А. Гратц

Беженец

Alan Gratz

Refugee

Copyright © 2017 by Alan Gratz.

Jacket art © 2017 Hitandrun

© OOO «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Такие книги читают. Их обсуждают. Про них спорят.

– School Library Journal

Если увлекательные истории, а есть важные романы. Беженец – и то, и другое

– Рута Шепетис, автор бестселлера Salt to the sea

Йозеф

Берлин. Германия. 1938 год

Бац! Бух!

Йозеф Ландау подскочил и сел на кровати. Сердце бешено колотилось. Раздался звук, будто кто-то выбил входную дверь. Или ему это приснилось?

Вокруг было темно. Йозеф внимательно прислушался. Он еще не привык к звукам этой новой, совсем маленькой квартиры, в которую пришлось перебраться его семье. Прежнее жилье теперь было им не по карману. Особенно с тех пор, как нацисты объяснили отцу Йозефа, что ему как еврею больше не позволено заниматься адвокатской практикой.

Рут, младшая сестра Йозефа, по-прежнему спала на другом конце комнаты. Йозеф попытался расслабиться. Может, это всего лишь кошмарный сон.

Что-то во тьме, за дверью, пошевелилось. До Йозефа донеслись надсадное кряхтенье и шарканье.

«В доме чужие?»

Йозеф снова лег, но глаз не закрыл. В соседней комнате раздался оглушительный грохот.

Проснувшаяся Рут, которой шел шестой год, пронзительно закричала от охватившего ее слепого ужаса.

– Мама! – позвал Йозеф. – Папа!

Огромные тени ворвались в комнату. Воздух вокруг них, казалось, потрескивал, как статические разряды в радиоприемнике. Йозеф попытался спрятаться в углу кровати, но темные руки потянулись к нему, схватили. Он завопил громче сестры, заглушив ее крики, и в панике пытался отбиться ногами, пока одна из теней не поймала его за щиколотку и не потащила по кровати, лицом вниз. Йозеф цеплялся за простыни, но силы были неравны. Йозеф так испугался, что обмочился; и жаркая влага наполнила пижамные штанишки.

– Нет! – вопил Йозеф. – Нет!

Тень швырнула его на пол, другая подняла Рут за волосы и отвесила оплеуху.

– Молчать! – завопила тень и бросила Рут на пол рядом с братом.

Напуганная девочка смолкла, но ненадолго, после чего взвыла еще громче.

– Тише, Рут, тише, – умолял Йозеф и, взяв сестру на руки, обнял, пытаясь защитить. – Не кричи, малышка.

Дети скорчились на полу, с испугом наблюдая, как тени подняли кроватку Рут и бросили в стену. Бах! Обломки разлетелись по полу. Тени сорвали картины, вытащили из бюро ящички и разбросали одежду, разбили абажуры и электролампочки.

Рут и Йозеф вцепились друг в друга, насмерть перепуганные, с мокрыми от слез лицами. Тени снова схватили детей и поволокли в гостиную, где швырнули их на пол и включили люстру.

Когда глаза Йозефа привыкли к свету, он насчитал семерых незнакомцев, вторгшихся в его дом. На некоторых была гражданская одежда: белые рубашки с закатанными рукавами, серые слаксы, коричневые шерстяные кепи, кожаные рабочие ботинки. Другие же носили коричневые рубашки и нарукавные повязки с красной свастикой. Это были Sturmabteilung, штурмовики Адольфа Гитлера.

Мать и отец Йозефа тоже лежали на полу, у ног коричневорубашечников.

– Йозеф! Рут! – вскрикнула мама, увидев их. Она бросилась к детям, но стоящий рядом нацист схватил ее за ночную рубашку и оттащил.

– Аарон Ландау! – сказал отцу один из коричневорубашечников. – Ты продолжаешь заниматься адвокатской практикой, несмотря на то что евреям запрещено это делать, согласно Закону о восстановлении профессиональной гражданской службы от 1933 года. За это преступление против германского народа тебя отправят в концлагерь.

Йозеф в панике уставился на отца.

– Это недоразумение, – попытался оправдаться папа. – Если только вы дадите мне возможность объясниться…

Коричневорубашечник, проигнорировав отца, кивнул. Двое нацистов подняли отца за шиворот и потащили к двери.

– Нет! – закричал Йозеф.

Он понимал, что должен сделать что-то. Он вскочил, вцепился в руку одного из тех, кто тащил отца, и попытался его оттолкнуть. Йозефа тут же схватили двое и держали, пока он вырывался.

Старший нацист рассмеялся.

– Смотрите на этого! – воскликнул он, показывая на мокрое пятно на штанишках Йозефа. – Мальчишка обоссался!

Нацисты дружно расхохотались. Лицо Йозефа загорелось от стыда. Он стал вырываться с новой силой:

– Скоро я стану мужчиной! Через шесть месяцев и одиннадцать дней!

Нацисты снова зашлись хохотом.

– Шесть месяцев и одиннадцать дней! – повторил за ним коричневорубашечник. – Можно подумать, он умеет считать!

И внезапно став серьезным, добавил:

– Возможно, скоро и ты попадешь в концлагерь, как твой отец.

– Нет! – крикнула мать. – Моему сыну всего двенадцать! Он еще мальчик! Пожалуйста, не надо!

Рут вцепилась в ногу Йозефа и заскулила:

– Не забирайте его! Не забирайте!

Коричневорубашечник поморщился от шума и небрежно махнул рукой нацистам, тащившим Аарона.

Йозеф молча наблюдал, как они волокут отца под всхлипывания матери и завывание Рут.

– Не спеши взрослеть, мальчик, – бросил ему коричневорубашечник. – Мы скоро придем за тобой.

Нацисты разгромили остальную часть дома. Разбили мебель, расколотили тарелки, порвали занавески. И исчезли так же внезапно, как и появились. Йозеф с матерью и сестрой стояли на коленях посреди комнаты и прижимались друг к другу. Наконец, выплакав все слезы, Рашель Ландау повела детей в спальню, кое-как привела в порядок постель, уложила их и обнимала до самого утра.

В последующие дни Йозеф узнал, что их семья была не единственной, на которую в ту ночь напали нацисты. По всей Германии уничтожали еврейские дома, предприятия и синагоги. Десятки тысяч мужчин-евреев были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря.

Нацисты назвали эти погромы Kristallnacht – Хрустальной ночью, или Ночью разбитых витрин.

Их посыл читался открыто и без официальных заявлений: Йозефа и его семью больше не желали видеть в Германии. Но он, его мать и сестра не хотели покидать страну. Потому что не могли уехать без отца. Мать неделями ходила от одного правительственного учреждения к другому, пытаясь выяснить, где ее муж и как его вернуть. Она так ничего и не добилась, и Йозеф отчаялся вновь увидеть отца. Но через полгода после ареста Аарона Ландау они получили телеграмму. Телеграмму от папы! Его выпустили из концлагеря Дахау при условии, что он в течение двух недель покинет страну.

Йозеф не хотел уезжать. Германия – его дом. Куда им деваться? Как они будут жить? Но нацисты уже дважды велели им убираться, и семейство Ландау не собиралось сидеть в ожидании того, что с ними сделают.

Изабель

Неподалеку от Гаваны. 1994 год

Тощего пятнистого котенка удалось выманить из-под дома, сложенного из розовых шлакоблоков, и заставить есть с руки Изабель Фернандес со второй попытки. Он явно голодал, как все население Кубы, и его голод пересилил страх.

Котенок был таким крошечным, что с трудом грыз бобы. Маленькое брюшко урчало, как подвесной мотор. Жуя, котенок терся головой о руку.

– На тебя больно смотреть, киса, – сказала Изабель.

Мех животного был тусклым и всклокоченным, а сквозь шкурку прощупывались все косточки. Изабель вдруг поняла, что котенок не слишком отличается от нее. Тощий, голодный и грязный.

Одиннадцатилетняя Изабель была долговязой, смуглое лицо украшали веснушки, а густые черные волосы, коротко остриженные на лето, она заправила за уши. На ней, как всегда, не было обуви, девочка уже вторую неделю ходила в одних и тех же топе и шортах.

Котенок доглодал бобы и жалобно замяукал. Изабель хотелось бы дать бедняге что-то еще, но она и без того скормила ему больше, чем могла себе позволить. Ее обед мало чем отличался: горстка бобов и белого риса.

Когда Изабель была маленькой, еду выдавали по карточкам и строго нормировали, но несколько лет назад, в 1989-м, начался распад Советского Союза, и Куба пошла ко дну. Куба, как и СССР, была коммунистической страной, и Советы десятилетиями покупали кубинский сахар, а взамен посылали на маленький остров продукты, бензин и лекарства.

Но когда Советского Союза не стало, не стало и экономической поддержки. Все кубинские фермы выращивали только сахар, и поскольку продавать его было некому, плантации тростника высыхали, заводы закрывались, люди теряли работу. Без советского бензина тракторы стояли, и не было возможности перепахать поля под другие культуры. Кубинцы стали голодать. Всех коров, свиней и овец зарезали и съели. Та же участь постигла и обитателей зоопарка. Даже бродячие животные заканчивали жизнь на обеденных столах.

Но ЭТОГО котенка Изабель никому не даст съесть.

– Ты будешь нашей маленькой тайной, – прошептала она.

– Привет, Изабель! – воскликнул Иван так неожиданно, что она подскочила. Котенок немедленно удрал под дом.

Иван был на год старше Изабель и жил по соседству. Дети дружили, сколько себя помнили. Иван был светлее Изабель, с курчавыми черными волосами. Сегодня на нем была майка с логотипом гаванской бейсбольной команды «Индустриалес» и бейсболка команды «Нью-Йорк Янкиз» с затейливыми буквами «NY». Иван хотел стать бейсболистом, когда вырастет, и был настолько хорош в спорте, что его мечты о будущей карьере не казались таким уж безумством.

Иван плюхнулся рядом с Изабель на пыльную землю.

– Смотри! Я нашел на пляже дохлую рыбу для кошки.

Вонь стояла такая, что Изабель отпрянула, но котенок тут же прибежал и стал жадно есть с руки Ивана.

– Ей нужна кличка. – Иван давал имена всем: шатавшимся по деревне бродячим собакам, своему велосипеду и даже бейсбольной перчатке. – Как насчет Жоржи? Или Ксавье? Или Лазаро?

– Это мальчишечьи имена, – возразила Изабель.

– Да. Но все они играют за «Львов», а она – настоящий маленький лев!

«Львы» были вторым, неофициальным названием «Индустриалес».

– Иван! – позвал отец с крыльца соседнего дома. – Помоги мне в сарае.

Иван поднялся.

– Мне нужно идти. Мы строим… конуру – пояснил он перед тем, как умчался.

Изабель покачала головой. Иван воображал, будто очень хитер, но она точно знала, что именно они с отцом строят в сарае, и это не конура. Лодка. Лодка, чтобы уплыть в Америку.

Изабель тревожилась: а вдруг семью Кастильо схватят? Фидель Кастро, человек, правивший Кубой в качестве Первого секретаря коммунистической партии Кубы и премьер-министра, а позже – Председателя Государственного совета, не позволял никому покидать страну, особенно – бежать в Америку. Если вас поймают при попытке уплыть на лодке, Кастро бросит вас в тюрьму. Кроме того, Соединенные Штаты больше не желали принимать кубинских беженцев. Американские суда патрулировали девяностомильную полосу открытого моря между Гаваной и Флоридой, и если береговая охрана схватит вас, американский президент Билл Клинтон тут же отошлет вас на военно-морскую базу США в заливе Гуантанамо, в юго-восточной части Кубы. А затем вас выдадут Кастро, который и бросит вас в тюрьму.

Изабель знала все это, поскольку ее отца поймали и отправили за решетку, когда он в последний раз пытался уплыть в Америку.

Изабель заметила, что отец и дед направляются по дороге, ведущей в город, чтобы отстоять в очереди за едой. Спрятав котенка под домом, она побежала за трубой.

Изабель обожала ходить со взрослыми в Гавану, стоять на углу улицы и играть, чтобы прохожие бросали ей песо. Конечно, она никогда не зарабатывала много. Не потому что у нее плохо получалось. Как любила повторять мама, своей игрой Изабель могла сманить грозовые тучи с неба. Люди часто останавливались, чтобы ее послушать, хлопали и притоптывали ногами в такт. Но почти никогда не давали денег, потому что с самого развала Советского Союза почти единственной валютой стали продуктовые карточки. Да и они практически ничего не стоили: еды все равно не было, независимо от наличия или отсутствия карточек.

Изабель догнала отца и деда и рассталась с ними только на Малеконе, широкой дороге, извивавшейся вокруг дамбы в гаванском порту. По одной ее стороне тянулись кварталы зеленых, желтых, розовых и голубых домов и магазинчиков. Краска отслаивалась, здания были старыми и обшарпанными, но Изабель считала их шикарными и величественными.

Она стояла на широком променаде, откуда, казалось, была видна вся Гавана. Мамаши толкали детские коляски по тротуару, под пальмами целовались парочки, уличные музыканты играли румбу на гитарах и барабанах, мальчишки по очереди ныряли в море. Это место Изабель в городе любила больше всего.

Она бросила на землю старую бейсболку, на случай, если у кого-то найдется лишний песо, и поднесла к губам трубу. Пальцы заплясали на клапанах, зазвучала сальса, которую Изабель так любила играть. Но на этот раз она прислушивалась к чему-то помимо мелодии, помимо шума автомобилей и грузовиков на Малеконе, помимо разговоров проходивших мимо людей, помимо грохота волн, разбивавшихся о дамбу.

Изабель прислушивалась к загадке, скрывавшейся за нотами, к таинственному неявному ритму кубинской музыки, который, казалось, слышали все, кроме нее. Неровный ритм ложился поверх обычного, подобно тому как билось сердце. Но сколько Изабель ни пыталась, никогда его не слышала. Никогда не чувствовала. И теперь, напряженно прислушиваясь, она старалась уловить сердцебиение Кубы в своей музыке.

Но вместо этого услышала звон бьющегося стекла.

Махмуд

Алеппо, Сирия. 2015 год

Махмуд Бишара был невидимкой: именно этого он добивался. Ведь выжить можно только так.

То есть невидимкой он был не в буквальном смысле. Если вы присмотритесь к Махмуду, заглянете под капюшон, постоянно натянутый на лоб, то увидите двенадцатилетнего мальчика с длинным прямым носом, густыми бровями и коротко остриженными черными волосами. Он был крепким, широкоплечим и мускулистым, невзирая на вечный недостаток еды. Но Махмуд из кожи вон лез, чтобы скрыть свое лицо и сложение, остаться вне поля зрения. Случайная смерть от реактивного снаряда или выстрела из миномета могла настигнуть, когда ее меньше всего ожидаешь. Если заметят солдаты сирийской армии или сражавшиеся с ними мятежники – беды не миновать.

Махмуд сидел за партой в среднем ряду, в глубине класса, – меньше риска, что вызовет учитель. Парты были достаточно большими, чтобы вместить трех учеников, и Махмуд сидел между Ахмедом и Недхалом.

Они не были его друзьями, у Махмуда вообще не было друзей. Так легче оставаться невидимым.

Один из учителей расхаживал по проходу, звоня в колокольчик. Махмуд, собрав рюкзак, отправился на поиски своего младшего брата, Валида.

Десятилетний Валид учился двумя классами младше Махмуда. Его черные волосы тоже были коротко подстрижены. Но он больше походил на мать: плечи уже, брови тоньше, уши торчком, а нос более плоский. Когда улыбался, он был похож на мультяшную белку из-за слишком больших зубов и худого лица. Впрочем, улыбался Валид не так уж часто. Махмуд не мог вспомнить, когда в последний раз видел брата смеющимся или плачущим… или вообще хоть какие-то эмоции на его лице. Война сделала Махмуда нервным, дерганым параноиком. А младшего брата превратила в робота.

Они жили не так далеко от школы, но Махмуд каждый раз вел брата домой разными маршрутами. Иногда – узкими переулками: на улицах могли быть солдаты, и Махмуд не всегда понимал, на чьей они стороне. А если рядом находились разбомбленные здания, Махмуд и Валид скрывались среди груд искореженного металла и обломков цемента. Здесь не было стен, которые могли придавить при падении, когда над головой начнут жужжать артиллерийские снаряды.

Правда, если с самолета сбрасывали бочковую бомбу, требовалось хоть какое-то укрытие. Такие бомбы могли изрешетить человека: они были набиты гвоздями и металлическими обрезками.

Так было не всегда. Четыре года назад их родной город, Алеппо, был самым большим, красивым и современным в Сирии. Драгоценность короны Средней Азии. Махмуд вспоминал торговые центры с неоновыми вывесками, сверкающие небоскребы, футбольные стадионы, кинотеатры, музеи.

У Алеппо была история – долгая история. Старый город находился в самом сердце страны, его построили в двенадцатом веке, а люди жили в этой местности с шестого века от Рождества Христова. Алеппо был удивительным местом, Махмуд радовался, что рос именно в нем.

В 2011 году в Сирию пришла Арабская весна. Только тогда ее так не называли. Никто не знал, что волна революций прокатится по Средней Азии, сметая правительства, свергая диктаторов и разжигая гражданские войны. Сирийцы только из новостей и постов в Фейсбуке и Твиттере узнавали, что народы Туниса, Ливии и Йемена выходили на улицы с протестами. Когда волнения начинаются в одной стране, и ее народ говорит: «Довольно!», ее примеру следует вторая, третья… Так Арабская весна пришла в Сирию.

Но люди знали, насколько опасны уличные протесты. Сирией управлял Башар аль-Асад, его дважды избрали президентом, поскольку никому другому не позволялось выдвигать свою кандидатуру. Те же, кому не нравился Асад, исчезали. Навсегда. Все боялись того, что он может сделать, если Арабская весна пройдется по Сирии. Недаром старая пословица гласила: «Закрой дверь, через которую врывается ветер, и успокойся».

Именно это и делали сирийцы, пока остальная часть Средней Азии пылала пожарами мятежа. Они оставались дома, запирали двери и ждали, что будет. Но оказалось, что двери закрыты недостаточно плотно.

В Дамаске, столице Сирии, арестовали человека за речи против Асада. Какие-то ребятишки в Дараа, городе на юге, были арестованы и избиты полицией, потому что писали на стенах слоганы, обличающие Асада. И тогда целая страна, казалось, разом обезумела. Потоки людей хлынули на улицы, требуя освобождения политзаключенных и больше свободы для всех жителей Сирии.

В течение месяца Асад двинул танки, бомбардировщики и армию против мятежников – собственного народа, – и с тех пор война стала единственным, что видели в Сирии.

Махмуд и Валид свернули в очередной засыпанный мусором переулок и остановились как вкопанные. Чуть впереди двое мальчишек прижали третьего к полуобвалившейся стене и отнимали сумку с хлебом, которую тот нес.

Сердце Махмуда застучало сильнее, и он толкнул Валида за сгоревший автомобиль. Последнее время подобные истории случались в Алеппо чаще. Доставлять продукты в город становилось все труднее и труднее.

Увиденное пробудило в Махмуде воспоминания о другом времени, еще до начала войны. Тогда он шел на встречу с лучшим другом, Халидом, и на боковой улочке, похожей на эту, увидел, как Халида избивают двое мальчишек постарше. Он, как и Махмуд, был шиитом в стране суннитов. Халид был умен, сообразителен, всегда первым поднимал руку в классе и отвечал правильно. Они знали друг друга много лет и любили проводить свободное время за чтением комиксов, просмотром фильмов с супергероями и видеоиграми.

Халид свернулся клубком на земле, прикрывая голову руками, а нападавшие пинали его.

– Теперь ты уже не такой умный, а, свинья? – спросил один.

– Шииты должны знать свое место! Это Сирия! Не Иран!

Сунниты ненавидели шиитов, но еще больше ненавидели, когда те привлекали к себе внимание. Мальчики постарше хотели, чтобы Халид сидел тихо и не высовывался.

Махмуд с боевым кличем, которым гордился бы Росомаха, бросился на врага. И был избит так же жестоко, как и его друг.

С того дня Махмуда и Халида невзлюбили. Те двое постоянно унижали и избивали их на переменах и после занятий. Именно тогда они поняли, как важно стать невидимками. Махмуд весь день оставался в классе, никогда не выходил в туалет или на футбольное поле. Халид больше не отвечал на вопросы учителя, даже когда тот обращался прямо к нему. Если хулиганы не заметят тебя, значит, и не ударят. Тогда же Махмуд осознал, что вдвоем с Халидом они крупная мишень. Они поняли, что поодиночке быть невидимыми легче.

Мальчики ничего не сказали друг другу, и за год отдалились так сильно, что перестали даже здороваться при встрече в вестибюле школы.

Год спустя Халид погиб во время авианалета. В Сирии в 2015 году лучше было вообще не иметь друзей.

Махмуд наблюдал, как парни набрасываются на мальчика с хлебом. Мальчика, которого он даже не знал, но чувствовал, как в душе зашевелились негодование, гнев, сочувствие. Махмуд дышал часто и неровно, руки сами сжались в кулаки.

– Мне следует сделать что-то, – прошептал он.

Но он знал: лучше не вмешиваться. Голову вниз, глаза в землю, капюшон на лоб – вот он, способ стать невидимым. Раствориться. Исчезнуть.

Махмуд взял младшего брата за руку, повернулся и нашел другой путь домой.

Йозеф

Берлин, Германия. 1939 год

1 день вдали от дома

Они словно стали невидимками.

Йозеф и его сестра следовали за матерью сквозь толпу на Берлин-Лертер, одном из главных столичных вокзалов. Йозеф и Рут несли по чемодану, мать была нагружена двумя: в одном были вещи мужа, в другом – ее собственные.

Ни один носильщик не поспешил на помощь, ни один служащий не остановился спросить, не нужно ли помочь найти поезд. Ярко-желтые звезды Давида, которые Ландау носили на нарукавных повязках, словно превратились в волшебные талисманы, сделавшие их невидимыми, так казалось вначале. Йозеф заметил, что их обходят стороной. Служащие и другие пассажиры расступались, давая им дорогу. Толпа обтекала их, как вода обтекает неподвижный камень. Люди предпочитали не замечать Ландау.

Войдя в поезд, Йозеф и его семья сели в купе, обозначенное буквой «Е», – начальной буквой слова «евреи», чтобы ни один «истинный» германец не забрел туда по ошибке. Они отправлялись на северное побережье, в Гамбург. Там их должен встретить отец, и они сядут на корабль. В день, когда они получили телеграмму от папы, мать Йозефа забронировала четыре билета в единственное место, где их согласились принять: остров Куба на другом конце света.

С тех пор как свыше шести лет назад нацисты пришли к власти, евреи бежали из Германии. Но теперь, в мае 1939 года, большинство стран перестали принимать беженцев или требовали заполнять множество документов, да еще и платить, прежде чем пускали их в страну. Йозеф и его семья надеялись когда-нибудь перебраться в Америку, но просто приплыть в нью-йоркскую гавань на лодке было, конечно, нельзя. США каждый год принимали определенное количество беженцев, семья Йозефа хотела подождать своей очереди на Кубе.

– Мне жарко, – пожаловалась Рут, дергая маму за пальтишко.

– Нет-нет, – запротестовала та. – Ты не должна снимать пальто, ясно? И не смей никуда без него ходить. Пока мы не доберемся до Кубы.

– Я не хочу на Кубу, – заныла Рут, когда поезд тронулся. Мать усадила ее на колени.

– Знаю, дорогая. Но мы должны ехать, чтобы избежать опасности. Это будет настоящим приключением.

Рут должна была в этом году идти в начальную школу, если бы евреям позволяли учиться. У нее были блестящие глаза, вьющиеся каштановые волосы со стрижкой боб и косым пробором. Небольшая щель между передними зубами делала ее похожей на бурундучка. Рут носила темно-синее платье-матроску и повсюду таскала за собой белого плюшевого кролика, Битси.

Рут родилась в тот год, когда Адольф Гитлер был избран рейхсканцлером Германии. И она не знала другой жизни, кроме этой. Но Йозеф помнил, как было раньше. Когда люди не сторонились его семьи. А Ландау тоже считались гражданами Германии.

Они поднялись рано, день выдался утомительным, поэтому вскоре Рут уснула на коленях мамы, и та задремала вместе с ней. Наблюдая за ними, Йозеф задавался вопросом: мог бы кто-то признать в них евреев, не сиди они в купе с буквой «Е», в нарукавниках с желтыми звездами Давида?

Йозеф вспоминал свой класс: когда-то ему позволялось ходить в школу. Однажды учитель, герр Майер, вызвал его к доске. Сначала Йозеф думал, что его попросят решить задачу. Но вместо этого Майер показал экран с лицами и профилями еврейских женщин и мужчин и привел Йозефа в качестве примера того, как отличить истинного германца от еврея. Он поворачивал Йозефа так и этак, показывал горбинку на носу, скос подбородка.

Йозеф снова и снова чувствовал жар стыда и унижение. О нем говорили, как о животном, особи, недочеловеке.

Узнает ли кто-то в нем еврея без нарукавной повязки, без штампа «jude» в паспорте? Йозеф решил проверить.

Он вышел и зашагал по коридору, мимо других еврейских семей, сидевших в купе. Там, за дверью впереди, начиналась германская часть поезда. Изводясь от волнения и дрожа от озноба, Йозеф снял бумажную повязку со звездой Давида, сунул во внутренний карман пиджака, открыл дверь и бесшумно пошел по коридору. Германская часть ничем не отличалась от еврейской. Немецкие семьи так же смеялись, разговаривали, спорили. Они так же ели, спали и читали книги.

Йозеф поймал свое отражение в одном из окон. Прямые, каштановые, зализанные назад волосы, карие глаза за очками в проволочной оправе, короткий нос. Вот только уши, пожалуй, большеваты.

Для своих лет он был среднего роста. Одет в серый полосатый двубортный пиджак, коричневые брюки, белую рубашку и голубой галстук. Ничто не напоминало фотографии с презентации герра Майера. Йозеф вообще не знал ни одного еврея, который был бы похож на эти картинки.

Следующим шел вагон-ресторан. Люди сидели за маленькими столиками, курили, ели, пили, болтали, читали или играли в карты. Мужчина у бара с закусками продавал газеты. Йозеф выбрал одну и положил на прилавок монету.

Продавец улыбнулся:

– Покупаете газету для отца?

«Нет, – подумал Йозеф. – Мой отец только что вышел из концлагеря».

– Нет. Для себя, – сказал он. – Я хочу когда-нибудь стать журналистом.

– Прекрасно! – похвалил продавец. – Нам нужно больше писателей. – Он жестом обвел товар. – Чтобы было чем торговать!

Продавец рассмеялся, и Йозеф ответил улыбкой. Подумать только, вот они, разговаривают, как обычные люди. Только Йозеф не забыл, что он еврей, и если бы он надел нарукавную повязку, этот человек не разговаривал и не смеялся бы с ним. Он позвал бы полицию.

Йозеф уже хотел уйти, но решил купить Рут конфету. Ей бы понравилось угощение, ведь с тех пор как отец потерял работу, с деньгами было плохо. Йозеф взял из банки леденец и полез в карман за пфеннигом. Но когда стал вытаскивать монету, за руку зацепилась повязка и упала на пол, лицевой стороной вверх. Теперь каждый мог видеть звезду Давида.

Невидимые пальцы сжали сердце Йозефа. Он нагнулся и протянул руку. Но черный ботинок наступил на повязку, прежде чем Йозеф успел ее схватить. Он поднял взгляд с обуви на белые носки, коричневые шорты, коричневую рубашку и красную нацистскую нарукавную повязку гитлерюгенда. Мальчик возраста Йозефа клялся жить и умереть за фатерлянд[1]. Он стоял на повязке Йозефа, широко раскрыв глаза от удивления. Кровь отлила от лица Йозефа. Мальчик нагнулся, подхватил повязку и взял Йозефа за руку.

– Пойдем, – коротко велел он и повел Йозефа к выходу через вагон-ресторан.

Йозеф едва передвигал налившиеся свинцовой тяжестью ноги. Перед глазами все плыло.

После того как герр Майер вызвал Йозефа к доске, чтобы показать классу, насколько евреи ниже истинных германцев, он вернулся на свое место рядом с Клаусом, лучшим другом. Клаус носил ту же униформу, что и этот мальчик. Клаус вступил в гитлерюгенд не потому, что хотел, а потому, что в противном случае детей и их семьи всячески стыдили и унижали. Клаус поморщился, пытаясь показать, как ему жаль, что герр Майер поступил так с другом.

Днем после школы Йозефа поджидала компания гитлерюгендцев. Всем скопом они напали на него, били, пинали, всячески обзывали за одно лишь происхождение. Но хуже всего, что среди них был и Клаус.

Униформа гитлерюгенда превращала мальчишек в чудовищ. Йозеф видел, как это происходило. С тех пор он делал все, чтобы не попадаться им на глаза, и вот теперь оказался в руках одного из них по собственной вине. Из-за глупого желания снять нарукавную повязку, погулять по вагону и купить газету. Теперь его, мать и сестру ссадят с поезда, а может, и пошлют в концлагерь. Йозеф поступил неразумно, и расплачиваться за его глупость придется всей семье.

Изабель

Гавана. Куба. 1994 год

Изабель открыла глаза и опустила трубу, она была уверена, что слышала звон бьющегося стекла. Но поток машин и велосипедов по-прежнему струился под ярким солнцем Малекона, будто ничего не случилось. Изабель покачала головой: видимо, ей послышалось, она снова прижала трубу к губам.

Внезапно раздался женский крик. Выстрел, – бум! – и мир сошел с ума.

Из переулков выбегали люди. Сотни людей! В основном мужчины. Многие из них были в шортах и кедах, а некоторые – без рубашек. И это в сорокаградусную августовскую жару! Коричневые спины блестели от пота. Люди кричали, скандировали какие-то лозунги. Они бросались камнями и бутылками. Они высыпали на улицы, как кофейные зерна из рваного мешка, и быстро одолели немногих полицейских на Малеконе. Изабель увидела, как разлетелось витринное стекло универмага и мужчины и женщины ринулись внутрь, чтобы растащить обувь, туалетную бумагу и мыло.

На улице заревела тревожная сирена. Позади многоквартирного дома поднимался столб дыма. Гавана восстала, и отец и дед Изабель оказались прямо в центре мятежа.

Кто-то бежал от хаоса, но все больше людей мчались к Малекону, и Изабель поддалась общему порыву. Гудели автомобильные клаксоны, разворачивались велосипеды. Народа на улице было не меньше, чем сахарного тростника на поле.

Изабель лавировала между людьми, крепко зажав под мышкой трубу, выискивая взглядом отца и деда.

– Свобода! Свобода! – скандировали восставшие.

– Кастро, убирайся!

– С нас довольно!

Изабель не верила собственным ушам. Людей, критиковавших Фиделя Кастро, бросали в тюрьмы, где они бесследно исчезали. Но теперь улицы заполнили кричавшие:

– Долой Фиделя! Долой Фиделя!

– Папочка! – вскрикнула она. – Лито!

Деда звали Мариано, но Изабель называла его «лито», сокращенно от abuelito – «дедушка».

Прогремели ружейные выстрелы, Изабель пригнулась. Появились полицейские на мотоциклах и военные грузовики. Протест превращался в кровопролитие. По восставшим стреляли, они бросали камни в ответ. Сраженный пулей мужчина упал прямо в ноги Изабель. Она в ужасе отскочила.

Кто-то схватил ее сзади. Изабель вздрогнула и обернулась. Лито! Она бросилась в объятия деда.

– Слава богу, ты жива, – выдохнул он.

– Где папа?

– Не знаю. Мы были в разных местах, когда все началось, – пояснил дед.

Изабель сунула трубу ему в руки.

– Я должна найти его!

– Чабела! – окликнул дед, как всегда, назвав внучку детским прозвищем. – Нет! Подожди!

Но Изабель даже не оглянулась. Она хотела найти отца. Если полиция снова схватит его, отошлет назад, в тюрьму, и на этот раз его могут не выпустить.

Изабель шныряла в толпе, стараясь держаться подальше от места, где полицейские образовали кордон.

– Папа! – звала она. – Папа!

Но она была слишком маленькой, а людей вокруг собралось слишком много.

Увидев, как наверху люди взбирались на большую неоновую вывеску, свисавшую с боковой стены туристического отеля, Изабель поняла, что делать. Она подобралась к одной из машин, застрявших в бесконечной пробке, старому американскому «шевроле» с хромовыми хвостовиками, который был все еще на ходу со времен революции пятидесятых, взобралась на бампер, а оттуда – на капот. Водитель нажал на клаксон и вынул изо рта сигару, собираясь накричать на нее.

– Чабела! – завопил дед, увидев ее. – Слезай оттуда!

Но Изабель, не обращая на них внимания, поворачивалась из стороны в сторону и продолжала звать отца. Вот он!

Изабель увидела папу в тот момент, когда он размахнулся и швырнул бутылку, которая полетела в строй полицейских вдоль дамбы. И это оказалось последней каплей. По команде старшего они ринулись в толпу, задерживая восставших, они избивали их деревянными дубинками. В неразберихе один из полицейских схватил отца за руку.

– Нет! – вскрикнула Изабель и, спрыгнув с капота, стала проталкиваться к столпотворению. Когда она добралась до отца, тот уже лежал на земле, свернувшись клубком, а полицейский колотил его дубинкой. Когда он в очередной раз поднял оружие, Изабель выскочила между ним и отцом.

– Не надо! Пожалуйста! – кричала она.

Гнев в глазах полицейского сменился изумлением, а потом – снова гневом. Он замахнулся дубинкой на Изабель, и та сжалась. Но удара не последовало. Другой полицейский поймал его за руку!

Изабель моргнула. Она узнала своего спасителя! Луис Кастильо, старший брат Ивана!

– Что это ты вытворяешь? – рявкнул первый полицейский.

Луис не успел ответить. Раздался свист. Полиция понадобилась в другом месте.

Злобный коп высвободился из хватки Луиса и показал дубинкой на папу:

– Я видел, что ты сделал. И я найду тебя снова. Когда все закончится. Найду, арестую, и тебе дадут пожизненное.

Луис оттащил его, чуть помедлив, чтобы оглянуться и окинуть Изабель встревоженным взглядом. Ему не нужно было ничего говорить. Когда подбежавший дед помог Изабель поднять отца, она уже все поняла.

Папе нужно бежать с Кубы. Сегодня ночью.

Махмуд

Алеппо, Сирия. 2015 год

Дневной азан[2] из ближайшей мечети эхом пронесся по разбомбленным улицам Алеппо. Мелодичный, неземной голос муэдзина[3] прославлял Аллаха и призывал к молитве.

Махмуд сидел за кухонным столом и делал домашнее задание по математике, но тут же отложил ручку и пошел умываться к раковине. Воды снова не было, поэтому Махмуд наливал ту, что была в пластиковых банках, – ее таскала из соседнего колодца мать.

Валид сидел на другом конце комнаты, перед телевизором, и неподвижно, как зомби, смотрел в экран. Сегодня показывали мультфильм «Черепашки-ниндзя», переведенный на арабский.

Мать Махмуда вышла из спальни, где складывала одежду, и выключила телевизор.

– Пора молиться, Валид. Но сначала омовение.

Одной рукой она держала розовый айфон, а другой – Хану, маленькую сестру Махмуда.

Фатима Бишара, мать Махмуда, высоко зачесывала длинные темные волосы и смотрела на мир пристальными карими глазами. Сегодня на ней была обычная домашняя одежда: джинсы и розовая блуза медсестры, которую она носила на работу. Но Фатима ушла из больницы, когда родилась Хана, чуть позже, чем началась война. Тогда она каждый день приходила домой с ужасными историями о людях, которых помогала собирать заново. Не солдат. Местных жителей. Мужчины с пулевыми ранениями. Женщины с ожогами. Дети с оторванными конечностями.

Фатима не впала в ступор, как Валид. Но в какой-то момент все стало настолько плохо, что она просто перестала говорить об этом.

Закончив омовение, Махмуд отошел в тот угол комнаты, который смотрел на Мекку, и развернул два коврика – один для себя, другой для Валида. Мать привыкла молиться в своей спальне.

Махмуд начал без Валида. Поднял руки к ушам и провозгласил: «Аллаху акбар». Бог – величайший. Поднес ладони к животу и произнес короткую молитву перед тем, как прочесть первую главу Корана, самой святой книги ислама. Наклонился и трижды восхвалил Аллаха. Встал и снова восхвалил Аллаха. Опустился на четвереньки, прижался лбом к полу и еще трижды восхвалил Аллаха. Закончив, Махмуд встал на колени и завершил молитвы, повернув голову вправо, а потом влево – к ангелам, которые записывали хорошие и плохие деяния.

Весь ритуал занял около семи минут. Валид тоже присоединился к молитве. Махмуд подождал, пока брат закончит и пойдет дальше смотреть мультики, свернул коврики и вернулся к занятиям.

Махмуд как раз начал решать новое уравнение, когда услышал звук, заглушивший телевизор. Рев поднялся за окнами, словно горячий ветер. Но за доли секунды ветер превратился в торнадо. Махмуд уронил ручку, прижал ладони к ушам, и бросился под кухонный стол.

Он прекрасно знал звук летящего реактивного снаряда. Ш-ш-ш… ту-у-ум!

