В синих цветах

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

Александра Всеволодовича Кузнецова я знаю сорок лет. С военных лет наши семьи съезжались летом в Кучино, которое сегодня уже так похоже на город, что в нем трудно признать дачный поселок. Там и увидел я в первый раз восьмилетнего Саню Кузнецова. Никакого интереса для нас, четвероклассников, представлять он не мог, так как путался в определении толщины, лобовой брони танка «тигр» и самоходной пушки «фердинанд» и не имел собственного мнения в оценках срока открытия второго фронта. Да и играть с нами в футбол он не мог, поскольку передвигался на костылях. Но никогда не встречал я человека, который так хотел бы играть в футбол! Отец Сани, в молодости известный футболист, каким-то непонятным генетическим образом привил сыну страсть к этой игре. И он играл! Сам с собой. В одиночку. Раскачиваясь на костылях, как спортсмен на брусьях, бил по воротам, в которых не было вратаря…

Тему великой войны с фашизмом в нашей литературе начали и до сих пор продолжают ее участники. Потом к ним присоединились те, кто не воевал, но помнил войну. Александр Кузнецов, быть может, замыкает список этих авторов, ведь его воспоминания лежат уже у границ «человеческой» памяти: когда началась война, Сане было шесть лет. Но он помнит много из того, что забыто его одногодками, может быть, именно из-за своих костылей — известно, что больные дети взрослеют раньше здоровых.

Повесть «В синих цветах» в основе своей автобиографична. В четыре года мальчик заболел многосторонним костным туберкулезом. Экспериментальная больница сменилась пленом гипсовой кровати детского туберкулезного санатория. В 1941 году санаторий этот эвакуировали в Омск, но по дороге эшелон разбомбили, и некоторых детей, особенно москвичей, вернули родителям. В повести — о том же.

Есть книги о войне, написанные из окопа, из танковой башни, кабины истребителя, из партизанской землянки. Но книги о войне, написанной из гипсовой кровати маленького калеки, нет во всей мировой литературе. Предопределенная ограниченность авторского взгляда не помешала написать книгу не о больных детях во время войны — это лишь канва повествования, — а о высоком и низком, о честности и подлости, о доброте и скаредности, о широте человеческой души, высоком стремлении духа, которые в настоящем человеке проявляются в самую трудную и горькую пору и которые так ярко высветила война в нашем народе.

В бесконечную мозаичную картину, рисующую великий народный подвиг, Александр Кузнецов сумел вставить свой неповторимый и светлый камешек, от блеска которого щемит сердце и хочется плакать. Немного от жалости, но больше от любви к этим несчастным и прекрасным мальчишкам и девчонкам. Я не литературовед и не чувствую за собой права давать какие-либо общие оценки, тем более что давность дружбы с автором сделала бы их заведомо пристрастными. Я просто читатель, который читал многие и, как мне кажется, лучшие книги о войне. В этих книгах были эпизоды, которые нельзя забыть всю жизнь. И пусть меня упрекнут в пристрастии, я все-таки берусь утверждать, что подобные строки есть и в этой повести. Нельзя забыть главу с описанием эвакуации больных детей после страшной ночной бомбежки, эти открытые платформы, уставленные носилками, стук колес, дождь, эти летящие в черную придорожную бездну куски брезента и клеенки, когда ты почти физически ощущаешь, как ледяной ветер раздевает, раздирает маленькие тела, нельзя забыть санитарку Веро́к, в каком-то неистовом захлебе пляшущую и поющую, чтобы самой не слышать, заглушить вопли, визги, крики мольбы, чтобы загнать вовнутрь, задушить страх этих беспомощных ребятишек и свой собственный ужас…

Все это я вижу, словно сам лежал на этой платформе.

Саня Кузнецов пошел в школу тринадцати лет. Пошел на костылях. И новая страсть, опять-таки страсть абсолютно запретная в его положении, захватила его: футбол сменился театром. В школьном драмкружке он играл в «Незабываемом 1919-м», «Южнее 38-й параллели» и даже Инсарова в тургеневском «Накануне», презираемый партнершей-девятиклассницей за то, что не умел целоваться. Он очень хотел стать артистом, но понимал, что ни в один театральный вуз не примут человека на костылях.

После окончания школы Александр поступил на экономический факультет нефтяного института и тут почувствовал, что без театра ему не прожить.

Он лег в Институт туберкулеза на экспериментальную операцию. Не очень удачно прошел этот эксперимент. Была еще одна операция. Потом еще одна. Костыли бросил, но хромал. Как ему удалось усыпить бдительность врачей и поступить в Государственный институт театрального искусства — уму непостижимо!

После ГИТИСа — десять лет работы в театре. Съемки более чем в 30 фильмах, Высшие сценарно-режиссерские курсы и уже самостоятельная режиссерская работа в кино. Последние пять лет Александр Кузнецов преподает актерское мастерство во Всесоюзном государственном институте кинематографии.

Кузнецов опубликовал немало статей о театре и кино, писал инсценировки, сценарии, пьесы и вот пришел к своей первой повести. Я не думаю, что он «переквалифицируется» в писателя: куда важнее помочь соединиться Кузнецову-писателю с Кузнецовым-режиссером. Если так случится, я уверен, что все читатели повести «В синих цветах» непременно придут на премьеру, чтобы вновь встретиться уже на киноэкране с Сережей и Катей, Вовкой и Гурумом, тетей Пашей и Верко́м. По старой дружбе Саня признался мне, что уже придумал веселое название для этого совсем не веселого фильма, который он давно мечтает снять. Фильм будет называться «Мы везем с собой кота…».

ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ

Я верю в то, что человек не только выстоит: он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению.

Уильям Фолкнер

АКУЛЬЯ ЩУКА

Вокзал давно исчез вместе с запахом поплывшего асфальта, а город все преследовал электричку, настойчиво прорастая на ее пути нехитрыми комбинациями разнокалиберных коробков блочно-клеточной архитектуры. Люди упрямо протискивались через потный вагон, не щадя тех, кто уже остановился, притиснулся к переполненным деревянным скамейкам…

Вагон резко тряхнуло. Стоявшие позади не удержались, рухнули на Сергея, едва не сбив с ног, пронесли его вперед по вагону, впаяв лицом в чью-то литую спину.

Сергей машинально схватился за спасительную ручку, ввинченную в спинку вагонной скамейки, и увидел Катьку, пристроившуюся у окна в дальнем конце вагона. На коленях у Катьки сидела Ленка, морща лоб, что-то рассудительно ей втолковывала. В суматохе посадки Сергей растерял своих попутчиков, и теперь сразу успокоился, радуясь за Катьку, которой удалось занять такое удобное место.

Грохот встречной электрички перекрыл все звуки внутри вагона… Пользуясь тем, что хозяин литой спины шагнул вперед, Сергей поспешил за ним. Не пройдя и четырех шагов, заметил Вовку. Тот сидел рядом с дорожниками в ярко-оранжевых безрукавках, неслышно шевелил губами над кроссвордом из журнала «Смена». Встречный ветерок нежно трепыхал пушок на его ранней лысине, отчего Вовка походил на задумчивого пеликана…

Мелькали за окнами дачные поселки с почерневшими заборами, кубы самодельных душей, яркие брызги рябин, сонные пруды, редкие велосипедисты, лохматые головы первых золотых шаров.

Повеяло самоварным дымком, вызревающими яблоками, недавно скошенной травой…

Почувствовав, как трещит, рвется правый карман брюк, Сергей понял, что зацепился за что-то всерьез.

— Извините, пожалуйста, я, кажется, за вашу сумку зацепился, — обратился Сергей к широкоплечей женщине в кримпленовом платье.

— Бывает, — улыбнулась Сергею женщина. — Вы только не переживайте и не рвитесь зря… Нервы сохраняйте. Я подержу, а вы отцепляйтесь…

Пока Сергей неумело отцеплялся, женщина, повернув к сухонькому соседу голову, продолжала свой рассказ:

— Ну измучились, измучились мы. Уж зато, когда теща ему это венгерское лекарство достала, все как рукой разом!

— Вот это да, — присвистнул сосед. — Венгерское, говоришь, средство-то?

— Венгерское! — с удовольствием подтвердила женщина.

— А наши чего же такого не делают? — поджав губы, полюбопытствовал сосед.

— Наши-то? — переспросила женщина. — А кто их знает. Может, и делают. Мне вот сменный мастер говорил…

— Спасибо. — Сергей наконец освободил карман, снова двинулся вперед, стараясь держаться самой середины прохода.

Повернув голову, отыскал глазами Катьку и Ленку.

Всякий раз, когда Катька оказывалась рядом с Ленкой, острое и некрасивое лицо ее неузнаваемо преображалось.

* * *

У няньки-мойщицы болел зуб. Она не домыла Сергея, вышла, держась за щеку.

Потолок разъезжался чумазыми потеками. Набухал захолодевшей испариной. Капли долго сползались, жирели в коричневых заусенцах штукатурки. Где-то там, в узких трещинах, таилась костистая угроза.

Холодила подмокшая вата перевязки. Тяжко, нехотя оголялись корни медных разводов на дне ванны. Втягивалась в воронку последняя серая вода. Утробно хрипела, буравилась ржавой отрыжкой.

Сбросилась с потолка капля, пробила скользкие ошметки бурой накипи.

Сергея зазнобило. Проползла по облупленной стенке, перекинулась за борт ванны маслянистая мокрица.

Выпуклые, немигающие глаза зависли над Сергеем в полутьме предбанника. Остановились и долго его рассматривали, ощупывали взглядом. Лицо женщины Сергей увидел, когда она повезла его койку через гипсовую.

На свету зрачки в блекло-зеленых студенистых глазах сузились, остановились. Из-под крахмала высокой шапки выползли бордовые волосы.

Женщина еще не успела вывезти койку с Сергеем в приемный покой, а мать уже вскочила со стула, позабыв стереть слезы, бросилась к нему навстречу, суетливо, вымученно заулыбалась. Стала обкладывать его игрушками, кульками со сладостями, поспешно целовать.

— Во вторник я тебе привезу броневик… А ты будешь хорошо есть? В той коробочке карандаши… «Жар-птица…» Борис Борисович сказал, что очень скоро ты выздоровеешь, и мы с папой приедем за тобой на «эмке»… Пожалуйста, — кинулась мать к замкнувшейся сестре. — Вот мой телефон, на всякий случай. Во вторник я приеду с передачей. Вы мне тогда расскажете о Сереже?

— Расскажу, расскажу, — низким голосом утешила ее сестра, пряча листок с телефоном в карман халата. — Все будет хорошо…

— Мы вас обязательно… Вы понимаете?.. — зардевшись, не договорила мать, оглядываясь на Сергея.

Сестра чуть прикрыла выпуклые глаза.

Мать поспешно выжала благодарную улыбку, сунула мокрый платок за манжет рукава, склонилась к Сергею.

— Ну, до свидания, Сережа… Не вздумай плакать. Карацупа[1] никогда не плачет. Слушай Татьяну Юрьевну и всех… Я скоро приеду.

Прошуршало, исчезло за дверью платье в черно-белых лепестках.

* * *

— Дядя Сережа, идите к нам! — вернул Сергея в вагон голос Ленки.

Он и не заметил, как рядом с Катькой освободилось место, и Ленка, нетерпеливо поглядывая на него, изо всех сил старалась своими худыми, острыми локтями захватить вокруг как можно больше пространства. Она так нетерпеливо сучила расцарапанными коленками, так отчаянно кивала Сергею, что ему ничего не оставалось, как поспешить ей навстречу.

— Устал стоять? — сочувственно спросила Катька.

— Нет, — замотал головой Сергей. — Карман вот только разорвал совершенно по-дурацки.

— Где?

— Да, ничего страшного… Потом…

— Я думаю, на станции какой-нибудь магазинчик будет, там и иголку с ниткой купим.

— Еще этим ты себе голову забивать будешь, — сморщившись, перебил Катьку Сергей.

— Так брюки-то хорошие, новые совсем, — стала оправдываться Катька, застенчиво улыбаясь. Отчего-то встревожившись, она вдруг привстала, глядя в проход вагона, с мучительным напряжением всматриваясь в тех, кто проходил мимо, но, окончательно убедившись в своей ошибке, только вздохнула беспомощно и, как-то сразу успокоившись, опустилась на скамейку.

— Ты чего? — спросил Сергей, зараженный ее беспокойством.

— Показалось, — смущенно развела руками Катька. — Ты не обратил внимания, с кем я рядом в актовом зале сидела? На открытии, когда Татьяна речь говорила…

— Нет. А что?

— Очень правильная женщина, — силясь что-то вспомнить, не сразу отозвалась Катька. — Имя у нее старинное… Мавра Егоровна… Почудилось, будто она по вагону идет. Разве я о ней тебе не рассказывала?

— Нет. Ничего.

— Значит, Вовке говорила, — продолжая сосредоточенно думать о своем, уточнила Катька. — Так вот… Эта Мавра Егоровна в одной части с нашей Татьяной Юрьевной воевала. Взвод снайперов… Татьяна, оказывается, столько перетерпела, прежде чем из Омска, от нас, во фронтовой госпиталь устроилась… Уже потом на снайпера выучилась… Двух немцев подстрелила до того, как ранили ее… Знаешь, мне показалось, что она похорошела очень. Это просто небывальщина какая-то… А ведь Татьяне под шестьдесят теперь, наверное… И говорила хорошо… Очень ей прическа с оранжевым отливом идет… Правда?..

Татьяну Сергей узнал сразу. Точно не прошло тридцати с лишним лет.

Торжественно струилась широкая серебряная прядь в монументальных вензелях оранжевой прически.

Червонным золотом вспыхивали обильные новенькие медали на фоне темно-синего костюма из джерси.

Голос только слегка потускнел, и фамилия изменилась. Не Шанина, а Кустарева теперь.

Сколько же ей было тогда? Двадцать два? Или двадцать девять?.. Для пятилетних возраст взрослых — абстракция… Тридцать… Пятьдесят… Какая разница?.. Есть молодые взрослые и взрослые — старые. Тети или бабушки… Сколько же было той Татьяне Юрьевне?..

Сергей поймал себя на мысли, что уже давно не слышит, что говорит с трибуны Татьяна… Оглянулся на сидевшую в последних рядах Катьку… Та сосредоточенно смотрела на сцену.

— …На этой мемориальной доске, — говорила Татьяна Юрьевна, — нет имен тех моих подруг и соратниц, кто погиб не на фронте, но тоже на боевом посту… Здесь, в Москве и в Сибири, куда эвакуировали наш санаторий… А ведь именно эти женщины помогли выжить сотням тяжко больных детей… Беспомощным, оставшимся без родителей… Каждая из них достойна вечной памяти и славы… И сегодня, когда снова открывается наш восстановленный, прекрасный санаторий, я не могу… не имею права о них не вспомнить…

* * *

Вторая была та ночь в изоляторе. В глухом свете синей лампы качнулась, захрустела клеенчатым фартуком бесформенная фигура.

Откашлявшись, спросила выстуженным нутром:

— Под себя налил, что ли?

— Нет, — неуверенно ответил Сергей.

— Чего же криком удручаешь?

— Пить я хочу…

— Вон ложка тебе на тумбочку дадена… О койку стучать. Как звать тебя?

— Сергей.

— А меня Пашей. Нянькой Пашей, — вслушиваясь в урчание собственного живота, представилась фигура. — Матерь жива?

— Жива, — насторожился Сергей.

— А у меня сына порешили… На границе финской. Теперь вовсе одна.

Она трудно отодвинулась от стены, дотащилась до пустой соседней койки, содрала марлевую косынку, что сползла ей на глаза.

Промокнула пот с лица, трубно, прерывисто засморкалась.

— Утку-то я и позабыла… Не опрудонился еще?

— Я пить хочу, — напомнил Сергей.

— Так чичас…

Заворочались пружины.

— Вода от всякого вреда — благодать. Тебе небось кипяченую тольки положено?

— Да, — смутился Сергей.

— Ну, один-то раз и сырую примешь.

Перед тем как кружку отдать, долго дула на воду, что-то приговаривая.

Вода оказалась теплой, невкусной. Сергей едва одолел полкружки.

— Чего мало так? — удивилась нянька и одним махом допила остаток.

Пожевала недовольно губами, задумалась, наморщив брови, повернулась, снова отправилась к крану.

Выпила подряд четыре кружки, застыла…

— Тоже вот не пьется, — помрачнев, пробуравила Сергея черничными глазками, заворчала.

— Ну чего вылупился? Дадено тебе все, принесено… Спи теперя.

Сергей покорно закрыл глаза.

— Утром тогда и утку принесу, — заключила нянька и зашаркала к двери.

* * *

Сладкую рисовую кашу на молоке Сергей ненавидел с тех пор, как стал реагировать на вкус еды.

Когда скукоженная, словно жухлый лист, нянька Ксения, не слушая отчаянных отказов, все-таки ткнула ему в рот ложку со скользким варевом, Сергея стошнило.

Нянька, поморгав глазами, молча попятилась, боком вытеснилась из изолятора.

Через минуту, жестко хлопнув белой дверью, над Сергеем нависла Татьяна Юрьевна. Внимательно рассмотрев содеянное Сергеем, вынесла приговор, не оборачиваясь к топтавшейся у двери няньке:

— Ничего не менять до завтра. На ужин дать ту же кашу. Не разогревать.

Круто повернулась и так стремительно шагнула к двери, что едва не сбила с ног худосочную няньку.

После ухода Татьяны Юрьевны нянька Ксения долго шамкала вялым ртом, скучно ругала Сергея, бестолково мыкалась по изолятору, но пододеяльник и наволочку все-таки сменила, оцарапав ему шею поломанными ногтями.

Когда нянька наконец ушла, Сергей натянул на голову одеяло, зажмурил до боли глаза, твердо решив никогда больше не просыпаться… Сжимаясь и расцветая, поплыли перед сомкнутыми веками зыбкие огненные кольца. Замелькали пульсирующими вспышками, сплющиваясь и отдаляясь. Погаснув, кольца распались, рассыпались острой, колючей поземкой. Поземка скоро растаяла, превратилась в хлюпающие на ветру лоскутья с обшарпанными краями. Сквозь поредевшую мешковину далеко внизу проглянулась шелковистая темно-серая лощина, заросшая бархатной, обесцвеченной травой. Сергей соскользнул в ласковые стебли, спрятал, зарыл лицо в прохладные трилистники… Над затылком прошуршала легкая как пух занавеска…

Въедливый голосок пробился через покрывало сна:

— Да не бойся ты. Не мертвый он. Просто спит… Иди сюда. Не бойся. Новенький это…

Сергей приоткрыл глаза.

Свет, шедший из двух высоких окон, заметно потускнел.

Сначала Сергей увидел койку у противоположной стены… До обеда там никакой койки не было.

— Ну что ты копошишься! — уже откровенно негодуя, позвал въедливый голосок. — Иди скорее!

Голосок принадлежал существу с голой головой, напоминавшей очищенный свежий огурец. Интересно, это мальчик или девочка?..

— Если сейчас же не подойдешь, я заору, — сквозь зубы предупредило существо с голой головой.

Возле двери кто-то зашелестел, и в ранних сумерках обозначилась ветхая фигурка, потерявшаяся в мешковатом казенном халате. На голове платочек в мелкую крапинку, такой, что носят в сказках старушки вещуньи. Из частой сетки коричневых рубленых морщинок встревоженно выглядывали ясные, скорбные глаза.

— Все! Считаю до трех!

— Иду, Кать! Иду… — тихо откликнулась фигурка и, с опаской глянув на Сергея, заторопилась к койке у противоположной стены.

Подойдя, женщина еще раз оглянулась на Сергея, не сразу, беззвучно опустила на пол зеленую корзинку, плетенную из толстых прутьев, незаметно смахнула крохотную каплю, притаившуюся на кончике носа, стала торопливо целовать свою Катю. Затоптались, заелозили по полу ее робкие валенки с красной резиновой окантовкой…

— Чего это волосиков на голове нет? А, Кать? Нешто надо так?

— Скарлатина у меня была, и остригли, — отрубила Катька. — Теперь здорова уж… Ну, показывай, что привезла.

— Так, ужатко, вот, — засуетилась пришелица, не успев представить себе ту болезнь, о которой так небрежно отозвалась Катька.

Подхватив с пола корзинку, она хотела было присесть на стул, стоявший рядом с койкой, но в последний момент увидела на нем пустую банку. Растерявшись от неожиданности, испуганно глянула на Катьку.

— Чего ты? — в свою очередь, удивилась Катька.

— Банка здесь для мочи поставлена. Опусти ее под кровать, а сама садись, Когда будешь уходить, так на место поставишь.

Женщина конфузливо закивала, бережно составив банку со стула, присела, стала быстро распутывать веревку на корзинке.

Поползли по изолятору вязкие запахи: смолы, сушеной ромашки, укропа, меда, полыни. Затеснились на тумбочке Катьки: туесок с калеными орехами, ведерко из лыка с брусникой, коренастые горшочки, криночки, ушастый узелок с леденцами, деревянный сундучок-малышка с медовыми пряниками.

— Брусника тута моченая. Орехи, вот, Витька насобирал, — поясняла женщина. — А это от Стеши гостинец — пряники. Стешу-то помнишь?

— Нет!

— Ну как же, Стешу-то, кривенькую? — огорчилась пришелица.

— Не помню! — угрюмо огрызнулась Катька.

— Ну ладно, Кать. Будет… Бог с ней, со Стешей, — смирилась женщина. — А петухов леденцовых Груша тебе шлет. Ишь, выглядывают как, — подсовывала она Катьке темно-красных стеклянных петухов на палочках, торопясь загладить осечку со Стешей.

— Ты оружие принесла? — нетерпеливо покусывая губы, в упор спросила Катька.

Еще не успела погаснуть улыбка на губах, и руки пришелицы еще раскладывали, любовно сортировали припасы, а в уголках глаз уже что-то дрогнуло, губы сомкнулись, насторожились, напряглись серые скулы.

— Оружие привезла?.. Наган? Саблю? — распаляясь, выспрашивала Катька.

Женщина попыталась выдавить последние крохи пригаснувшей улыбки и вдруг нежданно забилась в сухом осколочном кашле. Заспешили по коричневым бороздам-морщинам невольные слезы.

Но она пересилила, загнала внутрь кашель, стерла слезы, запустила в корзинку руку по локоть, вынесла на свет куклу в голубом сарафане.

— Гляди какая!

Катька отшвырнула надкусанный пряник, отвернулась к стене.

— Что ты, Кать? — опять потерялась женщина. — Кать… Кать… Чего ты, а?..

В коридоре, за рубчатым стеклом двери зажегся свет.

— Мне оружие надо! — не поворачиваясь, сквозь зубы выдавила Катька. — Знала бы, сколько здесь у всех оружия!.. А у меня кинжал только сломанный, Вовкин… И то не насовсем… А раз нет оружия, я и остаюсь кукушкой белофинской или японским шпионом… Ты шпионом хоть раз была?.. Думаешь, приятно?

— Ну, Кать… Я же не знала… Не ведала, как у вас тут теперь.

— Наган с пистонной лентой хотя бы! Или пулемет ручной, как у Вальки!.. А ты что привезла? Ты зачем приехала?! Зачем?

Вторя Катьке, загундосила, заурчала водопроводная труба.

Заглянула в дверь нянька Ксения.

— Кончать свидание просят. Через десять минут звонок с мертвого часа.

— Это, как положено, как положено, — вскинулась, подхватилась пришелица. — Ну, Кать… Ты уж прости меня, Христа ради… Вот по весне соберусь, так непременно ружье тебе привезу. И меду опять.

— Не ружье, а пулемет ручной! Или зенитный лучше! — приподнялась на локтях Катька.

— Ладнось, ладнось. Разузнаю я… Вот те крест святой!.. Дай поцелую хоть…

Уже у самой двери женщина обернулась, перекрестила Катьку, поклонилась ей в пояс и юркнула в полуприкрытую дверь.

Катька сумрачно смотрела ей вслед, все стирала, стирала с лица никчемный поцелуй, сглатывала непрошеные слезы.

Уж исчезли, растворились в коридоре шаги, а Катька все еще зло вздрагивала, ворчала, не желая униматься.

— Банку на место поставить не могла…

* * *

Как только нянька Ксения зажгла в изоляторе свет и, уныло ворча, удалилась, подхватив треснувшую утку Сергея, к ним ворвалась возбужденная Татьяна Юрьевна. Не глядя, сунула Сергею градусник и объявила Катьке:

— За грубость останешься здесь на всю ночь… И скажи спасибо, что я свидание разрешила.

— Подумаешь, я и так бы обошлась! — огрызнулась Катька.

— Ах, вот как ты заговорила, — промолчав, с ласковой раздумчивостью резюмировала Татьяна Юрьевна. — Очень хорошо… Я постараюсь не забыть твою «благодарность».

Искривившись в ухмылке, Татьяна вышла.

Помусолив в зубах пододеяльник, Катька мрачно спросила у Сергея:

— Ты знаешь, почему она волосы красным стрептоцидом красит?

— Нет, — поперхнулся от неожиданности Сергей.

— Маскируется, — великодушно пояснила Катька и выпятила нижнюю губу.

Потомив обалдевшего собеседника, задала новый вопрос.

— Зубы ты у нее видел? Какие они, запомнил?

— Нет… — окончательно смешался Сергей, стараясь незаметно вытереть вспотевшие от страха ладони.

— Ты знаешь, что она акулья щука? — резко понизив голос и для чего-то говоря в нос, спросила Катька.

— Щука?! — не поверил Сергей.

— Т-ссс!.. Тихо! — грозно насупилась Катька. — Не просто щука, — уточнила она, хмурясь. — Акулья щука… Из Фиолетового озера.

— Акулья… — только и смог повторить Сергей.

— Фиолетовое озеро знаешь?

— Нет.

Катька долго чесала нос, морщилась, сумрачно глядела на Сергея, как Василиса Премудрая на нерадивого Иванушку, преждевременно спалившего ее лягушачью шкуру. Наконец снизошла до объяснения:

— В Зубастых горах есть Фиолетовое озеро… По ночам из него волшебные голоса слышатся.

— Какие голоса?

— Заколдованные, — поправилась Катька.

— Это сказка? — ухватился за мелькнувшую надежду Сергей.

— Ты дурак, — угрюмо осадила его Катька. — Слушай и молчи… На дне Фиолетового озера вместо водорослей скелеты растут. Это они и воют. А Зубастые горы их вой в манящие голоса превращают… Подойдет человек к Фиолетовому озеру, сядет в лодку, чтобы увидеть, кто это так замечательно поет — и все…

— Что все? — не выдержал Сергей.

— Только оттолкнется от берега, глядь, а уже он на самой середине. Это щуки акульи снизу лодку носами подхватывают и на самую середину волокут. Там раскачают лодку, перевернут и в клочья человека… Еще один скелет на дне выть начинает, — обещающе посмотрела на Сергея Катька и, задумавшись, отвернулась.

— А они? Щуки эти? Большие? — шепотом спросил Сергей.

— Самая маленькая с наш изолятор, — не поворачиваясь к нему, холодно, но внятно ответила Катька.

Кто-то, гремя суднами, прошел мимо двери изолятора.

— Как же? Как же тогда Татьяна Юрьевна? — сделал еще одну отчаянную попытку выпрыгнуть из безысходности Сергей.

— Она нарочно уменьшилась, когда в человека превращалась, — моментально отреагировала Катька, как будто только и ждала этого вопроса.

— А зачем?.. Зачем превращалась? — спросил Сергей.

— Плаксивых и слюнявых лопать… В озере-то голодно… Ты по ночам ревешь?

Сергей не закричал только потому, что в изолятор вернулась нянька Ксения, стала отбирать у них градусники. Когда нянька вышла, Катька с непредвиденным великодушием несколько отодвинула угрозу от Сергея.

— Тебя скоро в палату к нам переведут, В палате она не лопает. Только в изоляторе, ночью. Не изревешься раньше времени, доживешь до палаты…

От внезапно привалившего счастья Сергей долго не мог придумать, как отблагодарить Катьку. Он страшно устал в мучительном ожидании развязки и отважился снова заговорить с Катькой только после того, как Ксения принесла им на полдник кефир. Высосав одним духом весь стакан, Сергей признался:

— Я днем не спал, когда ты со своей бабушкой разговаривала.

— Она мне не бабушка, а мать, — небрежно поправила его Катька.

— Разве мамы такими старыми бывают? — удивился Сергей.

— Бывают.

— А почему?

— Не знаю, — грубо отрезала Катька. — Ты игрушку Гуруму сдавал? — подозрительно оглядев тумбочку Сергея, перевела девчонка разговор на новую тему.

— Какому Гуруму? — не понял Сергей.

— Мамлиеву. Он в заразном изоляторе с корью лежит, — укорила Сергея Катька. — Знаешь, какая там скучища?

— Нет, — признался Сергей.

— У Гурума, правда, карантин скоро кончится. Но все равно… Каждый из нашей палаты ему игрушку посылал, — не унималась Катька. — Когда Гурум выздоровеет, игрушки все сожгут, потому что они заразные… Какую тебе для него не жалко?

Сергею стало жалко сразу все игрушки из тех, что стояли у него на тумбочке. Даже те, что остались дома, в сравнительной безопасности, и то было жалко…

— Я не знаю… Может быть, у Гурума все такие игрушки уже есть…

— Хорошую давай, — озлилась девчонка. — К Гуруму никто не ходит. Где ему игрушек взять? А болеть скучно… Одна Маша ему игрушки носит. Покупает… И мы все дали…

— Ну ладно, — тяжко вздохнул Сергей. — Я вот эту пожарную машину отдам… Хорошо?

— Давай, — смилостивилась Катька.

— А кто ему мою машину отнесет?

— Маша, конечно.

— Какая Маша?

— Ты, что?! Псих??? — Других слов у Катьки для Сергея не нашлось. — Машу не знает, — От возмущения Катька даже руками замахала…

И еще долго негодующе смотрела на Сергея, задыхаясь от бессилия сформулировать, высказать свое презрение в адрес такого невежества.

«ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА…»

Когда досыта накурившись, Сергей вернулся из тамбура в вагон, он увидел притулившихся рядом с девчонкой Вовку и Катьку. Уронив головы, оба забылись, ушли в сон, убаюканные ритмичным перестуком колес.

Опустив на пол спортивную сумку Вовки, Сергей уселся рядом с Ленкой.

— Когда же отец к вам перебраться успел?

— Только вы курить ушли, рядом с тетей Катей место освободилось, — охотно зашептала Ленка. — Вы, наверное, целую пачку за это время выкурили?

— Меньше гораздо, — усмехнулся Сергей.

— Папа раньше по две пачки в день курил, — косясь на Вовку, сообщила девчонка, — это когда мама от нас ушла. А год назад совершенно бросил. Вы знаете, ему так очень полезно спать. Он сам при мне говорил, что по-настоящему высыпается только в самолетах и поездах.

— Много в этом году он по командировкам мотался? — спросил Сергей, глядя на полуоткрытый рот Вовки.

— Три раза, — подсчитала Ленка. — Зимой в Туркмению. Потом на Курильские острова… Там целый месяц был. А в июне на Памир… Узнаете, это кто? — заговорщически улыбнувшись, протянула Ленка Сергею лист почтовой бумаги.

С рисунка глянула на Сергея развеселая кудрявая голова чернобровой тетки с зелеными сережками в ушах. В половину лица размахнулась ухарская, красногубая улыбка.

— Похожа? — не вытерпела ожидания Ленка.

— Погоди, погоди, — попытался было выиграть время Сергей.

— Сказку про медведя помните? Который меда объелся, а потом у него зуб заболел! Медведь выл, мучился, по друзьям ходил, пока золотой зуб ему не поставили.

— А при чем здесь медведь?

— Как «при чем»? Кого вы у себя в палате «медведицей-озорницей» прозвали? Из-за зуба золотого!.. Забыли?.. Ну, к кому мы все едем сейчас?! — не выдержала, закричала Ленка.

— Так это Веро́к?! — ахнул Сергей.

