себя, зачем он вообще приходил к Рёсслеру. Тут он вспомнил о Сильвии. На миг остановился на лестнице, затем повернулся и побежал наверх. Там он заглянул в секретариат и попросил листок бумаги. Пристроившись на подоконнике в коридоре, он крупно вывел на листке «Мне надо с тобой переспать». Подойдя к аудитории, где шло семинарское занятие, он постучал в дверь и сразу же шагнул внутрь.

— Простите за беспокойство, — сказал Даллов, — но дело неотложное. Распишись вот здесь, Сильвия, это и в твоих интересах.

Он подал ей листок и ручку. Она долго читала короткую фразу. Затем безучастно взяла ручку и спокойно сказала:

— Вижу, дело для тебя и впрямь неотложное.

Она собралась было расписаться, но передумала и вернула листок Даллову.

— Извини, но сначала это должен завизировать Рёсслер.

— А он согласен, — поспешил заверить Даллов, стараясь говорить так же холодно.

Сильвия кивнула.

— Возможно. Но пусть все же завизирует. Порядок есть порядок.

Она все еще протягивала руку. Он не знал, что возразить, поэтому вышел из аудитории, так и не взяв листок. У самой двери он мельком заметил ее улыбку. Он постарался закрыть дверь как можно тише, но та громко хлопнула, и это его разозлило.

Спустившись с каменной лестницы, он увидел множество объявлений, развешенных по стенам, обшитым деревянными панелями. Он подошел к правому углу, где висели объявления исторического факультета. Прочитал списки семинарских групп, фамилии студентов ничего ему не говорили. В свое время он вел семинары у старшекурсников, которые теперь уже кончили университет, разбежались кто куда или остались на кафедрах ассистентами, вроде Сильвии. Университетская библиотека оповещала о невозвращенных и разыскиваемых книгах. Он вспомнил, что две из названных книг у него дома, но, поскольку фамилия виновника не называлась, решил их не возвращать. Для женатых студентов и для семей с детьми имелись путевки. Он пробежал глазами темы нового года партучебы, и они показались ему до странности знакомыми, у него возникло чувство, будто все это он уже слышал раньше, в прежние времена. Здесь же предлагали свои услуги домохозяйки, готовые чисто и недорого перепечатать курсовую или дипломную работу. Затем шла россыпь разноцветных, иногда нарочито броско оформленных записок, в которых студенты искали жилье или предлагали обмен. Предлагаемые квартиры описывались весьма подробно, указывались самые невероятные достоинства. Даллов усмехнулся. Неподалеку он нашел объявленьице, сделанное Сильвией, — это был список литературы для семинарских занятий. Он с интересом прочитал список — все те же книги, которые из года в год рекомендуют, читают, пересказывают, обсуждают, вроде катехизиса. Причем, подумал он, разговор наверняка идет вокруг одних и тех же мест, даже одних и тех же слов.

Его развеселила мысль о том, что теперь одни и те же ответы на вопросы приходится талдычить Сильвии, красавице Сильвии, которая на семинарах не сводила с него своих лучистых глаз, умоляя вызывать ее только в тех случаях, когда оба они, Даллов и Сильвия, были абсолютно уверены, что ответ будет правильным.

— Бог помочь, крошка, — сказал он громко усеянной листочками бумаги стене. Вскоре он вышел из здания университета на улицу.

Дойдя до конца квартала, он свернул на Бетховенштрассе и взглянул на часы. Десять минут третьего. Шульце уже ждет, подумал он и засомневался, стоит ли вообще идти туда. Ему нечего было сказать этому человеку, от которого в свою очередь он ничего не хотел услышать, идиотский получится разговор, такой же никчемный, как с Рёсслером. Тем не менее он зашагал дальше по Бетховенштрассе мимо районного суда, городской, районной и окружной прокуратуры к Музею Димитрова. Дойдя до Харкортштрассе, он почувствовал, что вспотел. Расстегнув пальто, он вытащил из-под воротника шарф. Зимнее солнце и снег слепили глаза, он прищурился. Справа от него находилось здание окружного суда, где его ждал Шульце. Прохожих на тротуаре не было. На другой стороне площади остановились два автобуса, из которых выходили туристы, направлявшиеся в Музей Димитрова. Когда Даллов подошел к окружному суду, внезапно рядом с ним выросли двое мужчин. Один из них окликнул его по фамилии и протянул руку. Его зовут Шульце, это он говорил с Далловом по телефону, а другой — его коллега Мюллер. Он рад, что Даллов все-таки пришел. Даллов кивнул, но ничего не сказал. Они прошли в здание суда. Шульце заглянул в вахтерку, получил ключ. Потом пригласил Даллова подняться наверх. На обоих мужчинах были мятые костюмы из дешевого сукна. Пальто у них не было, и Даллов с недоумением спросил себя, откуда же они взялись. Они внезапно окликнули его на улице, он совершенно не заметил, как они подошли.

Он остановился, когда мужчины задержались возле одной из дверей. Шульце сунул ключ в замок, открыл дверь и пропустил Даллова вперед.

Это был обычный кабинет — письменный стол, кресла, журнальный столик, на стене портреты высших политических руководителей, шкафчик поменьше и большой шкаф с отделением для папок и вешалкой. Однако что-то Даллова смущало, хотя он толком не мог сообразить, что именно. Он остановился посреди кабинета, озираясь по сторонам, и сел лишь после приглашения. Потом он снова встал, чтобы снять пальто, которое положил на столик. Один из мужчин взял пальто и повесил его в шкаф. Затем оба с улыбкой уставились на Даллова, что показалось ему довольно-таки глупым.

— Итак, Шульце и Мюллер, — сказал он с сомнением в голосе, стараясь сохранять хладнокровие и выдержку.

Мужчины рассмеялись и подтвердили, что фамилии он назвал верно.

— Курить здесь можно? — спросил Даллов и, не дожидаясь ответа, зажег сигарету. Шульце подошел к шкафу, открыл его, достал пепельницу. Даллову удалось при этом заглянуть в шкаф. Тот оказался практически пустым, если не считать красной стеклянной пепельницы, которая теперь стояла на столе, да еще нескольких белых чашек, пишущей машинки и кофеварки. Увидев закрытую в шкафу пишущую машинку и на удивление пустые для служебного кабинета ящики для бумаг, он отметил про себя, что обстановка тут вообще слишком скупая, и только тогда сообразил, что именно смущало его в этом кабинете. Нигде никаких следов человека — ни бумажки на столе, ни цветочка на окне, ни забытой вещицы. Какой-нибудь папки и той не увидишь. Кабинет, в котором никто не работает и который никому не принадлежит. Вероятно, и этим обоим тоже, подумал Даллов. От его внимания не ускользнуло, что Шульце на миг задумался, где здесь может быть пепельница.

— Очень рады, что вы пришли, — начал беседу Шульце после того, как все уселись. — Мы хотим вам помочь.

Даллов почувствовал в руках дрожь. Не хватает еще, чтобы свело пальцы. Перед глазами поплыли красные вращающиеся круги. Он быстро закрыл глаза. Прошел двадцать один месяц с тех пор, как он в последний раз слышал эти слова; ему почудилось, что тогда они были сказаны с точно такой же дружелюбной настойчивостью. Тогда следователь вот так же наклонился к нему на допросе, чтобы сказать, что он лишь хочет помочь.

— Мне не нужна ваша помощь, — сказал Даллов, все еще не открывая глаз. Но тут же открыл их, словно хотел проверить, не похож ли Шульце на тогдашнего следователя. Его вдруг испугала безжизненность и пустота кабинета.

— Вы дверь заперли? — спросил он другого мужчину, сидевшего до сих пор молча.

Мужчина удивленно встрепенулся.

— Нет, конечно, — пробормотал он. — С какой стати?

Даллов дышал ртом. Он подумал, не стоит ли подняться со стула и самому проверить дверь. Он вспомнил, что Мюллер, когда они вошли в комнату, задержал ся у двери. Но вместо этого он спросил:

— Значит, я могу уйти?

— Разумеется, в любой момент. Но ведь мы хотели побеседовать, — удивился Шульце.

Это удивление мгновенно успокоило Даллова. Он вздохнул и проговорил:

— Ума не приложу, о чем нам беседовать.

— По-моему, вам нужна помощь, а мы готовы ее оказать. Вот и все, — откликнулся Шульце. Поскольку Даллов промолчал, он добавил: — Что собираетесь делать?

— Не знаю.

— Я имею в виду работу. Хотите вернуться в институт?

— Это невозможно. Меня тогда уволили. И не похоже, что намерены взять обратно. — Он улыбнулся, словно выложил на стол козырную карту.

Шульце кивнул.

— Так я и думал, — сказал он, — но я бы не опускал руки. Я переговорю с нужными людьми. Если захотите, сможете в понедельник приступить к работе в институте.

Это предложение обеспокоило Даллова.

— И что же я за это должен делать? — недоверчиво спросил он.

Оба мужчины успокаивающе заулыбались.

— Совсем немного, — ответил Шульце. — Мы поможем вам, а вы поможете нам. И больше ничего. Нам нужны кое-какие сведения, но ничего особенного, ничего существенного, просто — пару фактиков. Сами понимаете, бюрократы все хотят знать.

— Вы же вроде из горсовета? — ухмыльнулся Даллов.

— Нет, — ответил Шульце. Он сунул руку в карман пиджака и достал маленькое удостоверение. Мюллер почти одновременно извлек из своего кармана такое же.

— Мы из… — начал Шульце, но Даллов перебил его, сказав, что его это не интересует. Он демонстративно повернул голову к окну, дабы показать, что не хочет даже видеть удостоверений.

— Давайте сотрудничать, — сказал другой мужчина, — тогда и мы вам поможем.

— Мне не нужна ваша помощь. Я все равно не вернусь в институт.

Похоже, это удивило обоих.

— Так что же вы собираетесь делать?

— Ничего. Ничего не собираюсь делать, — сказал Даллов. — Буду жить на свои сбережения.

— Надолго ли их хватит, — возразил Мюллер. — Ну на год-полтора. А что потом?

— Хватит ровно на год, — сказал Даллов. — Я вижу, вы хорошо проинформированы.

Лицо у Мюллера чуть потемнело, но он быстро проговорил:

— Эта лишь догадка. Всего не знаем даже мы.

— И вы действительно еще не решили, что будете делать? — поинтересовался Шульце.

— Именно так. У меня еще не было времени как следует подумать об этом.

Шульце снисходительно улыбнулся:

— Но у вас было столько времени для размышлений.

— Это я уже слышал, — сказал Даллов, — только вы ошибаетесь.

— Вам было некогда подумать о собственном будущем? Чем же, черт возьми, вы там занимались?

Даллов почувствовал искреннее недоумение Шульце, который тем не менее удержался от слова «тюрьма». С тех пор как Даллов вышел оттуда, он несколько раз обращал внимание на то, что сам он — единственный, кто не боится выговорить это слово.

— Видите ли, я… — начал было он и запнулся, но потом, к собственному удивлению, продолжил: — Мне не до того было. Я писал роман.

— Роман? — переспросил Мюллер и тут же умолк.

На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание. Оба мужчины разглядывали Даллова и размышляли. Даллова позабавила собственная выдумка. Он попытался представить себе, что день за днем исписывает в камере бумагу, чиркает перышком и стопка листов все растет, растет — его роман. Довольный, он поднял голову и выжидал.

— О чем же ваш роман? Вы собираетесь его публиковать? — поинтересовался Мюллер.

Он слегка наклонился вперед и выглядел несколько расстроенным. Его коллега, безучастно поигрывавший шариковой ручкой, проговорил, не поднимая глаз:

— Не надо, Курт.

— Дело в том, — сказал Даллов, — что в последнее утро, когда меня уже выпускали, ко мне в камеру пришел полицейский, — изобразив нечто вроде поклона в сторону Мюллера, он поправился, — то есть навестил меня, так сказать, в месте содержания, и порвал рукопись. Весь роман превратился в кучу мусора.

Шульце рассмеялся и успокоенно кивнул.

— Вас эта история не устраивает? — спросил Даллов у Шульце.

Тот покачал головой и посмотрел на своего коллегу, который все еще пребывал в нерешительности.

— Жаль, — сказал Даллов, — но нужна же мне какая-нибудь история. Все хотят знать, чем я занимался в тюрьме. А я ничем не занимался, даже думать не мог. В тюрьме вообще нельзя думать. Однако все убеждены, что целых двадцать один месяц я только и делал, что думал о будущем. Значит, необходима какая-то история. Я считал, история с романом будет самой подходящей.

— История неплоха, господин Даллов, — Шульце по-приятельски улыбнулся, — но как бы не получилось клеветы на наших товарищей. Они не рвут романов.

— Тогда какую историю вы мне посоветуете? — спросил Даллов. Разговор начал его забавлять. У него появилось ощущение, будто он сбил своих собеседников с толку.

— Говорите просто, что там нельзя думать. Звучит вполне убедительно.

— Не для всех, — возразил Даллов. — Это вопрос личного опыта. Однако за совет спасибо. Иногда правда действительно звучит почти убедительно.

Он встал, отвесил короткий поклон, взял пальто из шкафа и молча пошел к двери.

— Почему вы отказываетесь от помощи? — спросил Шульце, пока Даллов перекидывал пальто через плечо и открывал дверь. — Вам нужна хорошая работа, а значит — вам нужна помощь. Мы можем помочь.

Обернувшись, Даллов спросил:

— Но почему вы хотите мне помочь?

— Потому что мы убеждены, что такое наказание было глупым. Сегодня этого уже не повторилось бы. Кое в чем мы продвинулись вперед.

Он поднялся и тоже подошел к двери. Они стояли рядом и смотрели друг другу в глаза.

— Боже мой, — вздохнул Даллов, — разве вы можете вернуть мне эти два года?

Выйдя из кабинета, он направился по коридору к лестнице. Позади он услышал голос Шульце, просившего подождать. Однако Даллов ускорил шаг, сбежал по лестнице и захлопнул за собою большую входную дверь. Солнце по-прежнему пригревало, движение на улице усилилось. Даллов поднялся по Димитрофштрассе к своей машине. Он снова услышал оклик Шульце «да погодите же!», но голос показался Даллову настолько нереальным, будто он был лишь шумом в его ушах, поэтому он пошел дальше, не оборачиваясь.

Во второй половине дня он снова приехал в центр. Ему хотелось купить себе новые брюки, и он спросил продавщицу, что сейчас в моде. Но в конце концов он купил те брюки, которые первоначально выбрал себе сам и которые продавщица брать не советовала. Он сказал ей, что такой фасон ему все-таки привычней. Новое зимнее пальто он приобрести не решился. Не хотелось слишком тратиться, он ведь понимал, что сбережений должно хватить, пока он спокойно не примет какого-либо решения, а до тех пор не стоило жертвовать этим и без того ненадежным залогом свободы ради поспешных и не самых необходимых покупок.

В последующие дни он занялся квартирой. Провел ревизию шкафов в комнате и на кухне, перетряхнул письменный стол и комод. Он перечитал прочие бумаги и сложил в маленькой прихожей целую кипу старой одежды, бумаг и иного барахла, а вечером запихнул все это в мусорный контейнер за домом. После этого он с удовольствием поглядывал на пустые ящики. Вид чистого гладкого дерева казался ему каким-то многообещающим, придающим бодрости.

Обед он варил себе сам. Прежде он не любил возиться на кухне и с удовольствием передоверял эту работу своим подружкам либо обедал в университетской столовой или в ресторане. Но за те два года, когда его кормили лишь однообразной, плохо приготовленной тюремной едой, он решил сам научиться стряпать. Поэтому каждый день он проводил час-другой на кухне, где, положив на стол раскрытую поваренную книгу, готовил мясо со всевозможными приправами, мыл и резал овощи; он с интересом следил за тем, как варилась еда в кастрюльках на плите. В первые же дни он накупил без разбора различных пряностей и специй, а теперь пытался постичь их тайны. Эти тонкопомолотые, разноцветные порошки удивляли его своим разнообразием и тем, насколько сильно меняли вкус блюда. Он прямо-таки наслаждался процессом приготовления пищи и с привычной дотошностью научного работника заносил в поваренную книгу маленькие открытия, сделанные им самолично.

Каждый вечер он отправлялся в город и заходил в какой-либо ресторан, где танцевали. Он всегда садился у бара, понемножку пил и разглядывал женщин. Сам танцевал редко и лишь для того, чтобы уговорить партнершу провести с ним ночь. Если партнерша отнекивалась или же не нравилась ему, он ее больше не приглашал, а продолжал сидеть в баре и глядеть по сторонам. После каждого такого похода он спал с новой знакомой, но никогда не оставался у нее до утра. Не хотелось просыпаться рядом с чужой женщиной; кроме того, он опасался утренних разочарований, боялся, что его оттолкнет вид ненакрашенного лица. Он довольно часто менял рестораны: отчасти — чтобы выбор был побольше, отчасти — чтобы избежать встреч с теми, с кем уже провел ночь.

Уже через две-три недели он совсем прекратил эти походы по барам. Один и тот же ритуал знакомства притуплял в нем всякое любопытство, и теперь он предчувствовал скуку еще до того, как собирался заговорить с женщиной и отпустить ей пару комплиментов. Удивительно, до чего быстро утолился тот голод, который томил его и мучил целых два года мечтами во сне и наяву, до чего быстро угасло желание, оставив лишь оскомину. Поначалу он даже пытался бороться с собой и убеждал себя, что надо наверстать упущенное. Но однажды вечером, уже одевшись на выход, он засиделся на кухне, так и не найдя в себе сил накинуть пальто и выйти из дома. Ему стало дурно, и он ждал, что его стошнит. Просидев с полчаса, он решил не ходить сегодня в танцбар и не искать знакомств, после чего сразу же почувствовал, что дурнота куда-то исчезла. В тот вечер он выпил один бутылку вина и развлекал себя разглядыванием старых фотографий.

Следующим вечером он поехал к Эльке. Несколько раз позвонил в ее дверь, на звонок Элька не вышла, и он почувствовал одновременно с разочарованием облегчение. Сев в машину, он около часу ездил по городу. Прибавил звука в радиоприемнике и громко подпевал мелодиям. Ехал он медленно, выпавший снег на плохо расчищенных улицах смерзся, заледенел, дорога стала скользкой, машину заносило на каждом повороте.

Пересекая в четвертый раз Байришерплац, он заметил, что за ним едет полицейская машина. Он сбавил скорость и принялся следить в зеркальце заднего обзора за полицейскими. Потом он свернул в боковую улицу, ведущую к университетской клинике, и вновь возвратился на Байришерплац. Полицейская машина не отставала. Улица была тихой и пустынной, лишь вагончик трамвая прошел в сторону Выставки. Неожиданно полицейская машина прибавила скорость, обогнала Даллова, и ему сделали знак остановиться. Он сразу же остановился, приглушил радио. Полицейская машина затормозила метрах в двадцати впереди и потом сдала назад. Из нее вылезли двое полицейских, подошли к Даллову. Он опустил окошечко и вопросительно посмотрел на них. Они велели ему выйти из машины. Он выключил фары, затем мотор, вытащил ключ зажигания, после чего медленно поднял окошечко. Потом он вылез из машины. Один из полицейских, маленький, толстый, потребовал документы и долго изучал их. Наконец он поинтересовался, что это делает тут Даллов в такую пору.

— Езжу, — ответил Даллов.

Толстяк посоветовал не хамить и что-то переписал из водительских прав Даллова в свой блокнотик. Затем он потребовал удостоверение личности и вновь что-то переписал в блокнот. Даллов молча смотрел на него.

Держа в руках документы Даллова, толстяк вместе с другим полицейским дважды обошел машину. Они внимательно рассматривали ее, даже присаживались на корточки, чтобы заглянуть под днище. Затем они вновь подошли к Даллову. Тот, кто держал документы, велел ему сесть в машину и посветить фарами и подфарниками. Один полицейский стал впереди, другой позади. Лица у них были испытующими, непроницаемыми. Затем они сошлись у левой дверцы и снова попросили его выйти из машины.

— Машина у вас не в порядке, гражданин, — сказал толстяк.

Даллов вопросительно взглянул на него.

— Правый грязеуловитель поврежден. Так дальше ехать нельзя.

Все вместе сделали несколько шагов назад. Оказалось, что у резинового брызговика, висевшего над задним колесом, оторвался угол.

— Но, — возразил было Даллов, однако сразу же приумолк, заметив ухмылки.

— Вы хотели что-то сказать? — поинтересовался толстяк.

Даллов мотнул головой.

— Придется заплатить штраф. На двадцать марок согласны? — Не ожидая ответа, полицейский принялся заполнять квитанцию. — А еще я вам выпишу предупреждение, — добавил он. — Перед следующей поездкой неисправность должна быть устранена. В виде исключения сегодня можете доехать до дома. Но только в виде исключения и прямо домой.

Даллов заплатил штраф, принял квитанцию и свидетельство, так и не сказав ни слова.

— Счастливого пути, — козырнул толстяк и направился со своим молчаливым напарником к патрульной машине.

Даллов сел в машину. Закрыв дверь и услышав громкий рокот мотора, он почувствовал, что еле сдерживает злость и вот-вот сорвется. Некоторое время он неподвижно просидел за рулем, хотел успокоиться. Он старался дышать глубоко и ровно, ожидая, пока отъедет патрульная машина. Но полицейские сидели и о чем-то переговаривались. Тогда Даллов запустил мотор, включил свет и медленно тронул машину с места. По пути домой он несколько раз поглядывал в зеркальце, нет ли кого-либо позади. Но видел лишь пустую, заснеженную и слабо освещенную улицу. А снег все падал и падал.

В пятницу он нашел в почтовом ящике письмо. Оно было от матери, которая узнала через сестру Даллова, что его выпустили. Она удивлялась, почему он до сих пор не подал весточки о себе. А дальше на двух страницах шел рассказ об отце и детях сестры.

Ему стало стыдно. После возвращения в Лейпциг он ни разу даже не вспомнил о матери. Первые месяцы она навещала его в тюрьме, но потом сестра написала, что эти посещения настолько волнуют мать, что она начинает глотать таблетки за несколько дней до свидания, поэтому он попросил ее больше не приезжать. Она послушалась, ибо единственная возможность для встреч и разговоров была слишком унизительной и тяжелой. Он регулярно посылал ей длинные письма, таких длинных он никогда прежде не сочинял; сам по многу раз перечитывал ее письма, не столько из любви и привязанности, сколько просто от скуки. Теперь его навещала только сестра. Они дружили с детства, и им было не трудно легкой иронией затушевать неловкость тюремного свидания.

Даллов пошел на почту, чтобы дать матери телеграмму о приезде в воскресенье. Пришлось встать в очередь и долго ждать, злясь, что не сообразил передать телеграмму по телефону. Однако очередь он все же выстоял и в конце концов сунул-таки в окошечко заполненный бланк телеграммы.

По дороге домой он размышлял, почему, собственно, до сих пор не сообщил родным о своем возвращении. Делать теперь ему было нечего. И пожалуй, он даже наслаждался возможностью тратить время понапрасну без каких-либо обязанностей, безо всего, что напоминало бы принуждение. В мимолетных знакомствах с женщинами он тщательно следил за тем, чтобы при расставании не обещать новых свиданий и даже не намекать на них. Он ни с кем ни о чем не договаривался, дорожа свободой, и даже удивлялся тому, насколько легко это получалось. Поначалу казалось, что придется врать, изворачиваться, чтобы избежать ненужной зависимости. Но когда приближался момент расставания, когда в разговоре наступала заминка и они оба сидели молча, когда уже нечего было сказать, кроме неопределенного, расплывчатого обещания насчет возможной встречи, поскольку любая другая фраза лишь подчеркнула бы то, что хотелось скрыть и чего не хотелось видеть понятым в ответном взгляде женщины, за несколько секунд до того, как он мог наконец встать, чтобы надеть пальто и сделать вид, будто он целиком поглощен этим якобы сложным занятием, пока она продолжала лежать или сидеть, глядя, как он направляется к двери, открывает ее, в эти минуты — понял вскоре Даллов — достаточно просто промолчать, тогда все сразу станет ясно безо всяких объяснений. Уходить совсем не трудно, убедился он, только не нужно слов. Ведь слова лишь усложняют самые простые вещи, а объяснить, в конце концов, они ничего не могут. И он был весьма доволен, что решал проблемы столь удобным и, в общем-то, благопристойным образом, а если не решал, то хотя бы уклонялся от них.

Итак, его не ждали ни свидания, ни какие-либо другие обязательства или договоренности, и каждый день он мог проводить как бог на душу положит. Если не считать случайных встреч, то он пока не общался ни с кем из прежних друзей и знакомых. Ему хотелось все начать самому, потихоньку, а на это требовалось время. Предстояло заново учиться жизни за порогом тюрьмы. Он осознал, что надо тренироваться во множестве мелочей, ибо тут слова и жесты имеют иное значение, нежели там. С тюремной камерой он вполне успел сжиться, зато желанная свобода стала чужой и непривычной.

Он ловил себя на том, что создает для себя как бы новую камеру, закрытую и недоступную, и сам опасливо следит, чтобы дверь ее была заперта. Он догадывался, что именно поэтому не сообщил никому из друзей о своем возвращении. Его устраивала ненадобность принимать гостей или ходить в гости. Его отпугивали первые разговоры, деликатные расспросы о тюрьме, одни и те же ответы, отговорки, которые пришлось бы выдумывать, чтобы не повторять без конца скучные подробности последних двух лет жизни. Ему бы выражали сочувствие, но именно это заставляло бы его снова и снова вспоминать то время, которое хотелось начисто и поскорее забыть, вспоминать и, рассказывая, живописать, а значит, вызывать перед своими глазами пережитое, причем даже резче, красочнее, ужаснее, чем это было на самом деле. Он радовался тому, что сумел избежать подобных разговоров, но, с другой стороны, и удивлялся, что никто из друзей не давал о себе знать. Конечно, он сам должен был сообщить о своем возвращении, и все же его не оставляло ощущение, что его чураются. Ведь он уже видел Гарри, Рёсслера, Сильвию, то есть довольно многих, так что слух о его выходе из тюрьмы должен был бы уже обойти всех знакомых. Но никто из них не объявлялся. Это вполне его устраивало, однако вместе с тем и смущало. Разумеется, кое для кого из знакомых, особенно пожилых, он стал теперь меченым. Тюрьма была для них делом позорным, независимо от того, за что человека посадили. Это-то как раз его не волновало, с этим он примирился. Он знал, что два тюремных года отныне повиснут на нем на всю жизнь. Этих двух лет тюрьмы никогда не забудет ни он сам, ни другие. Это как заячья губа, говорил он себе, нужно научиться жить с такой метой. Возможно, кому-то мешало общаться с ним именно чувство сострадания, ведь при встрече пришлось бы расспрашивать его о том постыдном времени. Очевидно, неприятным это было бы для обеих сторон. Ему не хотелось бы рассказывать, знакомым — слушать. А поскольку они тем не менее считали бы себя обязанными расспрашивать, проявлять сочувствие, ставя его и себя в неловкое положение, то предпочитали вовсе избегать встреч. Все-таки сострадание — хорошая штука, подумал он и ухмыльнулся. Во всяком случае, покой ему обеспечен, по крайней мере на время.

Подойдя к своему дому и уже открывая дверь, он увидел на улице Штеммлера. Он остановился. Штеммлер заметил его лишь тогда, когда Даллов двинулся ему навстречу и загородил дорогу. Сначала Штеммлер даже слегка вздрогнул от неожиданности, но потом поздоровался очень сердечно. Он жил с женой и двумя детьми в соседнем доме на верхнем этаже. Иногда он приходил с женой в гости к Даллову или приглашал его к себе, что бывало раза два-три в год. Работал он инженером-экономистом на лейпцигском заводе полиграфического оборудования и занимался экспортом печатных машин. Даллов ценил его интеллигентность и чувство юмора, ему нравилось слушать смешные истории Штеммлера о его заводе и коммерческих операциях.

Штеммлер смутился и даже слегка покраснел, это позабавило Даллова. Он молча выслушал Штеммлера, который заверял, что якобы ничего не знал о его возвращении, зато теперь рад будет увидеть его у себя в один из ближайших вечеров. Произносить слово «тюрьма» Штеммлер тоже не решался.

Потом оба замолчали. С ними поравнялась молодая женщина, которая тянула за собою санки с малышом. Они посторонились, чтобы дать ей дорогу. Малыш на санках прицелился в них своим красным пластмассовым автоматом и затарахтел, изображая автоматную очередь. Мать, слегка наклонившись вперед, с трудом тащила санки по расчищенному, почти бесснежному тротуару; не оборачиваясь, она сказала:

— Прекрати, Сильвио.

Мужчины посмотрели вслед закутанному пледом малышу, а тот продолжал корчить рожицы и сыпать в них автоматными очередями.