Стена квартиры взорвалась, по комнате разлетелись куски бетона и стекла. Пол под Махмудом покачнулся, и его отбросило назад, в кухню, вместе со стульями и столом.

Мир превратился в водоворот кирпичей, разбитой посуды, обломков стола и жара. Махмуд врезался в шкаф. От удара весь воздух вылетел из легких. Махмуд с глухим стуком упал на пол, в кучу металла и цемента. В его ушах тонко звенело: так звучал телевизор, когда спутник искал сигнал. Над головой разлетались искры из остатков светильника, но кроме воздуха ничего уже не имело значения. Махмуд не мог дышать, будто кто-то придавил его и сел на грудь.

Охваченный паникой, он бился среди мусора. Он не мог дышать. Не мог дышать! Обезумев, Махмуд разбрасывал обломки, царапался и рылся в том, что осталось от дома, словно каким-то образом мог продраться туда, где был воздух.

И вдруг его легкие вновь заработали. Он давился воздухом, жадно глотал его и чувствовал поднявшуюся пыль, которая раздирала ему горло. Но Махмуд в жизни не чувствовал ничего слаще. В ушах все еще звенело, но сквозь жужжанье он по-прежнему слышал грохот взрывов. Бомбят не только его дом, а весь квартал.

Лоб Махмуда был горячим и мокрым. Он приложил к нему руку и увидел кровь. Плечо ныло, грудь разрывало с каждым болезненным, отчаянным вдохом. Но теперь это было уже неважно. Главное – добраться до матери. Сестры. Брата.

Махмуд с трудом поднялся и увидел стоявшее на другой стороне здание, облитое беспощадным дневным светом, так ясно, словно завис в воздухе рядом с ним. Все еще оглушенный, он моргнул, но тут же понял… Внешняя стена квартиры Махмуда обвалилась.

Йозеф

В поезде, идущем на Гамбург, Германия. 1939 год

1 день вдали от дома

Гитлерюгендовец повел Йозефа по узкому проходу германского пассажирского вагона. На глазах Йозефа выступили слезы. Коричневорубашечник, который увел отца в Хрустальную ночь, сказал, что скоро придет и за ним. Но Йозеф не стал ждать. Он попался сам, совершив эту дурацкую выходку.

Они подошли к купе, где сидел мужчина в мундире гестапо, тайной государственной полиции нацистов, и Йозеф споткнулся. Гестаповец глянул на них через окошечко в двери. «Нет. Не здесь. Не сейчас. Только не так», – молился Йозеф… Но гитлерюгендовец подтолкнул Йозефа вперед.

Они приблизились к двери еврейского вагона. Гитлерюгендовец развернул Йозефа лицом к себе и оглянулся проверить, не подслушивает ли кто.

– О чем ты только думал? – прошептал он.

Йозеф потерял дар речи.

Мальчик ткнул нарукавной повязкой в грудь Йозефа:

– Надень. И больше никогда этого не делай. Понял?

– Я… да… – пролепетал Йозеф. – Спасибо. Спасибо-спасибо-спасибо.

Гитлерюгендовец тяжело дышал. Лицо налилось краской, словно это он попал в беду. Заметив леденец, который Йозеф купил для Рут, он тут же забрал его. Выпрямился, одернул коричневую рубашку, повернулся и ушел.

Йозеф, все еще дрожа, скользнул в купе и рухнул на скамью. Он оставался там до конца поездки. Нарукавная повязка была надежно закреплена и бросалась в глаза каждому. Йозеф даже в туалет не выходил.

Наконец поезд прибыл на центральный вокзал Гамбурга. Мать Йозефа повела детей сквозь толпу в порт, где ожидал корабль.

Йозеф никогда раньше не видел такого большого судна. Если поставить его на нос, оно будет выше любого берлинского здания. Две гигантских дымовых трубы возвышались в центре палубы. Одна выплевывала серо-черный дым мотора. С земли до самого верха черного корпуса были проложены сходни. Сотни людей уже были на борту, под цветными, развевавшимися на ветру флажками, и махали друзьям и родным, которые остались внизу. Но надо всеми, словно желая напомнить, кто здесь главный, реял красно-белый нацистский флаг с черной свастикой в центре. Корабль назывался MS[4] «Сент-Луис».

Йозеф знал, что Сент-Луис – американский город, и это показалось ему хорошим знамением. Знаком того, что они когда-нибудь окажутся в Америке. И может, однажды посетят настоящий Сент-Луис.

Из-за ящиков и вещей, наваленных на пристани, выскочил потрепанного вида мужчина. Рут вскрикнула, Йозеф вздрогнул, а мать испуганно попятилась. Мужчина протянул к ним руки:

– Вы приехали! Наконец!

«Этот голос, – подумал Йозеф. – Неужели он действительно…»

Мужчина обнял маму. Она позволила ему приблизиться, хотя по-прежнему упиралась ладонями в грудь, словно пыталась оттолкнуть. Он отступил, держа ее на расстоянии вытянутой руки:

– Моя дражайшая Рашель! Я думал, что никогда больше не увижу тебя!

Да. Это он. Жалкий человечек, который выскочил из тени, словно беглец из психиатрической клиники, оказался Аароном Ландау.

Йозеф вздрогнул. Сейчас его папа совсем не был похож на того человека, которого полгода назад уволокли из дома. Густые каштановые волосы и борода были сбриты, лицо и голову покрывала колючая щетина. И он похудел, очень сильно. Скелет в поношенном костюме на три размера больше, чем надо.

Глаза Аарона на осунувшемся лице широко распахнулись, стоило ему повернуться к детям. Когда отец обнял их, у Йозефа перехватило дыхание, а Рут с криком уткнулась лицом в его живот. От него шел такой сильный запах гнили, совсем как в переулке за лавкой мясника, что Йозеф поспешно отвернул голову.

– Йозеф! Рут! Дорогие мои!

Он снова и снова целовал их в макушки, но вдруг отпрыгнул и стал с маниакальным видом оглядываться, будто повсюду были шпионы.

– Нужно идти. Нам нельзя оставаться здесь. Мы должны пробраться на борт прежде, чем нас остановят.

– Но у нас же есть билеты, – возразила мама. – И визы.

Отец быстро покачал головой.

– Это не важно. – Глаза его были готовы выскочить из орбит. – Они нас остановят. Отвезут меня обратно.

Рут цеплялась за брата. Отец пугал ее. Йозефа он тоже пугал.

– Скорее! – велел папа.

Он потянул семейство через ряды поставленных друг на друга ящиков. Было сложно не отставать, когда Аарон прыгал с места на место, обходя воображаемых врагов.

Йозеф бросил на мать боязливый взгляд, пытаясь понять, что же случилось с отцом, но та лишь покачала головой. В глазах стояла тревога.

Когда они подобрались к сходням, отец присел за последними ящиками:

– По счету три бежим к сходням. Не останавливайтесь. Ни за что не останавливайтесь. Мы должны попасть на судно. Готовы? Один. Два. Три!

Йозеф не был готов. Как и остальные. Они наблюдали за Аароном Ландау, который бежит к сходням, где уже выстроилась очередь пассажиров. Люди отдавали билеты улыбчивому мужчине в матросской форме.

Отец прошмыгнул мимо него и врезался в поручень, прежде чем выпрямиться и побежать дальше.

– Подождите! – крикнул матрос.

– Дети, скорее, – велела мама.

Вместе они поспешили к сходням, волоча за собой чемоданы.

– Его билет у меня, – объяснила она матросу. – Извините. Мы можем подождать в очереди.

Растерявшийся человек, который уже протягивал свои билеты, жестом попросил их пройти. Мать Йозефа поблагодарила его.

– Мужу просто… не терпится уехать, – пробормотала она.

Матрос грустно улыбнулся и прокомпостировал их билеты.

– Понимаю… О, позвольте мне позвать кого-нибудь на помощь. Носильщик!

Йозеф не поверил глазам, когда другой матрос, немец, без повязки со звездой Давида, человек, который не был евреем, подхватил чемоданы – два сунул под мышки, два взял в руки – и повел семью по сходням.

Он обращался с ними, как с настоящими пассажирами. С настоящими ЛЮДЬМИ. И он оказался не единственным. Каждый матрос, попадавшийся им на пути, почтительно прикладывал два пальца к бескозырке, а стюард, показавший им каюту, заверил: если что-то понадобится, они могут обратиться к нему в любую минуту. В любую.

Каюта была безупречно чистой, как и белье на койках. Полотенца – выглажены и аккуратно сложены.

– Это ловушка, – заявил отец, когда дверь за стюардом закрылась, и оглядел маленькое помещение, словно стены вот-вот сомкнутся. – За нами скоро придут.

Именно это сказал когда-то коричневорубашечник.

Мама положила ладони на головы Йозефа и Рут.

– Почему бы вам не выйти на палубу? – тихо предложила она. – Я останусь с вашим отцом.

Дети были только рады убраться подальше от папы.

Через несколько часов они наблюдали с прогулочной палубы, как два буксира тянут «Сент-Луис» от пристани, а пассажиры бросают конфетти, радуются и посылают воздушные поцелуи оставшимся на берегу. Йозеф и его семья были на пути в новую страну. В новую жизнь.

Но Йозеф мог думать только о том, какие ужасы пришлось пережить отцу, если он выглядит и ведет себя, словно повстречал саму смерть.

Изабель

Неподалеку от Гаваны, Куба. 1994 год

Изабель вместе с дедом усадили отца на стул в маленькой кухоньке, и Тереза Падрон де Фернандес, ее мать, побежала к шкафчику под раковиной, где стоял йод. Изабель поспешила за ней. Мама была на сносях, до родов оставалась всего неделя, поэтому Изабель встала на колени, чтобы найти пузырек.

Геральдо Фернандес, ее отец, всегда был красавцем, но сейчас заметить это мешала кровь в волосах и наливавшийся чернотой синяк под глазом. Когда с отца стянули белую полотняную рубашку, оказалось, что спина покрыта рубцами.

Изабель следила, как мать промывает порезы губкой. Когда она налила йод на раны, отец застонал от боли.

– Что случилось? – спросила мать.

По стоящему в углу телевизору шел бейсбольный матч. Играли «Индустриалес». Шум стоял такой, что дедушке пришлось убавить звук.

– На Малеконе были беспорядки, – пояснил Лито. – Продукты закончились слишком быстро.

– Я не могу оставаться здесь, – сказал отец. Он опустил голову, но выговаривал слова громко и четко. – Больше не могу. За мной придут.

Все молчали. Разве что шуршала крыльями летучая мышь и ревела толпа в телевизоре.

Папа уже дважды пытался бежать с Кубы. В первый раз он и еще трое сколотили плот, чтобы на веслах добраться до Флориды. Но тропический шторм вынудил их вернуться. Во второй раз лодка была моторной. Но его задержала кубинская береговая охрана, после чего он отсидел в тюрьме год.

Теперь сбежать стало еще труднее. Американцы ввели новые правила, которые все называли «Мокрые ноги, сухие ноги». Если кубинских беженцев ловили в море с «мокрыми ногами», их немедленно отсылали обратно. Но если им удавалось вынести путешествие через Флоридский пролив, не попасть в руки береговой охраны США и ступить на американскую землю, то есть если их ловили с «сухими ногами», им давали специальный статус беженцев, позволяли остаться и стать американскими гражданами.

Папа хотел сбежать снова. И на этот раз, независимо от того, поймают его с мокрыми или сухими ногами, не собирался возвращаться.

– Нет никаких причин болтаться на плоту в океане, – заметил Лито. – Ты можешь на время скрыться. Я знаю маленькую лачугу в тростниковых полях. Ситуация улучшится, вот увидишь.

Отец ударил кулаком по столу.

– И каким образом она улучшится, Мариано? Думаешь, Советский Союз вдруг решит снова воссоединиться и послать нам еду? Никто нам не поможет! А Кастро только ужесточает режим!

Стоило ему произнести это имя, как трансляция игры прервалась специальным сообщением от кубинского президента.

Фидель Кастро был стариком с пигментными пятнами на лбу, седыми волосами, клочковатой бородой и мешками под глазами. Он носил одну и ту же одежду, в которой и сейчас предстал на экране: зеленый китель военного образца и берет. Сегодня он сидел перед рядом микрофонов.

Все снова замолчали. Лито прибавил звук.

Кастро проклинал беспорядки, разразившиеся сегодня на Малеконе, и во всем обвинял американских агентов.

– Это не американские агенты, – фыркнул папа, – а голодные кубинцы.

Кастро продолжал говорить без шпаргалки, приводя цитаты из романов и рассказывая анекдоты времен революции.

– Да выключи ты, – велел папа.

Но прежде чем мама успела потянуться к телевизору, Кастро сказал то, что заставило их прислушаться:

– Мы не можем продолжать охранять границы Соединенных Штатов, пока они посылают агентов ЦРУ подстрекать кубинцев к мятежу. Когда происходят подобные случаи, мир называет кубинское правительство жестоким и бесчеловечным. Поэтому, пока не будет найдено быстрое и эффективное решение, мы устраняем все препятствия для тех, кто решит покинуть Кубу. Пусть делают это легально. Раз и навсегда. Мы не станем им мешать.

– Что он сказал? – переспросила мама.

Папа с широко раскрытыми глазами встал из-за кухонного стола.

– Что всякий, кто хочет, может уехать.

У Изабель словно сердце из груди вырвали! Если Кастро позволяет покинуть Кубу всем желающим, отец исчезнет еще до рассвета. Она понимала это по его полубезумному виду.

– Ты не можешь уехать сейчас! – сказал Лито. – Тебе нужно заботиться о семье. У тебя есть жена, дочь! И вот-вот родится сын!

Они стали кричать друг на друга, спорить о диктаторах, свободе, семье и долге. Лито был отцом Терезы и никогда не ладил с зятем.

Изабель заткнула уши и отступила. Она хотела придумать ответ сразу для всех и найти решение, которое сохранит семью. И тут ее осенило:

– Мы поедем вместе! – воскликнула она.

Отец и дед немедленно притихли. Даже Кастро замолчал, а трансляция игры возобновилась.

– Нет! – хором воскликнули папа и Лито.

– Почему? – удивилась Изабель.

– Во-первых, твоя мать беременна, – напомнил дед.

– Нам все равно нечем кормить малыша, – возразила Изабель. – Да и у нас нет ни еды, ни денег. Но в Америке есть еда. И свобода. И работа.

И место, где отца не изобьют и не арестуют. И откуда он не сбежит.

– Если Кастро выпускает людей, мы все поедем. И Лито.

– Что? Нет, я… нет, – запротестовал тот.

Снова воцарилась тишина.

– Понять бы, где достать лодку, – пробормотал отец.

Изабель кивнула. Она и это уладит.

Ничего не объясняя, она побежала к соседям, в дом Кастильо. Луис, старший сын, который спас ее от дубинки полицейского, еще не вернулся. Хуаниты, матери семейства, тоже не было. Она работала в кооперативной адвокатской конторе. Зато Изабель нашла Ивана и его отца Руди, где и ожидала: в сарае. Там они мастерили уродливую голубую штуку, сколоченную из старых металлических вывесок, дорожных знаков и нефтяных бочек. Ее не назовешь лодкой, но она была достаточно велика и могла вместить не только семью Кастильо, но и возможно, еще четверых гостей.

– Да это Ураган Изабель! – воскликнул сеньор Кастильо. Его белые волосы были зачесаны назад, и, хотя еды почти не было, он успел отрастить приличное брюшко.

– Вы должны взять нас с собой! – выпалила Изабель.

– Ни за что, – ответил сеньор Кастильо. – Иван, гвоздь!

– В Гаване бунтуют люди! – напомнила Изабель.

– Расскажи мне что-то такое, чего я не знаю, – отмахнулся он. – Иван, ГВОЗДЬ!

Только тогда сын послушался.

– Моего отца едва не арестовали, – продолжала Изабель. – Если не возьмете нас с собой, его бросят в тюрьму.

Сеньор Кастильо перестал стучать молотком и покачал головой:

– Места нет. И нам не нужны на борту другие беженцы.

Иван как-то странно взглянул на отца, но заметила это только Изабель.

– Пожалуйста! – взмолилась она.

– У нас нет бензина, – заметил Иван и положил руку на мотоциклетный мотор, укрепленный к лодке. – В ближайшее время мы все равно никуда не поедем.

– Это я могу уладить, – пообещала Изабель.

Она побежала домой. Отец и дед по-прежнему спорили на кухне, поэтому она проскользнула внутрь через черный ход. Схватила трубу, грустно посмотрела на нее в последний раз и снова выбежала. На улице она вдруг остановилась, метнулась на задний двор и подхватила мяукающего котенка.

С трубой в одной руке и котенком в другой она пробежала несколько кварталов до пляжа, где громко постучала в дверь рыбака, которого знал дед. Его лодка с бензиновым мотором тихо покачивалась на ближайшем причале.

Рыбак, облизывая пальцы, подошел к двери и нахмурился. Изабель застала его за обедом. Пахло жареной рыбой. Котенок стал жадно принюхиваться. Когда он замяукал, в желудке Изабель заурчало.

– Ты внучка Мариано Падрона, верно? – спросил рыбак. – Что тебе нужно?

– Бензин!

– Бензин? А мне нужны деньги.

– У меня нет денег, – честно призналась Изабель. – Зато есть это.

Она протянула трубу, жалея, что медь немного потемнела. Но у нее не было ничего более ценного. Рыбак просто обязан согласиться на обмен.

– И что мне с этим делать? – спросил он.

– Продайте. Она французская и старая, а звук какой! Просто мечта!

Рыбак вздохнул:

– И зачем тебе так срочно понадобился бензин?

– Покинуть Кубу, прежде чем отца арестуют.

Он вытер губы ладонью. Прошло, казалось, несколько часов. Изабель стояла неподвижно. Внутри все бурлило, как в водосточной трубе. Наконец рыбак протянул руку и взял трубу.

– Жди здесь, – велел он.

Изабель затаила дыхание. Скоро рыбак вернулся с двумя огромными пластиковыми канистрами бензина. Изабель запрыгала от радости.

– Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо-спасибо! – закричала она. – О, но вам придется взять и котенка!

Она протянула извивающийся комочек, но старый рыбак недоуменно уставился на нее:

– Зачем?

– Пожалуйста, – попросила Изабель. – Иначе ее поймают и съедят. Но у вас есть рыба. Она может питаться объедками.

Рыбак с подозрением оглядел котенка:

– Она хороший мышелов?

– О да, – заверила Изабель, хотя была уверена, что даже мышка может доставить тощему зверьку немало неприятностей. – Ее зовут Леона.

Старик вздохнул и взял у нее вырывавшегося котенка. Изабель улыбнулась и только сейчас заметила, какими большими и тяжелыми были канистры.

– О, а еще мне нужно, чтобы вы помогли отнести это к нам домой.

Махмуд

Алеппо, Сирия. 2015 год

В огромную дыру, на месте которой еще недавно была стена, Махмуд увидел, что повсюду поднимаются серо-белые клубы дыма, расцветшие после ракетных ударов. Он покачал головой, стараясь унять звон в ушах, и заметил младшего брата. Валид по-прежнему сидел на полу перед телевизором. Только телевизора больше не было. Он упал на пять этажей вниз, вместе со стеной. Окажись Валид на пять сантиметров ближе, улетел бы следом за стеной и телевизором.

Ноги то и дело больно ударялись о попадавшиеся на пути обломки стены. Валид сидел неподвижно, как статуя, и выглядел таковой. Он был с головы до ног покрыт мелкой серой пылью, словно принял ванну из порошкового сухого бетона. Махмуд наконец добрался до брата и оттащил его от края пролома.

– Валид! Валид! Как ты? – спросил Махмуд, поворачивая его лицом к себе.

Глаза Валида были живыми, но абсолютно пустыми.

– Валид, поговори со мной. С тобой все в порядке?

Валид наконец глянул на него.

– У тебя кровь, – только и смог сказать он.

– Махмуд! Валид! – крикнула мать и, пошатываясь, вышла из спальни. На руках у нее лежала плачущая Хана. – О, слава Аллаху, вы живы!

Упав на колени, она обняла детей. Сердце Махмуда часто билось, в ушах до сих пор звенело, плечо горело, но зато все были живы. Они все живы! На глазах выступили слезы, и Махмуд поспешно вытер их ладонью.

Пол под ним застонал и сдвинулся.

– Нужно выбираться отсюда! – воскликнула мать и передала Хану Махмуду. – Идите, идите. Возьми брата и сестру. Я сейчас приду, только захвачу кое-какие вещи.

– Мама, нет!

– Идите! – велела она, подтолкнув детей к двери.

Махмуд прижал к себе Хану, схватил брата за руку и потащил за собой к двери. Но Валид вырвался:

– А мои фигурки?

– Купим новые, – пообещал Махмуд. – Нужно поскорее убраться отсюда!

В коридоре толпилось семейство Сарраф: мать, отец и две дочери-близняшки, помладше Валида.

– Что случилось? – спросил Махмуда мистер Сарраф и, заметив пролом в стене, вытаращил глаза.

– В здание попал снаряд, – пояснил Махмуд. – Нужно уходить!

Мистер и миссис Сарраф поспешили назад, в квартиру, а Махмуд понес Хану вниз по лестнице и потащил за собой Валида. На полпути здание снова сдвинулось, бетонные ступеньки оторвались от стены и оставили трещину шириной сантиметров в пять. Махмуд схватился за перила, чтобы не упасть, и напряженно выжидал, не обрушится ли лестница. Но она осталась на месте. Тогда Махмуд сбежал вниз. Когда он выбрался на улицу, Хана по-прежнему оставалась у него на руках, а брат шел следом.

Повсюду был разбросан строительный мусор. Снаряды и бомбы продолжали падать с неба, достаточно близко, чтобы снова и снова сотрясать разрушенные стены. Здание содрогнулось и сложилось. Дым и обломки лавиной хлынули на улицу. Махмуд подскочил, а Валид так и стоял неподвижно, словно подобные вещи случались каждый день.

И тут Махмуд с удивлением осознал, что так и было на самом деле. Каждый день. Вот только не с ними. До этого момента.

Повсюду люди, покрытые серой пылью и кровью, выбегали на улицы. Не слышалось воя сирен.

Ни одна скорая не спешила на помощь раненым. Ни полицейских машин, ни спасателей не было видно на месте трагедии. Их попросту не осталось.

Махмуд уставился на свое бывшее жилище. Здание выглядело словно кукольный дом. Махмуд мог рассмотреть каждый этаж, а там гостиные, кухни и молитвенные углы – совсем как у них, только обстановка разная.

Здание снова застонало, и кухня на верхнем этаже стала наклоняться в сторону улицы. Она упала на шестой этаж, а потом в квартиру Махмуда. Все стало складываться, как костяшки домино. Махмуд едва успел крикнуть: «Бежим!» Он оттащил Валида и сестру, прежде чем весь дом с грохотом, похожим на гул истребителя, рухнул на улицу.

Стоя на тротуаре на противоположной стороне и вцепившись в Хану и Валида, Махмуд неожиданно сообразил, что мать оставалась в здании.

– Мама! МАМА! – завопил он.

– Махмуд! Валид! – крикнула мать, показавшись из-за горы обломков вместе с семьей Саррафа. Все были покрыты серой пылью. Мать подбежала к детям и стала их обнимать.

– Мы вышли через черный ход, – пояснила она. – И как раз вовремя.

Махмуд вновь взглянул на дом. Квартиры больше не существовало. Она была полностью уничтожена. Что им теперь делать? Куда идти?

Мать принесла школьные рюкзаки и теперь, когда отдала их детям, взяла Хану. Махмуд не понимал, почему так важно было спасти именно эти вещи, пока не увидел, что они набиты одеждой и пеленками. Мать постаралась вынести из дома хоть что-то. Все, что у них осталось, было в этих рюкзаках.

– Я не могу дозвониться до вашего отца, – вздохнула она, теребя в руках телефон. – Опять нет связи.

Отец Махмуда работал инженером в телефонной компании. Если связи нет, он, возможно, пытается ее восстановить. Но что, если и в него попал снаряд? При одной мысли об этом желудок Махмуда свернулся узлом. Но нет, вот он, отец, бежит по улице к ним. Махмуд почувствовал легкость.

– Фатима! Махмуд! Валид! Хана! – воскликнул отец и, обняв всех разом, поцеловал в лоб малышку Хану. – Слава Аллаху, вы все живы!

– Папа, наш дом разрушен, – сказал Махмуд. – Что мы будем делать?

– То, что следовало сделать давно. Мы уходим из Алеппо. Я припарковался неподалеку. К завтрашнему дню будем в Турции, там продадим машину и станем пробираться на север, в Германию.

Все, кроме отца Махмуда, остановились. Он же продолжал идти.

– Германия? – переспросила мать.

Махмуд удивился не меньше. Он вспомнил карту мира, висевшую в классе. Германия была где-то на севере, в самом сердце Европы. Он и представить не мог, что отправится так далеко. До этого он уезжал из Алеппо только в деревню, к бабушке.

– Ненадолго, – пояснил отец Махмуда. – Я видел по телевизору, что они принимают беженцев. Мы можем оставаться там, пока все не кончится. Пока не сможем вернуться домой.

– В Германии холодно, – заметил Махмуд.

– Хочешь слепить снеговика? – пропел отец.

Они видели «Холодное сердце» в кинотеатре, когда те еще были в Алеппо.

– Юсеф, – одернула его мать.

Он робко потупился:

– Ну… можно и не снеговика.

– Поговорим серьезно. Германия слишком далеко. Как мы доберемся туда? Все, что у нас осталось, – рюкзаки и наши телефоны.

Отец пожал плечами:

– На судне? Поездом? Автобусом? Пешком? Не могу сказать точно. Знаю одно: мы больше ни дня не останемся в Алеппо. Здесь небезопасно. И давно уже небезопасно. Если мы хотим выжить, нужно покинуть Сирию.

Йозеф

Где-то в Атлантике. 1939 год

6 дней вдали от дома

Рут вприпрыжку бежала впереди Йозефа по залитой солнцем прогулочной палубе. И была счастлива как никогда раньше. Не без причин. Теплоход «Сент-Луис» казался раем. Рут никогда не была в германских кинотеатрах, потому что туда не пускали евреев. Впервые она увидела мультик на борту, во время ночи кино, и влюбилась в него, хотя следом показывали новостной ролик с вопящим Гитлером, который обличал евреев.

Трижды в день Ландау ели восхитительно вкусную еду в столовой, за столиками, которые были накрыты белыми льняными скатертями, сервированы хрустальными стаканами и сверкающим столовым серебром. Стюарды всячески прислуживали семье. Они играли в шаффлборд и бадминтон, а команда развернула плавательный бассейн, который обещали наполнить морской водой, как только «Сент-Луис» войдет в Гольфстрим.

Все члены команды обращались с Йозефом и его семьей любезно и с уважением, невзирая на постоянные предупреждения отца, что германцы обязательно придут за ними. За пять дней отец ни разу не вышел из каюты, даже в столовую, и мать от него почти не отходила.

Члены команды были обходительны, хотя знали, что Йозеф и его семья – евреи. На корабле никто не носил повязок со звездой Давида, ни на одной каюте не висело буквы «Е». Пассажиры, все девятьсот восемь человек, были евреями. Они направлялись на Кубу, чтобы убежать от нацистов, и когда наконец оказались вдали от угроз и насилия, с которыми постоянно сталкивались в Германии, смогли петь, танцевать и смеяться.

Две девочки возраста Рут, в одинаковых цветастых платьицах, хихикали, перегнувшись через поручень. Йозеф с сестрой подошли ближе посмотреть, что они делают. Одна девочка нашла длинную бечевку и, спустив ее за борт, щекотала носы пассажиров, спящих в креслах на палубе А. Их последняя жертва хлопала себя по лицу, словно на нем сидела муха. Наконец удар оказался достаточно сильным, чтобы мужчина проснулся, и Рут громко рассмеялась. Девчонки быстро подняли бечевку и все упали на пол за поручнем, чтобы мужчина их не увидел.

– Я Йозеф, – представился он девочкам, когда все собрались вместе. – А это Рут.

– Йозефу только что исполнилось тринадцать! – сообщила Рут. – В следующую субботу у него бар-мицва[5].

Бар-мицва – церемония, в которой мальчик по законам иудаизма официально становится мужчиной. Обычно она проводилась в еврейский выходной, первую субботу после тринадцатилетия мальчика. Йозеф не мог дождаться своего праздника.

– Если будет достаточно народа, – напомнил Йозеф.

– Я Рената Абер, – сказала старшая из девочек, – а это Эвелин.

Они были сестрами и, как ни удивительно, путешествовали одни.

– На Кубе нас ждет отец, – пояснила Рената.

– А где ваша мама? – спросила Рут.

– Она… захотела остаться в Германии, – пробормотала Эвелин.

Йозеф сразу понял, что им не хочется говорить об этом.

– Эй, я знаю одну забавную штуку, – объявил он. – Можно попробовать.

Как-то давно они с Клаусом уже испытывали этот трюк на герре Майере.

Подумав о друге, Йозеф вспомнил и кое о чем другом, но усилием воли отогнал дурные мысли. Теплоход «Сент-Луис» оставил все это позади.

– Сначала, – сказал Йозеф, – нам нужно мыло.

Как только они нашли брусок, Йозеф показал, как намылить дверную ручку, чтобы она стала такой скользкой, что и не повернешь. Так они поступили со всеми каютами на палубе А, а потом спрятались за углом и стали ждать. Скоро по коридору прошел стюард с большим серебряным подносом и постучал в дверь. Йозеф, Рут, Рената и Эвелин еле удержались от смеха, когда мужчина попытался и не смог войти в каюту. Из-за широкого подноса стюард ничего не видел, и пока возился с ручкой, поднос вывалился из рук и с ужасным грохотом упал на пол.

Все четверо умирали от смеха. Йозеф и Рената поскорее утащили младших, пока их не поймали. Громко пыхтя и хихикая, они свалились за спасательной шлюпкой. Вытирая глаза, Йозеф вдруг осознал, что уже много лет так не играл, не смеялся. Жаль, он не сможет навсегда остаться на борту «Сент-Луиса».

Изабель

Неподалеку от Гаваны. Куба. 1994 год

Лодка тяжело повисла на руках Изабель. Она боялась не удержать ее, хотя еще пятеро несли груз вместе с ней. Она и Иван с обеих сторон вцепились в середину лодки, в то время как его родители, а также отец и дед Изабель взяли на себя нос и корму.

Сеньора Кастильо, мать Ивана, была темнокожей и фигуристой, а свои дреды она повязывала белой косынкой. Мать Изабель, которая находилась на девятом месяце беременности, не могла нести лодку. Та была большой, тяжелой, да еще забитой пластиковыми канистрами с бензином, бутылками из-под газировки с пресной водой, сгущенным молоком, сыром, хлебом и лекарствами. Все остальное пришлось оставить. Сейчас самым важным было добраться до Америки.

Стояла ночь, и убывающая луна выглядывала из-за редких облаков. Теплый ветерок ерошил короткие курчавые волосы Изабель и холодил руки, на которых уже выступили мурашки.

Фидель Кастро сказал, что всякий, кто хочет уехать, волен это сделать. Но с тех пор прошло несколько часов. А вдруг он передумал? Или на берегу ждут полицейские кордоны, чтобы их арестовать? Изабель покрепче сжала борт и постаралась убыстрить шаг.

Они свернули с гравийной деревенской дороги и потащили лодку по прибрежным дюнам. Все, что могла видеть Изабель, – покачивавшийся перед лицом металлический борт лодки, поэтому, когда откуда-то стал доноситься шум, она долго не могла понять, в чем дело.

На берегу были люди! Полно людей!

Изабель запаниковала. Худшие страхи оправдались! Внезапно в лицо ударил слепящий свет. Изабель вскрикнула и отпустила борт. Шедший впереди сеньор Кастильо споткнулся и разжал руки. Нос лодки уткнулся в песок.

Изабель повернулась, заслоняя ладонью лицо и ожидая увидеть полицейский фонарь. Но вместо этого увидела телекамеру.

– Это Си-эн-эн, – сказала по-испански женщина с микрофоном в руках. Лицо ее в темноте казалось всего лишь расплывчатым силуэтом. – Можете пояснить, что заставило вас принять решение об отъезде?

– Скорее! – окликнул сеньор Кастильо с другой стороны лодки. – Поднимайте ее! Мы уже почти у воды!

– Я… – пробормотала Изабель, застыв в лучах яркого света камеры.

– У вас есть родственники в Майами, которым вы хотели бы передать несколько слов? – спросила репортер.

– Нет, мы…

– Изабель! – позвал отец.

Остальные уже подняли лодку с песка и зашагали на шум прибоя. Яркий свет камеры метнулся от Изабель к другим беженцам. Больше половины их деревни были здесь, на песке. Они хлопали в ладоши, махали руками и приветствовали отъезжавших. А лодок было так много!

Семья Изабель вместе с Кастильо тайно работала всю ночь, боясь, что их кто-то услышит, но очевидно, остальные занимались тем же самым. Здесь были надувные лодки, каноэ с самодельными аутригерами, плоты из связанных вместе автомобильных камер, суда из пенопласта и бензиновых бочек.

Когда непрочный на вид плот из деревянных коек и автомобильных камер поднял парус из простыни и тот надулся от ветра, послышались радостные возгласы. Когда еще один, изготовленный из старого холодильника, затонул, раздался смех.

Свет камеры вновь скользнул по лицам собравшихся, и только сейчас Изабель увидела полицейских.

Небольшой отряд выстроился на скалах, окружавших залив. Полицейских было не так много, как в Гаване, но вполне достаточно. Достаточно, чтобы арестовать всю ее семью за попытку сбежать с острова. Но они ничего не предпринимали. Просто стояли и смотрели. Значит, приказ Кастро, разрешавший людям уехать, остается в силе!

– Чабела! – позвала мать. – Чабела, пойдем!

Она уже была в лодке, а папа помогал Ивану подняться на борт. Изабель вошла в воду. Волны лизали ее шорты. Она уже почти коснулась протянутой отцом руки, когда увидела, что его глаза широко раскрылись.

Изабель оглянулась. Двое полицейских оторвались от своих и бежали к воде. К ним.

– Нет, нет! Они идут за мной! – воскликнул отец. Изабель упала в воду и поплыла, пытаясь добраться до лодки. Отец уже перепрыгнул на борт.

– Заводи мотор! – крикнул он.

– Нет! Подождите меня! – завопила Изабель, выплевывая морскую воду.

Уцепившись за борт лодки, она снова оглянулась. Двое полицейских бежали по волнам, высоко поднимая ноги. Хуже того, другие последовали их примеру. Все охотились за лодкой Кастильо.

Чьи-то руки схватили Изабель и втянули в лодку. Это был Иван! Но когда она уже была на борту, Иван и его мать помогли забраться внутрь двум полицейским, которые гнались за ними, и все повалились на днище. Зачем они это сделали?

– Нет! – воскликнул отец и отодвинулся так далеко, как только мог.

Полицейские стянули береты. Изабель узнала в одном Луиса, старшего сына Кастильо! Его напарник распустил свои длинные черные волосы. Изабель растерялась, когда поняла, что это женщина. И судя по тому, как она взяла Луиса за руку, они были вместе.

Должно быть, такого плана Кастильо придерживались с самого начала. Луис и его подружка должны были бежать с ними! Но никто и слова не сказал Изабель и ее родным.

Бум! Над волнами прогремел выстрел, толпа на пляже в панике закричала. Пистолет выстрелил снова, – бум и дзинь! – это зазвенел корпус лодки Кастильо, когда в него попала пуля.

Полицейские стреляют в них! Но почему? Разве Кастро не разрешил всем желающим уехать?

Взгляд Изабель упал на Луиса и его девушку. Она все поняла. Полицейским не разрешено покидать остров. Получается, они дезертиры. А дезертиров расстреливают.

Зачихал, оживая, мотор. Нос лодки разрезал волну, обдав Изабель морской водой. Жители деревни радостно закричали. Сеньор Кастильо ухмыльнулся, увидев, что они оставили преследующих их полицейских далеко позади.

Изабель устроилась между двумя скамьями, пытаясь отдышаться. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала: все происходит на самом деле. Они оставляют позади Кубу, деревню, дом – все, что она знала в этой жизни.

Отец Изабель пробрался на другой конец лодки и схватил сеньора Кастильо за грудки.

– Что за игру ты ведешь? Что, если они станут нас преследовать? Что, если пошлют за нами военное судно? Ты подверг нас всех опасности!

Сеньор Кастильо с силой ударил Геральдо Фернандеса по рукам, заставляя отпустить себя.

– Мы не просили плыть с нами!

– Но мы достали бензин! – завопил отец Изабель.

Они продолжали спорить, но шум мотора и биение волн о борта лодки заглушали слова. Изабель все равно не хотела слушать. Она думала только о девяноста милях, которые лежат впереди, и о воде, вливавшийся в лодку через дыру в борту.

Махмуд

Неподалеку от Алеппо, Сирия. 1015 год

1 день вдали от дома

Отец Махмуда остановил свой микроавтобус «мерседес» у маленькой придорожной заправки к северу от Алеппо. Валид и Махмуд сидели в машине вместе с матерью, пока та, прикрывшись одеялом, кормила Хану. Мать переоделась в черное платье с длинными рукавами и розовый цветастый хиджаб, закрывавший голову и плечи, – видна была только полоска темно-каштановых волос. Родители решили, что следует носить более закрытую одежду, чем в Алеппо, на случай, если они встретят за городом ортодоксальных мусульман. В некоторых местах женщин забрасывали камнями или убивали, если их тела не были полностью закрыты, особенно в районах, контролируемых ДАИШ – организацией, которую весь остальной мир называл ИГИЛ[6].