— Конечно!.. Она же самой веселой из всех ваших нянечек была! Как дед-мороз!..

— Почему как дед-мороз? — удивился Сергей.

— Потому что плясала, частушки выдумывала! Всякие хулиганства замечательные!

— Да ты откуда все это знаешь?

— Мне тетя Катя каждый раз про Верка́ рассказывает. И папа тоже… Какие она шутки придумывала! Розыгрыши… Даже когда парализованной осталась…

Беспечное солнце, смешавшись с ласковым паром, разнесло, растащило потолок и стены банной. Кувыркались обмылки, вразнобой курлыкали краны, счастливо толкались бестолковые шлепки и вздохи. Весело захлебывались в лужах резиновые тапочки банщиц. Обнаженные до плеч руки нянек-мойщиц стаскивали гипсовые кроватки, разносили, выкладывали на мокрые столы стосковавшихся по банной вольнице ребятишек.

Терзали носоглотку терпкие запахи: перекипевшего белья, хлорки, скипидара, щелока, пота.

Путались, вскрикивали, сшибались и расходились в солнечной парной кутерьме клеенчатые фартуки мойщиц; настырные мочалки, красные рыбки из целлулоида; мокрые веснушки; тугие струи, рвущиеся из-под прижатых пальцами кранов.

— Не боись! Не замочим! — раскатисто горлопанила чернявая Верок — озорница, вприпляс обрабатывая обалдевшего от ее напора Гурума. — Да не дергайся, милок! Не дергайся! Хозяйство-то дай помыть! — гоготала ядреная нянька, высверкивая червонным зубом. — Пригодится еще! У-у-ууу! Особливо, когда жениться надумаешь! На свадьбу-то позовешь али как?

— Верок, не фулигань! — смахивая пот, добродушно ворчала тусклая нянька Поля с бельмом на левом глазу. — Замордуешь парня, он со страху и не женится потом…

— Это он-то не женится?! — закатывалась Верок. — Во, дуреха отчебучила! Не женится… Это Гурум-то наш! Да он в самую охотку! Хучь завтра!

Бестолковой горой переваливалась от коек к столам дурная от жары Паша, Всхрипывала, отмахивалась.

— Куды ты руки суешь? Ну куды? Ошпаришься, как есть!.. Чего тебе, идол?.. Я те брызну, я те брызну!.. Во саранча-то скаженная!.. Куды таз-то задевали?.. Во нечистая сила!..

— Меня нельзя из кроватки вынимать, — рассудительно объясняла кривобокой Фене невозмутимая Галина, распуская бронзовую косу.

— Позвоночная, что ли? — вздыхала, сокрушаясь, Феня.

— Да, — с вежливой гордостью кивала Галина. — У меня четыре позвонка поражены… Если вам нетрудно, подвезите меня, пожалуйста, вон к тому холодному крану, Я очень люблю холодную воду трогать, когда она льется. Не волнуйтесь — я не обрызгаюсь. Вы только, пожалуйста, кран чуть-чуть приверните…

Взламывались, лопались звуки, полыхали высвеченные солнцем волосы, визжали капли.

— Вот худобушка разнюнилась… А к чему это? К чему? — возясь с непослушными, скрипучими весами, уговаривала куксившуюся Ольгу нянька Поля. — Уж маются с тобой, маются, пичкают тя, пичкают… А ты все зеленая да в недовесе…

— Зубы-то где проел? — прихохатывала Верок, нахлобучивая шапку мыльной пены на голову Вовки. — Небось на конфетах мамкиных? Ну не ершись! Не дуйся! Я ж шучу, паря. Зубы-то молочные у тебя повыкатывались. А на их месте знаешь какие заведутся? Получше мово золотого!

Ополоснув шайку, окатила Вовку теплой водой, перекрывая клеенкой бинты от брызг. Подхватилась, закрутила таз над головой, отбила торобушку…

— Эх, парку бы вам ядреного, с березовым веничком, — вздыхала, закутывая Катьку в простыню, озабоченная Феня. — Вмиг бы косточки прогрелись…

— Неча, неча сырую дуть! — Выхватила из рук Сергея кружку, разом опрокинула в себя, затрясла обвисшими щеками в свекольных прожилках недовольная Паша…

А Верок уж промчалась от одного к другому, пошептала, похихикала что-то над столами. И началось.

— Паша, мне мыло за гипс течет! — первой заорала Катька.

— А мне в глаза попало, — захныкал Федор.

— Нянь Паш, я утку хочу! — требовал Гурум.

— У меня бинт размотался! — канючил Марик.

Очумелая Паша, бесполезно шарахаясь на крики, ничего толком не успевала даже начать.

А Верок за ее спиной колдовала, похохатывала, вовлекая в игру все новых и новых ребятишек. Улучив момент, подхватила таз с холодной водой, пристроилась за спину Паше, подтанцовывая, пошла за ней шаг в шаг, строя уморительные рожи.

— Паша, скорей! — пронзительно завизжала Гюли в затылок проплывавшей мимо няньки.

Паша резко обернулась, налетела на таз Верка, опрокинула воду себе на грудь.

Радость брызнула. Рванулась из глоток. Множась, разбросалась по необъятной банной. Завопила разгульную частушку Верок.

Меня милый целовал

От сердца, от хорошего.

Ну а я его граблями

Чуть не укокошила!

— Да не путай! Не путай ты нас! — распалясь ни на шутку, перекрикивал Сергей Вовку. — Марика родители не забирали. Он в Омск с Катькой второй раз эвакуировался! Правильно?

— Верно, — кивнула Катька. — Марика вместе со мной вторично эвакуировали.

— Ну да, да! — закивал Вовка. — Насчет Марика я ошибся. Точно. Я его с Волькой спутал… Как только нас в санаторий вернули, первой Ольку Уколову мать забрала. Помните?

— Верно, верно, — заторопилась Катька. — А за Ольгой вслед Вольку увезли… Потом за Сергеем приехали… А тебя мать чуть ли не самого последнего увезла, — уточнила Катька.

— Точно! Адрес наш затеряли, поэтому так долго она за мной и не приезжала…

— А я вот никак вспомнить не могу, на чем нас обратно… из той деревни в Москву везли, — признался Сергей.

— На санитарных военных машинах, — подсказала Катька.

— Умница! Все помнишь! — закричал Вовка, машинально шаря по карманам. — Лен, ты у меня спички не брала?

— Держи.

— Спасибо. Машины точно военные, крытые были. Это я отлично помню… Рядом со мной Верок ехала. Контузило ее тогда во время бомбежки…

— Я помню, — негромко поддержала его Катька.

— А я только Машу… Как на ресницы ей не подул, — самому себе глухо сказал Сергей.

— Мать рассчитывала меня на руках до дома довезти, — вспоминал Вовка, — а на мне гипс глухой, и, кроме как на носилках, транспортировать никак не возможно… В санатории суета, неразбериха. На наше счастье, Верок за какими-то бумагами в канцелярию явилась. Сама только-только подниматься после контузии стала… Но тут же взялась меня тащить… Через лесопарк до трамвайной остановки часа три с матерью меня волокли. Потом на четырех трамваях мыкались. Домой затемно добрались… Верок как рухнула на кровать матери, так две с лишним недели пластом и провалялась… Температура за сорок, жар, беспамятство… Слава богу, тетка Таисья из-под Тулы объявилась. Муж у нее в московском госпитале оказался, ну и списались они чудом каким-то… Если б не Таисья тогда, да не гостинцы ее деревенские…

Вовка отшвырнул размятую сигарету:

— Верок, как только в себя пришла, сразу же в санаторий бросилась… А там из бывшего персонала и нет никого уже. Все, кто мог, вторично эвакуировались в Омск. Помещение госпиталь военный занял. Так ни с чем обратно к нам и вернулась. Попыталась было Таисья через знакомых в тот госпиталь Верка пристроить, где муж ее лежал, да не успела. В два дня снарядили всех раненых и медперсонал, в Ташкент отправили… Мать из-за меня в надомницы с великим трудом отпросилась. Верок и Таисья помогали ей как могли… Да что толку… С продуктами ото дня ко дню все хуже… Опять же прикрепили нас всех к никудышному магазину… И от моста Крымского в глубь улицы, квартала за два переселили. Говорили, что в целях большей безопасности. Одни толковали, будто немцы Крымский мост в первую очередь разбомбить нацелились, другие — минируют, мол, все московские мосты в стратегических целях…

Внезапно Вовка осекся, напряженно сморщился, тщетно пытаясь подавить такую неуместную сейчас, нежданно проклюнувшуюся радость. Но не продержавшись и нескольких секунд, расплылся широченной, заразительной улыбкой. Тут же смутился, покраснел, выхватил из кармана носовой платок, стал лихорадочно промокать испарину, проступившую на лысине и пеликаньем носу. Окончательно смешавшись, закашлялся, виновато посмотрел на удивленную дочку:

— Квартира, в которую нас переселили, была прямо-таки забита игрушками! Особенно мозаика японская меня поразила. Чудо какая красота!.. И хоть мать постоянно волновалась, что чужое к рукам прибирать — грех непростительный, мозаику ту я через все больницы и детприемники до шестнадцати лет протаскал, пока в пятьдесят первом на Тишинском рынке на шмот сала не выменял… Сколько мы с Верком фигур разных из той мозаики выдумывали…

— Пап, а сейчас такую мозаику продают где-нибудь?

— Нет. Такой я больше никогда и нигде не встречал, — вздохнул Вовка. — Да, на чем я?.. Короче, когда немцы совсем близко подошли и голодуха одолевать стала, тетка Таисья мать и Верка уговорила в деревню к ней подаваться, в Тульскую область… Деревня та, хоть и в стороне от большака, в лесах хоронилась, но зато хлебной считалась, зажиточной. Больше месяца мы до деревни той с разными мытарствами тащились. А когда доползли все-таки, там немецкий десант побывать успел. Живность всю начисто перебили, полдеревни сгорело, пока немцев окружали да добивали. Хорошо, дом теткин целехонек остался да в подвале картошка и овощи кой-какие припрятаны были. Ну и муку она еще до отъезда в Москву схоронить успела. Только тем и жили… А случилось все на следующую зиму, в сорок втором. Соседка — беженка из городка, что под Тулой, масло какое-то привезла и на картошку у нас выменяла… Я корью болел, в забытьи был, потому и не накормили… Тетка Таисья за лекарствами в Тулу подалась… А мать с Верком на том «масле» картошку пожарили… Да навалились, должно быть, как следует… Мать через два дня умерла. Говорили потом, что «масло» из отходов с мыловаренного завода творили. Соседка-беженка на следующий день после матери тоже богу душу отдала… Когда я из забытья вышел, вместо матери мне только сугроб с крестом показали… Ну а у Верка ноги и язык отнялись… Мямлить кое-что она месяца через четыре только начала… А без ног до могилы, видно, суждено… Катьке-то я уже рассказывал.

Фразу Вовка так и не закончил. Сгорбился, стих.

* * *

Сыпалась с берез синяя капель. На перерытой воронками поляне ноздрился, истекал чумазый снег. Воскрешенное апрельской благодатью, распалялось в склочных сварах воронье.

На сплющенную башню танка, наполовину ушедшего в землю, вскарабкался мосластый Колька. Деловито прокашлявшись, вытянул вперед квадратную, в цыпках ладонь.

— Внимание! Внимание! На вас идет Германия! — «Немцы» из его команды дружно забарабанили длинными жердями по броне танка.

Мальчишки, составлявшие команду «наших», стали поспешно напяливать на зимние шапки каски, подтягивать подпояски, поправлять опорки.

Колька предупреждающе покосился на Мишку — предводителя «наших», облизнул губы, скомандовал:

— Ахтунг! Ахтунг!

Вцепилась в полу Мишкиного полушубка крохотная мокроносая Шурка.

— Отвяжись! Прибьют, дура! — прикрикнул на нее Мишка.

Четверо самых сильных мальчишек из команды «наших» подняли носилки с Вовкой.

Господи, как же Вовка был счастлив в те минуты! Ведь он бежал. Сам, сам бежал по хрупкому, талому снегу, по разрыхленной весной земле. Бежал сразу восемью ногами. Живыми чуткими ногами четырех деревенских мальчишек, что подхватывали его носилки. Захлебываясь, задыхаясь, спешил вобрать в себя всю их упругость и силу. Хоть на миг слиться с великим даром движения, ниспосланного мчавшим его ребятишкам просто так, как данность, цену которой им никогда не суждено понять… В те блаженные минуты игры Вовка был с ними абсолютно на равных. На равных с первыми в его жизни здоровыми мальчишками. Даже немного выше их. Потому что был возведен временем и игрой в почетный ранг раненого бойца…

Колька снова вытянул вперед руку. «Немцы» перестали колотить по броне танка, принялись натягивать противогазы на головы.

— Айн, цвай, драй, фир… — медленно начал отсчитывать Колька.

— Атанда! — поперек правилам завизжала Шурка, рванулась наутек, замелькала рахитичными ножонками.

— Форверц! — завопил Колька.

Первыми побежали за Шуркой ребята с носилками, на которых Вовка крепко прижимал к гипсовой кроватке заветный мешочек с японской мозаикой и старый теткин будильник. Дав «нашим» отбежать от танка шагов на десять, Колька скомандовал:

— Файер!

Полетели вслед отступившим, ударили по спинам комья слежавшейся глины, острые ледышки.

Чавкала, разбрызгивалась черная жижа. Неслись навстречу, валили в хлябь, цепляли за ноги обгорелые вывороченные пни, заледеневшие кочки, скользкие рытвины.

Настигала, беспощадно секла грязная шрапнель. Скользила, падала, пахала острое крошево незадачливая Шурка. Вскакивала, спотыкалась, снова летела в топкую слизь. Ее нечаянно сбивали, подхватывали за руки, за хлястик, волокли по вязкой луговине.

Перебежав через поляну, «наши» с разгона посыпались в липкое месиво, на дно окопа. Носилки с Вовкой оттащили в сторону, спрятали за широким кустом бузины… И скорее в укрытие!.. Не отряхнувшись, судорожно нашаривали наскоро заготовленные «боеприпасы».

Развернувшись в широкую цепь, от темной глыбы танка уже шли в атаку надменные «немцы».

Надвигались, сковывали страхом запотевшие лягушачьи глазницы безносых противогазов.

Зловеще потрескивала подожженная пакля на концах жердей — «огнеметов».

«Немцы» шли не спеша, запаливая на своем пути «города». (Заранее заготовленные кучи хвороста, присыпанные мокрой соломой.) «Города» медленно занимались, заволакивали поляну едким, прогорклым дымом. Ветер подхватывал темные клочья, гнал на окоп.

«Наши» бестолково, вразброд швыряли в наступавших останки трухлявых пней, тощие снежки со дна окопа, рассыпающиеся на лету куски влажной земли.

По команде Кольки «немцы» взвыли, распластав руки пикирующими «юнкерсами», понеслись на окоп.

Шагов за пятнадцать до цели раскрутили, швырнули полыхающие жерди. Почти каждая из огненных змей, пролетев над головами «наших», уткнулась в землю далеко за окопом.

«Немцы» с ходу обрушились на головы врагов. Сцепившись, покатились по дну траншеи, сбиваясь в грязный рычащий клубок.

— Гибель! — внезапно прохрипел Колька. И сразу все замерли, распластались там, где застала их команда, зажмурили глаза.

Вовка, дождавшись наконец своей звездной минуты, впялившись в теткин будильник, во все горло отсчитывал секунды.

— …восемь, девять, десять…

Первым, скинув противогаз и оттого превратившись в «нашего», взлетел на бруствер окопа Колька, радостно заорал.

— За Родину! Вперед! Уррра!!

Отшвыривая каски и противогазы, вынеслись за ним вслед остальные.

— Ур-р-р-ррр-а-а-ааа!!!

Рванулись, раздирая глотки, к танку, скидывая на ходу душегрейки, рукавицы, шапки.

Безнадежно пыталась вскарабкаться по отвесной стенке окопа мокроносая Шурка. Ломала ногти, подвывала от обиды, цеплялась за каменистую, предательскую землю, силясь подтянуть хлипкое тельце до недоступного бруствера, и… снова и снова скатывалась на скользкое дно…

А ватага штурмовала танк!..

Полоснул, высветлил поляну, пробившись через лохматые овчины туч, широкий луч солнца.

Где-то за деревьями заголосила зловредная Колькина бабка.

— Анчутка! Ирод треклятый! Куды спички подевал?! Иро-о-од!!! Последние ведь спички! Последние! Иде ты?! Анчутка!!!

Но внук ее не слышал… Плясали на башне танка счастливые победители.

Со стороны деревни, жмурясь от солнца, выползла на луговину Верок. Прислушалась. Подобралась на четвереньках к краю окопа, заглянула, увидела исходящую слезами Шурку.

Трудно ворочая непослушным языком, замычала.

— Ну-ыы!.. Ны-ыу!.. Смли-и-ы!..

Шурка разом притихла, стерла, размазала соленые слезы.

Верок прилегла на край окопа, протянула девчонке руку. Всхрапывая, вытащила Шурку наверх.

Обтерла лицо краем старого платка, достала из кармана телогрейки выпиленного деревянного Емелю.

Улыбнулась Шурке, что-то прошамкала по-своему, дернула нитку.

Емеля засучил ногами, дрыгнул громадным пальцем, плохо прорисованным чернильным карандашом. Завозил по балалайке, изукрашенной мелкими цветками.

Шурка улыбнулась, потянула к Емеле руку…

Орали, надрывались вороны на березах. Словно вторя им, голосила невидимая за деревьями Колькина бабка.

— Анчутка!.. Спички иде?

* * *

— А вот вас, тетя Кать, здесь совершенно узнать невозможно, — утверждала Ленка, перебирая фотографии обитателей далекой тридцать второй палаты. — А эта девочка кем стала?

— Не знаю… — отозвалась Катька, склонив голову набок.

— У папы челка, как у пони! — восхищалась Ленка… — А вы, дядя Сережа, ну ни чуточки не изменились! — объявила девчонка, перехватив взгляд Сергея. — Только два новых зуба выросли! А те молочными были, да?

— Молочными, — подтвердил Сергей, беря фотографию из рук Ленки. — Господи! И здесь с револьвером! Это какой же год, Кать?

— Сороковой, — встрепенулась Катька.

— Почему у меня все лежачие фотографии обязательно с оружием?.. То с ружьем, то с шашкой, то с пулеметом ручным… А здесь с пистолетом… Хорошо, хоть улыбаюсь, а то везде мрачный, как вахтер наш, когда с перепоя…

…— Папа спрашивает: почему ты вся в снегу? — возвратил Сергея в вагон голос Ленки. — Я объясняю, что делала автопортрет.

— Как это автопортрет? — не поняла Катька.

— Очень просто. Надо только дождаться, чтобы обязательно свежий снег выпал. Когда несильный мороз, он прямо как пушок, — увлеченно объясняла Ленка. — Потом подойти к совершенно нетронутому месту. Лучше всего на газоне. Раскинуть руки во всю ширь и осторожно лечь на снег, так, чтобы до ушей зарыться. Чуть-чуть полежать и так же потихоньку подняться. Тогда наверняка получится роскошный автопортрет!.. Неужели вы, когда младше были, про это не знали?

— Да нет вроде, — смутилась Катька.

— А какие вы игры помните?

Громыхнула, отворилась огромная белая дверь с рубчатым стеклом.

Ударило по глазам солнце. Взмыла к потолку сокрушительная песня.

Если завтра война!

Если враг нападет!

Осами метались над койками, полосовали воздух жестяные сабли. Малиновыми пятнами полыхали щеки бойцов-малолеток. Шалые, гривастые кони-койки несли их навстречу врагу, разметав, развеяв по ветру тугие фиксаторы[2].

Громче других, ворочая громадными лилово-угольными глазищами, выкрикивал слова чернявый мальчишка с квадратной головой.

Не переставая дирижировать, к Сергею обернулась женщина с короткими пепельными волосами, схожая с добродушной, вспугнутой совой.

— Во как встречают тя! — умилилась нянька Паша, вкатывая койку с Сергеем в палату под номером тридцать два.

А песня множилась, свирепела, рвалась ввысь.

Если завтра война!

Если враг нападет!

Самураи шли сомкнутыми рядами, выставив прямо перед собой короткие стремительные штыки. Они прорастали из-за каждого бугорка, выпрыгивали из-за самой малой кочки. Ловко приноравливали шаг, злобно щерились скошенными улыбками.

Впереди, поигрывая широким палашом, вышагивал офицер, голодно клацая кинжальными зубами.

В сводчатом коридоре санатория, на тесно сбившихся койках, вжались взмокшими спинами в гипсовые скорлупы, замирали от страха девчонки и мальчишки.

Мультипликационная, раскосая орда заполнила весь экран, сотворенный из шести простыней и упорства медсестры Маши.

Все настырнее, злее колошматила по перепонкам барабанная дробь.

Расползались по коридору тяжелые, въедливые запахи: мочи, ранних пролежней, пота, гноя.

Выбросился над круглыми фуражками флаг с солнцем.

Бешено скалился, надвигался, подплясывая, коротконогий офицер.

Выкинулись клыкастым веером штыки.

— Бонзай! — завизжал офицер.

И вдруг!.. Как вкопанный замер, выронил палаш.

Взлетел на пригорок, навстречу косоглазой армаде танк-великан с пятиконечной звездой на башне.

— Ура-а-аа! — первым неистово завопил большеголовый Гурум… Как-то главный врач санатория Борис Борисович шутя назвал мальчишку Грумом за его африканскую внешность. Ребята услышали и переиначили по-своему — Гурум. С тех пор настоящее имя мальчишки — Тимур — было позабыто.

— Урр-а-аа!! — рванулось, понеслось с каждой койки.

Рядом с первым танком встал второй… шестой… пятнадцатый! Целая армия несокрушимых великанов!..

Коридор санатория завыл, завизжал от радости! Зазвенели, зацокали кружки о железные прутья коек!

Тщетно пытались спастись коротконогие самураи. Могучие танки настигали их, легко расплющивали, превращая в смешные блины с недовольными, сморщенными физиономиями.

Незаметно вошла в жизнь Сергея медсестра Маша с ярким румянцем на щеках…

Взрослые в белых халатах обычно сразу захватывали центр палаты. Обосновавшись за массивным столом, следили, кто и как ест, спит, играет, справляет нужду. Из-за стола дирижировали, разучивали с детьми песни и стихи. Направляли и пестовали, выводили на чистую воду и выносили приговоры. Объявляли о карантинах и массовых прививках. Всегда из центра палаты.

За стол уходили от их капризов, запахов, жалоб, просьб. Там укрывались и отдыхали.

Уличив кого-нибудь в нарушении всеобщей гармонии, наказывали оптом всю палату, присуждая к часовому молчанию, и… засыпали, удобно устроившись за тем же массивным столом.

Маша у стола никогда не сидела. Даже графики утренних и вечерних температур она заполняла, пристроившись возле чьей-нибудь тумбочки.

Во время ее дежурств можно было орать во все горло, свистеть, перекидываться «оплеухами» (импровизированными мячами из скомканных бумажных обрезков и лигнина), выяснять отношения, окликать друг друга по прозвищам, петь не хором, а как хочется. Машу все называли на «ты»… Ее никогда ни о чем не просили… Маша сама знала, кому подстричь ногти, поправить перевязку, смазать вазелином пролежни. Расслабить слишком тугой фиксатор, научить вышивать крестом, показать, как делать бумажного голубя, или, освободив на полчаса от гипсовой кроватки, дать полежать на животе, задрав на спине рубаху «для прохлады».

Во время мертвого часа Маша чаще всего чинила брошенные игрушки, докрашивала, доклеивала, довырезывала за тех, кто не успел.

Маша им редко читала. Чаще рассказывала. Когда читаешь — руки заняты. А рассказывая, можно еще кое-что успеть. Сыграть в летающие колпачки с Федором, поднести Вовке черепаху для кормежки, запустить к потолку парашют из бледно-желтого шелка для Гюли, наладить подвесную дорогу между койками Галины и Марика.

Однажды, когда Ольку-плаксу (самую младшую из палаты) увезли в рентгеновский кабинет, Маша, пришивая кисточку к испанской шапочке Марика, тихо спросила, кивнув на освободившееся место рядом с его койкой:

— Ты ничего удивительного за своей подружкой не замечал?

— Она мне не подружка, — презрительно скривил губы Марик, — я с плаксами-ваксами и неумехами не вожусь.

— Это за что же ты ее так?

— Как за что?! — удивился Марик. — Она же все разбивает и портит. Да еще ревет почти каждый день, после отбоя… В субботу вся палата ее за это дразнила. Ревет и ревет… А можно, чтобы ее совсем от меня переставили?

Маша сначала ничего не ответила. Долго лоб морщила, губами пухлыми шевелила и, когда вовсю загалдели в палате, ответный вопрос задала!

— А где, по-твоему, Ольга была сегодня, когда солнце вставало?

Разговоры застопорились, стихли.

— Дрыхла без задних ног! — прорвался через всеобщее смущение дерзкий выкрик Гурума.

— Ты сам видел? — взглянула на него Маша.

И ушла, исчезла улыбка Гурума, стушевался он, локтями по простыне завозил.

— Так видел или нет? — повторила вопрос Маша.

— А что я?.. Я спал, — уже еле слышно признался большеголовый задира.

— Спал, — снова ушла в себя, задумалась Маша.

— А где ты Ольгу видела? — нарушила тишину Катька.

— Не знаю, стоит ли и говорить вам… То ли было, то ли почудилось…

— Что почудилось? — нетерпеливо прервал Машу Гурум.

Но она на полголовы даже к Гуруму не повернулась. Так же ровно, тягуче говорить продолжала:

— Очень я грибы первые люблю. Сморчки да строчки. Вот и пошла сегодня пораньше в лес наш. Думала, соберу чего перед дежурством… И ведь угадала. Есть. Штук восемь отыскать успела… Вдруг! Что такое?! Треск-грохот. Птицы переполошились… Смотрю. Батюшки-светы!.. Кабан сквозь молодняк ломится. Да не просто продирается, а березки и осинки, как косой, на пути своем режет. Да еще урчит от радости, прихрюкивает. Будто похваляется, что нет на разбой его управы. И тут… Откуда ни возьмись голос знакомый: «Ты что же творишь, скотина безрогая?!»

Кабана как кнутом по глазам. Так в сторону и шарахнулся. Оглянулась я. Глазам не верю. Стоит на тропе девчонка, вылитая Ольга наша. Брови насупила, веткой еловой кабану грозит, ногой топает: «…А ну брысь, тварюга!»

Ноги у меня подкосились. И больше не помню ничего… Очнулась. Солнце высоко-высоко. Птицы как ни в чем не бывало чирикают. Вокруг никого… Подумала — приснилось мне все. Только гляжу — на тропе ветка еловая. Та самая, с шишками новорожденными.

Маша выскользнула за дверь и тут же возвратилась, неся в руках молодую еловую ветку с тугими, темно-бордовыми шишками.

— Только уже никому, чур, ни слова. Тем более Ольге, — вздохнула Маша, пуская ветку по койкам.

А вечером у Ольги-неумехи получались такие мыльные пузыри, каких никто и никогда не видел. Каждый не меньше тыквы. Пузыри плыли через всю палату, переливаясь заколдованными замками, лазоревыми джунглями, лучистыми павлиньими хвостами.

ЗАПАХ ЗЕМЛЯНИКИ

Электропоезд, не притормаживая, промчался мимо узловой станции, и с запасных путей на Сергея пахнуло сладковатой гарью. Запах воскресил в памяти подпаленные лоскутья штанов Братца Енота, которыми потрясала Маша, ругая их за безответственность.

— …Я понимаю, когда вы Льва и Лошадь с собой приглашаете. Но зачем же Енота в такое дело звать? Хорошо вам, прытким да шустрым, а он в солидном возрасте уже, с животиком. Зачем же завлекать беднягу?

— Никто его не завлекал, — расплываясь в победной улыбке, отвечал Марик, — сам за нами увязался.

— Вот-вот. Вам смех да удовольствие, а мне дыры латать, — ворчала хмурая Маша. — Только-только от сажи всех отскребла, теперь Братца Енота от ожогов лечи.

Маша ругалась, а они чуть слышно счастливо пересмеивались в густеющем ноябрьском вечере. В зрачках ребят, все еще плясали, отражаясь, неровные, оранжевые всполохи урчащих кострищ. Виделось им, как всей палатой наперегонки мчались они к полыхающим пирамидам хвороста, оттолкнувшись, выпрыгивали, взмывали ввысь, зависали, опаленные чарующим жаром, над пламенным зевом и… перелетали, брали страшный барьер, превосходя в отваге и ловкости и Братца Льва, и Братца Лошадь.

Ушли в ночь высоченные кострища праздника вольности.

Прикрыв веки, Сергей ждал. Сквозь ритмичный перестук колес снова прорезался ровный, тягучий голос Маши.

— …В каждом человеке такой клад есть. Только силу эту великую надо уметь беречь и множить. По крохам, по каплям. А пользовать лишь в самый страшный час…

Он не смог уловить, как голос ее отодвинулся, исчез в плотном сумраке… Зато родился чуть слышный перезвон бубна. Это Гурум играл. А длинные, подсвеченные багряным зимним закатом руки Гюли плели, вытачивали причудливый, медленный узор древнего танца…

Обдав медовым запахом, прошуршал по одеялу букет земляники с каплями дождя на ребристых листьях…

Подошла Маша, склонилась над постелью, осторожно подула ему на ресницы… И сразу, в ту же минуту, отлетела выматывающая зубная боль. Сергей все смелее трогал кончиком языка проклятый зуб, дивясь, не смея верить, что боль кончилась, ушла без остатка…

И опять говорила Маша:

— …придет день, и кто-то из вас первым встанет с постели. Очень скоро он или она почувствует в себе ту великую силу… И однажды, во время мертвого часа, когда вы все будете спать, этот человек подойдет к вашим койкам, подует вам на ресницы, и вы… проснетесь. Откроете глаза, встанете на ноги и начнете ходить, бегать, скакать и прыгать… И уже на всю жизнь…

* * *

Той весной Вовка еще жил в старой деревяшке. У них там были сени, которые Вовка почему-то величал «передней». В тех самых сенях Сергей и увидел Ленку в первый раз.

Злобный ветер дул с самого утра. Дверь в сени была полуоткрыта. Ленка стояла к ним спиной и не слышала, как вошли Сергей и Катька. Девчонка стирала в тазу куклу и что-то мрачно ей выговаривала. Вода, видно, была холодная, потому что Ленка то и дело прятала красные ладони под старую шерстяную кофту, пытаясь отогреть их у себя на животе.

Когда Катька ее позвала, она обернулась, засветилась редкозубой улыбкой. Молочные еще те были зубы…

Потом, обогнав крик, бросилась к Катьке, повисла у нее на шее.

— Ой как здорово! А папа в футбол гоняет! У нас две полные коробки зефира и одна начатая! Есть хотите?.. Папа вчера утром прилетел! А чаю?.. Моя кукла третий раз за сегодня выгваздалась! Только выпущу, тут же все лужи измерит!..

Все вместе отправились искать Вовку. Перескакивая через останки порушенных бульдозером домушек, перешли разбитый гусеницами пустырь. Обгоняя их, по огромным лужам спешило, прыгало солнце. Орали, колготясь возле распоротого матраца, исхудавшие за зиму вороны. Окрысившийся ветер беспощадно ерошил перья на затылках у ворон, и оттого они казались вконец продрогшими и одинокими.

Возле школы, под мокрыми липами, гоняли мяч мальчишки. Среди них вспотевшим вопросительным знаком метался Вовка.

Катька попыталась было окликнуть его, но Ленка схватила ее за руку:

— Пусть он сам нас увидит. Знаете, как обрадуется!.. Взрослые называют папу безалаберным за то, что он с мальчишками играет в футбол… Даже Анастасия Григорьевна его вчера безалаберным назвала из-за того, что мы с папой вместо обеда торт из мороженого ели… Я обязательно, когда вырасту, безалаберной стану… Некоторым детям очень трудно со своими родителями. Ваську Шустова, вот этого, в синей куртке, все время колотят дома. А меня папа почти никогда не ругает. Даже если разобью что-нибудь, Только уезжает он очень часто…

Они с полчаса, наверное, под липами простояли, пока Вовка их заметил.