Даллов повернулся к Штеммлеру и спросил, как поживает его жена.

— Ах, да. Ты же не мог этого знать, — сказал Штеммлер. — У нас в семействе опять прибавление.

Даллов поздравил.

— Снова мальчик, — отмахнулся Штеммлер, — а мы с Дорис были совершенно уверены, что на этот раз обязательно будет девочка.

— Сколько ему сейчас? — спросил Даллов.

— Чуть больше года. Назвали Александром, — меланхолично ответил Штеммлер. — Вообще-то, планировалась Сюзанна. А теперь уж хватит, мы решили сдаться.

Он переложил сетку с продуктами в другую руку, подул на покрасневшие пальцы. Постукивая ногой об ногу, он смотрел на смущенно молчащего Даллова.

— Ну, мне пора, — сказал он наконец. — Дорис ждет. Так заходи. Сам знаешь, мы всегда тебе рады. Мы теперь почти каждый вечер дома. Из-за детей.

Они распрощались. Штеммлеру оставалось до дома всего лишь несколько шагов, но он дважды оборачивался и махал рукой Даллову, который стоял у двери.

В этот вечер Даллов впервые затосковал и ощутил тревожную пустоту одиночества. Он слонялся по квартире, снова перерыл ящики письменного стола, хотя там уже почти ничего не осталось. Поймал себя на том, что, усевшись на кухонный стул и постукивая в стенку, ждал ответного стука. В тюрьме он никогда не чувствовал себя одиноким. Там бывали странные и возбуждавшие любопытство сокамерники, он знакомился с людьми, с которыми жизнь его никогда прежде не сводила, а взгляды этих людей, их поведение не переставали удивлять его до самого конца. Они оставались ему чужими, иногда загадочными; некоторых он сторонился из опаски, другие вызывали у него отвращение, отталкивали, но были и такие, с которыми он подолгу разговаривал или просто слушал. А еще были короткие, но регулярные контакты с работниками тюрьмы. Он всех их презирал, ненавидел и не собирался делать меж ними каких-либо различий. Спорить с ними он вскоре перестал, из-за полной бессмысленности и практической бесполезности любых препирательств. Но и молчаливое презрение прибавляло ему сил, даже надежд, а пусть смешная и ничего не значащая солидарность с сокамерниками, обусловленная к тому же лишь общностью положения и не выдерживающая даже банальных, мелких конфликтов, все же успокаивала его и давала хоть какую-то защиту.

Посмотрев на покрасневшие костяшки пальцев, он с трудом подавил в себе безумное желание забарабанить в стену кухни. Его удивило, насколько негодным, не подготовленным для свободы он оказался. Он и не предполагал, что к ней нужно себя готовить, ибо был убежден, что, выйдя из тюрьмы, просто заживет так, как жил до сих пор, вернется к своим прежним привычкам, вверит себя спокойному и скучному течению будней. И вдруг выяснилось: к прежним годам, к прежней жизни нет возврата, больше того — всякая связь с ними как бы оборвалась. Правда, он внушал себе, что зато у него появился шанс начать все сначала, то есть редкая возможность действительно сделать это, стоит только захотеть. Однако на самом деле его охватило необъяснимое беспокойство, которое томило его, лишало уверенности в себе; он едва сдерживал желание сесть за пианино и сыграть одну из немногих сонат, которые знал наизусть.

К полуночи он, сам того не желая и даже не особенно соображая, что делает, выпил целую бутылку водки, после чего свалился в постель, и единственной ясной мыслью, оставшейся от его бессвязных раздумий и разговоров с самим собой, было твердое намерение с утра основательно убраться в квартире.

Проснулся он поздно и с жестокой головной болью, которую не разогнал даже холодный душ. До самого вечера убирался, поражаясь тому, сколько же грязи и пыли накопилось на полу и на мебели. Работа его утомляла, так как делал он ее без охоты и жалел потраченного времени. Он до того устал, что вечером не чувствовал даже голода и потому сел к телевизору лишь с чашкой кофе. Он глядел на дикторшу, потом на сменяющееся изображение, но ничего толком не видел. Задремав, он затем очнулся, выключил телевизор и лег спать. Часа в два ночи проснулся оттого, что ему показалось, будто зазвонил телефон. Не поднимаясь с кровати, он прислушался, однако телефон молчал. Он еще долго лежал без сна, думал о себе и заснул только после того, как завел будильник.

В восемь часов утра он уже был на скоростной автостраде. Ехал не особенно быстро, на обгон шел осмотрительно. Он побаивался, что из-за длительного простоя машина не выдержит долгого пути, однако мотор работал ровно, никаких побочных шумов не слышалось. Все это обрадовало Даллова, он всю дорогу приговаривал своей машине ласковые слова, ободрял ее или просил быть поосторожнее. Он понимал, что ведет себя смешно, и, должно быть, проносившиеся мимо водители, если они успевали взглянуть на Даллова, думали, что он спятил или, во всяком случае, перевозбужден. Даллов же, заметив удивленный взгляд, приветственно поднимал руку и выкрикивал что-нибудь, чего они, конечно, не могли разобрать.

В полдень он добрался до деревушки, где жили его родители, до той самой деревушки, в которой прошло его детство; отсюда он до четырнадцати лет никуда не выезжал, если не считать прогулок на хлипком подростковом велосипеде. Вспоминал он деревню редко, тем не менее она часто снилась ему, точнее, присутствовала во многих его снах, подобно кулисам, поэтому все, что происходило во сне, и все, что оставалось наутро от расплывчатых, едва запомнившихся фантазий, от ночных видений, имеющих свою ирреальную реальность, было, пусть неосознанным и совершенно непонятным образом, связано с деревней.

Здесь все начиналось, здесь зарождались смутные и неизъяснимые желания, которые затем под влиянием книг из местной библиотеки превращались в мечты, снова и снова уносившие его из этого захолустья в прошлое, в счастливые и щедрые миры, а потом и действительно увели его за собою из деревни в иную жизнь.

Теперь, возвращаясь впервые после выхода из тюрьмы в родную деревню, он вдруг догадался, что до сих пор потери и обретения в его жизни уравновешивались и, вероятно, эта нулевая отметка на весах так и останется до конца его дней.

Дом родителей стоял посреди деревни, напротив развилки двух дорог, превратившей в небольшой островок бывшую школу и крошечный пришкольный сад, который за неимением деревенской площади использовался по праздничным дням как место торжественных собраний.

Даллов остановил машину у ворот. Он поглядел на каменную лесенку, на цементированную площадочку с двумя чугунными скамейками по бокам, на двустворчатую парадную дверь. К этой двери он не пошел. Со времени постройки дома ее открывали не многим более двух десятков раз, чаще всего по случаю свадьбы или похорон, когда собиралось много гостей. Даже в дни рождения она оставалась закрытой, деревенские друзья по привычке шли в дом через двор.

Войдя во двор, Даллов окинул взглядом сарай и хлев; никаких особенных перемен он поначалу не обнаружил. Но потом заметил, что крышу давно пора чинить, а то и перекрывать, увидел вывалившуюся дверцу хлева, кучу пришедшей в негодность утвари в углу двора и, неприятно задетый этой картиной, попытался подсчитать, сколько же теперь лет отцу. Он прошел по маленькой веранде, которая вела со двора в заднюю часть дома. На кухне он застал мать, обнял ее, поздоровался. Поглаживая его руки, она тут же засыпала сына вопросами, даже толком не слушая ответы. Затем она позвала отца и усадила обоих на веранде. Принесла пива, водки, сигарет и тут же бросилась на кухню что-нибудь сготовить. Она то и дело заглядывала на веранду, спрашивала о чем-либо, но сразу же исчезала, не дожидаясь ответа.

Даллов молча сидел рядом с отцом на угловой скамейке веранды. Они чокнулись маленькими рюмками, украдкой посмотрели друг на друга. Даллову показалось, что отец довольно-таки постарел за два последних года. Он заметил, как тот, входя, приволакивал правую ногу, но явно хотел это скрыть, поэтому Даллов удержался от вопросов, ожидая, что отец сам заговорит об этом.

— Я не навещал тебя, — заговорил наконец отец, — потому что…

Он запнулся, тогда сын кивнул и сказал:

— Понятно, отец, так оно и лучше. А кроме того, я знал, что тебя не пускают дела по хозяйству.

Старик, прищурившись, оглядел свой двор. Он медленно качнул головой и возразил:

— Нет, Петер, хозяйство тут ни при чем. Я не навещал тебя, потому что не мог.

Даллов увидел, как отцовские руки задрожали, ему захотелось положить на них свою ладонь, чтобы унять дрожь. Но вместо этого он отвернулся и тоже посмотрел в окно, где и на этот раз увидел, что сарай и хлев совсем обветшали. Он понял: у отца совсем не осталось сил заниматься хозяйством.

— Ну и хорошо, — сказал он, — неподходящее там место, чтобы ездить в гости.

Но старик опять недовольно качнул головой.

— Нет, — упрямо сказал он, — не в этом дело. Я не приезжал потому, что не могу навещать сына в тюрьме.

Даллов взглянул на отца и с невольной резкостью возразил:

— Я не сделал ничего такого, чего должен стыдиться. Это не было даже глупостью.

— Но тюрьма есть тюрьма, — непримиримо стоял на своем отец.

Даллову не хотелось вновь оправдываться лишь затем, чтобы снова быть осужденным.

— Ах, отец! — вздохнул он. — Тюрьма — это лишь один из способов убить время.

— Я считаю иначе, — сказал старик, — и думаю, в деревне, где ты вырос, люди относятся к этому по-другому, чем ты.

— Конечно. Здесь ко многому относятся по-другому. С этим мне придется примириться.

Замычала корова, ей отозвались две коровы по соседству.

— Не так ты живешь, как я тебя воспитывал, — сказал отец, он допил пиво и со стуком поставил стакан на стол.

— Я сел на два года в тюрьму отнюдь не по собственному желанию. Вся моя вина, по крайней мере насколько я понял, состояла лишь в том, что я немножко поиграл на пианино. А уж тут на вас с матерью лежит даже большая ответственность, чем на мне: ведь это вы целых четыре года каждую неделю посылали меня в город и платили учителю музыки, это вы поставили у нас дома пианино. И уж не я виноват, что в итоге всех ваших стараний меня посадили в тюрьму. Сам знаешь, уроки музыки давались мне с трудом. А если бы я знал, чем это кончится, то, поверь, сопротивлялся бы вашим уговорам куда упрямей и, наверное, с большим успехом.

Отец смотрел на него пустыми, непонимающими глазами. Он еще не успел толком додумать до конца свой вопрос, как сын уже ответил на него:

— Да, отец, правда нелепа. И чем нелепей объяснение, тем оно достовернее.

— Ты забыл, что отдал матери копию приговора. Я много раз перечитывал его. Об игре на пианино там нет ни слова.

— Значит, правда действительно настолько нелепа, что даже судья постеснялся сказать ее.

Отец и сын смотрели в лицо друг другу так, будто, отведи один из них глаза или хотя бы моргни, это и решило бы его правоту или неправоту; вдруг Даллов понял, что его приезд не утешит отца, который переживал тюремное заключение сына как свой позор; тут ничем не поможешь, бесполезно возмущаться, чтобы дать выход собственному чувству справедливости и защитить свою честь. Даллов понял, что придется изменить своему зароку и рассказать отцу все банальные подробности того происшествия. Может, тогда отец скорее обретет душевный покой.

Он взял рюмку, глотнул водки, словно так будет легче переломить себя, и принялся рассказывать о том злополучном вторнике, когда часа в два к нему в кабинет, где он сидел вместе с Рёсслером, постучали, а затем вошли трое студентов, одного из которых он знал по своему семинару, а двух других — по их выступлениям в студенческом сатирическом кабаре, поэтому он приветливо поздоровался с ними, не подозревая, кто они такие для него на самом деле — горевестники, три черных ворона, которые, правда, явились не по очереди, а слетелись вместе прокаркать ему свое мрачное пророчество. В общем, студенты попросили его спасти премьеру, назначенную на следующий вечер. Их пианиста положили накануне в университетскую клинику с язвой желудка, поэтому для премьеры им позарез нужен аккомпаниатор, который одобрял бы их сценическую работу и согласился бы разучить программу за оставшееся время, исчислявшееся уже часами.

— Эти студенты были ужасными дилетантами, — сказал Даллов, — не случайно они искали своего поля ягоду. Оттого и обратились именно ко мне.

Он ответил студентам, что такая просьба похожа на приглашение прыгнуть в пропасть с завязанными глазами. Словом, отказался. Однако положение у них было безвыходным, поэтому они не сдавались. Они вновь и вновь объясняли ему ситуацию, просили, умоляли, обещали, что займут его только на два вечера, так как третье представление будет через неделю и до тех пор либо выйдет из больницы их собственный пианист, который и составил композицию для музыкального сопровождения, либо они найдут кого-нибудь другого. Кроме того, они уверяли, что программа принята университетским парткомом, так что не стоит опасаться запрещения программы или каких-либо неприятностей, если нерешительность Даллова объясняется этими опасениями. Тут он лишь рассмеялся и сказал, что если он за что-нибудь и опасается, так это за свой живот, ибо у него всегда спазмы желудка от дозволенных шуток.

В конце концов он взял-таки ноты и обещал заглянуть в них. Часа два он порепетировал дома, дело оказалось не особенно сложным, так как речь шла преимущественно о старых песенках или популярных шлягерах, текст которых был с большим или меньшим остроумием несколько переиначен, а в семь часов вечера ему, как это и было условлено, позвонили студенты. Он согласился прийти на репетицию. В качестве вознаграждения за участие в представлении он потребовал лишь темные очки, причем — желательно — побольше. Он, дескать, боится не того, что его узнают студенты или коллеги, а того, что зрителей может смутить краска на его лице.

Первая, и последняя, репетиция студенческого кабаре была, по выражению Даллова, «апофеозом дилетантства». Каждый из исполнителей, пропев свою песенку, многословно извинялся, а мрачный Даллов молча выслушивал оправдания. Договорились, что он будет играть погромче, чтобы студенты чувствовали себя уверенней.

— Жаль, что на премьере я не барабанил по клавишам изо всех сил, — сказал Даллов отцу, — тогда, может, никто бы не разобрал слов.

Программа была принята теплыми аплодисментами. Но, пожалуй, самое большое удовольствие получили сами студенты-исполнители, особенно после выступления, когда часа четыре кряду обмывали премьеру, вспоминая все оговорки и накладки.

Спать Даллову довелось той ночью недолго, около восьми часов утра его подняли звонком в дверь двое в форме, они предъявили ему ордер на арест и забрали Даллова в следственную тюрьму.

— Первые два дня, отец, я сидел в камере и все ломал себе голову: за что? Я был уверен, что произошла ошибка, — взволнованно сказал Даллов.

Из камеры, где он просидел одиннадцать недель, были видны тюремный двор, каменная стена и задние окна его факультета, размещавшегося на третьем этаже здания, которое вскоре после войны было арендовано университетом у окружного суда. Он часто глядел на окно своего кабинета; в других окнах появлялись фигуры коллег и студентов, но расстояние было довольно большим, поэтому он каждый раз сомневался, не мерещатся ли они. А кроме того, он никогда не видел институтских окон со стороны следственной тюрьмы, поэтому вообще не был уверен, что это те самые окна.

В обвинении говорилось о дискредитации руководителей государства. Смысл обвинения ему разъяснил назначенный судом защитник. От него же Даллов получил и текст песенки, на котором основывалось обвинение и который сам Даллов впервые прочитал только в камере, так как на репетиции и на премьере ему было попросту не до того. Это оказались слова танго двадцатых годов, кое-что в них было переиначено (причем, по мнению Даллова, без особенного остроумия и тем более соли) с намеком на нынешнего престарелого государственного лидера.

— Скверный текст, — сказал Даллов, прочитав его.

Защитник кивнул и обрадованно проговорил:

— Вот и повторите это на суде.

— Не смешно, — продолжал Даллов. — Не остроумно и беззубо.

Господин Кивер, защитник, недоуменно взглянул на него. Потом он снова кивнул и удрученно сказал:

— Полагаю, будет лучше, если вы не станете излагать судье вашу оценку этого текста. Давайте ограничимся тем, что на все вопросы в ходе процесса вы будете отвечать только «да» или «нет».

Даллов согласился. Однако его удивило то, что это была единственная фраза, которой защитник объяснил ему тактику поведения на суде. Когда же через восемь минут своего единственного визита в камеру следственной тюрьмы защитник собрался уходить, обеспокоенный Даллов поинтересовался — неужели это все?

Кивер, полный мужчина пятидесяти лет, уже стоя с пальто, перекинутым через левую руку, на пороге открытой двери, вновь повернулся к Даллову, привычным жестом широко развел руки, отчего черный портфель в правой руке взлетел высоко вверх, и сказал:

— Если у вас есть вопросы, пожалуйста — задавайте. Мое время принадлежит вам, располагайте мной. Только не забудьте, что я защищаю всю вашу группу, а кроме того, меня ждут и другие подзащитные.

Даллов смутился. У него, собственно, не было конкретных вопросов к адвокату, поэтому он принялся оправдываться.

— Извините, но мне, так сказать, не хватает опыта. Я ведь первый раз в тюрьме.

Кивер понимающе склонил голову.

— Не волнуйтесь, — сказал он и благодарно кивнул полицейскому, подошедшему, чтобы закрыть камеру. — Ваши дела не так уж и плохи.

Даллов посмотрел на отца и повторил:

— «Ваши дела не так уж и плохи». Это его слова. Боже мой, отец, какой же мне должен был грозить срок, чтобы дела показались ему плохими?

Суд состоялся через три недели. Даллов отрицал свою виновность, ссылаясь на то, что лишь в тюрьме прочитал текст песенки, из-за которой его арестовали. Судья не верил, так как Даллов репетировал ее со студентами накануне премьеры.

Даллов повторил уже сказанное в камере защитнику:

— Ноты я получил за сутки до выступления. Два часа я репетировал один. А в оставшееся время и даже во время премьеры я пытался хоть как-то донести до слуха студентов музыкальный феномен, который именуется ритмом. Мне было просто не до текста. По-моему, легче объяснить теорию цвета слепым.

Судья отреагировал на эту реплику точно так же, как три недели назад защитник в камере Даллова:

— Уж лучше бы вы этим и занялись.

Поскольку никто из студентов не признавал себя автором текста и все в один голос заверяли, что текст песни и его коррективы делались совместно на общих репетициях, приговор для всех обвиняемых оказался одинаков: двадцать один месяц тюрьмы с зачетом срока пребывания в следственной тюрьме. Даллову, как и остальным осужденным, дали последнее слово, однако он, обращаясь к судье, заметил только:

— Одно меня удивляет: почему вы не приговорили меня к двадцати одному году тюрьмы. В конце концов, для вас вся разница состоит лишь в одном слове.

Судья хоть и сделал всерьез замечание Даллову, однако на лице его при этом промелькнула довольная улыбка.

Поигрывая пустым стаканом, Даллов ждал, как откликнется отец на его рассказ. Старик беспомощно глядел на свои руки, шумно дышал, но молчал. Поэтому Даллов добавил:

— Я не мог не сказать этого судье, отец. Ведь из-за моего приговора он не промучается ночью ни одной бессонной минуты. Я просто не мог смолчать.

— Стол накрыт, идите сюда, — позвала мать. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку, и лишь легкая дрожь в голосе выдавала, что она слышала весь рассказ сына.

— Двадцать один месяц, — проговорил старик; ничего другого он не сумел сказать, раздумывая над услышанным.

— Лучше забудьте все это, — сказал Даллов и накрыл ладонью отцовскую руку, — сам я уже почти ничего не помню.

Он встал и прошел за матерью в гостиную.

После обеда они опять сидели на веранде. Мать рассказывала о Герде, сестре Даллова, которая жила с мужем и детьми в райцентре. Потом мать сообщила, что у Марион родился ребенок, которым она приходила похвалиться. Марион была прежде женой Даллова. Они поженились в девятнадцать лет, а через год развелись. Теперь Марион жила в соседней деревне. После развода Даллов с ней больше не виделся. Он молча слушал мать, даже когда она сделала паузу и вопросительно взглянула на него, он так ничего и не сказал.

Тогда мать сменила тему, заговорила о раненой ноге мужа, который вернулся с войны покалеченным.

— Двадцать пять лет нога его не беспокоила, а теперь все опять началось, — сказала она. — Ты ведь знаешь, отец никогда не жалуется и к врачу его не затащишь. Но во сне он так кричит, что я просыпаюсь…

— Ошибаешься, Маргарете, — перебил ее старик, — вовсе я не кричу и снов не вижу. Просто я разговариваю сам с собой, потому что хоть ночью ты меня не перебиваешь.

— Не болтай глупостей, — прикрикнула она, потом повернулась к сыну. — Ты только погляди, как он ходит. А еще посмотри на наше подворье, сразу все поймешь.

Старик сердито заворчал.

— А чего ты хочешь? Чтобы я в сарае крышу перекрыл? Для кого? Лучше уж продать все это и переехать в город. Там у нас будет квартира, где ничего и делать не надо — знай верти себе крантики да дави на выключатели.

Даллов молчал. Он знал, как огорчался отец из-за того, что никому из детей не мог передать хозяйство. Но сам Даллов был уже слишком далек от всего этого, он стал в деревне чужим, уже давно, и жить здесь больше не смог бы.

Спустя час он пошел с матерью в хлев кормить скотину. Обутый в отцовские резиновые сапоги, он скидывал с навеса вниз сено и солому. Потом резал подчерствевший хлеб и отвечал матери на множество ее вопросов. Вновь и вновь заверял он ее, что все у него в порядке, и только один раз не нашелся что сказать, когда она неожиданно проговорила:

— Через месяц надо огород вскапывать. Даже не знаю, как управлюсь. Отец-то больше не работник.

Вечером он пошел на вокзал и из комнатушки начальника станции позвонил в райцентр сестре. Они договорились, что следующим вечером он приедет к ней.

Начальник сидел за столом, отложив шариковую ручку; он откинулся на спинку стула и прислушивался к разговору. Когда замечания Даллова казались ему верными, он согласно кивал головой.

Закончив говорить, Даллов задержался, чтобы дождаться звонка с телефонной станции и узнать, сколько он должен за разговор. Начальник предложил Даллову присесть, но тот остался стоять, рассматривая на стене, позади трех телефонных аппаратов, схему железнодорожного сообщения. Схема его заинтересовала, так как с обычной карты на нее попало лишь то, что было существенным для управления железных дорог, то есть только населенные пункты, которые имели между собою железнодорожное сообщение. Там, где рельсов не было, на схеме оставались белые пятна, ничейная земля, пустыня.

Даллов представил себе, как выглядела бы его личная схема. Вот эта до смешного маленькая деревушка стала бы центром схемы, так сказать — ее столицей. Помельче, но достаточно заметным пунктом был бы Лейпциг, где он учился и преподавал. Пунктом такой же значимости пришлось бы сделать город, где он сидел в тюрьме, а точнее, саму тюрьму, ибо города он практически не видел. А еще следовало бы отметить несколько курортных мест на Балтийском побережье, Гарц, Мазуры и Грузию, точками надо обозначить Краков, Прагу, Будапешт и Москву. Конечно, кое-что добавится в последующие годы, но и тогда его личный атлас мира можно будет накрыть ладонью. Что ж, я ведь не управление железных дорог, сказал себе Даллов.

Рассматривая схему и вяло размышляя над ней, он рассеянно отвечал на вопросы начальника станции. Он обратил внимание, что тот уже в третий раз касается двух последних лет, когда Даллов не навещал родителей.

— Вы неплохо осведомлены, — сказал он. — Последние два года я жрал баланду и сидел на параше.

Начальник станции ответил с извиняющейся улыбкой.

— Тут всякое болтают, но я не слушаю. Ведь половину-то все равно приврут.

Зазвонил телефон. Начальник станции снял трубку, назвал свою фамилию. Потом он записал что-то на листке бумаги, продиктовал какие-то цифры, сказал время и положил трубку. Затем подошел к аппарату перевода стрелок в конце комнаты, передвинул два рычага, поглядывая при этом в темноту через левое и правое окошко, где должно было виднеться рельсовое полотно. Он вернулся к столу, на котором лежали среди древесных стружек два резца; на подоконнике стояли несколько деревянных фигурок, некоторые из них были раскрашены.

— А позвольте все-таки спросить, — снова начал железнодорожник, — за что вас… — Он не закончил вопроса.

Даллов поглядел на него, помедлил.

— Трудно сказать, — проговорил он наконец.

Бесполезно пытаться тебе это объяснять, подумал он, слишком уж невероятная получается история, даже если каждый раз пересказывать ее целиком и в подробностях.

— Не знаю, поймете ли вы меня, но в тюрьму я попал на два года лишь потому, что так решил судья.

Начальник станции взял резец, улыбнулся, взглянул на Даллова и сказал:

— В ваших словах куда больше смысла, чем может показаться на первый взгляд.

Потом он взял деревянную фигурку, нерешительно поскоблил ее резцом.

— При моей-то работе, — добавил он, — каждый день стоишь одной ногой в тюрьме. Забудешь дать вовремя нужный сигнал, вот и все.

Даллов кивнул без особой уверенности — отчасти потому, что уже слышал похожие высказывания, отчасти потому, что вновь загляделся на схему.

Зазвонил телефон. Начальник станции снял трубку, молча выслушал что-то.

— Девяносто пфеннигов, — сказал он, положив трубку.

Даллов расплатился и откланялся.

Следующим утром он встал пораньше, чтобы помочь матери справиться со скотиной и подоить обеих коров. Потом они неторопливо завтракали на веранде. Родители говорили о работе в сельхозкооперативе, он слушал их, завидовал неколебимой привычке довольствоваться тем, что есть.

— А как у тебя с работой, Петер? — спросила мать.

Даллов оба дня с опасением ждал этого вопроса и все-таки был захвачен врасплох. Он улыбнулся, обдумывая, что бы ответить. Нельзя же говорить родителям, что после выхода из тюрьмы он еще не проработал ни дня и собирается обойтись без работы, пока хватит денег. Он не сумел бы им объяснить, почему избегает сейчас любого постоянного места работы. Противно малейшее принуждение. Не мог он сказать родителям, что не собирается работать. Им этого не понять, такая новость расстроит их даже больше, чем тогдашнее известие об аресте.

— Тут есть кое-какие сложности, — медленно проговорил он, — ведь я был уволен и увольнение остается в силе.

Родители ничего не сказали, и Даллов сразу же почувствовал себя маленьким мальчиком, которого таким вот молчанием наказывают за шалость.

— Я веду переговоры, — соврал он, чтобы успокоить их, — с моим институтом, с разными людьми. Думаю, в ближайшие дни…

Отец перебил его:

— Значит, ты уже целых три недели нигде не работаешь?

— Это не так просто, отец, по трудовому законодательству есть тут закавыка. Чтобы разобраться с ней, нужно время, но это чистая формальность. А кроме того, мне взялись помочь пара хороших друзей со связями.

Его бросило в жар. Ничего себе друзья, подумал он, но, кроме Шульце и Мюллера, никто не предлагал помощи. С какой, однако, стати он назвал их родителям своими друзьями, да еще хорошими друзьями?

Отец откашлялся и спокойным, твердым голосом сказал:

— Возвращайся-ка сюда. Займешься хозяйством. Можешь работать в кооперативе или в городе, тут все образуется. Но, главное, бери мое хозяйство. Я уже не тяну. Все пропадет.

— Какой из меня крестьянин? — выдавил из себя Даллов.

Старик мотнул головой.

— Все образуется. Тут тебе будет работа. Все хозяйство будет твое. И половина дома. А не нравится этот, сделаем новую пристройку. Или купим в деревне другой, где сейчас никто не живет.

Даллов закрыл глаза, потом сказал:

— Поздно, отец. Тут я уже чужой.

Старик посмотрел на жену.

— Ладно, — проговорила она, — оставь его. Здесь он своего счастья не найдет.

— Но хозяйство-то, — начал было опять старик, однако умолк под взглядом жены.

Больше они об этом не разговаривали. Но Даллов заметил, как отец, когда ему казалось, что сын смотрит в сторону, задумчиво глядел на него.

Под вечер, распрощавшись с родителями, он поехал к сестре. Мать дала ему гостинцев — домашней колбасы и свежих яиц. Когда он на прощание обнял родителей, отец лишь молча заглянул ему в глаза. Его взгляд был беспомощным, в нем читалась просьба. Но сын ничем не мог на нее ответить.

Даллов добрался до небольшого районного города, где жила сестра, уже совсем затемно. Он бывал здесь редко, так что дорогу пришлось спрашивать у прохожих.

Себастиан, муж сестры, открыл ему дверь и впустил в квартиру. Они смотрели друг на друга, молчали.

— Хорошо, что приехал, — сказал наконец Себастиан и обнял его. — Вот уж Герда обрадуется.