Члены ДАИШ считали, что ведут последнюю войну апокалипсиса, а все, кто не соглашался с их толкованием Корана, были неверными, и им следовало рубить головы. Махмуд и его семья намеревались держаться от ДАИШ как можно дальше, но радикалы с каждым днем пробирались все глубже в Сирию.

Махмуд выглянул в пыльное окно машины. Высоко в небе летел реактивный истребитель, направляясь в сторону Алеппо. Фреска, нарисованная на стене здания заправки, изображала президента Асада с коротко остриженными волосами и тонкими небольшими усиками под длинным носом, в костюме и галстуке, на фоне сирийского флага, голубей мира и ярко-желтого света. Извилистая линия настоящих пулевых отверстий пересекала лицо Асада.

Отец Махмуда вернулся в машину.

– Я составила маршрут, – сообщила мама, открывая на айфоне приложение GoogleMaps. Махмуд подался вперед, чтобы лучше рассмотреть.

«Этот маршрут пересекает границу страны», – сообщило приложение, отметив тревожную зону маленьким желтым треугольником. Именно этого они и хотели – выбраться из Сирии самой короткой дорогой. Отец завел двигатель, включил зажигание, и они поехали.

Час спустя их встретили четверо солдат и знаком велели остановиться. Махмуд застыл. Эти люди могли принадлежать сирийской армии или мятежникам. Могли оказаться даже ДАИШ. Разобраться теперь стало еще труднее.

Несколько солдат носили камуфляжные штаны и рубашки, остальные – трикотажные толстовки «Адидас», кожаные безрукавки и штаны от спортивных костюмов. У всех были короткие черные бороды, как у отца Махмуда, и чалмы различных цветов и узоров. И каждый держал в руках автомат, только это действительно имело значение.

– Хиджаб, – прошипел отец. – Быстро!

Мать поспешно натянула конец шарфа на лицо, так что были видны только глаза. Махмуд опустился на пол старого микроавтобуса и попытался исчезнуть. Валид сидел, вытянувшись, у открытого окна, неподвижный и невозмутимый.

– Всем оставаться на местах и успокоиться, – велел отец, сбросив скорость. – Говорить буду я.

Один из солдат встал перед машиной и нацелил винтовку на лобовое стекло. Другие обошли машины и заглянули в окна. Они молчали, и Махмуд зажмурился, ожидая выстрелов. По его спине бежали струйки пота.

– Я всего лишь хочу доставить семью в безопасное место, – сказал отец солдатам.

Один из мужчин подошел к окну со стороны водителя и прицелился в него:

– Ты на чьей стороне?

Вопрос был так же опасен, как автомат. Верный ответ – и они останутся в живых, неверный – и все умрут. Но что же сказать? Аль-Асад и сирийская армия? Мятежники? ДАИШ?

Отец колебался, Махмуд затаил дыхание.

Один из солдат взвел курок. ЧИ-ЧАК!

И тут неожиданно подал голос Валид:

– Мы против тех, кто бросает на нас бомбы.

Солдат рассмеялся. Ему вторили остальные.

– Мы тоже против тех, кто бросает на нас бомбы, – сказал тот, который стоял у окна. – Обычно это собака аль-Асад.

Махмуд облегченно выдохнул. Валид не знал, что сейчас спас всю семью.

– Куда вы едете? – спросил солдат у окна.

– На север. Через Азаз.

Солдат открыл дверь машины и скользнул внутрь, оттолкнув Валида назад.

– Нет-нет, через Азаз нельзя. Там сражаются Исламский фронт и «Аль-Каида».

Дверь со стороны Махмуда открылась, и один из солдат поднял его с пола и потеснил к Валиду. Еще двое устроились на заднем сиденье, а последний присоединился к Махмуду и Валиду. Он был в пыли и вонял так, словно не мылся месяцами. Жар дороги исходил от него и его оружия, как от печи.

Очевидно, все они собрались прокатиться.

Один из солдат на заднем сиденье выхватил у мамы айфон и взглянул на маршрут.

– Пользуйся AppleMaps, – посоветовал он.

– Нет, идиот, GoogleMaps лучше! – сказал другой, а затем обратился к отцу Махмуда: – Смотри, нужно ехать в Катму, а потом – на север, через Кесель. Мятежники, армия и ДАИШ находятся здесь и здесь. – Он показал на карте, где именно. – У них очень много оружия. А курды держат всю эту территорию. Русские наносят удары здесь и здесь, в поддержку этой алавитской свиньи, Асада, а американские дроны атакуют ДАИШ в этих местах.

Махмуд вытаращил глаза. Все, что описывал солдат, стояло между ними и Турцией.

– Возвращайся на юг, – приказал солдат. – Можешь выпустить нас на шоссе 214.

Отец повернул машину и поехал в указанном направлении. Солдат с айфоном развернул карту, чтобы разглядеть маршрут.

– Едешь в Турцию?

– Я… там я учился на инженерном факультете, – ответил отец Махмуда.

– Тебе не следовало покидать Сирию, – вмешался второй. – Ты должен постоять за страну! Бороться с тираном аль-Асадом!

Махмуд подумал, что между аль-Асадом, ДАИШ, Россией и Америкой почти не осталось Сирии, за которую нужно бороться.

– Я всего лишь хочу уберечь семью, – повторил отец.

– Мою семью убили при налете, – сообщил солдат. – Может, когда твою тоже убьют, ты возьмешься за оружие. Но к тому времени будет слишком поздно.

Махмуд вспомнил, какой ужас ощутил, когда их дом обрушился, а мама осталась там. Или когда он думал, что они не сумеют дозвониться до отца. Если бы его родители погибли при налете, хотел бы он отомстить их убийцам? Должны ли Махмуд и его отец присоединиться к мятежникам и сражаться за свою страну, вместо того чтобы убегать?

Отец Махмуда продолжал вести машину. Они уже почти добрались до шоссе, когда начался автоматный обстрел. Та-та-та-тат! Та-та-та-тат!

Пули впивались в кузов. Махмуд вскрикнул и упал на пол, едва его обдал дождь из осколков стекла. Заднее колесо лопнуло, и машина беспорядочно завиляла из стороны в сторону, визжа тормозами. Отец безуспешно пытался справиться с управлением. Махмуд и Валид не могли подняться, потому что солдат на заднем сиденье повалился на них. В его голове темнела дыра.

Махмуд снова вскрикнул и оттолкнул тело. Машина наконец остановилась. Пули то свистели мимо, то снова попадали в машину. Пинг-пинг-пинг.

Отец Махмуда открыл дверь и вытащил маму и Хану.

– Выбирайтесь! – крикнул он.

Солдаты на заднем сиденье пинками открыли дверь на левой стороне машины и вывалились наружу. Еще больше пуль прожужжало над головами, и уже скоро мятежники, которые ехали с ними, стали отстреливаться. Автоматные выстрелы отдавались в ушах Махмуда, словно он сидел в бочке, по которой били молотками.

Все, чего он хотел, – свернуться комочком и исчезнуть. Но он знал, что если вместе с Валидом останется в машине, то их тоже убьют, как солдата, лежавшего рядом. Махмуду нужно встать, выйти, двигаться.

Сердце билось так громко, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Но Махмуд нашел мужество схватить Валида за руку, протащить по сиденью и вынырнуть из машины на землю. Они свалились в канаву рядом с родителями. Хана заливалась плачем, но Махмуд почти не слышал его за громом выстрелов.

Отец дождался небольшого перерыва в пальбе и пополз к машине.

– Юсеф, нет! – вскрикнула мама. – Что ты делаешь?

Он прыгнул на переднее сиденье и вытащил айфон и зарядное устройство из гнезда как раз в тот момент, когда пули вновь прострочили машину. Отец вывалился на землю и вновь скользнул в канаву.

– Нужно было вернуться за телефоном, – объяснил он. – Как иначе мне играть в AngryBirds?[7]

Он снова шутил. Махмуд знал, что им нужен телефон, чтобы добраться до Турции. Без карт они заблудятся.

Отец дождался очередного перерыва, и семья пустилась бежать от машины, оставив там все, что удалось спасти из рухнувшего дома.

Йозеф

Где-то в Атлантике. 1939 год

8 дней вдали от дома

Наконец настала суббота – день, в который Йозеф оставит детство позади и станет мужчиной. Он едва сдерживал волнение. Корабельная доска объявлений возвещала, что общий холл первого класса будет переоборудован в синагогу, еврейский дом молитвы, а это означало, что у Йозефа все-таки будет бар-мицва.

Однако он старался не выказывать свое волнение в присутствии отца. То, что могло стать счастливым событием в доме Ландау, теперь вызывало лишь тревогу, и все из-за отцовской паранойи.

– Синагога на борту корабля? – спросил отец и, покачав головой, продолжал мерить шагами маленькую каюту. В одежде не по размеру он выглядел смешно.

– Сам капитан распорядился, – ответила мама.

– Абсурд! Неужели никто не заметил нацистский флаг над головой, когда мы поднимались на борт?

– Так ты не пойдешь на бар-мицву собственного сына?

Мать и Рут уже надели красивые субботние платья. На Йозефе были лучшая рубашка и галстук.

– Бар-мицва? Но на корабле недостаточно мужчин для миньяна![8] – возразил отец.

По еврейским законам для публичной службы необходимо было присутствие определенного количества мужчин – десять человек или больше.

– Нет. Никто из живших в Германии последние шесть лет не пойдет на еврейскую молитву на борту нацистского судна.

Отец провел рукой по бритой голове.

– Нет. Это ловушка. Нас выманят, а потом схватят! Ловушка!

– Хорошо, – вздохнула мама, – мы пойдем без тебя.

Они оставили отца ходить кругами по комнате и что-то бормотать себе под нос. Йозефу казалось, словно кто-то вырвал сердце из его груди. Он так мечтал о том дне, когда отец будет рядом, чтобы прочитать молитву.

«Но, может, это и означает стать мужчиной? Может, мужчине больше не следует полагаться на отца?» – думал Йозеф.

Он, мама и Рут остановились перед холлом первого класса. Не потребовалось искать десять человек для молитвы. Здесь собралась сотня мужчин, возможно, даже больше. Все в кипах и белых с черным талесах, молитвенных покрывалах, наброшенных на плечи, как шарфы. Карточные столы были отодвинуты к стенам, и стюарды вносили дополнительные стулья, чтобы разместить всех посетителей. Впереди, на столе, лежал свиток Торы.

Йозеф стоял и смотрел. Он уже целую вечность не посещал синагогу. Это было до Хрустальной ночи, до Нюрнбергских законов, до бойкотов и сожжения книг. До того, как евреи стали бояться собираться вместе в публичных местах.

Родители Йозефа всегда брали его в синагогу по субботам. Даже когда другие родители оставляли детей с нянями.

Воспоминания нахлынули на него: как евреи раскачивались и напевали во время молитв, вытягивая шеи, чтобы видеть Тору, которую выносили из арки. Как надеялись дотронуться и поцеловать, когда ее проносили мимо. Йозеф почувствовал, что кожу начало покалывать. Нацисты отняли это у евреев, но теперь пассажиры судна вернули себе все.

Густав Шредер, низкорослый капитан судна, приветствовал их у дверей. На галерее над холлом собрались члены команды, которые не несли вахту.

– Капитан, – обратился к нему ребе, один из тех, кто вел службу, – не могли бы мы, учитывая обстоятельства, снять портрет фюрера? Не совсем… удобно праздновать столь священный момент в присутствии Гитлера.

Йозеф видел изображения нацистского лидера по всему кораблю, зал первого класса не был исключением. Большой портрет Гитлера висел в середине комнаты и наблюдал за ними.

Кровь оледенела в жилах Йозефа. Он ненавидел этого человека. Ненавидел за все, что он сделал с евреями, но больше всего – за то, что сделал с отцом.

– Конечно, – ответил капитан Шредер и быстро позвал двух стюардов. Скоро они сняли портрет и вынесли из помещения.

Йозеф увидел, как один из членов команды, стоявший на галерее, ударил кулаком по поручню и ринулся прочь.

Мать поцеловала Йозефа в щеку и вместе с Рут направилась к местам для женщин. Йозеф сел с мужчинами. Ребе стоял перед толпой и читал из Книги пророка Осии. Потом Йозеф должен был произнести молитву, которую учил неделями. Его трясло от волнения, стоило подняться и встать перед такой большой аудиторией. Иногда Йозеф запинался, вспоминая, как произносятся те или иные слова на иврите, но он смог дочитать до конца. Потом он нашел мать в толпе. Ее глаза наполнились слезами.

– Сегодня, – прошептал Йозеф, – я стал мужчиной.

После церемонии он пожал множество рук и выслушал множество поздравлений, но в глазах все сливалось, словно это был сон. Йозеф ждал бар-мицвы, сколько помнил себя. Чтобы больше не быть ребенком. Чтобы стать взрослым.

Мать и сестра Йозефа вернулись в каюту, к отцу. Йозеф в одиночестве прогуливался по палубе. Он чувствовал себя совсем другим человеком.

Рената и Эвелин выскочили из-за спасательной шлюпки и схватили его за руки. Поскольку родителей на борту не было, они не пошли в синагогу, а вместо этого играли на палубе.

– Йозеф! Постереги нас! – воскликнула Рената.

Прежде чем он успел запротестовать, девочки потащили его к женскому туалету. Йозеф боялся, что они втолкнут его внутрь, но его поставили У двери.

– Крикни, если увидишь, что кто-то идет, – выдохнула Рената. – Мы хотим запереть все кабинки изнутри и пролезть под дверями, чтобы никто не смог воспользоваться туалетом!

– Нет, не надо… – запротестовал Йозеф, но они уже исчезли. Он неловко переминался у туалета, не зная, уйти или остаться.

Скоро сестры выбежали в коридор, повиснув друг на друге и умирая от смеха. Мимо, держась за живот, проковыляла молодая женщина с позеленевшим лицом. Все замолчали, было слышно, как женщина дергает за ручки кабинок, пытаясь войти. Наконец она выскочила наружу и, отчаявшись, пошла прочь.

Рената и Эвелин снова разразились хохотом. Йозеф негодующе выпрямился:

– Ничего смешного. Идите туда и немедленно отоприте двери.

– Если сегодня у тебя бар-мицва, это еще не значит, что ты стал взрослым! – отрезала Рената, а Эвелин высунула язык. – Пойдем, Эви, давай запрем все туалеты на палубе А!

Сестры убежали, а Йозеф фыркнул. Они правы. Бар-мицва еще ничего не значит. Взрослые люди – это те, кто берет на себя ответственность.

Йозеф продолжал гулять по палубе, выглядывая стюардов, которым мог бы сказать о туалетных кабинках. И тут же увидел двоих, они остановились поглядеть на воду.

– Должно быть, делает шестнадцать узлов, не меньше, – заметил один. – Капитан велел поставить двигатели на максимальную скорость.

– А как иначе? – сказал второй. – Те два судна меньше и быстроходнее. Они доберутся до Кубы раньше и выгрузят пассажиров. Кто знает, вдруг на Кубе решат, что у них и без того полно евреев, и, когда мы пришвартуемся в тамошней пристани, отправят нас обратно.

Йозеф тоже взглянул на море. На горизонте не было видно никакого другого судна. О чем они толкуют? Есть еще корабли с беженцами? И почему имеет значение, кто придет первым? Разве не все на борту уже заплатили за билеты и визы? На Кубе не могут отправить их обратно. Или могут?

Один из стюардов покачал головой:

– Есть то, что судовая компания от нас утаивает. То, что не говорят Шредеру. Капитан в сложном положении. Не хотел бы я быть на его месте. Даже за весь кубинский сахар.

Йозеф попятился. Он уже забыл о туалетных кабинках. Если он и родные не прибудут на Кубу вовремя, если их не пустят, куда они отправятся?

Изабель

Флоридский пролив. Где-то к северу от Кубы. 1994 год

1 день вдали от дома

Сеньор Кастильо был в лодке главным. Никто не голосовал за него, не выбирал капитаном. Но именно он построил судно и постоянно был у руля, что делало его безоговорочным вожаком. Но он вовсе не был рад этому и постоянно хмурился, оглядывая мотор и руль, словно с ними было что-то не так. Пока все шло прекрасно, если не считать пулевой пробоины в борту, которую попытались починить, заткнув носком. Огни Гаваны превратились в крошечные искорки на горизонте за спинами пассажиров, а другие лодки остались позади. Изабель сидела между Иваном и дедом, вцепившись в деревянную скамью. Лодка едва вмещала семерых, а когда к ним прибавились Луис и его девушка, пассажиры практически сидели друг у друга на головах.

– Думаю, пора познакомиться с еще одним человеком на борту, – объявил дед Изабель. Та подумала, что он говорил о подружке Луиса, но вместо этого он отодвинул мешки с едой и канистры с водой и показал на днище лодки.

На них смотрело гигантское лицо Фиделя Кастро.

Подружка Луиса ахнула и неожиданно разразилась смехом. Скоро все вторили ей. Изабель хохотала так, что заболел живот. Даже ворчливый сеньор Кастильо хмыкнул.

– Мне нужно было положить на днище что-то большое и плотное, – пояснил он. – А в городе столько постеров с головой президента…

Лицо Кастро и правда было повсюду: на билбордах, такси, в рамках на стенах классных комнат, на торцах зданий. Под этим портретом красовались слова:

«БОРОТЬСЯ ПРОТИВ НЕВОЗМОЖНОГО И ПОБЕДИТЬ».

– Что ж, Фидель действительно тупоголов, его не прошибешь, – заметил Луис.

Изабель зажала рукой рот, но все равно расхохоталась вместе со всеми. Говорить на Кубе нечто подобное не позволялось. Но ведь они больше не там, верно?

– Знаете, какие самые великие достижения кубинской революции? – спросил отец Изабель.

– Образование, здравоохранение и спорт, – проскандировали они хором постоянный рефрен всех длинных речей Кастро.

– А самые большие неудачи?

– Завтрак, обед и ужин, – ответили взрослые, словно и это слышали много раз.

Изабель улыбнулась. Это подстегнуло всех вытащить еду и воду, хотя давно уже наступила ночь.

Изабель отхлебнула из бутылки с газировкой.

– Долго нам плыть в Америку? – спросила она.

Сеньор Кастильо пожал плечами:

– Возможно, будем там завтра к ночи. Утром поплывем по солнцу.

– Главное сейчас – уплыть от Кубы как можно дальше, – добавила подружка Луиса.

– Как тебя зовут, красавица? – спросил Лито.

– Амара.

Она действительно была очень хорошенькой, даже в голубом полицейском мундире: безупречная оливковая кожа, длинные черные волосы и полные красные губы.

– Нет-нет-нет, – запротестовал Лито, обмахиваясь руками. – Твое имя, должно быть, Саммер[9], потому что при виде тебя становится жарко.

Амара улыбнулась, а мать Изабель шлепнула Лито по ноге:

– Прекрати, папа! Ты годишься ей в дедушки!

Но Лито, посчитав это вызовом, прижал руку к сердцу.

– Хотел бы я быть твоей любимой песней, – сказал он Амаре, – чтобы вечно оставаться у тебя на губах. Будь твои глаза морем, я бы утонул в них.

Лито осыпал ее комплиментами, которые обычно кубинцы говорят женщинам на улице. Не все могли так спокойно подойти к красавице, но Лито в совершенстве овладел искусством обольщения. Амара рассмеялась, а Луис улыбнулся.

– Может, нам не стоит употреблять слово «тонуть», – пробормотал папа, вцепившись в борт лодки, когда она подпрыгнула на волне.

– Что вы ожидаете от Америки? – спросила мать Изабель у всех сразу.

– Набитые едой полки в магазине, – ответил сеньор Кастильо.

– Возможность путешествовать, куда и когда мы пожелаем, – сказала Амара.

– Хочу сам выбирать, за кого мне голосовать, – вздохнул Луис.

– А я смогу играть там в бейсбол за нью-йоркских «Янки»! – воскликнул Иван.

– А я – чтобы ты сначала поступил в колледж, – возразила мать.

– И смотреть американское телевидение, – протянул Иван. – «Симпсонов»!

– Лично я намерена открыть собственную адвокатскую контору! – объявила сеньора Кастильо.

Она работала в гаванской bufete, кооперативной адвокатской конторе.

Изабель слушала все новые и новые желания, которые должны исполниться в Америке. Одежда, еда, спорт, фильмы, путешествия, учеба, возможности. И это казалось таким чудесным! Но сама Изабель хотела только найти место, где она и ее семья могут счастливо жить вместе.

– А ты, папа? Какая, по-твоему, Америка? – поинтересовалась она.

Отец явно удивился. Он был единственным, кто не сказал ни слова.

– Больше никакого министерства, приказывающего людям, что говорить или думать, – произнес он наконец. – И никаких тюрем за несогласие с правительством.

– Но что ты хочешь делать, когда приплывешь туда? – спросил сеньор Кастильо.

Геральдо поколебался под пристальными взглядами остальных, а затем уставился на лицо Кастро на днище лодки, словно все ответы крылись именно там.

– Быть свободным… – ответил он.

– Давайте споем! – предложил Лито. – Чабела, сыграй нам на трубе.

У Изабель сжалось сердце. Она рассказала, как раздобыла бензин, родителям, но не Лито.

– Я поменяла трубу на бензин, – призналась она.

Дед потрясенно уставился на нее:

– Но труба была для тебя всем!

«Нет, не всем, – подумала Изабель. – Труба – ничто по сравнению с родителями и тобой, Лито».

– В Америке у меня будет другая, – пообещала она.

Лито покачал головой:

– Ну, все равно, давайте споем!

Он стал напевать сальсу, выбивая ритм на борту металлической лодки. Скоро все пассажиры подхватили, а Лито встал и протянул руку Амаре, приглашая танцевать.

– Папа! Сядь! Ты упадешь в воду, – остерегла мать Изабель.

– Я не могу упасть в воду. Потому что уже пал к ногам принцессы моря! – заявил он.

Амара рассмеялась, взяла его руку, и они стали танцевать, насколько это было возможно в качающейся лодке. Мама стала отбивать ритм ладонями, а Изабель нахмурилась, пытаясь почувствовать его.

– Все еще не слышишь, Чабела? – спросил Лито.

Изабель закрыла глаза и сосредоточилась. Она почти слышала… Почти…

Но тут мотор захлебнулся и умер. Музыка смолкла.

Махмуд

Кипис. Турция. 2015 год

Махмуд слышал музыку, доносившуюся из-за забора. Но трудно было что-то разглядеть за собравшимися людьми. Махмуд и его родные стояли на границе, в длинной очереди ожидавших разрешения на въезд в Турцию. Вокруг собралось бесчисленное количество сирийских семей, надеявшихся получить пропуск. Они были нагружены своими пожитками, иногда в чемоданах и рюкзаках, но чаще всего – в наволочках и мешках для мусора. Дети выглядели как миниатюрные копии родителей и вели себя как крошечные взрослые: почти не плакали, не жаловались и не играли. Все прошли очень долгий путь. И видели слишком много.

Бросив машину, Махмуд и его семья долго шли, ориентируясь по карте в айфоне. Они обходили города, которые удерживали ДАИШ, сирийская армия, мятежники и курды. Согласно GoogleMaps, идти предстояло восемь часов, но Бишара потратили куда больше времени на дорогу, заснув в поле. Днем было жарко, ночью – холодно, а они оставили всю одежду в машине.

Наутро они увидели людей. Десятки. Сотни. Беженцы, такие же, как Махмуд и его родные, покинули дома в Сирии и шли на север, в Турцию. В безопасное место. Бишара пошли с ними и исчезли среди толпы. Стали невидимыми, как любил Махмуд.

Медленно движущуюся толпу беженцев будто не замечали все: американские дроны, реактивные установки мятежников, танки сирийской армии и российские истребители. Махмуд слышал взрывы и видел облака дыма, но никому не было дела до нескольких сотен сирийцев, покидавших поле боя.

А теперь они стояли вместе с Махмудом в очереди и больше не были невидимками. Турецкие пограничники в светло-зеленом камуфляже досматривали каждого по очереди. Махмуд занервничал. Хотелось отвести глаза, но он опасался, вдруг пограничники подумают, будто он что-то скрывает. Но если он глянет в упор и они это заметят, то, возможно, вытащат из очереди всю семью.

Поэтому Махмуд смотрел прямо вперед, в отцовскую спину. На его рубашке расплывались пятна пота. Наскоро понюхав под мышками, Махмуд понял, что и от него несет. Они часами шли по жаркому солнцу, не моясь и не переодеваясь. Выглядели усталыми, бедными и несчастными. Будь он турецким пограничником, ни за что не пустил бы в страну грязных убогих людей, включая и себя самого.

Отец Махмуда хранил деньги и документы в кармане брюк – единственные ценности, которые удалось спасти, помимо двух телефонов и зарядных устройств.

Когда Махмуд с родными оказались во главе очереди, день уже клонился к закату. Отец показал пограничнику документы. Тот рассматривал их целую вечность, прежде чем поставить в паспорта временные визы и пропустить.

И вот они в Турции!

Махмуд не мог этому поверить. Шаг за шагом, миля за милей… Он уже думал, что никогда не выберется из Сирии. Но какое бы облегчение он ни испытывал, все же осознавал, что их ждет еще очень длинный путь.

Впереди расстилался маленький город с белыми парусиновыми палатками, острые верхушки которых чуть покачивались, как гребни волн в неспокойном море. Ни деревьев, ни тени, ни парков, ни футбольных полей, ни рек. Только море белых палаток и лес электрических столбов.

– Эй, нам повезло! Цирк приехал, – пошутил отец Махмуда.

Махмуд огляделся. В лагере была главная «улица» – широкая дорожка, где беженцы поставили лавчонки, там продавались сим-карты, переносные печи, одежда и вещи, которые люди принесли с собой, но посчитали лишними или ненужными. Все напоминало гигантскую распродажу случайных вещей. На пути неспешно прогуливались сирийцы с таким видом, будто им было нечего делать и некуда идти.

– Итак, – начал отец Махмуда, – один мужчина из той группы, с которой мы шли, дал имя контрабандиста. Этот человек может переправить нас из Турции в Грецию.

– Контрабандист? – переспросила мать. Махмуду тоже не понравилось это слово. Оно обозначало для него нечто незаконное, а значит, опасное.

– Все в порядке, – отмахнулся отец. – Это их работа. Они переправляют людей в Евросоюз.

Махмуд знал, что там куда более строгие правила, касавшиеся получения визы, чем в Турции. Но как только окажешься в странах Евросоюза вроде Греции, Венгрии или Германии, можно попросить убежища и получить официальный статус беженца.

Самое трудное – попасть туда.

– Я говорил с ним по WhatsApp, – продолжал отец, поднимая телефон. – Это обойдется дорого, но у нас есть такие деньги. Главное – добраться до Измира. Это на побережье Турции. Согласно GoogleMaps, девятнадцать дней пешком или двенадцать часов на машине. Может, я сумею найти автобус.

Махмуд вместе с матерью, сестрой и братом прошлись по торговой улице. Люди окликали друг друга на турецком, курдском и арабском. Из радиоприемников и телевизоров доносилась музыка. Дети шныряли между взрослыми, смеялись и гонялись друг за другом по переулкам из палаток, подальше от главной улицы. Махмуд вдруг обнаружил, что улыбается. После Алеппо, почти постоянных перестрелок и взрывов, которые сопровождало гнетущее молчание жителей города, делавших все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания, это место казалось живым, хотя было грязным и забитым людьми.

Увидев в одной из лавок картонную коробку со старыми игрушками, Махмуд встал на колени и принялся в ней рыться. Остальные пошли дальше. Он все перебирал и перебирал содержимое, пока не нашел… ура! Черепашки-ниндзя! Правда, только один из героев, тот, что в красной бандане.

Больше ничего подходящего в коробке не оказалось, но Махмуд надеялся хоть немного обрадовать брата! Ведь в последнее время Валид почти ничему не радовался. Махмуд заплатил за игрушку десять сирийских фунтов: около пяти американских центов.

За спиной прогудел клаксон, и Махмуд, как и все окружающие, обернулся на звук. Это оказалось такси, старый голубой «опель», единственный автомобиль, который видел Махмуд в лагере. Толпа расступилась, чтобы пропустить машину. Из окон доносилась сирийская поп-песня, и молодые мужчины и женщины смеялись и танцевали, провожая такси. На заднем сиденье Махмуд увидел молодую пару. Женщина была в белом атласном платье и вуали. Так это свадебная процессия!

В Сирии вошло в традицию провожать молодых парадом автомобилей, чтобы помочь войти в новую жизнь.

Махмуд вспомнил свадьбу дяди, еще до войны. На нем был смокинг, на его невесте – платье, расшитое сверкающими камнями, и диадема. Их тоже провожала дюжина машин, а на банкете Махмуд съел кусок восхитительного семиярусного торта и танцевал с матерью под настоящий оркестр. Здесь же пару провожала компания буйных уличных мальчишек, бегущих за такси. Машина направлялась к грязной белой палатке с едой, которую можно было купить на лагерном рынке. Но все, казалось, искренне веселились.

Глушитель старого такси выстрелил, и звук был до того похож на взрыв, что все инстинктивно пригнулись. Ощущение счастья и безопасности мгновенно сменилось незабываемыми воспоминаниями о хаосе, которого им только недавно удалось избежать.

Сердце Махмуда все еще сильно билось, когда кто-то положил руку ему на плечо. Он дернулся. Но это оказался отец.

– Махмуд, где твоя мать? Где Валид и Хана? Я нашел транспорт, но мы должны ехать немедленно.

Йозеф

Где-то в Атлантическом океане. 1939 год

10 дней вдали от дома

Йозеф последовал за маленькой компанией ребятишек, которые выходили через приподнятую над палубой дверь на мостик теплохода «Сент-Луис». Мостик был узким помещением, изгибавшимся от одного борта корабля до другого. Яркий свет струился сквозь две дюжины окон с панорамным видом на бескрайний зелено-голубой океан и легкие белые облака. По всему помещению с деревянной палубой были расставлены металлические скамьи с картами и линейками, а на стенах висели таинственные инструменты и измерительные приборы из сверкающей меди.

На мостике было несколько членов команды: некоторые носили бело-голубые матроски, как у стюардов, и еще трое – синие кители с медными пуговицами и золотыми лентами на манжетах и капитанские фуражки с золотой отделкой. Один из матросов стоял за спицевым штурвалом размером с колесо грузовика, с торчащими по всему кругу рукоятями. Такие Йозеф видел на изображениях пиратских судов, только этот был металлическим и присоединялся к большой прямоугольной стойке.

Самый низенький среди троицы в капитанских кителях, широко улыбаясь, подошел к компании. Йозеф видел его перед субботней службой.

– Добро пожаловать на мостик, мальчики и девочки. Я капитан Шредер, – представился он и стал пожимать всем руки, хотя здесь не было никого старше тринадцати лет.

Один из родителей договорился об экскурсии на мостик и в машинное отделение для всех детей, которые захотят прийти, и восемь человек с радостью согласились. Рут и Эвелин посчитали экскурсию неинтересной. Но Рената была здесь, вместе с детьми постарше.

Капитан Шредер познакомил их с первым помощником и другими членами команды, которые были на мостике, и показал, как работают приборы и циферблаты. Йозеф внимательно слушал.

– Это управление двигателем теплохода, – пояснял капитан Шредер. – Когда мы хотим изменить скорость, беремся за эти рукоятки, отводим их вперед, до самого конца, а потом назад, до нужной цифры. – Он улыбнулся. – Я не собираюсь сейчас менять скорость, двигатели настроены, как нам нужно.

Йозеф заметил, что все рукояти стоят на отметке «полный вперед».

– Мы идем с такой скоростью, чтобы обогнать два других судна, идущих на Кубу? – спросил Йозеф.

Взгляд капитана изменился с удивленного на немного рассерженный.

– Где ты слышал о том, что мы пытаемся кого-то обогнать? – спросил он.

– Вчера об этом говорили два стюарда, – ответил Йозеф, начиная нервничать. – Они сказали, что, если мы не придем первыми, нас туда не пустят.

Капитан поджал губы, многозначительно глянул на первого помощника, вид у того был встревоженный. Но капитан снова улыбнулся.

– Никаких гонок, – заявил он, переводя взгляд с Йозефа на других детей. – Мы просто идем со всей возможной скоростью, потому что море спокойное, а ветер – попутный. Вам не о чем волноваться. А сейчас старшина Йокль, возможно, согласится показать вам машинное отделение.

Насколько высоко находился корабельный мостик, настолько низко было опущено машинное отделение. Пройдя в стальную дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ КОМАНДЫ», дети спускались по одному трапу за другим, по лестницам, которые казались бесконечными, пока не добрались до машинного отделения.

Внизу все разительно отличалось от того, что Йозеф видел до этого. На палубах А, В и С было уютно и просторно. Здесь же – ни иллюминаторов, ни кают. Сырой спертый воздух пах капустой, табаком и потом. Заглядывая в кубрики, Йозеф обратил внимание, что в каждом из них по две койки, нет окон и почти невозможно повернуться. Проходы узкие, потолки низкие. Старшина, проходя в двери, постоянно нагибался.

Раньше Йозеф никогда не боялся замкнутых пространств, но от такой тесноты ему стало не по себе. Он словно очутился в инопланетном мире. Остальные семеро детей, должно быть, испытывали то же самое. Потому что все молчали, даже Рената.

Откуда-то из коридора послышалась песня. Старшина замедлил шаг. Когда они подошли ближе, Йозеф узнал мелодию. Это была «Песня Хорста Весселя», гимн нацистов. По коже побежали мурашки. Дети нервно переглянулись.

Йозеф сотни раз слышал эту мелодию после ареста отца. Она очень быстро превратилась из ничем не примечательной песни, которую нацисты исполняли на вечеринках, в неофициальный гимн Германии. И это было страшно.

В последний раз Йозеф слышал песню в тот день, когда все соседи выстроились вдоль улиц, салютуя нацистским солдатам.

Старшина Йокль постарался побыстрее провести детей мимо общей каюты, где члены команды пили и пели, но тут кто-то неожиданно крикнул:

– Стоп! Пассажирам сюда нельзя!

Йокль замер. Совсем как Йозеф.

Один из матросов, угрюмо хмурясь, встал из-за стола. Массивный, с носом картошкой, бульдожьими щеками и темными тяжелыми бровями. Йозефу откуда-то было знакомо его лицо. Может, он обслуживал их в столовой? Стелил койки? Нет! Йозеф вспомнил! Этого человека он видел на балконе в утро субботней службы. Именно он разозлился, когда портрет Гитлера сняли и унесли.

Мужчина немного спотыкался, то и дело ударяясь о стены и мебель. Йозеф видел, что так ведут себя пьяные, выходя из берлинских пивных.

– Капитан дал этим детям специальное разрешение посетить машинное отделение, Шендик, – пояснил старшина.

– Капитан… – повторил он с величайшим неодобрением. Даже стоящий в отдалении Йозеф чувствовал запах спиртного.

– Да, – подтвердил Йокль, выпрямившись. – Капитан.

На стене общей каюты Йозеф заметил доску для объявлений с прикрепленными к ней нацистскими слоганами и страницами из радикально-антисемитской газеты «Der Sturmer». Ему стало страшно.

– Еврейские крысы, – прошипел Шендик, злобно уставившись на детей.

Многие опустили глаза, и даже Йозеф отвел взгляд, стараясь не привлекать внимания здоровяка. Он сжал кулаки. Уши горели от бессильного раздражения и стыда за собственную беспомощность.

Прошло несколько напряженных секунд, прежде чем Шендик снова направился к своему месту. Слово капитана все еще чего-то стоило, даже если сейчас все были так далеко от мостика.

Старшина Йокль поторопил детей, а Шендик и его дружки завели другую нацистскую песню, еще громче, чем раньше:

Вонзив еврею в горло нож,

Ты скажешь: «День хорош!»

Йозеф успел услышать ее до того, как Йокль подвел их к очередному трапу. Его ноги подогнулись так, что пришлось схватиться за поручень. Он думал, что на «Сент-Луисе» им ничего не грозит. Но ненависть преследовала их даже здесь, посреди океана.

В машинном отделении, с его дизельными двигателями, генераторами, циферблатами, переключателями и насосами, наверное, было очень интересно, но Йозеф никак не мог сосредоточиться. Его ничто не могло воодушевить, другие дети тоже не радовались. Да и чему было радоваться после встречи с Шендиком?

Экскурсия закончилась мрачно, почти скорбно. Старшина вернул всех наверх, постаравшись идти другим маршрутом.

Йозеф снова подумал, что внизу – совершенно иной мир. Он находился вне волшебного мыльного пузырька, в котором жил он и другие евреи на палубах теплохода. Там, под палубой, мир был реальным.

Изабель

Флоридский пролив. К северу от Кубы. 1994 год

1 день вдали от дома

Изабель смотрела, как взрослые склонились над мотором, пытаясь выяснить, почему он не заводится. Сеньор Кастильо решил, что он, должно быть, перегрелся, поэтому Амара поливала его, пытаясь охладить. Тем временем Ивану и Изабель поручили вычерпывать воду из лодки. Носок, которым заткнули пробоину, намок, и вода текла прямо на лицо Кастро.