И за все полчаса Вовке раза два по мячу ударить удалось. Не больше. Никак не больше… Не пасовали ему совсем. А он все равно был счастлив…

* * *

Ох и повезло Сергею! Слева койка пустовала! Зато справа лежал Вовка. Уже в первый вечер Вовка сам предложил Сергею посмотреть тяжелый альбом из вишневого бархата, полный замечательных карикатур, вырезанных из газет и журналов.

Злобные стервятники в котелках и цилиндрах сумрачно косились со скал на пароходы, увозящие испанских детей.

Карабкался на африканскую землю бульдог — Муссолини, сжимая в короткой лапе окровавленный топор.

Зарилась на далекий берег зубастая акула в круглой японской фуражке.

Носатый, губошлепый Франко в короткой юбке жадно заглатывал монеты, которые сыпали ему в рот из мешков пузатые империалисты.

Какие прекрасные, стремительные дни начались с его переводом в палату.

Грозно полз по холмистому одеялу выкрашенный в яркие маскировочные цвета жестяной танк, извергая холодный кремневый огонь.

Выстраивались на тумбочках, держа равнение на знаменосцев, роты оловянных солдатиков. Новенькие, блестящие, остро пахнущие свежим лаком.

Вспыхивали, расцветали яркие переводные картинки: проворные сигнальщики, бдительные звукоуловители, неудержимые кавалеристы.

Из набухших от вечерней росы сумеречных кустов проводил к заставе очередную партию пленных диверсантов неутомимый храбрец Никита Карацупа.

Шуршала, скреблась о стекла колкая крупа. Неприметно скапливались тени в углах палаты. Через приоткрытые на четверть двойные фрамуги изредка залетали в палату крутые горошины. Зависали у самого потолка, словно приглядываясь к притихшим ребятам, а затем нехотя, осторожно опускались на тканьевые одеяла.

Жили три друга-товарища

В маленьком городе Эн.

Были три друга-товарища

Взяты фашистами в плен, —

читала, чуть подвывая, похожая на добрую сову, педагог-воспитатель Эмма Осиповна, сидя за круглым столом, в середине палаты.

Слушали затаившись, мрачно посапывая. Редко клацали ножницы, скользила с коек бумажная стружка, одиноко позванивали гирьки на рамках для вытяжения.

Стали допрашивать первого,

Долго пытали его, —

Умер товарищ замученный,

Но не сказал ничего. —

Эмма Осиповна сняла очки, протерла их носовым платком, налила воды из графина, откашлялась и снова вернулась к книге.

А на койках продолжали упорно выкраивать большими и маленькими ножницами персонажей для панорамы «Волочаевские дни».

Сергею снова не подфартило… В прошлый раз, когда делали «Полтавскую битву», достались два убитых шведа и горка из ядер.

И теперь опять. Упитанный белогвардеец в пенсне, с задранным вверх наганом; разрыв снаряда — и единственный на всем поле битвы раненый партизан, который сам себя перевязывал, стоя на одном колене.

А вот Вовке просто редкостный набор попался. Красный командир со знаменем в руках, брошенный беляками пулемет «максим», и партизан с пурпурным башлыком, верхом на белом коне, с занесенной над головой шашкой.

Стали второго допрашивать,

Пытки не вынес второй, —

Умер, ни слова не вымолвив.

Как настоящий герой.

Ольга-плакса так расстроилась, услышав о гибели второго товарища, что откромсала винтовку у целившегося из-за дерева партизана. Обнаружив промашку, девчонка не выдержала и беззвучно заплакала.

Третий товарищ не вытерпел,

Третий — язык развязал.

— Не о чем нам разговаривать! —

Он перед смертью сказал…

Сергей закончил вырезать взрыв, снял с руки ножницы, прижал усталые пальцы к спасательному холоду никелированной спинки койки.

Их закопали за городом

Возле разрушенных стен.

Вот как погибли товарищи

В маленьком городе Эн.

Эмма Осиповна сняла очки, положила книгу на стол.

И разом со всех сторон, перебивая друг друга, посыпались на нее вопросы.

— Но ведь за них отомстили, правда?

— Эмма Осиповна, а когда их пытали, им пункцию делали?

— Вот дура, да фашистские пытки в сто раз больнее пункции!

— А республиканцы этот город Эн освободят опять? Освободят?

— А кровь из них выкачивали? Шприцами с толстой иглой, да?

— Правда, что фашисты черные и мохнатые, как фаланги?..

БРАТЦЫ КРОЛИКИ И БРАТЦЫ ЛИСЫ

— А этот мальчишка кто теперь? — продолжала выспрашивать Ленка.

— Это не мальчишка, а девочка, — поправила Катька. — Ее Олей звали…

— Какая смешная! А вообще у вас здесь столько со стрижеными головами… Не разобрать — где мальчишка, где девчонка?

— А кто, по-вашему, больше похож на пирата — Верок или Паша? — неожиданно спросила Ленка.

— На кого? — изумился Сергей.

— На пирата.

— А с чего ты решила, что они похожи на пиратов?

— Я когда «Остров сокровищ» стала читать, подумала, что Верок похожа на Джона Сильвера, а Паша такая же угрюмая, как Билли Бонс… Или Флинт.

Замешательство Сергея явно вдохновило Ленку.

— Как вы думаете, если бы пиратами были женщины, какие бы сокровища они собирали?

— Ну… я и представить это себе не могу, — признался Сергей.

— У вас же были сокровища?

— У меня??? — Сергей даже отодвинулся от девчонки.

— Конечно, у вас! Мне папа рассказывал! В вашей палате все собирали сокровища… Разве не так?

— Ах вот ты о чем. Собирал… Собирал. Целый сундук… — улыбнулся Сергей, вспомнив о красно-желтом жестяном сундучке, хранящемся в дальнем углу орехового книжного шкафа, за мощными рядами словарей и энциклопедий.

Первый сундук в тридцать второй палате появился у Галины Переведенцевой, невозмутимой восьмилетней красавицы с темно-зелеными глазами.

Не сундук, а сундучок с мудреными вензелями и серебряными застежками. Уголки обиты узорчатыми подковками. В сундучке было три отделения. В самом маленьком хранились «сокровища». Разной величины бусины; разноцветные осколки стекла; два прозрачных шарика с фисташковой синусоидой внутри; золоченые картонные рыбки, выбранные из елочного аквариума; микроскопический восковой лебедь, присыпанный блестящей крошкой; огромная медная серьга в виде полумесяца с тремя капельными колокольчиками.

И началось… С вырезанной из «Огонька» фотографией маршала Тимошенко верхом на вороном коне смело соперничали блестящие колесики подшипников; в спор с переводными картинками зверей и птиц далекой Африки вступали цветастые пластмассовые брошки в виде попугаев, корзиночек, собак и гномов. Каждый имел неотъемлемое право провозглашаться «сокровищами»: портреты Расковой и Гризодубовой; выкроенные из газет маршальские воротнички; шишки с кедровыми орехами и остовы бабушкиных брошей; засушенные анютины глазки и покрытые липкой темно-зеленой окисью неровные медные монеты времен Екатерины II.

— А какие вы сокровища собирали? — выпытывала Ленка.

— Я? Рубины, бриллианты, сапфиры, изумруды, гранаты, аметисты. — Чтобы усилить эффект, Сергей перечислял драгоценности шепотом, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— А откуда же вы их брали? — легко поддавшись на таинственность интонации Сергея, так же шепотом осведомилась девочка.

— Начал я с бус, которые выменял у Гюли на кинжал и коробку пистонов в придачу. А когда дома оказался, тут уж меня бабушка больше всех одаривала. Был у нее старинный кокошник, расшитый каменьями всех цветов и переливов. Еще дань брал с разгромленных царств и королевств.

— С каких королевств? — переспросила Ленка.

— У нас во дворе, во время войны, да и после, лет пять еще, почти у каждого мальчишки было свое государство. С огромными армиями из оловянных солдатиков, пушек, танков, машин. Свои были короли, принцы и царевичи, президенты и наркомы, замки, флот и обязательно казна из сокровищ. У всех разные…

— А у вас… У вас большая армия была? — перебила Сергея девчонка.

— Двести тридцать семь солдатиков, две гаубицы, три машины с прожекторами, две деревянные пушки, шесть пароходов, один линкор и четыре истребителя. Все это хорошенько покореженное, пробитое. А возглавлял армию мою король Радомир IV!

— Он тоже был солдатик?

— Нет… Сначала он был просто маленькой куклой. А потом бабушка сделала из него короля. Роскошных камзолов ему нашила, плащей, ботфортов… А я самолично короны из жестяных банок выкраивал. На парады Радомир IV выезжал верхом на пантере из черного стекла… Вот для него-то я и собирал «камни драгоценные»…

— И они у вас все-все сохранились в этом вашем сундуке? — Ленка нетерпеливо заерзала на скамейке.

— Ну, не все, конечно… Но кое-что осталось, — закусив губу, прищурился Сергей. — Я ведь не только «камни драгоценные» в королевскую сокровищницу собирал, а еще птиц брошечных.

— Каких птиц?

— Понимаешь… Мы все тогда, девчонки и мальчишки, собирали брошки такие пластмассовые… Но я только птиц любил. Фазанов, петухов, павлинов, страусов…

— А мне вчера путаный сон приснился, — неожиданно объявила Ленка. — Наша улица пустая-пустая и вся как будто разбавленными чернилами забрызгана. Это сначала так… Потом облако из бордовой липучей травы приплыло. На грязное масло похоже. Висело-висело и в смерч превратилось. Смерч закружился, закружился. Дома вдруг прозрачными сделались. И смерч сквозь них ушел куда-то. А звуков никаких. Тихо-тихо. И тогда очень длинный человек на пустую улицу выбежал. И все бежал, бежал. Очень быстро он старался бежать, только почему-то на месте оставался. Вокруг него лиловая трясина из болота несколько раз проплыла. А потом куда-то задевалась… Тогда человек этот длинный случайно зацепился брюками за водосточную трубу. И ноги у него как у поролоновой игрушки подогнулись. Он упал. Нос расшиб… Потом появились какие-то синие кошки. Как будто из ртути сделанные…

— Откуда ты знаешь, что они были из ртути? — не выдержал Сергей. — Разве ты когда-нибудь видела ртуть?

— Конечно, — глянув на него исподлобья, отозвалась девчонка. — Я очень люблю разбивать градусники и скатывать ртуть в один шарик. А потом опять на маленькие шарики раскатывать.

— Понятно, понятно — поспешил оправдаться Сергей. — Ну и что было дальше?

— Длинный человек замахал на кошек руками. Но кошки его не испугались. Тогда человек стал их хватать, а они из рук у него выпрыгивают… Кошки ведь из ртути, и схватить их трудно… Человек очень устал и лег на асфальт… И знаете, это совершенно без всяких звуков… Так все странно. Никакой войны нет, а я чувствую, что есть… Кошки делались все худее и худее… Потом снова облако с неба спустилось и стало на них смотреть…

Всякий раз при встрече с Катькой у Сергея возникало странное ощущение, будто Катька оправдывается перед ним за вину, которая ей самой неведома. Так путано и пугливо она иногда разговаривала. Особенно почему-то по телефону.

— Здравствуйте…

— Привет!

— Это Сережа?

— Неужели у меня такой неопределенный тембр голоса, Катерина?

— Извини. Я… вот что… Знаешь, я узнала, где Верок живет.

— Да ну?! Вот это ты умница!

— Сережа. А ты мог бы ко мне сейчас приехать?

— С превеликой радостью.

— У меня твоя любимая вобла есть.

— Лечу!

— Погоди… Запиши мой телефон новый: 223-61-72… И адрес, конечно. Я ведь квартиру получила…

— О, господи! Так что же ты сразу-то не сказала?.. Это же обмыть надо!

— Понимаешь, Клавдия Ивановна умерла, и мне вот дали…

— Какая Клавдия Ивановна?

— Ну, наша старшая сестра по отделению. Да я тебе говорила…

Бился о стекла теплый дождь. В крохотной, до стерильности вылизанной квартирке пахло распускающимся тополем и подсолнечным маслом.

— Мне даже и просить было совестно. У нас столько семейных нуждаются. Вот Зоинька Мурашова родила только. А живут они в одной комнате с его матерью. Но она почему-то не захотела. И другие тоже. Метраж, конечно, для семьи очень маленький. А для меня… Я как будто в рай переехала, — объяснила, смешно разводя руками, чуть захмелевшая Катька, подкладывая яичницу в тарелку Сергея. — Наверное, это нехорошо так радоваться, но… Даже не верится. Мне не наливай больше, пожалуйста.

— Четверть рюмки, — настоял Сергей.

— Ну хорошо, — вздохнула, соглашаясь, Катька.

— Слушай, Катерина, ты хоть помнишь себя до войны? Какой ты шишигой была. Всех без разбора кусала.

— Это правильно, — зардевшись, закивала Катька, тщетно пытаясь сдержать рвущуюся на волю смешинку. — Шишигой. Всех цепляла… Я и после войны такой была. Долго. Даже когда на курсы медицинских сестер поступала. А вот потом. Это в Омске еще… Меня знакомая одна работать в интернат для детей с неполноценным зрением позвала. Уговорила. Это знаешь какие дети… Очень замкнутые… В них запасть надо. Зато, если поверят тебе, почуют, ничем их тогда не оторвать. Особенно в Театр юного зрителя они со мной любили ходить. Я спектакли сама сначала смотрела. А потом рассказывала им перед началом как могла. Ну и во время потихоньку подсказывала. И выходило, что они вместе с другими детишками на равных. И смеются и волнуются, когда и те, здоровые. А ты оливки совсем не ешь, почему? Я же для тебя специально старалась.

— Сейчас доберусь. Не волнуйся. А теперь скажи честно: когда ты так неистово полюбила танки? — кивнул Сергей на застекленные полки, сплошь заставленные десятками игрушечных танков.

Среди металлических, пластиковых и деревянных моделей особенно выделялись громадный танк из цветного, переливчатого стекла, изящная, выпиленная из слоновой кости танкетка и круглый танк-весельчак из ярко-розового марципана.

— Это Клавдии Ивановны коллекция. Я разве про нее не рассказывала тебе? — удивилась Катька.

— Нет.

— Когда я из Омска приехала, Клавдия Ивановна уже старшей сестрой отделения была. Редкой энергии женщина. Очень волевая. Все отделение тянула. Так смотреть могла, что невольно себя виноватым чувствовал. Знаешь, мне иногда казалось, что Клавдия Ивановна никогда ребенком не была. Так и родилась сразу взрослой.

— Забавно.

— Очень многим она помогала. Но ее почему-то… Не то чтобы не любили, а как-то… не открывались перед ней, что ли. Но она не обижалась. Всегда подтянутая, бодрая. Гораздо моложе своих лет выглядела. Но почему-то с ней никто не дружил. Может быть, у нее на стороне и были подруги. Но у нас…

— Интересно. А она что… в танковых частях воевала? — не дав Катьке договорить, спросил Сергей.

— Нет. Мне говорили, что на войне она не была.

— Так, может, муж у нее был танкист или брат?

— Не знаю… По-моему, она всю жизнь совершенно одинокой жила. Но никогда не жаловалась. Никогда. Даже печальной не бывала. Правда, и улыбаться чересчур не стремилась. Вот только помню, когда ей один больной из сырой картошки танк вырезал, так Клавдия Ивановна от радости чуть не запрыгала.

— Так, так… А из картошки тоже здесь есть? — не выдержал Сергей, подходя к полкам.

— Нет. Не ищи, — остановила его Катька. — Так вот, примерно месяца два тому назад… Сегодня у нас какое?

— Двадцать шестое.

— Ну правильно, это в двадцатых числах февраля случилось.

Клавдия Ивановна на работу не вышла. Удивлялись все очень. Потому что она никогда не болела. Стали ей звонить. Телефон не отвечает. Два дня еще прождали и взломали дверь. А Клавдия Ивановна уже холодная давно. Оказалось, сердце у нее совершенно изношенным было… Вот и нет человека. А тут теперь я живу. Как-то все это неожиданно… Правда?..

Стекла на дверях в тамбуре были выбиты. Встречный ветер швырял в лицо Сергею пригоршни вызревших запахов лесного августа.

Из-под тенистых осиновых шатров выбегали навстречу к поезду любопытные полчища крепких пушистых елочек-погодок. Слепили глаза россыпи ромашек и остроголовые заросли иван-чая. Выскочив из-за поворота, кидались под колеса звонкие стаи взбалмошных берез.

* * *

Конечно, это была не настоящая шпага. А всего-навсего учебная рапира.

Но это он теперь так спокойно рассуждает. А тогда!.. Та шпага с ярко-голубым эфесом казалась живой грезой в руках шестнадцатилетнего великана-губошлепа по прозвищу Чапельник.

Лишь в мечтах Сергей осмеливался дотронуться до такого чуда, а если все отвернутся, может быть, даже… лизнуть голубую эмаль эфеса… Сергей был счастлив уже оттого, что видит шпагу совсем рядом, в нескольких шагах от себя. И чтобы не заорать во все горло от избытка нахлынувшей радости, он зашвыривал все дальше и дальше тугой теннисный мячик! Через весь двор! Снова и снова!.. За мячом вслед от его носилок до темной арки ворот неслись наперегонки потные близнецы Жека и Века. От ворот — к носилкам! От носилок — к воротам!

А вокруг кувыркалась, прыгала беспечная апрельская капель… Шла весна сорок второго года.

Какой замечательный, какой роскошный осколок от снаряда зенитки с надколом подарили Сергею в то утро близнецы. Только-только мать с Аленой вытащили его на носилках во двор, и сразу такой подарок. Века уверял, что осколок еще теплый, потому что не успел остыть после ночного налета.

Когда близнецы умчались за новой добычей, Сергей, спрятав осколок под одеяло, принялся рисовать лошадей на обратной стороне фотографии какой-то тетки в круглой панамке. Фотографию отыскала для Сергея бабушка… Никто из ребят двора, даже самые старшие, не умел так хорошо рисовать лошадей, как Сергей.

В то утро ему особенно удалась тонконогая Голубая лошадь с крылатой гривой.

Клавка-картавка, пробегавшая мимо по своим делам, остановилась как вкопанная, уставившись на рисунок Сергея.

Кони неслись вверх по крутому склону, а над ними, высоко в небе, разметав крылатую гриву, летела Голубая лошадь.

— Вот это жеребцы! Не хуже, чем у Айвазовского! — зарокотал над головой Сергея облысевший пухлый дяденька — копия Братца Опоссума.

Он появился столь неожиданно, что Клавка-картавка даже рта закрыть не успела. Так и остолбенела с выставленными вперед беличьими зубами.

— Не подаришь? — вкрадчиво спросил Братец Опоссум, кивая на рисунок Сергея.

— Пожалуйста! — Сергей не раздумывая, протянул рисунок незнакомцу.

Братец Опоссум так и присел от удивления.

— Ай да молодчик! Ай да разудалый! — присвистнул он, принимая подарок. — Ну… конница Буденного в долгу не останется. — Сунув лошадей Сергея за пазуху, незнакомец скрылся за железной дверью служебного входа в продуктовый магазин.

Минуты не прошло, как Братец Опоссум вернулся обратно и положил на одеяло Сергея две ЖИВЫЕ, УДИВИТЕЛЬНО ПАХНУВШИЕ САРДЕЛЬКИ… Положил просто так. Как будто не было уже продовольственных карточек. Не требуя взамен ни денег, ни мясных талончиков. Да еще спросил:

— Хочешь отварю, чтобы ты их горяченькими слопал?

Потрясенный Сергей лепетал бессвязно, глаз не смея отвести от королевского подношения.

— Ну что вы… это… Спасибо. Но ведь здесь… грамм двести пятьдесят, наверное. На целую декаду, если разделить это…

— Жуй и здоровей! — улыбнулся Братец Опоссум, исчезая за железной дверью.

Клавка-картавка громко сглотнула голодную слюну.

— А они из мяфа? Нафтояфие? Не как на витрине?.. Не деревяфки?..

Взвыла сирена. С бестолковой поспешностью заухали зенитки.

Заметались по двору старухи, на ходу подхватывая ребятишек. Одни через проходной двор бросились к бомбоубежищу, другие, вопя, посыпались в щель, вырытую тут же, во дворе, под старыми тополями.

Сергей обернулся и увидел удиравшую Клавку-картавку. Клавка мчалась с небывалой для нее скоростью, унося… Сергеевы САРДЕЛЬКИ!..

В ту нахлынувшую небывалой теплынью весну их стали вывозить на каменную террасу сразу же после майских праздников…

В мертвый час Сергея разбудил приторный запах духов. Он приоткрыл глаза, увидел Машу в нескольких шагах от себя. Веткой цветущей рябины она отгоняла комаров от лица Федора. Рядом с Машей на перилах террасы сидела кудрявая молодая женщина. Белый халат небрежно накинут на плечи, на голове ни повязки, ни шапочки. Женщина примеривала Машины босоножки.

— Если мне их под синюю юбку надеть? Как думаешь? Или под нее обязательно лодочки нужно?

— Тебе видней… тише говори, — попросила Маша, испытующе посмотрев на Сергея.

Сергей прикрыл глаза.

— Да спят твои без задних ног, — услышал он голос женщины. — Между прочим, Корнеев завтра в восемь нас на день рождения ждет. Не забыла? Он такой набор пластинок отхватил! Новый Козин, Изабелла Юрьева…

— Завтра я с вечера дежурю.

— Господи! Неужели отпроситься хоть разок не можешь? — в полный голос возмутилась женщина. — Я вообще на тебя поражаюсь! Я понимаю, от здоровых детей заходиться можно. А эти… Когда спят, и то оторопь берет.

— Не могу, — тихо сказала Маша.

…Нет, он даже глаз не закрывал. И поезд хода не сбавил. И все-таки, все-таки… Перемещение произошло. Помимо его воли. Сергей почувствовал холод в затылке. Тот самый… Его ни с чем другим не спутаешь. Холод в затекшем затылке, который родился на исходе ТОГО октябрьского дня… Из тяжкого, ядовитого тумана стали выползать распотрошенные, клочкастые звуки… И самым первым воскресло, впилось в мозг неистребимое чувство вины…

Если бы он подул ЕЙ на ресницы!.. Но он струсил. Не осмелился попросить, не осмелился… А ведь только он один мог спасти ЕЕ тогда. Но он не смог даже заговорить. Молчал. Молчал, переполненный страхом. ОНА лежала так близко, так близко, когда его проносили мимо…

Задыхаясь от напряжения, Сергей пытался растащить слипшиеся обрывки воспоминаний. Восстановить цепочку последовательности с того момента, как очнулся… Он себя не щадил теперь…

…Где-то совсем рядом с монотонной настойчивостью отбивали лопаты о рельсы. В остановившихся сумерках вяло передвигались мешковатые силуэты, изредка перемигиваясь подслеповатыми фонариками. Пахнуло мертвящей сыростью разворошенной земли… И снова провал, обрыв в бездну…

Чуть высветлился далекий край ватного неба. В рыхлой сердцевине его зависли одинокие кривые черточки молчаливых ворон. Скреблись о брезент обглоданные ветром лозины. Ворочалась, цепляясь за дно носилок, облезлая осока…

И еще. Ноги в расквашенных ботах, что чавкали по ржавым лужам, перед его носилками. Как тогда хотелось Сергею выпить хоть глоток из тех загустевших луж с синеватым инеем по краям. Но он даже и этого не смел. Не смел остановить тех, кто нес его носилки через гнилую луговину… Хлюпали, чавкали боты, плыли носилки с Сергеем над промозглым полем неведомой сечи…

Он и не заметил, как земля превратилась в лишайчатый череп старого великана, вбитого в землю по самую маковку чьей-то могучей палицей… Боты шли среди бурых сбившихся колтунов, выбирая гладкие места, выбитые дождями ложбины на еще не тронутом временем черепе… И чем дальше уносили Сергея от того места, тем яростнее вгрызалась в затылок его непоправимая вина.

* * *

— Я самый быстрый бегун на свете! — хвастливо вопил Гурум, перекрикивая галдящую, взбудораженную палату.

— Посмотрим, посмотрим. — Маша раздавала мальчишкам и девчонкам аккуратно обклеенные по краям теплой фланелькой неровные кусочки красного и синего стекла величиной с карманное зеркальце.

— Я же — Братец Лис! А ты мне синее стекло дала! — недовольно басил Федор.

— Ты прав. Держи красное. Давай твое синее, — торопилась исправить ошибку Маша. — Итак. Братцы Лисы, покажитесь!

Вспыхнули, засветились на потолке три красных солнечных глаза.

— Вы, значит, Братцы Кролики? — «уточнила» Маша, задрав голову к потолку.

— Мы Братцы Лисы! Братцы Лисы мы! — заголосили, протестуя, Гурум и Федор.

— Верно-верно! — тут же отозвалась Маша. — Братцы Кролики, ваш черед прыгать на потолок!

Заплясали, закружились на белом поле-потолке десять голубых Братцев Кроликов.

— А не расскажет ли нам Катерина, что надо Братцу Кролику сделать, чтобы победить Братца Лиса? — обернулась к мрачной Катьке Маша.

— Можно, я расскажу? — поднял руку Марик.

— Нет уж! Фиг! — возмутилась Катька. — Я сама знаю! Надо два круга по потолку пробежать. По самому краю. И не сталкиваться. Еще на стену залетать нельзя.

— И это все?

— Да, конечно, нет! — замахала на нее Катька. — Главное, чтобы Лис не осалил, — спешила объясниться девчонка. — Потом, когда пробежишь, надо тютелька в тютельку вон по той черте спуститься, где они соединяются…

— Кто соединяется? — «не поняв», переспросила Маша.

— Пол и потолок! — выпалил Гурум.

— А ты молчи, Лис проклятый! — напустилась на него Катька. — Я сама знаю! Вон по тому углу, где койка пустая, вниз бежать надо!

— Верно, Катерина! — похвалила девчонку Маша. — Дальше про Кроликов нам Гюли расскажет.

— Ой!.. Я знаю… Только еще вспомню немножко.

— Я, я, можно? — снова опередил всех Марик.

— Говори! — согласилась Маша.

— Надо еще круг пронестись и по линии, где стенка со стенкой над Олиной койкой сходятся, вниз от Лиса удрать!! — отрапортовал на одном дыхании Марик.

— Правильно! А где Братцу Кролику можно отдыхать? — уточняла Маша. — Где Лис не имеет права трогать Кроликов?

— В каждом углу!

— В углу! В углу! — заорали, перекрикивая друг друга, все Братцы Кролики.

— А Братцы Лисы что делать должны? — переждав первый шквал выкриков, спросила Маша.

— Ловить и салить Кроликов! — зарокотал бас Гурума.

— За три круга успеть! — подхватил его Федор.

— Кто больше всех собьет — тот самый быстрый! Это буду я! — вновь вырвался вперед Гурум.

— А что запрещается? — едва поспевала за ними Маша.

— На локтях приподниматься!

— Ныть и… фиксаторы расслаблять!

— Обзываться!

— Злиться друг на друга!

— Переспоривать!

— Жухать!

— И еще! — Маша подняла обе руки, призывая палату к вниманию. — Раз уж вы выбрали меня судьей — не обижайтесь. Слушаться беспрекословно. Спорщиков будут сразу снимать с игры. Договорились?

— Да!

— Договорились!

— Ну, держитесь, беляки проклятые! — замахал кулаками Федор.

— Сами вы беляки! — не стерпев, попыталась приподняться на локтях Катька.

— Катерина! — погрозила ей Маша пальцем. — Мы же условились…

— Вот увидите, кто быстрее всех носится! — перебил Машу Гурум.

— Все! Тишина! — вышла на середину палаты Маша. — Начинаем по счету «три». Братцы Кролики — на середину! Так… Братцы Лисы — в углу!.. Федор, перейди в угол над Олей… Хорошо. Внимание… Раз… два… три!

Брызнули на потолок, завихрились визгливые красно-синие осколки солнца!

Взбрыкивая и гогоча, раздвинули, перекроили слепящими зигзагами лепной потолок палаты.

Выпрыгнули из зрачков азартные звери!

— Зацепила! Зацепила!! — заливисто визжала Галина.

— Нет! Нет!! — хрипато негодовал Вовка.

— Сергей сбит! Сойди! — объявляла Маша.

— Это не я! Не я! — злился Сергей.

— Я сказала — сойди!.. Следующая тройка на потолок!

— Сбил! Сбил!!! — радовался Гурум.

— Я сама наткнулась!! Это не считается!!

— Уйди, гадина!!!

— Сам — гад!!!

— Еще слово — и оба перестанете играть! — пресекала спорщиков Маша.

— У-у! Фашист!

— Сошла с черты!

— Нет! Нет!!

— Гюли сбита! — итожила Маша.

— Я уже двух сбил!!! Ур-ррра!!!

— Ты что делаешь, бонзаец?!

— Катерина, я тебя снимаю с игры!

— Ну и пусть!!!

— Ой! У меня стекло упало!!

— Сейчас подниму!!

— А я устал! Маша, я устал бегать! Можно, я отдохну! — неожиданно взмолился Федор.

— Есть! — заорал Гурум.

— Ничего подобного! — отрезвила его Маша. — Забыл, что в углу Кроликов нельзя трогать?

— Он все время так жухает!

— Неправда!

— Сама ты жухала!

— Окружай! Окружай его!..

Как промчалась через гвалт Паша, как вбила штепсель от репродуктора в розетку, Сергей не заметил.

Вихрь игры расплющил ее ладони, громыхавшие по дубовому столу палаты.

Потом Паша качнулась, навалилась грудью на стол, захрипела.

— Нишкните все!.. Нишкните!..

Через обрывки дырявой тишины проник из репродуктора в палату голос…

…— вероломно напав… Самолеты бомбили Киев, Одессу, Севастополь… Германские войска вторглись…

На какое-то мгновение Сергею почудилось, что шаткие эти слова произносит не голос из репродуктора, а обвислые губы Паши… Но, присмотревшись, он понял, что Паша лишь повторяет про себя сообщение черного круга.

…— без объявления войны… и перешли государственную границу… фашистская Германия…

РАКЕТА ПОДСЛУШИВАЕТ

— А почем в запрошлом годе в Загорск яблоки возила?

— Так по сорок.

— А у себя?

— Так по тридцать вовсе.

— Ай брали?

— Ну так как…

Неторопливо переговаривались две тетки, примостившись среди мешков, лукошек и корзин, плотно затянутых стершейся клеенкой.

Легко выпорхнув из дремы, Вовка раздвинул выцветшие ресницы, хитровато глянув на Сергея, спросил:

— А ты Генку, старшего Татьяны, помнишь? Заводной такой, с челкой… Слова не говорил, а выцеживал. Чернявый… На нашей платформе ехал…

— Тот, что фантики у всех сразу выиграл? — вспомнил Сергей.

— Ну да! — обрадовался Вовка. — Татьяна на собрании сказала, что он от цинги в сорок втором умер… Так соврала…

Вовка смущенно улыбался, вспоминая.

— Я его два года назад в Караганде, в ресторане встретил. Он меня не узнал, конечно, а я его сразу. Совсем не изменился… Только половина зубов — железные… Ох и костерил же Генка свою маменьку, когда разговорились мы… Оказывается, он от нее из Омска на фронт сбежал. Не доехал, конечно. В пути перехватили — и в детдом. Не сказал там, что мать у него жива. Через два года из детдома утек… Бродяжничал долго. До Алма-Аты добрался. Потом в детскую колонию угодил. Покушал «сахарку» вдоволь. Двадцать восемь лет шоферит уже. Детишек четверо, И все челку носит…

Странно. Та, последняя, Татьяна Юрьевна с вензелями моложавой оранжевой прически, переливчатым набором слепящих медалей на темно-синем костюме из джерси, такая четкая до последней высверкивающеи искры на лацкане жакетки, пребывала между тем в памяти. Сергея в каком-то совершенно беззвучном вакууме, точно кто-то невидимый вырубил, стер все сопутствовавшие ей звуки.