Он помог Даллову снять пальто, провел его в гостиную.

— Присаживайся, — сказал он и, не спрашивая, налил две полные рюмки коньяка.

Даллов полюбопытствовал, где же сестра; оказалось, она укладывает обеих дочек спать — тут он вспомнил, что не привез детям никаких подарков.

— А я от тебя ничего другого и не ожидал, — не удивился Себастиан, — маленькие девчушки никогда тебя не интересовали.

Даллов упросил Себастиана, чтобы тот дал ему взглянуть на племянниц, и получил от него плитку шоколада для подарка девочкам.

Когда он вошел в детскую, сестра вскрикнула, бросилась к нему, обняла. Он попытался успокоить ее ласковыми словами, попробовал слегка отодвинуть от себя, но она, вцепившись в него обеими руками и громко всхлипывая, продолжала целовать его. Девочки, сидя в кроватках, смотрели удивленно и испуганно то на мать, то на незнакомого мужчину.

Даллов погладил сестру по голове, ободряюще улыбнулся детям.

— Пусти-ка, Герда, пока совсем не задушила, — сказал он. — Дай я с твоими дочками поздороваюсь.

Сестра на миг отпустила его, но тут же вновь бросилась искать его руки, прижимать к себе его голову. Даллов поцеловал ее в волосы и осторожно высвободился. Он подошел к девочкам, сел на одну из кроваток, заговорил. Девочки никак не могли его вспомнить, они оставались серьезными и молчали, как ни пытался он их расшевелить. Даже когда он вытащил шоколадку, ни одна не улыбнулась и не потянулась за ней. Пришлось положить шоколадку на кровать.

— Они устали, — сказала сестра. — Мы весь день в Берлине были, с ног сбились.

Поцеловав девочек, Даллов вышел из детской. Он сел в гостиной, где сестра быстро накрыла на стол. Потом они долго сидели вместе, много пили. Они разговаривали о родителях, о своем детстве, о племянницах Даллова. И лишь когда он уже встал из-за стола, чтобы пойти спать, Герда сказала:

— По-моему, Петер, ты нам должен рассказать кое-что.

Даллов вздохнул.

— Не забывайте, — проговорил он, качая головой, — что мне уже несколько раз пришлось рассказывать эту историю. А прежде, чем рассказать в первый раз, я ее взаправду пережил. Так вот наскучила она мне еще тогда.

— Сядь-ка, — остановила его сестра, — во всяком случае, мне ты обязан ее рассказать.

— Только ведь каждый раз будто переживаешь все заново, — с болью проговорил Даллов и принялся рассказывать. Он старался быть покороче и похладнокровней, но вопросы сестры вынуждали его останавливаться, вспоминать подробности.

— Так из-за какой же песни ты попал за решетку? — спросил наконец Себастиан.

— Из-за старого танго — «Адиос мучачос».

— Знаю. «О, эти губы алые…» — обрадованно сказал Себастиан и попробовал напеть мелодию.

Даллов поморщился и кивнул.

— Танго, стало быть, — повторил Себастиан, как бы довольный этим обстоятельством, — так я и думал. Но, вообще-то, танго не играют на пианино. Тут нужен бандонион. Может, судья поэтому так разозлился?

Даллов подхватил:

— Может быть. Тогда я по крайней мере знал бы, за что отсидел два года. Но даже если это правда, то все равно вряд ли еще кому-нибудь обходилось так дорого одно-единственное танго.

— Ошибаешься, — сказал Себастиан. Он встал, снова наполнил рюмки и, держа бутылку в руке, пояснил: — Возьми любую статистику и увидишь, что на совести у каждого из этих старых печальных танго больше самоубийств, чем у всех распроэдаких красавиц-недотрог нашей страны, вместе взятых.

— Пора спать, — вставила сестра, пытаясь отобрать бутылку у мужа.

— Когда я работал на «скорой помощи»…

Даллов рассмеялся.

— Он все еще вспоминает те героические времена? — спросил он сестру. — Все никак не забудет свою «скорую помощь»?

— Конечно, — ответила она. — Наверное, это была самая счастливая пора в его жизни.

Себастиан запротестовал:

— Работать на «скорой помощи» было непросто. Едешь слишком быстро — штраф! Едешь слишком медленно, и пациент умирает — тоже плохо. Словом, одной ногой ты всегда в тюрьме.

Даллов кивнул:

— Это я уже слышал. Похоже, у нас вся страна живет одной ногой в тюрьме. Все, от арестантов до надзирателей.

— Пусть я не так выразился, — согласился Себастиан. — Я только хотел сказать, что мы очень опасались этих проклятых танго. Я даже предложил шефу, чтобы каждым воскресным вечером одна из «скорых» медленно объезжала город и там, где играют эти старые грустные танго, сразу взламывали дверь. Глядишь, и успеешь вынуть кого-нибудь из петли. Только я ничего не добился. Шеф стоял на том, что своим вторжением мы скорее помешаем не чьей-нибудь смерти, а зачатию новой жизни.

Его жена прыснула от смеха.

— Это под танго-то? — усомнился Даллов. — Совершенно исключено. Танго тут не годится. Нет-нет, только не танго. Другое дело — Бах, «Бранденбургский концерт» или «Болеро». Подходит кое-что из венской музыки, почти все из Моцарта. Но не танго. Оно сбивает с ритма, когда занимаешься любовью. Разве ваш профессор вам этого не объяснял? Чему вас вообще тогда учили?

— Прекратите, — попросила Герда, — а то вы прямо как недоросли.

Развеселившийся Даллов поцеловал ей кончики пальцев.

— Больше не будем. Прощаешь?

Сестра кивнула. Потом они заговорили о родителях.

— Постарели они, — сказал Даллов, и все молча кивнули.

Себастиан рассказал, что хотел забрать их в город. Он даже нашел покупателя для их дома.

— Но они не хотят, — сказал он, — и я могу их понять.

— Конечно, — отозвался Даллов, — но что толку? Ведь они ждут, что кто-нибудь из нас займется там хозяйством. Давайте разыграем на спичках. Кто вытянет короткую, возьмет себе их хозяйство и станет крестьянствовать.

— Значит, берет проигравший? — спросил Себастиан. — А почему не выигравший?

Даллов удивленно поглядел на него и задумался.

Утром он позавтракал со всей семьей и вместе с ними вышел из дома. У его машины они распрощались, после чего он поехал в Лейпциг. По дороге он думал о родителях и решил, что нужно найти работу хотя бы ради того, чтобы их успокоить. Неважно какую, думал он, сгодится любая. Он перебрал разные варианты, но все отбросил. И чем дальше уезжал он от родительской деревни, тем слабее становилось тягостное чувство долга. А съехав с автострады, он уже подумал, что глупо браться за первую попавшуюся работу только из-за родителей. Добравшись до города, он почувствовал облегчение.

Вечером он устроил постирушку, затем пришивал пуговицы к рубашке. Сидя перед включенным телевизором у стола со стопкой рубашек и старой желтой шкатулкой для шитья, ниток и наперстков, он попробовал рассмешить себя той забавной картиной, которую являл собой при взгляде со стороны. Но смеяться совсем не хотелось. Более того, его вдруг испугала мысль о старости и одиночестве, о доживающем свой век холостяке. Поспешно закончив начатую работу, он побросал рубашки в кресло, быстро собрался, накинул пальто и вышел из дома. Лишь на улице он расправил нервно подрагивающими пальцами шарф и застегнул пальто. Пройдя несколько слабо освещенных кварталов, он попытался стряхнуть с себя этот идиотский, так внезапно и всецело овладевший им испуг. Он силился отогнать глупые мысли, но именно из-за того, что само настроение было ему необъяснимо и совершенно непонятно, никакие разумные доводы тут не помогали. Дважды заходил он в подворотни, чтобы закурить, но каждый раз сигарета выпадала из одеревеневших пальцев в грязь. Он остановился у окраинного кинотеатрика. Шел последний сеанс, дверь была закрыта. Из окошечка в будке киномеханика доносилась музыка, невнятные обрывки фраз. Рекламная фотовитрина была еще освещена. Даллов принялся внимательно изучать ее. Он постарался успокоиться и пробовал по фотографиям из рекламируемых фильмов угадать, насколько те интересны. Он разглядывал хорошо одетых и, судя по всему, яростно спорящих мужчин, а также полуголых женщин, которым, похоже, грозила какая-то опасность. Поскольку по фотографиям понять что-либо было трудно, он решил прочитать короткий текст на киноафише. Но тут погас свет в витрине, неоновые буквы слова «кинотеатр» растворились во мгле, из которой теперь проступал лишь нечеткий контур домов. Слово «кинотеатр» показалось Даллову забавным, чем-то оно понравилось ему.

Потом он остановился у пивнушки на краю территории садоводческого товарищества. Ни на одном из участков огоньков не было, их хозяева жили сейчас в отапливаемых городских квартирах. Даллов продрог, поэтому заглянул в пивнушку, хотя вообще-то ходить в них не любил.

Едва он открыл внутреннюю дверь, как навстречу ему пахнуло теплым пивным духом. Все столики были заняты, на секунду разговоры замолкли и лица собеседников повернулись к Даллову. Как в деревенском трактире, подумал он. Вспомнив, как тут принято приветствовать, он медленно двинулся вдоль столов, постукивая костяшками пальцев по столешницам. Мужчины молча отвечали на приветствие, в свою очередь стукая пальцами по скобленым доскам столов.

За столиком у двери в туалет сидели женщина и мужчина. Даллов указал на стул и спросил, свободно ли место. Молодая женщина кивнула, Даллов сел. Когда он вытащил из пачки сигарету, женщина взяла коробок, зажгла спичку и протянула ее. Удивленный Даллов поблагодарил женщину, взял горящую спичку из ее пальцев и закурил.

— Философ? — проговорил вдруг мужчина.

Даллов насторожился и попытался исподволь разглядеть мужчину. Ему было лет пятьдесят, лицо красное, руки потрескавшиеся. Продубленные ветрами, иронически подумал Даллов и глянул по сторонам.

Равнодушным, ничуть не изменившимся голосом мужчина повторил:

— Философ?

Решивший поначалу, что мужчина разговаривал с молодой женщиной, Даллов понял — реплика относится к нему, поэтому слегка растерянно произнес:

— Не понял.

— Он спрашивает, не философ ли вы, — пояснила женщина.

Даллов уставился на огонек своей сигареты. Сумасшедший дом, подумал он. Подняв глаза на мужчину, он ответил:

— Нет. — И добавил: — Просто зашел выпить пива.

Он нетерпеливо ждал официанта. Мужчина с женщиной тоже молчали, но Даллову уже не казалось, что разговор прервался из-за него. Похоже, они так и просидели молча весь вечер за стаканом пива. Наверняка супруги, усмехнулся он про себя.

Когда к столу подошел официант, женщина, опередив Даллова, сказала:

— Пожалуйста, пива.

При этом она показала на Даллова.

Официант взглянул на него. Он в подтверждение кивнул.

— И рюмку водки, — добавил он.

Даллов с недоумением разглядывал женщину, которая, во второй раз проявив непрошеную заботу, сидела с безучастным видом.

Официант принес пиво с водкой, поставил их на картонные кружочки, сделав на них пометку карандашом. Даллов выпил водку, глотнул пива.

— Что скажешь о жизни? — спросил мужчина.

Даллов поставил стакан, нерешительно спросил:

— Вы со мной говорите?

Мужчина кивнул.

— М-да, — протянул Даллов. Потом он откашлялся и уклончиво ответил: — Трудный вопрос, а для сегодняшнего вечера, пожалуй, даже слишком.

— Вопрос хороший, — недовольно сказал мужчина.

Женщина уставилась с открытым ртом на Даллова, ожидая ответа.

Эти двое ждали свою жертву и дождались меня, мелькнуло в голове у Даллова; он собрался сейчас же расплатиться и уйти.

— Так что скажешь? — спросил мужчина.

Даллов слегка прищурился, потом быстро, не задумываясь, сказал:

— Жизнь — это кино. Игра света и тени.

Теперь женщина вопросительно глядела на мужчину, которого, видимо, озадачил ответ Даллова.

— С философской точки зрения верно, — решил мужчина после долгой паузы.

Даллов возразил:

— Нет-нет. Философия тут ни при чем. Можете отнести мое утверждение к физике или биологии, если угодно, к химии, только не к философии. Это ведь элементарно, тут не надо никакой философии. Если выключить «верхний свет», все исчезнет. Все сущее зависит от света, а потому существует как бы не по-настоящему. Это только игра света и тени, так сказать — оптический феномен, вроде кино. Ведь кино делается, по сути, из ничего, из одного лишь света. Это похоже на искусство фонтанов. Стоит повернуть выключатель или кран, что останется? Темный экран и мутная, быстро разглаживающаяся водная зыбь. Вот и все.

Женщина опять перевела взгляд на мужчину, который угрюмо задумался. Даллов улыбнулся. Его самого удивила столь неожиданная тирада. Философ из пивной, подумал он.

— Соображает, — сказал мужчина, не поднимая головы.

Женщина с восхищением поглядела на Даллова, ожидая, как он отнесется к похвале. Даллов допил водку.

— А вы — философ? — спросил он.

Мужчина впервые поднял глаза и посмотрел на женщину, будто ей предстояло решать, как ответить на этот вопрос.

— Он бригадир на стройке, — сказала она. — Трубоукладчик, но читает Шопенгауэра.

Даллов вскинул брови, будто услышанное произвело на него немалое впечатление. Он обвел взглядом зал, разыскивая официанта. Тот сидел за одним из столиков и играл в карты.

— Читал Шопенгауэра? — спросил мужчина, не глядя на Даллова.

— Нет, — ответил Даллов, затем поправился: — Впрочем, листал немного.

— Почитай, — велел трубоукладчик.

Даллов пообещал непременно сделать это. Подозвав знаком официанта, он все-таки спросил мужчину:

— Вы читаете только Шопенгауэра? Больше никого?

— А зачем? — удивился мужчина. — У него все написано.

— Тогда вам легче, — весело сказал Даллов и вытащил портмоне, так как к столику подошел официант. Расплатившись, он допил пиво. — Ну и как, — спросил он. — Вам удалось найти у Шопенгауэра что-нибудь поучительное?

Трубоукладчик улыбнулся и кивнул.

— Тогда счастливо оставаться, — сказал Даллов и поднялся. Сняв с вешалки пальто, он надел его, затем попрощался с собеседниками.

Взглянув на него, трубоукладчик проговорил:

— Я понял, что прямая — это лабиринт.

После этих слов он и женщина выжидательно уставились на Даллова.

— О! — только и сумел сказать Даллов. Подумав, он снова попрощался и вышел из пивнушки.

На улице было холодно, поэтому он пошел прямо домой. За несколько метров до поворота на свою улицу ему пришлось сойти с тротуара, так как там зияла яма. Она была огорожена жердочками с красно-белой полосатой тесьмой. Даллов попробовал заглянуть в черную яму. Лабиринт, вспомнил он. Странноватая философия для трубоукладчика. На следующее утро его разбудил звонок в дверь. Он встал, поглядел на часы и вышел в коридор.

— Кто там? — спросил он через закрытую дверь и услышал чей-то голос, но ничего не разобрал. — Секунду, — крикнул он.

Зайдя в ванную, он накинул халат и причесался. Открыв входную дверь, он увидел на пороге Шульце и Мюллера, тех двух мужчин, что разговаривали с ним в пустом кабинете окружного суда. Широко улыбаясь, они поздоровались и шагнули через порог. Лишь оказавшись уже в коридоре, Шульце попросил разрешения войти. Даллов мотнул головой и сказал, что толком еще не встал и потому не готов принимать гостей, однако оба мужчины принялись уверять его, что заглянули лишь на минутку.

— Ладно, проходите, — раздраженно сказал Даллов и открыл дверь гостиной.

Предложив гостям стулья, он убрал со стола стакан и тарелки, после чего запахнул поплотнее халат и сам подсел к столу.

— Мы уже дважды навещали вас, но, к сожалению, не заставали дома, — сказал Шульце.

Даллов посмотрел на него, однако ничего не ответил. Ему отчетливо слышалось ровное тиканье старенького будильника с книжной полки. Встав, он подошел к ней, взял будильник, аккуратно завел, поставил обратно. Потом он снова сел. Оба мужчины следили за ним.

Поскольку Даллов молчал, заговорил Шульце:

— Мы зашли, чтобы еще раз предложить работу. Может, вы передумали?

— И это все? — спросил Даллов.

Он поднялся, подошел к двери гостиной и распахнул ее.

— Погодите. Сядьте, пожалуйста. Нам надо поговорить, — сказал Шульце.

С лиц обеих мужчин не сходила вежливая улыбка.

Выждав несколько секунд у распахнутой двери, Даллов сказал:

— Уходите, прошу вас. Мне нечего вам сказать, и мне ничего от вас не надо.

Мужчины продолжали сидеть, не переставая улыбаться. Даллова злило то, что он впустил их в квартиру.

— Сядьте, пожалуйста, — повторил Шульце.

— Уходите же, наконец! — повысил голос Даллов.

Оба мужчины старались удержать улыбку на губах, однако улыбка эта постепенно исчезла, оставив напряженное выражение лиц. Мужчины встали и вышли из гостиной.

Теперь уже безо всякого дружелюбия Шульце обернулся к Даллову и сказал:

— Мы можем вам помочь. Но можем и доставить неприятности.

— Это мне известно, — сдержанно отозвался Даллов.

— Мы еще дадим о себе знать, — проговорил Шульце, переступив порог квартиры.

С лестничной клетки повеяло холодом. Почувствовав озноб, Даллов потер руки и сказал:

— Лучше не надо.

Он закрыл дверь. Пройдя в спальню, он прямо в халате лег на кровать и принялся размышлять об этом утреннем визите.

Весь день он провел дома. Полистал книги, почитал старые письма, на которые уже не надо было отвечать и новости из которых вызывали у него лишь смутные воспоминания или недоумение. Он наскоро приготовил завтрак и без особого аппетита поел, продолжая просматривать бумаги. Стряпня разонравилась ему уже через несколько дней, и теперь каждодневной работой на кухне он занимался без прежней охоты.

Вечером он ушел из дома. На трамвайной остановке он долго разглядывал расписание и схему маршрутов, решая, куда бы поехать. Подошел трамвай, он сел в вагон, а когда трамвай уже тронулся, сообразил, что все еще не знает, куда ехать и зачем он вообще сел на этот трамвай. Тем не менее он остался в почти пустом вагоне, разглядывая подростков, парней и девушек, которые столпились на передней платформе и нахально обжимались. При этом девчонки вели себя не менее агрессивно и нагло, чем ребята. Они изъяснялись совсем немногими, часто повторяющимися словами, которые отчасти даже забавляли Даллова тем, что в нормальном обиходе они воспринимались бы как ругательства или даже оскорбления, у подростков же они явно служили знаками симпатии и расположения. Одна из девушек то и дело хватала парня между ног, тот вроде бы и отталкивал ее, но, с другой стороны, чувствовал себя польщенным.

Даллов даже слегка подался вперед — до того удивляло его поведение подростков. Они обратили на него внимание, стали зло поглядывать и обмениваться какими-то репликами по его адресу. До него долетали только обрывки слов, однако он сразу же отвернулся и уставился в окно. Он почувствовал, что подростки двинулись вдоль вагона к нему. Продолжая глядеть в окно, он напряженно ловил звуки за спиной. Неожиданно его ткнули головою в стекло. Обернувшись, он увидел ухмыляющуюся девушку. Рядом стояли ребята, вид у них был настороженным и угрожающим. Даллов сразу же вновь отвернулся к окну. Он услышал, как подростки пошли дальше. Один из них на какой-то миг навалился Даллову на плечо. Он не повернул головы. Это же еще дети, твердил он себе, не драться же с детьми.

Доехав до центра, Даллов понял, куда он, собственно, направляется. Когда трамвай остановился у Главного вокзала, он встал и, протискиваясь через уже входящих в двери людей, выбрался из вагона. Он пошел к вокзалу. Там он поискал на первом этаже, не открыт ли какой-либо из магазинчиков. Затем поднялся по лестнице к перронам, но и тут все киоски были уже закрыты. Тогда он зашел в привокзальное кафе и встал у стойки, ожидая, пока к нему подойдет буфетчик. Когда тот освободился, Даллов попросил у него коробку конфет. Буфетчик указал головой на застекленную полку позади, где лежали круглые пачки печенья и запыленные коробки конфет. Даллов сделал отрицательный жест.

— Нет, мне хотелось бы чего-нибудь получше, — сказал он.

— Мне и самому хотелось бы, — незло отозвался буфетчик.

Он вернулся к мойке, а Даллов еще поглядел на полку, затем вышел из кафе и спустился по лестнице на улицу. Трамвая пришлось ждать долго.

— Надеюсь, не помешаю? — сказал он вместо того, чтобы поздороваться, когда Элька открыла дверь на его звонок.

Она мотнула головой и посторонилась, пропуская его в коридор. Однако он помедлил на пороге, разглядывая ее. А она мне нравится, подумал он, даже очень.

Он шагнул через порог. На этот раз матраса в коридоре нет, весело отметил он про себя.

— Проходи на кухню, — шепнула Элька и указала на открытую дверь.

— Ребенок уже спит? — догадался Даллов.

Она кивнула и приложила палец к губам. Не стоит связываться с женщиной, подумал он, у которой однокомнатная квартира и в комнате спит малыш. Он даже захотел сразу же распрощаться и уйти. Его пугал долгий вечер на кухне, разговоры с одинокой женщиной, которая, вероятно, чувствует себя брошенной и несчастной; потом последуют робкие поцелуи у окна или он попробует обнять ее, пока она будет ставить чайник на плиту. Он будет тискать ее, полезет под юбку, она станет отбиваться, говоря, что они разбудят ребенка. Затем она упрекнет его, что пришел он только за этим, а он будет отрицать. Придется сесть за стол, и вся игра начнется сначала. А может, он признается: да, он пришел именно за этим. Тогда она либо рассердится, либо расстроится, либо разочаруется, значит, опять-таки придется попридержать руки, извиниться, попробовать ее утешить, только минут через десять все неизбежно начнется сызнова. Он неслышно вздохнул. Лучше уйти сразу, сказал он себе, тогда не будет этого долгого, мучительного вечера. Тем не менее он прошел на кухню и сел на тот же самый стул, на котором уже сидел три недели тому назад.

На деревянной тумбочке стоял включенный телевизор, на столе лежало детское белье, в кухне пахло едой.

— Я тебя не ждала, — сказала Элька после того, как закрыла дверь. Подойдя к телевизору, она выключила его. Потом взяла со стола белье, положила его в тумбочку.

— Выпьешь что-нибудь? — спросила она.

— Мне хотелось тебя увидеть, — сказал он.

Она печально улыбнулась и остановилась перед ним.

— Однако ты не спешил.

— Я уезжал, — соврал он, — надолго уезжал.

Теперь они сидели напротив и смотрели друг на друга.

— И я очень хочу спать с тобой, Элька, — сказал он.

Не отводя глаз, она глухо проговорила:

— А я вот не знаю, хочу ли.

Он кивнул, стараясь изобразить понимание.

— Расскажи о себе, — попросил он.

— Мне двадцать семь лет. Была замужем, развелась. У меня есть дочка. Работаю в книжном магазине, — быстро и безучастно сказала она, отчего у Даллова невольно возникло впечатление, будто она отвечает на анкету.

Даллов улыбнулся, спросил о дочери. В ответ он услышал, что зовут ее Корнелия, ей три с половиной года. Он почувствовал себя неловко, это чувство усилилось почти до боли, когда Элька в свою очередь захотела, чтобы он рассказал о себе.

Когда он упомянул про свою ученую степень, Элька лишь сказала:

— Лет десять тому назад это произвело бы на меня впечатление. Теперь я знаю: ничего тут особенного нет, зато твоей жене самой приходится забивать гвоздь в стену и чинить выключатель.

Даллов усмехнулся.

— Я не женат, но в остальном ты права. Специальность у меня не очень впечатляющая. Занимаюсь новой историей, точнее, изучаю, как в прошлом веке печатались подпольные газеты социал-демократов и как их переправляли через Бодензе. Или как пражские рабочие и ремесленники, вооруженные только метлами и ведрами с песком, сражались против пушек Виндишгреца. Когда от науки остаются лишь такие легенды, заниматься ею весьма докучно.

Потом он рассказал о своем аресте, о суде, о тюрьме.

Элька спросила, вернулся ли он в университет; он ответил, что был уволен, работать еще не начинал и еще не решил, когда начнет и куда пойдет; тут она горестно вздохнула и сказала:

— Даже не знаю, почему мне так везет на мужчин, которые бегут от работы.

Даллов вопросительно взглянул на нее, поэтому она добавила:

— Два года назад я развелась. Надоело мне кормить мужа. Вот я и ушла от него, чтобы совсем уж не перестать его уважать.

Даллов по-своему понял ее намек.

— Не беспокойся. Я привык сам заботиться о себе.

— Да я ничего и не говорю, — сказала она, — если б дело было только в этом…

Она не закончила фразу, продолжая пристально глядеть на него, пока он не отвел глаз и не принялся рассматривать свои пальцы. А она действительно хороша собой, подумал он, приятный сюрприз.

— И что же ты собираешься делать? — поинтересовалась Элька.

Все еще глядя на пальцы, он спросил себя, чего бы она хотела услышать. А потом сказал, причем сказал правду:

— Хочу с тобой спать.

— Ты повторяешься, — улыбнулась она.

— Знаю, — сказал он, — на сей раз я делаю это с удовольствием.

— Выпить хочешь?

Он кивнул. Она подошла к холодильнику.

— Бутылка пива и бутылка сельтерской, больше ничего у меня нет.

Они вместе выпили пива. Он коснулся пальцем ее руки, она руку не отняла.

— А завтра утром уйдешь и опять заявишься только через месяц, — сказала Элька.

Даллов шумно вздохнул и задумался. Что сейчас ни скажи, прозвучит довольно серьезно.

— Не обманывайся на мой счет, — проговорил он наконец, — пусть у тебя будут приятные сюрпризы.

Он встал, подошел к ней сзади, положил ей руки на грудь. Он чувствовал, как бьется ее сердце, чувствовал запах ее волос, ее тела.

— Я хочу спать с тобой, — тихонько повторил он.

Ощутив едва заметное движение, он напряженно ждал ее ответа. Его руки неподвижно лежали на ее груди. Он старался держаться непринужденно.

— Только дочку я будить не стану, — сказала она, отодвинула его руки, встала. — Погоди, — шепнула она, вышла из кухни и притворила за собой дверь.

Он услышал, как она с чем-то возится в коридоре, и улыбнулся, сообразив, что она делает. Постояв, он решительно снял пиджак, повесил его на спинку стула. Потом сел, развязал шнурки. Прислушиваясь к шорохам из коридора, он понял, что она зашла в ванную, там зажурчала вода. Вскоре он услышал, что Элька вышла из ванной, и обернулся к двери.

— Пойдем, — тихо сказала Элька и просительно приложила пальцы к губам, чтобы напомнить ему о спящем ребенке.

В этот миг она стояла перед ним голая, глядела снисходительно и немного насмешливо.

— До чего же ты хороша! — негромко сказал он, но не пошевельнулся.

Она тут же исчезла из дверного проема. Когда он встал и вышел к ней, она уже лежала на матраце за платяным шкафом, закрывшись одеялом; на этом самом матраце спал ребенок, когда Даллов пришел сюда впервые.

— Не очень тут удобно, — сказала она и обеими руками натянула одеяло до самого подбородка.

Стоя в дверях, Даллов быстро разделся, побросал одежду на кухонный стол. Потом подошел к ней поближе, она глядела на него.

— Мне там местечко найдется? — вежливо спросил он, показывая на одеяло. Не пошевельнувшись, она сказала:

— Только ты не спеши.

Он осторожно лег рядом. Он чувствовал ее дыхание, тепло ее руки и бедра, ждал. Из кухни в коридор падал свет. Когда Даллов повернул голову к Эльке, то увидел в полутьме, что она пристально смотрит на него. Они глядели друг на друга, не шевелясь. Она положила ему руку на плечо, он откинул ногой одеяло и сел, внимательно разглядывая ее. Он начал потихоньку гладить ее, а почувствовав ответный трепет, встал на колени и, распаляясь, обнял ее. Он перевернул ее и, обхватывая то груди, то бедра, прижался головой к ее спине, потом навалился всем телом, чтобы лучше чувствовать каждое ее движение. Почти в беспамятстве он бросал ее то к стене, то к шкафу, не слыша ни глухого стука, ни тихого стона. Его руки непрерывно скользили по ней, будто он хотел вобрать в себя пробегавшие по ее телу волны, а она царапала ногтями его спину, вцеплялась в волосы. И лишь когда он уткнулся лицом ей в живот, а она раздвинула ноги и подалась к нему, чтобы обхватить ногами его голову, он затих, прислушиваясь к ее движениям; внезапно его охватил какой-то покой, он будто сделался невесомым. Он лежал на ней неподвижно, в голове было пусто, и, лишь когда она укусила его ладонь, он инстинктивно сжал руку в кулак от боли.