Они дрейфовали на север, их уносил Гольфстрим, а мотор молчал уже больше часа. Никто не пел, не танцевал, не смеялся.

Мама Изабель и сеньора Кастильо спали на узкой скамье на самом носу лодки, привалившись друг к другу, Лито сидел посередине, возвышаясь над Изабель и Иваном.

– У тебя действительно есть родственники в Майами, – сказал он внучке. – Когда журналистка спросила тебя об этом, ты ответила «нет». Но они же есть. Мой брат Гильермо.

Изабель и Иван с удивлением переглянулись.

– Я не знала, что у тебя есть брат, – ответила Изабель.

– Он улетел еще в 1970 году, во время Полетов Свободы, когда США увозили с острова политических диссидентов, – пояснил Лито. – Но Джульенно не был диссидентом. Просто хотел жить в Америке. А ведь я тоже мог поехать. Когда-то я был офицером полиции, как Луис и Амара. Ты знала об этом? Еще до Кастро. Тогда президентом был Батиста…

Изабель знала. Как и то, что Лито потерял работу во время революции и его послали на плантации рубить сахарный тростник.

– Я мог бы задействовать связи, – продолжал Лито. – Попросить об одолжении и увезти твою бабушку с острова.

– Тогда бы ты родилась в Америке, – добавил Иван.

Изабель перестала вычерпывать воду. Она думала о том, как могла бы сложиться ее жизнь. Родиться совсем в другой стране? Просто непостижимо!

– Мы остались, потому что Куба – наш дом, – пояснил Лито. – Я не уехал, когда в шестидесятых Кастро захватил власть, и не уехал в семидесятых, когда США послали самолеты, и в восьмидесятых, когда все эти люди отплывали из бухты Мариэль. – Лито покачал головой, еще раз оглядел компанию, склонившуюся над мотором, и стукнул кулаком в борт. – Я совершил ошибку, отправившись в путь на этом тонущем гробу. Нужно было остаться и ждать. Всем нам. Хуже, чем сейчас, уже не станет. Мы всегда принадлежали какой-то другой стране. Сначала Испании. Потом США. Потом России. Сначала Бру потом Батиста, потом Кастро. Нам следовало подождать. Все меняется. Всегда меняется.

– Но станет ли лучше? – спросил Иван.

Изабель посчитала это хорошим вопросом. Всю ее жизнь становилось только хуже. Сначала распад Советского Союза, потом скандалы родителей, попытки отца сбежать, смерть бабушки. Она ждала, что Лито ободрит ее, заверит, что положение обязательно улучшится, но он уставился в темную воду. Изабель и Иван снова переглянулись. Молчание Лито было красноречивее любого ответа.

– Кто-то что-то предпринял бы, – высказался он наконец. – Нам следовало подождать.

– Но папу собирались арестовать! – возразила Изабель.

– Знаю, Чабела, ты любишь отца. Но он дурак.

Ее щеки запылали от гнева и смущения. Она любила Лито, но любила и отца и ненавидела, когда дед говорил о нем гадости. Хуже того, он говорил их в присутствии ее лучшего друга!

Изабель быстро глянула на Ивана. Тот не отрывал глаз от работы, делая вид, будто слишком занят. Но они сидели прямо у ног Лито, и он наверняка слышал все. Лито продолжил:

– Он рискует своей жизнью. Рискует твоей жизнью, жизнью твоей матери и ее нерожденного ребенка. И ради чего? Он и сам не знает. Спроси, зачем он хочет сбежать в Америку, и все, что он может ответить, это «свобода». Разве это планы на жизнь? Как он собирается найти крышу над головой, еду? Почему он считает, что там будет жить лучше, чем на Кубе? – Лито вскинул брови и вопросительно уставился на Изабель. – Он увозит тебя от себя самой. От того, что ты собой представляешь. Как ты научишься отсчитывать ритм для своей музыки в Майами? У Майами нет души. В Гаване ты научилась бы всему, даже без особых стараний. Ведь этот ритм – биение сердца кубинского народа, какую бы песню ни тянули Бру, Батиста или Кастро.

Изабель боялась, что Лито прав. Она так и не научилась чувствовать ритм, но всегда предполагала, что умение придет само собой. И родина сама когда-нибудь прошепчет свои секреты ее сердцу. Но услышит ли она их теперь? Особенно когда отдала трубу за бензин, поменяла единственное, что принадлежало ей, свою музыку, на шанс удержать семью вместе?

– Нам следовало бы вернуться, – заключил Лито и, шатаясь, поднялся. – Мы ушли не слишком далеко, а поскольку Кастро стал таким снисходительным, нас не накажут за побег.

– Нет, Лито! – возразила Изабель. Как бы она ни боялась потерять свою музыку и душу, свою семью она не променяет ни на что. Она схватила деда и попыталась удержать. – Не надо! Мы не можем вернуться! Они арестуют папу.

Паника нарастала, подобно отдаленному громовому раскату в ушах. Но Иван и Лито дружно подняли глаза к небу, словно тоже услышали гром.

Вовсе не страх потряс Изабель до глубины души. Прямо на них шел гигантский танкер.

Махмуд

Измир. Турция. 2015 год

4 дня вдали от дома

Махмуд вместе с родными стоял на парковке, земля была скользкой и влажной от легкой мороси. Внизу, за усыпанным камешками коричневым берегом, серое Средиземное море бурлило, как вода в стиральной машине. На горизонте скользило красно-черное грузовое судно.

– Нет-нет. Сегодня никаких лодок, – сообщил контрабандист на ломаном арабском. – Завтра.

– Но мне сказали, что она будет сегодня, – возразил отец Махмуда. – Мы спешили, чтобы добраться сюда именно сегодня!

Контрабандист поднял руку и покачал головой:

– Нет-нет. У вас есть деньги, да? Завтра. Я напишу завтра.

– Но куда мы пойдем? – спросила мать.

Махмуд не верил ушам. Они провели два долгих дня в машинах и автобусах, пытались успеть к отплытию лодки, которую отец нанял, чтобы перебраться в Грецию. А теперь оказалось, что все зря.

– В соседнем квартале есть отель. Там принимают сирийцев.

– Мы стараемся экономить. Нам нужно в Германию, – пояснил отец.

– Рядом парк, – ответил контрабандист.

– Парк? Ночевать под открытым небом? Но у меня младенец! – воскликнула мать, показывая на лежавшую у нее на руках Хану.

Контрабандист пожал плечами, словно ему было все равно. Его телефон зазвонил. Он отвернулся, чтобы поговорить.

– Завтра, – бросил он, не оглядываясь. – Напишу завтра. Будьте готовы.

Отец фыркнул, но немедленно повернулся к семье и растянул губы в улыбке:

– Что же, мы давно думали о том, как было бы хорошо отдохнуть на Средиземном море, – напомнил он. – У нас есть лишняя ночь в Измире. Кто хочет пойти на танцы?

– Я хочу найти место посуше, чтобы выспаться, – бросила мама.

Отец повел их к отелю. Пока они шли, магазины стали закрываться.

Махмуд восхищался чистотой улиц. Ни мусора, ни искореженного металла. Вымощенные булыжниками дороги были в идеальном состоянии. Перед аккуратными домиками и магазинчиками росли цветы. По мостовой катили блестящие машины и фургоны, в окнах зданий сиял свет.

– Помнишь, в Сирии было точно так же? – спросил младшего брата Махмуд.

Валид тоже смотрел на все с раскрытым ртом, но ни словом не обмолвился. Махмуд раздраженно вздохнул. Бывало, они с Валидом дрались, как все братья, но он всегда был его лучшим другом и постоянным спутником. Они играли вместе, молились вместе, жили в одной спальне. Валид был чересчур энергичным. Отскакивал от стен, прыгал на мебель, пинал футбольные мячи в прихожей. Как бы он ни раздражал Махмуда в такие моменты, тот жалел, что брат не может стать прежним озорником. А теперь даже герой любимого мультфильма, которого Махмуд купил в Килисе, не веселил Валида.

Позже, в отеле, Махмуд по-прежнему думал, как вернуть прежнего брата. Но тут до него донесся голос портье, объяснявшего, что номеров не осталось.

– Может, кто-то пустит нас в свой? – предложил отец Махмуда.

– Простите, но у нас в каждом номере по три семьи.

У Махмуда замерло сердце. Все комнаты заняты! Каковы шансы, что они найдут номер еще где-то?

Отец попытался позвонить в другие отели, но и они оказались забиты.

– Почему нигде нет мест? – спросила мать. – Не могут же все отплывать завтра?

Поскольку идти было некуда, они нашли парк, о котором говорил контрабандист. Но и там было полно народа. Все беженцы, которых не приняли в отелях, решили переночевать здесь. Некоторые спали на скамейках под дождем, другие прятались от дождя в палатках – казалось, они жили так уже несколько дней.

Махмуд еле держался на ногах. Он так промок, так устал, так хотел согреться и выспаться!

– Нам следовало остаться в лагере для беженцев, – вздохнула мама.

– Нет, – возразил отец. – Нет. Мы пойдем вперед. Всегда вперед! И не остановимся, пока не попадем в Германию. Мы же не хотим застрять здесь. Посмотрим, сможем ли мы найти сухое местечко на эту ночь.

Махмуд заметил тощего мальчишку-сирийца, примерно его ровесника. Он подходил к каждой семье в парке и что-то предлагал. Махмуд попробовал подкрасться ближе, чтобы рассмотреть, но мальчик заметил его и подошел сам.

– Хочешь купить носовые платки? – спросил он, протянув Махмуду пластиковую запечатанную пачку. – Всего десять сирийских фунтов или десять турецких курушей.

– Нет, спасибо, – отказался Махмуд.

– Тебе нужна вода? Спасательные жилеты? Зарядка для телефона?

– Нам нужно место, чтобы переночевать, – пояснил он.

Мальчик оглядел Махмуда и его семью.

– Знаю я одно место. Покажу за две тысячи сирийских фунтов или двадцать пять турецких лир.

Две тысячи сирийских фунтов – почти десять американских долларов. Слишком большая сумма. А ведь им нужно пересечь целый континент. Но дождь усиливался, и в парке не осталось сухого клочка земли. Махмуд рассказал отцу о предложении, и тот согласился заплатить.

Мальчик повел их прочь от берега, в квартал, где между булыжниками росли сорняки, а на окнах домов вместо ящиков с цветами были решетки. Один из уличных фонарей мигал, придавая улице зловещий вид.

Мальчишка поднял сломанную часть забора из рваной сетки и показал на парковку:

– Здесь.

Отец с сомнением оглядел родных, но последовал за мальчишкой. Тот привел их к большому квадратному зданию с заколоченными окнами и покрытыми граффити стенами. Одна из досок на двери была оторвана, и они беспрепятственно вошли внутрь.

Это оказался торговый центр. Вернее, бывший торговый центр. В центре большого двора стоял недействующий фонтан, а вокруг располагались магазины, которые занимали все четыре этажа. Некоторые были освещены электролампами, подсоединенными к удлинителям, в других горели керосиновые фонари и свечи. Большинство помещений превратили в крохотные квартирки, в них жили люди, захватившие брошенный торговый центр.

Мальчишка привел их в пустой магазинчик йогуртов на третьем этаже, рядом с бывшей музыкальной лавкой, где жила сирийская семья из шести человек. Судя по всему, они жили здесь не один день. В магазине стояли потертый старый диван, электрическая плита. С веревок свисали простыни, делившие все пространство на маленькие комнатки.

Магазинчик йогуртов был пуст. Никакой мебели, лишь порванный линолеум на полу. Когда они вошли, что-то мелькнуло в темноте и исчезло.

– Это всего лишь на одну ночь, – успокоил отец.

– Вы отплываете завтра? – спросил мальчишка. – На лодке? В таком случае вам нужны спасательные жилеты. Определенно. Иначе вы утонете, когда лодка перевернется.

Махмуд уставился на него. Он совсем промерз из-за промокшей насквозь одежды. И слова мальчика ему совсем не понравились. Отец поднял руки, пытаясь утихомирить взволнованных родственников.

– Лодка не перевернется.

– Или бензин закончится. Или она ударится о скалы, – не унимался мальчишка. – И тогда вы все утонете.

– Хорошо, – вздохнул отец. – Хорошо. Где купить спасательные жилеты?

Йозеф

Где-то в Атлантике. 1939 год

11 дней вдали от дома

Мать Йозефа попыталась сдержать руки мужа, которыми он беспорядочно размахивал. Но Аарон Ландау был слишком силен, несмотря на худобу.

– Нет! Нет! Они идут за нами! – вопил он, дико вращая глазами. – Судно сбавило ход! Неужели не чувствуешь? Мы замедляемся. Сейчас судно повернет, и нас отправят обратно в Германию!

Аарон вырвал руку и сбил лампу, которая с грохотом упала на пол. Свет погас.

– Йозеф, помоги мне! – взмолилась мать.

Йозеф оттолкнулся от стены и попробовал схватить за руку отца, тогда как мать вцепилась в другую. Рут, забившаяся в угол койки, зарылась лицом в своего плюшевого кролика и заплакала.

– Нет! – крикнул отец. – Мы должны спрятаться, слышите? Здесь нельзя оставаться! Нужно бежать с этого корабля!

Йозеф крепко держал его руку:

– Нет, папа. Мы не поворачиваем. Судно сбавило ход из-за похорон. Похорон в море.

Аарон замер, но Йозеф не спешил отпускать его. Он не хотел рассказывать о похоронах, но, похоже, только таким способом и можно было его утихомирить.

Измученные, вылезшие из орбит глаза Аарона Ландау в упор смотрели на сына.

– Похороны? Кто умер? Пассажир? Его убили нацисты! Я знал, что они здесь, на борту! Они уничтожат всех нас! – Он снова принялся биться, охваченный безумной паникой.

– Нет, папа, нет! – твердил Йозеф, удерживая отца изо всех сил. – Это старый профессор Вайлер. Он был болен, еще когда поднимался на борт. Нацисты тут ни при чем, папа.

Йозеф все знал о похоронах. В тот день Рут упрашивала его поплавать в бассейне с ней, Ренатой и Эвелиной. Но Йозеф теперь стал мужчиной. Он слишком взрослый для таких забав. Вместо этого он гулял по внешнему променаду на палубе В, стараясь не попасться на глаза Шендику из машинного отделения и его дружкам, когда услышал крик из окна каюты. Заглянув внутрь, он увидел женщину в белом платье, с длинными черными кудрявыми волосами. Она рыдала, упав на тело старика. Рядом стояли капитан Шредер и корабельный доктор. Мужчина на кровати был неподвижен. Рот открыт, глаза невидяще смотрели в потолок.

Он умер! До этого Йозеф ни разу не видел мертвецов так близко.

– Эй ты! Мальчик!

Йозеф подскочил. Женщина, гулявшая с собачкой по палубе, поймала его за подсматриванием. Он удрал под громкий лай, но не раньше, чем услышал слова доктора о том, что профессор Вайлер умер от рака.

Прошло несколько часов, а Йозеф все еще пытался успокоить отца.

– Профессор был старым и долго болел, – повторял он. – Его хоронят в море, потому что мы слишком далеко от Кубы.

Йозеф и его мать держали Аарона, пока до него наконец не дошли слова сына. Отец перестал вырываться и осел так неожиданно, что его пришлось поднимать с пола.

– Он уже болел? – переспросил отец.

– Да. У него был рак, – пояснил Йозеф.

Отец позволил им подвести его к койке. Он сел, а мать подошла к Рут и стала ее успокаивать.

– Когда похороны? – спросил отец.

– Сегодня вечером. Поздно.

– Я хочу пойти, – вдруг заявил он.

Йозеф не мог в это поверить. Отец не покидал каюты все одиннадцать дней, а теперь хочет пойти на похороны человека, которого в глаза не видел. В таком состоянии?

Йозеф встревоженно глянул на мать, державшую Рут на коленях.

– Вряд ли это такая уж хорошая идея, – сказал она, вторя мыслям сына.

– Я видел слишком много умерших и непогребенных людей в Дахау. Я пойду на похороны.

Отец впервые произнес название места, где пробыл полгода. Казалось, что зимний мороз накрыл все в каюте. Разговор закончился так же быстро, как начался.

– Возьми с собой Йозефа, – посоветовала мама. – Мы с Рут останемся в каюте.

Вечером Йозеф повел отца на ют палубы А, где ожидали капитан, помощник и несколько пассажиров, которые были одеты в лохмотья. Увидев, как отец рвет на себе рубашку, Йозеф понял: это один из еврейских обычаев. Так мужчины выказывали сочувствие к фрау Вайлер.

Йозеф дергал себя за воротник, пока шов не треснул. Отец кивнул, повел его к ящику с песком у бассейна и велел взять горсть. Йозеф не понимал, зачем, но все равно сделал, как ему сказали.

На палубу А поднялся лифт, первой из него вышла фрау Вайлер, за ней – раввин и четыре матроса, которые несли тело профессора на носилках. Мертвеца запеленали в белую парусину, как египетского фараона.

– Постойте!

Шендик, мужчина из машинного отделения, пробирался сквозь небольшую толпу собравшихся. С ним были еще двое.

– Я Отто Шендик, лидер нацистской партии на этом судне, – сказал он. – По германским законам похороны в море проходят при условии, что тело покрыто национальным флагом.

Шендик развернул красно-белый нацистский флаг со свастикой в центре. Пассажиры дружно ахнули. Отец подался вперед:

– Никогда! Слышите? Никогда! Это святотатство!

Его трясло еще сильнее, чем раньше.

Йозеф никогда не видел отца таким злым и испугался за него, ведь Шендик был из тех, с кем лучше не связываться. Йозеф схватил отца за руку и попытался оттащить, но тот плюнул на палубу у ног Шендика.

– Вот что я думаю о тебе и твоем флаге!

Шендик и его люди ринулись вперед, чтобы отомстить за оскорбление, но тут вмешался капитан Шредер.

– Прекратить! Немедленно прекратить! Стюард! – скомандовал он.

Не сводя глаз с Аарона, Шендик обратился к капитану:

– Таков германский закон. И я не вижу причин делать исключение для этого случая.

– А я вижу. Возьмите этот флаг и уходите, герр Шендик. Иначе я освобожу вас от обязанностей и запру в кубрике.

Несколько мгновений стюард по-прежнему смотрел на отца. Потом он перевел взгляд на Йозефа, и от этого на коже выступили мурашки. Только после этого Шендик повернулся и ринулся прочь.

Йозеф дышал так тяжело, словно он пробежал марафон. Он так разнервничался, что дрожал еще сильнее, чем отец. Песок струйкой сыпался из трясущегося кулака.

Капитан извинился за недоразумение, после чего похороны продолжились. Ребе прочитал короткую поминальную молитву на иврите, и матросы перекинули тело профессора Вайлера через борт. Когда послышался тихий всплеск, скорбящие произнесли хором:

– Помни, Господь: все мы из праха созданы и в прах обратимся.

Люди по очереди подходили к поручню и сыпали в море взятые в ящике горсти песка. Йозеф и отец тоже развеяли песок по ветру.

Капитан Шредер и его помощник надели фуражки и отсалютовали. Они просто коснулись козырьков, а не выбросили руки вперед. Йозеф это заметил.

Похоронная служба закончилась без лишних слов. Йозеф ожидал, что отец сразу же вернется в каюту, но он задержался у поручня, глядя в темные волны Атлантики. О чем он думает? Что случилось с ним в Дахау? Почему он стал лишь призраком человека, которым был когда-то?

– Что ж, по крайней мере, он не оказался в аду Третьего рейха, – произнес отец.

Корабль тихо загудел, и Йозеф понял, что капитан велел прибавить скорости. Они снова идут на Кубу. Но сколько времени уже потеряли?

Изабель

Флоридский пролив. К северу от Кубы. 1994 год

1 день вдали от дома

Танкер вынырнул из темноты, как Левиафан, который пришел, чтобы поглотить их. Он возвышался над водой не меньше, чем на семь этажей, и был таким широким, что загораживал горизонт. Острый нос резал гигантские волны, а два массивных якоря по бокам напоминали рога чудовища. Изабель задрожала от страха. Танкер словно явился из ночного кошмара.

– Судно! – выкрикнул Лито. – Нас отнесло на морские пути!

Но к тому времени все уже поняли, что происходит. Рокот огромных двигателей разбудил мать и сеньору Кастильо, и охваченные паникой пассажиры сгрудились. Лодка опасно покачнулась.

– Он идет прямо на нас! – завопила Амара.

Изабель перебралась через Ивана, пытаясь уйти от танкера как можно дальше, но поскользнулась и со всплеском упала на днище лодки.

– Всем успокоиться! – приказал сеньор Кастильо, но его никто не слушал.

– Нужно завести мотор! – воскликнул папа. Он лихорадочно дергал за цепь стартера снова и снова, едва давая мотору время чихнуть и стихнуть.

– Не смей! Его зальет водой, и он никогда не заведется, – велел Луис, пытаясь вырвать у него цепочку.

– Где спички? – кричал Лито. – Нужно зажечь костер! Они не видят нас в темноте!

– Вот! – ответил Иван, вынимая коробок из водонепроницаемой упаковки, где лежали вещи на непредвиденный случай.

– Нет! – завопил отец и ударил по протянутой руке Ивана. Оба свалились у борта лодки, и она едва не перевернулась. Мать Изабель упала в лужу воды на днище. Изабель подползла, чтобы помочь ей подняться и посмотреть, не сильно ли она ушиблась.

Лито схватил отца за грудки:

– Что ты делаешь?

Но тот убрал коробку со спичками подальше от Лито.

– Мы не хотим, чтобы нас увидели, старый дурак! – заорал он, перекрывая нарастающий рокот. – Если они увидят нас, значит, должны будут спасти! Таков закон моря! А если спасут, то отошлют на Кубу.

– Предпочитаешь, чтобы нас отправили на дно морское? – прогремел Лито.

Изабель, поднимая мать из воды, перевела взгляд на танкер:

– Он все ближе!

Судно находилось уже в нескольких сотнях метров от них, такое огромное, что казалось, уже нависает над лодкой. Они ни за что не успеют уйти с дороги!

Сердце Изабель билось так сильно, словно вот-вот вырвется из груди.

– Если мы не хотим, чтобы нас заметили, может, заведем мотор? – крикнула Амара.

– Что бы мы ни делали, нас не услышат! – вздохнул сеньор Кастильо.

Теперь двигатели так шумели, что грохот походил на звук реактивного истребителя. Сеньор Кастильо и Луис повернули выключатель и снова дернули за цепь. Мотор выпустил в воздух клубы серого дыма, но не завелся.

Танкер почти навис над ними. Ближе. Еще ближе. Изабель сжалась. Он непременно на них налетит!

Луис дернул за цепь. Кашель. Плевок. Ничего.

Кашель. Плевок. Ничего.

Кашель. Плевок. Ничего.

Море вспенивалось перед танкером, поднимая лодку выше, толкая прочь, и надежды Изабель вспыхнули вновь. Но волны расступились и вновь притянули их к судну. Их лишь ненадолго отнесло вбок, и лодка снова оказалась на пути этого громадного чудовища. Танкер ее вот-вот разорвет пополам.

Изабель глянула в перепуганные глаза Ивана, который понял, что сейчас будет. Дети, не сговариваясь, закричали. Но тут их отбросило на днище, и что-то зажужжало, как комар, хотя завывание танкера почти заглушало непонятный звук. Луис завел мотор!

Лодка рванулась вперед, подальше от носа танкера. Но огромные волны подняли ее, а затем и вовсе накрыли.

Изабель проглотила налившуюся в рот соленую жидкость. Ее отшвырнуло и ударило о борт. Плечо взорвалось болью. Отплевываясь, Изабель села. Оказалось, что вода доходит ей до бедер, а мотор снова заглох. Но это было уже неважно. Отец Ивана свалился за борт!

Изабель увидела седую голову, поднимавшуюся из воды. Сеньор Кастильо жадно глотал воздух, прежде чем исчезнуть в накатившей на него волне.

– Сеньор Кастильо! – вскрикнула Изабель.

– Папа! – заорал Иван. – Где он? Вы его видите?

Их взгляды лихорадочно метались по темной воде. Дети ожидали, когда сеньор Кастильо появится снова. Им удалось избежать столкновения с носом танкера, но созданные им волны оказались не менее опасными. Океан тяжело вздымался и опадал, по его воле лодку швыряло в разные стороны. Даже когда пассажиры пытались подняться, волны отшвыривали их обратно. Иван откатился к другому борту лодки, но Изабель держалась. Каким-то чудом она увидела, как голова сеньора Кастильо вновь показалась из воды, но всего на один момент – слишком маленький, чтобы набрать достаточно воздуха.

Изабель мгновенно вспомнила исчезнувшую два года назад в таких же волнах бабушку и не задумываясь нырнула за сеньором Кастильо.

Махмуд

Измир. Турция. 2015 год

11 дней вдали от дома

Махмуд закричал. Он завывал громче реактивного истребителя, и родители даже не попросили его замолчать. В соседних домах зажигался свет, занавески отдергивались, и люди выглядывали на шум. Мать Махмуда разразилась слезами, а отец выронил спасательные жилеты, которые как раз держал в руках.

Контрабандист написал им, что лодка сегодня не отплывет. Опять.

– Лодки сегодня не будет. Завтра. Завтра, – твердил он отцу Махмуда.

Именно это он говорил позавчера. И вчера. И каждый день всю последнюю неделю. Приходило сообщение с требованием поспешить на берег, и каждый раз они укладывали то немногое, что у них было, хватали спасательные жакеты и мчались по улицам Измира на ту парковку. И каждый раз оказывалось, что никакой лодки нет.

Сначала, по словам контрабандиста, всему виной была погода. Потом семья, с которой они должны были плыть, еще не приехала. Далее он обвинил во всем патрули береговой охраны. Лодку не успевали приготовить.

Причин было множество. Все это напоминало жестокую школьную игру в «попробуй отними». Махмуд и его семья были вне себя. Постоянные нервотрепки изводили их. Всех, кроме Валида. Безжизненного Валида, который даже не морщился, когда взрывались бомбы.

– Я хочу вернуться в Сирию! Плевать, если мы умрем! – заявил Махмуд, перестав кричать. – Я хочу убраться отсюда!

Даже когда Махмуд это говорил, он слышал, как голос надломился от слез и жалкого ребяческого раздражения. Отчасти он стыдился такого поведения: в конце концов, он уже почти взрослый. Почти мужчина. Но другая его часть хотела топать ногами, биться в истерике, и сдерживать ее становилось все труднее.

Маленькая Хана тоже заплакала, и мать попыталась успокоить обоих, обняв сына.

– Посмотри на это с другой стороны, – посоветовал отец. – У нас есть время попрактиковаться в турецком.

Но никто не рассмеялся.

– Давайте вернемся в торговый центр, пока наше место не заняли, – устало предложила мать.

Махмуд нес спасательные жилеты, чтобы отец мог взять на руки Валида. Тот быстро уснул у папы на плече. Мать держала Хану. Настала очередная дождливая ночь, одна из бесконечных измирских ночей. Хотя Махмуд ненавидел отчаянное чувство поражения, все же в торговом центре было по крайней мере тепло.

Но на этот раз у входа их кто-то ждал. Двое. Турки в одинаковых синих спортивных костюмах. Один мускулистый, с курчавыми черными волосами, редкой бородой и толстой золотой цепочкой на шее. Другой – очень толстый и, несмотря на ночь, в зеркальных темных очках. Из-за пояса штанов торчал пистолет.

– Хотите войти, платите за квартиру, – сказал первый.

– С каких это пор? – спросил отец.

– С этой минуты. Мы – хозяева здания, и нам надоело, что сирийцы живут здесь бесплатно.

«Здесь тоже полно бандитов, – подумал Махмуд, – совсем как в Сирии».

Ноги его онемели. Он боялся упасть. Не мог вынести мысли о том, что нужно идти еще куда-то, снова искать жилье.

– Сколько? – устало спросил отец.

– Пять тысяч сирийских фунтов за ночь, – ответил мускулистый.

Отец вздохнул и попытался поставить Валида на землю.

– С каждого, – добавил мужчина.

– С каждого? За ночь?

Махмуд знал, что отец считает в уме. Их пятеро, и они уже пробыли здесь неделю. Сколько еще они смогут платить двадцать пять тысяч фунтов в день, чтобы в итоге хватило на лодку? И что будет дальше?

– Нет, – ответил отец.

Мама было запротестовала, но он покачал головой:

– Нет. Все наши вещи с нами. Найдем, где остановиться. Это только до завтрашнего дня.

– Ну да. Как же, – хмыкнул здоровяк. – До завтрашнего дня.

Махмуд тащился по улицам Измира за родителями, которые пытались найти сухое место. Родители несли Валида и Хану на руках, но не его. Он слишком взрослый. Впервые в жизни Махмуд жалел, что вырос.

Наконец они нашли крыльцо туристического агентства, чуть поодаль от тротуара. Никто там не спал.

Они как раз устраивались, когда мимо проехала полицейская машина. Махмуд забился в угол, стараясь стать невидимым, но ярко загоревшиеся фары выхватили его из темноты. Включилась сирена.

– Вы не можете спать здесь, – объявил полицейский через динамик.

Им пришлось встать и идти дальше.

Махмуд так устал, что заплакал, но очень тихо, чтобы родители не услышали. А ведь он не плакал с той самой ночи, когда на Алеппо впервые посыпались бомбы.

Еще одна машина проехала по дороге. Сначала Махмуд испугался – вдруг это снова полицейские. Но это оказался «БМВ-седан». Махмуд, сам от себя такого не ожидая, выскочил прямо перед автомобильными фарами и замахал спасательными жилетами.

– Махмуд! Нет! – вскрикнула мать.

«БМВ» сбросил скорость. Свет упал на лицо Махмуда. Когда водитель нажал на клаксон, он поспешил подбежать к боковому стеклу.

– Пожалуйста, помогите! – взмолился он. – Моя малышка-сестра…

Но машина уже умчалась. А затем и еще одна проехала мимо.

– Махмуд! Уйди с мостовой! – окликнул отец. – Попадешь под колеса!

Но Махмуду было уже все равно. Кто-то должен им помочь. Он помахал жилетами следующей машине, и – о чудо! – она остановилась. Это была старая коричневая «шкода», водитель опустил окно вручную. За рулем сидел старый морщинистый человек с короткой седой бородой, в красной с белым куфии на голове.

– Пожалуйста, не могли бы вы помочь? Мне и родным некуда идти, а моя сестра совсем еще маленькая.

Подбежавший отец попытался оттащить Махмуда.

– Прошу, простите, – сказал он незнакомцу. – Мы не хотели вас тревожить. Сейчас уйдем.

Махмуд разозлился. Наконец-то хоть кто-то остановился, но отец пытается увести его.

– Мой дом слишком мал для такой большой семьи, – ответил водитель. – Но у меня есть автомобильный салон, вы можете остаться в офисе.

– Нет-нет, мы не можем… – начал отец, но Махмуд его перебил.

– Да! Спасибо! – воскликнул он и помахал матери. – Он сказал, что поможет нам!

Отец пытался снова извиниться и отказаться, но Махмуд уже забирался на заднее сиденье, волоча за собой спасательные жилеты. Мать с Ханой устроились рядом, а отец подхватил Валида и неохотно сел на переднее сиденье.

– Махмуд, – расстроено начал он, но тому было все равно.

Они оказались в тепле и сухости. Они едут туда, где можно поспать. Маленькая «шкода» уже уносила их вперед.

– Меня зовут Самих Насир, – сказал водитель.

Отец представил членов своей семьи.

– Вы сирийцы? Беженцы? – спросил Самих. – Я знаю, что это такое. Я тоже беженец. Из Палестины.

Махмуд нахмурился. Этот человек – беженец, но у него есть машина и свой бизнес?

– Сколько вы прожили в Турции? – поинтересовался он.

– Уже шестьдесят семь лет, – ответил Насир, улыбаясь Махмуду в зеркало заднего обзора. – Мне пришлось покинуть дом в 1948 году, во время арабо-израильской войны. Там до сих пор сражаются, но когда моя родина станет прежней, я хочу вернуться домой.

Телефон отца звякнул, удивив всех. Валид пошевелился. Отец прочитал сообщение:

– Это контрабандист. Говорит, что лодка готова к отплытию.

Махмуд приучился не слишком верить этому человеку, но все равно ощутил слабую искорку надежды.

– Отплываете в Грецию? Сегодня ночью? – спросил Насир.

– Может быть, – вздохнул отец. – Если лодка все еще там.

– Я вас отвезу. Если лодки нет, сможете вернуться и остаться у меня.

– Вы очень добры, – поблагодарила мама и непонятно почему притянула Махмуда к себе и обняла.

Машина очень быстро довезла их до берега, и когда остановилась, все замолчали и уставились на песок. Лодка действительно стояла там.

Йозеф

Где-то в Атлантике. 1939 год

14 дней вдали от дома

За день до прибытия на Кубу на «Сент-Луисе» устроили вечеринку. С потолка и поручней общего зала первого класса свисали узкие ленты и воздушные шары. Стулья и столы были отодвинуты к стенам, чтобы освободить место в центре зала. Всех охватило чувство безумного облегчения: видимо, танцы помогали сбросить стресс, вызванный отплытием из Германии. Стюарды улыбались вместе с пассажирами, словно все понимали. Хотя это, конечно, было не так.

Они не поймут, пока их витрины не разобьют, не закроют магазины и предприятия, пока газеты и радио не заговорят о них, как о чудовищах-недочеловеках, пока люди-тени не ворвутся в их дома, не устроят погром, не уволокут кого-то из любимых…

И пока им не прикажут покинуть родину и никогда, никогда больше не возвращаться.

И все же Йозеф тоже веселился на вечеринке. Танцевал с матерью, а Рут и сестры Абер весь вечер бегали между людьми. Сначала Йозеф нервничал насчет Кубы, боялся неизвестного, но сейчас ему не терпелось добраться до Гаваны, начать новую жизнь, особенно, если она и дальше будет такой, как на корабле.

Отец заперся в каюте на всю ночь в полной уверенности, что вечеринка – это не что иное, как очередная ловушка нацистов.

Наутро завтрак в корабельной столовой был прерван оглушительным лязгом сброшенных якорей. Йозеф подбежал к окну. Уже рассвело, так что он увидел Малекон, знаменитую набережную Гаваны. Стюарды рассказывали о театрах, казино и ресторанах, а особенно – об отеле «Мирамар», где все официанты носили смокинги. Но «Сент-Луис» был очень далеко от всего этого. По какой-то причине якоря сбросили в милях от берега.

– Это из-за карантина, – пояснил доктор из Франкфурта небольшой толпе, собравшейся у окон, чтобы посмотреть на Кубу. – Я видел, как еще до завтрака подняли желтый флаг. Нужно, чтобы сначала нас осмотрели портовые врачи. Стандартная процедура.

Йозеф немедленно выскочил на палубу. Он не хотел пропустить первую лодку, на которой прибыли люди гаванской администрации порта. Кубинец с золотистой кожей, поднявшийся по трапу на палубу С, был одет в легкий белый костюм.

Йозеф наблюдал, как капитан Шредер и корабельный доктор встречали незнакомца. Капитан поклялся, что на борту нет сумасшедших, преступников и больных инфекционными болезнями. Очевидно, это было все, что требовалось. Но когда портовый доктор стал настаивать, чтобы ему позволили осмотреть каждого пассажира по отдельности, капитан Шредер явно рассердился. Сжал кулаки, запыхтел, но не стал возражать. Он отдал короткий приказ корабельному доктору собрать пассажиров в общем зале и удалился.

Йозеф побежал в каюту, где мать складывала последние вещи. Рут помогала ей. Отец лежал на койке.

– Доктор… доктор с Кубы собирается осмотреть всех пассажиров, – сообщил Йозеф, тяжело дыша. – Сейчас всех собирают в общем зале.

Потрясенный взгляд мамы подсказал, что она поняла. Папа нездоров. А если кубинский доктор скажет, что он слишком нестабилен, чтобы пускать его в Гавану? Куда они поедут, если Куба откажет им во въезде? Что будут делать?

– Собирают нас? – переспросил папа. Похоже, он испугался сильнее мамы. – Как… перекличка? – Он встал и прислонился к стене. – Нет. То, что происходило на перекличке… Людей вешали. Пороли. Топили. Били.

Он обхватил себя руками, и Йозеф понял, что отец говорил о том месте, Дахау Йозеф и мама стояли, онемев, словно боясь спугнуть отца.

– Однажды я видел, как человека застрелили из винтовки, – прошептал отец. – Он стоял рядом со мной. Стоял рядом со мной. А я не мог пошевелиться, иначе стал бы следующим.

– Дорогой, тут не будет ничего подобного, – заверила мама, робко потянувшись к нему, и он не съежился от ее прикосновения. – В том месте ты был сильным и выжил. И нам нужно, чтобы ты снова стал сильным. И тогда мы окажемся на Кубе. Нам больше ничего не будет угрожать. Никому из нас.

Йозефу было ясно, что отец все еще живет воспоминаниями о Дахау. Но они все равно повели его в общий зал.

Он выглядел очень нервным. Йозефа пугало, когда отец становился таким, но куда больше он боялся, что доктор увидит состояние папы и прогонит их.