Сергей не услышал ее и в ту минуту, когда Татьяна, видимо, к чему-то призывая, закончила свою пылкую речь, а из зала к ней кинулась заплаканная курсистка, похожая на мультипликационного ослика с громоздким букетом бархатных ярко-розовых гладиолусов. Даже когда Татьяна осела, переломилась в поясе, затряслась в рыданиях, обнимая хрупкую девчонку, Сергей не услышал ни звука…

И еще одна необычность в действиях бывшей медсестры-снайпера удивила, озадачила Сергея в тот день…

Подчиняясь безотчетному наитию, исправно держа дистанцию, Сергей шел по пятам растревоженной стайки курсисток, в центре которой находилась Татьяна Юрьевна. Шел, вдыхая запах свежей краски, по всем переходам, лестницам и коридорам еще пустовавшего, только что отремонтированного санатория…

А привела его Татьяна не на их четвертый этаж, как ждал Сергей, туда, где находилась когда-то его тридцать вторая палата, банная, изоляторы, «чистая» и «грязная» перевязочные, рентгеновский кабинет и кухня… Нет. Они почему-то пришли на третий этаж, Сергею совсем незнакомый…

Между тем Татьяна Юрьевна пустилась в продолжительное путешествие именно по третьему этажу, с трогательным благоговением заглядывая в каждую пустую палату.

Из-за полуприкрытых дверей Сергей видел, как почтительно приостанавливалась Татьяна перед белыми немыми койками, на некоторые даже присаживалась, утирая обильные слезы светло-фиолетовым, прозрачным платочком. Где-то на выходе из четвертой от начала коридора палаты слезы у Татьяны Юрьевны заметно поиссякли.

Надолго задержалась перед дверью с табличкой «Операционная». Наконец решилась, вошла в белокафельный предбанник, опустилась на край покрытой крахмальной простынею кушетки. Что-то зашептала склонившимся к ней девчонкам. Открыла сумку из блестящей оранжевой кожи, извлекла перламутровый очешник…

В просвете тесно сгрудившихся спин Сергей увидел, как качнулись на ладони Татьяны две цепочки. Медная, почти черная, И серебряная — светлая.

Потом Татьяна достала из очешника значок «Ворошиловский стрелок». Старый-старый, с облупившейся эмалью… Положила на кушетку рядом с цепочками. И опять заплакала, уже откровенно, не стыдясь, утирая, размазывая слезы своими крупными ладонями…

* * *

— …вот теперь уже потрудней, — совсем близко проверещал хрипловатый ребяческий голосок.

Сергей невольно повернулся. Рядом с Ленкой, засунув руки в карманы джинсовых шорт, стоял сумрачный философ лет пяти.

— Кто над нами вверх ногами? — безукоризненно артикулируя, спросил мальчишка.

Ленка нагло хмыкнула.

— Муха!.. А может быть — комар! А может быть — кузнечик!

Зрачки сумрачного философа потемнели от обиды. И все-таки он выстоял под ударом. Вздохнул, укоризненно глядя прямо в глаза беспардонной девчонке, четко выговорил:

— Загадывай… Твоя очередь…

— Без окон, без дверей — полна горница людей, — не скрывая интеллектуального превосходства, снизошла до малыша Ленка.

Брови мальчишки скорбно поползли вверх. Он укоризненно выдохнул воздух, с гордой убежденностью вымолвил:

— Тыква.

Доконал растерявшуюся Ленку тяжелым взглядом и, повернувшись на каблуках, пошел прочь.

Вовка отрешенно смотрел в окно, на поток плотных, темно-лиловых лупинусов, мчавшихся навстречу поезду…

Сергей перевел взгляд на Ленку. Девчонка, вдумчиво наморщив лоб, трудилась над рисунком, орудуя поочередно голубым и оранжевым карандашами.

Не успел Сергей приподняться, чтобы заглянуть в Ленкин рисунок, как его буквально ослепил блик от карманного зеркальца… Сергей невольно зажмурился.

Девушка, что сидела на скамейке впереди, чуть повернула зеркальце, и солнечный луч исчез. На его месте возник край ухоженного лица и голубой, бездумный, как у манекена, глаз. Девушка старательно подправляла тушь на пышных, загнутых ресницах.

Странно. Да нет… У той было совсем другое лицо… И все-таки. Что же между ними общего?.. Память четко воссоздала ту, из могильной зимы сорок второго, что детскими ладошками охорашивала на себе платье его матери. Шныряли, елозили по зеркальному шкафу кукольные глазки. Морщинились под хваткими пальчиками черно-белые лепестки на платье. Сергей даже пошевелиться не смел, затаившись на высокой бабушкиной кровати.

На столе, прикрытом темной клеенкой, сиротливо жались друг к другу приговоренные на продажу вещи.

Черный кружевной платок бабушки, рубчатый патефон с грудой пластинок, высокий тонкогорлый хрустальный графин, две большие перламутровые раковины, лакированные туфли-лодочки матери, тонкая, как игла, золотая цепочка Алены с крохотной русалкой из слоновой кости — заветный талисман сестры…

Выставленные вещи, как ни старались, не могли дотянуть до цены за мешок картошки, без которого нельзя было пережить ту зиму.

Сквозь гнетущий жар подслеповатого вечера изредка проступало белое, вымученное стыдом лицо матери. Прокарабкивался из-за двери прерывистый шепот, запах бабушкиного лекарства, придушенный всхлип Алены, жалостливый звон оброненных чайных ложечек…

Детские пальчики той скребли неровными ноготками пригашенную временем брошь с мелкими, замутившимися изумрудами.

— Вот кабы у вас еще сережки в придачу к ней были, — чуть шепелявя, обиженно приговаривала покупательница.

И тогда, девчонисто улыбаясь, бабушка принесла свое последнее сокровище — черный японский халат с плоскими серебряными камелиями…

Девушка с бездумно-лучистыми глазами закончила ритуал обновления ресниц, опустила зеркальце в сумку.

— Ну а эту девчонку помнишь? — пошептавшись о чем-то с Ленкой, Катька протянула Сергею нечеткий снимок.

В крепких сибирских санях, на сенной подстилке лежала малышка с заострившимся старушечьим личиком, грустно пялила на Сергея темные глазищи. Вся, как мумия, перепеленутая старым платком.

— Не узнаешь?.. Ну приглядись получше.

— Нет… Не помню, — вернул ей фотографию Сергей.

— А кого ты предательницей окрестил, помнишь?

— Предательницей? — удивился Сергей, снова взглянув на снимок. — Ее?.. За что же, интересно?

— А помнишь ту ночь, когда… перед эвакуацией еще Паша у нас в палате плясала? Под гармошку губную… Гурум ей аккомпанировал, помнишь?

— Ночь ту… помню. А вот девчонку… Так кто это?

— Гюли, — улыбнулась Катька.

— А за что же я ее в предательницы зачислил? — недоумевал Сергей.

— Вспомни, — настаивала Катька. — Зуб молочный у меня тогда раскрошился. И я его весь по кусочкам проглотила, чтоб от страха не закричать…

Май сорок первого. Да… именно май. Ветер распахнул дверь палаты. Это случилось в мертвый час. С койки Сергея виден лишь небольшой отрезок коридора.

Ее продвижение он услышал слишком задолго до того, как появилась ОНА сама в дверном проеме… Слишком задолго…

Сергей чуть не закричал от нетерпения, бесполезно силясь угадать, кто же с таким выматывающе деревянным скрипом так долго двигается по каменным плитам коридора.

Она оказалась худой как иголка. Две вспотевшие от напряжения няньки передвигали ее костыли. Подвинут один костыль и замрут. Ждут, затаив дыхание, как силится девочка сдвинуть свои мертвые ноги. Лицо изможденное, крохотное, точно из разных кусочков белого пластилина слеплено. Пластилин комкастый — засох плохо. Его веревками стягивали, чтобы слипся. Веревки сняли, а борозды остались…

Она давно устала прислушиваться к закоулкам собственных внутренностей, где что-то последнее живое еще трепыхалось, теплилось, но, бессильное перед катастрофой, уже истаяло, уходило в небытие… Зачем ее ходить заставили? Кто?..

* * *

Сумасшедшим красно-желтым вихрем мчался август сорок первого. Кувыркались, выли, хохоча и плача, обрушивались в бездну, исчезали в золотистой лаве события, голоса, лица, дни.

Пожар из настурций бушевал в тот август на клумбах перед фасадом санатория.

Часам к шести вечера на балкон-террасу четвертого этажа, куда Маша вывозила своих питомцев, поднимался, окутывал дурманом, кружил головы запах белых и фиолетовых цветов табака. И так бесшабашно шелестели на ветру макушки леса, что невозможно было поверить в беду, нависшую над их головами.

А между тем где-то, уже совсем близко, трещали почерневшие от огня колосья, короткие автоматные очереди добивали раненых, закаменевшие старухи смотрели вслед истерзанным, безоружным солдатам в просоленных рваных гимнастерках, что волоклись на запад под дулами чужих карабинов, перепаханная танками земля без меры принимала в лоно свое зерна из спекшегося свинца и железа…

Но до детишек из тридцать второй палаты еще не доползло смердящее дыхание чугунных орд, еще в журналах с глянцевой бумагой война смотрелась захватывающим карнавалом.

Под синими пальмами, по желтому песку, через роскошные взрывы бежал со штыком наперевес чей-то солдат, оскалясь великолепными зубами.

Вздымая фонтан голубых и серебряных брызг, раскалывалась чья-то подводная лодка.

Громадный бронзовый самолет разлетался на куски от тарана крохотного фисташкового истребителя…

А когда от войны уставали, тут же под рукой оказывались любимые герои из обыкновенных мирных книжек. Отважно прорубались через гороховые джунгли Карик и Валя, юркий Нильс, держась за шею вожака гусиной стаи, перелетал моря и океаны, в последнюю секунду успевал схватиться за поручни трамвая храбрый Травка, кувыркался в лужах непобедимый утенок Тим…

Еще плавал по палате жаркий дух перезревших ашхабадских дынь — последний беспечный запах мира.

Все они еще так же громко смеялись и ссорились, дружно отказывались есть овсяную кашу и пить рыбий жир. И ни за что не хотели принимать непроходящую подавленность и тревогу взрослых. Их просто коробило, когда такая всезнающая, такая терпеливая, отзывчивая и мудрая Эмма Осиповна вдруг замирала, испуганно озираясь по сторонам, начинала заикаться, путаться, когда кто-нибудь из них спрашивал: «А у нас заранее подготовленные позиции, потому что мы заранее отступать хотели?..»

Над дверью чуть теплилась дежурная темно-лиловая лампочка. Почти неслышно плакала в своем углу Ольга. По потолку и стенам изредка проползали стылые щупальца прожекторов. От их прикосновения лампа над дверью вздрагивала, начинала злобно потрескивать.

После того как в палате погасили свет, прошло, должно быть, часа два. Сергей запустил руку под матрас, нащупал деревянный складной метр. Бесшумно вытащил, разложил метр на всю длину. Осторожно балансируя, тихонько ткнул метром в Вовку.

— Не сплю я, не сплю.

— Давай, — потребовал шепотом Сергей.

— А кто ревет? — спросил Вовка.

— Не слышишь, что ли?.. Олька. Все никак не привыкнет, дура… Да она, если и заметит, не поймет ничего…

— А вдруг Татьяне Юрьевне скажет? — усомнился Вовка.

— Да ты что. Она же маленькая еще. Зажигай! — заторопил друга Сергей.

Но едва под одеялом у Вовки вспыхнул карманный фонарик, из противоположного ряда совсем не сонным голосом на приятелей напустилась Катька.

— Вы что, очумели?.. В изолятор захотелось?

— А сегодня Маша дежурит, — с перепугу погасив фонарь, не сразу отозвался Вовка.

— Какая Маша! Раз перед обедом никто не приходил, значит — Татьяна Юрьевна! Соображать надо! — отбрила его Катька.

— Кать, ты это… не говори! — смятый неумолимыми доводами, вступил в разговор Сергей. — Если не скажешь никому, то мы…

— Да знаю я вашу тайну дурацкую, — перебила Сергея Катька. — Порох из бумажных пистонов в гильзу ссыпаете. Только германцев сюда все равно не пустят, потому что…

Договорить Катька не успела, так как дверь хрустнула, огрызнулась разбуженными петлями.

Из коридора пришел вялый свет, в палату протиснулась Паша. Дошла до стола, остановилась, превознемогая тяжелую одышку. Неожиданно ее занесло вправо, к постели Федора. Выскользнула из мягких ладоней утка, громыхнула об пол, но не разбилась.

— Чтоб тебя!.. Нечистая сила! — зарычала нянька, пускаясь в погоню за предательским сосудом. — Хучь вдребезги искрошись! Господи, вот мука-то!..

С трудом прихватила посудину, чертыхаясь, распрямилась над подозрительно скользким паркетом. Боязливо передвигая ватные ноги, добралась до крепкого стула, придвинутого спиной к столу.

— Нянь Паш, я утку хочу! — первым заявил о себе Гурум.

— А мне водички попить, — попросил, позевывая, Федор.

— Одеяло поправьте, пожалуйста, — заключила из своего угла Гюли.

— Какие черти вас тискают по ночам?.. Ишь ты… Это им подай… Да то… — поднялась со стула Паша, бурча под нос проклятья.

— Сегодня Маша дежурит? — игриво спросила Галина.

— Нет… С женихом она нонче прощается, — замотала головой Паша. — На фронт его забрали… Жених ейный на Кирюшу моего походит издаля… Кирюша-то в финскую, значит, а этот сейчас вот… Ну, может, и вернется ейный-то, а Кирюша уж навек… Царство ему небесное… Ты, что ль, просила? — протянула Паша утку Гюли.

Та хмыкнула, отговорилась:

— Нет, у меня одеяло сползло.

— Так чего ж ты верещишь? — остановилась, недоумевая, нянька.

— Нянь Паш, а вы… опять как в прошлый раз?.. Да? — прыснув, зацепил няньку Марик.

— Ты… Ты про что это? — вскинула кустистые брови нянька.

— Заткнись, дурак! — прикрикнула на Марика Катька.

— Нянь, а разве сегодня Татьяна Юрьевна не дежурит? — подключилась к разговору Галина.

— Как же, дожидайси… Будет она теперя по ночам с вами валандаться… Со своими хлопот полон рот, — заворчала Паша.

Ухватившись за край стола, она долго шарила по нему в поисках стакана и, не найдя, стала пить прямо из графина, смачно отфыркиваясь после каждого затяжного глотка.

— Господи, что ж это воду такую пакостную держуть? — напившись, сморщилась нянька, погрозив в темноту пальцем.

— А Татьяну теперя по ночам не наблюдете… Это я, колода старая, четвертые сутки с вами тута маюся. А нонче и вовсе одна на цельный коридор… Конечно, раз с грехами, так и гоняй клячу-дуру.

Нянька выпятила губы, передразнивая невидимого врага.

— Как белка кручуся… Поля, вон, и та сестру эвкуирует… «Посиди уж, подежурь уж…» А чего я скажу?.. Ничего…

— Нянь Паш, Оля опять плачет, — заискивающе начала хитрющая Катька. — Мы вас очень просим… Станцуйте для нее чуть-чуть, пожалуйста. А Гурум вам на губной гармошке подыграет. Помните, как в прошлый раз здорово получилось?

— И не мысли! — прикрикнула нянька.

— Миленькая, ну, пожалуйста! — тут же подхватила Катькину просьбу Гюли.

— Правда, теть Паш! — забасил Гурум.

— Пашенька, нянуличка! Ну самую крошечку, самую капельку!

— У вас хорошо получается, — внесла свою лепту в уговоры невозмутимая Галина.

— Тшшш-чччи! — зашипела Паша. — Ишь чего удумала! Ночь на дворе. Темень! Спать, спать надо! — отмахнулась нянька.

Едва Паша смолкла, как шаткую паузу разрушил горестный всхлип Ольги.

— Пожалейте ее, нянечка! — снова начала Катька.

Нянька цыкнула на Катьку, зашаркала к Ольгиной койке.

— Ну?.. Чего разнюнилась, малая? Так вся в слезу и вытечешь?..

— А вы станцуйте, она и не будет больше реветь, — зашептала въедливая Гюли.

— Правда, ведь никогда больше не будешь плакать? — обратилась к Ольге Катька.

— Не знаю, — несколько раз всхлипнув, промямлила Ольга.

— Вот видите! Видите! Не будет! — в полный голос убежденно перевела Катька.

— Нечто так? — усомнилась Паша и, повернувшись к Ольге, спросила: — Неужто пляска моя поможет?

— Конечно! Еще как! — крикнул Гурум.

— Все как рукой снимет! — пообещала Катька.

— Вы спляшите, а мы все тогда за нее отвечать будем, — заверила Галина.

Просьбы, желания, требования посыпались со всех сторон.

— Кыш! Кыш, непутевые!! — попыталась перекричать ребят уже дрогнувшая Паша.

Чуть приглушив новый вал уговоров, нянька обратилась к примолкшей Ольге:

— Так перестанешь слезы лить, коль спляшу?

— Перестанет!

— Оль, ну скажи!!

— Цыц, курносые! Ишь, расквакались!! — снова попробовала угомонить крикунов нянька.

— Станцуйте, — вдруг тихо попросила Ольга.

— Ура! — завопил Гурум.

— Уррра-ааа! — подхватили с коек.

— Нишкните! Скаженные!! — замахала кулаками Паша. — Еще пикните, не только пляски… по нужде ничего вам не будет!! Ишь, взбеленился!! Молчок!! Понятно, нет?.. Нечистая сила!..

— Понятно! Понятно! — зашелестели умиленным хором, почуяв, что добились своего, уговорили.

— Нянь Паш, а вы выгляньте в коридор и дверь закройте поплотнее, — подсказала Катька.

— Чего глядеть-то зазря, — хмыкнула Паша. — Одна я на цельный этаж, как приговоренная… Ну что, негра, где гармошка твоя? — улыбнулась нянька Гуруму. — Только тихонько чур, самую малость давай, чтоб других не побудить…

И, громко высморкавшись, спросила:

— А не проговоритеся?

— Да что вы! — обиделась Катька.

— Ни за что! — самозабвенно пообещал Гурум.

— Честное октябрятское! — пискнула Гюли.

— Да ладно уж, ладно. Давай зачинай!..

Осторожно, исподволь повел мелодию Гурум. Нянька лениво качнулась, нехотя, точно спросонья, плечами повела, неприметным переливом вплыла в танец.

Гурум чуть прибавил звук, незатейливо — потайным ходом перешел на «Цыганочку», и, подчиняясь музыке, доверчиво, бездумно пошла за мелодией Паша.

* * *

Закоченел на боку графина овальный отсвет. Прожектора устали шарить по хмурому небу, улеглись, затаились за лесом.

По-индюшечьи всклокатывала во сне нянька Паша, раскидав руки-ласты по столу в центре палаты. Порой булькающее клокотание сменял кроткий храп.

Ветер швырял в стекла одинокие капли.

— А знаете, почему Эмма Осиповна к нам больше не приходит? — спросил Федор.

— Почему? — полюбопытствовал Гурум.

— Говорят, она германской шпионкой оказалась.

— Глупости, — решительно перечеркнула зловещую новость Галина. — Просто болеет или эвакуирует кого-нибудь.

— Нет. Не глупости, — нехорошо усмехнулся Федор. — Я в перевязочной слышал, как Евгения Николаевна с Борисом Борисовичем разговаривали.

— Подслушивать стыдно, — высказалась Катька.

— А я и не подслушивал, — даже не обидевшись, продолжал Федор. — Просто Татьяна Юрьевна меня за ширмами с кварцем оставила, а сама ушла. А Борис Борисович с Евгенией Николаевной пришли и меня не видели.

— А почему ты им о себе не сказал? — снова не удержалась Катька.

— А они меня спрашивали, что ли? Я грелся и молчал. А они говорили. Борис Борисович сказал, что Эмму Осиповну арестовали, потому что она — германка. А раз германка, значит, шпионка.

— Вот я помню, — переступив через настороженную паузу, начал Сергей, — когда с мамой на рынок ходил, то легковую германскую машину с ненашим флагом видел.

— Чушь городишь! — перебила его Катька. — Маленькие дети ходить не могут. Они в гипсах лежат. Дома, по больницам или в санаториях, как мы.

— А я ходил! — чувствуя, как запылали от обиды щеки, выкрикнул Сергей. — Ходил! И бегал даже! Мама мне серебряную сороку елочную на рынке купила. А я ее разбил. Случайно.

— Врешь. Так не бывает. Сначала все дети болеют и лежат. Как миленькие.

— Вот вырастут, выздоровеют, тогда начнут ходить, — с миролюбивой распевностью поддержала ее Гюли.

— А я ходил! Ходил!! — закричал Сергей. — Еще у меня деревянный конь был. Серый. Конь-качалка… И мяч… Я по нему ногами колотил.

— Неправда. Так не было, — дав ему успокоиться, с непробиваемым упорством объявила Катька. — Ходить умеют только взрослые и звери. Вон Галина наша на сколько тебя старше, а все лежит еще. Скажи, Галь, ты ходила когда-нибудь?

— Нет… Не помню, — нехотя ответила Галина.

— Видишь! Видишь! — торжествовала Катька.

— Дура ты несчастная!! — не выдержал, сорвался Сергей. — Вот приедет мама ко мне, вот тогда…

Внезапно ожили, дернулись, зарыскали по потолку прожектора. Они росли, вытягивались, с каждой секундой набирая хваткую силу.

— А что сейчас будет? Первое мая? — спросила прикорнувшая было Ольга.

— Помолчи!

Откуда-то снизу выползла надрывная сирена. Ухнула за лесом первая зенитка. Заскулили, затряслись стекла. Первая лава грохота раскололась где-то слева, совсем близко, но еще не зацепила санатория.

Второй вал взорвался прямо над крышей!

Взвизгнув, посыпались стекла! Ворвался в палату студеный ветер! Фосфоресцирующими громадными пауками расцвели в черном небе, зависли над окнами санатория первые висячие ракеты.

— Нянь Паш! Нянь Паш! — стуча зубами от страха, заскулила Гюли. — Я хочу!.. Банку дайте!

— Помолчи! Потерпи! — чужим взрослым голосом приказала Галина.

Встряхнул пол близкий разрыв!

Случайный луч прожектора выхватил из темноты спящее одутловатое лицо няньки Паши.

Снова громыхнуло рядом! Бешено рванулась, завизжала дверца шкафа, выбросились, разлетелись по полу игрушки!

— Я не могу больше! Я хочу! — истошно завопила Гюли.

— Замолчи! — прикрикнула Галина.

В окне прямо над головой Катьки вспыхнула, зависла, ядовито шурша, громадная ракета.

Уставилась в палату, выстреливая шипящими искрами.

Вжались в койки, дыхание оборвав, скованные ужасом головы.

— Тихо! — заклиная, предупредила Галина. — Тихо Не дышите! Ракета подслушивает…

Но не сдержалась, ошпаренная страхом, пронзительно заголосила Гюли.

Захохотала, взорвалась, рассыпалась ракета! Ударило!! Ослепило!! Качнуло палату! Посекся, посыпался потолок!!

— Не смей! Не смей кричать!! — вдруг поднялась на локтях, с хрустом взламывая гипсовый панцирь, неистовая Галина.

— Сволочь! Сволочь!! — не помня себя, выкрикнул самое страшное из запретных ругательств, зашелся в надрывном вопле Сергей. — Германка! Фашистка проклятая! Предательница!! Из-за тебя!!! Все из-за тебя!! Всех разбомбят!!! Предательница!!

Не переставая, выла сирена!.. Полыхал лес…

И только нянька Паша бездумно, кротко улыбалась, укутанная непробиваемой лаской младенческого сна.

«Я НОСИЛСЯ ЕЩЕ БЫСТРЕЕ ТЕХ…»

Над платформой клубился рассвет.

Ветер рвал с деревьев последние мертвые листья, гнал по перрону истлевшие куски трухлявого железа. Где-то за каменным забором редко всхрапывала надорвавшаяся собака. Должно быть, в спешке бегства хозяева забыли про нее, оставили на короткой цепи, намертво припаянной к кирпичной будке.

Дергались на ветру бурые лужи.

Колкая изморозь смешалась с запахами лежалого белья, бензина, сгнившей капусты.

Пять деревянных киосков наспех сшили жидким навесом из разноликой фанеры. Под навес запихали тех, кто не уместился в тесном вокзальчике станции окружной дороги… Бестолково, навалом прикрыли запасными одеялами. Под утро они затихли, уснули на длинных сырых носилках…

Катька проснулась от тяжелого пригляда чьих-то глаз. Обернулась. Увидела сквозь ковыляющее, осклизкое утро хмурое лицо Галины.

— Видела, какими белыми стали настурции? — приглядевшись, шепотом спросила она Галину. — Скользкие, как мокрота, — намекнула Катька на недоброе предзнаменование. — Гурум сказал, что если мороз всю пыльцу с настурций сдует…

— Глупости мелешь! — резко оборвала ее Галина. — На клумбах стебли одни остались.

— А Гурум сказал, что настурции! — взъерепенилась Катька. — И как с них мороз пыльцу сдует, они превратятся в жаб льдышечных! Вот тогда и…

— Ерунда!.. Да что вы там увидеть могли, в темнотище такой.

— Могли! И руками трогали! — не сдавалась Катька. — Мимо нас все время с фонарями маскировочными пробегали!.. А когда нянька Паша закричала про судна…

— Хватит! — приказала Галина. И, не давая Катьке опомниться, спросила: — Зачем простыню жуешь?.. Писать хочешь?

— Нет, пить… А нас здесь не оставят?

— Почему? — насторожилась Галина.

— Мало ли… Паровоз сломается.

— Дура ты какая! Прямо как маленькая! — возмутилась Галина.

Катька насупилась, засопела, еще усерднее зажевала простыню.

Шагах в тридцати от них, в закутке из круглых афишных тумб, разговаривали другие дети. Те, что могли ходить и даже бегать.

Жадная до всего чужого девчонка в соломенном капоре обшарила круглыми глазками громадный пустой аквариум с ветвистой трещиной на стекле, повертела шеей, вглядываясь в недра заиндевевшего ракушечного замка на зеленом дне, спросила у сонной однолетки, жавшейся к своему опустевшему сокровищу:

— Кто у тебя там жил?

Владелица аквариума облизала тонкие губы, потерла глаза, ответила, не оборачиваясь:

— Меченосцы.

Девчонке в соломенном капоре ответ не понравился.

— А кто теперь будет жить? — уличила она в бессмысленной бережливости квелую соседку.

Но та и на этот раз к ней не обернулась, ответила так же нехотя:

— Не знаю…

Тогда девчонка в соломенном капоре попыталась зацепить владелицу пустого аквариума с другой стороны.

Приметив одинокую галошу, торчавшую в соседней луже, она процедила с ехидством:

— А кому-то здорово влетит за то, что она… кое-что потеряла.

Однако и эта стрела пролетела мимо.

— У меня боты.

Столь явная неуязвимость вынудила придиру искать новый объект для нападения. Оглядев с ног до головы тонколицего мальчишку, сидевшего на саквояже с латунными застежками, она спросила:

— А тебя тоже Татьяна Юрьевна сюда привела?

— Нет, мама, — съежился мальчишка.

— А ты знаешь, кто вон там лежит? — почуяв слабину собеседника, кивнула девчонка в соломенном капоре в сторону навеса, где теснились носилки.

— Нет, — пугливо признался мальчишка.

— Заразные и мертвые, — многозначительно пояснила его собеседница и злорадно прищурилась. — Я даже знаю, что их вместе с нами повезут. И кто-то заразится и умрет…

Сергея разбудил голос Татьяны Юрьевны. Она прошла рядом, на ходу втискивая наставления в мальчишку, утиравшего взмокшие волосы обезьяньей шапкой.

— …И не называй меня по отчеству. Я — твоя тетя! Тетя Таня. А если кто-нибудь…

Слова Татьяны проплыли над Сергеем и сразу же выветрились из памяти.

Мальчишка! Мальчишка с обезьяньей шапкой в руке, его уверенная походка!.. Вот кто целиком захватил Сергея.

Зябкая, липучая мгла еще не успела размыть силуэт мальчишки, когда возле ребячьих носилок возникла Маша. Подоткнула одеяло под ноги Гурума, укутала низ Катькиных носилок размотавшимся лоскутом брезента.

— Маша, достань мне, пожалуйста, бумаги, — сразу же потребовал Гурум. — Я парад нарисовать хочу.

— С бумагой сейчас ничего не выйдет. Потерпи. Есть дела поважнее.

Сквозь студенистые клочья тумана Сергей увидел двух девчонок-худышек, выскочивших из-за круглых афишных тумб. Заразительно взвизгивая, девчонки гонялись друг за другом, размахивая мокрыми шарфами.

— Ну! Видишь?! Видишь?! — задыхаясь от радости, закричал Сергей Катьке, показывая на девчонок-худышек. — Во как бегают! И не старше тебя!.. А мальчишку с обезьяньей шапкой видела? Которого Татьяна вела? Как шел, видела?! И я так же мог! И носился! Может, еще быстрее тех!! — распалялся Сергей. — И на коне деревянном верхом! И по мячу ногами колошматил!..

Катька хмурилась, но молчала. Не могла, не смела возражать.

Зато Галина солидарно кивала, подхлестывая ликование Сергея.

Гурум дотянулся до скользкого окурка на асфальте, скрутил его жгутом, сотворил пульку, прицелившись, запустил в Катьку.

Марик, уцепившись железным прутом за Сергеевы носилки, подъехал, спросил:

— А куда Вовку поставили?

* * *

Вовку забыли. Его носилки занесли и поставили чуть в стороне от входа на платформу, на другую сторону от приземистого вокзальчика окружной дороги. Платформа подняла, а чугунная решетка отгородила Вовку от панической суеты людского водоворота на привокзальном пятачке.

Вверх и вниз мимо него сновали по каменным ступеням посеревшие от недосыпания няньки и сестры с носилками и поклажей. Снизу, точно искромсанные на гигантской терке, неслись слова и крики тех, кому не давали пробиться к эшелону.

На Вовку никто не смотрел. Шершавый страх обволакивал, дурманил его жуткими всполохами прошедшей ночи, зримой обреченностью происходящего.

Сырые кусочки земли, что ночью прилипли к его ладоням, теперь каким-то чудом переместились на худые скулы измученного простудой милиционера. Милиционер, что-то хрипя и выкашливая, метался с пистолетом в руках, угрожая толпе, которая рвалась на платформу, пытаясь разорвать жидкую цепочку из тех, кто пришел помочь проводить санаторий в эвакуацию.

Сырые кусочки земли на скомканном судорогой лице милиционера смели, заслонили все, что Вовка сейчас еще чувствовал и пытался постичь в этом опрокидывающемся мире.

Ему стало так страшно, что он натянул одеяло на голову. И тут же… хищно вспыхнули фары «эмки», уносившей в темень леса какого-то счастливца, выхваченного из хаоса всеобщей неразберихи…

Бензиновая отрыжка «эмки» так защипала нос, что Вовка не выдержал, сорвал одеяло с лица и увидел подходившую Татьяну Юрьевну.

Ухватив за воротник куцего пальто затурканную девчонку, она почти тащила ее за собой по платформе. Сзади семенила невзрачная женщина в сбитой набок велюровой шляпке. То и дело натыкаясь на встречных, женщина все пыталась заглянуть в глаза Татьяны Юрьевны и писклявым голоском смешно выталкивала из себя застенчивые просьбы.

…— Вы, пожалуйста, последите за Лорочкой… Такая болезнь у нее не вовремя… обнаружилась…

Что-то внезапно вспомнив, женщина стала поспешно стаскивать перстень с левой руки.