Когда она затихла, он откинулся на спину. Закрыв глаза, она тяжело дышала. Потом она открыла глаза и, опершись на локоть, взглянула на него и сказала:

— Боже мой, ты мне, кажется, ребро сломал.

Даллов потер ладонь, на которой быстро темнело укушенное место, и отозвался:

— И поделом, не будешь кусаться.

Он уперся ногами в шкаф и выпрямился. Оглядел сбитый матрас и смятую простыню между дверью, платяным шкафом и стенкой, после чего весело сказал:

— Почему-то все это напоминает мне палатку в пионерском лагере.

Неожиданно Элька потянула руку, на которую он опирался, отчего Даллов повалился. Она положила его руку себе на грудь и, с наслаждением потянувшись, сказала:

— Можно только позавидовать. У меня от пионерлагеря воспоминания похуже.

Она придвинулась к нему, так чтобы лишь слегка касаться грудью и животом, шепнула на ухо:

— Только не шуми, а то ребенка разбудишь.

Затем она укусила его за плечо, сначала нежно, шутя, потом со всевозрастающей страстью.

Когда следующим утром Даллов проснулся, Элька стояла с девочкой перед ним. Девочка глядела на него серьезно, внимательно, и он тоже не мог отвести от нее глаз, пока прощался с Элькой, поэтому, когда та спросила, не собирается ли он вновь надолго уехать, ему понадобилось несколько секунд, прежде чем вопрос дошел до него.

Уже на самом пороге она сказала ему:

— Отоспись. А потом поищи себе работу.

— Ты говоришь, как моя мать, — отозвался он. — Почему это я вечно нарываюсь на женщин, которые изо всех сил стараются быть похожими на мою мать?

Он слышал, как Элька с дочерью спустились по лестнице. Потом встал, прошел в комнату и лег на кровать, на которой ночью спал ребенок.

Проснулся и ушел из дома он только к полудню. В небольшой забегаловке на другой стороне улицы он заказал себе завтрак. Расправляясь с яичницей и жареной картошкой, он прислушивался к громким голосам рабочих у пивной стойки.

На его столике лежала газета. Расплатившись и надев пальто, он вернулся к столику, взял газету и сунул ее в карман. Проходя мимо стойки и кивком прощаясь с хозяином, он ждал, что тот скажет что-нибудь про газету, но хозяин никак не отреагировал даже на кивок, только молча поглядел вслед, как и остальные мужчины у стойки.

Газету он развернул лишь в трамвае. Без особого интереса просмотрел заголовки, равнодушно перелистал страницы. Ему пришло в голову, что это, собственно, первая газета, которую он читает с тех пор, как вышел из тюрьмы. В камере он читал их ежедневно. Газеты раздавались после работы, и, поскольку сокамерников интересовали разве что спортивные сообщения, он мог заняться чтением обстоятельно, без спешки. До тюрьмы он никогда не читал газеты так внимательно. Теперь он не пропускал ничего, от первой страницы до последней: местная хроника, зарубежные корреспонденции, комментарии, почти каждодневные речи или выступления, информация о многочисленных награждениях, научно-популярные статьи, спортивный раздел, прогноз погоды — все читалось с неизменным, безучастным вниманием. Это были для него вести с того берега, из тех мест, где он жил когда-то, но откуда давным-давно уехал. Изредка в нем оживали кое-какие воспоминания, например когда называлась знакомая улица или район. Остальные новости ничего для него не значили, и читал он их не ради содержания, а ради самого чтения. Он просто коротал время и быстро все забывал, ибо суть написанного была ему неясна и безразлична. Он жалел, что ежедневные газеты не посвящались исключительно какому-либо специальному предмету вроде минералогии, жизни насекомых или проблем геронтологии. Впрочем, это его также не интересовало, и он читал бы такую газету с тем же безучастным вниманием, с каким изучал теперешние непонятные статьи. Но тогда у него хотя бы было чувство, что он восполняет некие пробелы собственного образования, пусть даже с подобными пробелами вполне можно жить и дальше.

После выхода из тюрьмы он покупал газеты один-единственный раз (старые экземпляры, которые валялись дома, не в счет), больше читать их охоты у него не возникало. И вот теперь он довольно безразлично отнесся к сообщению о том, что всенародный референдум одобрил новую конституцию, ту самую, проект которой вызвал столько саркастических замечаний его сокамерников и долго служил темой их разговоров. Он разглядывал факсимильное воспроизведение документов, которые, пожалуй, окончательно доказывали причастность западногерманского федерального президента к строительству концентрационных лагерей во времена фашизма. Он прочитал две короткие корреспонденции из Варшавы и Праги, но понял лишь то, что редакция с большой озабоченностью относится к происходящим там событиям, причем о самих событиях ничего внятного не говорилось.

Выйдя из трамвая, он решил как можно скорее подписаться на какую-нибудь газету. После недолгого и довольно скучного изучения украденной газеты он подумал, что ежедневное чтение прессы будет неплохим занятием. В камере оно было его любимым времяпрепровождением. Пожалуй, и теперь, вне тюремных стен, газеты сумеют также если не заинтересовать, то занять его, помогут убить время.

На следующий день он встретил Штеммлера, знакомого из соседнего дома; когда Штеммлер в конце короткой, малосодержательной беседы вновь пригласил Даллова к себе домой, тот, к удивлению обоих, согласился. Они договорились провести вместе завтрашний вечер.

Затем Даллов пошел в банк, попросил выписку из своего счета, а дома несколько часов подсчитывал все предполагаемые будущие расходы, включая квартплату и прочее, чтобы выяснить, сколько месяцев он сможет протянуть на деньги, которые скопил до ареста. Он выстраивал все новые колонки цифр, долго складывал и вычитал, а в результате лишний раз убедился, что скромных сбережений не хватит ему даже на год; деньги, скорее всего, кончатся уже месяцев через десять. В какой-то момент, еще исписывая листки бумаги цифрами, он понял, что все эти скрупулезные и бесполезные расчеты являются лишь предлогом для того, чтобы отвлечься от чего-то действительно существенного и важного. Да, он хотел перемен в своей теперешней жизни, даже обосновывал их необходимость тщательными экономическими выкладками, но при этом не желал осознавать подлинной, глубинной причины — ему было попросту скучно. Стало невыносимо проводить целые дни дома, занимаясь мелкими ненужными делами вроде наведения порядка в своем небольшом хозяйстве; это действовало на нервы. Каждое утро он вставал все позднее, потому что боялся предстоящего дня с его бессмысленными делами. В тюрьме он мечтал о свободе, именно о такой возможности бесцельной и бесполезной траты времени. И вот теперь убедился, что это не для него. Он не умел сидеть сложа руки и прямо-таки физически страдал от медленной, но нескончаемой потери времени. Раньше тиканье старого гулкого будильника успокаивало, даже усыпляло его, а теперь оно рождало в нем беспричинный страх, его мучили какие-то странные приступы тревоги, от которых он внезапно обливался потом. Длились эти приступы всего по нескольку секунд, но тем не менее весьма беспокоили его и казались ему дурным знаком. Часто он ловил себя на том, как, читая в кресле, внезапно вскакивал и принимался расхаживать по комнате с книгой в руке. Причем он не мог вспомнить, когда именно вставал и начинал ходить и что читал перед этим.

Он не мог бездельничать. Разучился, говорил он себе, ведь даже в тюрьме он работал много, чем порой, к своему удовольствию, даже раздражал надзирателей. Попытка перехитрить самого себя, заставить себя относиться к безделью как ко благу не удалась, что и приходилось признать. Прискорбно, однако факт. Даллов поднялся со стула, скомкал бумажки с вычислениями и изорвал их. Он принял решение, которое сразу же принесло ему облегчение, хоть и не ясно было, куда это решение заведет, какие возможности в его жизни для него вообще еще открыты, остались ли у него шансы найти в середине жизни новую профессию, заняться совершенно новым делом. «Середина жизни», — подумал он, усмехнувшись патетичности этих слов, и тут же из суеверия мысленно добавил: «По статистике». Он вспомнил отца и его просьбу вернуться, взять хозяйство в свои руки. Он покачал головой — нет, это не для него, а жаль.

Лег в постель он рано, ему хотелось перед сном обдумать свои возможности, варианты решений. Поскольку возвращение в университет он категорически исключал, то довольно скоро зашел в тупик. До сих пор, если не считать двухлетнего тюремного заключения, он ходил в школу, потом учился и работал в университете, поэтому ему не хватало жизненного опыта для ориентации вне стен учебных заведений, чтобы подыскать себе подходящее дело. Размышления его были бесплодны и лишь усиливали чувство неуверенности. Как ни томило, ни мучило его безделье, он ощущал, что уже слишком сильно засосан им, поэтому беспомощность и нерешительность вполне соответствовали его нынешнему самочувствию, в том числе нежеланию вставать по утрам с постели, неохоте обдумывать предстоящий день, неосознанной тоске по вечернему досугу после работы, когда все приходят домой и отдыхают, — его именно в эти часы тянуло уйти из дома, чтобы смешаться с теми, кто искал развлечения после рабочего дня и на кого он мог походить хотя бы остаток вечера. Он обрел свободу, которой не мог воспользоваться. Она стала невыносимой. Осознание этого тяготило и обескураживало, он понял, что дальнейшая жизнь его уже предопределена им самим или другими и теперь остается лишь шагать тем предопределенным путем без возможности что-либо изменить. Больше никаких сюрпризов ждать от себя не приходится, тюрьма лишь подтвердила это. Ведь он попал туда не за преступление, не за особую строптивость или смелость, осудили и посадили его просто по глупой ошибке, что бы там ни значилось в приговоре и что бы там ни талдычил судья. Тюрьма оказалась просто несчастным случаем в его размеренной жизни. Оплошностью, и только. Причем, возможно, с обеих сторон. Итак, перемен не было, нет и не будет. Был лишь некий перерыв, хотя Даллов и надеялся, что когда перерыв закончится, то появится возможность решающего, окончательного поворота в жизни. Но, как он теперь догадывался, он не сумел воспользоваться шансом, все обернулось лишь достойным сожаления, но в общем-то малозначительным несчастным случаем. Его просто сняли с рельсов, как игрушечный локомотивчик, и вот теперь не остается ничего другого, как постараться без особенных сотрясений и ударов попасть колесиками поточнее на старые рельсы, чтобы локомотивчик продолжил свой равномерный и бесконечный бег по кругу.

Ему исполнилось всего тридцать шесть лет, а он был уже стариком — во всяком случае, старым настолько, что весь день ждал лишь того, когда снова уляжется спать.

Завтра, сказал он себе, завтра поищу работу. Он усмехнулся, натянул на плечи одеяло и подумал об Эльке. Ему хотелось спать с ней, но идти к ней было страшно. Он боялся, что если снова пойдет туда, то помимо его воли и без возможности изменить потом что-нибудь сложится прочная связь. А этого он не хотел, но в то же время сознавал, что все-таки пойдет к ней. Походы по барам ему надоели. Случайные женщины пугали его еще больше, а главное, вызывали у него брезгливость к самому себе.

Он снова пойдет к Эльке; когда-нибудь, видимо очень скоро, и здесь все будет решено за него, а он будет ходить к ней только потому, что уже побывал у нее день или два назад, и их связь будет лишь бесконечным продолжением одной случайной встречи. Они будут заниматься любовью в ее кровати или на матрасе за платяным шкафом, потому что уже делали это, и так будет заведено у них на ближайшую вечность. Локомотивчик игрушечной железной дороги по имени Ханс-Петер Даллов безостановочно побежит вперед и все время по кругу. Даллов так и заснул с саркастической усмешкой.

Штеммлер был немало удивлен, когда следующим вечером Даллов позвонил в его дверь. Даллов даже спросил: может, визит некстати? Штеммлер замотал головой и пригласил его в гостиную. Там он налил водки себе и Даллову. Разговор у них не клеился, так как Штеммлер боялся чем-нибудь напомнить Даллову о тюрьме.

Даллов при заминках помалкивал, не собираясь помогать собеседнику. Его забавляло это сложное, какое-то судорожное лавирование вокруг деликатной темы.

Через полчаса пришла Дорис, жена Штеммлера, и попросила мужа, чтобы тот пожелал детям «спокойной ночи». Штеммлер спросил Даллова, не хочет ли он присоединиться, чтобы взглянуть на детей — ведь младшего он еще не видел.

Даллов уже собрался было подняться с кресла, но потом вдруг отрезал:

— Нет, пожалуй. Я не хочу их видеть.

Дорис явно обиделась, поэтому он поспешил добавить:

— Не умею я обращаться с детьми.

Вечер получился мучительным для всех троих. Даллов расспрашивал Штеммлера насчет работы. Тот отвечал неохотно. Во всяком случае, так заключил Даллов из односложности ответов. Штеммлер даже заметил Даллову, мол, историкам на производстве делать нечего. На объяснение Даллова, что он не хочет больше заниматься наукой, потому и ищет другую работу, Штеммлер сказал:

— Все это глупости, Петер. Неужели вся твоя долгая учеба и прежняя работа пропадут зря?

Даллов серьезно посмотрел на него и искренне ответил:

— Я не хочу больше терять времени. У меня такое чувство, что надо торопиться. — Штеммлер с женой недоуменно уставились на него, поэтому он добавил: — Да-да, у меня такое чувство, что пора наконец повзрослеть.

— Вот именно, — подхватил Штеммлер, — как раз это я и хотел тебе посоветовать.

Его жена громко засмеялась, Даллов решил присоединиться к ней и улыбнулся.

— А у вас? — спросил он. — У вас есть что-нибудь подходящее для меня?

Штеммлер покачал головой:

— У нас тебе придется начинать с самого малого, практически с нуля. А это не лучший способ становиться взрослым.

Даллов поглядел на Дорис, пытаясь угадать, продолжает ли она обижаться на него из-за детей или нет.

— А ведь мы еще ни словом не помянули последних двух лет, — сказал он. — Неужели вас не интересует, каково у нас в тюрьмах?

Штеммлер с женой переглянулись, потом она пробормотала:

— Мы полагали, тебе неприятно касаться этой темы.

Почему-то ответ удивил Даллова, он задумался. Наконец он утвердительно кивнул и сказал:

— Мне ведь особенно нечего и рассказать. Жизнь там очень упорядоченная, только, конечно, нужно к ней привыкнуть. Впрочем, привыкаешь поразительно скоро. С другой стороны, как-никак целых два года, их из жизни не выкинешь.

— Если хочешь поговорить об этом, пожалуйста, — сказал Штеммлер, подливая водки. — Мы тебя слушаем.

— Нет, не хочу, у меня проблем с этим нет.

Даллов разозлился на самого себя, и ответ получился резковатым.

Наступила долгая пауза, а когда Даллов наконец сказал, что ему пора домой, Штеммлер лишь кивнул и тут же поднялся. Попрощались они довольно сухо.

Дома Даллов выпил на кухне еще рюмку водки, перебирая в уме друзей и знакомых. Потом он включил радио; слушая сентиментальные английские песенки, он громко подпевал их умильно-грустным припевам.

Что-то все-таки в нем переменилось, только он не мог понять, что именно. Он подумал, не встретиться ли ему с прежними сокамерниками, но тут же отбросил эту мысль. Ни с кем из них он не подружился, да и вряд ли кого-либо обрадовала бы эта встреча. Хотя что-то из тюремной науки, из того, чему учили его опытные сидельцы, видно, прочно засело в нем.

Нет, тюрьма, сказал он себе, была в моей жизни не просто несчастным случаем.

Он поймал себя на том, что проговорил это вслух, стуча рукой по столу. Он даже расстроился. Налив полную рюмку водки, он залпом выпил ее. Передернулся. Потом встал и посмотрел на себя в зеркальце над мойкой. Он испытующе разглядывал свое лицо, глаза. Он понял вдруг, что где-то подспудно, неосознанно его томит тоска по тюремной камере. Ему не хватало того странного душевного покоя, который наступает, когда о тебе проявляют такую всестороннюю, всеобъемлющую заботу, когда жизнь полностью упорядочена. В тюрьме за него все решали другие. Когда сопротивление твердым, непреложным правилам иссякает, наступает не просто покорность регламенту, который расчисляет любую минуту дня и ночи, но и свобода от необходимости принимать решения, поэтому исполнение любых предписаний даже сопровождается неким тупым удовлетворением. И теперь ему не хватало четкого распорядка дня, предписаний, возможности бездумного и безответственного существования. Может, потому он и залеживался теперь по утрам в кровати так долго, что никто не стучал в дверь и не подавал команд строгим глухим голосом. Я все еще не вышел из тюрьмы, подумал он, одной ногой я все еще там.

Он снова налил себе водки и посмотрел в ночное окно. Увидел он только ветви дерева перед кухней, но ни ствола, ни лежащего дальше двора, гаражей, маленьких садиков видно не было. Темное кухонное окно вызвало чувство беспокойства. Смешно, конечно, но ему казалось, будто ночь глядит на него сквозь кухонное окно, будто окно — это око ночи. Он продолжал смотреть в темноту. Никак не мог решиться повернуться спиной к окну. Завтра куплю себе занавески, сказал он вслух и выпил водку. Он устал. Слишком устал, чтобы отправиться в кровать. Я стал похож на беглого, одичавшего пса, подумал он. Улыбнувшись этому сравнению, он задумался. Сравнение показалось ему удачным. Выпущенные арестанты, сказал он себе, и впрямь похожи на несчастных, беспризорных собак, паршивых, грязных, бегающих по городу в вечном страхе побоев и в поисках чего-то, чего они сами не знают, но не перестают жадно искать. Они коварны, опасны, непредсказуемы, а ищут они всего-навсего нового хозяина, который их будет поглаживать и лупить и которому можно лизать руку. Эту же руку они рано или поздно — а все потому, что поиски этого непонятного нечто так и не прекратятся, — прихватят зубами, то ли легко и играючи, то ли со всей неизрасходованной яростью, смертельной хваткой.

Одичавший пес, ищущий нового хозяина. Даллов подумал о женщинах, у которых находят приют бывшие арестанты. Наверняка это женщины властные, любящие командовать, они служат как бы заменой прежней упорядоченной жизни, продолжением прежней постоянной и всеобъемлющей заботы. Ведь вольноотпущенникам нужна привычная нежность надзирателя, любовь сержанта, который сурово планирует день и всегда наготове отразить атаку зубастой пасти, присмотр начальника, на которого, не задумываясь, можно положиться.

Он вспомнил Эльку и спросил себя, не является ли и она для него такой заменой, не ищет ли он у нее той сверхзащищенности, что давала тюремная камера.

Он заметил, что ему становится все труднее говорить вслух. Опираясь обеими руками о кухонный столик, он встал, завинтил крышечку водочной бутылки и пошел в комнату к пианино. Он откинул крышку, но медлил коснуться клавиш. Потом с силой захлопнул крышку, инструмент загудел. После этого он лег спать.

— Хорош был у тебя вечерок, Штеммлер, — сказал он довольным голосом, прежде чем заснул и начал стонать во сне.

Следующие дни прошли в поисках работы.

Он решил устроиться шофером. В своей деревне во время школьных, а потом и студенческих каникул он работал на тракторе и грузовике, имелись у него и соответствующие водительские права. Взяв их, он сел в машину и поехал на консервный завод на юго-западе города. Пока вахтер выписывал пропуск, он читал вывешенный тут же список требующихся профессий. Спросив, как пройти в административное здание, Даллов направился туда.

Он объяснил секретарше, зачем пришел. Молча выслушав его, секретарша вышла в соседнюю комнату. Вернувшись, она попросила его подождать — сейчас примут. Он сел и принялся разглядывать плакаты, прикрывавшие трещины на серых стенах; пожелтевшие и пыльные, эти плакаты призывали соблюдать правила техники безопасности.

Повернувшись к секретарше, он спросил:

— У вас что, большой производственный травматизм на заводе?

Она недоуменно уставилась на него. Даллов показал на плакаты, после чего она окинула их взглядом и, как ему показалось, впервые осознала, что на них изображено. На вопрос она ответила отрицательно, причем таким тоном, будто он сказал явную глупость, затем повернулась к нему спиной и уткнулась в бумаги на письменном столе.

Он оставил попытки завязать разговор. Секретарша ему не понравилась и показалась противной. Он даже внезапно возненавидел ее. Он возненавидел ее совершенно беспричинно, точнее, как он сам прекрасно понимал, только за то, что ей было недосуг или не хотелось заниматься им. Она была примерно его ровесницей, а наиболее примечательными в ней были узкое туловище с большим бюстом и толстые бесформенные бедра. У рук и ног — та же диспропорция; руки тонкие, но не без приятной округлости, зато ноги вроде колод. Казалось, будто ее сложили из двух не подходящих друг другу половин, а еще она напоминала персонажей из детской книги с картинками — если быстро листать картинки, то изображенные на них люди сливаются в таких вот человечков с меняющимися ногами, руками и головами, во всевозможных вариациях. Даллов брезгливо покачал головой, отвращение сменилось сочувствием, а ненависть — столь же беспричинной брезгливостью. Он понадеялся, что она встанет, ему хотелось получше рассмотреть ее, увидеть средостение между неподходящими верхом и низом, но секретарша продолжала неподвижно сидеть на вращающейся табуретке.

Дверь соседней комнаты открылась, мужской голос позвал оттуда Даллова, и он встал. Шагнув вслед за пригласившим его мужчиной, он обернулся к секретарше. Но та уже погрузилась в работу.

Мужчина закрыл за Далловом дверь, подал ему руку и невнятно пробормотал свою фамилию. Что-то вроде Зайдлера или Зайслера, как послышалось Даллову. Мужчина указал Даллову на стул, а сам сел за письменный стол. У него были жидкие светлые волосы, болезненно-багровый цвет лица. Он спросил Даллова, зачем тот пришел, а потом поинтересовался, есть ли у него стаж шоферской работы. Даллов ответил, что работал в деревне летом.

Господин Зайдлер или Зайслер усмехнулся:

— А чем вы занимались последнее время?

— Два года я отсидел в тюрьме, — сказал Даллов, стараясь, чтобы голос его не дрогнул и не выдал смущения.

Мужчина за письменным столом, кажется, не удивился. Он всего лишь захотел выяснить причину ареста.

— Я сыграл на пианино одну песню, — сказал Даллов, — собственно, это было танго.

Вот теперь Зайдлер или Зайслер удивился. Он с недоумением улыбнулся Даллову и задумался. Потом глаза его сузились, он переспросил:

— Танго, говорите?

Даллов кивнул:

— Да, старая такая песня «О, твои губы алые…». Может, слышали когда-нибудь?

Мужчина пришел в замешательство.

— И вам, — спросил он, — дали два года?

— Точнее говоря, — перебил его Даллов, — двадцать один месяц.

— Может, это все-таки было антигосударственное танго, а, господин Даллов? — спросил начальник отдела кадров, слегка наклонившись вперед.

— Таково было мнение судьи, — подтвердил Даллов.

Зайдлер или Зайслер улыбнулся теперь довольно и спокойно. Откинувшись назад, он весьма иронично спросил:

— Вы продолжаете петь подобные песни?

— А я никогда не пел. Я только аккомпанировал на пианино. Но я и на пианино больше не играю.

Человек за письменным столом одобрительно кивнул. Взяв у Даллова документы, он просмотрел их, продолжая разговор:

— Правда не играете? Это подтверждает мою точку зрения. На прошлой неделе я поспорил с нашим директором, действительно ли тюремное наказание перевоспитывает человека, исправляет его, делает лучше. Директор сомневался. Для него смысл наказания в самом наказании, и только. Он не верит в исправление. Вот удивится, когда я вас ему представлю. Вам кажется все это странным, господин Даллов? Видите ли, для консервного завода тут отнюдь не теоретический вопрос, а самый что ни на есть практический. Знаете, сколько процентов наших рабочих пришли сюда после тюрьмы?

Даллов увидел, как его страховой полис подрагивает в руках багроволицего кадровика. Алкоголик, подумал он. Интересно, сколько процентов тут алкоголиков?

— А кем вы до этого работали в университете? — поинтересовался кадровик. — Тоже шофером? Тут неразборчиво написано.

— Я историк, — сказал Даллов. — Сначала был студентом, потом научным работником. — Заметив разочарование кадровика, он совсем уж некстати добавил: — Я занимался девятнадцатым веком, началом рабочего движения.

Кадровик неприязненно бросил документы на стол.

— Вот как, — только и сказал он.

Потом он собрал документы и передал их Даллову.

— А почему бы вам не попробовать устроиться в университете? Нам историки не нужны. Вот через три года — тогда другое дело. У нас будет двадцатипятилетний юбилей завода. Вы смогли бы помочь нам подготовить альбом. Так что заходите через три года, если вас это заинтересует. Получите от меня все необходимые материалы.

— Мне хотелось бы устроиться шофером. Историей я не хочу больше заниматься.

— Ах, так вы бросили прежнюю профессию? Да, на вас наказание повлияло довольно странным образом. Вот уж наш директор подивится, если узнает об этом. Что же вы еще бросили?

— Я хочу устроиться шофером, — резко оборвал его Даллов. — Нельзя ли ограничиться этой темой?

Кадровик откашлялся и сочувственно улыбнулся.

— Жаль, но предложить ничего не могу, — сказал он наконец. — Нам сейчас не нужны шоферы. Обратитесь куда-нибудь в другое место.

— Но ведь у заводских ворот… — возразил было Даллов.

Кадровик перебил его:

— Это объявление устарело. Я сейчас же распоряжусь о замене.

Он встал, подошел к двери, распахнул ее. Даллов тоже поднялся, однако на пути к двери остановился и спросил.

— Может, у вас есть для меня что-нибудь другое? Вам же нужна рабочая сила?

Зайдлер или Зайслер огорченно качнул головой.

— Жаль, но нам больше ничего не нужно. У нас всего достаточно.

— Вам повезло, — съязвил Даллов.

— Верно, — отозвался кадровик. — Желаю удачи.

У заводских ворот Даллов взглянул на деревянный щит с объявлением о найме, перечитал, рабочие каких специальностей нужны заводу. Увидев вахтера, он направился к нему, но потом повернулся и вышел из ворот, ничего не сказав вахтеру.

В тот же день он побывал на игрушечной фабрике и в книжном коллекторе, но и тут внезапно шоферы больше не требовались.

Уже на следующий день ему пришлось заставлять себя ходить по предприятиям в поисках работы. Через три дня он решил звонить в отдел кадров, прежде чем идти туда и спрашивать, нужен ли там шофер. Но его попытки оказались всюду безрезультатными, ему везде отказывали и объясняли, что вакансий нет, а по телефону, мол, ему дали ошибочную справку, после чего все эти походы и разговоры стали Даллову невыносимы. Он заметил, что чувствовал себя все неувереннее и начал робеть, говоря с секретаршами. Он пытался держать себя в руках, но не мог скрыть растерянности. Вскоре он уже стал ждать очередного отказа, едва появившись на пороге отдела кадров. Беседа длилась зачастую лишь несколько минут, однако потом он чувствовал себя совершенно обессиленным, как от долгой и тяжелой работы.

В начале второй недели поисков у него хватало сил не больше, чем на два предприятия за день, но через два дня даже это стало ему невмоготу — уже после первого же отказа он ехал домой, бросался в кровать и тут же засыпал.

Он пытался выяснить, почему ни одно из предприятий не брало его на работу, хотя все они искали шоферов и по телефону их кадровики выражали живейшую заинтересованность. Но в ответ он слышал лишь извинения и разного рода сожаления, а также почти неприкрытые отговорки, которые вначале злили его, а потом вселили в него неуверенность. Его беспокоило то, что он никак не мог понять истинную причину неизменных отказов.

Сперва он предполагал, что кадровиков смущает его судимость, поэтому они и не берут его шофером, но затем он отбросил эту мысль, так как стоило ему с отчаяния заявить в беседе с тем или иным кадровиком о своей догадке, как его тут же засыпали цифрами, которые доказывали, что никто не питает никаких предубеждений к лицам, отбывшим заключение, наоборот, их охотно берут на работу, так как они проявляют себя с наилучшей стороны. Просто, к сожалению, в телефонной справке была допущена ошибка и шоферы предприятию не требуются.

Порой ему мерещился целый заговор. Странные и подозрительные совпадения в отказах и мотивировках вроде бы подтверждали его догадку, однако он не только не решался заикнуться об этом, но и всячески гнал от себя подобную мысль. Однако он не раз вспоминал Шульце и Мюллера, предполагая, что каким-то образом они тут замешаны, хотя убедительных доводов в пользу своих подозрений он так и не смог найти. Более того, он побаивался обнаружить у себя симптомы мании преследования, поэтому гнал от себя подобные мысли.