Йозеф и его семья присоединились к стоявшим рядами пассажирам, и доктор прошелся перед ними. Папа стоял рядом с Йозефом. Когда доктор приблизился, папа стал тонко подвывать, как раненая собака. Отец привлекал внимание окружающих. Йозеф чувствовал, как капли пота стекают по спине под рубашкой. Рут тихо заплакала.

– Будь сильным, любимый, – прошептала мать. – Будь сильным, как раньше.

– Но я не был сильным, – бормотал отец. – Я не был сильным. Просто повезло. Это мог быть я. Мне следовало быть на его месте.

Кубинский доктор подошел еще ближе. Йозеф должен сделать что-то. Но что? Отец безутешен. Вещи, которые он, судя по всему, действительно видел… Йозеф даже представить их не мог. Отец выжил только потому, что держался тише воды, ниже травы. Не привлекал к себе внимания. Но теперь их вышлют. Вышлют из-за него.

И тут Йозеф вдруг понял, что делать. Он сильно ударил отца по лицу.

Папа от удивления пошатнулся. Йозеф был потрясен не меньше. Он поверить не мог в то, что сделал. Всего полгода назад ему бы в голову не пришло ударить взрослого. Любого взрослого, не говоря уж об отце. Папа наказал бы его за такое неуважение. Но за последние полгода Йозеф и отец поменялись местами. И сейчас папа вел себя как ребенок, а Йозеф стал взрослым.

Мама и Рут ошеломленно уставились на Йозефа, но он, не обращая на них внимания, оттащил отца назад, в строй.

– Хочешь, чтобы нацисты поймали тебя? Хочешь, чтобы отослали в то место? – прошипел он.

– Я… нет… – в недоумении бормотал отец.

– Тот человек, – прошептал Йозеф, указывая на доктора, – переодетый нацист. Он решает, кому вернуться в Дахау. Он решает, кому жить, кому умереть. Если повезет, он не выберет тебя. Но если заговоришь или пошевелишься, если издашь хоть малейший звук, он вытащит тебя из строя и отошлет назад. Понятно?

Отец энергично закивал. Мама прижала ладонь к губам и тихо заплакала.

– Теперь приведи себя в порядок! Быстро! – приказал Йозеф.

Аарон Ландау отпустил руку жены, провел по лицу чересчур длинным рукавом пальто и вытянулся по стойке смирно, глядя прямо вперед. Как заключенный.

Доктор прошелся по их ряду, оглядывая каждого пассажира. Когда он дошел до того места, где стояли Ландау, все затаили дыхание. Доктор оглядел отца и двинулся дальше.

Йозеф вздохнул с облегчением. Им удалось! Отец прошел медицинский осмотр!

Йозеф закрыл глаза и постарался сдержать слезы. Он ужасно себя чувствовал из-за того, что запугал отца, и теперь его страхи еще больше обострились. И еще потому, что занял место главы семьи. Всю свою жизнь он смотрел на отца снизу вверх, обожествлял его. Теперь же папа превратился в сломленного старика. Но все изменится, когда они уйдут с теплохода и окажутся на Кубе. Тогда жизнь станет налаживаться, и они найдут способ вылечить отца.

Кубинский доктор закончил осмотр и кивнул корабельному врачу в знак того, что все в порядке. Мать Йозефа обняла мужа, и Йозеф почувствовал, как на душе стало легко. Впервые за весь день он чувствовал надежду.

– Все это фарс, – бросил мужчина, стоявший рядом с ним.

– О чем вы? – спросил Йозеф.

– Это не осмотр. Все это спектакль, бесполезная трата времени.

Йозеф не понял. Если это не обычный медосмотр, для чего тогда приезжал кубинец?

Он понял, когда люди выстроились в очередь у трапа на палубе С, чтобы покинуть судно. Кубинский доктор уплыл, но оставил вместо себя полицию, которая загородила единственный выход.

– Мы прошли медосмотр и можем предъявить все нужные документы, – сказала какая-то пассажирка. – Когда нас наконец пустят в Гавану?

– Mañana, – сказал полицейский на испанском. – Mañana.

Йозеф не говорил по-испански. Он не знал, что означает это слово.

– Завтра, – перевел один из пассажиров. – Завтра.

Изабель

Флоридский пролив. К северу от Кубы. 1994 год

1 день вдали от дома

Изабель погрузилась в теплые воды Гольфстрима. Вокруг стояла непроглядная тьма, но океан был живым. Не потому, что в нем плавала рыба, а потому, что он был таким сам по себе. Он бурлил, перекатывался и ревел, а поверхность его покрывалась пузырями и пеной. Океан бил Изабель, швырял и тащил, как кот, играющий с мышкой, которую собирался съесть.

Она с трудом выплыла на поверхность, хватая ртом воздух.

– Изабель! – взвизгнула мать, протягивая ей руки, но дотянуться никак не могла. Лодка уже отплыла так далеко!

Изабель запаниковала. Как она могла оказаться на таком расстоянии?

– Нужно повернуть лодку! – услышала она крик Луиса. – Если мы не поплывем навстречу волнам, нас перевернет.

– Папа! – вопил Иван.

Изабель повернулась, и волна накрыла ее, наполнив нос и рот соленой водой и снова утянув вниз. Но когда все стихло, Изабель снова выплыла на поверхность, давясь и задыхаясь. Она уже приближалась к тому месту, где в последний раз видела голову сеньора Кастильо. Ее рука ударилась обо что-то в темной воде. Изабель отшатнулась, но тут же поняла, что это сеньор Кастильо. Море бросало его из стороны в сторону, сам он не двигался, не сопротивлялся, не пробовал вырваться из воды.

Изабель набрала в грудь столько воздуха, сколько могла, и нырнула под накатывавшую волну. Нашла в темноте тело сеньора Кастильо, обхватила руками и изо всех сил стала работать ногами, чтобы выбраться на поверхность. Океан сражался с ней, переворачивал, пытался удержать, но Изабель брыкалась, брыкалась, брыкалась. Ее легкие, казалось, готовы были лопнуть. Наконец она вырвалась, жадно глотая прохладный воздух.

– Вот! Вот они! – крикнул Иван.

Изабель даже не пыталась найти глазами лодку. Сил хватало только на то, чтобы удерживать безвольно болтавшуюся голову сеньора Кастильо над водой и наскоро набирать в легкие воздуха до появления следующей волны. Но теперь волны были не такими высокими. Все еще смертоносными, но куда более медленными и низкими. Изабель начала ощущать ритм моря, мелодичную колыбельную, которую оно пело.

Хотелось закрыть глаза, перестать сопротивляться. Она устала. Так сильно устала…

Но тут рядом очутился Иван и подхватил ее, как в те моменты, когда они в своей деревне вместе играли в волнах.

– Сюда! Сюда! Они здесь! – крикнул Иван.

Неожиданно сбоку появилась лодка, и голова Изабель ударилась о борт, когда волна вновь накрыла ее. Чьи-то руки подняли сеньора Кастильо, а затем перетащили в лодку и саму Изабель. Она плюхнулась в воду, которая покрывала дно. Но волны, эти бесконечные волны, больше не доставали ее, и она обмякла в объятиях матери.

– Руди! Руди! О боже! – восклицала сеньора Кастильо, сжимая руку мужа. Тот был без сознания.

Луис и папа положили его на скамью, и дед Изабель принялся нажимать ему на грудь, как на аккордеон. Изо рта сеньора Кастильо полилась морская вода. Он неожиданно закашлялся и стал отплевываться. Лито, папа и Луис перевернули его, и он стал выблевывать остатки проглоченного океана.

– Руди! Руди! – произнесла сеньора Кастильо и, обняв его, заплакала.

Все вдруг стихло и успокоилось. Разве что море все еще слабо билось о борт лодки, на дне которой плескалась вода. Танкер прошел. Амара стояла на корме, держа руль прямо по курсу. Но мотор опять заглох. Как и все остальное, он был залит водой.

Сеньора Кастильо сжала руку Изабель:

– Спасибо, дорогая.

Изабель кивнула, хотя это больше было похоже на дрожь. Она промерзла до костей и вымокла с головы до ног, но, по крайней мере, ее снова обнимали. Мама прижала Изабель к себе, и она снова затряслась.

– Нужно вычерпать воду из лодки, – сказал папа.

Изабель удивило, что отец говорил о практических вещах, словно ничего не произошло, но ведь сеньор Кастильо едва не утонул, а лодка чуть не перевернулась и не ушла на дно. Хотя отец был прав.

– И снова запустить мотор, – добавил Иван.

– Сначала воду, – согласился Лито.

Они вместе собрали бутылки и банки и принялись за утомительную работу – наполняли их и выливали воду в океан. Измученная Изабель по-прежнему оставалась в материнских объятиях, и ее никто не трогал.

– Где коробка с лекарствами? – спросил Луис.

В маленькой лодке было не так много мест, где можно было ее спрятать, и все быстро решили, что в суматохе она, должно быть, упала за борт и утонула. Пропали спички, аспирин, бинты, к тому же сеньор Кастильо был еще очень слаб и мало что соображал.

Все было очень плохо. Но если они избавятся от воды в лодке, если запустят двигатель, если с восходом солнца снова пойдут по курсу, если не наткнутся на другие танкеры, могут добраться до Америки без спичек и лекарств.

Если, если, если.

Они вычерпывали воду весь остаток ночи, сменяя друг друга. Уставшие, они ухитрялись задремать в набитой людьми маленькой лодке. Изабель даже не поняла, что заснула, пока не дернулась от страха. Она мгновенно открыла глаза. Ей снилось, как гигантский монстр выходит за ней из темного моря.

Изабель вскрикнула, испуганно огляделась, но не увидела ничего, кроме черно-голубой воды и серого неба, подернутого красным отблеском солнца. Изабель закрыла глаза и стала глубоко дышать, стараясь успокоиться.

Лодка снова покачнулась, и Амара попыталась удержать руль. Она взяла на себя обязанности штурмана, пока сеньор Кастильо не оправится, но им так и не удалось запустить мотор. Гольфстрим отнесет их на север, к Америке. Но без мотора лодка не сможет доплыть до берега.

Мать Изабель перегнулась через борт, и ее стало рвать. Когда она выпрямилась, лицо ее совсем позеленело. Теперь лодка так сильно раскачивалась, что Изабель приходилось держаться за борт. Волны становились все выше.

– Что это? – сонно спросил Иван. – Другой танкер?

– Нет. Небо красно поутру, моряку не по нутру, – вздохнул Лито, глядя на подернутые красным тучи. – Шторм начинается.

Махмуд

Измир. Турция. 2015 год

11 дней вдали от дома

– Аллах да поможет нам… в ЭТОМ придется плыть? – спросил отец.

Лодка оказалась не лодкой, а скорее плотом – черным надувным резиновым плотом с подвесным мотором на корме. Похоже, тут могли поместиться человек двенадцать.

Но на берегу ждали тридцать беженцев. Люди в спасательных жилетах разных цветов успели промокнуть под дождем и выглядели такими же уставшими, как Махмуд. В основном это были юноши, но встречались и целые семьи, женщины в хиджабах и без, дети возраста Махмуда. Один мальчик, в толстовке с логотипом футбольной команды Барселоны, не носил жилет, но цеплялся за надутую автомобильную камеру. Кое у кого были рюкзаки и пластиковые пакеты, набитые одеждой, но большинство, подобно семье Махмуда, носили все свое имущество в карманах.

– Вперед! Вперед! – велел один из контрабандистов. – Двести пятьдесят тысяч сирийских фунтов или тысяча евро за человека. За детей, включая младенцев, та же цена.

Оказалось, что здесь еще двое турок в спортивных костюмах, как у тех двоих, которые прогнали их от торгового центра. Они стояли поодаль, глядя на беженцев, как на нечто омерзительное, только что выброшенное на берег. При виде их мрачных гримас Махмуду захотелось снова исчезнуть.

Отец раздал спасательные жилеты, и все их надели. Мама не сводила глаз с надувной шлюпки, болтавшейся в черно-серой воде Средиземного моря. Наконец она схватила мужа за руку:

– Что мы делаем, Юсеф? Это верное решение?

– Мы должны добраться до Европы, – настаивал отец. – Разве у нас есть выбор? Аллах поведет нас.

Махмуд наблюдал, как он сует семейные сбережения в руки одного из контрабандистов, после чего все семейство направилось к лодке. Валид и мать, которая крепко держала Хану, уселись на днище. Махмуд и отец устроились у надувного борта, спинами к морю. Махмуд уже промерз на постоянной мороси, а ветер, поднимавшийся от волн, вызывал дрожь.

Высокий здоровяк в клетчатой рубашке и объемном голубом спасательном жилете уселся рядом, почти столкнув Махмуда с места. Он хотел придвинуться к отцу, но здоровяк мешал.

– Сколько мы пробудем в лодке? – спросил Махмуд.

– Думаю, несколько часов. Трудно определить по карте, – ответил отец.

Махмуд кивнул. Телефоны и зарядные устройства были надежно запаяны в пластиковые пакеты и лежали в карманах родителей, чтобы не промокли. Махмуд знал это, потому что именно он рылся в мусоре в поисках этих самых пакетов.

– Нам не обязательно плыть в Грецию, – продолжал отец. – Достаточно острова Лесбос, в сотне километров отсюда. Тогда мы пересечем границу, окажемся в Европе и сможем перебраться в Афины на пароме.

Когда каждый дюйм шлюпки был забит людьми, контрабандисты столкнули ее в море. Никто из них не собирался плыть на Лесбос, беженцам предстояло добираться самостоятельно.

– Кто-нибудь знает, когда в этом круизе подают обед? – спросил отец.

Раздались нервные смешки.

Подвесной мотор заревел, оживая. Беженцы радостно завопили. Отец обнял Махмуда и нагнулся, чтобы прижать к себе маму, Валида и Хану. Наконец-то им удалось! Наконец-то они уезжают из Турции в Европу!

Махмуд зачарованно огляделся. Он никак не мог поверить в то, что они действительно смогли уплыть!

Он устал, и его глаза закрывались. Но теперь шум мотора, раскачивание шлюпки, одолевавшей волну за волной, наполнили его адреналином, и он не сумел бы заснуть, даже если бы хотел. Огни Измира превратились в сверкающие точки, и скоро они оказались в неспокойных водах Средиземного моря. Экраны телефонов сияли в темноте – пассажиры сверялись с картами.

Аллах поведет их, a GoogleMaps в этом поможет.

Рев мотора и хлещущая, как кнут, струя морской воды не давали вести разговоры. Поэтому Махмуд рассматривал других пассажиров. Большинство опустили головы и закрыли глаза. Они либо бормотали молитвы, либо старались сдержать тошноту, либо и то и другое.

Шлюпку стало швырять из стороны в сторону, казалось, она закружилась на месте. Махмуд ощутил, как желчь подступила к горлу. Сидевший у другого борта человек быстро наклонился, и его начало рвать прямо в воду.

– Следите, не появится ли береговая охрана! – сидевший рядом с Махмудом здоровяк старался перекричать нарастающий шум.

Махмуд не понимал, как можно увидеть что-то в непроглядной тьме. Даже небо было затянуто тучами. И морская болезнь никак не помогала растущей панике. Земля окончательно исчезла.

Серые штормовые волны становились все круче и выше, словно волокли лодку по острым верхушкам палаток в Килисском лагере беженцев. Еще больше людей тошнило, и они перегибались через борт. Махмуду тоже стало плохо.

И тут пошел дождь. Холодный, проливной дождь, от которого Махмуд вымок насквозь, а его волосы облепили лицо. На днище лодки начала собираться вода и вскоре она поднялась на несколько сантиметров. Мышцы Махмуда заныли от озноба и неподвижного сидения в одном и том же скованном положении. Больше всего на свете ему сейчас хотелось сойти на берег.

– Нужно повернуть назад! – крикнул кто-то.

– Нет! Мы не можем! У нас нет денег на вторую попытку! – завопил отец под согласный хор голосов.

Они плыли под непрекращающимся дождем в бушующем море. И никто не знал, сколько времени прошло. Может, десять часов, может, десять минут.

Махмуду хотелось, чтобы все путешествие поскорее закончилось. Это куда хуже Алеппо. Хуже обрушивающихся на головы бомб, стреляющих солдат и жужжащих наверху дронов. В Алеппо он, по крайней мере, знал, куда бежать, где скрываться. Здесь он остался на милость природы, невидимая коричневая пылинка в невидимой черной шлюпке, посреди огромного темного моря. Если океан пожелает, то разинет рот и поглотит его целиком. И никто в целом мире не узнает, куда делся Махмуд.

И тут океан сделал именно то, чего от него ожидали.

– Я вижу скалы! – завопил кто-то на носу шлюпки.

Послышался громкий взрыв, словно упала бомба, и Махмуда швырнуло прямо в море.

Йозеф

Вблизи гаванской пристани. 1939 год

17 дней вдали от дома

Большая сильная рука схватила Йозефа за запястье и развернула, и он сразу понял, что попал в беду. Перед ним стоял матрос, один из корабельных пожарных.

Они были здоровенными, грубыми животными, которым полагалось оставаться на борту и тушить пожары. Но последнее время они постоянно торчали на палубе и терроризировали пассажиров-евреев. Они затевали беспорядки с тех пор, как кубинцы объявили, что никто не может покинуть корабль.

Вот уже три дня «Сент-Луис» стоял на якоре в нескольких милях от берега. И все эти три дня портовые власти приплывали и отплывали, а кубинские полицейские, охранявшие сходни, повторяли пассажирам, что сегодня никто не сойдет на землю.

– Mañana, – твердили они – Mañana.

Завтра. Завтра.

Два дня назад прибыл «Ордьюна», английский пассажирский лайнер размером поменьше, и тоже бросил якорь неподалеку. Йозеф полагал, что это один из тех двух кораблей, которые они пытались обогнать по пути на Кубу. Пассажиры наблюдали, как катера сновали между пристанью и судном, как подняли и спустили желтый карантинный флаг. А потом лайнер поднял якорь и вошел в гавань, где люди сошли на борт. Почему им разрешили пришвартоваться, а «Сент-Луису» – нет? Ведь теплоход прибыл сюда первым!

Капитана Шредера поблизости не было. Спросить было не у кого. Офицеры и стюарды ничего не могли сказать.

Сегодня то же самое было с французским судном «Фландрия». Оно прибыло, бросило якорь недалеко от теплохода, прошло карантин, пришвартовалось у гаванской пристани, и пассажиры сошли на берег. Теперь «Фландрия» вновь выходила в море.

Пассажиры «Сент-Луиса» все сильнее волновались. Расспрашивали матросов и донимали стюардов во время обеда. Йозеф ощущал растущее на судне напряжение. Каждый раз, когда команда общалась с пассажирами, могли начаться беспорядки. Атмосфера была такой же удушливой и гнетущей, как почти сорокаградусная жара.

Очевидно, Шендик и его дружки тоже чувствовали напряжение, потому что именно тогда пожарные стали обходить судно. Йозеф считал, что распоряжение было неофициальным, поскольку капитан ни о чем таком не объявлял. Просто определенные члены команды взяли на себя функции полицейских. Совсем как в Германии.

– Это все для безопасности евреев, – сказал им Шендик. В точности как гестапо. Там тоже брали евреев под стражу для обеспечения их безопасности.

Рядом с пожарным, который держал Йозефа за руку, стоял еще один, загораживая солнце. А между ними возвышался сам Отто Шендик.

– Тот мальчишка, которого мы искали! – объявил он. – Пойдешь с нами.

– Что? Почему? – спросил Йозеф, глядя на громил перед ним. Он чувствовал какую-то вину и злился на себя за это. Но ведь он не делал ничего дурного!

Йозеф вспомнил, что и дома испытывал то же самое, когда проходил мимо нацистов на улицах. В Германии просто быть евреем – уже преступление. Очевидно, и здесь тоже.

– Необходимо обыскать каюту твоих родителей, – продолжал Шендик. – У тебя есть ключ?

Йозеф кивнул, хотя вовсе не желал ничего подобного. Эти люди – взрослые. К тому же нацисты. Одних он приучен уважать, других – бояться.

Огромный пожарный по-прежнему сжимал руку Йозефа и сейчас потащил его к лифту. Йозеф не мог поверить, что позволил себя поймать. Он научил Рут избегать пожарных, которые любили всячески унижать еврейских детей, и сестра ухитрялась держаться от них на расстоянии. Но сам забылся, наблюдая за отплытием «Фландрии», и стоял спиной к прогулочной палубе. Вот его и схватили.

Шендик и пожарные подтолкнули Йозефа к трапу. Сердце Йозефа упало, когда ему приказали открыть дверь в каюту. Дрожащей рукой он вставил ключ в скважину. Как жаль, что он не может каким-то образом отделаться от пожарных, не допустить их к отцу и матери!

Отто Шендик сам повернул ручку и распахнул дверь. Папа в нижнем белье лежал на постели, пытаясь найти прохладу в удушливой жаре. Мама сидела в кресле и читала книгу. Йозеф обрадовался, увидев, что Рут все еще у бассейна.

При виде мужчин Рашель Ландау встала, а охваченный паникой отец приподнялся на постели.

– Что происходит? – спросила мама. – Йозеф?

– Они заставили меня привести их, – пробормотал Йозеф, не зная, как предупредить об опасности.

– Да, – кивнул Шендик, заметив отца. – Это он.

Пожарные вошли в каюту, и Шендик запер дверь.

– Каюту нужно обыскать. Для вашей же безопасности, – сказал он.

– По чьему приказу? – спросила мама.

– По моему, – отрезал Шендик. – У капитана есть о чем волноваться.

Шендик кивнул, и пожарные принялись громить каюту. Смели с туалетного столика мамину косметику и духи, расколотили зеркала. Снесли лампы с тумбочек и разбили раковину. Открыли тщательно сложенные чемоданы и разбросали вещи по всей каюте. Оторвали голову плюшевому кролику Рут. Выхватили из рук мамы книгу, вырвали страницы и швырнули их в воздух, как золу из праздничного костра.

Рашель вскрикнула, но не так громко, чтобы ее услышали. Аарон свернулся клубком и, тихо подвывая, закрыл руками голову, Йозеф прислонился к двери, рассерженный на собственную беспомощность. Он боялся, что, если начнет отвечать, наказание будет еще более суровым.

Когда пожарные уничтожили все, они встали у двери, за спиной Шендика. Тот плюнул на пол.

– Вот что я думаю о вас и о вашей расе! – бросил он, и Йозеф внезапно понял: это месть за то, что сказал отец на похоронах.

Шендик презрительно фыркнул, глядя на запуганного человечка на постели.

– Тебе давно пора снова выбрить голову, – добавил он.

Нацисты вышли, оставив дверь распахнутой. Мать с плачем опустилась на пол. Папа продолжал что-то бормотать. Йозеф задрожал и закрыл лицо руками, стараясь скрыть слезы. Ему очень хотелось броситься в объятия матери, но она словно оказалась за миллион миль от него. И отец тоже. Они оставались тремя одинокими островками, разделенными океаном страданий.

Из всех вещей, разбитых Шендиком и пожарными, семья Ландау была единственной, которую невозможно починить. По крайней мере, так считал Йозеф.

– Ты сказал, что если я буду молчать и не шевелиться, то за мной не придут, – вдруг произнес папа.

Йозеф не сразу понял, что отец обращается к нему, и затаил дыхание. Отец говорил о медицинском осмотре. Тогда Йозеф запугал его, чтобы он вел себя тихо. Папа смотрел на него красными от слез глазами.

– Ты сказал, что за мной не придут. Не отошлют обратно. Ты обещал! А они все равно пришли!

Йозефу казалось, что отец ударил его по лицу, хотя тот даже не подошел. Он покачнулся, налетел на маленький туалетный столик, и уцелевший после атаки Шендика пузырек упал на пол и разлетелся у его ног. Йозеф даже не дрогнул. Он солгал отцу. Предал его. Заставил подумать, что его вернут в то ужасное место. Снова перепугал его до полусмерти. Но это не самое худшее, что он натворил. Йозеф дал отцу обещание, которого не смог сдержать.

Изабель

Где-то во Флоридском заливе. 1994 ГОД

2 дня вдали от дома

Дождь немилосердно хлестал Изабель, когда она вычерпывала воду из лодки. Набрать, вылить. Набрать, вылить.

Но лодка вновь молниеносно заполнялась. Изабель, ее мать, дед Луис, Иван, сеньора Кастильо – все они лихорадочно трудились, не говоря ни слова. Правда и услышать друг друга за воем шторма было невозможно. Не работали только сеньор Кастильо, выглядевший как привидение, и Амара, которая цеплялась за руль побелевшими от напряжения пальцами. Она пыталась удержать лодку носом к волне, чтобы она не затонула. Мотор не работал с той минуты, когда им удалось спастись от танкера.

Штормовые тучи превратили день в ночь, и непрерывный ливень промочил Изабель до костей. Она дрожала на холодном ветру, ноги онемели. Соль щипала глаза, и, выливая воду, Изабель каждый раз проводила рукой по лицу, стараясь стереть капли.

Глядя в бушующие волны, Изабель вспоминала последний раз, когда видела abuelita, свою бабушку. Вспоминала руку Литы, протянутую из воды, которую быстро унес отлив.

Изабель тогда было всего девять лет. Родители отослали ее пожить с Лито и Литой в их маленькой хижине на побережье. Они не сказали, в чем причина, но Изабель была достаточно взрослой, чтобы понять: родители снова поскандалили и хотели побыть наедине, пока не договорятся. Всю весну Изабель без всякого удовольствия плавала в океане, ожидая шторма, который окончательно разведет родителей в разные стороны. Но дождалась другого шторма. Настоящего.

Не ураган. Сильнее, чем ураган, – гигантский циклон, простиравшийся от Канады до Соединенных Штатов и накрывший Кубу и Центральную Америку. Позже его называли Штормом века, но для Изабель он так и остался Тем Штормом.

Воющий ветер срывал крыши с домов и выдирал пальмы с корнями, шел косой дождь, град, словно никогда не кончающиеся автоматные пули, разбивал окна. А океан… океан поднялся, как гигантская рука, которая потянулась к маленькому прибрежному домику Лито и Литы, чтобы задушить его и утащить обломки и осколки в свое логово.

Лито и Лита не знали, что надвигается шторм, иначе заранее уехали бы подальше от дома, нашли бы место повыше. Кастро пообещал защитить их, но не защитил. Не в тот раз. Не бабушку.

Лито смог удержать Изабель, но Литу унесло. Она ушла под воду, но все еще продолжала тянуть руки. К Лито. К Изабель. Тогда они видели ее в последний раз.

Лито ощупью нашел Изабель и обнял.

– Знаю, о чем ты думаешь, – прошептал он, чтобы только она могла его слышать. – Я тоже об этом думаю.

– Я скучаю по ней, – призналась Изабель.

– Я тоже. Каждый день.

Теперь на глазах Изабель выступили настоящие слезы, и Лито сжал ее чуть крепче.

– Ее песня закончилась, – вздохнул он. – Но наши еще звучат. Ну-ка, начинай вычерпывать, иначе скоро вода поднимется до уровня глаз.

Изабель кивнула и продолжила работу. Что, если и ее жизнь была песней? Нет, не песней. Симфонией, с различными движениями и сложными музыкальными формами. Ведь песня куда короче. Она похожа не на жизнь, а на ее короткий отрезок.

Изабель решила, что это путешествие и есть son cubano, кубинская песня, и каждая его часть была куплетом. Первая – восстание: взрывная мелодия труб и ритм малого барабана. Потом предприпев: обмен трубы на бензин, – ритм ему задавало пианино. А затем сам припев: отплытие из дома.

Они все еще в пути, все еще не достигли цели. Они снова и снова будут возвращаться к припеву прежде чем песня закончится. Но каким будет рефрен? И сколько еще куплетов прозвучит до того, как они подойдут к кульминации песни, тому яркому моменту в конце son cubano, повторяющему рефрен? А потом наступит кода, несколько коротких нот, которые свяжут мелодию в единое целое.

Но Изабель не могла сейчас об этом думать. Нужно вычерпывать воду. Вычерпывать воду и молиться, чтобы они не утонули в безумной конге-соло, барабанившей по бортам их крошечной металлической лодки.

Махмуд

Где-то в Средиземном море. 2015 год

11 дней вдали от дома

Холодная вода была словно ударом в лицо Махмуда. Не успев ничего сообразить, он ахнул, набрав полный рот Средиземного моря, и рухнул вниз головой, в темную воду. Он беспорядочно молотил руками и ногами и пытался удержаться. Что-то еще – или кто-то еще – упал на него, толкнув глубже. Он захлебнулся, закашлялся, снова наглотался воды. Тела ныряли над ним, рядом с ним, под ним. Колено ударилось о что-то твердое и острое – возможно, это была скала, – и Махмуд ощутил холодную вспышку боли, быстро растворившуюся в слепом, бессмысленном ужасе.

Он тонул. Резиновая шлюпка лопнула при столкновении со скалами, и он тонул.

Махмуд брыкался, греб, взмахивал руками. Голова поднималась из воды, и он глотал воздух, но когда очередная волна накатывала, он вновь шел на дно. Снова брыкался, пока не всплывал, и старался держаться над поверхностью.

– Мама! Папа! – кричал он, но крики смешивались с воплями и визгом других пассажиров, которым тоже удавалось выплыть. Вокруг Махмуда задыхались, звали на помощь, давились другие люди, их также уносило волнующееся море.

Махмуд неожиданно увидел что-то светящееся, болтавшееся в волнах. Мобильник! Телефон был плотно запаян в пластиковый пакет. Воздух, оставшийся внутри, держал его на плаву. Махмуд подплыл к нему, поднырнул под волну и схватил пакет. На светящемся экране было обозначено время. Два часа тридцать две минуты ночи.

– Помогите! Помогите! – всхлипывала мать.

Махмуд узнал вырвавшийся из общего хаоса голос, развернулся, всмотрелся и поплыл по-лягушачьи, сквозь волны, к знакомому силуэту. Вытащил из водоворота розовый хиджаб матери и увидел, что она поднимает что-то из воды. Хану.

Махмуд подплыл ближе. Хана плакала, – значит, жива, – мать едва удерживала малышку, подняв лицо над неустанными волнами. Кто-то из них непременно утонет.

Махмуд обнял мать и попытался поднять ее и Хану над водой, но вместо этого почувствовал, что тянет их на дно вместе с собой.

Откуда-то раздался крик отца:

– Фатима! Махмуд!

Повернувшись, Махмуд увидел его с Валидом в руках.

– Спасательные жилеты бесполезны! – проревел отец. Голова его появлялась и исчезала за волнами. – Это подделки!

Подделки?

Махмуд был взбешен. Но гнев быстро схлынул, все-таки нужно было сосредоточиться и работать ногами. Плыть. Если Махмуд остановится, мать и сестра утонут.

Люди вокруг кричали, искали своих родных и боролись, чтобы оставаться на плаву. Махмуд с трудом мог разобрать что-то за пределами видимости четырех метров. Куда они пойдут после всего этого? Как выберутся на сушу? Они тонут в шторме Средиземного моря, стоит глубокая ночь, их некому спасать. Шлюпка затонула, и, хотя налетела на скалы, никакой земли не видно. Они погибнут здесь. Все.

Махмуд втянул носом воду и закашлялся. Он пытался дышать, но волны перекатывались через него, а дождь и морская пена били по лицу. Только крики малышки-сестры заставили вновь сосредоточиться. Он не мог ее потерять. Не мог потерять никого из родных.

Они собрались в воде. Махмуд, мать и отец помогали Хане и Валиду держаться на плаву. Другие семьи и компании делали то же самое, но постепенно маленькие группы распались. Никто не знал, куда плыть. Все, что они могли, – не дать очередной волне утопить себя. Побороть следующую. Следующую. Следующую…

– Сбросьте обувь, – велел отец. – Избавьтесь от всего, что тянет на дно.

Время шло. Дождь прекратился, и из-за туч даже выглянула убывающая луна. Но так же быстро вновь стемнело, а холодный ветер и соленые волны бушующего моря по-прежнему изводили их.

Ноги Махмуда онемели от холода и усталости и налились свинцовой тяжестью, но он упрямо пытался шевелить ими. Мать непрерывно плакала, ее руки держали Хану уже не над водой, а на поверхности, словно толкали крохотную баржу. Отец проделал то же самое с Валидом, пытаясь сберечь силы. Хана и Валид молчали. Живы ли они?

Махмуд не мог спросить. Не находил сил. Если он не спросит, не будет знать наверняка. А пока не будет знать наверняка, есть шанс, что они все еще живы.

Махмуда снова накрыло волной, и он пробыл под водой дольше, чем в последний раз. Он снова всплыл, выдохнул и почувствовал, как устал. Ужасно устал. Хорошо бы немного отдохнуть, всего на миг! Посидеть, размять руки и ноги. Закрыть глаза и заснуть…

Вода постоянно вливалась в уши Махмуда, но ему показалось, что за воем ветра слышится тонкое жужжанье. В Сирии этот звук заставил бы его пригнуться и бежать в укрытие. Но теперь он шире раскрыл глаза и стал работать ногами чуть быстрее. Вот оно! Из темноты выплыла шлюпка, еще одна шлюпка, полная людей!

Махмуд, его отец и мать махали руками, прося помощи. И наконец люди заметили их, но когда подплыли ближе, не сбросили скорость. Они и не думают останавливаться!

Нос шлюпки проплыл мимо Махмуда, и он рванулся к одному из поручней, вмонтированных в борта. Поймал его и схватил мать, прежде чем судно потащило его дальше. Подтолкнул мать, и когда она вцепилась в поручень, поднявшаяся волна едва не захлестнула Хану.

Оказавшись позади, отец Махмуда тоже потянулся к шлюпке, но промахнулся. Судно рвануло вперед, и брат с отцом исчезли в темноте.

– Папа! Папа! – кричал Махмуд, не выпуская поручня.

– Отпусти! – завопила одна из женщин. – Ты мешаешь нам плыть!

– Возьмите нас! Пожалуйста! – взмолился Махмуд. Мать из последних сил держалась за лодку и Хану.

– Не можем! Нет места! – крикнул какой-то мужчина.

– Пожалуйста! Мы тонем!

Мужчина дотянулся до Махмуда и попытался оторвать его руку от поручня.

– Из-за тебя мы перевернемся!

– Пожалуйста! – умолял Махмуд. Он всхлипнул, пытаясь отбиться от мужчины и удержаться за поручень. – Возьмите нас с собой!

– Нет! Нет места!

– Возьмите хотя бы мою сестру, – просил Махмуд. – Она совсем маленькая и не займет места.

Начались крики и споры. Мужчина снова попытался отцепить руку Махмуда, но тот держался.

– Пожалуйста…

У борта появилась женщина и протянула руки матери. Протянула руки за ребенком.

Мать подняла маленький комок мокрых одеял.

– Ее зовут Хана, – сказала она, напрягая голос, чтобы перекрыть плеск волн и рев мотора.

Кто-то наконец оторвал пальцы Махмуда от борта, и он плюхнулся в волну за кормой. Выплыв, он увидел, что мать тоже отпустила лодку. Она рыдала, тонко подвывая, и рвала на себе одежду. Махмуд подплыл к ней и с силой отвел руки. Она положила голову на плечо сына и всхлипнула.

Сестра Махмуда исчезла из виду. Как отец и брат.

Йозеф

Вблизи гаванской пристани. 1939 год

18 дней вдали от дома

Йозеф пытался удержать стул, но отец все еще был достаточно силен, чтобы вырвать его и водрузить на гору мебели, которую уже нагромоздил у двери.

– Нельзя их впускать! – кричал отец. – Они придут и заберут нас!

Йозефу и матери понадобились ночь и день, чтобы привести в порядок каюту после погрома, учиненного Отто Шендиком и его громилами. Но отец ровно за четверть часа снова сотворил хаос, хватая все, что не было приколочено, и оттаскивая к двери.

Рут скорчилась в углу, плача и обнимая Битси. Первым делом мать пришила голову плюшевому кролику, чтобы Рут не увидела, как его искалечили.

– Аарон, Аарон, – уговаривала мать. – Тебе нужно успокоиться. Ты пугаешь дочь!

Отец и Йозефа пугал. Хотя этот скелет, этот безумный призрак – давно уже не его папа. Нацисты отобрали его и заменили, он стал сумасшедшим.

– Ты не понимаешь, – ответил отец. – Ты понятия не имеешь, что они делали с людьми! Что они сделают с нами!

С этими словами он швырнул на вершину груды вещей открытый чемодан, рассыпав одежду по всей комнате. Закончив строить баррикаду, отец забрался под письменный стол в глубине каюты, как ребенок, играющий в прятки.

Мама выглядела испуганно, но все же пыталась взять ситуацию под контроль.

– Рут, – сказала она наконец, – надень купальник и иди поплавай.

– Я не хочу плавать, – отказалась сестра, которая все еще плакала в углу.

– Делай, как я говорю! – приказала мама.

Рут оторвалась от стены и стала рыться в куче одежды, чтобы отыскать купальник.

– Йозеф, – продолжала мать так тихо, что слышал только он один. – Я пойду к корабельному доктору за снотворным для твоего отца. Нужно его успокоить. Я отведу Рут к бассейну, но нужно, чтобы ты остался здесь и последил за ним.

Папа все еще прятался под столом, раскачиваясь и что-то бормоча себе под нос. Йозеф боялся оставаться с ним наедине.

– Но если доктор узнает, что он нездоров, нас могут не пустить на Кубу, – прошептал он, отчаянно стараясь найти причину удержать маму.