— Этот изумруд, Татьяна Юрьевна, вам очень пойдет!.. Мы ведь как сестры теперь… И не думайте, что свекровь обидится… ведь если…

Двое нянек протащили рядом с Вовкой носилки с горланящим малышом. Вовка зло отвернулся, вспомнив, как набивали ночью автобус этими, из отделения для самых младших… В суматошных, случайных вспышках карманных фонарей привиделось ему перекошенное гневом лицо Бориса Борисовича. Главврач кричал визгливой фистулой…

Почему его забросили в автобус к малышам, Вовка так и не понял… Его рывком вбросили, ввинтили в смрадную тесноту.

Хлопнула железная дверь над головой. Рванулся из-под спины пол. Кто-то бульдожьей хваткой впился в его ладонь. Вовка вскрикнул, отдернул прокусанную руку… снова вернулся на галдящую платформу к чугунной решетке.

Расхристанная полуторка затормозила, фырча, у самой лестницы, ведущей на платформу.

— Клашка!!! Ну где ты, шалава?! — взметнулся над вокзальчиком простуженный вопль.

Бросился к полуторке белый от бешенства Борис Борисович. Так непохожий на того деда-мороза, что втащил к ним в палату елку в снежинках, вытряхнул из кумачового мешка щедрые подарки…

И снова, прямо на руках, без носилок, мимо Вовки потащили этих ненавистных, злющих «самых маленьких».

Вовка отвернулся, стал смотреть на колонку, из которой выбивалась урчащая струя.

К колонке подковылял пожилой железнодорожник с понурым лицом. Долго приноравливался, ища опору понадежнее. Наконец приладился, стал пить, потешно хватая воду вытянутыми губами.

Вовка так увлекся стараниями железнодорожника, что не заметил, как рядом с тем вырос разъяренный Борис Борисович.

— Вы понимаете?! Понимаете? Что с вами сделать надо? — напустился на железнодорожника главврач. — Вас же расстрелять мало!! То есть это слишком даже по-божески будет!!

Железнодорожник нехотя оторвался от струи, присел, отер губы углом жеваной шинели и, не взглянув на Бориса Борисовича, снова стал ловить воду скошенным ртом.

Столь откровенное безразличие на несколько мгновений лишило главврача дара речи… Опомнившись, Борис Борисович обежал колонку с другой стороны, затопал на железнодорожника ногами.

— Вы же преступники!.. Все поголовно!.. Янычары!.. Отправлять туберкулезных детей на открытых платформах!.. До Рязани!.. — задыхался главврач. — Это!.. Это просто бандитизм!! Я буду счастлив!.. Счастлив!! Когда вас всех расстреляют на моих глазах!

— Расстреливайте, — напившись, смиренно согласился пасмурный железнодорожник. — Только, кроме открытых, больше нет ничего.

— Но ведь это же… Это же для детей — смерть верная! Понимаете?! — переменив тон, внезапно, почти взмолился Борис Борисович, превратившись сразу в растерянного ребенка.

— Да понимаю я все, — обреченно согласился железнодорожник. — Только нет ничего больше. И не будет.

Он инстинктивно поправил съехавший набок пояс и, припадая на левую ногу, не спеша заковылял прочь от колонки…

Новая волна голосов заставила Вовку повернуть голову.

Проносили последних малышей. Вспотевшие, растрепанные няньки-подсобницы из пищеблока тащили присыпанные мучной пылью мешки…

Почувствовав заманчивый, сладкий запах воска, Вовка закрутил головой во все стороны…

Запах исходил от стеариновой свечи, вделанной в целлулоидную лодочку-моторку, что сжимал в красном от холода кулачке черноглазый малыш, второй рукой ухватившийся за материнский подол.

Мать его — молодая нянька с некрасивым выпуклым лбом уронила, рассыпала недалеко от носилок Вовки узел с казенными кружками и ложками…

Ту незабываемую лодку-моторку, что тарахтя носилась по кругу в огромном эмалированном тазу, приносила в палату Маша.

Между тем к лобастой няньке подоспела на помощь вторая. Тучная, старая, с нелепыми гроздьями суден в руках.

— А дочка-то где? — спросила старая у матери карапуза. — Присмотрела бы хоть за ним пока, — кивнула она на малыша.

— Так к тетке я ее давеча отвезла, — не переставая собирать алюминиевую посуду, объяснила лобастая. — В деревню. Чего делать-то? Первый раз, когда наших эвакуировали, проворонила я. Все думала — пронесет. Да Васек болел. А теперь куда деваться?.. Раз по одному тольки ребятенку брать разрешили… А тетке тоже, считай, шестьдесят четыре стукнуло.

— Господи! Чего ж рассудила так бестолково? — стала сокрушаться старуха. — Ну из наших бы кому приписала девку. Хоть мне. Я ж одинокая. Имею право. А то ведь…

— Ну а коль всплыл бы обман?

— Да будет уж! — замахала руками старая.

— А то?.. Вон Борис Борисович какой добрый завсегда был… А ноне, глянь, как лютует.

— Матерь божья, пресвятая богородица! — наскоро закрестилась старшая. — И за что на нас наказанье такое окаянное ниспослано?! Держи узел-то, не кособочь!

Причитание нянек нежданно перекрыл голос Маши.

Вовка вскинул голову, увидел Машу, пробивавшуюся к Борису Борисовичу, совсем близко от его решетки. Главврач бегал между двумя грузовиками с рентгеновской аппаратурой, грозил кому-то кулаками, выплевывал неразборчивые угрозы…

Маша протиснулась сквозь толчею, схватила главврача за руку, закричала, указывая на платформу:

— Там! Какой-то дурак запретил сажать в поезд детей наших сотрудников!

— Этот дурак — я! Я же предупреждал, что разрешу брать с собой только по одному ребенку! И то, в крайних случаях… Да откройте вы борт сначала!! Идиоты!!!

— А если их двое? Или трое?! — Маша снова вцепилась, повисла на плече у Бориса Борисовича. — Их что же, придушить?!

— Мне надо больных детей спасать! Ясно?! Отпустите руку!

— У вас свои дети есть?! — не сдавалась Маша.

— Убит он! — побелев, пресек ее Борис Борисович.

— А живые жить должны!

— Вы!.. Вы понимаете?.. За кем станут ухаживать няньки и сестры, если мы возьмем в эвакуацию всех их здоровых детей?! Понимаете?!! — неистовствовал Борис Борисович.

— А вы понимаете?… Что вы наделали?! — рассвирепела в ответ Маша.

— Я сказал, что больше одного сажать не дам! И убирайтесь к черту!

— Тогда никто из нас не поедет! — Маша отступила на несколько шагов.

— Что?!! Саботаж?.. Да я… Я вас немедленно расстрелять велю!!

— Пожалуйста, — неожиданно просветлев, нежно улыбнулась Маша. — Меня расстреливайте, а детей разрешите, пожалуйста, посадить в эшелон. Мы всех разместим. Головой ручаюсь.

— Сажайте… Но если случится что… Я вас сам к стенке поставлю!

— Согласна! — закивала Маша. — Только ничего плохого не случится!.. Спасибо!

Она звонко поцеловала Бориса Борисовича в щеку, кинулась было обратно…

— Стойте! — завопил главврач. — Передайте Евгении Николаевне, что, если я не успею, она за главную в эшелоне остается! Я сейчас за второй партией поеду… Их ночью отправлять грозятся… А вы поторопитесь! И брезента, брезента на открытые по возможности побольше натаскайте! И все, чем укрыть можно!

— Ясно! Все сделаем! Не волнуйтесь! Еще раз спасибо!

— Ладно-ладно! — отмахнулся Борис Борисович.

Маша улыбнулась ему в затылок, повернулась, бросилась вверх по ступенькам, на платформу. И тогда Вовка изо всей мочи заорал:

— Маша!! Ма-ааа-шааа!! Возьми меня с собой!!!

Маша резко повернулась. Увидела Вовку. В два прыжка оказалась рядом.

— Ты почему здесь?! Это еще что такое?! Не смей реветь! Здоровенный парень!! Как не стыдно?! Ну-ка сморкайся! Сморкайся! Вот и ладно!.. А то, подумаешь, обидели… красну-девицу…

* * *

Первым на платформу, где разместили ребят из тридцать второй, взобрался мальчишка в обезьяньей шапке. Юркнув настороженными глазами по лицам тех, кто лежал на носилках, он присел, стал застегивать замок своего фибрового чемодана.

Вслед за мальчишкой в обезьяньей шапке Татьяна Юрьевна подсадила на платформу замотанного в шерстяные платки мрачного увальня лет четырех.

Увалень хмуро пофырчал носом, покосился на Катьку, надувавшую пакет из газеты, угрожающе изрек:

— Мне здесь не нравится.

Татьяна Юрьевна даже не взглянула на увальня, помогая въедливой девчонке в соломенном капоре и ее соседке с громадным пустым аквариумом.

Распахивая чемоданы и узлы вновь прибывших, Татьяна натужно улыбалась, представляя «своих» детей.

— Это — Павлик, — кивнула она на увальня. — Ее зовут Лора, — Татьяна втащила за локти затурканную девчонку с вырванным клоком вместо средней пуговицы на пальто. — Его?..

— Глеб, — подсказав, облизнул сухие губы мальчишка в обезьяньей шапке…

— Эту девочку — Надей, — еще быстрее заговорила грозная сестра, подталкивая перед собой по проходу, между носилками девчонку в соломенном капоре. — Ее — Любой, — обернулась Татьяна к обладательнице аквариума.

Чернявый, порывистый мальчишка, легко перекинув проворное тело через борт платформы, тряхнул пышной челкой, закрывающей глаза, спросил сквозь зубы Татьяну, щеголяя фамильярной скороговоркой:

— Ма, а есть-то дадут что-нибудь?

Татьяна Юрьевна скривилась, уголки губ жестоко поползли вниз, но, быстро передумав, снова нацепила расхожую улыбку, запела ласково:

— Как тронемся, так и обедать начнем… Этого мальчика зовут Геной… Он, наверное, самый старший среди вас… Конечно, вы все будете дружить… Петь песни, играть…

— Мам, — перебил ее увалень. — А мы так без крыши и поедем?

— А зачем тебе крыша? — фальшиво удивилась Татьяна.

— Затем, чтобы не простудиться, — зло объяснил Павлик. — А то я знаю. Горчичники мне ставить начнешь.

Татьяна Юрьевна еще ничего не успела ответить, а над платформой уже прозвучал вопрос Галины:

— Это ходячие все-все ваши дети?

— Видишь ли, — смутилась Татьяна, — я, наверное, не совсем точно выразилась, а ты неправильно меня поняла. Ведь это неважно, кто здесь…

— Это только моя мама! — перебил Татьяну насупившийся Павлик, цепляясь за полу ее пальто. Увалень злобно посмотрел на Галину и добавил, кивая на мальчишку с пышной челкой: — И его тоже.

— Господи! Вот малыш смешной! — умиляясь, взвизгнула Татьяна. — Все вы здесь — мои дети! Все! Наши! Общие! Одна семья! Ой!.. Смотрите! Вовку нашего несут!

Татьяна Юрьевна метнулась к углу платформы, подхватила носилки с улыбающимся, заплаканным Вовкой. Вслед за Вовкой влезли на платформу Маша и крутолобая молодая нянька. Размотав толстую перепачканную веревку, стали поспешно крепить Вовкины носилки. Им шумно помогала Татьяна, скороговоркой объясняя неожиданное присутствие на платформе здоровых детей.

…— Родная сестра двоих привезла, представляешь? Ее с завода не отпускают… И золовка. Как узнала, ума не приложу. Навзрыд плачет, умоляет: «Ты сама мать!» Как откажешь?! А у этой девчушки, у Лорочки, диабет, представляешь? Что я с ней делать буду? Уговорила вот Пашу и Рыбину за своих провезти.

— Мария Ивановна! Татьяна Юрьевна! Скорее! Ой, нехорошо! — подбежав, запрыгала перед платформой смущенная Верок. — Эх, морока! Скорее, родненькие!

— Что? — всполошилась Татьяна.

— Да объясни толком! — поддержала ее Маша.

— Потом!.. Евгения Николаевна там одна! — замахала на них Верок и припустилась, не дожидаясь, по перрону.

Маша и крутолобая нянька, неуклюже спрыгнув, помчались вслед за Верком.

Татьяна замешкалась, несколько секунд колебалась, занеся ногу над деревянным бортом. Услышав неразборчивые выкрики, доносившиеся от конца эшелона, обернулась к ребятам, погрозив длинным, перепачканным в зеленке пальцем, крикнула:

— Смотрите у меня! Чтоб без скандалов! Геннадий, о тебя спрошу!

Про то проклятье Сергею простуженным шепотом рассказала Олька-плакса, как только тронулся их поезд…

В общей сумятице ее, как и Вовку, тоже перепутали, забросили в группу «изоляторников». Поэтому и оказалась девчонка у той последней теплушки эшелона.

Олька-плакса уверяла Сергея, будто вначале не испугалась и кричала всем, кто хватал ее носилки, что она — из тридцать второй, совсем не заразная и корью уже болела.

Но ее никто не слушал. А заросший от самых глаз грязной щетиной санитар так на Ольгу посмотрел, что она сразу описалась и замолчала…

Даже когда Евгению Николаевну увидела, не отважилась подать голос…

Они бежали туда, где загружались прицепленные через скандалы и угрозы главного последние три платформы и расшатанная, старая теплушка.

Верок выкрикивала на ходу огрызки путаных фраз.

— Мы за продуктами побегли!.. А этих, из изоляторов, не затаскивали еще… Паша пусть последит, говорят… Ну, оставили!.. И как она проглядела?.. Может, по нужде куда отошла… А они уж там засели!.. Евгения Николаевна тыркнулась, ан, нет…

— Да что ты плетешь, как придурочная?! — взвилась, погоняя Верка, Татьяна. — Кто «они»? Можешь по-человечески сказать?!

— Так бабы эти… С детишками… Которые эвакуироваться норовят… Не понятно, что ль?

— Ну! Дальше!

— Видать, через стенку бабы те махнули. Тама кто ж стеречь будет? А Паша говорит — через дыру… В тупике стена разобрана. Через нее кто хочет пролезет. Подоспели мы с продуктом, а бабы те уж забились в теплушку. Шесть баб. Глаза фонарем высветила! А детишек и не считала. Евгения Николаевна принялась было увещевать их, совестить, так куда там. Как мыши молчат. Забились, и ни гугу…

— Давай за милицией! — не останавливаясь, приказала Верку Татьяна. — Мы сами пока…

Евгению Николаевну они увидели шагов за сто. Она стояла на ступеньке злополучной теплушки, нервно потирая ладонью подбородок, говорила что-то, пропадая наполовину в чреве вагона.

Рядом, внизу, между носилками с «изоляторникамя», топтались, гундели няньки.

— Поймите! Этот крытый вагон мы еле выпросили. Для самых тяжелых, — срывался грудной голос врача. — Я вижу, что у вас тоже дети… Сочувствую. Но так нельзя. Мы своим сотрудникам и то отказали…

Татьяна с разбегу вскочила на подножку, легко отстранила Евгению Николаевну, рявкнула в темное чрево теплушки:

— А ну выходи! Живо! Сейчас арестовывать начнем!

Первой выкатилась из вагона бабенка в потертой плюшевой душегрейке. В одной руке — размотавшийся узел, в другой — чумазая малолетка. Присела со страху, зачумленно зыркнула по лицам нянек, подхватив расползающийся узел, стреканула во путам в сторону тупика.

Приняв бегство первой бабенки за безоговорочную капитуляцию, Татьяна сошла с подножки, помогла спуститься Евгении Николаевне.

Подоспел выжатый бессонными ночами милиционер. Шарахая кулаком по кобуре, захрипел, силясь прорваться через накатавшийся приступ кашля.

— Вы… кхы-кхы-ы-ы… вы-ходить. Кхххы… ы… ы… Всем! Кхы-кхххы-кххы… ы… ы!.. Бы-кхххыы… ыы! Бысст-ро! Кххы… ы… ы!..

Свесив худые ноги, медленно стала спускаться на землю беременная женщина с бурыми пятнами у подглазий. Спускалась долго, осторожно. Вслед спрыгнули трое мальчишек-погодок со значками Осоавиахима на бушлатиках.

Перехватив взгляд Евгении Николаевны, беременная с редким проворством кинулась к врачихе, пала перед ней на колени, хватаясь за ноги, взмолилась детским голоском:

— Возьмите! Христа ради!.. Возьмите нас!..

Евгения Николаевна покаянно взмахнула руками, обернулась к Татьяне…

Та было бросилась к ней на помощь, но на полпути внезапно осеклась, дернула жилистой шеей, закусила губу, словно что-то вспомнив, отвернулась, глядя под ноги, отступила…

Последняя из тех, что выбиралась из теплушки, тонкогубая, с землистым лицом, политым оспинами, подошла к Маше, сказала тихо-тихо, точно самое заветное отдавала:

— Будьте вы прокляты… Вместе с уродами вашими…

Глубоко-глубоко в глаза Маше заглянула.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ДРОБЬ ОДИННАДЦАТЬ…

— Ты только посмотри, какие смешные прически носили тогда женщины! — Ленка протянула отцу «Огонек» сорокового года.

— Откуда он у тебя? — обомлел Вовка, листая журнал.

— Тетя Катя дала!.. Ты посмотри! А у этой!.. А шляпы! Шляпы-то какие!

Насмешливый взгляд Сергея заставил Катьку покраснеть, пуститься в поспешные объяснения.

— Там одна фотография есть. Здание очень на наш санаторий похоже. Я подумала, может быть, Верку это как-то…

— А девочки какие стрижки носили? — неожиданным вопросом прервала Ленка ее путаные пояснения.

— Ну… всякие. — Катька изо всех сил старалась перевести разговор в смешливое русло. — Тогда все больше косы в моде были. Косички разные. Косищи. У нас девочка лежала, Галя. Галиной ее все звали. Самая старшая в палате. Вот у кого косищи были! Громадные, тугие! Красно-рыжие! На солнце как огненные, с переливами… Точно из меди. Вот… только фамилию Галины я никак припомнить не могу, — снова внезапно сбилась, растерялась Катька. — Все фамилии помню. А вот ее и Марика… — сгорбившись, она покосилась на Сергея.

— Мечкин у Марика фамилия была, — подсказал Вовка.

— Правильно! Мечкин! — встрепенулась, радостно замахала руками Катька.

— А у Галины? Не помнишь, Сережа?..

— Нет, не помню, — соврал Сергей, выхватил «Огонек» из рук Вовки, спрятал лицо в хрустящие листы, скверно имитируя мальчишеский восторг, забормотал:

— Ух ты! Здесь же весь «Спартак» тогдашний!.. Леута! Степанов! Андрей Старостин!

Он еще что-то пытался лепетать, а перед глазами уже высветлилась четкая, как скальпель, ухмылка сорокапятилетней Галины. Галины Переведенцевой!.. Переве-ДЕН-цевой!.. Переведен-ЦЕ-е-е-вой! Изобличал, бил по вискам колокол.

Насмехались, дразнили тугие, крупные губы. Снисходительно глядели темно-зеленые беспощадные глаза. В резких световых перепадах колдовски вспыхивали изобильные красно-рыжие волосы. Начинали вдруг двигаться, плыть, зависали в воздухе, а затем, разом слившись в литые пряди, замирали, успокаивались на крутых сильных плечах…

Она сама его разыскала. По телефону. В редакции. Он долго и бестолково мыкался на такси по глухим переулкам… Наконец размытый номер на желтой обшарпанной стене. Двадцать пять дробь одиннадцать… Гнет тусклых ламп в серых пролетах. Застоявшийся запах на щербатой лестнице… Сергей неуверенно карабкался вверх, когда справа вдруг распахнулась дверь, и лавина света ослепила его.

Сначала он услышал резкий смех. Потом увидел огромное колесо кресла-каталки… Черно-зеленый плед, закрывавший ее ноги от пояса до пола…

— Господи, да мы никак все в Вертерах ходим! Это в сорок-то лет! Ну давай, давай сюда твои гвоздички-розочки, раз уж принес! Ну?.. Поцелуемся, что ли?..

Весело оттолкнув от себя Сергея, Галина с поразительной легкостью развернула громоздкое кресло на сто восемьдесят градусов, быстро покатила в глубь захламленного коридора, требовательно зазывая гостя:

— Пошли! Пошли! Есть страсть как охота! С утра стряпаю… Выясним все по ходу…

Не сбавляя скорости, Галина распахнула рельефные створки расшатанной двери, вкатилась в неровно освещенную комнату, разноликие высокие стены которой, как показалось Сергею в первую секунду, наклонились, подались вперед, будто хотели его получше рассмотреть.

— Мой будуар. Он же — машбюро! Привыкай и осваивайся! — Галина подкатила к круглому массивному столу красного дерева, заставленному аппетитными закусками.

Сергей еще не успел вытащить из портфеля бутылки с шампанским, как Галина насмешливо заворчала:

— Неужели ты это любишь?

— Так я думал, что ты…

— Ну уж нет! Газировку я никогда не почитала! — замотала головой Галина, разливая по рюмкам коньяк. — Даже портвейн на худой конец, только не это… Ну да леший с ним!.. Давай-ка за то, что мы все-таки встретились и пьем вопреки всем объективным и субъективным причинам!

Время застопорилось, заблудилось на одной из выпуклых стенок Галининой комнаты, обклеенной на одну треть, сверху донизу пестрой вязью глянцевых календарных проспектов лучших курортов в райских уголках планеты.

Иногда среди фантастически ирреальных лагун с розовопарусными яхтами, цветущих, олеандровых рощ, заоблачных горных замков, фисташковых водопадов и дельфинариев, мозаичных минаретов, восточных базаров и роскошных девиц на водных лыжах появлялись самые что ни на есть реальные тараканы предельной крупности. Останавливались, шевелили усами и, убедившись в чем-то своем, продолжали начатый путь.

— …Не знаю я, почему этот угол так странно за стенку загибается, — говорила Галина. — А ведь действительно нелепость какая-то… Хотя, что ты, собственно, хочешь? Дому-то лет сто, может быть, восемьдесят. Из доходных он. Времен купцов Приваловых. Я здесь тридцать пять лет живу. Ну да… С сорок первого. Как мать привезла. Ладно. Поехали. Будь! Пирожок слоеный возьми, тебе же понравился. И курицу, курицу ешь, французская. Да… Все правильно… В сорок втором похоронка на отца пришла. Так я его и не увидела. Когда в санаторий увозили, два года мне было. Потом он вечно в экспедициях по стране метался. В санаторий ко мне мать с бабушкой ходили. Так и не пришлось. Только на фотографии вот. Молоденький еще совсем. Хочешь посмотреть?

Сергей взял снимок, вглядевшись, спросил:

— Сколько ему здесь?

— Двадцать четыре… — Оттолкнувшись от стола, Галина поехала в заползавший за стену угол, к маленькому холодильнику, открыв дверцу, обернулась. — Еще чего-нибудь хочешь?

— Да уж как прикажешь. — Выглядел в тени, у противоположной стены машинку с высокой кареткой, притулившуюся на груде старых папок, спросил: — «Эрика»?

— «Оптима».

— А печатаешь хорошо?

— Так если б плохо, давно бы с нашими из тридцать второй песенки в раю распевала, — отрешенно усмехнулась Галина, обнажив крупные зубы. — Заочный мой дипломчик еще дешевле инвалидности оказался. А на этой кормилице-лошадке, если работа есть, всегда в день рубликов семь-восемь выколотить можно.

— Закладку пробивает?

— Свободно.

Галина протянула руку, дернула свисавший с потолка шнур.

Поплыл вверх продолговатый матовый колокол стеклянного абажура. Высветил кремово-блеклые стены с чуть заметными сиреневыми разводами. Теперь почти без помех можно было рассмотреть черный резной комод, припавший на левый бок. Одна из нижних дверец комода полуоткрылась, обнажив скомканное белье.

Сергей невольно отвернулся, перевел взгляд на старинный книжный шкаф, небрежно забитый книгами.

Рядом со шкафом, в углу, выстроилась батарея полных бутылок нарзана. Тут же, прямо на полу, соседствовали горшки с посеревшими кактусами разной величины.

Из-за шаткой японской ширмы выглядывал угол продавленной, низкой тахты. А напротив, почти до самого потолка громоздилась странная, обросшая пылью гора. Чего в ней только не было… Картонные короба с нарисованными красно-черными рюмками; множество томов Большой советской энциклопедии первого выпуска; блоки папок, скоросшивателей, журналов по юриспруденции и стирального порошка; десятки коробок и коробочек из-под конфет, башмаков, посуды, электроутюгов; деревянные квадратные и круглые шкатулки для ниток и пуговиц; подставки для цветочных горшков из разноцветного пластика, пустые и полные флаконы шампуня; надорванные теннисные ракетки, два полураскрытых обтрепанных веера…

— Маменькино наследство, — пояснила Галина. — Разобрать — времени жалко. А выбросить почему-то рука не поднимается. Маменька моя, несмотря на юридическое образование, редкого разгильдяйства женщина была. В сорок третьем, когда бабушка наша померла, маменька, чтобы со мной кто-то сидел, приблудную старушку из подмосковной деревни, Евлампию Тимофеевну, приютила. А вскорости, чтобы ее задобрить, умудрилась еще и прописать постоянно. А чего ты кильки не берешь! Не любишь? Это балтийские. На сегодняшний день самые что ни на есть наилучшие…

— Сейчас попробуем… — Сергей подхватил на вилку сразу несколько рыбешек. — Так что с Евлампией Тимофеевной вышло?

— А все очень просто, — улыбнулась Галина, — к ней очень скоро племянница Агаша из деревни приползла…

— И матушка твоя ее тоже из жалости прописала, — подсказал Сергей.

— Совершенно верно! Но дальше еще интереснее пошло. Агаша на редкость плодовитой оказалась и довольно-таки за короткий промежуток произвела на свет четырех инфант. Словом, ту комнату, в которой двадцать два метра, только мы и видели. Агаша под нее расширенную жилплощадь получила, а к нам семейку хорошо пьющих мясников заселили. Чтобы не соврать, с сорок девятого по нынешний у нас тринадцать соседей переменилось. Счастливейшим трамплином для перелета в отдельные квартиры комната та оказалась. Маменька, правда, только четыре перемены вынесла…

Кофе Галина разливала по широким японским чашкам. Щедро сдабривала рижским бальзамом. Одним глотком осушив добрых полчашки, проговорила:

— Машу — самую нашу светлую помянем давай…

И опять через наволочь погребенных в маслянистой жиже забвения, провалившихся черных часов высветились уцелевшие запахи, предметы, звуки…

Мерцали никелированные бока поцарапанной губной гармошки на подсвеченных емких ладонях Галины.

Из рук Сергея упрямо выскальзывала запотевшая от холода банка с персиковым компотом, которую он тщетно пытался вскрыть «своим методом», используя трехкопеечную монету.

Папиросной, оброненной на пол бумагой, что укутывала бокалы из чешского стекла, шуршали по ногам сквозняки.

Над истонченной вязью карандашных рисунков Галины плыл терпкий запах корицы… Сергей попытался рассмотреть их поближе. Обильные ромашки полоскались на ветру, беспечно прорастая сквозь плоть яхты, насаженной на скалы.

Гигантская ворона с грустными человеческими глазами несла в клюве цирк шапито. Полог брезентового шатра распахнулся, приоткрыл каскадный танец клоунов…

Среди островерхих дюн, щедро утыканных верблюжьими скелетами, длинноволосый слепец протягивал своей высохшей подруге торт из ощетинившихся ежей и дикобразов…

Последним из воспоминаний всплыл ее рассказ, ее сон наяву.

…— В шестьдесят седьмом, в Кисловодске флигель, куда меня поместили, на отшибе стоял. Кругом сад дикий, заброшенный… Некоторым чинарам лет по двести, наверное… Кипарисы… Орехи могучие, раскидистые. Всюду плющ по веткам вьется. Проснулась я рано. На воздух сразу выкатилась… и стоп-кран. Туман вокруг. Все заволок, размыл. Ветка над головой только прорисуется, моргнуть не успеешь, а она уж исчезла, растаяла… И ни единого звука… Долго-долго… Ни единого…

Галина не выговаривала — выдыхала слова. С такой трепетной сокровенностью, как будто от малейшего перепада ее голоса могло что-то рухнуть, оборваться в том миражном рассвете.

— Даже намека на звук не рождалось… А когда туман все-таки дрогнул, я… заснула… Сколько проспала — не знаю. Проснулась — туман исчез. Хотя небо все заволочено. Как в предгрозье… А разбудили меня птичьи голоса… Вернее — странность, надрывность в щебете том. Сначала понять ничего не могла. И птиц в листве не разглядеть. Вперед проехала мимо чинары старой, что от самой земли под углом расти начинала, а затем выпрямлялась резко. Обернулась, посмотрела вверх… Тогда и углядела… Высоко на стволе. Под самой кроной почти… Пичуга на голой веточке капелькой распушилась, дрожит, криком исходит! Тут же вторая подоспела. Тоже всклокоченная. Крыльями бьют, надрываются, словно грозят кому-то. Вспорхнули, пометались-пометались наискось, вдоль ствола — шасть! Местами на лету поменялись и разом зависли головками вниз, на ветке одной. Бушуют, ярятся… А в глазенках такой страх! Даже мне видно. Догадалась я наконец за взглядом птах проследить… Ба-ба-ба! По стволу вверх летучая мышь карабкается… Сильная, крупная. Под шерсткой гладкой, темно-коричневой, что искрой серебряной припушена, лопатки литые, мускулистые ходят. Крылья резиновые, перепончатые черным веером распахнуты. Коготки, как крючья, за ствол цепляются… Все выше, выше слепая ползет. А пичуги с ветки на ветку мечутся, негодуют! Господи, думаю, да чего же вы так уж трепыхаетесь зря? Ведь слепая она. Какой вам от нее страх? Хотя и больше вас вдвое, зато беспомощная она на свету. Вдруг как по башке меня хватило!.. Ведь у птах у этих наверху гнездо, поди! И откуда им все, как мне, про эту мышь понимать?! А мышь лезет и лезет. Вдруг та из пичуг, что поменьше, камнем с ветки вниз и клювом мышь в голову — шарах! Мышь как током прошило! Тут вторая птаха вслед — хрясь вражину по башке! С такой силой, что слышно. Ей-богу! Почудилось, помню, что вскрикнула мышь! Вжалась в ствол и… вбок попятилась. Птицы как заверещат! Как кинутся на нее снова! Одна другую перехлестывает! В раж вошли! Что твои коршуны!.. Мышь пятилась сначала, а потом развернулась и вниз, наутек, бедняга… Хоть щель найти какую. Забиться, спрятаться!.. А птахи еще пуще бьют… Как бешеные!.. — Галина схватила чашку, судорожно глотнула. Словно кошмар прогнать спешила… — Иногда я себе мышью той кажусь… Куда карабкаюсь?.. Зачем?..

Он ушел, пообещав Галине позвонить в конце недели… Но так и не позвонил. Ни в конце недели, ни на следующей, ни через месяц… Причин было много: срочный очерк, болезнь жены, неожиданная командировка в Тбилиси, приезд друга из Мурманска, гастроли французского театра под руководством Планшона, трансляция хоккейных матчей сборной с профессионалами НХЛ… Всякий раз он пытался спрятаться, укрыться за всеми этими «объективными» обстоятельствами, страшась признаться себе в жалкой несостоятельности. В том, что он — здоровый и сильный — не только ничего не пытается сделать, чтобы хоть как-то скрасить жизнь Галины, но, изыскивая разные оправдания, по сути, боится снова увидеть ее глаза, соприкоснуться со всей беспощадностью жизни бывшей подруги.

И теперь нестерпимый и хлесткий стыд жег его лицо, глаза, затылок, заставлял прятаться за пожелтевшие страницы журнала.