В конце апреля он прекратил поиски. Он почувствовал немалое облегчение, когда, приняв ночью такое решение, проснулся утром свободным от необходимости участвовать в недостойной игре, где его унижали, пичкали ложью и отговорками.

Его спокойствие отравляла лишь мысль о том, что денег ему хватит самое большее на год, а что он будет делать потом — это он представлял себе еще хуже, чем месяц назад. Но год — долгий срок, сказал он себе, за это время может произойти немало перемен. Поэтому беспокоиться сейчас преждевременно и глупо.

Он много думал о себе. Только теперь он осознал, насколько глубоко задели его безрезультатные поиски работы. За эти полмесяца с ним случилось что-то такое, чему он энергично и успешно сопротивлялся два тюремных года. А вот сомнительные, необоснованные, подозрительные отказы доконали его. Он жалел себя, это было ему противно, но в то же время чем-то приятно, отчего он и не мог подавить это чувство жалости.

Он подумывал навестить Эльку, но отбросил эту мысль, опасаясь, что к Эльке его толкала именно жалость к самому себе. Ему не хотелось плакаться, не хотелось, чтобы она его утешала.

Он твердил себе, что должен справиться со своими проблемами сам. За последние две недели он несколько раз бывал у Эльки. Дважды оставался на ночь и спал с Элькой на коротком матрасе за шкафом в коридоре. Утром он вставал с ней и ребенком, они вместе завтракали и выходили из дома. Он рассказывал Эльке о своих поисках работы, но она то ли не понимала его, то ли не верила в серьезность его намерений.

— Если ты действительно хочешь работать, то почему только шофером? — спросила она однажды.

— А почему бы и нет? — ответил он. — Профессия не хуже других.

— Вечно одно и то же, — сказала она, помогая дочке надеть пальто, — когда мужчины говорят о работе, видно, что взрослеть они не собираются.

Даллов нежно коснулся ее спины, шеи, потом нагнулся к девочке, чтобы засунуть ее ручку в рукав пальто, и спросил:

— А какая разница? Неужели женщины говорят о работе иначе?

Она надела дочери шапку, завязала ее. Потом взяла дочку на руки, протянула ее Даллову и сказала:

— Вот какая разница.

Даллов рассчитывал на другой ответ, поэтому, чтобы ничего теперь не говорить, обнял Эльку, поцеловал ее и девочку в лоб. Удивительно практичная женщина, подумал он, тем более не стоит ее донимать моими проблемами, у которых попросту нет решения.

Он проводил их до трамвайной остановки, на прощание пообещал Эльке вскоре снова зайти.

— Только позвони мне сначала на работу, — попросила она, — чтобы я знала, ждать ли вечером гостей.

В тот день, когда Даллов решил прекратить поиски работы, он, не дожидаясь вечера, пошел в кафе, где работал Гарри. Там он подсел поближе к еще закрытому бару, заказал рюмку водки и кофе. Когда официант принес их, Даллов попросил позвать Гарри.

— Он сидит наверху с шефом, — сказал тот с недоброй усмешкой. — Проверяют счета.

Даллов принялся разглядывать публику. За круглым столом возле пианино, как всегда, сидели художники и профессора Высшей школы изобразительных искусств; громкоголосые и самодовольные, они нахально пялились на проходящих мимо женщин, часто и оглушительно хохотали, отчего остальные посетители умолкали и поворачивали головы к этому единственному круглому столу.

Даллов знал их по прежним временам, еще до тюрьмы. Они приходили сюда регулярно, ежедневно между тремя и пятью часами, пили кофе и шампанское за столом, который оставляли специально для них; они вели себя довольно развязно и шумно, но официанты их любили за щедрые чаевые. По мнению Даллова, они были на зависть довольны собой и всем миром.

Выпив водки и кофе, Даллов повторил заказ вновь появившемуся официанту. Он чего-то ждал, хотя сам не знал, чего именно. Он давным-давно открыл для себя, что проще всего и лучше всего ждать в кафе: тут незаметно летят часы, а с ними проходит и томительное, мучительное, гнетущее чувство ожидания чего-то, что никогда не сбудется, ибо этого вообще не существует.

Через час из кухонной двери появился Гарри. Махнув Даллову, он подошел к круглому столу, чтобы поздороваться за руку с каждым из сидящих там мужчин. В своей обычной позе официанта, спина чуть согнута, голова склонена, кончики пальцев левой руки опираются о стол, он проговорил с ними несколько минут. Он пошутил с ними, затем знаком подозвал другого официанта, попросил присмотреть и за его клиентами. Тот нехотя согласился, после чего принес пива. Рядом со стаканом он поставил на стол пустую тарелку с ножом и вилкой, поскольку пиво тут подавали только к горячему блюду и пустая тарелка со скрещенными ножом и вилкой позволяли в обход запрета приносить пиво своим постоянным клиентам.

— Долго он не протянет, — сказал Гарри и скривил рот, изображая сожаление. Он имел в виду своего шефа. — Тут теперь зарабатывают только официанты и повар, а старику приходится даже приплачивать из своего кармана. Теперь он начинает экономить даже на заказе продуктов. Это конец.

Гарри залпом выпил пиво и закурил сигарету.

— Самое позднее через полгода придется ему продать кафе, — добавил он. — Нам теперь даже зарплату своевременно не выплачивают, только аванс. Шеф уже покойник, но признавать этого не желает.

Говоря, Гарри оглядывал зал и следил за своими товарищами, которые скользили между столиками с маленькими серебряными подносами.

— А когда тут закроют, что станешь делать? — спросил Даллов.

Гарри усмехнулся, продолжая поглядывать на посетителей и официантов.

— Надеюсь, полгода старик еще протянет, а потом я и сам уйду.

Даллов подождал, пока Гарри не повернет лицо к нему.

— Заведешь свое дело?

Гарри промолчал.

— Дорого заплатил?

— Ну ты и вопросы задаешь, — пробормотал Гарри.

Он подал знак официанту, вылил остатки пива из бутылки в стакан, отдал бутылку коллеге и заказал себе еще пива.

— Первого октября ко мне перейдет пивная в Плагвице. Хорошее место для пивной. Нынешнему хозяину уже за семьдесят. Мы с ним договорились.

Он снова усмехнулся.

— Один будешь вести хозяйство? — спросил Даллов.

— Нет. На кухню возьму повариху, одного официанта. Только никого из тутошних мошенников.

— Я как раз подыскиваю работу, — сказал Даллов, вроде бы между прочим, и помешал ложечкой кофе.

Гарри удивленно посмотрел на него, задумался.

— Даже не знаю, что сказать, — медленно проговорил он. — Вряд ли ты долго продержишься. Не по тебе это дело. Хочется тебе помочь, но ведь мне-то нужен такой мужик, чтобы умел ладить с народом. Ты для этого не подходишь, Петер.

Он посмотрел на Даллова огорченными, извиняющимися глазами.

— А в остальном как дела? — спросил Даллов. — Как семья поживает?

Гарри поднял брови и сделал некий многозначительный жест. Официант принес бутылку пива, открыл ее, наполнил стакан. Потом спросил, когда же Гарри переоденется и приступит к работе. Ничего не ответив, Гарри уставился на него, пока тот не ушел. Затем он сказал Даллову:

— Все в порядке. Все отлично. А вообще-то — старая песня. Вечное брюзжание. Сам знаешь.

Он закурил сигарету.

— Чудная выходит арифметика, — сказал он мрачно. — По-моему, бабы нас крупно обдурили. Сам подумай, если бы все мужики и впрямь были такими кобелями, как нам об этом твердят, а женщины — сплошь верные и преданные, то откуда тогда берутся шлюхи? К кому, интересно, бегают эти самые кобели? Неужели только мужики помешались на случке? А ведь именно это нам внушают женщины. Только цифры не сходятся. Если все мужики на белом свете валяются по чужим кроватям, то кто же лежит с ними в тех самых кроватях? Стало быть, если мужчины сплошь бабники, как нам талдычат об этом, то и среди женщин не десяток шлюх, а остальные, дескать, примерные, верные супруги — нет, баб, которые хвостом вертят, ничуть не меньше. Одурачили нас, крупно одурачили. Нам вбили в головы, будто распутничают только мужики, чтобы воспользоваться нашими угрызениями совести. Так что не сходятся в этой арифметике концы с концами.

Он допил пиво, кивнул в ответ на приветствие с дальнего столика. Потом взглянул на Даллова и спросил:

— А ты как считаешь?

— Похоже, ты прав, — улыбнулся Даллов, — только сейчас меня больше занимают другие проблемы. А в этих играх я два года не участвовал, тут поневоле многое видится иначе.

— Говорю тебе, нас обдурили. Внушили нам, будто мы кобели. Да так ловко, что мы сами поверили. Только не выходит это по арифметике-то. Но вот продолжаем жить с постоянными попреками. Науке бы этим заняться, была бы для нас польза. Ну да ладно.

Он встал, затушил сигарету:

— Мы еще увидимся, я только переоденусь.

Гарри медленно двинулся меж столиков, выискивая знакомых, чтобы раскланяться с ними. Те, польщенные вниманием старшего официанта, спешили в свою очередь с ответными приветствиями. В конце концов он исчез в узкой боковой двери. Даллов знал, что оттуда шла лесенка к раздевалке для обслуживающего персонала.

Спустя минут десять Гарри вновь появился в зале. Теперь на нем, как и на остальных официантах, были бордовый фрак, узенькая бабочка, черные брюки. Улыбнувшись Даллову, он скрылся на кухне.

Даллов заказал четвертую рюмку водки и лимонад. Он следил за тем, как сменяют друг друга посетители кафе: те, кто зашел выпить кофе, уступали свои места нарядно одетым парам, которых официанты проводили к заказанным столикам и которые, судя по всему, намеревались просидеть здесь весь вечер.

Час спустя небольшой оркестрик начал играть танцевальные мелодии, на выложенной плитами площадке под лестницей появилось несколько пар. За круглым столом, занятом прежде художниками, теперь сидели «частники», владельцы мелких мастерских, с женами; они вели себя так же громко и так же часто заказывали шампанское. Открылся бар. Даллов кивнул Кристе, дочери хозяина, когда она встала за стойку. Позднее он подошел к бару купить сигарет; воспользовавшись этим предлогом, он попробовал разговорить девушку, но та отвечала ему сухо и односложно. Некий начальник отдела из Йены подсел к Даллову за столик и попытался завязать беседу. Поняв тщетность своих усилий, мужчина пересел в бар, откуда просматривался весь зал; тут он предпринял несколько опять-таки тщетных попыток пригласить потанцевать какую-нибудь женщину. Даллов следил за ним от скуки. Он надеялся встретить тут знакомых, но довольно скоро сообразил, что эти надежды нелепы. Знакомства остались в прошлом, теперь у него нет ничего общего с этими людьми, а у тех с ним. Он вернулся вовсе не в тот же самый город, что покинул два года назад. Этот город был ему чужим, и люди — чужими, а коль скоро он сам не хотел восстанавливать связь со своей прежней жизнью, то и вернуться в старый город не представлялось возможным.

До чего же немного нужно, подумал он, чтобы переменить свою жизнь. Он не отрываясь смотрел на командировочного из Йены, маленького, пухлого, розовощекого мужчину, который наверняка успешно покончил со служебными делами и теперь изо всех сил старался увенчать свой краткий отпуск, уход от каждодневных обязанностей, маленькой интрижкой.

К столику подошел Гарри. Он не присел, а остался стоять, опираясь рукой о столешницу, и сообщил, что предложил шефу нанять Даллова тапером. Даллов поблагодарил Гарри, но от предложения отказался.

— Я уже давно не играю. Завязал, — сказал он и лишь покачал головой, когда Гарри попытался его переубедить.

Даллов почувствовал, что довольно-таки опьянел, и подозвал официанта, чтобы расплатиться. Он еще раз обернулся к бару. Толстячок-командировочный разговаривал с барменшей. Вероятно, угощает ее шампанским, подумал Даллов и действительно вскоре увидел, как они чокаются высокими бокалами.

Встав из-за стола, он заметил, что к нему идет доктор Бергер, его судья. Доктор Бергер приветливо поздоровался, назвав Даллова по фамилии, и спросил, нельзя ли ему подсесть на минутку. Даллов молча кивнул; чувствуя дурноту, тяжесть в желудке, он попытался согнать с себя хмель.

— Благодарю вас, — проговорил, улыбнувшись, судья.

Даллов прикинул, что бы это могло означать, но так ничего и не придумал. Поэтому он молча продолжал ждать.

С лица судьи не сходила улыбка, которая действовала Даллову на нервы.

— Программа была весьма занимательной, — сказал судья, — впрочем, боюсь, кое-чего вы до сих пор не поняли.

Он сделал многозначительную паузу. Даллов мрачно молчал, силясь сообразить, что к чему, и подавить дурноту.

— Вы не правы даже теперь, задним числом, — продолжал судья. — С вами отнюдь не обошлись несправедливо, как вы сейчас, вероятно, думаете. Сегодняшний вечер не доказывает этой якобы допущенной несправедливости. Ведь право — это живой организм. Оно развивается, как и все общество. Из несправедливости никогда не рождается справедливость. Несправедливость таковою и остается, но все течет, в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Нет, с вами тогда не обошлись несправедливо, дорогой мой доктор Даллов. И сегодняшняя, действительно весьма удачная программа лишний раз доказала только то, что настали другие времена. Да, все течет.

Даллов довольно громко рыгнул и тотчас почувствовал облегчение. Ему даже показалось, что он совершенно трезв. Он зажег сигарету, глядя при этом на пальцы, которые держали спичку. Они дрожали, руку сводило, и Даллов знал, что алкоголь тут ни при чем.

— Я вас не понимаю, — выдавил он из себя, стараясь придать своему лицу скучающее выражение.

— То есть? — удивился судья.

Даллов повторил:

— Я не понял ни слова. Я вообще не знаю, чего вы от меня хотите.

— У вас навязчивая идея, — проговорил доктор Бергер с самодовольной улыбкой. — Мол, допущена несправедливость и ошибку не желают исправлять.

— Мне пора, — сказал Даллов и встал, опираясь обеими руками о спинку стула. Поднявшись, он увидел, что к нему идет и защитник. Кивер протянул ему руку, поздоровался. Он также поблагодарил Даллова и сказал, что сегодняшний вечер ему очень понравился.

— Было очень весело, — сказал он. — Я ужасно смеялся.

— Было действительно весело, — подхватил судья, — но я как раз пытался объяснить доктору Даллову, что сегодняшнее представление никак не изменило тогдашнего решения — ни в юридическом, ни в моральном отношении. И в политическом тоже.

— Конечно, не изменило, — согласился Кивер с судьей, — зато это придало сегодняшней программе особую пикантность. Значит, сделан существенный шаг вперед. А кроме того, номер-то действительно весьма остроумен. И исполнен прекрасно.

Последнюю фразу он произнес очень громко, так как вновь заиграли музыканты. Даллов положил руку на живот и слегка надавил на желудок, чтобы справиться с новым приступом дурноты. Поскольку доктор Бергер тоже поднялся, теперь все трое мужчин стояли вокруг столика.

— Мне пора, — повторил Даллов; он продолжал держать руку на животе.

— Всего хорошего, господин доктор Даллов, — сказал Кивер, — и еще раз большое спасибо за билеты. Вы замечательно это придумали.

Судья тоже кивнул приветливо и доброжелательно.

Даллов никак не мог сообразить, о чем, собственно, говорили судья и защитник. Наконец он спросил:

— Какие билеты?

Вопрос прозвучал робко, нерешительно. Даллов действительно ничего не понимал и опасался, что просто ослышался.

— Вы же послали билеты доктору Бергеру и мне, вы и ваши друзья! — сказал Кивер и не без замешательства добавил: — Неужели забыли?

— Не посылал я никаких билетов, — сказал Даллов.

— Ну как же, — перебил его судья.

Опустившись на стул, он принялся рыться в карманах. Кивер также сунулся в карманы пиджака и, опередив доктора Бергера, достал конверт. Из конверта он вынул сложенный листок бумаги, взглянул на него.

— Доктор Даллов прав, — сказал он, протягивая листок судье, — его подписи тут нет.

Судья тоже взглянул на листок и вернул его Киверу. Затем он извинился перед Далловом за ошибку, встал и весьма чопорно откланялся.

Кивер также попрощался, но Даллов удержал его.

— Что это за письмо?

Не дожидаясь ответа, он забрал конверт из рук защитника и, усевшись на стул, пробежал глазами письмо.

Там было лишь несколько строк, приглашавших Кивера на программу студенческого кабаре в Томаскирхофе. Под приглашением стояло пять подписей. Даллов узнал фамилии своих подельщиков, пятерых участников тогдашней программы студенческого кабаре.

— К письму был приложен билет, — сказал Кивер и тоже сел.

— А дальше? — спросил Даллов вдруг осипшим голосом.

Кивер рассмеялся.

— Они исполнили ваш старый номер, ту самую песенку, за которую всех вас посадили. — Он подался вперед и, чуть понизив голос, добавил: — Доктору Бергеру было не до смеха, он явно злился. А я хохотал от души, ей-богу.

Смысл сказанного доходил до Даллова с трудом.

— Неужели там исполняли?.. — медленно спросил он.

Кивер не дал ему договорить:

— Да-да, ту самую песенку. Я сразу ее узнал. Доктор Бергер, разумеется, тоже. Ваши друзья сидели в одном ряду с нами. Их это тоже весьма позабавило, сам видел. А почему, собственно, вы не пришли?

— А я был всего лишь аккомпаниатором, — сказал Даллов.

Подозвав официанта, он заказал еще водки. Он предложил выпить и Киверу, но тот отказался, так как его уже ожидал доктор Бергер.

— Я был только аккомпаниатором, — повторил Даллов, глядя на защитника потускневшими глазами. — Вот вам доказательство, что меня осудили несправедливо. С этим письмом вы могли бы начать процесс заново. Я был только аккомпаниатором.

Кивер подождал, пока официант отойдет от столика.

— После сегодняшнего представления, — сказал он наконец, — можно, конечно, попробовать добиться пересмотра. Только кому это поможет, если отвлечься от чисто правовых вопросов? Вы действительно хотите этого?

— Мне, — выкрикнул Даллов, — мне поможет! Я был только аккомпаниатором.

Он выпил водки и подождал, пока желудок успокоится. Потом он ткнул пальцем в письмо, которое Кивер все еще держал в руке, и сказал спокойно, но с упрямством и непреклонностью пьяного:

— Вот доказательство, господин защитник. Меня туда даже не пригласили. Я всего лишь аккомпаниатор.

Кивер встал. Даллов, продолжая тыкать пальцем в конверт, повторил:

— Вот доказательство. Я всего лишь аккомпаниатор.

Кивер брезгливо проговорил:

— Вы пьяны.

Повернувшись, он направился к столику, за которым его ждал доктор Бергер.

Даллов с открытым ртом смотрел ему вслед. Неловким пьяным жестом он отодвинул рюмку, попробовал встать. При этом он дважды упал обратно на стул, бормоча что-то невнятное. К столику подошел Гарри.

— Пойдем-ка, дорогой, — сказал он, поднял Даллова и проводил его к гардеробу. — Ты расплатился? — спросил он.

Даллов мотнул головой:

— Не помню.

— Ничего, я все улажу, — пообещал Гарри, помогая Даллову застегнуть пальто. — Тебе надо проспаться, — сказал он, подвел Даллова к двери, открыл ее и, дружески шлепнув его по спине, выпустил на улицу.

На следующее утро Даллов с трудом, нехотя вспоминал события прошлого вечера. Он даже решил было позвонить Гарри, который мог бы все рассказать, но потом передумал, так как пришлось бы признаться, что сам он почти ничего не помнит, а признаваться не хотелось. Это было унизительно, и чувствовал он себя беспомощным.

Дом показался ему необычно шумным. Он взглянул на часы — восемь. Он снова прислушался к звукам в доме: хлопанью дверей, щелканью замков, шагам на лестнице. Он полежал некоторое время в постели, размышляя, чем бы заняться и куда пойти насчет работы. Ничего не решив, встал и отправился в ванную.

Когда час спустя он выходил из дома, то заметил в своем почтовом ящике газету. Он вытащил ее, быстро сунул во внутренний карман пальто. Он полагал, что это соседская газета, а в его ящик попала по ошибке. Однако, подходя к гаражу, вспомнил, что сам подписался на нее. Перед дверью гаража достал газету, развернул ее. Сегодня, как он увидел, была среда, первое мая, на титульной странице, пестревшей жирными красными и черными заголовками, красовалось символическое изображение гвоздик. Даллов вновь сунул газету в карман и открыл дверь гаража. Он совсем забыл о празднике, поэтому загодя не купил продуктов, а теперь не мог припомнить, есть ли дома еда. Потом поехал в город.

Центр был закрыт для машин. Даллов свернул на восток, проехал мимо университетских клиник, старого кладбища Иоханнисфридхоф и площади Мариенплац, откуда вновь направился к центру. На Карлштрассе он припарковал машину, попробовал сориентироваться. Он искал дом Ульриха Клуфмана, который два года тому назад был художественным руководителем и ведущим автором студенческого кабаре. Тогда Даллов раза два-три навещал его и помнил, что тот жил в скверной, но на удивление большой квартире, в доме, предназначенном на снос. Теперь Даллову было трудно узнать тот дом, ибо все здания квартала выглядели так, будто им пора на снос. Он направился к отдельно стоящему дому. Правая дверь на первом этаже оказалась заколоченной, на левой висела табличка с чьей-то фамилией. Даллов включил свет и попытался найти почтовые ящики. Тщетно. Он пошел вверх по лестнице. В квартирах второго этажа никто не жил. Дверь одной из квартир была закрыта, но настолько изуродована, что Даллов мог заглянуть в пустые грязные комнаты. Постучав в другую дверь, он легко открыл ее. И тут же отшатнулся, так как пол в прихожей был сорван, между балок грудились кирпичи, щебень, мусор. Даллов пошел на следующий этаж, держась за перила, поскольку ступеньки шатались. Тут он услышал музыку и увидел на дверях таблички с фамилиями жильцов. На левой двери значилась фамилия Клуфман. Даллов поискал кнопку звонка, но не нашел и громко постучал в дверь, чтобы перекрыть грохочущую музыку.

Открыл ему Ульрих Клуфман. Он был в халате, из кармана выглядывали очки, которые он сразу же нацепил.

— Даллов? — удивленно воскликнул он. — Заходи!

Опережая Даллова, он прошел по коридору в неубранную гостиную с опущенными жалюзи, а оттуда в столовую, где за круглым столом сидела девушка в плаще, положив ноги на ребра фаянсовой батареи.

— Позавтракаешь с нами? — спросил Клуфман, потом представил — Это Тереза, моя маленькая Тереза. А это Ханс-Петер Даллов, мой хороший друг.

Даллов кивнул Терезе, та улыбнулась ему. Он оглядел комнату, которая была вся белой и обставлена немногочисленной антикварной белой мебелью. Теперь Даллов ясно вспомнил эту квартиру с шестью или семью комнатами и кухней без окна; снимал ее Клуфман всего за десять марок, так как дом был давно предназначен на снос и владельцам квартир запрещалось сдавать их внаем. Клуфман облапошил квартировладельца, уговорил его сдавать жилье за гроши и обставил квартиру антикварной мебелью, которую с одним другом-студентом скупал за бесценок у одиноких старух. Даллов даже припомнил, что оба приятеля учредили «Пятимарочный клуб», устав которого предписывал не платить за антикварную вещицу больше пяти марок, независимо от того, сколько она стоила на самом деле. Шарм, красноречие, жалостливые россказни, страшные слухи, иногда угрозы — все шло в ход, чтобы уговорить старух уступить вещь по дешевке.

— Сделай-ка нам еще кофейку, — велел Клуфман девушке. Он поглядел ей вслед, когда она пошла на кухню. — Она молодец, — сказал он Даллову, — все умеет. Вот о такой я и мечтал целых два года.

Девушка улыбнулась, обернулась к Даллову и качнула бедрами.

— Хороша, — еще раз сказал Клуфман и спросил: — Есть будешь? — Не дожидаясь ответа, поинтересовался: — Как у тебя-то дела? Я уже слышал, что тебя тоже выпустили. Потрясающее ощущение, верно?

Даллов лишь кивнул.

— У меня нет работы, — сказал он наконец.

— Тоже мне проблема. Хочешь, куда-нибудь пристрою? Чтобы дел немного, а денег хватало.

— А ты чем занимаешься? — спросил Даллов, не ответив на вопрос.

— Литератором заделался, — сказал Клуфман и хохотнул, — пишу сатирические тексты. Постоянный внештатный сотрудник, если тебе это что-то говорит, работаю на ставке. Слегка намекнул на то, что сидел, это сработало. У всех у них совесть нечиста, вот они и считают себя обязанными, словом, сам понимаешь… Во всяком случае, мне это помогло заключить выгодный договор.

В комнату вошла Тереза, вылила из кофейника остатки кофе в чашку Клуфмана. Плащ был ей велик, она перехватила его пояском, который завязала узлом. Ворот плаща оттопырился и приоткрыл ее грудь. Даллов засмотрелся на нее и покраснел, когда увидел, что Клуфман это заметил. Клуфман понимающе усмехнулся и ущипнул Терезу за зад. Она выплеснула ему последние капли кофе на голову и весело ретировалась на кухню.

— Кое-какие из текстов хорошо пошли, старые и новые. А хочешь знать, какая вещица исполнена первой?

— Догадываюсь, — сказал Даллов. — Старое печальное танго.

— Уже слышал? Вот хохма. На третье представление я пригласил нашего тогдашнего судью и адвоката. И мы все собрались, все старое студенческое кабаре. Потрясающий успех. А судья шикал. Я нарочно посадил его прямо перед собой. Он аж побелел от ярости и громко шикал.

— Ошибаешься, собрались не все, — очень тихо проговорил Даллов.

Клуфман запнулся и тут же понял, что имел в виду Даллов. Он звонко шлепнул себя ладонью по лбу и скривил лицо, как от боли.

— Прости, — сказал он, — виноват! Забыли тебя пригласить. Но я достану тебе контрамарку, слово даю. Только скажи, когда хочешь пойти, и тебе сделают бронь. Можно даже два билета. Действительно, глупо получилось, но просто из головы вылетело. Ей-богу, это ненарочно, Петер!

— Я был всего лишь аккомпаниатором.

— Ладно, не дуйся. Ну, забыли, только и всего. Ты ведь действительно был на замене. Помнишь, Крайе заболел? Повезло ему, лег на операцию. Вот тебя и попросили заменить его, поэтому теперь о тебе забыли. Мне очень жаль, Петер. Извини. Но это же ошибка, а не преступление.

— Суд решил иначе, Клуфман. Я отсидел полный срок. От звонка до звонка, ни на день меньше вашего. Судья меня не забыл.

Тереза вошла в комнату с кофейником и чашкой. Клуфман взял у нее чашку, поставил перед Далловом на стол, потом забрал у Терезы кофейник и налил Даллову кофе.

— Извини, — сказал он примирительно, — мне вправду очень жаль. Но я под конец ужасно мандражировал, все не верил, что текст пройдет, вот и забыл про тебя.

— Вы тоже были в тюрьме? — поинтересовалась девушка и подсела к Даллову.

— Я был всего лишь аккомпаниатором, — дружелюбно ответил он. Попросив сливок и сахара, Даллов сделал вид, будто смакует кофе. Он заметил, как Клуфман с Терезой переглянулись. — А что теперь поделывает твое студенческое кабаре? — спросил наконец Даллов, разряжая напряженную тишину.

Клуфман, обрадованный перемене темы, засмеялся.

— Бог ты мой, с этим я покончил. Мне двадцать шесть, стар я уже, чтобы вкалывать задаром. Учебу пришлось прервать, так что надо всерьез подумать о будущем. Пора бросить игрушки. Рано или поздно наступает срок, когда нужно становиться взрослым. Я хочу иметь возможность время от времени купить себе бутылку коньяка. Разве это такое уж чрезмерное желание?

Даллов слушал его молча.

— А вы чем занимаетесь? — спросил он девушку.

Беспричинно хихикнув, она взглянула на Клуфмана.

— Она хочет учиться, — ответил он, — а пока будет со мной. Я готовлю ее к экзаменам.

Клуфман и Тереза расхохотались. Девушка даже положила ладошки на шею, чтобы успокоиться. Однако она продолжала смеяться, зашлась аж до икоты и выскочила из комнаты.

— Извини, — сказал Клуфман, стараясь удержаться от смеха. Вытерев глаза, он глубоко вздохнул. Потом взял кофейник, предложил Даллову кофе. Тот отказался, допил остаток кофе из своей чашки и поднялся, чтобы уйти.

— Хорошо у тебя здесь, — сказал он вполне искренне.