– Я скажу доктору, что слишком волнуюсь и из-за этого не могу уснуть, – ответила мама. – Попрошу снотворное для себя.

Она помогла Рут надеть купальник. Вместе они смогли отодвинуть беспорядочную груду мебели достаточно далеко, чтобы открыть дверь. Отец Йозефа, всего несколько минут назад маниакально старавшийся построить баррикаду, погрузился в дебри собственного безумия настолько, что ничего не заметил.

Йозеф не знал, чем заняться, и поэтому снова стал приводить каюту в порядок. Папа притих под столом. Возможно, он заснул.

Мама вернулась через несколько минут, и Йозефа охватило невероятное облегчение… Пока он не увидел тусклый, панический взгляд матери. Он снова перепугался.

Мама споткнулась о порог, словно забыла, как нужно ходить, и Йозеф поспешил помочь ей дойти до койки.

– Мама, что с тобой? Что случилось?

– Я… я сказала доктору, что снотворное нужно мне, – с трудом пробормотала она, – а он заставил… заставил тут же принять его.

– Ты выпила лекарство? – ахнул Йозеф.

Веки матери дрогнули.

– Пришлось. После того, как я сказала ему… после того, как сказала… не могла объяснить, что это Аарону нужно…

Мама закрыла глаза и покачнулась. Йозеф запаниковал. Она не может заснуть! Не сейчас! Что ему делать с отцом? У Йозефа не получится в одиночку позаботиться о нем!

– Мама! Не спи!

Веки матери приподнялись, но взгляд был бессмысленным.

– Сестра. Не забудь о сестре. Она у бассейна… – Мать снова закрыла глаза и повернулась на бок.

– Нет! Нет-нет-нет-нет-нет, – зачастил Йозеф. Он потрепал маму по щеке, чтобы разбудить, но она уже уснула.

Йозеф поднялся и стал бродить по каюте, пытаясь придумать, что делать. Нужно было не спускать глаз с отца. Йозеф заглянул под письменный стол. Сейчас папа спокоен, но любая мелочь может вывести его из равновесия.

За помощью бежать нельзя: если узнают, что отец нездоров, Кубы им не видать. Но рано или поздно Йозеф должен будет найти Рут, покормить ее и уложить спать.

Как неожиданно он стал главой семьи, единственным взрослым, хотел он этого или нет.

– Ты когда-нибудь видел, как тонет человек? – прошептал папа, и Йозеф вздрогнул. Он не понимал, говорит ли отец с ним или с самим собой. Но Йозеф боялся отвечать. Вдруг он потревожит папу?

Тот продолжал говорить:

– После вечерней переклички они выбирали, кого утопить. По одному каждую ночь. Связывали руки и ноги, вставляли в рот кляп, вешали вниз головой и опускали в бочку. Как рыбу. Как большую рыбу на причале, которую подвешивают за хвост. Потом наполняли бочку водой. Медленно, чтобы наслаждаться паникой несчастного, чтобы посмеяться. А потом вода доходила до его носа, и приходилось вдыхать. Потому что больше ничего не оставалось делать. Он дышал, как рыба. Только вот он – не рыба. Он человек. Он бился и вдыхал воду, пока не тонул. Тонул вниз головой.

Йозеф затаил дыхание. Он вдруг обнаружил, что крепко сжимает кролика Рут.

– Они делали это каждую ночь, а нам приказывали стоять и смотреть, – продолжал шептать отец. – Мы должны были стоять, смотреть и не произносить ни слова. Не шевелиться. Иначе будем следующими.

Слезы катились по щекам Йозефа. Он вспомнил о том, как поступил с отцом во время медицинского осмотра. Как заставил отца поверить, что он снова оказался в том месте, где видел столько ужасов.

– Я не могу вернуться туда, – тихо произнес отец. – Не могу вернуться. – Он закрыл глаза, сунул голову между коленями и скоро заснул.

Йозеф сидел в каюте вместе со спящими родителями, пока за окном не стемнело. Нужно было идти за Рут. Дальше оттягивать нельзя. Следует действовать как можно быстрее.

Он вышел из каюты и увидел, что сестра плещется в бассейне вместе с другими детьми. Йозеф попросил стюарда принести ужин в каюту и, взяв Рут за руку, мысленно поздравил себя с тем, что пережил свой первый день, исполняя обязанности взрослого. Но, когда открыл дверь каюты, увидел, что отца нет.

Йозеф выпустил руку Рут и встал на четвереньки, чтобы поискать под койками. Но и там его не было. Его вообще не было в каюте.

– Нет! Нет! – закричал он и стал трясти мать за плечи, умоляя проснуться. Но снотворное оказалось слишком сильным.

Йозеф метался по каюте, пытаясь понять, что делать. Наконец он схватил Битси и сунул маленького плюшевого кролика в руки сестры.

– Оставайся здесь, – приказал Йозеф. – Оставайся с мамой и никуда не уходи. Поняла? Я пойду искать папу.

Он выбежал в коридор. Но куда идти теперь? Где может быть папа? Он не хотел покидать каюту, почему вдруг решился сейчас?

Услышав шум, Йозеф взлетел по трапу на палубу А. Какой-то мужчина помогал женщине подняться, и оба рассерженно оглядывались в том направлении, куда, должно быть, убежал отец.

Йозеф почему-то вспомнил, что отец все же выходил из каюты. В ночь, когда хоронили профессора Вайлера.

Где-то впереди вскрикнула женщина, и Йозеф бросился туда. Ему казалось, что он покинул свое тело и теперь наблюдал со стороны за тем, как врезается в поручень и смотрит вниз на воду.

– Человек за бортом! – завопил кто-то.

Завыла корабельная сирена. Отец Йозефа прыгнул в море.

Изабель

Где-то в Карибском море. 1994 год

3 дня вдали от дома

Изабель проснулась и увидела теплое оранжевое сияние на горизонте и серебристое зеркало моря, расстилавшееся перед ними. Шторм прошел и казался чем-то вроде горячечного ночного кошмара.

Сеньор Кастильо тоже очнулся, умирая от жажды, словно человек, заблудившийся в пустыне. Он выпил одним длинным глотком почти половину галлона оставшейся воды и снова прислонился головой к борту лодки.

Изабель беспокоилась о матери. Для нее кошмар только начинался. Болезнь, одолевавшая ее во время шторма, усилилась, и температура у нее поднялась выше, чем у восходящего солнца.

Лито смочил лоскут от рубашки в прохладном океане и положил на лоб дочери, но без аспирина и пропавшей коробки с лекарствами снизить жар было невозможно.

– Ребенок, – простонала мама, держась за живот.

– С малышом все будет в порядке, – заверил дедушка. – Хороший, сильный, здоровый мальчик.

Лито и сеньора Кастильо ухаживали за матерью. Папа и Луис сумели завести мотор и теперь обливали его водой, чтобы он не перегрелся. Сидевшая у руля Амара правила на север, ориентируясь по солнцу. Похоже, все взрослые на борту были чем-то заняты.

Изабель, ступая на цыпочках, кое-как пробралась к Ивану, шумно выдохнула и уселась рядом.

– Я чувствую себя совершенно бесполезной, – буркнула она.

– Знаю. Я тоже.

Они немного помолчали, прежде чем Иван спросил:

– Как думаешь, в новой американской школе мы будем учить алгебру?

– Конечно, – рассмеялась Изабель.

– В их школах тоже каждый день проводят политические собрания? И нам придется работать на полях? Думаешь, придется носить пистолеты, чтобы защищаться во время перестрелок?

– Не знаю, – пожала плечами Изабель.

Учителя все время твердили, как бездомные американцы голодают на улицах городов, как бедняки, которые не могут заплатить докторам, болеют и умирают и как тысячи людей каждый год погибают в перестрелках. Изабель хотела попасть в Америку, но ей было страшно, что это место может оказаться не таким волшебным, как думали остальные пассажиры лодки.

– Что бы там ни было, – продолжал Иван, – я рад, что ты поплыла с нами. Теперь мы всегда будем соседями.

Изабель вспыхнула и опустила глаза. Ей такая мысль тоже понравилась.

Слой воды на лице Кастро стал гораздо толще. А это означало, что лодка продолжала протекать. Ее сильно потрепало штормом и волнами от танкера, а ведь она с самого начала была не слишком пригодной для плавания. Сеньор Кастильо ожидал, что они пробудут в море день, самое большее – два. Но сколько еще им плыть во Флориду? И где они сейчас?

– Смотрите! Впереди земля! – окликнул Иван и показал куда-то вперед. Изабель и остальные так быстро вскочили, что лодка опасно накренилась.

Да! Да! Изабель тоже видела это – длинную тонкую зеленую полосу на фоне голубого неба. Земля!

– Это Америка? – спросил Иван.

– Она не с того борта, чтобы быть Америкой. – Луис покачал головой, оглянувшись на солнце. – Если только нас за ночь не отнесло в Мексиканский залив.

– Что бы это ни было, я правлю туда, – объявила Амара.

Все молча наблюдали, как зеленая линия превращалась в холмы и деревья, а вода становилась более прозрачной и мелкой. Изабель затаила дыхание. Она еще в жизни не была так возбуждена, как сейчас. Неужели это действительно Америка? Неужели им все удалось?

Амара подвела лодку к берегу, повернула ее и поплыла на юг, вдоль береговой линии. Изабель искала пляж. Вот он!

Она показала на красные с желтым пляжные зонтики со стульями, на стульях сидели люди. Белые люди!

Женщина в бикини подняла черные очки и показала на лодку, мужчина сел и взглянул на них. Другие белые люди тоже смотрели, показывали, махали руками.

– Да! Да! Мы сделали это! Сделали! – вопила Изабель, пожимая ладонь Ивана.

Тот стал подпрыгивать, так энергично, что лодка накренилась.

– Флорида! – кричал он.

К ним спешил черный человек в белом костюме, размахивая руками над головой, чтобы привлечь внимание. Прокричал что-то на английском и знаком показал плыть дальше на юг.

Амара следовала за изгибом береговой линии, и скоро океан уступил место тихой бухточке с длинным деревянным причалом, где стояли столы и стулья. Неподалеку находилось кафе. Рядом с волейбольными площадками были пришвартованы изящные двухместные шлюпки, а на песке пестрели зонтики. Изабель была вне себя от радости. Америка оказалась еще большим раем, чем она воображала.

Луис щелкнул выключателем, и мотор заглох. Белые люди поднялись из-за столиков в баре, чтобы помочь пришвартовать лодку, и Изабель вместе с остальными потянулась к их рукам. Пальцы почти соприкоснулись, когда черные люди в белых униформах с короткими рукавами протолкнулись между отдыхающими и лодкой. Один сказал что-то на незнакомом Изабель языке.

– По-моему, он спрашивает, не с Гаити ли мы, – пояснил Лито и медленно произнес по-испански: – Мы с Кубы.

– С Кубы? – переспросил полицейский.

– Да! Да! – закричали они хором.

– Где мы? – спросил отец Изабель.

– На Багамах.

Багамы?

Изабель вспомнила карту Карибского моря на стене класса. Багамы – острова к северу и востоку от Гаваны, повыше центра Кубы. Долгий путь на восток вел к Майами. Неужели шторм действительно отнес их так далеко от курса?

– Мне очень жаль, – продолжал офицер, – но вам не позволят сойти на берег. Британские законы запрещают вторжение нелегальных беженцев на Багамы. Если ступите на землю, вас задержат и вернут туда, откуда вы прибыли.

Стоявший позади полицейских испаноязычный турист переводил его слова остальным. Некоторые явно расстроились и принялись спорить с властями.

– Но с нами больная беременная женщина, – сказал Лито офицеру и подвинулся так, чтобы люди на причале увидели мать Изабель. Туристы сочувственно заохали.

Офицеры стали совещаться. Изабель затаила дыхание.

– Комендант сказал, что беременная может сойти на берег и получить медицинскую помощь, – сказал по-испански полицейский. – Но она не может родить здесь. Как только ей станет легче, она будет депортирована на Кубу.

Изабель и Иван расстроились. Остальные пассажиры маленькой лодки молчали. От волнения Изабель затошнило. Она, конечно, хотела, чтобы мать поправилась, но не хотела возвращаться на Кубу. Неужели жители Багам не могут позволить им остаться? Чем помешает им еще одна кубинская семья? Она взглянула на причал, на симпатичное кафе. У них столько места!

Ситуацию объяснили туристам на пирсе. Они снова заахали и стали ждать.

– Хорошо. – Лито кивнул. – Моей дочери плохо. Ей необходима медицинская помощь.

– Нет! – крикнул папа. – Ты слышал его! Если мы сойдем с этой лодки, нас отошлют на Кубу! Я не хочу возвращаться.

– Тогда я пойду с ней, – решил Лито. – Жизнь Терезы для меня важнее Америки.

Слезы бежали по щекам Изабель. Нет! Нет! Так не должно было случиться! Ее семья должна держаться вместе. Потому она и настаивала, чтобы все отправились в Америку. И если мать вернется на Кубу, а отец отправится в Соединенные Штаты, с кем же ей ехать?

Лито попытался поднять маму, но та оттолкнула его.

– Нет, – отрезала она.

– Но Тереза… – начал дедушка.

– Нет! Я не хочу, чтобы мой малыш родился на Кубе!

– Но ты больна! И не можешь плыть дальше, – настаивал Лито.

– Я не вернусь.

Мать дотянулась до рук мужа и дочери.

– Я останусь с семьей.

Изабель с облегченным вздохом бросилась в объятия матери и очень удивилась, когда отец встал на колени и обнял обеих.

– Похоже, мы все-таки отплываем, – объявил Луис.

Прежде чем они успели завести мотор, один из туристов бросил сеньоре Кастильо бутылку с водой. А вскоре и остальные поспешили к кафе и вернулись с бутылками воды, пакетами чипсов. Они бросали все в протянутые руки пассажиров.

– Аспирин! Ни у кого нет аспирина для мамы? – взмолилась Изабель.

Стоявшая чуть поодаль старушка поняла и, быстро порывшись в большой сумке, швырнула Изабель пластиковый пузырек с таблетками.

– Спасибо! Спасибо! – крикнула Изабель.

Ее сердце переполняла благодарность к этим людям. Их мимолетная доброта сможет помочь не только маме, но и остальным пассажирам маленькой лодки.

К тому времени, когда они наконец вновь завели мотор, и Амара повернула лодку, запасов еды и воды было больше, чем в самом начале пути. Но, к сожалению, они были дальше от Америки и свободы, чем прежде.

Махмуд

Где-то в Средиземном море. 2015 год

11 дней вдали от дома

– Мое дитя! – рыдала мать. – Моя Хана пропала!

Средиземное море все еще атаковало их, пытаясь утопить в волнах. Махмуд видел, что мама больше не хочет бороться. Ему едва удавалось держать ее голову над водой.

– Но я еще здесь, – твердил он. – Ты мне нужна.

– Я отдала свое дитя незнакомой женщине, – подвывала мать. – Я даже не знаю, кто она.

– Зато Хана в безопасности, – повторял Махмуд. – Мы вытащили ее из воды. Она будет жить!

Но мама не могла успокоиться. Она легла на спину, подняла лицо к небу и снова заплакала.

Проходившая мимо шлюпка вернула Махмуду былую энергию. Но он ощущал, как заряд бодрости быстро исчезает, вытесненный холодной усталостью, от которой немели ноги и руки. Море накрывало Махмуда, и он снова и снова уходил вниз и выныривал, выплевывая воду. Он не мог удерживать себя и мать на плаву. Дольше не мог. Они умрут здесь.

Но Хана, по крайней мере, была в безопасности. Да, это он убедил незнакомку увезти сестру, и да, мать может не простить себя за это. Но им, похоже, недолго осталось терзаться угрызениями совести.

Снова начался дождь. Ужасный, беспощадный, забирающий силы дождь, и Махмуду казалось, что сам Аллах плачет по ним. Вместе с ними. Они утопали в слезах.

Но тут, за шумом дождя, Махмуд различил что-то похожее на стук барабанов. Капли стучали по какой-то поверхности. Махмуд всматривался в поднимавшиеся и падавшие волны, пока не увидел это: спинку спасательного жилета, все еще надетого на человека. Человека, плававшего в воде лицом вниз.

Махмуд мысленно представил на месте утопленника отца. Сердце мучительно заколотилось. Он стал работать ногами, подплывая ближе и подталкивая мать к мертвецу.

Но нет! Жилет был голубым, а у отца – оранжевый, как у Махмуда. И это настоящий спасательный жилет!

Махмуд на секунду отпустил мать и перевернул утопленника. Это был тот здоровяк, сидевший в шлюпке рядом с ним. Глаза и рот были открыты, но жизнь уже покинула тело. Он был мертв.

Это был не первый мертвец, которого увидел Махмуд. Четыре года шла гражданская война, и его родной город был в самом центре боевых действий. К тому же в их машине погиб человек, сидевший рядом с ним и братом. Сколько прошло с тех пор? Дни? Недели? А казалось – целая жизнь. Но сколько бы раз он ни видел смерть, она всегда ужасала его.

Махмуд вздрогнул и отпрянул. Если тот мужчина мертв, значит, ему больше не нужен спасательный жилет.

Махмуд поборол страх и принялся расстегивать пряжки на жилете утопленника. Пальцы двигались, хотя Махмуд их не чувствовал. Руки были похожи на ледышки. Он знал, что касается пряжек, только потому, что видел это собственными глазами. Наконец Махмуд отстегнул одну, другую, и когда тело стало свободно болтаться в жилете, он понял, что обрекает мужчину навеки лежать на дне морском. Его никогда не обмоют, не завернут в саван, не оплачут люди, любившие его, друзья и родные не прочитают молитвы, его не похоронят лицом к Мекке. Махмуд отправляет человека в могилу, а значит, у него есть долг перед мертвецом.

За свою короткую жизнь Махмуд слишком часто слышал погребальные молитвы, в последний раз – по двоюродному брату, Саиду, погибшему при взрыве бочковой бомбы. И сейчас Махмуд тихо произнес:

– О, Аллах, прости его, помилуй и защити. Будь щедр к нему. Сделай просторной его могилу.

Омой его водой, снегом и градом. Очисти его от прегрешений, подобно тому, как очищают белоснежную одежду от грязи. Дай ему взамен обитель лучшую, чем была, и семью лучшую, чем его семья, и жену лучшую, чем его жена. Введи его в рай и защити от мучений в могиле и адского наказания.

Закончив, Махмуд расстегнул последние пряжки. Тело выскользнуло из жилета и ушло вниз, в мутные глубины Средиземного моря.

– Вот, мама, надень, – велел Махмуд.

Некоторое время ушло на то, чтобы впихнуть ее в жилет. Большую часть работы проделал Махмуд. Мать безучастно лежала на спине, закрыв глаза, и что-то бормотала о Хане. Махмуд цеплялся за ее жилет. Ему все еще приходилось работать ногами, чтобы их обоих не утянуло под воду, но уже не так часто и сильно.

Он не знал, куда они поплывут и как выберутся на сушу. Возможно, при свете дня они увидят землю и смогут туда доплыть. А пока предстояло пережить ночь.

Йозеф

Вблизи гаванской пристани. 1939 год

18 дней вдали от дома

– Помогите! Мой папа прыгнул за борт! Помогите! – кричал Йозеф.

Далеко внизу, уже в паре сотен ярдов от судна, лихорадочно бился в воде и что-то бессвязно кричал его отец. Но не звал на помощь.

Пассажиры на нижних палубах подбегали к поручням, показывали на воду. Корабельная сирена продолжала завывать, и отовсюду сбегались матросы, но никто ничего не делал.

Йозеф беспомощно метался по палубе. Что ему делать? Прыгнуть вслед за отцом? Но до воды так далеко, а он не умеет плавать…

Внизу, на палубе С, один из кубинских полицейских отшвырнул свое кепи и пояс с кобурой, сбросил ботинки и нырнул в зеленую воду. Он вошел в воду с шумом и плеском, и на несколько долгих секунд Йозеф затаил дыхание, словно сам отправился на спасение папы. Его легкие уже должны были взорваться, когда полицейский, отплевываясь, появился в нескольких ярдах от того места, где нырнул. Откинул с лица мокрые волосы, повертелся в воде, определил ориентиры и поплыл за отцом.

Сердце Йозефа бешено колотилось, пока он бежал вниз. Протолкнулся к поручню и увидел, что полицейский еще не доплыл до отца. Истерически вскрикнула женщина, и Йозеф, проследив за тем, куда указывали пальцы собравшихся, увидел в воде двух акул.

Охваченный ужасом Йозеф оцепенел. Крики становились все громче, и когда отец ушел под воду, он схватился за поручень, чтобы не рухнуть.

Спасательная шлюпка с теплохода упала на воду. Моторные лодки с берега, прибывшие на вой сирены, направлялись к месту происшествия. Но они уже не успевали. Единственным, кто оказался достаточно близко, чтобы спасти отца, был кубинец-полицейский. Хотя акулы все еще кружили поблизости, тот набрал в грудь воздуха и нырнул.

Йозеф насчитал десять долгих секунд, прежде чем спасатель выплыл на поверхность, на этот раз он тащил отца за шиворот. Пассажиры приветствовали храбреца. Но отец не желал, чтобы ему помогали. Он сопротивлялся, бил кубинца, махал руками.

– Убийцы! – кричал он. – Они до меня не доберутся!

Но папа был слаб, а полицейский – силен.

Одна из моторных лодок с берега подплыла к ним первой, и полицейский помог погрузить спасенного в лодку.

– Дайте мне умереть! – умолял отец. – Дайте мне умереть!

Слова били больно, словно пощечины, и на глазах Йозефа выступили слезы. Отец лучше умрет, чем останется с сыном, с дочерью, с женой.

Выстрел заставил Йозефа вздрогнуть. Один из людей в лодке прицелился из пистолета в воду около полицейского. Он выстрелил еще дважды, и акула отплыла в сторону, она готовилась атаковать другую акулу, которую только что ранили.

Мужчины уложили отца в лодку и помогли измученному полицейскому перевалиться через борт. На «Сент-Луисе» послышались облегченные вздохи и произнесенные шепотом молитвы. Но сердце Йозефа замерло при виде того, как отец отталкивает людей, пытавшихся ему помочь. Наконец папа метнулся к борту маленькой лодки, намереваясь прыгнуть в воду.

– Дайте мне умереть! – снова выкрикнул он.

Полицейский схватил его и оттащил назад. Еще двое удерживали его, когда лодка быстро повернулась и помчалась к берегу.

Судовая сирена смолкла. Все неожиданно закончилось. Пассажиры, собравшиеся вокруг Йозефа, плакали. Но он был не столько печален, сколько ошеломлен. Отца у него больше нет. Во многих смыслах он так и не вернулся из концлагеря. Перед ним был не тот человек, которого ждал и помнил Йозеф. Не тот человек, которого он любил. Осталась лишь оболочка, тело, но не душа.

Отец Йозефа уплыл, мать была без сознания, маленькая сестра сейчас предоставлена себе. И теперь никто не пустит на Кубу семью Йозефа, после того, как отец сошел с ума. Их отошлют назад. В Германию. К нацистам.

Мир Йозефа рушился, и он не знал, как его скрепить.

Изабель

Где-то между Багамами и Флоридой. 1994 год

4 дня вдали от дома

Маленькая лодка разваливалась. В швах между бортами появились трещины. Мотор шатался, постоянно ослабляя болты, которые удерживали его на месте. Даже скамейки отрывались. Только Кастро оставался целым и смотрел на Изабель, такой же суровый и уверенный, как всегда. Он словно приказывал: БОРОТЬСЯ ПРОТИВ НЕВОЗМОЖНОГО И ПОБЕДИТЬ.

Вот только бороться против неизбежного было трудно. Вода в лодке доходила Изабель почти до колен. Она и остальные лениво трудились на палящем карибском солнце: зачерпнуть – вылить, зачерпнуть – вылить. Но вода просачивалась едва ли не быстрее, чем они успевали от нее избавиться. Лодка тонула.

Все пустые бутылки и бензиновую канистру убрали под скамью, чтобы хоть как-то удержаться на плаву. Но если они в ближайшее время не доплывут до Америки, непременно утонут.

– Бороться против невозможного и победить, – сказала себе Изабель.

– Когда мы уже доберемся? – заныл Иван.

– Завтра, – устало ответил Лито. – Завтра.

Но почему-то он перестал вычерпывать воду. Сел прямо, словно всматривался во что-то очень далекое.

– Завтра, – прошептал он.

– Лито? – спросила Изабель.

Дед моргнул и снова перевел взгляд на внучку. Он плакал или это всего лишь пот и морская вода?

– Ничего, Чабела. Просто… воспоминание. То, о чем я очень долго не думал.

Лито осмотрел лодку, и глаза его неожиданно стали еще печальнее. Изабель хотелось подползти к нему и обнять, но для этого троим пришлось бы встать и посторониться.

– Не прекращайте работу, – сказал сеньор Кастильо, лежавший на дне лодки.

– Может, тебе тоже не мешало бы помочь? – спросил отец.

– Я еще не оправился, – возразил тот, – и едва могу двигаться на такой жаре! Кроме того, не вижу, чтобы ты вычерпывал воду!

– Я ухаживаю за женой, – огрызнулся папа, – которая на самом деле больна!

Со времени той сцены на Багамах с отцом что-то случилось. Он стал более внимателен к маме, сосредоточился только на ней. И никто, кроме Изабель, этого не заметил. Она видела, как он держал руку мамы, осторожно убирал волосы с ее лица, слышала, как он шептал, что любит ее, что она ему нужна. Такого не было прежде.

– Хочешь сказать, что мой отец притворяется? – вскинулся Луис.

– Я хочу сказать, что с его стороны не слишком хорошо лежать и расслабляться, когда все остальные из кожи вон лезут, чтобы удержать этот металлический гроб на плаву, – ответил папа.

– У тебя бы не было даже такого металлического гроба, если бы я не построил его!

– Не уверена, что «построил» – верное слово, – заметила сеньора Кастильо. – Скорее уж, сляпал.

Иван и сеньор Кастильо взорвались одновременно.

– Старались как могли! – выкрикнул Иван.

– О, теперь ты будешь указывать, как мне строить? – возмутился сеньор Кастильо. – Где были вы с Луисом, когда мы всю ночь работали?! В своей адвокатской конторе занималась черт знает чем!

Изабель сжалась и закрыла уши ладонями. Она ненавидела те моменты, когда родители скандалили, а теперь все в лодке злились друг на друга.

– Я помогала людям, – парировала сеньора Кастильо. – Ты никогда меня не ценил…

– А что мне было делать? – вставил Луис. – Сказать своему комиссару, что я должен остаться дома и сколачивать лодку для побега?

– Прекратите немедленно! – крикнула Амара с кормы. – Ведете себя как дети!

Все с виноватым видом замолчали.

– Думаю, пора выпить воды, – продолжала Амара. – Изабель! Не подашь бутылки?

Для перерыва было еще рано, но никто не жаловался. Чистая, восхитительно вкусная вода была лучшим, что когда-либо пробовала Изабель, а на других подействовала, как материнское молоко на ребенка, – успокоила.

– Нам всем жарко. Мы все устали. И да, мы тонем, – продолжала Амара, – но если мы потеряем головы, умрем быстрее. Давайте решать.

– Она права, – согласился отец. – Простите.

– Простите и меня, – сказал сеньор Кастильо. – Мне следовало помочь.

– Только если ты в состоянии, – возразил папа. Похоже, он не язвил.

– Но лодка расползается на глазах, – вздохнул Иван. – Мы набираем слишком много воды.

– Потому что она перегружена, – пояснила сеньора Кастильо.

Она была права. Но что можно сбросить за борт? В лодке только мотор, бензин, еда, вода и девять пассажиров.

– Что, если один или двое на время прыгнут в воду? – предложил папа. – Пусть держатся за лодку. Это ее облегчит.

– Зато замедлит скорость, – возразил Луис.

– Но она дольше продержится на плаву, – ответил сеньор Кастильо.

– Думаю, стоит попробовать, – решила Амара. – Будем бросаться в воду по очереди. Заодно и прохладнее станет.

Изабель подумала, что сейчас нет ничего важнее холодного рассудка.

Махмуд

Где-то в Средиземном море. 2015 год

11 дней вдали от дома

Махмуд засыпал и просыпался каждые несколько секунд, когда его накрывало очередной волной. Прошли минуты, – или, может быть, часы? – и Махмуду снилось, что за ними идет шлюпка. Он даже слышал шум мотора, перекрывавший плеск волн.

Махмуд дернулся и проснулся. Провел мокрой холодной рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться, и снова услышал этот звук. Нет, он не бредит! Но где же шлюпка? Дождь прекратился, но еще не рассвело. Так что Махмуд мог слышать шум мотора, но по-прежнему не видел ничего.

– Сюда! – крикнул он. – Сюда!

Но звук доносился издалека. Если бы только его увидели пассажиры! Всю свою жизнь он учился скрываться, быть незаметным. Теперь же, когда он так нуждался в обратном, мальчик словно превратился в невидимку.

Махмуд заплакал от усталости и осознания свалившегося несчастья. Он хотел все вернуть. Хотел заступиться за мальчика в переулке Алеппо, которого избивали, пытаясь отобрать хлеб. Кричать и вопить, разбудить спящих жителей Измира, чтобы они увидели его и всех людей, ночевавших в дверях чужих домов и парках. Послать Башара аль-Асада и его армию ко всем чертям. Он хотел перестать быть невидимкой, встать и сражаться! Но он не может исправить прошлого. Слишком поздно. Времени нет.

Время! Телефон! У Махмуда в кармане по-прежнему был телефон!

Он вытащил его, нажал кнопку через пластиковый пакет, и экран с часами засветился, как маяк во мгле. Махмуд поднял его над головой, замахал и позвал на помощь.

Шум мотора усилился. Махмуд зарыдал от радости, когда из темноты выплыла лодка, на этот раз настоящая, не надувная. Быстроходный катер с огнями и антеннами, с бело-голубыми полосами на борту. Это были цвета греческого флага. Его спас катер греческой береговой охраны! А на носу его стоял на коленях со сложенными в знак благодарности руками отец.

Валид тоже был там, под спасательным термоодеялом из фольги. Совсем скоро Махмуда и мать вытащили из воды и тоже укутали, чтобы они быстрее отогревались. Мать была почти без сознания и не могла говорить, так что Махмуду пришлось самому рассказать о том, как они отдали Хану чужим людям, чтобы она не утонула вместе с ними. Отец заплакал, но притянул сына к себе и обнял.

– Хана не с нами, зато она жива. Я это знаю. Благодаря тебе, сын мой.

Остаток ночи катер плыл по бурному Средиземному морю, вытаскивая из воды все новых людей. Наконец охранники доставили спасенных на остров Лесбос. Было почти шесть утра, и небо начинало светлеть: наступал рассвет. Махмуд не знал, сколько времени провел в воде. Возможно, больше двух часов.

Когда они сошли на сушу, отец опустился на четвереньки, поцеловал землю и возблагодарил Аллаха. Потом они, спотыкаясь, побрели по каменистому серому берегу. Махмуд щурился на холмы, возвышавшиеся поодаль. Немного погодя он понял, что это не настоящие холмы.

На камнях громоздились груды и груды спасательных жилетов. Целые горы, простиравшиеся по побережью. В точности как кучи мусора в Алеппо, на Лесбосе валялись спасательные жилеты, которые бросили беженцы, доплывшие сюда раньше Махмуда. Это они оставили теперь уже не нужные вещи, чтобы идти дальше.

На берегу лежали тела людей, не переживших ночи в море. Их не успела вовремя спасти береговая охрана. В основном мужчины, несколько женщин. И ребенок.

Мать Махмуда поспешила к младенцу, выкрикивая имя дочери. Махмуд побежал за ней. Но это оказалась не Хана. Другая девочка утонула, ее легкие были наполнены водой. Мать Махмуда плакала, уткнувшись в плечо сына. Грек в мундире отодвинул обоих и отметил очередную погибшую в маленькой записной книжке. Подсчитывал ежедневный урожай смерти.

Махмуд поплелся прочь. Тело онемело так, словно он вновь очутился в ледяной воде.

Мать стала обходить всех беженцев, прибывших ночью, спрашивать, не видел ли кто-то малышку Хану. Но все было напрасно. Лодка с ней исчезла. Либо она добралась до острова и пассажиры уже разбрелись, либо судно тоже потерпело крушение на скалах.

Мать упала на колени и разрыдалась. Муж обнял ее, давая выплакаться.

Махмуда мучили угрызения совести. Хана по-прежнему была бы с семьей, не уговори он кого-то в лодке взять ее. Или могла умереть, пробыв в воде два часа.

Так или иначе, они ее потеряли.

– Махмуд, – тихо сказал отец, подняв голову, – осмотри другие тела и посмотри, не подойдет ли нам чья-нибудь обувь.

Йозеф

Вблизи гаванской пристани. 1939 год

19 дней вдали от дома

Йозеф хотел стать невидимкой.

Как только пассажиры узнали, кто вчера прыгнул за борт, каждый останавливался, чтобы выразить ему соболезнования. И сказать, что все будет хорошо.

Но как могло быть хорошо? Как вообще может быть хорошо?

Йозеф стоял у поручня на палубе А, в том месте, откуда прыгнул отец. Море внизу больше не было пустым: его усеяли маленькие моторные лодки и шлюпки. В некоторых сидели репортеры, они выкрикивали вопросы и пытались сделать снимки судна. В других предлагали связки бананов и мешки с кокосовыми орехами и апельсинами. Пассажиры палубы С бросали деньги, и кубинские полицейские, которые охраняли трап у верхушки и подножья, передавали им фрукты.

Позже стали прибывать родственники тех, кто еще томился на теплоходе. В основном мужчины, добравшиеся на Кубу заранее, чтобы найти работу и жилье для семьи. Один каждый день приносил маленького белого песика и показывал жене, а та в ответ махала рукой.

Лодки с родственниками подходили достаточно близко, чтобы семьи могли переговариваться. Но к самому борту теплохода их не подпускали. Теперь, после истории с отцом Йозефа, «Сент-Луис» был окружен катерами кубинской полиции. Они держали суда спасателей на расстоянии и следили за теми, кто пытался прыгнуть в море, навстречу свободе.

Или смерти.

По ночам катера кубинской полиции освещали теплоход прожекторами, а члены команды «Сент-Луиса» по приказу капитана патрулировали палубы, чтобы предотвратить самоубийства.

– Эвелин, смотри! Папа! – закричала Рената, стоявшая у поручня в нескольких футах от Йозефа. Она старалась показать сестре одну из маленьких шлюпок.

– Где? Я не вижу! – заныла Эвелин.

Но Йозефа больше интересовал небольшой полицейский катер, огибающий флотилию лодок, чтобы подойти прямо к «Сент-Луису». Любой посетитель становился поводом для обсуждений, и скоро по судну распространилась новость, что прибыл кубинский полицейский, который спас отца.

Йозеф побежал вниз за сестрой и матерью, и вместе они поспешили в общий зал, где собрались пассажиры и члены команды, чтобы приветствовать кубинца, как героя. Они кричали, хлопали его по спине, пожимали руки. Он впервые вернулся на судно с того самого вечера. Семья Ландау старалась хорошенько разглядеть его поверх голов других пассажиров. Мать плакала, прижимая руку ко рту. А Йозеф испытывал глубочайшее уважение. Ведь этот человек спас отцу жизнь.

Полицейский казался искренне польщенным. Он был невысоким, но крепким, с оливковой кожей, широким лицом и густыми усами. Он носил синие брюки, серую рубашку с эполетами и серым беретом в тон. На поясе висели кобура и дубинка. Им сказали, что его зовут Мариано Падрон.

Прибывший капитан Шредер поблагодарил Падрона от имени пассажиров и команды. Йозеф вдруг почувствовал возникшее в зале напряжение. В жаркие дни ожидания, пока судно стояло на якоре, капитан появлялся все реже, и Йозеф был не единственным пассажиром, который это заметил. Но люди собрались здесь, чтобы приветствовать офицера Падрона, а не расспрашивать, почему судну не позволяют войти в гавань.

Настроение вновь улучшилось, когда полицейский получил награду в сто пятьдесят рейхсмарок, собранных среди благодарных пассажиров. Офицер Падрон был ошеломлен, впрочем, как и Йозеф. Сто пятьдесят рейхсмарок – большая сумма, особенно для людей, которым эти деньги могут понадобиться позже, когда придет время платить за визы и въезд. Офицер Падрон пытался отказаться, но пассажиры ничего не хотели слышать.

– Я всего лишь выполнял свою работу, – через переводчика передал офицер Падрон. – Но я никогда не забуду этого. Никогда не забуду всех вас. Спасибо.

Пассажиры снова зааплодировали, а когда большинство обратилось к капитану с вопросами о последних новостях, Йозеф, его мать и сестра протолкнулись вперед, чтобы поговорить с полицейским.

Глаза Падрона зажглись при виде матери. Он сказал что-то по-испански, и пассажир, взявший на себя роль переводчика, улыбнулся и сказал:

– Ах, сеньора! Ваш отец вор?

Рашель нахмурилась:

– Вор? Мой отец? Не… не понимаю.

– Ваш отец, должно быть, вор, – повторил офицер Падрон. – Потому что он украл с неба звезды и вложил их в глаза сеньоры.