«МЫ ВЕЗЕМ С СОБОЙ КОТА…»

Черные тучи, подпаленные с краев оранжевым светом, неслись навстречу эшелону. Мелькали по сторонам голые, заострившиеся верхушки чахлых перелесков. Редкие гроздья ноздреватой, хваченной морозом рябины. Закоченевшие у горизонта вороньи стаи. Мокрые макушки телеграфных столбов. Свинцовое низкое небо, распиленное вдоль черными проводами…

А на платформе — пели. Те, кто мог только лежать, и те, кто был свободен в каждом своем движении. Пятилетние и пожилые, сильные и беспомощные. Пели, не щадя глоток:

Мы едем, едем, едем

В далекие края.

Веселые соседи

Счастливые друзья.

Маша и Павлик, Гурум и Татьяна, рассудительная Галина и насмешливая Верок, Вовка и девчонка с пустым аквариумом, мальчишка в обезьяньей шапке и Катька пели, охваченные единым азартом неповиновения угрюмой судьбе.

Взобравшись на ящик с консервами, дирижировала озорным хором Маша.

Тра-та-та, тра-та-та!

Мы везем с собой кота!

Чижика! Собаку!

Петьку-забияку!

Обезьяну! Попугая!..

Где-то, за бортами платформы, отставали, оставались доставать обшитые инеем болотистые ложбины, пустые будки путевых обходчиков, брошенные избы, неприкаянные воробьи на темных заборах…

Потом пели «Катюшу», «Конармейскую», «Тачанку»…

— Я ле-чуу! Ле-чу-ууу! Лечу-у-у-у-ууу! — хватая ртом случайные капли, раскинув руки во всю ширь, вопила Катька…

Олька-плакса, разрывая лигнин на крохотные кусочки-снежинки, пускала их по ветру, закатывалась счастливым смехом…

Разрумянившийся Павлик, щедро отломив половину своего бутерброда для девчонки в соломенном капоре, втолковывал ей, кивая на привязанных к носилкам малышей:

— Они даже на поезде никогда не ездили! А я четыре раза уже!

Федор теребил Сергея за рукав серой байковой кофты, шмыгал носом, требовал подтверждения:

— …Грибным супом пахнет. Чуешь? Чуешь?..

Гурум, поминутно вытирая проступавшие от жгучего ветра слезы, темпераментно разыгрывал перед своей новой подружкой (девчонкой с пустым аквариумом) только что сочиненную сцену из «Доктора Айболита».

— Ава как схватит купца за халат! Как дернет! Р-р-р-рав-ав!!! Все смотрят. А это, оказывается, и не купец!.. А Бармалей! И на рубашке у него фашистский знак!

— Значит, Бармалей — фашист? — ужасалась девчонка.

— Конечно! А разбойники его… Знаешь кто?..

Косые, жесткие капли, вспоров вспученное брюхо тучи, накрыли платформу. Сначала им бездумно обрадовались, протянули руки, растопыривая, подставляли ладони, зазывали.

— Еще сильней! Еще!!

— Ух, здорово!

— Дождик, дождик, пуще!

— Дам тебе гущи!..

— Ха-ха! Смотри, я его пью!

Но дождь хлынул не на шутку.

Взбесившиеся струи вмиг смели наивную радость, остервенело захлестали по головам и лицам.

Задрожали губы, расширились зрачки, руки инстинктивно потянули на лица жидкие одеяла, простыни, фуфайки, шапки. Сестры и няньки вразнобой бросились укрывать лежачих брезентом, подкладными клеенками, телогрейками, зонтами.

Ветер хлестал женщин по рукам и лицам взбунтовавшимися лоскутьями, рвал, уносил в клубящуюся мглу куски брезента, зонты и клеенки.

Закусив губу, вцепилась в ручку широкого, старого зонта Катька.

В голос плакала исхлестанная дождем Гюли.

Ливень припустился с удвоенной силой. Не выдержал, заревел Гурум. Плач подхватили с нескольких носилок.

Кинулась к Гуруму Маша, но не успела протиснуться к его носилкам, как со стороны последнего крытого вагона ворвался на платформу заносчивый поросячий визг, сменившийся уморительным, победным хрюканьем.

Прыгая с платформы на платформу, к постояльцам тридцать второй палаты приближался удивительный весельчак.

Туловище, скорее вся фигура весельчака, состояло из бесконечного тулупа с длиннющими танцующими рукавами. Вместо лица — румяная лакированная маска поросенка, на макушке — шапка мохнатая. Весельчак залихватски свистел, нелепо подпрыгивал, выделывая длиннющими рукавами умопомрачительные антраша. Перед тем как перепрыгнуть на платформу тридцать второй палаты, весельчак сорвал с головы шапку, подкинул, поймал локтем рукава, завопил вдруг частушку отчаянным ломким голосом Верка:

Меня милый целовал,

Звал с собой за речку.

Я его ухватом взгрела!

Бросила за печку!

У-у-у-ухх-ха!!

Первой заразительно захохотала девчонка в соломенном капоре. За ней Маша! Татьяна!! Вовка!!! Генка!! Галина!!!

Словно удивившись, приостановился, осекся ливень. А весельчак сбросил тулуп, оставшись в разрисованной ночной рубахе гигантских размеров, надетой поверх телогрейки, перелетел к своим на платформу, засунув ладони под маску, засвистел по-разбойничьи, в четыре пальца, пустился в неистовый пляс.

С платочком в руке подскочила к весельчаку молоденькая нянька с выпуклым лбом. Захлопали в ладоши Татьяна и Маша, мальчишка в обезьяньей шапке и Вовка.

Заходила ходуном, завизжала, ожила платформа.

Сквозь редкий, иссякающий дождь, набирая скорость, мчался, грохотал эшелон.

* * *

За спиной Сергея кто-то зашуршал фольгой. Запахло копченой рыбой, луком, духовитым сыром. Сергей едва не расхохотался, увидав, как сами по себе смешно ожили, задрожали ноздри маленькой женщины, сосредоточившейся над томом Юлиана Семенова.

— А где же были наши самолеты? — упрямо допытывалась Ленка, ухватив Катьку за руку.

— Их тогда еще очень мало было.

— Почему?

— Не успели понаделать.

— Вас, значит, потом второй раз эвакуировали? — подступилась Ленка с новым вопросом.

— Ну да… Я же рассказывала…

— Тебя и папу? Без дяди Сережи?

— Нет. Только меня. Папу твоя бабушка в деревню повезла. И Верок с ними поехала…

— Какая бабушка? — нетерпеливо перебила девчонка. — У меня никакой бабушки нет.

— Так была. — Катька беспомощно развела руками.

— Куда же она делась? — подозрительно нахмурилась Ленка.

— Умерла.

— Почему же я ее никогда не видела?

— Она задолго до твоего рождения умерла.

Ленка досадливо уставилась в пол, пытаясь, по-видимому, добиться максимальной четкости в череде происходивших событий. Что-то у нее явно не складывалось. Недовольно фыркнув, девчонка снова атаковала Катьку:

— Куда же увезли дядю Сережу?

— Никуда. Просто забрали родители домой. Так он всю войну в Москве и прожил.

Ленка недоверчиво посмотрела на Катьку, спросила:

— А до Омска долга вас везли!

— Три недели.

— Тебе без папы и дяди Сережи скучно было?

— Да… конечно…

Носилки с Сергеем взгромоздили на старый письменный стол. А стол придвинули вплотную к окну с уцелевшими стеклами.

В головах, под ножки носилок, подложили книги. Ноги плотно укутали бабушкиной шубой, которая была старше Сергея на двадцать шесть лет.

С высоты пятого этажа Сергей всматривался в обезлюдевший город. Ни одного прохожего. Даже на пустыре, за каналом, где билась на юру, уныло хлопая плавниками, китообразная колбаса-аэростат, Сергей не увидел поеживающуюся от холода девушку-часового с коротким карабином на плече.

— Бабушка, а куда все делись? — спросил Сергей, отгоняя подкравшийся страх.

— Так работают, милый, работают, — не взглянув на внука, отозвалась бабушка, пытавшаяся тощей подушкой понадежнее заткнуть кусок вылетевшего стекла у соседнего окна.

Сергей посмотрел на серые, затянутые чехлами кремлевские звезды, вернулся глазами к покинутому охраной аэростату, закусив губу, стал считать про себя только те трубы на потемневших двухэтажных домушках, над которыми еще вился дым.

Совсем мало таких труб осталось… Три… Четыре… Пять… Вон еще одна…

Почти все дымившиеся трубы выбрасывали крупную черную поземку. Ветер подхватывал черные клочья, мельчил, гнал по пустынным тротуарам.

— Почему так много черноты в дыме? — спросил Сергей.

— От книг, — пояснила Алена, возившаяся возле крутобокой железной печурки.

Печурку Сергей возненавидел сразу… Ворвавшись однажды на рассвете в комнату, это смрадное чудище на кривых ножках изрыгало чад и копоть, поглотило, изуродовало, изгадило все самое лучшее в его жизни. Нагло водворившись в центре комнаты, мерзкая печурка в мгновение ока отторгла от Сергея бабушку, мать и Алену, превратив их в покорных, безропотных рабынь своего ненасытного чрева…

Вчера днем, когда Сергей притворился, что спит, унылая соседка с четвертого этаж, заматывая грязный бинт вокруг морщинистой шеи, набубнила бабушке, что если немцы возьмут Москву, то в первую очередь расстреляют тех, у кого найдут политическую литературу… Вечером бабушка и Алена, перерыв весь книжный шкаф, выложили перед печуркой штабеля обреченных книг…

В прошлую среду мать неудачно его забинтовала…

Алена убежала за хлебом…

Бабушка стала разбавлять остатки риванола, и Сергей попросил перебинтовать его. Когда бабушка закончила перевязку, он взял ее за руку и спросил:

— Что будет, если придут немцы?

— Так не пустят их! Не пустят! — пряча глаза, замотала головой старуха.

— А если все-таки придут? — настаивал Сергей.

— Так чего?.. Поздороваются… — выдавив дергающуюся улыбку, попыталась отшутиться бабушка.

Глумливый страх прошелся по затылку Сергея.

Натянув на лицо одеяло, он отвернулся к стене…

Через два дня студеный ветер из разбитого окна распахнул дверь из комнаты в коридор. С высокой своей кровати Сергей увидел отразившуюся в настенном зеркале ненавистную спину их соседа.

Фрол Сидорович Титов во всех местах общего пользования всюду, где мог, ввинтил самые тусклые лампочки. Если кто-нибудь из соседей готовил на кухне, занимал ванну или уборную, Фрол Сидорович места себе не находил.

Однажды Алена читала Сергею сказку о грибах. А когда произнесла строчки:

…отвечали мухоморы.

— Мы разбойники и воры!

Не пойдем мы на войну… —

Сергей перебил сестру:

— Мухомор — это наш Фрол Сидорович… — С той поры сосед навсегда стал самым страшным и отвратительным персонажем во всех играх…

Бабушка торопливо выходила из кухни, неся Сергею суп в его любимой желтой тарелке со щербинкой, когда Фрол Сидорович, перекрыв старухе путь, забасил, прищурив рачьи глаза:

— А германцы-молодцы на пороге Белокаменной. В ворота постукивают… Скоро всем вам кишки повыпустят.

Бабушка инстинктивно подалась назад, расплескивая жидкое варево.

— Как же вы можете такое говорить? — От неожиданности голос старухи осекся, задрожал, будто кто-то невидимый сжал ей горло. — Желать такое?.. Ведь у вас сын в армии…

— И его туда же, — «успокоил» бабушку Фрол Сидорович. — Всех вас под корень!

В тот вечер Сергей дал себе слово «под салютом всех вождей» во что бы то ни стало выспросить у отца всю правду. Неужели немцы могут взять Москву?

Отец никогда не обманывал сына, не уклонялся от самых неприятных его вопросов.

Поэтому Сергей и оттягивал, страшился встретиться с воспаленными глазами отца…

Последние недели отец днем и ночью оставался на заводе. Только звонил изредка. Обычно, когда Сергей уже спал…

Как только бабушка и внучка стали выкладывать в отдельную стопку книги, приготовленные к сожжению, Сергей на всякий случай сразу же затребовал «Знаменитого утенка Тима», «Синопу — маленького индейца», «Маугли» и «В стране бабушки-куклы». Быстро рассовал, припрятал любимцев — под матрац, за гипсовую кроватку, под доску над железной сеткой. Дождавшись, когда Алена вышла выносить помойное ведро, он с мрачной категоричностью потребовал у бабушки свою самую любимую книгу, расцвеченную редкими картинками, под занавесками из тонкой прозрачной бумаги.

— …Попрощаться и… все картинки запомнить, — объяснил Сергей.

Бабушка попыталась было замахать на него руками, сокрушенно, укоризненно заохала, но… встретившись с глазами внука, дрогнула, покорилась.

Маняще зашелестела нежная, дымчатая завеса, обнажилась яркая, полыхающая пурпуром знамен Красная площадь на глянцевой картине. Тысячи крохотных голов под огромными трепетными стягами с высоты птичьего полета… Двинулись, загомонили возбужденно, радостно. Вспенилась, поплыла над праздничным шествием песня…

Кипучая! Могучая!..

Никем не победимая!..

Бабушка потянулась за очередной книгой-жертвой, неловко зацепилась рукавом и опрокинула на пол крохотную кастрюльку с остатками молока.

От неожиданности замерла, зависла над белой лужицей, безутешно растопырив руки. Опомнившись, ойкнула, вытащила из буфетного ящика никелированную лопатку для перевертывания жаркого, подхватила зеленое блюдце, тяжко опустившись на колени, принялась трясущимися руками собирать молоко, цепляя по каплям.

— Бабушка! Да ты что?.. Оно же грязное! — возмутилась Алена.

— Так я прокипячу его. И ничего. Хоть в чай себе… если вы-то не станете… — тяжело поднимаясь с коленей, сказала бабушка. — А ты за хлебом сбегай! А то мать придет, чем кормить будем? Карточки не потеряй, смотри!..

По набережной, вдоль канала, промчался серый «виллис».

Облезлая кошка перебежала улицу, шмыгнула под запертые железные ворота.

Отбили четверть куранты.

Затрещал и стих помятый черный круг репродуктора.

В дальнем углу, под рассохшимся книжным шкафом, заскреблась мышь…

Глухо хлопнула дверь в передней. Кто-то завозил ногами по полу.

Бабушка беспокойно вскинула голову. Дверь дернулась. Вошел небритый отец.

— Господи! — вскинулась бабушка.

— Папа! — крикнул Сергей. — Ты надолго?!

— На десять минут, — смущенно улыбнулся отец. — Вера Федоровна, чистое белье есть?..

— А как же! — затрепыхалась бабушка. — Сейчас… Мигом я…

— Здесь грязное, — продолжая виновато улыбаться, отец вытащил из спортивного фибрового чемоданчика сверток, отдал бабушке.

— А это… вот. Премию нам на заводе дали… — Он подошел к Сергею, протянул нечто завернутое в кусок чистого холста. Сергей торопливо развернул холст, чувствуя аппетитный, щекочущий ноздри запах…

Глазам не поверил, обнаружив в руках полкруга краковской колбасы.

Несколько раз сглотнув слюну, Сергей наконец встретился с повеселевшими глазами отца, спросил не своим голосом, страшась поверить в чудо:

— А она… настоящая?

— Можешь не сомневаться, — успокоил его отец, вытаскивая из ящика письменного стола какие-то пожелтевшие бумаги. — Как перевязка?

— Нормально, — осматривая колбасу со всех сторон, откликнулся Сергей. — Пап, ты скажи им, пусть меня теперь вместе с колбасой в бомбоубежище носят. А то здесь ее и разбомбить могут.

— Аргумент серьезный, — распихивая бумаги по карманам пиджака, кивнул отец. — Вера Федоровна, можно вас на несколько слов, — позвал отец бабушку, выходя в коридор.

— Иду! — Голос бабушки доносился из кухни. — Я сейчас вот… только разогрею вам кое-что…

— Спасибо! Не надо… — пробился сквозь шум воды голос отца. (Тот, по-видимому, уже ушел в ванную.) — Я ел сегодня… Если только чаю стакан.

— И чаю, конечно… А как же, — проговорила бабушка.

Почувствовав внезапный прилив бешеной ревности, Сергей завопил, срываясь на отчаянный визг:

— Папа!

— Ты что?! — вбежал в комнату оторопевший отец, стирая на ходу пену с намыленных щек.

— Я… — застыдился, покраснел Сергей. — Ты… Ты газету принес?

— Конечно. Сейчас дам…

Отец вышел в переднюю, сразу же вернулся, внимательно поглядев на Сергея, протянул свежую газету.

На первой странице скуластый красноармеец вонзал штык в черного фашиста, вскинувшего автомат. За плечами красноармейца светились пятиконечные звезды на башнях Кремля…

Сейчас он вернется… выбритый… и я обязательно спрошу, решил про себя Сергей. Ведь не могут после такого рисунка Москву отдать…

Но почему же все-таки улицы совсем пустые? И часового возле аэростата нет… А если шпионы подберутся?..

Сергей до рези в глазах стал всматриваться в далекие, затененные подворотни, где могли затаиться шпионы…

На подоконник вспорхнул воробей, недовольно покосившись на Сергея, стал чистить перья, заворачивая голову под крыло.

Оказывается, у воробья, кроме серых, еще коричневые перья есть. Даже черные. Одно — темно-лиловое, как у вороны. Нет, у вороны перья переливаются. А у этого… Просто он на трехцветную кошку похож, которую Витька Сергею с черного хода показывать приносил… Но у кошки коричневого и черного цветов гораздо больше…

— Ну держись! Алену не обижай и бабушку береги! Я на дежурство.

Когда Сергей понял, что отец уходит, ему очень захотелось зареветь. Но не посмел… Только спросил глухо:

— А ты… Ты больше не придешь?

— Это еще почему? — нахмурился отец. — Что за выдумки глупые?

— Правда, придешь? — приподнялся на локтях Сергей.

— Обязательно. И очень скоро.

Отец наклонился, поцеловал Сергея, быстро вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь.

Сергей увидел, как бабушка украдкой перекрестила отца в спину.

Когда захлопнулась за отцом входная дверь, бабушка обернулась, подняла голову, вызывающе выдвинула нижнюю губу.

— Ты зачем его крестила? — спросил Сергей недовольным голосом.

— Чтобы бог хранил, — дерзко ответила бабушка, еще выше задирая гордую голову.

— И он сохранит?

— Не знаю, — как-то сразу поникла бабушка и пошла на кухню. С полдороги вернулась, прикрыла дверь в комнату.

Сергей хорошо знал, что отец целует его лишь в самых необходимых, крайних случаях.

Значит, и этот случай — крайний?..

Дальше он фантазировать не осмелился. Вздохнув, спрятал книгу в гипсовую кроватку и стал тщательно заворачивать в холодный холст краковскую колбасу, которую ни на мгновение не выпускал из рук…

Три длинных, незнакомых звонка застали его врасплох.

Зашаркала к двери бабушка, заверещали какие-то писклявые голоса, звякнула крышка кастрюльки, завозили галошами.

Кто-то прыснул, рассыпался задиристым, хрустящим смехом. Опять зашушукались. Уронили что-то мягкое.

Наконец бабушка распахнула дверь, втолкнула в комнату зардевшуюся от смущения девушку в шапочке-самовязке.

Вслед проюркнула девчонка на тонких ногах с выпуклыми коленками.

Почти все лицо у нее занимал большой смешливый рот.

— Отогреетесь, тогда и пойдете! — объявила бабушка. — Чаек у нас в самый раз… Вы Утесова любите?

— Ой! Жутко! — радостно замахала руками-граблями большеротая девчонка.

— Вот и послушайте, пока суд да дело… — Бабушка подошла к патефону, стоявшему на ветхой этажерке, подняла крышку, вставила ручку.

— Да вы на диванчик. На диванчик пристраивайтесь. Там самая теплынь.

Сконфуженная девушка под напором старухи ткнулась было на низкий плюшевый диван, но тут же рванулась к столу и поспешно стала вытягивать из длинной матерчатой сумки бикс. И в тот же миг комнату заполонил неповторимой хрипотцой голос великого жизнелюба.

Притопывая в такт музыке, большеротая девчонка приговаривала:

Все хорошо, прекрасная маркиза!

Все хорошо, и жизнь легка…

— Диспансер послезавтра эвакуируют. Здесь на два месяца всего. Стерилки, бинты… А это вата. Риванол вот. Два флакона. Пожалуйста, если можно, посуду какую-нибудь… Из судков перелить… картошка на порошке яичном… — объясняла девушка.

— Благодарствуем, — закивала бабушка. — Руки-то у печки погрейте. Я сейчас. И чайку как раз…

— Ну зачем вы, право, беспокоитесь?

Девушка, казалось, вот-вот расплачется от бессилия перед бабушкиным гостеприимством.

— Мы правда не замерзли…

— Так все вместе погреемся. За компанию, — улыбнулась бабушка, ускользая на кухню…

— Меня зовут Варя. А тебя? — Смешно выбрасывая вперед выпуклые коленки, припрыгала к Сергею большеротая девчонка.

— Сергей… Это твоя сестра? — кивнул он на застенчивую девушку.

— Старшая. Кира, — охотно защебетала Варя. — Мама у нас умерла. Мы в Саратов эвакуируемся… Смотри, как много тебе положили. — Девчонка подхватила со стула судок, поднесла, открыла перед Сергеем крышку. — Это на два дня.

— Варвара! — всплеснула руками старшая сестра. — Как не совестно! Поставь сейчас же на место!

— Я же только показать! — подняла острые плечики Варвара.

— Идите-ка, милые, — вернулась в комнату бабушка, волоча тяжеленный чайник. — Вот и чаек подоспел.

Кира стала осторожно греть руки о стакан, не решаясь отхлебнуть. Зато Варвара тут же отпила, обожглась и сморщилась.

— Это не девчонка, а кошмар какой-то! — Из-под длинных ресниц Киры побежали по щекам слезы.

— Что ты, голубушка! Из-за пустяков таких. — Бабушка накинула на худые плечи Киры свой шерстяной платок, подсев, обняла, зашептала на ухо что-то веселое.

Варвара тем временем снова оказалась возле Сергея.

— А хочешь, я тебе эту маркизу с пластинки покажу? И слугу ее Джекоба. Хочешь?

— Хочу, — кивнул Сергей.

Варвара поднялась на цыпочки, закатила глаза, подхватила двумя пальчиками юбку за края, смешно вытянула и без того длинную шею, трагически заломила куцые бровки, быстро, в такт музыке, засеменила по кругу кукольными шажками, элегантным подвыванием изображая аристократическое горе маркизы.

Резко повернувшись, Варвара схватила с нижней полки хромой этажерки две одежные щетки, расцвела улыбкой до ушей, присев, пошла обезьяньим шагом на полусогнутых ногах, ловко жонглируя щетками.

— А у меня тоже… одно волшебство есть, — похвастался Сергей, когда Варвара подошла совсем близко. — Вот, смотри.

Он быстро развернул краковскую колбасу, протянул девчонке.

— Настоящая. Можешь потрогать.

Варвара вдруг вся съежилась, назад подалась. Стала похожа на бледно-лиловую поганку, что принесла однажды к ним в палату неугомонная Верок.

ЛУКОШКО С КЛЮКВОЙ

Они давно сошли с электрички, а Сергею еще долго чудилось, будто вся крохотная привокзальная площадь городка соткана из множества живых, неугомонных зеркалец, вобравших в себя расслабленное блаженство солнца, которому лишь несколько мгновений назад было на редкость уютно отдыхать здесь, на веселых, старых булыжниках, в обществе развесистых яблонь и крепких рябин с щедрыми гроздьями, бойких, щекастых домушек, круглобокой водокачки да игрушечной церквушки с посеребренными куполами. Из многослойного, расфокусированного хоровода, лучей и лучиков вдруг прорезались лица, слова, запахи, ожившие предметы.

Томящийся от избытка нежности лохматый пес. Один глаз — желтый, другой — голубой… Беззубая, улыбчивая старушка, унизанная ожерельями разноцветных корзиночек из лыка, что-то весело вышамкивающая о яблоневом спасе…

Облупившийся угол белокаменного Кремля… Жуки-автобусы из местных домов отдыха, нетерпеливо пыхтящие в ожидании клиентуры…

Запахи вошедшего в силу, вызревшего укропа и сладкого теплого ситника местной выпечки…

Молоденький милиционер с пухлыми девичьими губами. Смешные капельки пота, проступившие на его переносице… Маленькие руки, прижавшие к новенькому мундиру сверкающий тромбон…

Приплюснутый двумя верхними этажами ресторан «Калинка» с замазанными белилами окнами, на которых гривастыми вензелями повторялась непреклонная надпись: «Ремонт»…

Они разделились. Катька и Вовка отправились узнавать, когда идет автобус на Василево. А Ленка, доконав вопросами молоденького милиционера с тромбоном, повела Сергея на поиски столовой, потому что «умирала от жажды и голода». Ждать друг друга договорились здесь же, на площади, возле газетного киоска.

Бугристая улочка, обросшая пышными лопухами и бузиной, привела их к полукруглому лабазу с покосившимися в разные стороны колоннами-недомерками. Здесь и помещалась столовая. Перед закрытой дверью, завешенной марлей, сидели на покоробленных, видавших виды казенных бидонах для молока два аборигена в грязно-оранжевых безрукавках дорожников, вдумчиво курили «Опал».

Аборигены разъяснили, что в столовой сейчас обеденный перерыв, часа на полтора еще, и посоветовали идти на базар, где «с харчем ныне хорошо, даже пироги с капустой купить возможно».

Дорога «напрямки» привела Сергея и Ленку на край холма к изумрудной луговине, на противоположном краю которой под белокаменными покатыми стенами монастыря, словно из сказки, пророс многоликий, резной городишко, весь из мудреных узоров просмоленного, потемневшего от времени дерева.

Ленка сначала глазам не поверила, замерла в пугливой настороженности, а затем со всех ног припустила с холма по мокрой, чавкающей тропе в деревянное причудливое царство…

Подивиться здесь было чему. Звонкие часовенки и чуть скособоченные, обшитые чугунным тесом мельницы-богатырши; веселые, бесхитростные баньки и черные, хребтастые избы бояр; кудрявые терема в резных кокошниках и невесомые храмы, роящиеся многоярусными куполками-луковицами; точеные колодцы и высокие срубы в кружевных наличниках…

Ленка замерла возле изъеденного глубокими трещинами колодца с мудреным, выгоревшим от солнца навесом.

Подтянувшись за край замшелого сруба, девчонка зависла над колодцем, заглядывая на дно. Дрожали от напряжения худые лопатки под сарафаном в горошек.

Почувствовав на себе взгляд Сергея, Ленка обернулась, сообщила удивленно:

— А внутри никакого колодца нет. Он прямо на траве стоит. Вон, посмотрите, маргаритки растут.

Сергей подошел, заглянул, удивился:

— Маргаритки… А ты есть совсем раздумала?

— Что вы! — ужаснулась Ленка, спрыгивая на землю. — Страшно хочу!

Вольготное полуденное солнце сибирского января рассветило, раздвинуло могучие выбеленные стены и без того просторной гостиной бывшего купеческого терема-особняка, отстроенного в конце предыдущего века.

Все вещи из бывшей гостиной давно растащили или пожгли. Кроме двух рядов коек, топчанов, раскладушек и носилок, выстроившихся вдоль толстокаменных стен. Посередине палаты лежал громадный платяной шкаф, прикрытый двумя неровными лоскутами потравленной клеенки. Шкаф заменял обеденный и перевязочный столы, на нем гладили бинты, перебирали чечевицу, Паша кроила и сшивала здесь утепленные ночные рубашки для ребят, собирая их из разномастных лоскутьев и лоскутков.

Сейчас за шкафом-столом хозяйничал Генка. Часто облизывая ссохшиеся губы, он прилаживал подметку к старому короткому валенку. Пар от Генки клубами валил. С таким азартом он орудовал шилом, перекусывал дратву, упоительно крякал и отплевывался. Для ухарства он даже пальто свое скинул, бросил небрежно на ноги Марийки-молчуньи, что ухитрялась мерзнуть даже в те дни, когда топили печь.

Федор, усердно сопевший над очередным носком из вигони, внезапно упустил спицу, и она с грохотом покатилась по крашеному, облупившемуся полу.

Покраснев от избытка косых взглядов, Федор так на себя разозлился, что стал рвать зубами недовязанный носок. Помочь ему теперь мог только Генка, насмешек которого Федор страшился больше, чем крыс, часто появлявшихся в гостиной-палате, когда ее покидали взрослые и ходячие ребята.

— Ген, подними этому рохле спицу, — скривив губы, снизошла до оплошности Федора Катька, продолжая вышивать красными нитками танк на синем кисете.

Генка в сердцах хмыкнул, откинул с глаз надоедливую челку, смерив Федора уничижительным взглядом, вразвалку двинулся за спицей.

Пригвожденный к топчану всеобщим презрением, Федор, вконец смутившись, попытался задобрить всесильного Генку почтительно-льстивым вопросом:

— Ген, а ты чего на фронт пошлешь?

— Да уж кое-что получше твоих бабьих носков, штопальщик.

В палате захихикали. Федор покраснел еще сильнее. Жалко улыбнувшись, спросил невнятно:

— Ну а все-таки чего, Ген?

— Табак, — бросил через плечо Генка, возвращаясь к своему валенку.

— Врешь?! — восхитилась Катька, застыв с занесенной иглой.

Генка не удостоил ее ответом, улыбнувшись в четверть рта, с подчеркнутым изяществом сплюнул на пол очередную порцию ниток. От этого плевка Катька еще больше разволновалась, заерзала на постели.

— Правда, табак?.. Откуда он у тебя?

— У однорукого выменял, — небрежно ответил Генка.

— У дяди Федота?

— Угадала… Возьми с полки пирожок.

— А на что выменял? — не унималась Катька.

— На две луковицы.

— Где ж ты лук взял?! — Катька едва не выпрыгнула из гипсовой кроватки.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — нагло подмигнул ей мальчишка. И, насладившись вдоволь, продолжил игру: — В чеканку выиграл.

— Ты же проигрываешь всегда! — не удержался, выкрикнул со своей койки Марик, лепивший из замазки макет Кремля.

— Помалкивай! Пока по соплям не получил! — грубо оборвал Генка нового оппонента.

— Что ж ты Маринке лук не отдал? — выстуженным голосом просипела Валентина, которую за твердость и справедливость Татьяна Юрьевна назначила старшей по палате среди лежачих.

Генка беспечно улыбнулся, подкинул валенок к потолку, изловчился, ловко насадил на руку по самый локоть.

— Зубы-то у нее плавают. И лука ей не угрызть. Правда, Маринка? — улыбнулся Генка.

— Ага, — чуть слышно поддакнула Маринка.

— Можно было попросить протереть, — нудно настаивала Валентина.

— А мозгами шевелить ты умеешь? — перешел в контрнаступление Генка. — Что важнее: табак на фронте или лук для Маринки?

Аргументация мальчишки заставила всех замолчать.

— Стеша говорит, — невпопад вспомнила Катька, — что цинга — это ведьма такая когтистая, на цыганку похожая. Она по ночам с койки на койку скачет и всем рты кровавит.

— Ну и дура же ты, Катька. Прямо редкостная, — пропел Генка, вальяжно разваливаясь на громадном столе.

— А ты — шпана! — огрызнулась Катька.

— Валь, напишешь мне стихи? — спросил из дальнего угла похожий на печального хомячка шестилетний Шурик. — Я уж нашу Победу нарисовал.

— А стихи придумал? — вяло откликнулась Валентина, вырезавшая в подарок бойцам деревянную ложку.

— Стихи я еще раньше… Вот слушай: «Из танков наших непробиваемых и автоматов бейте веселее фашистов проклятых…»

— Непробиваемых танков нет, — продолжая возлежать на спине, Генка подкинул правой ногой и точно поймал на кончик носка свою разношенную матерчатую тапочку.