Клуфман кивнул и проговорил с сожалением:

— Рано или поздно эту развалюху снесут. Такой большой квартиры мне больше никогда не получить. Куда я дену всю мебель? Ведь мне нужно несколько комнат, вещицы-то не пустяк. Ну да ладно, надеюсь, к тому времени у меня появятся нужные связи. Сам знаешь, связи решают все. — Заметив пренебрежительный взгляд Даллова, он мотнул головой. — Нет-нет, мой милый, у меня есть на это право. Мне нужно кое-что наверстать, а именно два долгих, одиноких года. И я их наверстаю, будь спокоен.

— А девушка действительно хороша, — только и сказал Даллов, посмотрев на дверь, за которой скрылась Тереза.

Клуфман с прищуром поглядел на него:

— Надеюсь, ты себе тоже что-нибудь подобрал?

Даллов кивнул.

На прощание Клуфман еще раз предложил подыскать работу для Даллова. Тот отказался. Ему было неприятно, что этот парень, который на десять лет моложе, собирается устраивать его — молокосос, учившийся два года в его семинаре и во многом зависевший от него. Он не мог справиться с неприязнью, хотя знал, что такой человек, как Клуфман, способен решить его проблему легко и просто, точнее, для него вовсе и не было проблемой то, в чем сам Даллов терпел одно поражение за другим. Чувство неприязни победило, поэтому Даллов с облегчением услышал собственные слова:

— Спасибо. Не надо. — И, заметив недоуменный взгляд Клуфмана, добавил: — Однажды ты меня уже устроил. Теперь я предпочитаю сам позаботиться о себе.

Уже спускаясь по шаткой лестнице и держась за перила, чтобы не оступиться, он услышал, как Клуфман крикнул ему вслед:

— Скажи, когда понадобятся билеты. Я достану.

Ничего не отвечая, Даллов пошел дальше.

Сев в машину, он рассмеялся. Он смеялся долго, громко, горько. Смеялся над самим собой. Потом включил двигатель.

Спустя несколько минут он уже был у дома Эльки. На звонок в дверь она не отозвалась, поэтому он пошел в пивную на противоположной стороне улицы, заказал там пива и принялся ждать. Зал постепенно заполнялся мужчинами, которые возвращались с первомайской демонстрации и по случаю праздника собирались здесь уже днем. Вскоре сделалось шумно, под потолком сгустились клубы сигаретного дыма. Но столики еще пустовали, мужчины толпились у стойки. Лишь Даллов сидел за столиком и глядел на улицу. Когда он взял себе вторую кружку пива, то увидел на другой стороне улицы Эльку с ребенком. Медленно выпив пиво, он подошел к стойке, чтобы расплатиться. Хозяин мыл кружки, не обращая на него внимания. Мужчины, стоя спинами к Даллову, громко спорили, разгоряченные пивом и водкой. Молодой рыжий рабочий азартно заговорил о Праге и Дубчеке, хозяин потянулся к нему через стойку, взял у него из рук недопитую кружку и сказал, отчеканивая каждое слово:

— Хочешь пива, водки или сосисок, пожалуйста. А политики мне не надо. И покончим с этим, ясно?

Он многозначительно повел глазами на Даллова. Мужчины замолкли и тоже посмотрели на него. Затем хозяин подошел к Даллову, молча взял со стойки деньги и, не поблагодарив, выложил сдачу. Даллов вышел из пивной, стараясь идти не спеша и держаться непринужденно.

Он пообедал с Элькой и ее дочкой Корнелией, потом отправился с ними в зоопарк. Девочка не давала ему руку; она внимательными, серьезными глазками поглядывала на Даллова, когда он заговаривал с ней или снова пробовал взять за руку. Он попытался поиграть с ней или рассмешить, но девочка продолжала молчать. Даллов вполне уважительно отнесся к сдержанности ребенка, девочка ему нравилась, впрочем, отчасти ее настороженность и раздражала.

— Не старайся, — сказала Элька, — она привыкла бывать только со мной. Пройдет со временем.

Даллов коснулся волос девочки и проговорил:

— Боюсь, что да. — Заметив недоуменный взгляд Эльки, он добавил: — Боюсь, что со временем и у нее поубавится гордости.

Элька посмеялась над ним, схватила дочку за руку и бросилась бежать. Даллов потихоньку пошел следом со счастливой улыбкой довольного отца семейства.

Вечером он предложил Эльке переехать к нему — мол, у него все-таки на одну комнату больше. Предложение застало ее врасплох. Она поняла, что он хотел этим сказать, и нервно затеребила рукав блузки.

— Не надо торопиться, — сказала она наконец. — Я на своем примере знаю, до чего трудно уживаться вместе. Давай вести себя как взрослые люди.

Она расправила на запястье смятую манжетку и ждала ответа, не поднимая глаз. Даллов был обескуражен. Предложение он сделал импульсивно и был сам настолько тронут своим великодушием, что отказ его очень смутил.

— Видно, я старею, — с сожалением сказал он, — остается лишь вспоминать о тех временах, когда я вполне мог рассчитывать на другой ответ.

— А самое лучшее в любви — как раз воспоминания, — откликнулась Элька.

Она встала и попросила Даллова перейти на кухню, чтобы уложить дочку спать.

— Скажи дяде «спокойной ночи», — шепнула она дочке, когда Даллов встал, чтобы выйти из комнаты. Девочка прижалась к матери, а потом вдруг подбежала к изумленному Даллову и, не сказав ни слова, чмокнула его в щеку, потом снова кинулась к матери и схватила ее за руку. Даллов смутился не меньше девочки. Он открыл дверь, затем обернулся к Эльке и сказал с тихим, но нескрываемым торжеством в голосе:

— А ты все-таки подумай над моим предложением.

— Только, пожалуйста, без сантиментов, — вздохнула Элька. — Просто Корнелия до смерти устала. Ей давно пора в постель.

Через две недели вновь объявились Шульце и Мюллер. Их звонок в дверь поднял Даллова с кровати. Распахнув дверь и увидев обоих, он тотчас захлопнул ее, но в следующий же миг снова открыл.

— Заходите, — сказал он устало.

Он заметил удивленное выражение лиц у своих гостей, поэтому прошел в комнату первым и поудобнее устроился в кресле. Он постарался прикрыть босые ноги полами халата, после чего достал сигарету, дожидаясь, пока оба мужчины усядутся, хотя садиться он их не приглашал.

— Вы подняли меня с постели, — проговорил он раздраженно.

— Уже десять часов, — отозвался Мюллер.

Даллов с недоумением взглянул на него.

— Вы же знаете, я не работаю. Значит, мне можно спать и до десяти.

Шульце понимающе усмехнулся и одобрительно кивнул Даллову. Не вставая с места, он расстегнул пальто, достал из кармана пиджака пачку сигарет и зажигалку.

— Вы позволите? — спросил он Даллова; тот кивнул со скучающим видом.

Шульце закурил, осмотрелся в комнате. Потом взглянул на Даллова, который уставился на него молча, враждебно.

— Вас выпустили из исправительного учреждения четверть года тому назад, — начал он наконец. — Не пора ли приступить к работе? Ведь это не только ваше личное дело, дорогой господин доктор Даллов. Вы сами знаете, что нарушаете нормы нашей морали, наши общественные нормы. Для таких нарушений есть весьма неприятные определения.

— Тунеядство? Паразитический образ жизни? — опередил его Даллов.

Кивнув, Шульце продолжил:

— Я еще раз предлагаю вам нашу помощь.

Даллов почувствовал озноб. Он поплотнее закутался в халат, подобрал под себя ноги. Потом зевнул — громко, демонстративно.

— Оставьте ваши потуги, — сказал он, — они для меня оскорбительны. — Взяв пепельницу, он медленно раздавил сигарету. — Вы же, наверное, знаете, что я пытался найти работу. Только тщетно, что весьма странно. Куда бы я ни приходил, везде рабочая сила почему-то больше не требовалась. Я впустил вас к себе только затем, чтобы выяснить причину.

— Вы полагаете, что это как-то связано с нами?

— Да.

Шульце откинулся на стуле, рассматривая свои ногти.

— Ошибаетесь. Зачем нам это? Откуда у вас такие мысли?

Даллов покривился.

— А почему же мне везде отказывают?

— Не знаю. Куда вы обращались?

— Лучше спросите, куда я не обращался, — пробурчал Даллов. — Обращался всюду, где нужны шоферы.

— Шоферы? — удивленно переспросил Мюллер.

Он подался вперед, словно желая подчеркнуть свое удивление. Даллов не обратил на это никакого внимания.

— Понятно, — сказал Шульце, — понятно, почему вас нигде не брали. Слишком уж высок образовательный ценз для шофера. Зачем предприятию брать шофером научного работника? Кому нужны неприятности? Ведь если кандидат исторических наук хочет устроиться шофером, то жди неприятностей. Вот вам и причина, которой вы доискивались. У каждого кадровика есть свой опыт насчет людей вроде вас. Они либо быстро бросают работу, либо начинают разговоры разговаривать вместо того, чтобы заниматься делом. А кому это нужно?

Даллов внимательно слушал его. Сказанное выглядело убедительным; он пожалел, что открыл им дверь и впустил к себе.

— А вам-то зачем я понадобился?

— Вы историк. Вы занимались чешской и словацкой историей. Как раз сейчас нас это особенно интересует.

Даллов перебил его:

— Занимался я девятнадцатым веком. Настоящее меня никогда не привлекало. Политики интересовали меня лишь после того, как становились покойниками. Тогда они оказываются куда честнее.

Шульце рассмеялся.

— Словом, не старайтесь, — грубо сказал Даллов. — То, что происходит в Праге, не волнует меня ни вот столько. — Он сложил пальцы в щепотку. — А кроме того, я больше не историк. Давно уже. В тюрьму я попал тапером, а там работал в прачечной. Там от прежних занятий быстро отвыкаешь.

— Пожалуй, мы могли бы вам посодействовать, — сказал Шульце.

— Могли бы. — Даллов взглянул ему в глаза. — Поведайте мне, что мне надо сделать, чтобы никогда вас больше не видеть.

Дружелюбным и спокойным голосом Шульце ответил:

— Ровным счетом ничего. Если желаете, наша сегодняшняя встреча будет последней. Я хотел лишь помочь вам, только и всего. Вот вам номер моего телефона. До свидания.

Он встал, бросил короткий, требовательный взгляд на своего спутника, после чего оба быстро вышли из комнаты, затем из квартиры; Даллов не успел даже подняться и что-нибудь сказать.

У Даллова мелькнула мысль, что он был несправедлив и даже вел себя несколько истерично. Но он тут же стряхнул с себя сомнения, выругался и пошел в ванную бриться и умываться.

В четверг он поехал в кафе, где работал Гарри. Машину он оставил на соседней улице, на самом углу. Выключив двигатель и фары, он собрался вылезти из машины и вдруг увидел, как из кафе выходят Кивер и доктор Бергер. Он не хотел с ними встречаться и остался в машине. Он видел, как они беседовали и дважды прощались, во всяком случае дважды протягивали друг другу руку. Потом защитник что-то вытащил из кармана плаща и передал судье. Из кафе вышли люди, оба посторонились, уступая дорогу. Разговаривали они весьма оживленно, и Даллов пожалел, что сразу не вылез из машины и не прошел мимо них в кафе. Теперь вылезать было поздно, да и выглядело бы это как-то странно. Он закурил сигарету. Когда он снова взглянул на обоих, они в третий раз обменялись рукопожатием. Потом судья пошел прямо к машине. Даллов отвернулся и прикрыл сигарету ладонью. Судья прошествовал мимо машины и шагнул на тротуар. Даллов обратил внимание на его странную походку — правой ногой судья делал несколько более длинный шаг, чем левой. Чем-то это напоминало народный танец и развеселило Даллова. Он вылез из машины, швырнул сигарету на мостовую, раздавил ее и запер дверцу. Он взглянул на удаляющегося судью, потом на неоновую рекламу кафе, затем снова на судью, который свернул на Альтер-Амтсхоф. Неожиданно для себя Даллов быстро застегнул пальто и бросился вслед за судьей. Порыв удивил его самого, он даже не знал толком, зачем сделал это. Дойдя до следующего перекрестка, он обнаружил, что судья исчез. Даллов пробежал до очередной развилки прямо по середине улицы. Далеко позади слышался шум трамвая. Он решил, что судья зашел в один из домов, но на развилке улиц вновь увидел его. Тот шел по Морицштрассе к Йоханна-парку. Даллов замедлил шаг. Он старался понять, зачем, собственно, преследует судью. В парке он сократил расстояние до нескольких шагов. Судья прошел по лужайке на асфальтированную дорожку, которая петляла между деревьями и полянками, тут он на миг обернулся, услышав, вероятно, шаги Даллова, но сразу же двинулся дальше. Даллову показалось, что судья заторопился. Неожиданно судья остановился, чтобы пропустить его вперед, однако Даллов тоже остановился.

— Что вам нужно? — спросил судья. Он поднял свою тощую папку и прижал ее к себе обеими руками.

Добрый вечер, господин доктор Бергер, — сказал Даллов.

— Кто вы? — Голос судьи звучал теперь иначе; похоже, он нервничал. Оторвав правую руку от папки, судья достал очки и надел их.

— Меня зовут Даллов. Мы знакомы.

Судья облегченно вздохнул. Он несколько раз приветственно кивнул и двинулся дальше. Даллов пошел рядом, не зная, что сказать Бергеру.

— Вы хотели со мной поговорить?

Даллов кивнул. Потом взял доктора Бергера под руку и сказал:

— Давайте присядем на минутку.

Он подвел удивленного и слегка упирающегося судью к скамейке прямо под фонарем и усадил его рядом с собой, продолжая сжимать локоть судьи.

— Я вас слушаю! — сказал тот сухо.

Он старался держаться на некотором расстоянии и попробовал высвободить локоть, стиснутый Далловом.

— Отпустите же меня, — пробормотал он наконец и выдернул руку. Он раздраженно смотрел на Даллова.

— За что вы осудили меня, да еще именем народа? — спросил Даллов.

Он говорил спокойно, глядя на судью. Он заметил, что глаза у того забегали, и понял: судья считает его сумасшедшим, причем агрессивным и опасным. Даллов заговорил быстро, чтобы излишне не пугать судью:

— Почему вы осудили меня не от своего имени, господин Бергер? Или от имени закона, от имени государства? Почему «именем народа»? У вас нет такого права. Разве вы спрашивали народ?

Судья успокаивающе улыбнулся и осторожно положил ладонь на руку Даллова:

— Вам бы лучше пойти сейчас домой. Мы поговорим в следующий раз, хорошо?

Он захотел подняться, но Даллов удержал его за плечо.

— Вы что, хотите применить силу? — спросил судья.

Даллов ничего не ответил. Растерянно и еще нерешительно он обхватил пальцами шею судьи. Тот внезапно начал глотать воздух, глаза его застекленели. Ветер качнул фонарь, раздался металлический скрежет.

С громким, свистящим шумом судья втянул в себя воздух. Этот жадный шум испугал Даллова больше, чем выпученные, остекленевшие глаза. Он сейчас же отпустил Бергера и отодвинулся на несколько сантиметров.

Не шевелясь, глядел он, как судья ссутулился, будто старик, и тяжело переводил дух.

— Вы спятили, Даллов, — сказал судья, не глядя на него. — Вы с ума сошли.

Оставшись сидеть на скамейке, Даллов слышал удаляющиеся шаги; он почувствовал, как под пальто проникает холод майского вечера.

— Я лишь хотел получить ответ, больше ничего, — громко сказал он в темноту.

Недовольный собой, он поднялся и побрел назад. Он зашел в кафе, сел в бар, заказал пива и попытался забыть все, что было связано с неприятным эпизодом в парке.

Уже несколько недель ему было все труднее вставать по утрам. Почти каждый день он пролеживал в постели до полудня. Он не спал, не читал, не мог собраться с мыслями и погружался на целые часы в какие-то бессвязные раздумья. Снова и снова вспоминал тюрьму, вспоминал хлопанье закрывающихся дверей, громкие, отрывистые команды, духоту камер. Он заставлял себя думать об Эльке. Он боялся принимать решения, боялся обременять себя ими, не хотел задумываться о будущем. Опасался он и того, что их связь с Элькой может стать привычной, сделаться некой постоянной величиной, константой, которая не подлежит изменениям. Он думал о Клуфмане, который живет с двадцатилетней девушкой. Чего-то в этом роде он желал и для себя — легкая интрижка, пикантная и приятная, которая рано или поздно кончится расставанием без слез. Сложности Даллов ненавидел. Вот бы обходиться без долгих объяснений, без повторяющихся, бесконечных заверений, но по личному опыту Даллов знал, что ни одна из женщин не может прожить без этих зацикливающихся нескончаемых разговоров. Вот и Элька такая же. В этом смысле ему больше подошла бы девушка вроде Терезы, подружки Клуфмана. А с другой стороны, он побаивался и той наивной болтовни, милых глупостей и секретов, от которых сам он был уже слишком далек. Он чувствовал себя старым и не находил особого удовольствия в подобных ребячествах. Кроме того, Даллову казалось, что его отношение к женщинам ужасно рассудочно. Хорошо бы влюбиться, это был бы выход, разумный выход. Жаль только, что разум тут не поможет. Затем он снова задумался о работе. Его парализовало непомерное количество свободного времени. Эта совершенно безграничная свобода превращала время в какую-то тягучую, желеобразную трясину, которая каждый день засасывала его все глубже и безнадежнее. Он боялся, что однажды окончательно исчезнет в ней. Это был прямо-таки смертельный ужас, от которого его бросало в холодный пот, после чего он и вставал с кровати.

В конце мая объявился Рёсслер. Он позвонил под вечер и попросил зайти в институт. Даллов разговаривал с ним односложно, нехотя. У него не было желания идти туда, но не было и причины отказываться. Скорее от скуки, нежели от любопытства он принял все-таки приглашение Рёсслера. Они договорились встретиться следующим утром.

Надо будет встать завтра пораньше, подумал Даллов, положив трубку. У него было такое чувство, будто он обманул сам себя.

Вечером к концу рабочего дня он зашел за Элькой. Подруга пригласила ее на день рождения, и Даллов пообещал, что пойдет с Элькой к этой подруге.

Он ждал ее напротив книжного магазина. Наконец Элька появилась; он перешел на другую сторону улицы, поздоровался и спросил, как она поживает.

— А ты что сегодня делал? — спросила она.

Он скривил лицо и не ответил.

Они медленно прошлись по центру, где к этому времени заметно поубавилось машин. Они прогулялись по скверу у Оперного театра, несколько раз обошли пруд с лебедями — так захотелось Эльке. Он поскорее сменил тему, боясь, что придется говорить о планах на будущее. Планов же у него никаких не было, но он знал, что никто не поверит в это, даже Элька.

На вечеринку они опоздали. Остальные гости уже сидели за столом. Элька представила Даллова своим друзьям, он каждому пожал руку. Женщины были примерно ровесницами Эльки, они работали с ней в книжном магазине. Двое из них привели своих мужей. Гости потеснились, чтобы освободить место для Эльки и Даллова. Хозяйка налила им шампанского, они поздравили ее, чокнулись. Элька обняла ее и поцеловала, Даллов тоже поцеловал ее в обе щеки, которые она с улыбкой подставила ему. Даллов заметил, что все украдкой разглядывают его. Повернувшись к Эльке, он принялся разговаривать с ней. Вскоре возобновился общий разговор, прерванный с их приходом. Речь шла о Праге, о встрече советских военных с Дубчеком и Черником, о смерти Масарика, о намеках последних чехословацких газет, которые гневно опровергались советской прессой. Один из мужчин спросил Даллова, что тот считает по этому поводу и есть ли у Дубчека политический шанс.

— Представления не имею, — ответил Даллов, — меня это не интересует.

Он сказал это дружелюбно, с подчеркнутой любезностью, но общий разговор тут же смолк, все уставились на него.

— Не может быть, — сказал мужчина, задавший вопрос, — в таком случае вы — единственный человек в этой стране, кто не интересуется событиями в Праге. Так или иначе они касаются каждого.

Даллов пожал плечами, изображая сожаление, но ничего не ответил.

— Но вы же историк, — сказала одна из женщин, — мне Элька про вас рассказывала. Я думаю, именно вас это должно особенно интересовать.

Даллов приветливо улыбнулся и поправил ее:

— Я — пианист. — Как бы в пояснение он добавил: — Аккомпаниатор.

Женщина бросила удивленный взгляд на Эльку, потом на Даллова и спросила:

— А где же вы играете? В баре?

— Я бросил это занятие. Повесил пианино на гвоздь, как говорят боксеры. — Даллов усмехнулся, представив себе такую картину. — На здоровенный гвоздь.

— И что же вы делаете теперь?

Даллов посмотрел на Эльку и встретил ее вопросительный взгляд.

— Разве ты им не рассказывала? — удивился он.

Элька качнула головой. Даллов на мгновение задумался, потом скучающим голосом сказал:

— Пишу роман.

От внимания остальных не укрылось, что в глазах Эльки вспыхнуло изумление, она что-то хотела сказать, но удержалась. Отчужденно или недовольно глядела она на Даллова. Разговор возобновился, хотя и не сразу. Даллов весело отметил про себя, что к нему больше никто не обращался.

Теперь все говорили о писателях, о воззваниях чешских литераторов, о пространных и весьма полемичных заявлениях местных авторов, опубликованных в газетах. Даллов встал, чтобы посмотреть книги в шкафу у хозяйки.

Когда позднее он стоял с сигаретой у открытого окна, к нему подошел один из мужчин, который перед этим обращался к нему, и попросил прикурить. Мужчина тоже смотрел в темноту и вдруг сказал:

— Я вам не верю. Я не верю, что вам нечего сказать насчет событий в Праге.

— Понятно, — отозвался Даллов.

Он осторожно стряхнул пепел с подоконника, потом проследил за трамваем, который появился между домов, расчищенных развалин и снова исчез.

— Вы же интеллигентный человек. Или вы боитесь говорить?

Даллов взглянул на него. Собеседнику было лет тридцать, у него явно намечались лысина и брюшко. Если Даллов правильно расслышал, когда их представляли, он работал инженером. Снисходительно улыбнувшись, Даллов сказал:

— Я два года отсидел в тюрьме.

Ответ обескуражил собеседника. Он проговорил с удивлением:

— Ну и что?

Даллов не ответил. Раздавив сигарету о стену за окном, он выбросил окурок на улицу и подошел к Эльке.

— Очень скучаешь? — спросила она.

— Не больше обычного, — ответил он и погладил ее по руке.

Одна из подруг Эльки подсела к ним и, широко улыбаясь, обратилась к Даллову.

— Вы действительно пишете роман? — поинтересовалась она.

— Пытаюсь, — сказал он и посмотрел на Эльку.

— А о чем вы пишете? Про что роман? Про любовь? — продолжала спрашивать она.

Даллов повертел в руках рюмку, подумал.

— В общем-то, про любовь, — согласился он. — Герой у меня идиот. В конце концов он получает по заслугам. Вот, собственно, и все.

— Неплохо, — саркастически сказала подруга. — Надеюсь, книжка будет веселой. Люди предпочитают покупать у нас в магазине веселые книги.

— Смешной будет книга, — пообещал Даллов, — уморительно-смешной.

— Прекрасно, — сказала она и встала, — если она будет удачной, я с удовольствием буду ее продавать. Постараемся ради вас.

Когда подруга отошла от них, Элька тут же отняла свою руку.

— Постыдился бы, — сказала она.

Даллов ничего не ответил. Он лишь шумно вздохнул.

— Ты бестактен и несправедлив, — тихо добавила она, — никто из них не виноват в том, что тебя посадили. И я не виновата.

Она говорила так тихо, что Даллову казалось, будто она разговаривает сама с собой.

— Этого я и не утверждал, — возразил Даллов.

— Но ведешь ты себя именно так. Причем не только сегодня вечером.

Даллов промолчал. Он знал, что несправедлив, а ведь он вовсе не хотел обижать Эльку.

— Извини, — вымученно сказал он и взял ее за руку, — не в этом дело…

Элька не дала ему договорить.

— У тебя есть проблема, вот и решай ее, — сказала она, — а ко мне придешь после.

Он с удивлением повернулся к ней.

— Ты меня гонишь? — спросил он упавшим голосом.

— Только не надо сцен, — сказала она тихо, но твердо.

Следующим утром, в девять часов, он уже сидел перед Рёсслером. Тот попросил его немного подождать. Он порылся в бумагах на письменном столе, вышел в приемную, переговорил с секретаршей. Вернувшись, он подсел к Даллову за круглый столик для посетителей. Он спросил у Даллова насчет работы и поморщился, когда услышал ответ. Затем поинтересовался его планами и недоверчиво покачал головой на ответ Даллова, что у него нет планов. Рёсслер молча, озабоченно разглядывал Даллова, а тот терпеливо ждал, чтобы Рёсслер сообщил наконец, зачем позвал.

В кабинет зашла Барбара Шлейдер и принесла две чашки кофе. Ставя чашки, она ободряюще подмигнула Даллову.

— Мы с тобой еще увидимся? — спросил ее Даллов.

— Всегда тебе рада, — ответила она многообещающим голосом.

Когда она выходила из кабинета, Даллов посмотрел ей вслед. Он достал из кармана пачку сигарет, но тут же сунул ее обратно, заметив гримасу на лице Рёсслера.

— Мы тут подумываем, — медленно и значительно проговорил Рёсслер, — не взять ли тебя обратно.

Даллов удивленно поставил чашку на стол.

— Правда? — недоверчиво спросил он.

— Что ты на это скажешь? — поинтересовался Рёсслер.

Даллов задумался. Предложение было неожиданным. Ему казалось, что с этой частью его жизни покончено навсегда, но вопрос взбаламутил его. Поразмыслив, он едва заметно качнул головой.

— Мне пришлось бы слишком о многом забыть, — с горечью сказал он, — а я ничего не хочу забывать. И ничего не хочу прощать.

Рёсслер развел руки.

— Не думаю, чтобы ты мог меня в чем-либо упрекнуть, — проговорил он сердито, — я всегда вел себя корректно по отношению к тебе. Или ты обвиняешь меня в том, что я стал доцентом, пока ты… — Рёсслер не закончил фразу, Даллов только усмехнулся. — Приговор был глупостью. Да и весь процесс. Однако и ты поступил не лучшим образом. Во всяком случае, не умно. Но стоит ли сейчас говорить о глупостях?

Рёсслер откинулся в кресле и озабоченно посмотрел на Даллова. Потом он встал, подошел к письменному столу, выдвинул ящик, достал пепельницу. Поставив ее перед Далловом, он сказал:

— Ладно уж, в виде исключения.

Он снова сел. Даллов твердо решил не курить. Не хотелось проявлять слабости, тем более поддаваться на подобные жесты Рёсслера.

— Подумай над моим предложением, — сказал Рёсслер, — забудь все эти глупости и возвращайся. У нас есть для тебя место старшего ассистента. Можно подумать и о доцентуре, годика через четыре, пожалуй, что-нибудь получится. Конечно, надо подать заявление о восстановлении в партии. Особых проблем я и тут не предвижу.

Даллов задумался. Он вспомнил восемь лет, на протяжении которых он писал в университете кандидатскую и работал ассистентом, вспомнил заседания, конференции, семинары, бессмысленно потраченное время. Достав сигарету, он закурил и твердо сказал:

— Все это было бы похоже на плевок в лицо себе самому.

Рёсслер с досадой посмотрел на него. Он встал, прошелся по кабинету. Подойдя к шкафу, он качнулся с пяток на носки и обратно, прислонился к шкафу, снова оттолкнулся от него.

— Как хочешь, Петер. Предложение сделано. Обдумай его и через пару дней дай ответ. До пятнадцатого июня я жду окончательного решения.

— Мое решение окончательно.

Рёсслер подошел к креслу, сел. Со страдальческой миной он взял карандаш, повертел его в руке.

— Тем не менее я буду ждать до пятнадцатого, — сказал он и добавил с прежней досадой: — Чего же ты все-таки хочешь? Чего тебе надо?

— Не знаю, — ответил Даллов. — Правда не знаю.

— Извини, — взорвался Рёсслер, — но я тебя не понимаю. Что с тобой? Образумься же наконец. В чем, черт возьми, проблема?

— Со мной все в порядке. Жизнь дала мне еще один шанс, и я хочу им воспользоваться.

Рёсслер снял очки, внимательно посмотрел на него. Он считает меня сумасшедшим, спокойно подумал Даллов. Он затушил сигарету и с улыбкой добавил:

— Я никогда не ставил своей жизненной целью сделаться старшим ассистентом.

Рёсслер на миг прищурился. Потом взял со стола очки, надел их и скучающим голосом сказал:

— Делай что хочешь. Но подыщи себе работу. А то у тебя будут неприятности. — И почти враждебно закончил — Я сделал это предложение не по собственной инициативе. Меня весьма настойчиво попросили…

— Мюллер и Шульце? — встрепенулся Даллов.