Йозеф наконец сообразил: полицейский просто решил сделать матери комплимент. Та улыбнулась вежливо, но нетерпеливо.

– Офицер Падрон, что с моим мужем? Он здоров? Мне не позволяют сойти на берег повидать его.

Полицейский снял берет.

– Мне очень жаль. Очень. Сеньора Ландау, так? Ваш муж жив. Он в больнице. Он…

Падрон сказал еще что-то, но переводчик нахмурился. Его знание испанского языка было довольно ограниченным. Офицер Падрон понял его смущение и жестами показал, что имел в виду. Он повернул ладони тыльной стороной вверх, закрыл глаза и склонил голову набок, словно заснул.

– Он спит под действием успокоительных, – поняла мама.

В голосе слышалась боль. Йозеф знал, что она винит себя. Муж бросился в море, потому что она была под действием снотворного и не смогла ему помочь.

Офицер Падрон кивнул:

– Это не слишком хорошо. Но он будет жить.

Мать Йозефа взяла руки полицейского и поцеловала:

– Спасибо, офицер Падрон.

Кубинец покраснел и кивнул. Заметив Рут, почти спрятавшуюся за материнской юбкой, он встал на колени, надел на ее голову берет и что-то сказал на испанском. Она улыбнулась.

– Он говорит, что теперь ты женщина-полицейский, – перевел пассажир. – А он будет преступником. Ты должна его поймать!

Офицер Падрон стал играть с Рут в салочки. Оба хохотали и визжали. Мать смеялась сквозь слезы. И Йозеф впервые за много месяцев видел ее улыбку.

Офицер Падрон позволил Рут поймать себя, снял с нее берет и надел на Йозефа, после чего снова заговорил по-испански.

– Он говорит, что теперь твоя очередь, – пояснил переводчик.

– О нет, – отмахнулся Йозеф и для пущего эффекта покачал головой. Он не в настроении для веселья и игр и, кроме того, слишком взрослый для подобных забав.

Офицер Падрон похлопал Йозефа по груди тыльной стороной руки, призывая начать игру.

– Офицер говорит, что он пассажир, – сказал переводчик.

Офицер Падрон изобразил притворный гнев и что-то произнес.

– Ты! Сеньор полицейский! – перевел мужчина. – Когда мы покинем корабль?

Хорошее настроение внезапно испарилось. Йозеф, его родные и переводчик неловко переглянулись.

Офицер Падрон всего лишь хотел повторить вопрос, который ему постоянно задавали, но Йозеф мгновенно обмяк. Похоже, они никогда не сойдут с этого судна.

Офицер Падрон мгновенно понял ошибку и мучительно поморщился, но все же сочувственно кивнул. Как ни странно, но и он, и Йозеф хором повторили ответ, который неизменно давали кубинцы:

– Mariana…

Изабель

Где-то между Багамами и Флоридой. 1994 год

5 дней вдали от дома

Изабель скользнула за борт и вздохнула. Вода оказалась теплой, но все равно было куда прохладнее, чем в лодке. Солнце садилось за горизонт, превращая мир в золотистую, оттененную сепией фотографию. Но жара держалась. Температура по-прежнему была высокой, около сорока градусов.

Изабель помолилась бы о дожде, который перебил бы влажную жару, но тот вновь залил бы лодку и всех пассажиров вместе с ней.

Отец смастерил из своей рубашки импровизированный зонтик от солнца для матери, и ей вроде бы стало лучше. Аспирин помог снять жар. Тереза все еще чувствовала себя усталой и была готова вот-вот родить, но все же ей стало спокойнее.

Если остальные желали прохлады, приходилось ждать своей очереди, чтобы окунуться в воду.

Изабель снова сравнила путешествие с песней. Если беспорядки и обмен трубы на бензин были первым куплетом, а танкер и шторм – вторым, эта часть, длинные, жаркие, вяло тянувшиеся полтора дня, за которые они пытались добраться от Багам во Флориду, – мостик к третьему куплету, который отличался от других. Смерть малыми дозами. Затихающая мелодия перед наступлением кульминационного последнего куплета и коды.

Они попали в чистилище. И должны выжидать.

Последний лучик солнца наконец исчез в волнах, и Луис заглушил двигатель. Мир молчал. Слышались только мягкие шлепки воды по корпусу и скрип разваливавшегося суденышка.

– Ну вот, – вздохнул Луис. – Солнце зашло, и мы не сможем держать курс.

Амара подняла канистру с бензином и потрясла. Внутри почти ничего не осталось.

– Зато сэкономим. Эта развалина прямо пожирает бензин. Повезет, если сумеем добраться до берега, когда увидим землю.

– Когда мы туда доберемся? – спросил Иван, болтавшийся в воде рядом с Изабель. Оба не забывали держаться за борт.

– Будем надеяться, завтра, – ответил сеньор Кастильо. То же самое он говорил вчера и позавчера.

– Mañana, – прошептал дед Изабель, находившийся в воде по другую сторону лодки в компании сеньоры Кастильо. Голова его едва виднелась за бортом. Время от времени он шептал это слово. Со вчерашнего дня. И все еще казался потрясенным, но Изабель не понимала чем.

– Завтра увидим огни Майами и направимся прямо к ним, – заключила мама и, повернувшись, мучительно сморщилась.

– Что? Что с тобой? – заволновался отец.

Она положила руку на живот:

– Кажется, началось.

– Что началось? – спросил он, но тут же широко раскрыл глаза. – Хочешь… Хочешь сказать, что рожаешь? Здесь? Сейчас?!

Все в лодке встрепенулись, а Изабель и Иван подтянулись наверх.

Внутри бушевали эмоции. Изабель была рада увидеть брата после долгого ожидания, но вдруг испугалась. Она боялась за мать, которой предстоит рожать в разваливающейся лодке, посреди океана. И впервые забеспокоилась о том, как изменит ее семью появление нового человека.

– Да. По-моему, я рожаю, – спокойно сообщила мать. – Но схватки только начались. Изабель появилась на свет через десять часов после начала схваток, помнишь?

Изабель раньше не слышала, чтобы мать говорила о родах. Ей было и любопытно, и немного странно.

– Как вы его назовете? – спросил Иван.

Родители переглянулись.

– Мы еще не решили, – сказала мама.

– У меня есть кое-какие идеи. Если хотите, – не унимался Иван.

– Мы никого не назовем в честь игроков «Индустриалес», – заявила Изабель.

Иван показал ей язык.

Они на время затихли. Изабель продолжала наблюдать, как оранжевый горизонт становится фиолетовым, а потом темно-синим. Родится ли ее маленький братик в море или в Америке? Будет ли завершением песни новая жизнь в Майами? Или все закончится трагедией: дрейф в океане, без бензина, смерть от жажды в огромной атлантической пустыне соленой воды?

– Эй, мы никак не назвали нашу лодку, – вспомнил Иван.

Все сначала застонали, а потом засмеялись.

– И что? – улыбнулся Иван. – Всякое хорошее судно нуждается в названии.

– Думаю, все согласны, что это не слишком хорошая лодка, – вздохнул сеньор Кастильо.

– Но разве не она везет нас в Америку? К свободе? – возразил Иван. – Она заслуживает названия.

– Как насчет «Фидель»? – пошутил Луис, топнув по лужице так, что вода плеснула на лицо Кастро.

– Нет-нет, – отмахнулся отец. – «El Ataud Flotante» – «Плавающий гроб».

Изабель поежилась. Не смешно. Особенно потому, что мать скоро родит.

– Слишком точно, слишком точно, – согласилась сеньора Кастильо. – Как насчет «Me Piro»?

Это было кубинское жаргонное выражение. «Меня здесь нет».

– «Chao Pescao»! – предложила мама, и все рассмеялись. Точный перевод выражения был «Прощай, рыба». Но на Кубе все просто говорили это друг другу при расставании.

– «Сент-Луис», – тихо сказал отец. Все ненадолго замолчали, пытаясь понять смысл шутки. Но никто так и не понял.

– Как насчет «El Camello»? – спросил Луис. «Верблюдами» называли уродливые горбатые автобусы, которые передвигались только на тракторной тяге.

– Нет-нет, – раздраженно буркнул Иван. – Название должно быть хорошим. Вроде… – Он слегка подпрыгнул и охнул.

– Что? – удивилась Изабель, но тоже подпрыгнула, когда что-то твердое ударилось об ногу.

– Акула! – завопил дед Изабель с другой стороны лодки. – Акула!

Вода вокруг Ивана превратилась в темно-красное облако. Изабель закричала. Что-то снова толкнуло ее, и она схватилась за борт, чтобы выбраться из воды. Руки и ноги тряслись, в груди разрасталась паника. Отец схватил Изабель за талию, и они повалились в лодку. Амара и мама помогали сеньоре Кастильо, которую выталкивал из воды Лито. Изабель и отец встали на колени и вытянули деда. Луис и сеньор Кастильо выкрикивали имя Ивана, поднимая на борт его обмякшее тело.

Его правая нога походила на кровавую кашу. На коже виднелись мелкие укусы, словно его атаковала целая стая акул. Огромные куски были вырваны, а на их месте зияли красные раны, открывавшие мышцы и кость.

Изабель отпрянула и едва не упала за борт. Она в жизни не видела такого ужаса. Ее затошнило.

Сеньора Кастильо рыдала. Иван был так перепуган, что не закричал. Челюсть отвисла, глаза словно затянуло пленкой. Из раны на бедре, как из садового шланга, струилась кровь. Изабель видела, как белеет лицо Ивана, но не могла сказать ни слова.

– Жгут! – крикнул Лито. – Нужно остановить кровь!

Отец сорвал ремень с пояса, и Лито затянул его на ноге Ивана так высоко, как только удалось. Но кровь по-прежнему текла, окрашивая все в лодке в тошнотворный темно-красный цвет.

– Нет! НЕТ!!! – кричал сеньор Кастильо. На его глазах жизнь покидала Ивана.

Изабель тоже хотелось кричать, но она словно окаменела. Она ничего не могла сделать. И никто ничего не мог. Иван был мертв.

Луис завопил от ярости и выхватил из кобуры пистолет.

БУМ! БУМ! БУМ!

Он стрелял и стрелял в плавник, круживший вокруг лодки. Раз, другой, третий.

– Нет! – воскликнул Лито, схватив Луиса за руку прежде, чем тот успел снова выстрелить. – Кровь в воде привлечет новых акул.

Слишком поздно. Появился второй плавник. Третий. Скоро безымянная лодчонка была окружена.

Они оказались в ловушке собственной тонущей тюрьмы.

Махмуд

Лесбос. Греция. Афины. Греция. 2015 год

12 дней вдали от дома

Махмуд оказался в очередном лагере. Вымощенная плитами парковка на пристани в Лесбосе была забита палатками с округлым верхом, продававшимися в магазинах спорттоваров. Они были многоместными, цветастыми: голубыми, зелеными, белыми, желтыми, красными. Их предоставили греческие сотрудники организации по оказанию помощи беженцам. Они знали, что прибывшим негде остановиться в ожидании парома из Афин.

Мокрая одежда сушилась на велосипедных стойках и дорожных знаках. Беженцы собирались вокруг лагерных печей и плиток. В отличие от Килисского лагеря, где слышались песни и смех, здесь над палатками, подобно туману, расползались тихие скорбные шепотки.

Махмуд ничему не удивлялся, в его семье царило такое же настроение. Беженцам следовало бы радоваться: наконец-то они в Греции, где позволят купить настоящие билеты на настоящий паром, идущий на европейский материк. Но слишком многие потеряли кого-то из любимых в море – после такого сложно быть счастливыми.

Мать переходила из палатки в палатку, расспрашивая о Хане. Махмуд ей помогал: в конце концов, это он виноват в пропаже сестры. Но нигде ее не было. И они не нашли никого из той шлюпки, которая увезла Хану.

Беженцы прибывали и убывали, но палатки оставались, и мать настояла, чтобы они пропустили сегодняшний и следующий паромы в Афины: так можно было расспросить вновь появившихся, не знают ли они хоть что-то о ее дочери. Но никто ничего не знал.

Махмуду было так же плохо, как в шлюпке. Он не мог смотреть на мать. Она ДОЛЖНА винить его за потерю Ханы. Он и сам себя винил. Ночами не спал, представлял, как шлюпка рвется на острых скалах, как Хана падает в воду. И рядом нет родных, чтобы ей помочь.

Мать хотела остаться на пристани подольше. Не желала уезжать, пока не узнает, где сейчас Хана. Но папа сказал, что нужно двигаться дальше. Невозможно предугадать, когда паромная линия вдруг запретит продавать билеты беженцам или Греция решит отослать всех на родину. Они должны идти вперед, иначе умрут. Хана, возможно, отплыла раньше, на утреннем пароме, который они пропустили в первый день. Или…

Но никто не хотел думать об этом «или».

Утром снова прибыл огромный афинский паром, длиной с футбольное поле и высотой в пять этажей. Нижняя половина была выкрашена в голубой цвет, на борту огромными буквами было выведено: ПАРОМ «ГОЛУБАЯ ЗВЕЗДА».

У мостика поворачивался радар, на крыше росли антенны и спутниковые тарелки. Совсем как на снимках круизных судов, которые видел Махмуд. Одни спасательные шлюпки были больше той, на которой они покинули Турцию.

Махмуд пытался заинтересовать Валида большим судном, чтобы он порадовался первому путешествию на корабле. Но младшему брату было все равно.

Большие сходни опустились, и машины с материка выехали на Лесбос. Сбоку стояла очередь автомобилей, поднимавшихся на паром.

Мать плакала, когда они взошли по пассажирским сходням вместе с остальными. И постоянно оглядывалась на палаточный городок, надеясь увидеть женщину с младенцем, который мог оказаться Ханой. Но так ничего и не увидела.

Внутри паром походил на вестибюль пятизвездочного отеля. На каждой палубе стояли стеклянные столики и белые кресла в чехлах. Снек-бары продавали чипсы, конфеты и газировку, а по телевизору показывали футбольный матч греческих команд. Беженцы, еще сохранившие пожитки, засовывали рюкзаки и мешки из-под мусора под столы и на полки над головой. Махмуд и его семья устроились в одной из кабинок, и отец поискал зарядное устройство для телефона.

– Махмуд, возьми своего брата и посмотрите корабль, – велел он сыну.

Махмуд был только рад уйти и не видеть скорбное лицо матери. Он взял Валида за руку и потащил на прогулочную палубу, идущую по внешней стороне парома.

Махмуд и Валид молча наблюдали, как корабль отходит от пристани. Под ними тихо жужжали огромные двигатели. Ужасное море, которое так старалось поглотить их, сейчас было спокойным и сапфирово-синим. Греческий остров Лесбос, как оказалось, был прекрасен, если смотреть со стороны воды. Маленькие белые здания с терракотовыми крышами поднимались по заросшим деревьями холмам, а на вершине одного из них стоял древний серый замок. Понятно, почему люди приезжают сюда в отпуск.

Помимо беженцев здесь были и туристы. Они легко узнавались по чистой одежде и камерам, которыми они делали снимки, а не выискивали сухопутные маршруты из Афин в Македонию.

Кто-то из беженцев положил на палубу коврик и стал молиться. Во всей этой суете Махмуд, спешивший подняться на борт, потерял счет времени и сейчас потянул брата вниз, чтобы помолиться рядом с мужчиной.

Он вставал на колени и поднимался, вставал и поднимался. Казалось, он должен был сосредоточиться только на молитвах. Но не мог не заметить неловкие взгляды, которые бросали на него туристы, их нахмуренные, недовольные лица. Словно Махмуд, его брат и беженец делали что-то плохое.

Отдыхающие понизили голоса. И хотя Махмуд не понимал, о чем они говорят, чувствовал в их словах брезгливость и отвращение. Туристы платили не за это. Они приехали в отпуск посмотреть на древние развалины и прекрасные греческие пляжи, а не переступать через грязных молящихся беженцев.

«Они видят нас только тогда, когда мы делаем то, что им не нравится», – понял Махмуд. И эта мысль ударила его, словно разряд молнии. Когда беженцы оставались, где им полагалось – в руинах Алеппо или за оградами лагерей, – люди забывали о них. Но стоило им сделать то, чего от них не ждали – пытаться пересечь границу их страны, спать на крыльце их магазинов, выскакивать перед капотами их машин, молиться на палубах их паромов, – и тогда люди больше не могли их игнорировать.

Первым желанием Махмуда было исчезнуть под палубой, снова стать невидимым. Ведь в Сирии это умение сохранило ему жизнь. Но теперь Махмуд задался вопросом: а вдруг невидимость в Европе станет смертельно опасной для него и его семьи? Если его не увидят, то и помочь не смогут. Возможно, миру необходимо обратить внимание на то, что происходит здесь.

Когда они добрались до Афин, было сложно не заметить беженцев. Они натыкались на сирийцев повсюду: на улицах, рынках, в отелях. Многие из них, как и родные Махмуда, собирались как можно скорее ехать дальше. Отец считал, что у него есть все документы, позволяющие свободно передвигаться по Греции, но женщина в иммиграционном бюро направила их в полицейский участок, чтобы получить официальный документ. А в полиции попросили подождать около недели.

– Мы не можем ждать неделю, – сказал отец.

Они нашли отель за десять евро с человека за ночь. Афиняне были очень дружелюбны и готовы помочь. Но Махмуд понимал, что денег у родителей не так много, а нужно пересечь еще четыре страны, прежде чем они попадут в Германию. Мать хотела бы задержаться дольше, чем на неделю, чтобы продолжать поиски Ханы. Но все было решено: они отправятся на поезде к границе с Македонией и ночью попытаются незаконно ее перейти.

Йозеф

Вблизи гаванской пристани. 1939 год

21 день вдали от дома

Стоя на палубе, Йозеф наблюдал, как еще одна маленькая шлюпка пробирается через флотилию репортеров, продавцов фруктов и кубинских полицейских, которые окружили «Сент-Луис». Человек в лодке показался Йозефу знакомым. Вздрогнув, он сообразил, что это доктор Абер, отец Ренаты и Эвелин, уже живший на Кубе. Йозеф побежал на поиски сестер, пока наконец не увидел их в кинотеатре, где они смотрели сериалы.

– Ваш отец сейчас плывет сюда! – сообщил он.

Рената и Эвелин поспешили за ним. Когда они вернулись к трапу на палубе С, их ожидал еще больший сюрприз: доктор Абер поднялся на борт теплохода!

Офицер Падрон просматривал протянутые ему документы, а тем временем у трапа собралась небольшая толпа. Всех интересовало, что происходит.

Рената и Эвелин подбежали к отцу, и тот заключил их в объятия.

– Мои красавицы-дочери! – воскликнул он, целуя их. – Я уже не думал, что снова вас увижу!

Офицер Падрон кивнул и что-то сказал доктору Аберу по-испански, тот улыбнулся дочерям:

– Идем. Вам давно пора жить со мной на Кубе!

– А наши вещи? Наша одежда? – спросила Рената.

– Забудь. Мы купим на Кубе новую, – успокоил доктор Абер.

Он быстро взглянул на полицейского, и Йозеф все понял. Доктор Абер каким-то образом убедил неизвестного чиновника, и тот позволил ему увести дочерей с судна. Но он не хотел ждать и лишней минуты, на случай, если полицейские передумают.

Доктор Абер понес девочек к трапу, и у Ренаты едва хватило времени крикнуть Йозефу «До свиданья!» и помахать рукой, прежде чем исчезнуть за бортом.

Йозеф потерял дар речи, в отличие от остальных в толпе. Обозленные пассажиры окружили офицера Падрона и других полицейских, требуя ответа.

– Почему им можно сойти с судна, а нам нельзя?

– Вы можете нам помочь?

– Как они это сделали?

– Отпустите нас!

– У меня муж на Кубе!

– У них были бумаги. Правильные бумаги, – пытался объяснить Падрон на ломаном немецком. Но люди обозлились лишь сильнее:

– У нас тоже есть бумаги! Визы! Мы за них заплатили!

Йозеф, конечно, испугался за офицера Падрона, но разделял раздражение пассажиров. Почему доктор Абер сумел забрать Ренату и Эвелин, а остальные не могут сойти на берег? Это несправедливо!

Йозеф сжал кулаки. Его затрясло. Но он тут же понял, что трясется не он, а металлическая палуба судна.

Двигатели ожили, впервые с тех пор, как они бросили якорь. А это могло означать одно: «Сент-Луис» возвращается домой, в Германию, вместе со всеми пассажирами.

Люди, как по команде, ринулись к трапу. Офицер Падрон вынул пистолет, и Йозеф ахнул.

– Parar! – крикнул полицейский. – Стоять!

Он обвел пистолетом толпу. Другие полицейские последовали его примеру. Рассерженные пассажиры подались назад, но не убежали. Сердце Йозефа сжалось. В любую секунду люди могут напасть на полицейских. Йозеф это знал. Они скорее умрут, чем вернутся в Германию, к Гитлеру.

Прибывшие первый помощник капитана и казначей встали между полицейскими и толпой. Они просили сохранять спокойствие, но никто не слушал. По мере того как вибрация становилась сильнее, а шум моторов – громче, все больше людей бежали к трапу, требуя отпустить их. Теперь Йозеф оказался в самой гуще толпы, и если она ринется вперед, на полицейские пистолеты, его попросту сметут.

Стояла жара, на палубе было уже больше сорока градусов. Ситуация накалилась до такой степени, что была готова взорваться, когда по трапу поднялся коротышка в сером костюме. Это был капитан Шредер. Но почему он без мундира? И почему сошел с корабля?

Толпу это так поразило, что она перестала напирать. Капитан Шредер тоже удивился. Увидев, что происходит, он вспылил. Наорал на полицейских, требуя опустить оружие, иначе он прикажет им убираться вон с теплохода, и они наконец подчинились.

– Почему заработали двигатели? – завопил кто-то из пассажиров.

– Объясните, что происходит!

Капитан Шредер воздел руки к небу и призвал к спокойствию, чтобы все спокойно объяснить. Снял шляпу и промокнул лоб платком.

– Я поехал к президенту Бру, хотел лично попросить его, чтобы вам позволили сойти на берег, – начал он. – Но президент не пожелал меня принять.

Пассажиры мрачно переговаривались, а Йозеф по-настоящему разозлился. Что творится? Почему кубинцы пообещали впустить пассажиров, а теперь отказывают им во въезде?

– Хуже того, – продолжал капитан, – кубинское правительство приказало нам к завтрашнему утру покинуть гавань.

«Покинуть гавань? – подумал Йозеф. – И куда потом? А отец? Он тоже уплывет?»

Раздались гневные крики, к недовольным присоединился и Йозеф. Первый помощник ненадолго исчез, но тут же вернулся с другими матросами, на случай, если придется подавлять бунт.

Йозеф гадал, не стоит ли позвать мать, чтобы она тоже услышала новости. Но он знал: она сейчас в каюте, наверное, лежит в постели и плачет. Она винила себя в том, что муж пытался покончить с собой, и последние два дня так же не могла думать ни о чем другом, кроме своего горя, как когда-то отец. Нет, это Йозеф должен сейчас быть здесь. Ради матери и Рут.

Капитан Шредер вновь призвал к спокойствию:

– Мы не возвращаемся домой. Будем огибать побережье Америки и обратимся к президенту Рузвельту. Если у кого-то на борту есть друзья или родственники в Штатах, просите их оказать все возможное влияние. Уверяю вас, я сделаю все, что в моих силах, чтобы договориться о вашей высадке за пределами Германии. Надежда должна оставаться всегда. А теперь, пожалуйста, разойдитесь по каютам. Мне нужно вернуться на мостик и приготовить судно к отплытию.

Но толпа продолжала наседать на капитана, когда тот попытался уйти с палубы С. Пассажиры толкались, пытаясь пробиться вперед. Йозеф с трудом добрался до мужчины, который служил переводчиком у офицера Падрона, и потащил его туда, где стоял полицейский.

– Что будет с моим отцом? – спросил он Падрона.

– Я видел его в больнице. Он недостаточно здоров, чтобы вернуться.

– В таком случае не можем ли мы поехать к нему?

Полицейский болезненно поморщился:

– Прости, малыш. Ты не можешь покинуть судно.

– Но мы отплываем, – напомнил Йозеф, ощущая вибрацию двигателей под ногами. – Я не могу оставить отца!

– От всего сердца желаю, чтобы вы скоро сошли на берег, малыш. Мне очень жаль, но я всего лишь выполняю свою работу.

Йозеф посмотрел прямо в глаза офицера Падрона, пытаясь найти в них хоть какое-то сочувствие. Но тот отвел взгляд.

Йозеф все еще стоял на жарком кубинском солнце, когда полицейский покинул корабль на шлюпке. Он так и не поднял взгляд. Как только маленькое суденышко исчезло из виду, раздался свисток теплохода. «Сент-Луис» поднял якорь и отплыл в неизвестном направлении.

Стоя у поручня вместе с пассажирами, слезно прощавшимися с единственным местом, которое пообещало им убежище, Йозеф прощался и с отцом. Он схватился за воротник рубашки и оторвал его по шву, словно хоронил близкого человека.

Йозеф сознавал, что отец жив, но это уже не играло роли. Для родных он погиб. Как и мечта жить вместе на Кубе.

Изабель

Где-то между Багамами и Флоридой. 1994 год

5 дней вдали от дома

В ясном ночном небе так легко было увидеть Млечный Путь. Но Изабель не смотрела на звезды. Она вообще не могла ни на что смотреть: слезы застилали глаза. Рядом, в объятиях мужа, плакала сеньора Кастильо. Плечи ее вздрагивали. Как и Изабель, после смерти Ивана она не переставала рыдать. Сеньор Кастильо пустыми глазами уставился куда-то поверх плеча жены. Луис пнул смолкший мотор – качнулись болты, удерживавшие его на месте, – закрыл глаза руками, и Амара крепко его обняла.

Иван мертв.

Изабель так и не смогла это осознать. Минуту назад он был жив, разговаривал, смеялся, а в следующую его уже не стало. Как человека, которого на глазах Изабель застрелили во время беспорядков на Малеконе. И которого она не знала. Он был безымянным, как все остальные погибшие в тот день. Как и те, кто погибли, пытаясь попасть в Америку морем. Но Иван не был безымянным и безликим. Умер Иван, ее друг.

Взгляд Изабель скользнул к тому месту где лежало его тело, но она по-прежнему не могла на него смотреть. Не могла. Хотя папа снял рубашку из которой соорудил маме укрытие от солнца, и набросил на лицо Ивана. Но Изабель не могла перебороть себя.

Она помнила лицо Ивана, его улыбку. И хотела оставить его таким в своей памяти.

Лито запел тихую печальную песню, и Изабель спряталась в объятия мамы и папы. Все трое жались друг к другу, словно то, что случилось с Иваном, может случиться и с ними, если они окажутся слишком близко к его телу. Но реальной угрозой были тонущая лодка и акулы, которые все еще кружили рядом, следуя за алым ручейком, начинавшимся у ног Изабель.

Фидель Кастро был весь залит кровью Ивана.

Изабель вспомнила поминки по бабушке, тихие, грустные. Даже хоронить было некого. Соседи утешали Лито, маму и Изабель, обнимали их, целовали, скорбили вместе.

Изабель знала, что должна сделать для Кастильо то же самое, но заставить себя не удавалось. Как может она утешать Кастильо, если сама нуждается в утешении? Иван был их сыном, братом Луиса. И лучшим другом Изабель. В чем-то она знала его лучше, чем родные. Играла с ним в футбол в переулке, плавала в океане, сидела в школе за одной партой. Они обедали друг у друга так часто, что вполне могли считаться братом и сестрой. Они росли вместе. Изабель не могла представить мир, в котором она прибежит к соседям, а Ивана там не будет.

Но он больше никогда не заглянет к ней. Иван мертв. И от этой потери было очень больно. Словно у Изабель вырвали из груди сердце, оставив гигантскую зияющую дыру.

Она снова затряслась от рыданий, и мама прижала ее к себе.

Немного погодя Лито наконец заговорил:

– Нужно что-то сделать. С телом.

Сеньора Кастильо завыла, но ее муж кивнул.

Что-то сделать с телом? Изабель огляделась. Что можно сделать с ним в этой маленькой лодке? Но она почти сразу же поняла. Есть только одно место, где можно похоронить Ивана. В море.

При этой мысли Изабель в ужасе отпрянула.

– Нет! Нет! Мы не можем оставить его здесь! – кричала она. – Он будет совсем один! Иван никогда не любил оставаться один!

Лито кивнул отцу, и оба встали, чтобы поднять Ивана. Изабель стала вырываться, но мать крепко ее держала.

– Подождите! – попросила сеньора Кастильо, отстранившись от мужа. Ее лицо было залито слезами. – Нужно прочитать молитву. Да хоть что-то. Я хочу дать знать Богу, что Иван идет к нему.

Изабель никогда не была в церкви. Когда к власти пришли Кастро и его коммунисты, они запретили религиозные обряды. Но испанские католики завоевали этот остров задолго до Кастро, и Изабель знала, что их религия жива. Она сокрыта глубокой тайной, подобно биению сердца Кубы, которое, по словам Лито, звучит в ритме каждой песни.

Лито был самым старшим и присутствовал на множестве похорон, поэтому произнес молитву сам. Перекрестил тело Ивана и сказал:

– Даруй ему вечный покой, о Господи, и позволь вечному свету сиять над ним. Да покоится он с миром. Аминь.

Сеньора Кастильо кивнула, а Лито и отец подняли тело Ивана.

– Нет! Нет! – воскликнула Изабель, протягивая руки, словно пыталась остановить их. Но потом прижала ладони к груди. Она понимала, что придется сделать это. Нельзя оставлять мертвеца в лодке, особенно в такой ситуации.

Изабель наблюдала, как папа и Лито подносят Ивана к борту, и пустота внутри разрасталась, пока не заняла в груди то место, где когда-то было сердце. Изабель хотела умереть, чтобы ее тоже бросили в море вместе с Иваном. Хотела быть с ним там, на дне океана.

Сеньора Кастильо сжала руку сына, а Луис приложил ладонь к груди Ивана: они хотели попрощаться, прежде чем тот уйдет навсегда.

Изабель хотела сделать что-то, сказать что-то, но печаль ее одолела.

– Подождите, – велел Луис. Он вытащил пистолет из кобуры и, злобно скалясь, нацелился в один из плавников, бороздивших поверхность моря по другую сторону борта. На этот раз Изабель была готова к выстрелам, но все равно подскочила.

БУМ! БУМ! БУМ!

Истекавшая кровью акула билась в воде. Другие, следовавшие за лодкой, яростно набросились на нее. Луис кивнул Лито и отцу Изабель, а сеньора Кастильо отвела глаза, когда они опустили в воду Ивана с другого борта, подальше от акул. Тело погрузилось в глубины темного моря.

Никто не разговаривал. Изабель плакала. Слезы лились бесконечно, а пустота в груди почти поглотила ее. Иван ушел навечно.

Изабель неожиданно вспомнила его бейсболку с логотипом «Нью-Йорк Янкиз». Где она? Что с ней случилось?

Когда его хоронили в море, бейсболки не было, а Изабель хотела ее найти. Это все, что она могла сделать. Отыскать кусочек Ивана, который она может сохранить при себе.

Она отстранилась от матери и стала осматривать маленькую лодку. Бейсболка должна быть где-то здесь… Да! Вот она. Плавает тульей вниз в кровавой воде под одной из скамей.

Изабель схватила ее и прижала к груди. Это была единственная оставшаяся частичка Ивана.

– Я хотел открыть ресторан, – вздохнул сеньор Кастильо. Он сидел рядом, и от звуков его тихого голоса Изабель задрожала.

– Когда мы рассказывали друг другу, что хотим делать в Америке, – продолжал сеньор Кастильо, – я промолчал. Я хотел вместе с сыновьями открыть ресторан.

Что-то сверкнуло на темном горизонте, и сначала Изабель посчитала это еще одной звездой на белом шраме Млечного Пути, мерцавшей в ее мокрых глазах. Но нет. Огонек был слишком ярким. Слишком оранжевым. А рядом сияли другие, такие же, собравшиеся в горизонтальную линию, которая отделяла черные воды от черного неба.

Это Майами. Наконец. Иван чуть-чуть не дожил до той минуты, когда увидит Майами.

Махмуд

Из Македонии в Сербию. 2015 год

14-15 дней вдали от дома

Махмуду показалось, что он вернулся в Сирию. Вооруженные пистолетами полицейские охраняли греко-македонскую границу, и он снова почувствовал себя грязным. Нежеланным. Нелегальным эмигрантом.

Даже не имея необходимых документов, Махмуд и его семья сумели обменять сирийские фунты на евро и купить билеты на поезд, идущий из Афин в Салоники, а оттуда – в маленький греческий городок вблизи границы с Македонией. Теперь они направлялись в Гевгелию, где надеялись успеть на поезд до Сербии, а оттуда перебраться в Венгрию. Но прежде всего предстояло найти способ пересечь границу.

Махмуд показал на небольшое скопление палаток и бельевых веревок рядом с гравийной дорогой, а отец повел их в лагерь, чтобы обдумать следующий шаг.

Это был еще один палаточный городок, вроде тех, которые Махмуд видел снова и снова по пути из Сирии.

Он и его отец спрятались за мусорным бочонком и наблюдали, как люди переходят границу. Македонская полиция никого не прогоняла, но проверяла бумаги, а семья Махмуда не дождалась настоящих виз в Афинах.

Отец вынул айфон и сверился с картой.

– Вся это территория – сплошные фермы и пастбища. Равнины. Нас могут легко поймать.

Он развернул карту, и Махмуд нагнулся ближе.

– Похоже, что на западе растет лес. Они не могут охранять каждый метр границы. Мы проскользнем ночью. Как только окажемся в Македонии, все будет в порядке. Где твоя мать?

Махмуд поднял голову. Мама ходила между палатками и искала Хану. Но девочки здесь не было. Как не было и в других маленьких поселениях беженцев, мимо которых они проходили, все дальше углубляясь в сельскую местность. Вскоре отец сверился с картой из айфона и велел свернуть с земляной дороги в темный лес. Было уже далеко за полночь, и Махмуд очень устал. Но им предстояло еще два часа пробираться к македонской границе.

Валид поднял руки, надеясь, что его понесут, и папа посадил его на плечо. Махмуд разозлился. Валид ведет себя как маленький! На самом деле он уже достаточно взрослый, чтобы идти самостоятельно. Махмуд тоже устал, но его никто не брал на руки.

Они шли молча. Их путь изредка освещало сияние телефонного экрана, когда отец проверял маршрут. В лесу росли высокие сосны, вытеснившие почти все другие деревья, а почва была покрыта коричневыми иглами, издававшими влажный хвойный запах. Где-то неподалеку ухнула сова, и Махмуд услышал топот лапок каких-то крошечных созданий. Он подскакивал от каждого шороха и чувствовал, как по коже бегали мурашки. Махмуд был городским мальчиком, привыкшим к огням и гудкам машин. Здесь же звуки напоминали выстрелы, раздавшиеся в неестественной темноте и тишине. И это пугало.

Наконец они вышли из леса и отыскали вокзал, маленькое двухэтажное здание цвета горчицы с темно-красной крышей и скругленными фронтонами.

Вокзал был забит людьми, а вокруг него выросла еще одна сирийская деревня. Сотни людей спали на улице, подложив под головы рюкзаки и мешки для мусора. Они толпились на платформе и тротуарах, а кое-кто даже спал между рельсами. Земля была усыпана пластиковыми бутылками, пустыми пакетами и обертками.

Махмуд увидел, как плечи отца устало опустились. Он и сам чувствовал себя точно так же. Но отец тут же выпрямился и поднял Валида повыше.

– Эй! По крайней мере, мы знаем, что на верном пути! – объявил он, улыбаясь. – Пути! Понятно?

Махмуд понял шутку. Но она не показалась ему смешной.

– Нет? Ничего? – спросил отец. – Полагаю, мне следовало раньше наставить тебя на путь истинный.

Махмуд даже не улыбнулся. Он слишком устал.

Мать уже отошла и, осторожно ступая между спящими беженцами, искала Хану.

– Вокзал, похоже, закрыт, – сказал отец. – Нужно где-то переночевать. Вернемся утром и посмотрим, сможем ли купить билеты.

Они нашли ближайший отель, указанный в TripAdvisor, позвали мать и добрались туда пешком. Махмуду не терпелось лечь в настоящую постель. Он мог бы проспать несколько дней подряд.

Сзади раздался шум машины. На этот раз Махмуд не стал выбегать на дорогу в поисках помощи, но машина сбавила скорость, а потом остановилась.

– Нужно такси? – спросил мужчина на ломаном арабском.

– Нет, – ответил отец – Мы идем в отель.

– Отель – много денег. Вы едете в Сербию? Отвезу на такси. Двадцать пять евро за человека.

Махмуд быстро подсчитал в уме. Сто евро – это очень дорого. Почти двадцать четыре тысячи сирийских фунтов. Но такси привезет их прямо в Сербию, без необходимости проводить ночь – а может, и не одну – в Македонии.

Родители шептались, и Махмуд прислушался. Проездные билеты, возможно, обойдутся дешевле, к тому же мама боялась оставаться с незнакомым человеком в незнакомой стране. Но папа напоминал, что поездов не будет, по крайней мере, до завтра, и что на станции уже собралось множество людей.

– Мы все устали, но у нас есть возможность не ночевать на земле, а двинуться дальше. Приблизиться к Германии, – вмешался Махмуд.