— Есть непробиваемые танки. — Шурик даже обиделся. — Они КВ называются! Вот!

— И кто же тебе сказал, что КВ непробиваемые? — усевшись на столе по-турецки, ехидно сощурился Генка.

— Мне сама твоя мама читала! Татьяна Юрьевна! Вот кто! — пискляво закричал Шурик.

От такого поворота Генка замолчал.

— Ген, дай банку, — попросила Маринка.

— А мне попить! — замельтешил рукой Марик.

Генка дернул головой, кинулся к медному чайнику, стоявшему на высокой табуретке у створчатого окна, рядом с рассохшимся, скрюченным фикусом.

Жадно присосавшись к острому носику, он сделал несколько порывистых глотков. Затем метнулся в противоположный угол, где на облезлом подносе, прямо на полу, выстроились разной величины банки, два старых судна и приплюснутый ночной горшок, которым никто никогда не пользовался. Отнеся банку Маринке, Генка возвратился к чайнику, наполнил высокую зеленую кружку с обкусанными краями, понес воду Марику.

Отдав кружку, скептически поджал губы, спросил так, чтобы слышала вся палата:

— Ну какая польза может быть на фронте от твоего макета? Кому он там нужен?

Марик захлебнулся от обиды, закашлялся, судорожно замахал перепачканными в замазке руками.

— А я!.. Ты же!.. Я доделаю когда!.. Мне вот только…

Бухнула дубовая дверь. Разметав, точно крылья, полы истершейся материнский жакетки «под котик», ворвался с мороза, помчался по палате пунцовый Павлик.

— Во танк какой! Сам из паркетин сбил! Видали?! В панфиловцев сыграем?!

— Ух ты! — ахнул Федор. — Где гвоздь для дула отхватил?

— Федот дал! Р-рррры!! Рраздавлю!! — понесся вокруг стола Павлик. — Законный, да?

— Ген, а правда! Давайте в двадцать восемь! — как флагом, нетерпеливо замахал своим рисунком Шурик.

— А Слонихи нет поблизости? — что-то прикидывая про себя, почти скороговоркой спросил у брата Генка.

— Она за дровами поехала. Сам видел, — заверил Павлик.

Не дожидаясь распоряжений старшего, он кинулся под пустовавший топчан, грохоча выволок искривленный железный ящик от сейфа, хранивший в себе сильно потрепанный набор «живой силы и техники».

— Ген, а почему только ты всегда Клычковым бываешь? — уныло спросил Марик.

— Пожалуйста, валяй ты! — издевательски ощерился Генка. — А я посмотрю! Или Маринку давай назначим… Во накомандует! — Генка поднял сразу два больших пальца. — Заодно и снаряды пособираете и под танки побросаетесь… А я буду просто рядовым… Ну начинайте! Начинайте! — заорал он на Павлика.

— Да ладно, Ген! Ну что ты этого дурака слушаешь? — вмешалась Катька. — Давайте скорее! Пока Паша с дровами чухается… А ты, Марик-кошмарик, еще раз высунешься, всегда будешь только Трусом! Понял?

— Трусом! Трусом! Пусть он опять будет Трусом! — затанцевал Павлик, принимаясь выгребать из ящика игрушки.

— А я вообще тогда не буду! Не буду играть! — выкрикнул Марик, прикрывая лицо перепачканными в замазке ладонями.

— Только этого нам еще не хватало! — заорал Генка. — А ну смолкни! — Он изо всей силы грохнул кулаком по загудевшему столу-шкафу. — Все по-честному! Считаемся! И ты тоже становись! — Генка схватил за шиворот Павлика. — Хватит по блату жить!

Незаметно зыркнув на Марика и убедившись, что тот перестал плакать, Генка вывел брата на середину комнаты, начал считалочку с Павлика, четко отмахивая рукой по койкам, топчанам и раскладушкам.

Энэ, бэнэ, рабэ,

Винтер, квинтер, жаба.

Жаба прыгала, скакала.

Чуть в болото не попала,

А попала в чертов дом,

Где родился черт с горбом…

На этот раз роль Труса выпала на долю Шурика.

— Чур с оживлением! — сразу же попросила Валентина, как только Генка закончил считалочку.

— Нет! Нет! — завизжал Павлик. — Чур без оживления!

— С оживлением! — гаркнул Генка и врезал братцу увесистый подзатыльник. Не давая ему зареветь, грозно приказал: — Боеприпасы готовь! Шагом арш!.. Катьку назначаю наблюдателем! Марика — телефонистом! Всем по местам!.. Атаку я сам построю!..

Главу и ударный центр атакующей колонны составили разноликие танки, сконструированные по случаю из облезлых кубиков, круглых деревяшек от городков, жестяных дверц, случайных колес и редких подшипников. На каждом танке были намалеваны крест или свастика. За танками выстроились остатки бывших, бесколесных уже машин, со сплющенными радиаторами. Чудом уцелевшие оловянные солдатики следовали за двойным заслоном броневой мощи. В большинстве своем это были «лежачие» герои — с отбитыми стволами ружей и ручных пулеметов. Замыкали шествие бумажные и картонные воины, многократно выгнутые и перекошенные. Самого невероятного покроя и разновековой принадлежности.

Пока Генка тщательно сортировал и расставлял армаду, Павлик разносил по койкам снаряды и патроны: обломки бывших игрушек, несколько исцарапанных резиновых мячей, пустые консервные банки с обработанными краями.

Едва последний картонный «фриц» занял свое место в грозной дивизии, Генка заспешил на излюбленную огневую позицию, к топчану Федора. Примостившись за деревянными ножками, он стал быстро рассортировывать причитавшийся ему комплект ручных и противотанковых гранат.

Павлик тем временем, ловко обделив зазевавшуюся Катьку, быстро по-пластунски прополз под двумя койками, залег за пустой кроватью, в нескольких шагах от брата.

Генка, не поднимая головы, проворно скинул вылинявший пиджачок с дырками на локтях, оттянул до коленей застиранную тельняшку, которую носил поверх двух фуфаек.

— Внимание! Внимание! — прижимая к глазам остов бывшего театрального бинокля, загудела в нос Катька. — Товарищ командир, вижу танки! Вижу танки!

— Сколько? — с нарочитой значительностью спросил Генка, поворачивая засаленную кепку козырьком на затылок.

— Шестнадцать!.. Четырнадцать! — начала выкрикивать Катька. — Двадцать семь… Двадцать три…

— Точнее! — зло одернул ее Генка.

— Сорок… И еще десять… и два! — выпалила Катька.

— Телефонист, немедленно сообщите в штаб, что на нас движутся пятьдесят два тяжелых вражеских танка! — приказал Генка.

— Есть! — отозвался Марик и застучал сломанным наушником по железной спинке кровати.

— Товарищи бойцы, слушай мою команду, — начал Генка.

— Постой! А про Труса-то забыли! — неожиданно перебила его Маринка. — Ну что же ты, Шурик?

— Тьфу!! — С досады Генка бешено застучал по полу консервной банкой.

— Товарищ политрук, мне страшно… Мне страшно. Мне страшно, — чужим, деревянным голосом начал ныть Шурик. — Надо бежать… Надо бежать…

— Смерть трусам! — завопил Марик.

Генка, не глядя, несколько раз поспешно тряхнул деревянным наганом в сторону койки Шурика.

Шурик, крутнул головой, торопливо наволок на лицо подушку. Позорно умер.

— Товарищи, нас осталось всего двадцать восемь, — вдохновенно подытожил Генка. — Танков — пятьдесят два. По два на одного человека. Поэтому прошу беречь каждую пулю. Отступать некуда — за нами Москва!.. Всем приготовиться. Без моей команды не стрелять. Последнюю гранату беречь для себя… Приказываю подпустить танки еще на сто шагов!.. — Генка опять припал к полу и, дав сигнал остальным, сначала чуть слышно, а затем постепенно прибавляя звук, замычал-завыл, подражая реву мотора приближающихся танков.

Мычание и вой разом подхватили со всех постелей. Через несколько секунд уже выла вся палата. Когда рев достиг апогея, Генка вскочил на колено, поднял вверх правую руку с кубиком, закричал:

— По немецко-фашистским гадам — огонь! — Брызнула, взвихрилась, разлетелась на куски армада!

Вспрыгивали, сшибались, лязгали жестянки, деревяшки, оловянные осколки!

Первый залп разметал по палате солдат, перевернул почти все машины-бронетранспортеры.

Только танки, приземистые и устойчивые, оставались неуязвимыми. Лишь прямые попадания отбрасывали их назад, но ни один из танков не перевернулся.

Генка и Павлик, постоянно рискуя получить тяжелое ранение от сотоварищей, под перекрестным обстрелом, отважно охотились за отскакивающими снарядами и патронами.

Но вот отлетел в угол последний солдат. Лязгнув, вскинулась на стену распятая прямым попаданием пожарная машина. И даже один танк нежданно раскололся надвое…

— Так можно уже оживать?! — пробился все-таки к Генке через канонаду голос Шурика.

— Конечно! — радостно спохватился Генка. — Стойте! — остановил он швырявших гранаты ребят.

Пальба несколько поутихла.

— Сколько штук ему полагается?! — крикнул Генка Павлику через всю палату.

— Пять ручных и четыре противотанковых! — мгновенно отозвался Павлик.

— Скорей сюда! По-пластунски! По ходу сообщения! Огонь! — скомандовал Генка. — Одну противотанковую мне дашь, ладно? — заискивающе попросил Генка, прячась от засвистевших снарядов за Шуркину кровать.

— Ладно, — нехотя пообещал Шурик.

— Я… вот увидишь… Вон того гада как пить дать срежу!..

Несколько последних банок, бестолково пролетев над заколдованными танками, закатились в далекие углы.

Снаряды кончились. Теперь у каждого оставалась одна последняя граната. Для себя.

В гнетущей тишине Генка шевелил губами, считал оставшиеся танки.

— Товарищ политрук, разрешите мне первому? — Павлик подполз к брату, умоляюще заглянул в глаза.

Генка насупил смоляные брови.

— А попить можно? — пискнула вдруг Маринка.

— Ты что?! Совсем обалдела! — гремучим шепотом напустилась на нее Катька. — Если каждый…

— Разговорчики! — свирепо оборвал Генка.

— Ну, товарищ политрук! Ну, пожалуйста! — Павлик готов был разрыдаться.

Генка мрачно пересчитал оставшихся в живых бойцов, сурово кивнул Павлику, разрешая принять первый удар.

Младший просиял, отдал честь и, зажав в зубах грязный теннисный мячик, пополз под кроватками, в обход танкам.

На койках затаились. О том, что ребята все-таки дышат, можно было догадаться только по чуть заметным облачкам пара, появлявшимся над каким-нибудь из топчанов.

Наконец, обогнув самую близкую к двери, пустовавшую койку, Павлик выбрался в тыл к танкам. Припав щекой к холодному полу, затаился, ожидая команды.

Генка впился взглядом в собственное запястье на левой руке, прикрывая от сторонних глаз то место, где политруки и командиры обычно носят часы со светящимся циферблатом.

Выждав положенные секунды, Генка тряхнул челкой, прошептал, обращаясь к Марику-телефонисту:

— Пошел!

Марик дрожащими руками прижал к губам наушник, захлебываясь, повторил:

— Пошел!

Двумя прыжками Павлик достиг стола-шкафа. Стремительно прокатившись по диагонали несуразного сооружения, он, не останавливаясь, упал сверху на самый здоровенный из танков.

Схватив врага, перевернулся на спину, высоко подкинул танк над собой, успел перехватить правой рукой в воздухе, спикировал им на собственное лицо, ткнув в зажатый в зубах теннисный мячик. Снова высоко подкинул, подсек на лету уже левой ладонью, прокорябал башней об пол, прихлопнул напоследок кулаком, и только тогда, широко раскинув ноги, умер вместе с танком…

— Первым геройски погиб старшина Павел Шанин, — в суровой тишине объявил Федор. Высоко-высоко начала песню Катька:

Наверх вы, товарищи! Все по местам,

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

Генка тем временем подобрался к фикусу, схватил темно-зеленую кружку, суетливо стал лить из чайника воду.

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря поднимают!

Готовиться к бою!.. Орудия в ряд

На солнце зловеще сверкают.

Пели все. Даже погибший Павлик присоединился к хору. Пел, не открывая глаз.

Наполнив кружку до краев, Генка начал обносить каждого по очереди. Он давал лежавшим сделать несколько глотков, затем отхлебывал сам, лихо выдыхал. Одним тряс руку, других (в основном мальчишек) обнимал за плечи.

Закончив обряд прощания, сердито кашлянул.

Павлик тотчас же вскочил на ноги, подхватил первый подвернувшийся танк, не переводя дыхания, превратился в немецкого танкиста-людоеда, встав на четвереньки, утробно заурчал, двинулся к постели Валентины, наращивая скорость.

Не выпуская танка из правой руки, прополз им по железной спинке койки, плавно перевалил, спустился на одеяло, осторожно обошел парализованные ноги Валентины, подкрался к рукам, прижимавшим к животу деревянную гранату… Взорвавшись, с воем грохнулся на пол.

— Бросившись под прорвавшийся с правого фланга танк, пала смертью храбрых гранатометчица Валентина Пегина! — объявил Генка, перекрикивая песню.

А Павлик с новым танком в руках уже мчался к топчану Федора.

Обрывались, редели голоса поющих.

Озверевшие танки вползали на топчаны и кровати, находя там свою погибель.

Теперь только Генка отчеканивал имена погибших героев.

…Фаина Беленчук… Марк Мечкин… Мария Неверова… Александр Пухлевский… Мулаян Абдукеров…

Очень скоро на поле битвы остались два танка и один живой Генка.

— Как же теперь? — растерялся Павлик.

— Мое дело, — обкусав губы, процедил Генка. Выдернул из-под ремня вторую, припрятанную на этот самый крайний случай, гранату.

— Ты только точно маневр повторяй, — приказал он брату, — когда за мной погонишься…

Такого еще не видел никто из погибших смельчаков. Вопреки правилам мертвецы открыли глаза. Федор даже на локтях приподнялся.

Почувствовав на себе «потусторонние» взгляды товарищей, Генка гордо плюнул в сторону Павлика, державшего в руках два последних танка, пронзительно свистнул, нырнул под койку Марика.

Вьюном прополз под длинным рядом коек, вертко обходя непроходимые топчаны и раскладушки, затаился за кроватью Валентины, в противоположном от Павлика углу гостиной.

Младший брат, чертыхаясь и набивая шишки, повторил трассу Генкиного маневра.

Генка, подпустив танки на предельную близость, легко перемахнул через неуклюжий стол, залег за табуреткой, что держала на себе здоровенный глиняный горшок с давно увядшим остовом фикуса.

Опешив от такого поворота, Павлик из последних сил добрался до стола-шкафа. Чуть отдохнув, Павлик снова взял танки в руки, опираясь на левый, пополз правым по отвесной стене стола-шкафа. Закрепив руку с танком на новом плацдарме, он стал подтягиваться всем корпусом, чтобы удобнее взобраться на стол. Именно этого момента и ждал Генка. Прицелившись, он точно метнул кубик-гранату, ударил по правой руке брата, державшей танк.

Павлик взвыл от жгучей боли, отдернул руку, танк отлетел в сторону, упал набок. Взбешенный Павлик, не раздумывая, что было силы швырнул левой рукой второй танк в Генку.

Старший брат увернулся. Танк врезался в горшок с фикусом, разнес его на куски!..

Паша распахнула дверь в гостиную, когда остов фикуса, хрустнув, рухнул с табуретки, увлекая за собой остатки громадного горшка и закаменевшую землю.

— Слониха! Атас!.. — завопила Катька, первой заметившая Пашу.

Не успев толком ничего сообразить, Паша сразу бросилась к Генке, но тот, сделав ложный выпад, проскочил у нее под рукой и через секунду был уже за дверью.

Нянька кинулась за младшим. На излете стремительного виража ухватила было его за штанину, но… споткнувшись о перевернутый скелет машины, всплеснула короткими руками, с размаху грохнулась на пол, поехала, увлекая за собой полчища обломков.

Скомкав здоровенную жестянку, перекосилась от боли, заголосила вслед братьям:

— Спалю! Всю нечисть вашу спалю! Ироды проклятые!

В ответ бесстыдно громко захохотала Катька.

— Надсмешки? — не веря своим ушам, встав на четвереньки, обреченно переспросила Паша. — Надсмешки, значит?.. Нечистая сила! — Она так нелепо-беспомощно зашевелила могучими бровями, что вслед за Катькой захохотали остальные.

Паша с удивительным проворством вскочила на ноги, как спичечный коробок тряхнула Катькину койку, развернув, почти протаранила ею дубовую дверь, выкатила в темный, стылый коридор.

С грохотом промчав по неровному полу, вкатила с разгона в длинную комнату, разгороженную множеством ширм.

Комната служила одновременно кабинетом, кладовой и спальней Татьяны Юрьевны.

Впаяв койку с Катькой в дальний угол, Паша сползла на узкий клеенчатый диван, обтерев подвернувшимся фартуком пот с медного лица, подытожила:

— За шкодливость теперя и лежи тута, пока хозяйка не явится… Еще господа благодари, что изолятор инеем залубенел вчистую…

Троекратно высморкавшись, Паша выползла из-за ширм, потопталась возле письменного стола, постукивая пальцем-сарделькой по стеклу, потрогала толстый замок, висевший на двери кладовки, что-то поискала меж склянок в медицинском шкафчике (Катька наблюдала за ней через щели в створках ширм), тяжко вздохнула, вернулась назад, к Катьке.

— Ты ей утром насолила. Теперя мне. Смотри ужотко… Помолишь прощения…

— Не буду я прощения просить! — дерзко ответила Катька.

— Ну без хлебова останешься. Или сыта больно?..

— Не буду!

— Жрать захочешь — попросишь…

Задвинув ширму, Паша прошлепала к двери, громыхнула неподатливой задвижкой.

* * *

Сколько же разного добра собралось, перепуталось на этом базаре.

Россыпи красной смородины и пухлые домотканые платки с редкой голубой вышивкой; грибы всех мастей, решета с сочащейся вишней, угрюмые гуси и груда разновеликих замков; веники, мочала, горушки крыжовника, мед в сотах, расписные цветы из стружек, копилки-попугаи, тыквенные семечки, громадные корзины тугих яблок; рябые носки-самовязы и самовары самых разных величин; мышеловки, ядреные огурцы, щеглы в самодельной клетке у красноносого мальчишки. Роились, наслаивались запахи. Молодых, примятых подсолнухов, топленого молока, дегтя, разомлевших цветов гречихи, лесной малины, лошадиного навоза, чеснока.

Навстречу Сергею рослый хмельной мужик, будто хороших кровей рысака, вел дамский велосипед, насквозь проржавевший, дергающийся жалким тиком на каждой колдобинке. В вытянутой левой руке мужик нес вытертый рыжий пиджак, громко выкрикивая через каждые десять шагов:

Кто задумал жениться,

Тому пиджак пригодится!

Человеку хорошему

Отдам задешево!

Хмурая старуха заботливо расчесывала черепаховым гребнем льняные волосы внучке, мрачно пялясь в овальное зеркало, прислоненное к корзине с горохом. Внучка обронила в пыль недоеденное мороженое и тихо страдала, сглатывая слезы…

Прыгала под телегами, среди зеленых луж, хромая ворона…

В молочном ряду, в тени, под прилавком, играли в шашки две курносые близняшки. Брезгливо поджав губы, крутила барабан книжной лотереи женщина с седыми усиками.

В створе главных ворот замелькали по площади мотоциклисты в разноцветных, обшитых блестками рубахах.

Гривастый детина с размалеванными щеками и приставным носом, стоя в коляске мотоцикла, вещал в мегафон суетливым фальцетом:

— Только четыре дня! Самая веселая программа! Медвежий оркестр! Под куполом воздушные гимнастки — сестры Капитоновы! Весь вечер на манеже музыкальные эксцентрики Кисель и Клюква! Дрессированные обезьянки под руководством Натали Коломба! Заслуженный артист Чечено-Ингушской АССР, иллюзионист Леван Алимзян! Спешите! Спешите на цирковое представление «Солнцу и ветру навстречу»! Если вы еще не успели купить билеты…

— Дядя Сережа! Посмотрите только! — схватив Сергея за рукав, перебила цирковых зазывал взбудораженная Ленка. Заглатывая на ходу пирожок с повидлом, девчонка тащила Сергея за собой, возбужденно приговаривая: — Я таких ни разу в жизни не видела! Даже в мультфильмах!..

Перед прилавком с большим козырьком гомонили, толкались ребятишки. Десятки цепких, пронырливых глаз разбойно уставились на Сергея, едва он протиснулся к необычному товару.

Выщупывая наглой улыбкой, косоротилась лыковая кикимора.

Раки, сотворенные из желудей и смолистых шишек, пялились зелеными зенками — полированными пуговицами на черных дрожащих пружинках.

Запахнувшись в пегие бороды из стружек, восседали за жестяным самоваром сучковатые домовые. Таращились шишковатые свистульки-головастики. Набивал трубку хромоногий медведь-бродяга с ожерельем из малиновых бусин.

Колдовали над берестовым раструбом граммофона заскорузлые водяные, сотканные из зеленого бисера и крохотных ракушек.

— Ой! Смотрите, тетя Катя и папа! Смородину покупают! — радостно запрыгала Ленка. — Папа! Ау!! — завопила девчонка, замахала руками, бросилась через гудящую толпу к обернувшемуся Вовке.

— А мы к той дурацкой столовой вас искать ходили, — оправдывалась запыхавшаяся Катька. — Потом решили на базар, чтобы хоть какую-нибудь еду… Вот! Попробуй! Забористые! — Отряхивая рассол, Катька протянула Сергею несколько упругих малосольных огурцов. — Да! Самое главное!.. Вовка с попуткой до Василева договорился!.. А там, говорят, три версты всего до этого… Пригоршина хутора…

* * *

Огрызком химического карандаша Катька рисовала на ширме «волшебный город в осаде». Высокие минареты соседствовали в городе с кремлевскими башнями, монументальные крепостные валы, схожие с шахматными ладьями, спокойно уживались с островерхими домиками, украшенными резными флюгерами. Со стен и башен грозно смотрели противотанковые пушки и тяжелые пулеметы. Из бойниц выглядывали чьи-то огромные, настороженные глаза.

Заерзал ключ по замку двери. Катька бесшумно подтянулась вверх по койке, прильнула к щели между створками ширмы.

Первой в комнату втиснулась заиндевевшая Татьяна Юрьевна. Распахнув темный тулуп, стала стягивать с шеи, складывать на стол чем-то туго набитые на концах странные шарфы. Вслед за хозяйкой в кабинет втерся невзрачный малорослый дядька с крупными оспинами на лице. Загнанно всхрапывая, дядька свалил с плеча на пол два плотных мешка, сорвал с головы кудлатую шапку, прикрыв вялый рот, зашелся в свербящем, сухом кашле.

— Тихо ты! — зашипела на дядьку Татьяна, поспешно кидаясь запирать дверь.

В ответ дядька только промахнул по воздуху левой рукой и тут же забился в новом приступе. Он стоял спиной к Катьке, и она отчетливо видела, как с каждым новым накатом багровеет, наливается облезлый его затылок.

Между тем Татьяна Юрьевна, сбросив на пол тулуп, отомкнула увесистый замок кладовки, приоткрыв дверь в темный провал, зло обернулась к дядьке.

— Ну хватит бухать! Заволакивай.

Тот смахнул слезы с покрасневших век, зажал шапку зубами, крякнув, подхватил мешки, поволок в темень кладовки.

Татьяна Юрьевна пропустила его вперед. В кладовой что-то обрушилось, загремело. Татьяна гусыней на дядьку зашипела, судя по чахлому отсвету, засветила фонарь.

Теперь Катька их только слышала.

— …да не напирай так! — негодовала Татьяна. — Картошки три пуда здесь, говоришь?

— Так взвесь, — огрызался дядька.

— Леший с тобой. Поверю… А вот лук взвешу!..

— Так чего… — снова закашлялся дядька. — Десять кил, как договорено… Масло-то куда ставить?

— Сколько здесь масла?

— Полторы литры… Мерить будешь?

— Буду! — рявкнула Татьяна. — Давай-ка мензурку… Вон, на полке слева.

— Меряй, меряй на здоровье… Слышь, а одеялец не уступишь? — в голосе мужичка проклюнулась елейная нотка. — Я б тебе за пару тканьевеньких три фунта сала отвалил да яичек десяточек в придачу…

— Одеял не дам! Наперечет все! — отрубила Татьяна. — Вот спирт. Осторожней, черт косолапый! Постой, заверну… Держи.

— А точно тута?.. Не разбавленный?

— По себе, что ль, судишь?! — злилась Татьяна.

— Ну, ладнысь, будет… Не серчай… Так что… с одеяльцами? — снова замурлыкал дядька.

— Сказала — нет!

— Ну хочешь… хочешь за них капустки вилковой подкину… Или медку? — распалился дядька.

— Все!.. Бинты, зеленка, йод, риванол, стрептоцид… А для бабы твоей вот здесь… Ремень вернуть не забудь!

— Не опасайся. Не прижмем, — пятясь задом из кладовки, заверял дядька.

— Упаковался? — нетерпеливо торопила Татьяна.

— Кажись, да…

Татьяна погасила фонарь, заспешила к двери.

— Уходи через черный. Не перепутаешь?

Дядька затряс головой.

Неслышно отведя замок, Татьяна чуть приоткрыла дверь, всмотревшись в коридор, приказала:

— Иди.

— До среды, значит, — зашептал, напяливая шапку, дядька.

— До среды, до среды, — почти вытолкнула гостя Татьяна.

Заперев дверь, что вела на черный ход, послушала, как ухнет она, тяжелая, на неподатливых пружинах.

Наскоро поправив растрепавшиеся волосы, вернулась в кладовку и провозилась там минут семь.

Возвратилась с оттопыренными карманами на халате. Навесив замок на кладовку, опустила ключи в валенок, подошла к застекленному шкафу с медикаментами.

Кто-то с разбегу ткнулся в дверь, настойчиво забарабанил.

— Кто там?

— Я говорил — приехала! — раздался за дверью ломкий голос Павлика. — Открывай! Это мы!

Облегченно вздохнув, Татьяна впустила сыновей.

— Чего привезла? — повис на шее у матери Павлик.

— Ничего, — целуя младшего, слукавила Татьяна.

— Да ну тебя! — надул губы Павлик.

— Ладно, — примирительно ущипнула мать за щеку малыша. — Вот вам по луковице. Только ешьте здесь, при мне… Куда прячешь? — схватила Татьяна за руку Генку, пытавшегося засунуть в карман материнское подношение.

— Я за нее сверху знаешь сколько возьму! — затараторил Генка, пробуя увернуться от цепких рук. — Для разживы мне же надо хоть что-то иметь.

— Нет! — грозно насупилась Татьяна. — Ешь или отдавай!

— Ну ладно, ладно… Я съем, — пошел на попятную Генка…

— Мам! А у Марика еще два зуба вылетели, — затарахтел Павлик. — И у Маринки новый выкрошился. — Он ловко очищал луковицу.

— Другие вырастут, — отмахнулась Татьяна, вдевая нитку в иголку, чтобы пришить мотавшуюся пуговицу на куртке младшего.

— У Марика не вырастут, — ухмыльнулся Генка. — Потому что не молочные уже… Вот если бы…

В дверь постучали.

— Кто? — помедлив, спросила Татьяна, коротким рывком выхватив из рук Павлика луковицу, которую он уже очистил.

— Я это, — объявилась за дверью Паша. — Одна…

— Ну, как тут? — устало спросила Татьяна, впуская Пашу.

— Твои шкодили, — без обиняков покатила бочку на братьев Паша. — Такой сыр-бор заварили, думала, богу душу отдам.

— Ладно. Вечером подытожим, — поджав губы, Татьяна отпихнула от себя сыновей. — А сейчас убирайтесь!

— Мам… А как же? — попытался было вернуть очищенную луковку Павлик.

— Я сказала — вон! — прикрикнула Татьяна.

Сникшие братья поспешили ретироваться.

— Поделом, поделом, скаженным! — забурчала Паша, когда дверь за мальчиками захлопнулась. — Это… Шиповник-то весь у меня вышел. И черемши с гулькин нос… Чего делать-то будем?

— Мне лука достали немного. — Заложив руки за спину, широкими, нервными шагами стала мерить кабинет Татьяна Юрьевна. — Сама понимаешь, не за спасибо…

— Кумекаем, — тревожно следя за начальницей, поддакнула Паша. — Большую кабалу взяли?

Татьяна скривилась, отмахнулась рукой.

— Ладно… Недели две продержимся… — Она еще быстрее заходила из угла в угол, дыша на захолодевшие пальцы. Встретившись глазами с помрачневшей Пашей, Татьяна добавила: — Еще продукты пообещали… Но одним спиртом здесь не отделаться… Одеяла тканьевые просят.

— Да что их?! По башке колом огуляли?! Тканьевые! — затрясла кулачищами Паша. — А детей чем нам греть?!

Паша бешено сплюнула, но, взглянув на замкнувшуюся начальницу, растерев плевок валенком, опустилась на узкий топчан, прикрыла уши вспухшими ладонями. Заговорила не сразу. Сдавленно, точно из-под пресса:

— И без лука никуда не денешься. У Маринки весь рот в кровище сызнова. Федор ночью благим матом заходился. О, господи! А может, в кладовке еще пошуровать?

— Расшуровано все давно, — безжалостно оборвала Татьяна.

— А если из бумаг мне… еще чего подписать?.. Ты скажи только.

— Наподписывались мы с тобой уже на всю катушку… Давай-ка лучше по чутку… Замерзла я как пес бездомный…

— Согласная! Согласная! — Привскочила, заулыбалась Паша. — По чутку — святое дело!

* * *

— Этот, что ль? — обернулся к Вовке Сергей, подходя к запыленному «газику».

— Не угадал, — замотал головой Вовка. — Вон наша стоит… В кузове давно небось не катался?

— Давно, — признался Сергей. — А может, он нас и до Пригоршина хутора довезет? Ну, подкинем ему еще…

— Нет… Спешит. Еле-еле уговорил до Василева крюк сделать…

— А вас Татьяна и Паша так и не заметили? — потянула Катьку за руку растревоженная Ленка.

— Ну почему же… Заметили.

— Паша вспомнила? — попыталась угадать Ленка.

— Нет… Все позже было… Когда летчики прощаться пришли…

— Какие летчики?

На двух сдвинутых тумбочках, покрытых старой простыней в неотстирываемых потеках, тесно сгрудились банки с американской колбасой, кучки поломанного шоколада, чугунок с картошкой в мундире, галеты, два промерзших серых огурца, потемневшая крупная, как зерна гречихи, соль в спичечном коробке.

Приземистый майор с перебитым носом уравнял количество спирта в разномерной посуде. Поднял свой граненый стакан, кашлянул и, шумно набрав воздух в легкие, объявил:

— Я теперь за женщин выпить предлагаю. Потому что они земля нашей — душа и суть.

— Спасибочки, — зардевшись, первой закивала Паша.

Силясь отдарить летчика добрым словом, Паша от усердия даже кружку со спиртом в ладонях чуть сплющила, но, так ничего и не сложив в голове, только боднула лбом воздух, проникновенно выдохнула:

— Спасибочки.

Сошлись, ударились кружки и граненый стакан.

— Опаздываю! — Скользнув взглядом по часам майора, вскочила с табуретки Ксения — молоденькая порывистая сестра из соседнего госпиталя. Нервная, переменчивая, она была похожа на подростка и чаровала сильный пол с первого взгляда.

— Гера, ты что, спятил? — напустилась Ксения на лейтенанта, схожего с молоденьким кенарем, который неумело попытался поцеловать ее в щеку. — Пусти! Я же сказала, что еще приду… проститься… Если меня подменят, конечно…

— А кто у вас из врачей сегодня в ночь? — беря гитару, нежно сощурилась Татьяна.

— Горская.