Рёсслер удивленно поднял брови:

— Кто?

— Я говорю: Мюллер и Шульце. Эти типы тебя просили?

Рёсслер недоуменно замотал головой.

— Нет. Звонил доктор Бергер, судья, который вел твой процесс.

Даллов встал:

— Это все, что ты хотел мне сказать?

Рёсслер не ответил. Даллов молча кивнул ему и пошел к двери.

— Жду до пятнадцатого, — сказал Рёсслер вдогонку.

Барбара Шлейдер поманила Даллова к себе. Он сел на ее стол, она протянула сигарету.

— Жаль, — сказала она и в ответ на вопросительный взгляд Даллова указала пальцем на переговорное устройство. — Я все слышала.

— Бергер сюда приходил? — спросил Даллов.

Она качнула головой:

— Только звонил.

Услышав это, Даллов почувствовал облегчение. Неожиданно, может, потому, что она так игриво улыбнулась ему, он положил ей руку на грудь. При этом он посмотрел ей прямо в глаза.

— Убери-ка лапы, — дружелюбно сказала она.

Она продолжала улыбаться, поэтому Даллов не понял, говорит ли она всерьез, но руку тут же убрал и смущенно пробормотал:

— Извини. Это все оттого, что я тебя…

— Знаю, — перебила она его, — все знаю. Мужчин я понимаю без слов.

Она рассмеялась, заметив, как он покраснел. Борясь со смущением, он спросил, нельзя ли пригласить ее пообедать. Они договорились встретиться в ресторане в центре, так как он не хотел заходить за ней в институт.

Уже выйдя на лестничную клетку, Даллов повернулся и пошел в коридор. Он пробежал по нему до конца, заглядывая в открытые двери и надеясь увидеть кого-либо из своих прежних коллег. Студенту, который встретил его удивленным взглядом, он назвал первую пришедшую в голову фамилию — где, мол, такой-то? Потом спросил про Сильвию, но студент не знал, где она.

Потом он отправился в находившийся неподалеку книжный магазин, где работала Элька. Одна из женщин, которая была на вечеринке по случаю дня рождения, увидела его, подошла и поздоровалась. Затем она отправилась звать Эльку. Когда та появилась, он стоял у стола с выложенными книгами и разглядывал какой-то альбом. Он хотел обнять ее, но она отстранилась. Она спросила о разговоре с Рёсслером, и Даллов рассказал об его предложении.

— И что ты решил? — спросила она. Он промолчал. Тогда она равнодушно бросила: — Ладно, поступай как знаешь.

Элька была занята делами, поэтому Даллов вскоре ушел из магазина и направился к центру. До встречи с Барбарой оставалось еще почти два часа. Он зашел в кинотеатр, чтобы посмотреть фильм, о котором пару дней назад прочитал в газете. Показывали предварительную программу, в зале было совсем мало народу — несколько пенсионеров, студентов. Студенты громко переговаривались и не умолкли, даже когда начался фильм. Даллову это мешало, поэтому он пересел в передние ряды, к пенсионерам. Смотря фильм, он вспоминал газетную рецензию и удивлялся тому, как этот фильм был охарактеризован там. Час спустя он вышел из кино, не дождавшись конца сеанса.

На улице его встретило теплое майское солнце и, как всегда, когда он днем выходил из темного кинотеатра, свет ослепил его. Он медленно побрел к ресторану, в котором условился обедать с Барбарой, там он задержался в дверях зала, пока официант не проводил его за свободный столик, где Даллов, заказав сок, развернул газету и принялся ждать.

Обед с Барбарой весьма его развеселил. Она рассказывала ему истории о Рёсслере, о коллегах, они от души посмеялись. Когда она поинтересовалась его теперешними делами, он ответил уклончиво, но, к его радости, ее это вполне удовлетворило, после чего она сама сменила тему. Она подробно поведала ему о своем поклоннике, женатом профессоре, с которым она проводила выходные дни.

— Знавала я и любовь, и брак по расчету, — сказала она, — а результатом были лишь бессонные ночи да седые волосы. Теперь я вижусь с ним два дня, а потом пять дней отдыхаю. По-моему, хорошая пропорция, я бы даже запатентовала такой рецепт для счастья.

Даллов одобрительно кивнул.

— Мне это нравится, — сказал он, — только вся проблема в женщинах. Они не хотят довольствоваться двумя днями, несмотря на весь свой горький опыт.

— Счастье не дается задаром. Мой путь к нему был тоже довольно долог. — Взглянув на него, она осторожно добавила: — Поверь, мужчины еще безрассудней. В глубине души они любят только себя. И мы им нужны лишь потому, что их пугает одиночество этого себялюбия.

Даллов попробовал возразить, хотя и без особой убежденности. Потом он поднял бокал и сказал:

— А ведь мы идеальная пара, Барбара.

Она чокнулась с ним, отпила вина и проговорила:

— Да, такою мы и останемся.

С этими словами она поставила бокал, взяла его руку, погладила ее и положила обратно на стол.

— Не смотри на меня так потерянно, — сказала она, — возможно, мы действительно идеальная пара и предназначены друг для друга небесами. А может, и нет. Давай не будем выяснять.

Она ободрительно улыбнулась, но Даллов не улыбнулся в ответ, а грустно сказал:

— По-моему, ты презираешь мужчин. Боюсь, Барбара, в этом и заключается секрет твоего счастья.

Она посмотрела на полупустую тарелку, подумала.

— Ошибаешься, — сказала она наконец, — я презираю не всех мужчин. И даже есть мужчина, которого я люблю. — Она посмотрела ему прямо в глаза и добавила — Только это мой сын.

Она говорила тихо, меланхолично. Даллов сразу понял, что она сказала правду.

— Надеюсь, что он меня так не любит, — продолжала она, — потому что я не смогла бы сказать ему «нет».

Ее признание смутило Даллова. Чтобы ничего не отвечать, он подозвал официанта и спросил Барбару, не хочет ли она еще чего-нибудь выпить. Она сделала отрицательный жест, и он расплатился.

На улице он взял ее под руку, так они дошли до университета.

— Скажи что-нибудь, — попросила она его, когда они остановились перед институтом, — мне нужен совет. Ведь поэтому я тебе все и рассказала.

Он беспомощно пожал плечами.

— Я очень тебя испугала? — улыбнулась она.

— Нет, — ответил он очень серьезно, — только я ничего не могу сказать. Тебе придется справляться с этим самой.

— Знаю, — проговорила она беззаботно, — и обещаю решить лет за двадцать эту маленькую проблему.

Она обняла Даллова и, к его удивлению, крепко поцеловала. Затем она отступила чуть назад, достала из сумочки бумажный платок и вытерла ему губы.

— Надеюсь, все это видели, — сказала она и кивнула в сторону открытых окон института.

В дверях она еще раз обернулась и весело крикнула:

— Забудь. Забудь все.

Даллов посмотрел ей вслед. Ему показалось, что она нарочно, специально для него игриво раскачивала бедрами, пока не скрылась за тяжелой, медленно затворившейся дверью.

Он сел в машину и, перед тем как включить двигатель, долго глядел на молодую парочку, которая страстно обнималась в телефонной будке.

Дома он открыл почтовый ящик, чтобы вынуть газету; на пол упал конверт. Он поднял его. Это было письмо из суда. Над штампом отправителя на машинке было напечатано: доктор Бергер. Даллов вспомнил о вечере в Йоханна-парке. Неприятные воспоминания. Он прошел в комнату, сел, положил на стол нераспечатанный конверт, задумался. Потом развернул газету, попробовал читать, но не смог — слишком нервничал. Взяв конверт, он нерешительно повертел его в руке, положил обратно. Письмо сильно беспокоило его. Неожиданно свело желудок. Даллов встал, захватил газету, пошел в ванную. Там он несколько раз сплюнул в унитаз, сел на край ванны. Он ждал, что его стошнит. Заглянув в газету, он увидел сообщения из Праги о закончившемся визите советской делегации, ее встречах с Черником и Дубчеком, но из слишком короткой и невнятной заметки Даллов ничего толком не понял. Комментарий газеты опровергал как злостную ложь и подстрекательство утверждение одного из западноевропейских правительств о том, что Варшавский пакт готовит якобы вооруженное вторжение в Чехословакию. Газета писала о «гангстерских методах» и «геббельсовской пропаганде». Даллов внимательно прочитал комментарий, надеясь хотя бы здесь найти информацию, которая прояснит остальные сообщения. Потом сложил газету и вернулся в комнату. Там он распечатал конверт. Доктор Бергер вызывал его к себе завтра к половине десятого. В повестке были всего две строки, требовательные и сухие. Обращение было также не особенно приветливым: «господин Даллов», и только.

Руки у него задрожали. Положив повестку на стол, он пошел на кухню сварить кофе. Там, стоя у плиты и ожидая, пока закипит вода, он решил попросту оставить вызов без внимания. Он вернулся в комнату, взял повестку, порвал ее на мелкие кусочки и выбросил их в мусорное ведро. От этого он почувствовал какое-то облегчение, даже желудок мало-помалу успокоился. На кухне выпил кофе, послушал радио. Западная радиостанция передавала обзор прессы. Здесь тоже главной темой была Чехословакия, речь шла о событиях в Пражском дворце. Однако и по радио высказывались лишь разные домыслы, поэтому Даллов со скукой повертел ручку в поисках музыки. По мере того как он успокаивался, ему становилось все яснее, что явка по вызову судьи для него обязательна. Он вытащил из мусорного ведра обрывки бумаги, яростно хлопнул крышкой. Из клочков он выискал тот, на котором значился номер комнаты, сунул этот клочок в верхний карман пиджака. Потом он вышел из дома и поехал в Кульквиц, на озеро, чтобы прогуляться и развеяться. Однако успокоиться он не мог, поэтому быстро вернулся в машину, выехал на скоростную автостраду и помчался по кольцу вокруг города. Он решил навестить вечером Эльку, но не касаться в разговоре тем, которые ее расстраивали. Однако, добравшись до города, он поехал не к Эльке, а прямо к себе. Он поставил машину в гараж, дома проглотил на кухне пару бутербродов и в конце концов отправился в ближайший кинотеатр. Вернувшись из кино, он сразу же лег спать, но долго не мог заснуть. Ночью он дважды просыпался, ему снилась тюремная камера.

Ровно в половине десятого утра он постучался в комнату, указанную в повестке. Выглянула секретарша и спросила пропуск, выданный при входе. Она зашла в соседнюю комнату, чтобы доложить о Даллове, тут же вернулась к нему, пригласила войти, придерживая открытую дверь.

— Вы до сих пор нигде не работаете, Даллов? — сказал доктор Бергер вместо приветствия.

Он сидел за письменным столом и, разговаривая с Далловом, просматривал какое-то дело, которое держал раскрытым в руках. Очки его съехали на самый кончик носа.

Даллов кивнул и оглянулся, ища, куда бы сесть.

Судья полистал бумаги, потом проговорил, так и не подняв глаз:

— Скверно, Даллов. Возьмите-ка у секретарши номер телефона.

Даллов не понял, к чему клонит судья. Он молчал и ждал. Доктор Бергер, бросив взгляд на календарик в наручных часах, добавил:

— Скажем, через три дня вы позвоните ей и сообщите место своей работы. Так будет лучше.

Даллов хотел возразить, однако судья не дал ему такой возможности. Не отрываясь от бумаг, он проговорил:

— Надеюсь, вы все поняли, Даллов. Не забудьте позвонить. Это в ваших же интересах.

Он снова полистал бумаги, затем выбрал какой-то документ, выписал что-то и сказал:

— Можете идти.

Даллов продолжал стоять. Он пребывал в нерешительности. Наконец он повернулся и пошел к двери.

— Это было покушение на убийство, Даллов. Знаете, что бывает за подобные вещи?

— Нет-нет, — быстро сказал Даллов, — тут просто досадное недоразумение.

Судья поднял глаза, саркастически скривился:

— Вот как? Недоразумение? А вы еще и трус, боитесь признаться.

Даллов сделал два шага к письменному столу.

— Позвольте, я вам все объясню, — взволнованно зачастил он, — это нервное расстройство, мой врач называет его конвульсивной сверхвозбудимостью. Она у меня с тюрьмы, но это пройдет.

Судья смотрел на него ехидно, недоверчиво. Покачав головой, он спросил:

— И часто с вами такое бывает?

— Нет-нет, — поспешил заверить Даллов. — Это был, так сказать, несчастный случай.

Губы судьи растянулись в ухмылке. Он заметил, с каким испугом глядит на него Даллов и насколько умоляюще выражение его лица.

— Ваш недуг весьма опасен, Даллов, — саркастически заметил он.

Даллов тоже силился улыбнуться.

— Да, но главным образом он мешает мне играть на пианино, так что пришлось бросить, — неуклюже попытался он сострить.

Судья снова углубился в документы.

— Надо бы вам наручники надеть, — сказал он, не отрываясь от бумаг.

Даллов молча стоял у письменного стола и ждал. Ему почудилось, что судья забыл о нем. После долгой паузы, показавшейся Даллову вечностью, Бергер тихо проговорил:

— Идите.

— Спасибо, — глухо сказал Даллов.

Судья не поднял глаз. Левой рукой он помахал в воздухе, делая знак Даллову, чтобы тот уходил. Это было похоже на жест, которым отгоняют назойливую муху.

В приемной к Даллову подошла секретарша. Молча, с каменным лицом она вернула ему пропуск и дала небольшую карточку с отштемпелеванным адресом суда и написанным от руки номером телефона.

— Большое спасибо, — сказал Даллов и покраснел.

Проходя по коридору суда, Даллов от облегчения едва не упал в обморок. Он прислонился к подоконнику и уперся лбом в оконное стекло.

— Он бы никогда не сумел ничего доказать, — пробормотал он.

К нему обратилась женщина, проходившая мимо с кофеваркой в руках, спросила, не надо ли помочь.

Он мотнул головой. Затем резко обернулся к женщине и спросил:

— Помочь хотите? А что у вас есть? Власть, деньги, влияние, связи?

Женщина прижала к себе кофеварку, глядя на него с недоумением и ужасом.

— Ну так что? — не унимался Даллов. — У вас ничего этого нет? Как же вы собираетесь помочь?

Женщина отскочила, не спуская с него глаз. Даллов видел, как сильно она испугана. Наконец она повернулась и бросилась по коридору короткими, поспешными шагами. Лишь когда она скрылась за дверью, Даллов, успокоившись, пошел дальше.

Уже дойдя до мраморной лестницы, которая спускалась к выходу, он вдруг повернулся и быстро двинулся по коридору, разглядывая двери. Перед одной из них он остановился, нерешительно постучался. Не успел он взяться за ручку, как в замке повернулся ключ и дверь приоткрылась. В щель выглянул мужчина, коротко и грубо спросил:

— Чего надо?

Даллов пробормотал, что ошибся. Он не был уверен, тот ли это кабинет, куда пару месяцев назад его приводили Шульце и Мюллер. Он спустился по лестнице, отдал на выходе пропуск.

Вечером он пошел в соседний дом, чтобы поговорить со Штеммлером. Дверь открыла его жена. Она холодно поздоровалась с Далловом, провела его в гостиную и попросила подождать: муж, дескать, скоро вернется из магазина. Она извинилась и оставила его одного. Даллов сел. Через стенку доносились детские голоса, звон посуды. Он огляделся, ища какой-нибудь журнал, потом взял маленькую медную фигурку, стоявшую на столе, и принялся разглядывать ее. Вскоре задребезжал дверной звонок, Даллов облегченно вздохнул. Он прислушался к голосам в коридоре. Когда Штеммлер вошел в гостиную, Даллов поставил фигурку на стол и поднялся.

— Мне нужна твоя помощь, Йохен, — сказал Даллов, протягивая руку.

Они сели. Штеммлер предложил гостю коньяку, молча выслушал его.

— Я бы на твоем месте вернулся в университет, — сказал он наконец, — это все, что я могу тебе посоветовать.

Даллов решительно мотнул головой.

— Нет, я два года отсидел в тюрьме.

Штеммлер недоуменно поднял брови.

— Ну и что? — спросил он. — В чем проблема-то? Ведь факультет берет тебя обратно.

Даллов понял, что ничего не сумел объяснить.

— Но тем самым, — снова начал он, — я как бы подпишусь под собственным приговором…

Штеммлер неподвижно глядел на него. Затем он взял бутылку коньяка, молча потянулся к Даллову, чтобы наполнить его рюмку, но тот сделал отрицательный жест. Тогда Штеммлер налил коньяку себе, пригубил его и сказал:

— Значит, ты решил тащить за собой эти два года всю жизнь. Тут я ничем не могу помочь.

Оба погрузились в неприязненное молчание; их выручила жена Штеммлера, которая вошла с консервной банкой и попросила мужа открыть ее. Тот при этом поранился, после чего с каким-то интересом принялся разглядывать, как из пореза на большом пальце выступили капельки крови. Даллов встал и откланялся. В дверях он сказал Штеммлеру:

— Извини, я ошибся адресом.

Штеммлер поднес палец ко рту, пососал ранку.

— Пожалуй, — так же спокойно отозвался он и закрыл за Далловом дверь.

Вечером Даллов поехал к Эльке, но не застал ее дома. Он зашел в пивную на противоположной стороне улицы, примостился к стойке, заказал кофе. Он глядел на хозяина, который разговаривал с посетителями, наливая пиво и протирая обрывком кожи серебристую поверхность стойки. Потом отправлял, не глядя, пивные бокалы в мойку с водой, надевая их каждый раз на укрепленные там круглые щетки, вынимал обратно, ставил сушиться. Лишь наливая пиво, он не отрывал глаз от крана, но продолжал при этом разговаривать с посетителями. Под глазами у него набрякли тяжелые, почти фиолетовые мешки, шея и подбородок были испещрены оспинками. Заметив пристальный взгляд Даллова, он вопросительно посмотрел на него. Даллов отрицательно мотнул головой. Хозяин отошел с тремя бокалами пива к другому концу стойки. Он не узнал Даллова.

Час спустя Даллов еще раз позвонил в дверь Элькиной квартиры, а потом поехал в центр — к Гарри. Как бы между прочим Даллов напомнил ему, что ищет работу, согласен на любую, и спросил, не может ли тот помочь. Гарри кивнул, принялся рассуждать о разных возможностях, тогда Даллов вставил, что дело очень срочное. Гарри осекся, пристально взглянул на Даллова, но промолчал. Потом пообещал навести справки и в ближайшие дни сообщить о результатах. Даллов еще с полчаса посидел в баре, пытаясь разговорить барменшу, но та делала вид, будто не слышит его, и приходилось повторять чуть не каждую фразу, сама же она отвечала неохотно и односложно.

В середине следующего дня Даллову позвонил Гарри и предложил ему сезонную работу официантом на Балтийском взморье. Даллов тотчас согласился, когда услышал, что к работе можно приступить через три дня. Он разразился благодарностями. Гарри перебил его и попросил зайти утром в кафе за кое-какими напутствиями. Потом Даллов позвонил Эльке в книжный магазин, договорился о встрече на завтрашний вечер.

Достав из шкафа чемодан, Даллов начал укладывать вещи. Он был счастлив, как ребенок, который собирается на летние каникулы и с нетерпением ждет отъезда. Он поискал записку, полученную от секретарши, и набрал указанный номер. Ответил женский голос. Убедившись, что у телефона секретарша Бергера, Даллов сообщил, что с первого июня приступает к работе. Женщина попросила дать адрес работы. Он пересказал те немногие сведения, которые получил от Гарри. Поскольку секретарша промолчала, он попросил ее передать все это судье. Потом положил трубку, включил приемник и долго искал подходящую музыку. Упаковав наконец чемодан, он закрыл его и вынес в коридор. Затем попытался читать, однако возбуждение не давало ему сосредоточиться, поэтому он встал и принялся расхаживать по квартире, понемногу готовя ее к своему долгому отсутствию.

Ему не хотелось оставаться в этот вечер одному, но Элька была занята, поэтому он позвонил в институт Барбаре. Поболтав с ней, он понял, что приглашение оказалось бы бессмысленным, а точнее, двусмысленным, так что звать он ее не стал. Он полистал записную книжку, задерживаясь на некоторых именах, затем переворачивая листочки дальше. Он опасался, что его неверно поймут и кончится все это какими-либо недоразумениями или глупостями. В конце концов он принялся убирать квартиру, проверил и рассортировал продукты. Настроение у него было хорошее, он даже дважды подходил к пианино. Откинув крышку, он глядел на клавиши и с трудом подавлял желание сыграть что-нибудь.

Утром он поехал к Гарри. Кафе было еще закрыто, и Даллов постучался в витрину. Пожилая женщина, мывшая пол, открыла дверь и впустила его.

Гарри сидел в кабинете шефа. Пришлось подождать. Когда наконец Гарри спустился вниз, он принялся учить Даллова, как нужно держать маленький поднос с двумя чашечками кофе и как — большой с двадцатью полными бокалами. Затем Даллов носил тарелки, накрывал на стол, а Гарри с поваром следили за ним и делали всяческие наставления. Наконец Гарри дал ему адрес ресторанчика на Гиддензе, фамилию хозяина, посоветовал позвонить туда и узнать, что надо привезти с собой.

— Не подведи меня, — сказал он на прощание, — ведь я за тебя поручился.

Дома Даллов примерил свой черный костюм, который заказал когда-то к свадьбе, а позднее почти не надевал. Он посмотрел на себя в зеркало. Костюм был узковат, фасон брюк вышел из моды, поэтому они казались какими-то жалкими.

— Ну, чем не отпрыск трудовой династии официантов? — весело спросил он у своего отражения.

Вечером он поехал к Эльке. Она с удивлением выслушала его рассказ о новой работе и приглашение приехать к нему на выходные.

— Не для тебя эта работа, сам знаешь, — неодобрительно сказала она, — ты просто нашел себе нору, чтобы забиться туда.

— Ну, положим, нора-то на берегу моря, — ответил он. — Совсем неплохое местечко, чтобы забиться на лето.

Они сидели на кухне, окно было открыто, и, поскольку шум машин затих, слышался щебет птиц.

— А потом? — спросила Элька. — Что будешь делать потом?

Он беззаботно пожал плечами.

— Тебе хочется мести, — горько сказала она, — а сломаешься сам.

Из комнаты крикнула дочка, Элька пошла к ней. Даллов включил телевизор, сел по-кавалерийски на стул, лицом к спинке, уставился в экран. Вернувшись, Элька молча убрала со стола, села и тоже уткнулась в телевизор. Они сидели, не разговаривая, не глядя друг на друга.

— Неужели ты ничего не можешь забыть? — неожиданно спросила Элька.

Даллов не сразу понял, о чем речь.

— А я не хочу, — ответил он, не отводя глаз от экрана.

— Попробуй ради себя самого, — сказала она, а поскольку он не ответил, тихонько добавила: — Или ради меня.

Он взглянул на нее, вроде бы задумался. Но проговорил совсем другое:

— Как дочка? Все в порядке?

Он пододвинулся к Эльке, хотел погладить ее. Она отстранилась, но он повторил попытку. Она попросила, чтобы Даллов ушел, тот заупрямился.

— Завтра я уеду на полгода, — сказал он, — это же последний вечер.

Он открыл принесенную с собой бутылку вина. Они выпили, разговорились.

— Я ведь сказала тебе всерьез. — Элька встала, выключила телевизор. — Пока не разберешься с собой, ко мне не возвращайся.

— А ты навестишь меня? — спросил Даллов, чтобы сменить тему.

— Не знаю. Это не от меня зависит.

Он подошел к ней, обнял ее, расстегнул платье. Она не противилась и безучастно отнеслась к его ласкам.

Когда они лежали, он вдруг поднялся, сел и ожесточенно проговорил:

— Я не хочу ничего забывать и не могу никого простить.

Затем он встал, оделся. На прощание он Эльку не поцеловал и не обнял.

— До свидания, — сказал он значительно, но с мрачным лицом.

Элька приветливо улыбнулась, однако вид у нее был какой-то отсутствующий.

Утром Даллов еще раз проверил чемодан и дорожную сумку, обошел квартиру, затем тщательно запер входную дверь, передал соседке ключ от почтового ящика и тронулся в путь. Через несколько часов он приехал в деревню к родителям. Он открыл ворота, въехал во двор. Задняя дверь дома была открыта, но родителей там не оказалось. Он заглянул в оба хлева, прошел в сад. Затем вернулся в дом, сел, принялся читать программу телевидения. Через полчаса пришли родители. Соседи узнали машину Даллова и сообщили им о приезде сына. Мать отправилась на кухню разогревать обед. Отец задал лишь несколько вопросов, а потом вернулся в поле. Даллов остался с матерью. В пять часов вечера мать пошла на молочную кухню принять бидоны. Через час она возвратилась вместе с отцом. Затем все втроем они кормили скотину, после этого ужинали. Мать почти ничего не ела, но все старалась попотчевать сына, несколько раз ходила в подвал, доставала банки с соленьями и маринадами, открывала их на кухне, угощала. Отец спросил, как дела с работой. Даллов сказал, что подрядился на все лето официантом. При этом он заметил, как мать успокаивающе положила ладонь на руку отца. Больше отец вопросов не задавал. Вскоре после ужина они легли спать. Правда, Даллов долго не мог заснуть. На него тягостное впечатление произвело то, что родители так постарели — он как-то забыл об их возрасте. Видно, работать вскоре станет им совсем не под силу. Им уже и сейчас любое движение давалось с трудом.

— Проклятое хозяйство, — громко сказал он, угрюмо пялясь в темноту.

На следующий день, прежде чем отправиться на работу, отец зашел к Даллову попрощаться. Даллов сел в кровати, подал ему руку. Оба испытывали неловкость.

— Ну, ладно, — сказал отец. Он несколько раз ободряюще кивнул сыну и вышел из комнаты.

За завтраком мать подсела к Даллову и пожаловалась на астму у отца. Даллов сказал, что здешняя фельдшерица не может заменить врача, поэтому отцу надо съездить в городскую больницу.

— Вот и твоя сестра твердит то же самое, — вздохнула мать, — а что я могу поделать? Не хочет он идти к врачу.

Даллов с грустью посмотрел на мать, но не нашелся что сказать. Он смущенно взглянул на часы.

— Мне пора, — пробормотал он.

Мать согласно кивнула и встала. Она сходила на кухню, тщательно уложила в магазинный пакет бутерброды. Шоссе на Рюген было забито грузовиками, так что Даллов плелся как черепаха. Лишь когда на самом острове он свернул с транзитной магистрали, стало посвободнее. В Шапроде он оставил машину на большой огороженной стоянке у самого порта. У въезда толстуха в халате спросила, долго ли он пробудет на Гиддензе.

— Пару месяцев, — ответил Даллов.

— Тогда становитесь вот сюда, — сказала женщина. Она пошла впереди и указала ему место.

Он вылез из машины, достал вещи, проверил, хорошо ли закрыты дверцы. На выходе взял квитанцию, расплатился.

— Приглядывайте за моей машиной, — попросил он толстуху.

Та равнодушно ответила:

— Стоянка охраняется.

До отправления парома оставался еще час, но на пристани уже толпились отпускники с вещами. Даллов присоединился к ним. Кругом носились дети, которым матери непрестанно делали замечания. Маленький бледный мужчина обнаружил пропажу какого-то важного письма, поэтому открыл чемоданы и принялся вместе с женой разыскивать его. Скучающая публика с интересом разглядывала пожитки, раскладываемые перед ними.

Когда паром причалил, толпу потеснили, чтобы дать проход приехавшим. Матрос на мостике продавал билеты. Спросив Даллова, где тому сходить, он назвал цену. Как и остальные пассажиры, Даллов положил вещи на носу парома, а сам спустился по лесенке. На корме он нашел свободное место. Рядом сидела женщина, судя по говору — из здешних, и читала нотации молоденькой девушке. Голос у женщины был хрипловатый, почти мужской, а кожа загорелая, дубленая. Ее говор нравился Даллову. Закурив сигарету, он глядел на воду, иногда чуть склоняя голову набок, чтобы лучше слышать.

На пристани в Клостере он сошел на берег. Какой-то мальчик на велосипеде обратился к нему, назвал его фамилию. Даллов кивнул. Он погрузил чемодан с сумкой на багажник над передним колесом, взял из рук мальчика руль и сказал:

— Пошли!

Они прошли по улочке до узкой шоссейной дороги, которая вела к рыбацкой деревушке. Дорога порой взбиралась вверх, порой бежала вниз. Даллов не без труда то тащил, то удерживал велосипед. Еще тяжелее пришлось идти по песчаной тропинке в гору. Он попытался поговорить с двенадцатилетним мальчуганом, но тот на каждый вопрос отвечал серьезно и коротко: да или нет. В лесочке над обрывистым берегом Даллов остановился передохнуть. Мальчуган с удивлением посмотрел на него, однако ничего не сказал.