— Ну эта… сама поспать не любит, — подтягивая струну, успокоила подружку Татьяна Юрьевна.

— Убедила! — уже в дверях крикнула Ксения, послав воздушный поцелуй лейтенанту.

— Танюша, а можно «Калитку»? — попросил майор, придвигаясь к ней поближе.

И тут Татьяну точно страшным воспоминанием прошило. Ссутулилась, задрожала, руки по струнам сбивчиво шарить стали, лицо съежилось, потемнело. Того гляди взвоет от муки непосильной.

Лицо ее лишь Катька видела, потому что от тех, кто сидел за столом, Татьяна отвернуться успела.

— Таня… Таня! — всполошился канареечный лейтенант. — Давайте все вместе эту… ну… — И, отхлопав себя по груди и коленкам, запел ломким тенорком:

Что ты, Вася, приуныл?

Голову повесил.

Песню не поддержали. Лейтенант удивился, уставился на кусок колбасы, который все выскальзывал из Пашиных пальцев. Перехватив взгляд лейтенанта, Паша заподозрила в нем отзывчивого слушателя.

— Они думают — мы воруем… Простыни эти крадем… Понимаешь?.. И приказали только половину простыни на покойника выдавать… Иначе, говорят, под суд пойдете… Ну и пойдем! — внезапно взъярилась нянька, грозя кулаком невидимому врагу. — Пойдем! Ишь чего вздумали — полпростыни!.. Сами потому что жулье! Вот чего детям вместо овоща подносят!

Нянька подсунула под нос оторопевшему лейтенанту здоровенный кукиш.

— И не надоело тебе о них? — мотнув головой, словно стряхивая случайный сор, спросила Татьяна Юрьевна. — Давай-ка, Пашенька, лучше о людях поговорим. — Татьяна нежно улыбнулась майору.

— Так кто же, окромя бога да нас с тобой, о них подумает? — удивилась Паша.

— Мне лично давно на них наплевать, — почти спела Татьяна, продолжая чаровать майора. — Мне людей жалко… Вот Лексеевича моего. — Татьяна протянула руку, нежно погладила по щеке майора. — Ну почему ему в огонь идти?.. Больных спасаем, а таким, как Лексеевич, в огонь… Разве справедливо?.. Я вот его, его от смерти увести хочу! А мне говорят — их выволакивай! А я — несогласная!.. Я хочу, чтоб здоровые, настоящие мужики, человеки на свете жили!.. Вот такие!.. И за них, за таких вот… я с радостью любую пытку… хоть смерть приму!..

Волна буйной нежности захлестнула Татьяну. Кинувшись к майору, она уткнулась лицом в его грудь, не стыдясь, громко заплакала.

Потерявшийся летчик осторожно гладил ее худые лопатки, трудно выталкивая из себя корявые, никчемные слова:

— Тань… ты это… не надо… Чего же раньше времени хоронить?.. Мы же знаешь какие? Да, лейтенант?.. Ты… Гера, Гера… Разливай давай… Тань, не надо… А?..

Ярко-желтый лейтенант, хлопая длинными бесцветными ресницами, точно загипнотизированный, таращился на Татьяну и майора, на ощупь вышаривая флягу со спиртом на шатком столе.

Переругиваясь с собственными потрохами, что-то свирепое пробурчала Паша и тихо пошла к двери.

Выплакавшись, Татьяна чуть отстранилась от майора, заговорила мечтательно:

— Я все-таки на фронт отпрошусь… За тобой вслед… Я уже давно хочу. Я стреляю хорошо. В снайперы пойду… Вылежу свое, вылежу… Хоть в снегу, хоть в грязи. В живот целиться буду. Пусть дохнут…

— А может быть, все-таки не будем ждать?.. Вернемся к вокзалу и наверняка что-нибудь найдем до Василева, — предложил Сергей, нетерпеливо откидывая надкусанную травинку.

— Пока туда-сюда проходим, еще больше времени потеряем, — убежденно ответил Вовка. — Он с минуты на минуту появится. Увидите. Интуиция подсказывает… Кать, а какая это Ксения?.. Что-то я ее по санаторию не помню.

— Так она в Омске только ходить к нам стала, — объяснила Катька. — А сама она, кажется, из Полоцка родом. Что-то все про Полоцк рассказывала… Вот что именно?.. Не помню…

Пела Татьяна с такой самозабвенной грустью, что Катька не сдержалась и заплакала. А чтобы не услышали ее, на нос сначала простыню, а потом и одеяло натянула.

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу,

Все лицо твое вспыхнуло вдруг…

Татьяна еще не закончила куплета, как дверь дернулась и в комнату влетела пунцовая от морозного ветра, заснеженная Ксения.

Лейтенант бросился навстречу Ксении, схватил ее на руки, как щенок-обалдуй, взвизгивая от радости, закружил девушку по комнате.

Татьяна отложила гитару, вытащила из валенка ключ, открыв кладовку, игриво затолкала в нее лейтенанта и Ксению, что-то нашептывая им поочередно.

Ксения заливисто, счастливо смеялась…

Татьяна возвратилась к майору, обняв за шею, повела…

Первым створки раздвинул летчик. Раздвинул и… рот раскрыл от удивления.

— Ты как здесь?.. Зачем? — увидев Катьку, только и смогла вымолвить Татьяна.

— Паша привезла, — шепотом сообщила Катька. — Вы велели… А изолятор промерз…

— А почему молчала? Не просила ничего? — пытаясь вспомнить о своем распоряжении относительно Катьки, выспрашивала Татьяна Юрьевна.

— Вас боюсь, — призналась Катька.

— Ну и дура, — улыбнулась Татьяна летчику к снова обратилась к Катьке: — Шоколада хочешь?

— Хочу, — не веря своему счастью, так же шепотом отозвалась Катька.

Татьяна вернулась к столу, взяла самый крупный шоколадный обломок, протянула девчонке.

— На.

— Спасибо.

Шоколад Катька приняла, но есть не отважилась.

— Еще чего хочешь? — открыто, добро улыбаясь, спросила Татьяна Юрьевна.

— Лука, — глядя на растерянного летчика, ответила Катька.

* * *

Господи, как же упивались, как захлебывались они необузданной радостью встречного ветра, мчась по проселочной дороге в открытом кузове старого грузовичка!

Будто эти спрессованные минуты несущегося бытия были дарованы им в награду за неподвижные годы, за непроходящие пролежни, за постылые, вечные потолки над головой.

Взъерошенный Вовка, ухватившись левой рукой за железную створку, пришитую к кабине, стоя в полный рост, лихо балансировал, откинувшись всем корпусом назад, азартно гикая и присвистывая при каждом толчке, подгонял машину свободной правой рукой, как завзятый циркач-вольтижер норовистую лошадь.

А Катька, распластав руки вдоль шаткого борта, беззвучно смеялась, запрокинув голову так далеко, что бились, перепутывались на ветру ее прошитые солнцем волосы.

Ленка (отказавшаяся ехать в кабине) невпопад счастливо хлопала в ладоши, шумно восхищаясь нежданной удалью отца.

Мелькали, проносились мимо разноликие крыши придорожных деревушек, густые палисадники дачных поселков с обсыпанными яблонями, обдавая щедрыми запахами вызревших плодов, цветного горошка, смородины и отцветающей картошки.

Палевыми переливами накатывались и медленно уплывали поля овса.

Из дальних синих лесов вдруг выносилась на взгорье умытая солнцем церквушка.

Обдавая густым запахом хвои, мелькали, норовя хлестнуть по щеке, голубые ветки сосен…

Молчаливым укором осталась сломанная лесная яблоня у поворота дороги, усыпанная россыпями мелких плодов.

Взмокшая от усердия баба, одетая в какую-то нелепую кофту, из последних сил ладила крышу невзрачного домишка…

* * *

Коек и топчанов в бывшей купеческой гостиной заметно поубавилось, и оттого она еще больше раздалась, распахнулась на все четыре стороны.

Выплескивалась из черного круга репродуктора удалая, маршевая песня.

Ребята играли в свою лапту. Водила команда Генки. По взаимной договоренности Генка (из-за явного преимущества в ловкости и быстроте) обязан был подкидывать бумажный мячик до самого потолка, а главные его стрелки-помощники — Федор и Маринка — никак не могли приноровиться к хитрым зигзагам Павлика. Уже добрых полчаса они непростительно мазали, пыхтя и переругиваясь на радость команде противника.

В пылу игры никто не заметил, как появился в палате хмурый истопник Прохор.

Он поставил рядом с собой припорошенное снегом лукошко, глядя в пол, стал медленно обтирать заледеневшие густые брови.

Увертываясь от очередного снаряда, Павлик больно ударился коленкой об острый угол шкафа-стола, не сдержавшись, резко взвыл, схватился за ушибленное место.

На вопль младшего как из-под земли явилась Татьяна, с порога заорала, кидаясь к Павлику:

— Допрыгался, чума несусветная?! Об койку, что ль?!

И в этот момент заметила у двери сумрачного Прохора.

— Сколько раз я тебя просила не вваливаться в палату без халата?! — напустилась она на истопника, мусолившего в руках потрепанную ушанку. — Всю заразу с собой прет! Ни черта не соображает!.. Дети — не дети! Больные — не больные!.. Ну, чухайся!.. Чего притащился-то?!.

— Вот… значит… — с невероятным трудом выдавил из себя Прохор, бестолково тыкая правой рукой в пол, в то место, где стояло припорошенное снегам лукошко.

— За дровами мы когда поехали… Нарубили и обратно, значит, подались… А тут вот… Собака забеспокоилась…

Прохор задохнулся. Отчаянно помогая себе правой рукой, он изо всех сил старался собрать, вытолкнуть застрявшие, неподатливые слова:

— Паша… Она… Долго жить вам приказала. Ненила… та почти до дороги доползла… А Паша так у болотца и застыла. Заплутались они, видать, когда завьюжило…

Истопник долго сглатывал слюну, снова и снова отмахивался правой рукой.

Только обтерев шапкой лицо, Прохор смог продолжить сбивчивую речь:

— И клюкву… это… значит, так и недособирали. Ненила-то все ж выбралась почти… А Паша так и полегла. Тяжела больно. Волоком до саней часа два мы ее с племяшом тащили… Взопрели совсем. Клюква вот тута… Которую насобирали они…

Истопник снова закивал на притиснутое к стене лукошко.

— Я к себе пойду, однако… Землю для могилы греть надо…

«НЕ ДЛЯ ТЕБЯ ЗЕМЛЯ СЫРАЯ…»

— Свечи у меня накрылись, — скользнув по Вовке припухшими глазами, глухо подытожил шофер и, громыхнув крышкой радиатора, косолапо затрусил к кустам таволги, торопясь справить нужду.

Посовещавшись, решили идти в Василево через лес напрямки.

Ветер рвал, растаскивая, низкие тучи. Через их тугие, свалявшиеся малахаи с трудом просеивались редкие лучи солнца.

Катька и Ленка, сняв сандалии, свернули с тропы, скользили босыми ногами по толстому шелковистому ковру.

Все ближе подбирались к просеке ровные, литые осины в наглухо застегнутых серо-зеленых мундирах, с обилием рыжих пятен-орденов на гладких стволах.

За осинником проглядывался веселый подлесок в теплых солнечных запрудах.

Отсеченный неглубокой ложбиной, рдел под пробившимися сквозь тучи лучами багряный косогор, густо заросший сгоревшим земляничным листом.

Шедший чуть впереди Сергея Вовка наклонился, накрепко стянул шнурок на тупоносом ботинке-утюге. Круто задрав голову, объявил:

— Не будет больше дождя…

Тропа уткнулась в ограды деревенского погоста. Почерневшие, грубо рубленные кресты. Несколько выцветших венков с жестяными цветами. Угрюмые, до черноты зеленые лопухи на могилах, бурьян да репейник. Обглоданная зайцами черемуха припала к скользкому надгробью… Выгоревшее ожерелье из мелких бумажных роз на посеребренном столбике со звездочкой на макушке…

Отцветали одичавшие, пожухлые флоксы.

Ветер принес запах стада, теплого молока, сладковатой прели.

— А здесь тоже война шла? — разглядывая остов купола, спросила Ленка.

В ответ где-то за стеной забухали медные тарелки. Гундосый оркестр начал траурный марш.

Выскочив на паперть, они увидели грязно-белый гроб, плывший над кустами иван-чая.

Оркестр вел мальчишка лет двенадцати.

Раздувая ноздри, он трубил в новенький золотистый горн.

За мальчишкой ковылял скуластый, пьяный мужик в застиранной ковбойке, невпопад громыхал тарелками поперек такта..

За ними плелся сгорбленный барабанщик, часто шмыгая грушевидным носом.

Замыкал шествие трубач в переливчатой люстриновой рубахе навыпуск. Проиграв несколько тактов, он досадливо отвинчивал мундштук, свирепо его продувал, долго ввинчивал обратно, неумело подстраивался, срывался уже на втором такте и снова принимался отвинчивать ненавистный мундштук.

* * *

Эшелон набирал разбег.

Отставали, уходили в небытие унылые, редкие стога, облетевшие ветлы, избы с пегими дранковыми крышами. Посеченные частыми дождями, промозглые перелески, ясеневые рощи с обрывками бурых кистей на сизых ветках.

— Еще что видишь? — выспрашивал Гурум у девчонки в соломенном капоре.

— Лужи морщатся… Глубокие, наверное… В ботах не пройдешь… Елки черные-черные… Теперь поле… Трубки от хлеба торчат…

— Это значит — здесь богатырь колдуна-великана по самую макушку в землю вбил, — растолковала Гуруму Галина. — Запомни, это не трубки от хлеба, а волосы такие у великана на башке были. Куцые-куцые, потому что из лишаев росли. Этот великан никогда не умывался, и оттого…

— Так кто здесь не верил, что у нас музыка будет? А ну-ка, Прасковья Тимофеевна, раскупоривай запасной зонтик, — растолкала Маша задремавшую няньку, пристраивая на ящик патефон и зеленый мокрый футляр с пластинками. — Сейчас такое запоем-заиграем, что все дожди и холода с нами плясать начнут!

— Ура! — попытался приподняться на локтях Гурум. — А «По военной дороге» есть?

— Найдем! — заверила его Маша, вдевая блестящую ручку в боковое отверстие.

— Откудова? — погладив шершавую крышку патефона, осведомилась Паша.

— От доброго волшебника! — усмехнулась Маша.

Василево пустовало.

Они прошли почти всю деревню, а встретили только двух сумрачных мальчишек, тащивших коляску от мотоцикла, да курносого деда в полушубке с пролысинами, что чинил забор палисадника, заросшего старыми вишнями. На околице Ленка первой увидала колодец с журавлем и громогласно потребовала «настоящей, сырой воды».

С крайнего огорода, с розово-сиреневых соцветий картофельной ботвы, метнулась, проискрилась мимо колодезного сруба одинокая капустница.

Где-то на дальнем конце деревни встревоженно заголосил хрипатый петух.

Припав к широкому ведру, Ленка пила долго и вкусно.

* * *

Когда живется дружно,

Легко на свете жить.

И ссориться не нужно,

А нужно всех любить.

Тра-та-та, тра-та-та,

Мы везем с собой кота,

Чижика, собаку,

Петьку-забияку,

Обезьяну, попугая,

Вот — компания какая!

Звук самолетов прорезался не сразу. Незаметно подкрался, протиснулся сквозь грохот колес эшелона и беспечную песенку.

Первой его услышала Маша. Вскочила с ящика для биксов, запрокинула вверх голову.

Вслед за Машей повскакивали на ноги все ходячие ребята, тоже задрали головы, вытянули шеи, следя за подлетавшими самолетами.

Прошив темный войлок облаков, самолеты низко прошли над поездом, круто свернув, скрылись за макушками леса.

Не выпуская из рук патефона с веселой пластинкой, зычно крякнула, повернулась за самолетами Паша.

Переметнувшись с соседней платформы, бросилась к Маше зеленая от страха Татьяна Юрьевна. Кусая губы, что-то сбивчиво зашептала ей на ухо, выкручивая нервную шею вслед исчезнувшим машинам.

— А почему у них на крыльях?.. — начал было оторопелый Гурум, но так и не успел докончить фразу.

Развернувшись над лесом, самолеты вышли на эшелон…

Вздыбило, приподняло платформу! Взлетел, обрушился на поезд черный лес! Вскинувшись, завязли в небе голубые руки лобастой няньки.

Снова рвануло! Обрушилось крошево комков и осколков!!

Рассекло щеку Татьяне!

Упав на спину, Паша рванула, потащила на себя носилки с Гюли!.. Лопались, хлестали веревки!.. Хруст! Вопли!..

Волной сорвало брезент, одеяла и простыню с Катьки!

Впаяло в угол платформы Машу!.. Рванулись из-под Сергея доски пола!..

Взлетели, встали в рост, зависли на миг над платформой носилки с головастым Гурумом! Хрустнули, рухнули за борт!..

Сплющивая буфера, заскрежетав, встал эшелон…

Первой метнулась с платформы под откос девчонка в соломенном капоре!.. За ней ссыпался Генка!..

Перекатилась через борт нянька Стеша!..

Прыгнув, унеслась вниз, исчезла Татьяна!..

— Куда-а-а-а??! Волчье семя!! — потрясая кулаками, тщетно пыталась остановить паническое бегство Верок.

Поняв, что бесполезно, поздно, она неистово крича, метнулась назад, подхватив чье-то одеяло, стала бестолково прикрывать им Вовку! Прижала голову мальчишки к груди, заслоняя от осколков…

А на эшелон вынеслась вторая лава неотбомбившихся над Москвой «юнкерсов»…

Давя носилки, кинулась к краю платформы очнувшаяся от первого шока Паша… Гонимая звериным страхом, с нежданной легкостью перебросила за борт непомерно тяжкую плоть…

— Сволочи!! Ну какие же вы сволочи!!! — припав к Вовкиным носилкам, надрывалась Верок, высверкивая золотым «медвежьим» зубом…

Волоча вывернутую ногу, приподнялась было, двинулась к Сергею белая-белая Маша…

Новый взрыв, раскромсав небо, смыл ее с платформы…

Сергей инстинктивно рванул одеяло на глаза, защищаясь от бешеного щебня.

Тра-та-та!!!

Тра-та-та!!!

Мы везем!!!

Мы везем!!!

Везем!!! Везем!!! Везем!!!

Лицо Маши показалось Сергею непривычно белым и большим. Должно быть, оттого, что его выкроили из темноты сразу три фонаря!.. Несмотря на беспощадный свет, Маша не просыпалась, даже не морщилась… Неподвижное лицо незаметно расширялось, росло…

Катька и Ленка, насытившись щедротами заячьей капусты, выбежали на просеку, сплошь заросшую цветами клевера.

— А почему в середине каждого листка такая белая точечка? — всматриваясь в сочный трилистник, спросила Ленка.

— Это солнце им памятку оставляет, — объяснила Катька.

Миновали вольную березовую рощу с частыми кустами шиповника, унизанными крупными красно-оранжевыми ягодами… На опушке рощи Ленка выхватила прямо из-под ног Сергея два ядреных золотистых подберезовика…

Небо заполонили пугливые, быстрые тучки.

Еще ярче засветились среди вызревшего поля овса слепящие клинья сурепки…

Тропа заспешила, выбежала на куцую поляну, схожую с разогнутой подковой.

Через каждые два шага голые, начисто обглоданные пни. Травы больные, пожухлые, точно не август на дворе, а ноябрь промозглый.

Кажется, что какое-то горе пыталось заночевать здесь, хоть на несколько часов забыться среди высохших елей, но так и не приладилось, озлилось только, искололо все бока и лопатки и заковыляло дальше, скуля и чертыхаясь…

Через почерневшую осоку, вниз к притихшему подлеску, брели ноги в красных резиновых галошах.

Бабы уносили живых в невидимую деревню. Спотыкались, зверски охали, страшась уронить носилки.

Чавкала под ногами перемешанная с первым ледком бурая кашица.

Баба, что шла в головах носилок Сергея, жалостливо объясняла той, что плелась сзади.

— …Я только спички у него просила. Потому как последние. Отдай, говорю, добром спички, анчутка чумазый… Последние они, довоенные…

Растворялись в плотной измороси потускневшие фонари.

Кто-то, озлобясь, глухо отбивал лопату о рельсы…

Сергей ворочался на отсыревших носилках, силясь разглядеть ту, что осталась лежать за насыпью… Он все твердил и твердил про себя, не отваживаясь произнести вслух: «Надо было на ресницы Маше подуть. Вот тогда… Если хорошенько подуть на ресницы…»

За лесом открылось поле льна. Блестящие ореховые головки чуть подрагивали на длинных, тонких стеблях, сохранивших непроходящую радость первой слепящей зелени. Кое-где еще высвечивались уцелевшие ярко-синие трепетные цветы. Узорчатые, неистовой нежности лепестки, насквозь прошитые солнцем, нещадно рвал бездумный, завистливый ветер…

* * *

Пригоршин хутор, опоясанный полукольцом громадного яблоневого сада, стоял на высоком берегу глубокой лесной речки, нареченной Задумой.

Разноликие яблони, отягощенные плодами, росли широко, привольно. Задумчивые, неподвижные, они будто вслушивались в те потаенные перемещения соков, что медленно поднимались от их корней по тугим жилам стволов.

Влажная, давно не рыхленная земля под деревьями обильно поросла мириадами бисерных светло-зеленых листочков, белыми и розовыми вьюнами, пахучими запрудами крупных, сочных незабудок.

Сквозь развесистые ветки обливной китайки проглянул крепкий, недавно беленный пятистенок, высокий, с широкими окнами, обрамленными голубыми наличниками, надежный, обжитой, увенчанный новой, крутой крышей светло-коричневого цвета.

Чуть в стороне от дома, из-за кустов крыжовника выглядывал такой же белый кряжистый сарайчик. К нему лепились аккуратные поленницы, пристройки поменьше.

На Вовкин стук в дверь никто не отозвался.

— Верок!.. Вера Евстигнеевна, можно войти? — потоптавшись на крыльце, позвал Вовка.

Молчание.

Зловеще скрипели сосны на том берегу Задумы.

Вовка растерянно обернулся.

— По-моему, дверь не заперта, — тихо подсказала Катька.

Вовка осторожно толкнул дверь, она легко поддалась, приоткрылась…

В доме пахло воском и топленым молоком. В самой длинной из комнат-отсеков, объединенных громадной русской печью, запомнилась Сергею пышная кровать с горой разноцветных подушек под кружевной накидкой. И плоская лесенка-приставка из четырех ступенек, обшитая войлоком, незаметно перетекавшая от истертого половика к старому стеганому одеялу, застилавшему ложе Верка.

Широкая застекленная рамка, окантованная розанами из красной и зеленой фольги, вобрала множество тусклых, мелких фотографий. Под толстым стеклом соединились лупоглазые, большеголовые младенцы: несколько удивленных, мрачных карапузов в рубахах навырост; шестеро сосредоточенных старух на завалинке с поджатыми губами (среди которых Сергей безуспешно пытался отыскать Верка), два наголо остриженных пионера, окруженных сворой ушастых дворняг; трое улыбающихся солдат в пилотках…

Горка причудливо раскрашенных пасхальных яиц за блеклыми стеклами пузатого буфета… Приколотый кнопками к двери голубой плакат «Возьмите нас с собой, туристы!». Торчащие изо всех углов пропыленные цветы: из вощеной бумаги, пенопласта, разноцветной слюды и мочальной стружки…

Из дома Сергей вышел последним…

Катька, миновав низкий сруб колодца, подошла к приземистой печке-самоделке, едва поднимавшейся над землей, отчего объемистый навес над ней казался непомерно высоким.

Осторожно коснулась ладонью светлых кирпичей:

— Еще теплая…

В нескольких шагах от печки был сооружен под стать ей низкий квадратный стол, сколоченный из досок-заплат.

Где-то, совсем близко, протрезвонил коровий колокольчик…

— Пап, а чья это могила? — услышал Сергей голос Ленки, доносившийся из-за могучих стволов старых кленов.

— Не знаю, — не сразу ответил на вопрос дочери обескураженный Вовка.

— А игрушки чьи? — спросила Ленка.

Протиснувшись меж тесно сросшихся кленов, Сергей миновал заросли черной смородины, выбрался на край лужайки с густой, прохладной травой.

На противоположном ее конце под двумя стройными березами возвышался светло-желтый холмик, увенчанный высоким посеребренным крестом.

Удивленная Ленка вертела в руках ребячий совок с красной лаковой ручкой.

Вовка, присев на корточки, сосредоточенно выковыривал из песка, прямо под крестом, какие-то крохотные камешки…

Подойдя ближе, Сергей увидел кукольную деревянную посуду, разбросанную у подножия холмика, целлулоидную розовую терку, темно-коричневую детскую сандалетку с оторванным ремешком… Чуть поодаль ткнулся в куст ольхи трехколесный велосипед из прессованного пластика…

— Ты посмотри!.. Посмотри! Это же та японская мозаика! Помнишь, я рассказывал?.. Из той квартиры, куда нас от заминированных мостов переселили! — нервно шептал потрясенный Вовка, протягивая Сергею ладонь с крохотными кругленькими грибками — красными, синими, желтыми…

— Лена! — донесся откуда-то снизу голос Катьки. — Иди ко мне!.. Посмотри, какие здесь окуни здоровущие ходят!

Не успела Ленка откликнуться на зов, как из темных кущ черемухи выкатился на поляну толстый, широкогрудый щенок.

Узрев незнакомцев, принялся заносчиво их облаивать. На басовитый лай щенка явилась из кустов старая, узкомордая собака с умными, печальными глазами.

Посмотрев на пришельцев, собака деликатно замахала хвостом, давая понять щенку, что он зря горячится.

Щенок было смолк, но, как только на поляну вступил его хозяин, он зашелся громче прежнего, отважно ринулся на «врагов».

— Кыш! Задор! — осадил щенка хозяин — пожилой, ссутулившийся пастух, неприметным движением переводя кнутовище с плеча на плечо.

Сняв с головы замусоленную кепчонку, пастух поздоровался издалека, обнажив крутую лысину, обросшую редкими кустиками седых, свалявшихся волос.

Должно быть, в лучшие свои годы был он красив и статен. И хотя бремя лет оставило свою печать на тонком лице его, а болезни суставов заметно подточили, сгорбили некогда могучую фигуру, вольная суть души пастуха не сломалась, устояла, отражаясь в гордой посадке головы, открытом, прямом взгляде васильковых, пытливых глаз.

Подойдя, пастух протянул руку сначала Сергею, потом Вовке.

— Косьян Крестовников.

Услыхав в ответ имена друзей, вежливо кивнул, обернулся к подошедшей собаке.

— Неча тут. Неча… К стаду иди. И ты, Задор, ступай.

Собака пристыженно поджала хвост, послушно затрусила к зарослям черемухи. Вслед побежал щенок. Недолго проследив за собаками, Косьян спросил:

— Водицы тутошней не пили еще?

— Нет… Как-то мы не успели, — смутился Вовка, беспокойно глянув на Сергея.

— Добрая здесь вода, — великодушно не замечая Вовкиной растерянности, пояснил пастух. — Может, за компанию испробуете?

— Отчего же, с удовольствием, — откликнулся Вовка и быстро повернулся к Ленке: — Ты будешь?

— Угу, — охотно согласилась девчонка.

— А ты, Сереж?

— Буду, — успокоил его взглядом Сергей, пускаясь вслед за Косьяном.

До колодца дошли в молчании.

— Хороша… Очень хороша, — отпив треть ковша, подхватил воду Вовка и, что-то решив про себя, обратился к Косьяну: — Мы вот приехали без предупреждения. А Верка… Веры Евстигнеевны то есть, нигде нет. Хотя…

— Так ее с утра еще увезли, — аккуратно сливая в корыто оставшуюся воду, размеренно заговорил Косьян. — В Ильинское. На свадьбу. Семен Костров, бригадир ихний, дочерь за Пашку Ушакова отдает. Пашка недели две, как с армии вернулся. Здрасьте, — закивал пастух подошедшей к колодцу Катьке.

— Здравствуйте, — приветливо улыбнулась ему Катька.

— Видишь, Кать, Верка нашего, оказывается, на свадьбу увезли, — не скрывая радости, поспешил с объяснениями Вовка. — В Ильинское, вы сказали? — повернулся он к Косьяну.

— В Ильинское, — подтвердил пастух. — Здесь недалече будет. По мостку Задуму перейдете, через лесок километра полтора, и к полю со льном аккурат выйдете… Чуток вниз возьмете… И уж тут оно, по праву руку — Ильинское.

— Спасибо. Все замечательно, — суматошно закивал Вовка. — А то… Понимаете… Вот мозаика японская, — Вовка протянул пастуху ладонь с разноцветными, крохотными грибками.

— Верок, Вера Евстигнеевна в сорок первом еще из этой мозаики меня разных птиц и зверей выкладывать учила. А до этого и Сергея и Катерину. В общем, нянечкой она у нас в санатории была… А вот, когда крест… Мы с Сергеем бог знает что подумали. Так ведь? — заискивающе посмотрел он на Сергея.

— Да, да… Верно, — поторопился поддержать, успокоить друга Сергей. — Скажите, вот тот холмик с крестом… Там похоронен кто-нибудь?

Косьян долго смотрел на Сергея, но с ответом не спешил. Потрогав носком сбитого сапога отполированный выступ корня, он вздохнул, чуть касаясь волос, провел ладонью по голове притихшей Ленки и только тогда заговорил:

— Ползунков к Верухе со всех деревень сюда свозят. И чтут ее за это, как матерь. Сколько через ее руки нашего народа прошло, подумать, так не сочтешь. Цельный год почитай вокруг Верухи детишки роятся. И как ни тяжко ей порой, однако, видать, великое в том утешение она для себя черпает… Оттого, понимать надо, душа ее ликует и очищается. А в наши годы — главная забота и последняя — душа и совесть чистая. Еще Веруха очень кладбища навещать уважает. Однако далече — самой не добраться. А людей просьбами отягощать она совестится. Детишки, какие распрекрасные ни на есть, однако взрастают, разбегаются. Вот и придумала Веруха себе… эту вроде как усыпальницу. Крест мы ей тут поставили. Как не уважить? Так вот от ползунков, что особо ей в душу запали, разные безделки она собирает. И в коробочки прячет. Железные такие коробочки — от конфет да от чая… Наберет коробочку, да в холмик и зароет. И себя здесь похоронить завещала. С несмышленышами своими игры тут Веруха хороводит. Хорошо вокруг. Привольно…

И привиделось Сергею цветущее поле льна в синих, святых цветах…

По яркому сине-голубому простору весело катятся высокие койки. А на койках разудалые Катька и Гурум, Вовка и Галина, Марик и Ольга, Гюли и Федор… Размахивают картонными саблями, заливаются песнями.

Койки катятся все быстрее. Растут на глазах, поднимаются на дыбы. Ребятишки спрыгивают в синие цветы и бегут, легко, вприпрыжку, горланя и смеясь… А вслед им в белых халатах нараспашку несутся по полю, улыбаются Маша и Верок, Паша и Татьяна, Борис Борисович и Евгения Николаевна… Все, с кого начиналась его жизнь.

Примечания

1

Никита Карацупа — легендарный пограничник 30—40-х годов.

2

Матерчатый лифчик, с помощью которого больного привязывали к койке.

Content

В синих цветах

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

АКУЛЬЯ ЩУКА

«ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА…»

ЗАПАХ ЗЕМЛЯНИКИ

БРАТЦЫ КРОЛИКИ И БРАТЦЫ ЛИСЫ

РАКЕТА ПОДСЛУШИВАЕТ

«Я НОСИЛСЯ ЕЩЕ БЫСТРЕЕ ТЕХ…»

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ДРОБЬ ОДИННАДЦАТЬ…

«МЫ ВЕЗЕМ С СОБОЙ КОТА…»

ЛУКОШКО С КЛЮКВОЙ

«НЕ ДЛЯ ТЕБЯ ЗЕМЛЯ СЫРАЯ…»

Примечания