— Далеко еще? — спросил Даллов.

— А вон он, Клаузнер, — ответил мальчик и показал на дом впереди.

Даллов молча покачал головой. Он встал, взял велосипед и протащил его оставшуюся сотню метров до входа в ресторанчик.

Это был большой, отдельно стоящий дом с верандой перед главным входом. Худой белесый официант издалека уставился на Даллова. Тот снял вещи с багажника, поблагодарил мальчика и вернул ему велосипед.

— Проходили выучку у Гарри? — поинтересовался хозяин ресторана после того, как поздоровался с Далловом. — Хороший человек, — добавил он.

Ему было лет пятьдесят, на верхней губе у него красовались аккуратные усики. На правой щеке, у самого носа, багровело пятно величиной с монетку, которое он то и дело почесывал. Он взял документы Даллова, полистал их.

— Вы были…

— Да, — вяло перебил его Даллов, — это старая история.

— А официантом-то вы прежде работали?

— Иногда подрабатывал у Гарри, — солгал Даллов, глядя собеседнику прямо в глаза.

Тот кивнул.

— Трудовое соглашение я подготовлю. Получите в ближайшие дни. Можете сегодня приступить к работе? Мы уже поделились на смены.

— Ладно, только сначала надо поесть, — согласился Даллов.

— Скажите Карле, она покормит. Это та женщина, которая привела вас ко мне. Она покажет и вашу комнату.

Он встал, подошел к окну, выглянул во двор.

— Надеюсь, господин Даллов, у нас с вами не будет неприятностей. А то ваш предшественник очень спешил разбогатеть.

— Это не по моей части.

— Гарри мне тоже так сказал. Полагаюсь на вас. — Он повернулся к Даллову. — Ах да, тут возникла маленькая проблема. Некоторое время вам придется делить комнату с другим работником.

— Мы так не договаривались, — запротестовал Даллов. — Вы же обещали по телефону…

— Знаю, — пожал плечами хозяин, — но свободных комнат на всем острове нет. Сделаю все, что в моих силах. Через две недели у вас будет своя комната.

Карла показала ему маленькую каморку, в которой умещались лишь две кровати, шкаф и два стула. Бросив чемодан с сумкой на кровать, Даллов открыл шкаф, практически все полки оказались заняты. Карла ждала в комнате и смотрела на него. Потом она отвела его на кухню, накормила обедом, а позднее провела по всему дому. Она познакомила его с остальными работниками. Болезненного вида официанта с редкими белесыми волосами, которого Даллов увидел, когда подходил к дому, звали Йохен Розе. С ним Даллову и предстояло делить комнату.

Официант пренебрежительно взглянул на него. Даже не протянул руку, а вместо приветствия спросил:

— Во сне храпите?

— Не знаю, — тихо ответил Даллов. Он догадался, что не уживется с этим типом, еще когда увидел его издали перед домом. Он был ему несимпатичен, и Даллов знал, что его самого официант тоже сразу беспричинно возненавидел.

— Ладно, я вам скоро скажу, — проговорил Розе. Повернувшись, он отошел к одному из столиков.

Даллов взглянул на женщину, которая стояла рядом, стараясь спрятать усмешку. Он поморщился и пошел следом за нею дальше.

В своей комнате он распаковал вещи, уложил их на свободные полки. Затем надел черный свадебный костюм и улегся в нем на кровать. Когда подошло время заступать на смену, он спустился по лестнице, спросил, где найти старшего официанта. Даллов представился ему, выслушал, что надлежит делать. Он соглашался со всем, что говорил старший официант. Тот вручил ему ключ от кассы, потом объяснил, как распределены столики.

Даллов сел на кухне и принялся внимательно изучать меню, стараясь запомнить названия блюд и цены, пока сменщик не позвал его заступать на работу.

Даллов прошелся между столиками. Сезон еще не начался, поэтому народу было мало. Его первыми клиентами оказались две пожилые дамы с синеватыми волосами, которые выпили кофе и ликера, а затем тщательно проверили счет, прежде чем расплатиться.

На следующий день он явился к шефу.

— Дайте мне другую комнату, — потребовал он, — или я уезжаю. Все равно трудовое соглашение еще не подписано.

Шеф вздохнул.

— Вечно одна и та же история, — сказал он. — Никто не хочет уступить, войти в мое положение.

Он взял телефонную трубку, позвонил знакомому. Положив трубку, с сожалением проговорил:

— Дня два-три придется потерпеть. Он мне твердо обещал, но пока комната занята. — Поинтересовавшись, как Даллов справляется с работой, он сказал: — А вы его сторонитесь.

— Как же мне его сторониться, — зло спросил Даллов, — если он заваливается ночью пьяным, да еще с пьяной женщиной?

— Я поговорю с ним, — пообещал шеф, но сказал он это безо всякой надежды на успех, тем более что предпочитал избегать неприятных разговоров.

Даллов старался, чтобы никто не заметил, что он прежде не работал официантом. Делал он это ради Гарри, но еще и для того, чтобы не выслушивать унизительных замечаний. Кроме того, он внимательно наблюдал за своими коллегами, стараясь восполнить подражанием недостаток опыта. Если же ему все-таки указывали на какие-либо ошибки, то реагировал он высокомерно и желчно. Среди коллег он быстро прослыл человеком необщительным, зато они меньше обращали внимания на его промашки и недостаточный навык. Все это вполне устраивало Даллова. Ведь ему хотелось лишь как-то перекантоваться одно лето, забыть свое не совсем объяснимое беспокойство, уберечься от невнятных угроз судьи. Ведь по этим причинам он и поехал на остров; здесь он пытался, несмотря на свою работу, которая требовала от него дежурной, ни к чему не обязывающей общительности, сохранить прежнюю внутреннюю независимость, обретенную некогда с немалым трудом.

С Розе пришлось делить комнату целых три недели, пока Даллов наконец не получил собственную, совсем крошечную комнатушку. Отношения с Розе оставались враждебными. На пятую ночь между ними произошла ссора. Розе вновь привел ночью женщину, они разбудили Даллова, который, разозлившись, обругал обоих последними словами. Однако те, не обращая на него внимания, легли в кровать, начали там возиться. Даллов почувствовал колотье в правой руке, что обычно предвещало судороги; он вскочил, вытащил обескураженно голого Розе из кровати, дважды изо всех сил ударил его в лицо, так что тот свалился. После этого Даллов снова лег и отвернулся лицом к стене. Женщина, поначалу завопившая, теперь тихонько ныла. Судя по звукам, было похоже, что она одевалась, потом затаскивала бесчувственного официанта на кровать и наконец ушла. На следующее утро он и Розе избегали даже глядеть друг на друга. Одна скула у Розе сильно покраснела. С этих пор они не разговаривали, зато Розе больше не решался приводить женщин.

Спустя пятнадцать дней Даллов въехал в собственную комнатушку на чердаке дома, где находился ресторан. Он написал Эльке, пригласил ее с дочкой к себе. Она ответила уклончиво. Он повторил приглашение, попросил настойчивее. Но прошло еще полмесяца, прежде чем она ответила, что если и сможет приехать, то не раньше конца августа.

Свое свободное время, а в основном это бывала первая половина дня, он проводил в более или менее труднодоступной северо-восточной части острова, на берегу моря. Он всегда брал с собой книги, но читал мало, от силы несколько страниц. С него вполне хватало того, что он плавал и грелся на солнышке. Иногда он вглядывался в морскую даль, следил за прихотливой игрой волн, за бесконечно повторяющимся движением прибоя. Эти простые развлечения не приедались ему. Изо дня в день он проводил здесь до последней минуты, пока не пора было спешить в ресторан, чтобы облачиться в рабочий костюм и заступить на смену. Каждый десятый день был выходным. Тогда он с утра садился на паром, забирал со стоянки машину и ехал за покупками в один из близлежащих городков. Или же он выискивал проселочную дорогу, не забитую туристскими машинами и грузовиками, возившими урожай, и мчался по ней с опущенными стеклами и громко включенным радио, выжимая из старенького мотора все, что можно.

Но все чаще он проводил свободные дни в прогулках по острову. Дважды ему удалось попасть на закрытую часть острова, где он брел вдоль Гелленштрома до Геллерхакена, так что за эти два дня он обошел практически весь остров. Он видел редких птиц, с прежней безучастностью наблюдал за сменой красок в небе, за их отражением в воде, а по мере медленно растущей усталости им овладевало чувство полного равнодушия. Зачарованный, разглядывал он деревья, причудливо искривленные ветром. Казалось, будто эти деревья жили в постоянных унижениях и нашли форму приспособления, которая трогала Даллова. Прямая — это лабиринт, вспомнил он и улыбнулся. Высказывание показалось ему вычурным, несообразно парадоксальным. Глядя на воду, он подумал, что на самом деле все гораздо проще. С этой мыслью он, спокойный и довольный, шел вдоль берега по худосочному бурьяну, стараясь подальше обходить встречных прогуливающихся отпускников; домой он возвращался с наступлением сумерек. Отдельно стоящие дома и хибарки зажигали в этот час среди мрачной и пустынной равнины свои слабенькие огоньки.

Работа в ресторане была скучной, но она отвлекала, занимала его и приносила столько денег, сколько он не получал никогда прежде. В этой профессии навык был важнее знаний; вскоре Даллов вполне освоился. Клиентами его были, как правило, отпускники; они терпеливо ждали, пока для них освободится столик, а потом также терпеливо дожидались, чтобы официант принял заказ, и были благодарны за всякую любезность и каждую шутку. В основном это были пожилые люди, старые супружеские пары, или одинокие женщины, которые днем гуляли по берегу или по острову. Многих отпугивали уединенность острова, отсутствие баров и прочих увеселений; не особенно привлекал и скудный пейзаж, каменистая узкая полоска пляжей, постоянно дующий солоноватый ветер. Молодежи здесь встречалось мало — лишь изредка заходили в ресторан пообедать студенты да молодые пары с маленькими детьми; родители то и дело сражались с микрокатастрофами, возникавшими по вине малышей.

Иногда клиенты заговаривали с Далловом, расспрашивали о работе, осведомлялись, нет ли здесь свободных комнат, завидовали, что он все лето проживет на море. Даллов старался не заводить знакомств, поэтому отвечал приветливо, но уклончиво.

Четыре раза за лето на Гиддензе он встречал знакомых. Первым был один из его прежних студентов. Даллов заметил его раньше, чем тот его узнал, поэтому был готов к тому, что студент заговорит с ним.

— Доктор Даллов, — крикнул ему студент, когда Даллов проходил мимо. Даллов шагнул, не останавливаясь, дальше.

Студент побежал за ним, чтобы поздороваться. Обескураженный весьма холодной, равнодушной миной на лице Даллова, студент пробормотал, что, вероятно, обознался. Но потом все-таки спросил, не говорит ли он с доктором Далловом, у которого проучился два года в Лейпциге. Даллов не ответил на вопрос, лишь изобразил недоумение и отошел. Студент нерешительно смотрел на него, но заговаривать больше не осмеливался.

Однажды в среду Даллов заметил одного из двух мужчин, которые донимали его в Лейпциге. Мюллер или Шульце, вспомнил он. Оказавшись у столика, за которым этот мужчина сидел, видимо, с женой и сыном, Даллов спросил:

— Мюллер или Шульце?

— Мюллер, — охотно отозвался мужчина. Тут он узнал Даллова и смутился. Он рассеянно взял чашку, но сейчас же поставил ее обратно на стол, посмотрел на жену, потом на Даллова.

— Добрый день, господин Мюллер, — сказал Даллов, приветливо кивнул и отошел от столика.

Мюллера он больше не видел. Возможно, он был из тех отдыхающих, что приезжали на остров лишь на один день. Они приплывали с первым утренним паромом и обрушивались на остров, как саранча. Они занимали все ресторанчики, толпились в деревенских лавчонках, фотографировали маяк, стояли в очередях за мороженым, а под вечер собирались на пристани, чтобы кинуться с боем брать свободные места, когда подойдет паром.

Комнатушка Даллова была обставлена скудно, тем не менее было тесновато, даже эта убогая мебель занимала слишком много места. Он купил себе настольную лампу, поскольку та, что висела на стене, освещала скорее потолок, нежели комнату, и читать было слишком темно. Когда он укладывался спать, приходилось отодвигать столик к платяному шкафу, чтобы разложить софу. Софа была старой, ее зеленая материя до того протерлась, что просвечивал белый поролон. Когда Даллов, занимая комнату, указал на это Карле, как бы здешней домоправительнице, та лишь проворчала:

— Она же двуспальная.

Она сказала это безо всякого намека, просто констатируя факт, и Даллов поначалу ничего не понял, но потом сообразил, что имела в виду Карла.

Первое знакомство завязалось уже через несколько дней после того, как он въехал в свою чердачную каморку. За одним из столиков, который он обслуживал, сидели две студентки; они опоздали на паром и потому спросили, нет ли где свободной комнаты. Даллов ответил, что, к сожалению, помочь ничем не может. В шутку он предложил устроить любую из обеих на ночь у себя. Девушки захихикали, расплатились и вскоре ушли. Минут за двадцать до закрытия ресторана одна из этих девушек вновь уселась за его столик. Даллов узнал ее и с удивлением спросил, чего она хочет. Она ответила:

— Я согласна.

Она улыбнулась Даллову, а он даже не сразу и понял ее. Наконец он велел подождать на улице.

Когда ресторан закрыли и все столы убрали, он разыскал девушку и привел к себе. Она разделась, вымылась, ничуть его не стесняясь. Он с интересом и удивлением следил за ней.

— Не ожидал? — спросила она, ложась к нему.

— Нет, — признался он, — но я ко всему готов, ведь лежанка-то двуспальная.

Он шлепнул по софе.

Девушка рассмеялась и сказала, что ее зовут Маргарета.

— Хорошее имя, — отозвался Даллов, — хорошее имя для такой встречи.

Он положил голову ей на грудь, погладил ее.

Девушка провела у него три ночи. Ее подруга тоже нашла себе пристанище неподалеку. Правда, Маргарета сказала:

— Устроилась она похуже меня.

Вечерами девушки сидели за его столиком, а он обслуживал их и угощал.

После того как от Эльки пришел уклончивый ответ на его приглашение, он стал довольно часто пускать к себе девушек на ночь. Чтобы найти гостью на «двуспальную лежанку», от него не требовалось ни особенных усилий, ни особого красноречия. Достаточно было не отказывать, когда его спрашивали о ночлеге. Вскоре он заметил, что приезжавшие на остров девушки разыскивали именно его. Подруги давали им его фамилию и адрес. Даллова забавляло, что его рекомендуют как «комнату с мужчиной». Иногда приходилось даже отказывать, так как «двуспальная лежанка» бывала уже занята.

Он много разговаривал с девушками. Ему нравилась их беззаботность, хотя одновременно и сбивала с толку. Он не понимал, как эти девушки могли только ради ночлега сразу же ложиться к нему в постель, но на этот вопрос у него был лишь один банальный и ничего не объясняющий ответ — другое поколение. Себе же он твердил, что не несет ответственности ни за все это поколение, ни за каждую из девушек в отдельности. Он пользовался их доступностью, стал разборчивым, соглашался дать пристанище, лишь как следует разглядев в ресторане очередную просительницу, и перестал угощать девушек за своим столиком, а главное, следил теперь за тем, чтобы никто из них не оставался дольше чем на две-три ночи. Иногда он ночевал сразу с двумя девушками, но вскоре от подобных развлечений пришлось отказаться, так как повариха, жившая в соседней комнате, однажды возмутилась и устроила довольно шумный скандал. Серьезных разговоров с девушками он избегал. Он любил, когда они рассказывали о себе, о своих взглядах на жизнь, слушал их молча, с удовольствием. Он прямо-таки наслаждался их милой болтовней, наивностью. Если девушка пробовала с ним спорить, он только улыбался и успокаивающе поглаживал ее.

Когда во второй половине августа союзные войска Варшавского Договора вошли в Чехословакию и это событие взволнованно, страстно обсуждалось на острове, заставляло людей постоянно слушать сообщения по радио и телевидению, то Даллов, если девушки заводили о них разговор, каждый раз вежливо давал понять, что ему эта тема неинтересна, чем неизменно вызывал удивление.

О входе войск в Прагу он услышал рано утром, когда, еще лежа в постели, отодвинул занавеску на открытом окне и включил радио. Рядом лежала студенточка, маленькая толстушка, которая жила у него третий день, — от этого известия она буквально оцепенела. Под конец диктор прочитал сообщение ТАСС. Даллов выключил приемник, но девушка попросила включить его снова. Затаив дыхание, слушала она текст сообщения и оттолкнула Даллова, когда он попробовал ее погладить. Он с удивлением увидел, что глаза ее наполнились слезами. Он хотел ее успокоить, но она и этого ему не позволила, тогда он поднялся, встал у окна и тоже стал слушать диктора, который монотонным голосом читал официальное коммюнике. Девушка совсем расплакалась. Сначала это позабавило Даллова, но чем дальше он глядел на нее, тем трогательней и нереальней казалась ему вся картина. Эта полуголая плачущая девчушка с толстыми ногами, которая стояла, прислонив голову к створке окна, и слушала бесстрастный голос диктора, в то время как спина у нее вздрагивала, а рукой она беспомощно утирала слезы, вызвала у Даллова возбуждение. Он подошел к ней, взял простыню, которую она прижимала к груди, отнес девушку на кровать. Она безвольно подчинилась ему, а диктор тем временем прочитал второе коммюнике, выдержанное в героических тонах.

Когда он наконец смог выключить радио, девушка попросила, чтобы он что-нибудь сказал. Но он только пожал плечами и спросил, чего ей хочется на завтрак.

Девушка решила сейчас же ехать в Берлин, чтобы встретиться с друзьями. Даллов попробовал отговорить ее. Он предлагал ей остаться на острове до завтра — его тронули ее слезы, поэтому хотелось провести с ней хотя бы еще ночь, но она снова и снова повторяла, что необходимо что-то предпринять.

— Не понимаю твоего равнодушия, — сказала она почти с ужасом.

— Я всего лишь официант, — возразил он.

— Ты живой человек, — загорячилась девушка. — Ты…

Перебив ее, Даллов дружелюбно сказал:

— А раньше я играл на пианино. Только это было давно.

Девушка решила, что он смеется над ней, поэтому сердито взглянула на него, но промолчала.

В полдень он отвел ее на пристань. Когда она уже купила билет, он в последний раз попытался задержать ее хотя бы еще на один день. Он опасался, что она может натворить в Берлине каких-нибудь глупостей, которые для нее плохо кончатся или будут иметь скверные последствия. А кроме того, ему была неприятна сама мысль, что эта толстушка бросает его как раз в тот момент, когда она его действительно заинтересовала. Она молча отклонила все его предложения. Даллов почувствовал, что она его презирает, однако это его скорее развеселило, и ему вновь захотелось переспать с ней.

За последнее время его отношения с коллегами заметно ухудшились. Поскольку его комнатушка находилась на чердаке того же дома, где размещался и ресторан, то его многочисленные приключения скрыть было невозможно, тем более что утром приходилось выводить очередную девушку на кухню к официантам и поварихам, чтобы не завтракать в своей крохотной комнате. Если поварихи ограничивались ехидными замечаниями и упреками, особенно когда девушки казались им слишком уж молоденькими, то двое официантов пожаловались шефу, обвинив Даллова в распутстве. Однажды хозяин ресторана вызвал Розе и Даллова к себе и смущенно попросил их вести себя поскромнее, но, так как оба отмалчивались, он их вскоре отпустил, не добившись никакого толка. Ни сплетни, ни упреки Даллова не беспокоили, однако ему было неприятно, что его ставят на одну доску с Йохеном Розе. Тем не менее он не спорил.

После этого разговора Даллов сделал лишь одно — написал Эльке, чтобы она не приезжала. Ему надоели ее уклончивые ответы, а главное, он боялся, что обозленные коллеги нарасскажут ей такого, чего бы ему совсем не хотелось. Он написал, будто ему негде приютить ее даже на одну ночь.

Третьего сентября позвонила Барбара Шлейдер и шутливым голосом сказала, что у них произошли перемены, но это, дескать, не телефонный разговор. В конце концов она соединила его с Сильвией, которая, собственно, и хотела поговорить с Далловом.

Сильвия сначала поинтересовалась, как он поживает, потом спросила, когда он вернется.

— Через месяц-другой, — ответил Даллов, — окончательно я еще не решил.

— И что собираешься делать?

— Боже мой, — сказал Даллов, — об этом я и не задумывался.

Она сказала, что ей срочно нужно с ним переговорить, и спросила, не сможет ли он ей подыскать ночлег на завтра.

— Моя кровать к твоим услугам, — сказал он.

Сильвия рассмеялась.

— Нет, — сказала она, — мне это не подходит. Мне нужна такая кровать, в которой можно выспаться.

Даллов пообещал все устроить и объяснил, как до него добраться.

К вечеру следующего дня она появилась в его ресторане. Даллов вручил ей адрес квартиры, где она сможет переночевать, и договорился о встрече, когда закончится смена.

Через несколько часов они сидели за столиком в опустевшем зале. Они пили вино, Сильвия подшучивала над его официантской «формой». Потом она спросила, не согласится ли он вернуться в университет доцентом.

Даллов удивился:

— Доцентом?

Сильвия кивнула:

— Причем лучше всего уже завтра вернуться в Лейпциг и немедленно приступить к работе.

— А Рёсслер согласен? — недоверчиво спросил Даллов.

Она улыбнулась, потом сказала:

— Не знаю. Мы его не спрашивали.

Даллов промолчал, ожидая объяснений.

— Ему не повезло, — проговорила она, выдержав паузу. Затем Сильвия рассказала, что в тот день, когда союзнические войска вошли в Прагу, у Рёсслера была лекция в семь часов утра. Занятие началось с того, что студенты засыпали его вопросами о событиях последней ночи. Рёсслер с подозрением спросил, откуда у студентов такие сведения, и те признались, что почерпнули их исключительно из сообщений западных радиостанций. Тогда Рёсслер заявил, что сообщения о якобы происшедшем вводе войск являются очередной провокацией западных спецслужб, ибо военные меры против дружественной Чехословакии категорически исключены. В доказательство он сослался на прежние газетные сообщения и партийно-правительственные заявления. Лживость западных радиостанций, по словам Рёсслера, явствует из распространяемых ими измышлений о том, что в соседнюю страну вошли якобы и войска ГДР. Эти домыслы тем более гнусны и возмутительны, что по причинам особой политической и исторической ответственности немецкие солдаты никогда не примут участия в марше на Прагу. После лекции один из студентов передал ему свежую утреннюю газету, где основную часть первой страницы занимало заявление ТАСС. Как рассказывали студенты, Рёсслер прочитал его с мертвенной бледностью на лице, после чего молча покинул аудиторию. Он отправился сразу же к университетскому начальству доложить о своей оплошности. Там ему сказали, что к ним уже поступила информация о случившемся на его лекции. Через шесть, часов он был снят с прежней должности.

Даллов покачал головой:

— Просто не могу поверить, чтобы такой человек, как Рёсслер, тоже поскользнулся. Он всегда был весьма осмотрителен.

Оба задумчиво улыбнулись.

— Не могу сказать, чтобы я сильно за него переживал, — проговорил Даллов, — но все же, где он теперь?

— Остался ассистентом. Но читать лекции ему пока нельзя.

— Что ж, во всяком случае, это лучше, чем тюрьма, — сказал Даллов и усмехнулся. — А теперь, значит, я понадобился? — Он не мог скрыть триумфа.

Сильвия кивнула.

— Ладно, я подумаю, — сказал он.

— И долго?

Даллов хохотнул, заметив, как она взглянула на часы. Он пообещал ей принять решение к утру. Они допили вино, поболтали о Рёсслере и университете, потом он проводил ее. По дороге он спросил, вспомнила ли она о той вечеринке, на которую приглашала его два года тому назад: Сильвия в ответ лишь посмеялась и сказала, что все это он выдумал.

Заснул Даллов сразу же. Решать было нечего, поэтому спал он спокойно, без сновидений.

Утром он пошел к шефу и попросил расторгнуть трудовое соглашение. Он сказал, что по семейным причинам должен немедленно уехать. Тот удивился, но, поколебавшись, подписал все бумаги.

Когда в ресторан пришла Сильвия, Даллов уже ждал ее с вещами за одним из столиков на веранде. Он встал ей навстречу, она, заметив собранные вещи, улыбнулась.

— Только одно условие, — сказал Даллов, когда они сели за столик. Он провел пальцем по краю пустого пивного бокала и добавил: — Никаких лекций в семь утра.

Сильвия рассмеялась:

— Думаю, на этом никто теперь настаивать не будет.

Еще утром они переправились в Шапроде и сели в машины.

Перед Ростоком на шоссе произошел затор из-за встречной военной колонны. Передний водитель посигналил им, чтобы они съехали на обочину и остановились. Даллов открыл правую дверцу, включил музыку погромче. Он смотрел на медленно проезжавшие мимо огромные бронемашины. Один из бронетранспортеров остановился метрах в десяти от него; он смотрел на бледное, невыспавшееся лицо солдата. Дети еще, подумал Даллов. Он уставился на солдата, которому, видимо, было трудно разлеплять тяжелые веки. Он представил себе, что паренек теряет управление над бронетранспортером. Ему привиделось, как стальная махина вдруг отделяется от колонны и, виляя из стороны в сторону, надвигается на него. Вот огромные колеса наезжают на его маленький автомобиль, вот крошится под ними лобовое стекло. Бронетранспортер потащил бы машину перед собой, столкнул бы в кювет, переехал бы. Он видел себя спокойно сидящим в перевернутой машине, вцепившимся сведенными судорогой руками в руль, в то время как его, все еще улыбающегося, давит бронетранспортер. Так грезил Даллов с открытыми глазами, пока армейская колонна тянулась мимо. Он представил себе эту сцену до того отчетливо, что его прошиб пот. Заметив, как дрожит правая рука, он убрал ее с руля, но уже через несколько секунд дрожь унялась, и руку судорогой не свело.

— А ведь все могло бы кончиться и так, — громко сказал Даллов самому себе, потирая руку, — пожалуй, это и был мой последний шанс.

Когда проехал второй мотоциклист, замыкавший колонну, Даллов помахал Сильвии, включил мотор и вывел машину на шоссе. Низкое сентябрьское солнце слепило его, поэтому он спустил щиток. Спустя два часа они выехали на скоростное шоссе, и Даллов прибавил ходу, поглядывая в зеркальце, не отстает ли Сильвия.

К семи часам вечера они добрались до Лейпцига. Тут они попрощались, перемигнувшись подфарниками. Даллов приехал домой, поставил вещи в коридоре, включил телевизор, пошел в ванную, где долго стоял под душем. Потом подсел с бутылкой водки к пианино. Выключив звук телевизора, он смотрел на движущиеся картинки. Затем громко и бравурно сыграл короткие пьески Шопена, которые помнил наизусть, поглядывая на телевизор, где, как в немом кино, народ приветствовал солдат, к которым, судя по всему, прибыли генералы. Женщины с детишками на руках бросали цветы сидящим на танках солдатам, другие кадры показывали пражан в дружеской беседе с солдатами. Довольно быстро Даллов выпил всю бутылку, после чего выключил телевизор и пошел в спальню. Прежде чем раздеться, он завел будильник, поставил его на нужный час. Ему хотелось прийти завтра в университет вовремя.

Примечания

1

Horns Ende. BERLIN, 1985 © Aufbau-Verlag, Berlin und Weimar, 1985.

2

«Иисусе Господи, дай ему спокойствие!» — слова из заупокойной мессы.

3

«Dies Irae, dies illa!» (лат.) — «День гнева, этот день». Начальные слова заупокойной мессы, сочиненной в XIII в. итальянским монахом Фомой Челенским на библейские слова (Книга Софрония, 1, 15).

4

День плачевный, полный страха.

Когда зиждется из праха

Муж, судим за прегрешенья,

Боже, дай ему прощенье!

Строфы из заупокойной мессы. Пер. Е. Костюкович.

5

«Изменено только имя, а в басне рассказывается про тебя» (лат.) Гораций. «Сатиры».

6

Шюфтан Ойген (Эжен) (21.07.1893 — 06.09.1977) — немецкий и французский кинооператор. Изобрел названный впоследствии его именем метод киносъемки с использованием сложной системы зеркал.

7

Грациан (383–359 до н. э.) — римский император.

8

Boy-friend — приятель (англ.).

9

Der Tangospieier. BERLIN, 1989 © Aufbau-Verlag, Berlin, 1989.

10

Имеется в виду выставочная территория Лейпцигской ярмарки.

Content

Кристоф Хайн

Смерть Хорна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глав четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Аккомпаниатор

Примечания