– Значит, голосование закончено. Большинство за, – постановил отец. – Мы берем такси.

Решение оказалось удачным. Они потратили два часа и сто евро – и уже стояли у сербской границы. Еще не рассвело, но там, где водитель их высадил, не было пограничников. И дорог тоже не было. Махмуд немного поспал в машине, но чувствовал себя как зомби. Вместе с родными он тащился вдоль железнодорожных рельсов, которые вели через границу в ближайший сербский город. Они остановились передохнуть и помолиться дважды – около пяти утра и на рассвете – и пробрались в город как раз после восхода солнца. Махмуд почувствовал, что, если немедленно не ляжет и не отдохнет, просто потеряет сознание и свалится на землю. Но на этой станции было еще больше беженцев, чем в Македонии. Люди спали на перроне или в полях. Ни туалетов, ни магазинов, ни ресторанов, ни палаток вокруг не было. Местные сербы просили целое состояние за то немногое, что имели. Один продавал бутылки с водой, за пять евро каждую. А когда Махмуд сидел в компании сирийцев, заряжая телефон отца, те сообщили, что провели здесь уже несколько дней.

– Если останемся, то никогда не уйдем, – сказал Махмуд отцу.

– Нужно идти вперед, – согласился тот. – Всегда вперед.

Махмуд так устал, он едва не плакал, но встал и продолжил двигаться. Отец нашел автобус до Белграда. Махмуд был благодарен за несколько часов сна, хоть и в неудобном кресле. Полиция проверяла отели в поисках нелегальных беженцев, так что отец нашел еще одного таксиста, который пообещал через два часа доставить их к венгерской границе. Это удовольствие было дорогим, но не дороже ночевки в городе, где тебя не желали видеть.

Серебристый четырехдверный «фольксваген» принадлежал сербу средних лет с аккуратно подстриженной черной бородой. Он пообещал доставить их в Венгрию, не попадаясь на глаза полиции, за тридцать евро с каждого: они потратили куда меньше, когда пересекали всю Македонию.

В машине было тесно. Все устроились на заднем сиденье, Валида посадили на колени отца. Новый водитель, похоже, безошибочно находил каждый ухаб, каждую яму на дороге, и пассажиры постоянно валились друг на друга. Но Махмуду было уже все равно. Он заснул, едва успев закрыть глаза, и проснулся, когда сообразил, что машина стоит. Неужели прошло уже два часа? Вроде бы он только успел задремать.

Часто моргая, он выглянул в окно, ожидая увидеть огни сербского приграничного города, еще один палаточный лагерь. Но они остановились на отрезке пустого шоссе, в окружении темных, безлюдных полей. А таксист перегнулся через спинку сиденья и целился в них из пистолета.

Йозеф

Вблизи американского побережья. 1939 год

21 день вдали от дома

Майами! Не прошло и дня, как они отошли от Гаваны, а «Сент-Луис» уже проходил мимо американского города. Они были так близко, что видели его с корабля даже без бинокля. Йозеф и Рут висели на поручне, как все остальные, показывая на отели, дома и парки. Йозеф видел шоссе и белые квадратные офисные здания, – небоскребы! – а также сотни маленьких лодок в гавани.

Почему они не могут бросить якорь и остаться здесь? Почему бы Соединенным Штатам просто не пустить их в страну? В Майами столько ничем не занятой земли! Мили и мили пальм и болот. Йозеф согласен жить на болоте. Он бы жил где угодно, лишь бы подальше от нацистов.

Над судном кружил самолет, его пропеллер жужжал, словно осиное гнездо. Кто-то из пассажиров громко предположил, что это газетные фотографы. К тому времени Йозеф уже знал: история с «Сент-Луисом» стала сенсацией для всего мира. Команды репортеров сопровождали судно из кубинской гавани, выкрикивая те же вопросы, которыми задавались и пассажиры. Куда они причалят? Кто примет еврейских беженцев? Закончится ли путешествие в Германии?

В этот день катер американской береговой охраны плыл бок о бок с «Сент-Луисом», а офицеры наблюдали за теплоходом в бинокли. Кто-то из детей решил, что катер прислали, чтобы защитить их или поднять из воды того, кто вздумает прыгнуть за борт.

Но Йозеф посчитал, что полицейские на катере следят, чтобы теплоход не направился к Майами.

Некоторые дети, вроде Рут, все еще играли и плавали в бассейне. «Сент-Луис» шел так близко от берега, что подростки могли слушать по радио игру «Нью-Йорк Янкиз».

Большинство взрослых ходило по кораблю с мрачным видом. Радужное настроение, с которым они плыли на Кубу, исчезло навсегда. Люди все меньше общались друг с другом. Кинотеатр и танцзалы пустовали. Счастлива была только мать Йозефа.

Несколько дней она скорбела по отцу, а затем и вовсе, как и он, заперлась в каюте. Но, услышав объявление, что «Сент-Луис» покидает Кубу, покидает, не взяв на борт ее мужа, переменилась. Что-то словно щелкнуло у нее внутри, как электрический переключатель. Мама привела себя в порядок, наложила макияж, причесалась, вывалила содержимое чемодана на койку, надела любимое вечернее платье и отправилась прямо в танцзал. И больше не выходила оттуда.

Когда Йозеф наконец нашел мать, оказалось, что она танцует одна. Бумажные луна и звезды по-прежнему свисали с потолка танцзала. Они остались с той вечеринки, когда все надеялись скоро сойти на берег Кубы.

Увидев сына, мать поспешила к нему и потянула в центр зала.

– Потанцуй со мной, Йозеф, – попросила она и, взяв его руки, закружила в вальсе. – Не зря же мы платили за все эти уроки!

Когда-то родители думали, что Йозеф вырастет и будет танцевать, ведь у него так славно получалось. Танцевать, а не бежать от нацистов. Как же давно это было, еще до Гитлера.

– Нет, – отказался Йозеф. Он слишком взрослый для таких развлечений. И вообще это стыдно. Сейчас следовало думать о вещах куда более важных. – Что происходит, мама? Почему ты это делаешь? Будто счастлива, что отца нет с нами.

Она повернулась в его объятиях:

– Я никогда не говорила, почему тебя назвали Йозефом?

– Я… нет.

– Тебя назвали в честь моего старшего брата.

– Я не знал, что у тебя был брат.

Мать танцевала так, словно от этого зависела ее жизнь.

– Йозеф погиб на Великой войне[10]. В битве при Сомме, во Франции.

Йозеф не знал, что сказать. Мать впервые упомянула о своем брате, его дяде. У него мог быть дядя!

– Ты можешь прожить жизнь, как призрак, ожидая смерти. Или можешь танцевать, – продолжала мама. – Понимаешь?

– Нет, – покачал головой Йозеф.

Песня закончилась, и мама взяла его лицо в ладони.

– Ты так похож на него.

Йозеф не знал, что ответить.

– Простите, если помешал, – прервал их дирижер, – но мне сейчас сказали, что в общем зале на палубе А будет сделано специальное объявление.

Мать надулась из-за стихшей музыки, но Йозеф сразу понял, что дело плохо. Он не мог сказать, почему был так глубоко уверен в этом. Их ждали дурные новости.

Мать сжала его руку.

– Пойдем, – улыбнулась она.

Когда они пришли, зал был уже полон. Впереди, под портретом Адольфа Гитлера, стояли члены комитета пассажиров, работавшие вместе с капитаном над решением их проблемы. Судя по выражению их лиц, решение так и не было принято. Когда глава комитета заговорил, худшие опасения Йозефа подтвердились.

– Соединенные Штаты отказали нам. Мы возвращаемся в Европу.

Толпа мгновенно взорвалась. Крики, слезы, ахи и охи. Йозеф выругался. Впервые в жизни он выругался при матери. Она не отреагировала, и, хотя Йозефу было немного стыдно, он чувствовал себя более храбрым и дерзким, чем прежде.

– Хотите сказать, мы плывем в Германию? – завопил кто-то.

– Не обязательно, – ответил член комитета. – Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Спокойствие? Он с ума сошел?

– Спокойствие? Как мы можем сохранять спокойствие? – громко спросил мужчина, озвучив мысли Йозефа.

Его звали Познер. Йозеф уже видел его на судне.

– Многие побывали в концентрационных лагерях, – продолжал Познер, и лицо его исказилось от гнева. Он не говорил, а выплевывал слова. – Нас освободили при одном условии: немедленно покинуть Германию. Если вернемся, нас немедленно бросят в лагеря. И это будущее каждого из нас: мужчин, женщин, детей.

– Мы не умрем! Мы не вернемся! Мы не умрем! – скандировала толпа.

Краем глаза Йозеф заметил Отто Шендика, притаившегося в дверях. Тот явно радовался панике, и Йозеф почувствовал, как вскипела кровь.

– Леди и джентльмены, – начал глава комитета, – новости у нас, конечно, дурные, но до Европы еще много дней пути. Возможно, наши друзья еще попытаются нам помочь.

Мать Йозефа отвела его в сторону:

– Пойдем, Йозеф. Кто-то что-нибудь придумает. Давай танцевать.

Йозеф не понимал, почему мать ничуть не расстроена, почему ни о чем больше не заботится. Их вот-вот вернут в Германию. Обрекут на смерть.

Йозеф позволил утащить себя к двери, но тут же вырвался:

– Нет, мама. Я не могу.

Она грустно улыбнулась и прошмыгнула мимо прислонившегося к косяку Отто Шендика.

– Тебе следует послушать мать, мальчик, – сказал тот. – Это твои последние свободные дни. Наслаждайся, пока можешь. Когда вернешься в Гамбург, о тебе больше никто не услышит.

Йозеф, не отвечая, вернулся к бушевавшим пассажирам. Гнев его поднимался подобно приливной волне. Должно быть то, что они смогут сделать. То, что сможет сделать он.

Познер, пассажир, который высказался в зале, отвел его в сторону.

– Ты Йозеф, сын Аарона Ландау, верно? Мне очень жаль, что с твоим отцом так получилось, – начал он.

Но Йозеф слишком устал выслушивать соболезнования.

– Да. Спасибо, – буркнул он в ответ, пытаясь отойти подальше. Но Познер схватил его за руку.

– Ты был среди тех детей, которые ходили на мостик и в машинное отделение, верно?

Йозеф нахмурился. К чему он клонит?

– Ты стал мужчиной. Твоя бар-мицва была в первую субботу на корабле.

Йозеф выпрямился, и собеседник отпустил его руку.

– И что? – спросил он.

Мужчина оглянулся, убедившись, что их не подслушивают.

– Группа пассажиров намерена атаковать мостик и захватить заложников, – прошептал он. – Вынудить капитана высадить нас на побережье Америки.

Йозеф не верил ушам. Наконец он покачал головой.

– Ничего не получится, – сказал он.

Он видел, как велика команда судна, и знал, что думают о евреях те, кто работает внизу. Они не сдадутся без борьбы и к тому же знают судно лучше любого пассажира.

– Разве у нас есть выбор? – пожал плечами Познер. – Мы не можем вернуться. Твой отец это знал и поэтому сделал то, что сделал. Если мы победим, значит, получим свободу. Если проиграем, мир, по крайней мере, поймет, как мы отчаялись.

Йозеф опустил глаза. Если они проиграют – вернее, когда они проиграют, – капитан уж точно поведет судно в Германию, а потом Познера и остальных неудачливых угонщиков отправят в концлагеря.

– Почему вы говорите мне все это? – спросил он.

– Потому что ты нам нужен. Нужен, чтобы показать дорогу на мостик.

Изабель

Неподалеку от побережья Флориды. 1994 год

5 дней вдали от дома

Майами.

Это было похоже на сон. На сверкающее видение небес. Словно Иван открыл для них врата. Все потрясенно уставились на огоньки, будто не думали, что смогут их увидеть.

Когда яркие точки на горизонте превратились в смутные силуэты зданий, дорог, деревьев и не осталось сомнений, что впереди Майами, все заплакали и стали обниматься.

Изабель снова горевала по Ивану: он был так близко и не доплыл. Но ей стало чуточку легче: теперь она доберется до Америки. От этого она чувствовала себя виноватой и всхлипывала еще громче. Как она может скорбеть по Ивану и в то же время радоваться за себя?

Дзинь. Что-то согнулось и треснуло под ногой отца. Лодка накренилась. Вода полилась из новой трещины в корпусе, и ощущение легкости внезапно исчезло. Лодка тонула.

– Нет! – крикнул папа и наклонился, чтобы заткнуть дыру, но ничего не сумел сделать.

Вес самой лодки и пассажиров, очевидно, теперь просто разрывал ее. Все переползли на нос, но корма под тяжестью мотора опускалась ниже и ниже. Верх бортов был почти вровень с водой. Если волна захлестнет лодку, они утонут.

Или погибнут, как Иван.

Когда вода стала наполнять лодку, Изабель ужаснулась. Она не могла утонуть. Не могла исчезнуть в волнах, как Лита. Как Иван. Нет! Нет!

– Вычерпывайте воду! – крикнул дед.

Мама лежала на носу судна, дальше других от поднимавшейся воды. Теперь она дышала чаще и глубже.

Все остальные схватили банки и чашки, но едва ли это могло помочь. Слишком много воды. Слишком большая тяжесть.

Мотор!

Изабель неожиданно вспомнила, как ослабли державшие его болты, и бросилась на корму, чтобы вырвать их голыми руками. Когда это не удалось, она повисла между мотором и скамьей и стала изо всех сил бить по нему ногами.

– Чабела! Оставь мотор в покое и помоги нам вычерпывать, – позвал отец.

Изабель, не обращая на него внимания, ударила снова. И тут Амара присоединилась к ней. Они действовали сообща, пока Изабель не почувствовала, что влажное дерево вокруг болтов подалось. Мотор свалился на дно лодки, закрыв лицо команданте Фиделя Кастро.

«БОРИСЬ ПРОТИВ НЕВОЗМОЖНОГО И ПОБЕЖДАЙ», – подумала Изабель.

– Раз, два, три, – скомандовала Амара. Они подкатили мотор к борту и почти перекинули в океан, но Изабель поскользнулась и с плеском упала в воду, покрывавшую днище лодки.

– Еще! – приказала Амара. – Раз, два, три!

Они стали поднимать мотор вверх, вверх, вверх, к краю борта. Суденышко наклонилось, в него хлынула вода. Лодка стала опускаться под их ногами, увлекая Изабель за собой в темные глубины, к Ивану и акулам…

– Нет, погодите! – крикнул сеньор Кастильо.

Изабель и Амара одним отчаянным рывком перевалили мотор через борт. Он камнем свалился вниз, и корма лодки выскочила из воды. Вес мотора больше не тянул ее на дно.

– Что вы сделали? – крикнул сеньор Кастильо. – Теперь мы никогда не доберемся до берега!

– И не добрались бы, если бы утонули, – ответила Амара.

– Будем грести, – решил Лито. – Когда подойдем достаточно близко, прибой все сделает за нас. Можем попробовать доплыть.

«Доплыть? – встревожилась Изабель. – Вместе с акулами?»

– Не переставайте вычерпывать. Иначе и делать ничего не понадобится! – крикнул Луис. – Вычерпывайте!

У-у-у! У-у-у! Вой электронной сирены заставил всех встрепенуться. Красный свет замигал слева, в нескольких метрах от них.

К ним обратились по-английски, но Изабель ничего не поняла. Судя по недоуменным лицам остальных, они тоже. И тогда тот же голос повторил сообщение по-испански:

– Стоять! Это береговая охрана Соединенных Штатов! Вы незаконно проникли на территорию Соединенных Штатов! Оставайтесь на месте и приготовьтесь покинуть судно.

Махмуд

Из Сербии в Венгрию. 2015 год

15-16 дней вдали от дома

Махмуд смотрел прямо в дуло нацеленного на него пистолета. Все это происходит на самом деле или он все еще спит и видит страшный сон?

Водитель-серб взмахнул оружием.

– Платите триста евро! – скомандовал он.

Это не сон. Это реальность!

Всего несколько секунд назад Махмуд не понимал, что происходит, но сейчас очнулся, сердце тревожно заколотилось. Глаза пересохли, а рубашка, все еще влажная от ночного пота, липла к телу. Часто моргая, он глянул на родителей. Они тоже проснулись. Отец бережно прижимал к себе спящего Валида.

– Не стреляй! Пожалуйста! – сказал он, закрывая одной рукой Махмуда и жену.

– Триста евро! – повторил водитель.

Триста евро! Вдвое больше той суммы, которую они согласились заплатить.

– Пожалуйста! – взмолился отец.

– Не хочешь умирать, плати три сотни! – завопил водитель. Рука дрожала, и пистолет плясал между передними сиденьями. Мать закрыла глаза и сжалась.

Отец поднял руку.

– Мы заплатим! Заплатим!

В них целятся из пистолета в богом забытом месте, посреди пустыни в чужой стране. Что еще он мог сделать?

Махмуда затрясло, когда отец отдал Валида матери и стал возиться с деньгами, спрятанными в рубашке, под ремнем. Махмуду хотелось помешать этому человеку угрожать его семье. Но что он мог сделать? Он чувствовал себя беспомощным и от этого злился еще больше.

Отец дрожащими руками отсчитал триста евро и сунул водителю. Махмуд так и не понял, почему тот не потребовал всех денег, которые были у семьи.

– Убирайтесь! Убирайтесь! – крикнул водитель.

Беженцам не нужно было повторять дважды, они быстро выбрались наружу. Двери еще не успели захлопнуться, как «фольксваген» сорвался с места и умчался по темной дороге прочь. Скоро габаритные огни исчезли за поворотом.

Махмуд дрожал от гнева и страха, а тело матери сотрясали тихие всхлипы. Отец обнял обоих.

– Ну что же, – сказал он наконец. – Я бы определенно не дал ему пять звезд по рейтингу «Убера»[11].

Ослабевшие ноги Махмуда подогнулись, и он осел на землю. Слезы струились по лицу, будто раньше их сдерживала невидимая дамба, а теперь шлюзы вдруг открылись.

Совсем недавно в него целились из пистолета. На протяжении всей своей жизни Махмуд не забудет ощущения парализующего страха, бессилия.

Мать села рядом и притянула его к себе. Слезы полились с новой силой, их подпитывали мысли обо всем, что ему уже пришлось испытать: бомба, попавшая в дом, нападение на машину в Измире, долгие часы в море и, конечно, Хана. В основном Хана.

– Мне так жаль, мама, – бормотал Махмуд. – Мне так жаль, что пришлось отдать Хану.

Мать погладила его по волосам и покачала головой.

– Нет, мой прекрасный мальчик. Если бы не появление той лодки, если бы ты не убедил их взять Хану, она бы утонула. Я не смогла бы удержать ее на воде. Ты спас ее, я это знаю. Она где-то здесь. Нам только нужно ее найти.

Махмуд кивнул и уткнулся в плечо матери:

– Я снова найду ее, мама. Обещаю.

Они плакали, продолжая обнимать друг друга, пока Махмуд не вспомнил, что слезы не приблизят их ни к Хане, ни к Германии. Он провел рукавом по мокрому рту и носу. Мама поцеловала его в лоб.

– По крайней мере, этот вор оставил нас на полпути в Венгрию, – заметил отец, глядя в телефон. – Мы на обходной дороге, примерно в часе езды от границы. Думаю, здесь недалеко до автобусной остановки. Но это означает, что мы снова должны идти пешком.

Махмуд помог матери встать, а отец поднял Валида на руки. Младший брат благополучно спал и все пропустил.

Махмуд снова нахмурился. Его беспокоило состояние Валида. Воздушные налеты, перестрелки, грабежи в такси – его ничего больше не волновало. Что с ним? Удерживает ли Валид слезы в себе или просто так привык к ужасам, происходящим вокруг, что ничего не замечает? Ему все равно? Оживет ли он, когда они доберутся до Германии?

Если они доберутся до Германии.

Они успели на остановку как раз вовремя, чтобы поймать поздний автобус до Суботицы, сербского города на границе. Там собралось еще больше сирийских беженцев, но пока никому не удалось перебраться в Венгрию. Ни машиной, ни поездом, ни даже через пустынную местность (так они попали в Македонию и Сербию).

Венгры строили ограду. Она еще не была закончена, но даже сейчас, ночью, солдаты усердно трудились, вколачивая в землю по всей границе четырехметровые металлические столбы и натягивая между ними сетку. Когда ее закрепили, еще одна бригада навесила сверху три ряда колючей проволоки, чтобы никто не перелез через стену. Венгры закрывали свою границу.

– Но мы не собираемся оставаться в Венгрии, – заметил Махмуд. – Мы только хотели проехать через нее в Австрию.

– Полагаю, венграм нет до этого дела, – ответил отец. – Они не желают видеть нас в своей стране, независимо от того, приезжаем мы или уезжаем.

Толпа беженцев внезапно ринулась на неогороженный участок, пытаясь прорваться в страну, прежде чем венгры достроят все.

– Мы не террористы! – крикнул кто-то. – Мы беженцы!

– Мы хотим попасть в Германию. Там нас примут! – поддержал его другой.

Раздались недовольные возгласы. Когда Махмуд наконец понял, что происходит, он вместе с родными оказался в самом центре скопления людей, пытавшихся перейти границу. Махмуда толкали со всех сторон. Он вцепился в спинку отцовской рубашки с такой силой, словно та была спасательным кругом и им предстояло выбраться из водоворота.

Какой бы пугающей ни была давка, Махмудом овладело радостное возбуждение. Наконец беженцы что-то делают! Они не просто скрываются в своих палаточных городках! Они поднялись и громко заявили:

– Вот мы! Посмотрите на нас! Помогите нам!

Но венгерские солдаты не собирались никому помогать. Когда беженцы бросились на ограду, солдаты в синих мундирах с красными беретами и повязками стали бросать в толпу баллоны со слезоточивым газом. Один с хлопком взорвался рядом с Махмудом. Серо-белое облако окутало людей.

Глаза горели, словно их полили соком острого чилийского перца. Из носа потекло. Махмуд давился газом, кашлял. Он не мог дышать, будто тонул на суше.

Махмуд упал на колени, схватившись за грудь, и безуспешно пытался втянуть воздух ртом. «Я умираю, – думал он. – Я умираю. Я умираю. Я умираю».

Йозеф

Где-то в Атлантике. 1939 год

22 дня вдали от дома

Йозеф наблюдал, как сестра весело плещется в бассейне на палубе А. Другие ребятишки гонялись друг за другом, смотрели фильмы, играли в шаффлборд. Как бы ни хотел Йозеф поскорее стать взрослым, все же втайне жалел, что не может развлекаться в их компании, снова быть маленьким, беспечным и безразличным к происходящему вокруг. Но он больше не ребенок. У него есть долг. Защищать мать и сестру, заботиться об их безопасности.

Папа рассказал, что такое концлагеря, и Йозеф не мог позволить, чтобы мама и Рут попали туда.

– Ты готов? – спросил Познер. Нервно оглядываясь, он стоял в тени дымовой трубы.

Йозеф кивнул. Он согласился помочь захватить судно. Ведь это было единственным, что он мог сделать.

– Как насчет Шендика и его пожарных? – спросил на ходу Йозеф.

– Их отвлекают на палубе D. Но нужно действовать быстро.

Остальные собрались рядом с общим залом. Всего десять человек, включая Йозефа, и у каждого металлические подсвечники и обрезки труб. Некоторые, как Познер, были ровесниками папы, некоторым не дашь больше двадцати. Йозеф среди них был самым младшим.

«Десять человек, – подумал он. – Миньян».

Они сошлись вместе, но не для того, чтобы помолиться, а чтобы поднять мятеж. Познер сунул небольшой отрезок свинцовой трубы в руку Йозефа, и тот уже физически ощутил всю тяжесть того, что ему предстоит.

– Веди, – велел Познер.

Йозеф набрал в грудь воздуха. Назад дороги нет. Он повел мятежников в лабиринт служебных коридоров.

Почти у самого мостика, в комнате, где хранились все карты, они наткнулись на Остермайера, первого помощника капитана. Он с удивлением поднял глаза от шкафчика, но, прежде чем успел что-то сделать, Познер и еще один мужчина схватили его и толкнули в ведущую на мостик дверь. Йозеф был испуган тем, как грубо они обошлись с Остермайером, но пришлось подавить страх. Захват корабля – дело сложное. И это только начало.

На мостике было не так много людей, как во время экскурсии: всего один офицер и трое матросов. Рулевой заметил их первым и отпустил штурвал, чтобы поднять тревогу. Но его тут же остановили, сбив с ног. Мятежники быстро окружили остальных матросов, угрожая им самодельными дубинками.

Они сделали это! Захватили мостик!

Сердце Йозефа учащенно билось, но он огляделся, гадая, что будет дальше. Перед ними простирался огромный зелено-голубой Атлантический океан, а где-то за ним находилась Германия, до которой нужно было плыть много дней. Германия и нацисты.

В глубине помещения, на маленьком возвышении, беспорядочно вертелся оставленный без присмотра штурвал, и в голову Йозефа пришла безумная мысль: уж не следует ли подбежать к нему и самому развернуть судно?

– Пошлите за капитаном, – приказал Познер первому помощнику.

Остермайер с настороженным видом подошел к переговорному устройству и попросил капитана Шредера прийти на мостик. Появившись, капитан сразу понял, что происходит, и развернулся, чтобы уйти. Но Йозеф и еще один человек перегородили ему дорогу.

– Кто здесь главный? – спросил капитан Шредер. – И что все это значит?

Познер выступил вперед.

– Мы намерены спасти свои жизни. Мы захватим судно, – пояснил он, – и поведем его в любую страну, кроме Германии.

Капитан заложил руки за спину и подошел к центру мостика. Он смотрел на океан, не на Познера.

– Остальные пассажиры не поддержат эту идею, а моя команда быстро справится с вами, – деловито заявил он. – То, чем вы занимаетесь, – обыкновенное пиратство.

Познер и остальные нервно переглянулись. Йозеф поверить не мог, что они так быстро струсят.

– Мы возьмем вас в заложники, – выпалил он. – Им придется выполнять наши приказы.

Даже он сам поразился своей храбрости. Но его слова, похоже, немного укрепили решимость мятежников.

Капитан Шредер обратился к нему.

– Команда будет повиноваться только мне, – спокойно пояснил он. – А я, что бы вы ни делали, не отдам приказа отклониться от назначенного курса. Без него вы не сможете ничего. И что предпримете? Поведете теплоход сами?

Йозеф вспыхнул и уставился в пол, вспоминая безумное желание взяться за штурвал, хотя даже не знал, как им управлять и куда плыть.

Капитан Шредер помог упавшему матросу подняться и повел к штурвалу. Того все еще трясло от пережитого, но он все-таки вывел судно на нужный курс.

– Вы уже натворили достаточно, чтобы против вас приняли серьезные меры, – продолжал капитан Шредер, его речь была по-прежнему раздражающе спокойной. – А в этом случае, уверяю, вас точно отправят в Германию. Вы знаете, что это означает.

В Йозефе все кипело. Он точно знал, что это означает, но откуда это известно Шредеру? И действительно ли известно? Йозефу об этом рассказал отец. Показал, когда прыгнул за борт и пытался покончить с собой.

Йозеф не позволит матери и сестре попасть в один из тех лагерей.

– И вы сделаете это с нами? – спросил кто-то.

– Вы сами творите такое с собой, – отрезал Шредер. – Слушайте, я понимаю и сочувствую вашему отчаянию.

Познер презрительно фыркнул:

– Вы понятия не имеете, через что мы прошли. Все мы.

Капитан Шредер кивнул:

– Вы правы. Не имею. Но что бы ни сделали с вами, сейчас вы поступаете как настоящие преступники. По закону мне следовало бы бросить вас в карцер, но я готов закрыть глаза на случившееся, если вы немедленно покинете мостик и дадите слово, что больше не решитесь на такое.

Йозеф окинул взглядом лица сообщников, но видел в них только панику и страх. Готовность сдаться.

– Нет, – сказал им Йозеф. – Нет! – повторил он капитану Шредеру. – Отец рассказывал, что делали с ним в этом лагере. Я не допущу, чтобы нечто подобное случилось с матерью и младшей сестрой. Мы не можем вернуться в Германию!

Первый помощник воспользовался моментом, чтобы вырваться из рук державших его людей. Началась драка. Матросы бросились ему на помощь, а мятежники приготовились сражаться.

– Остермайер! Нет! – скомандовал капитан Шредер. – Прекратить сопротивление! Это приказ.

Помощник замер. Познер тоже застыл, угрожающе вскинув трубу над головой. Никто не шевельнулся.

Капитан поднял руки.

– Я обещаю вашим людям, – тихо, почти шепотом сказал он, – клянусь честью морского капитана, что сделаю все возможное, чтобы высадить вас в Англии. Если понадобится, я посажу судно на мель. Но вы должны отойти и пообещать, что дальнейших беспорядков не будет.

Познер опустил трубу.

– Согласен, – кивнул он.

«Нет! Нет!» – хотелось крикнуть Йозефу, но все остальные поддержали Познера.

Йозеф швырнул трубу на пол и ушел, не дожидаясь других. Они возвращались в Европу, и он ничего не мог поделать.

Изабель

Вблизи побережья Флориды. 1994 год

5 дней вдали от дома

Они возвращались на Кубу, и никто ничего не мог поделать.

«Так вот он, последний куплет», – думала Изабель. После всего, что им пришлось вытерпеть, после всего, что они потеряли, их песня не достигнет кульминации вовсе. И она – вовсе не son cubano с ее торжествующим финалом, а фуга, музыкальная тема, которая повторялась снова и снова. Их кода – навеки оставаться бездомными, даже когда они вернутся домой. Быть беженцами в собственной стране. Береговая охрана Соединенных Штатов нашла их.

– Геральдо, – позвала мать, но муж не ответил. Он окаменел, как и другие пассажиры, под ярким белым лучом прожектора.

Мотор лодки – настоящий мотор, подвешенный к настоящему гребному винту, – с ревом ожил.

– Геральдо, – повторила мать. – Началось.

– Нет, – ответил он. – Кончилось. Для всех нас.

Луч прожектора повернулся к ним.

– Нет, – тревожно ответила мама, положив ладони на набухший живот. – Я хочу сказать, началось! Ребенок вот-вот родится!

Остальные с удивлением повернули головы.

Изабель уселась в лужу на днище. Она не знала, что думать, что чувствовать. Она вспоминала все: радостное возбуждение, вызванное отъездом с Кубы, усталость после шторма, ужас от гибели Ивана, облегчение при виде огней Майами, отчаяние от встречи с катером береговой охраны и осознания, что они никогда не доберутся до Америки. И вот теперь мама рожает! Рожает братика! Изабель могла только сидеть, безучастно глядя на это. Ей было нечем помочь.

Только Луис заметил, как прожектор скользнул по воде мимо них и показал на другую точку.

– Это не за нами. Береговая охрана охотится за кем-то еще.

– Другие кубинцы? – спросила Амара.

– Не важно! – отмахнулся сеньор Кастильо. – Теперь у нас есть шанс. Гребите к берегу! Быстро!

Изабель осторожно взглянула на мать, но все-таки схватила кувшин для воды, переделанный в совок, и стала грести настолько яростно, насколько хватало сил. Ее примеру последовали Лито, Амара и семья Кастильо.

– Только потише, – прошептал дед. – Звуки очень далеко разносятся по воде.

– Ой! – вскрикнула мать.

– Ш-ш-ш, Тереза, – взмолился муж, сжимая ее руку. – Не рожай пока! Дождись, когда мы доберемся в Америку!

Мать стиснула зубы и кивнула. На глазах выступили слезы.

Огни Майами приближались, до берега все еще было далеко. Изабель огляделась. Во мраке она смогла различить огни судна береговой охраны, а рядом другой силуэт. Какие-то неясные фигуры сновали туда-сюда между ними.

Должно быть, брали беженцев на борт, чтобы отправить на Кубу.

– О-о-ой! – снова вскрикнула мать, и ее голос в тишине прозвучал, как пушечный выстрел.

– Гребите, гребите, – прошептал сеньор Кастильо.

Они подобрались так близко! Изабель уже видела окна отеля, в которых горел свет и в которых он был выключен, слышала бонго, выбивающие ритм над водой. Звучала румба.

– Течение уносит нас на север, – пробормотал Луис. – Мы не попадаем в Майами.

– Не важно. Главное – встать на землю, и тогда мы в безопасности, – прохрипел измученный Лито. – Нельзя, чтобы нас поймали на воде. Гребите!

– О-о-о-ой! – завопила мать Изабель. Ее голос казался громовым раскатом.

БИП-БИП!

Катер береговой охраны издал тот же звук, что и раньше. Прожектор снова включился, и луч осветил лодчонку. Их обнаружили!

– Нет, – всхлипнула мать. – Нет! Я хочу родить ребенка в Америке!

– ГРЕБИТЕ! – завопил сеньор Кастильо, плюнув на предупреждение вести себя тише.

Позади снова взревел мотор.

Изабель гребла с такой силой, что ее жалкое весло-кувшин гнулось. Слезы лились по лицу, она сама не знала почему: от отчаяния, страха или усталости. Она понимала одно: они еще слишком далеко от берега. И катер охраны перехватит их до того, как они достигнут Майами.

Махмуд

Венгрия. 2015 год

16 дней вдали от дома

Сирены, солдаты, кричавшие в мегафоны, вопли, взрывы. Махмуд не понимал, что происходит вокруг. Он лежал на земле, свернувшись комочком, отчаянно пытался дышать, но ничего не получалось. Глаза словно жалили пчелы, а нос превратился в котел с горящими химикатами. Махмуд издавал сдавленные, булькающие звуки, нечто среднее между визгом и хныканьем. После всего, что было, он умрет здесь, на границе Сербии и Венгрии.

Грубые руки подхватили Махмуда с земли и потащили куда-то. Его кроссовки скребли по грязной дороге. Он по-прежнему ничего не видел, не мог заставить себя открыть глаза, но чувствовал, как грудь поднимается и тончайшие струйки воздуха добираются до легких. И Махмуд жадно пил их.

Потом его бросили на землю. Кто-то завел его руки за спину и связал тонкой полоской пластика, который болезненно стягивал кожу.

Махмуда снова подняли и швырнули на металлическое дно грузовика. Он лежал, по-прежнему хватая губами воздух, пластиковая стяжка безжалостно врезалась в запястья. Все больше людей бросали в грузовик рядом с Махмудом. Потом он услышал, как двери захлопнулись, мотор завелся, и машина сорвалась с места.

Дыхание Махмуда постепенно выровнялось. Он даже смог сесть и открыть распухшие глаза. В фургоне без окон стояла темнота. Но Махмуду удалось рассмотреть еще девять человек. У них были красные глаза, они плакали, кашляли и были связаны точно так же, как он. Включая отца.

– Папа! – крикнул Махмуд и пополз на коленях по дну раскачивавшегося грузовика. Вскоре он почти упал на отца, они прижались лбами друг к другу.

– Где мама и Валид? – спросил Махмуд.

– Не знаю. Потерял их в этом хаосе, – сознался отец. Его глаза покраснели, а лицо было мокрым от слез и слизи. Выглядел он ужасно, и Махмуд понял, что, должно быть, выглядит так же плохо.

Он думал, что фургон скоро остановится, но они продолжали ехать.

– Как думаешь, куда нас везут? – спросил Махмуд.

– Не знаю. Не могу дотянуться до телефона. Но мы сидим здесь довольно долго. Может, нас везут в Австрию?

– Нет, – ответил кто-то. – Нас везут в тюрьму.

В тюрьму? За что? Махмуд удивился. Они всего лишь беженцы! И не сделали ничего дурного.

Фургон остановился, и всех повели в здание, которое один из солдат назвал «Иммиграционным центром предварительного заключения». Но Махмуд сразу увидел, что это настоящая тюрьма: длинное одноэтажное здание, окруженное оградой из колючей проволоки, которое охраняли венгерские солдаты с автоматами.

Один из них перерезал стяжку на запястьях Махмуда. Тот ожидал, что облегчение будет мгновенным, но онемевшие руки стало жечь, как огнем. Это было похоже на иглы, которые впивались в ногу, если долго на ней спать, только в тысячу раз сильнее.

Махмуд вскрикнул от боли. Руки тряслись. Но его и отца тут же втолкнули в камеру со стенами из шлакобетона с трех сторон и решеткой спереди. Вместе с ними поместили еще восьмерых. Камеры по всему коридору были заполнены беженцами.

Солдат захлопнул решетчатую дверь и запер на электронный замок.

– Мы не преступники! – закричали мужчины. – Мы не просили гражданской войны! Не хотели покидать наши дома!

– Мы беженцы! – завопил Махмуд, не в силах больше молчать. – Нам нужна помощь!

Солдат, не обращая на них внимания, отошел.

Махмуд снова ощутил собственную беспомощность и стал злобно пинать решетку. Из других камер слышались такие же яростные крики и оправдания. Но скоро их заглушила перекличка разлученных членов семей, пытавшихся найти друг друга, поскольку разглядеть что-то из камер было невозможно.

– Фатима! Валид! – окликнул отец, и Махмуд стал ему вторить.

Но если мать и брат и были здесь, они не услышали.

– Мы найдем их, – заверил отец. Но Махмуд не понимал, как он может говорить так уверенно. Они не нашли Хану. Что же заставляет его считать, что они найдут маму и Валида? Что, если они потеряли их навсегда? Махмуд был вне себя. Это путешествие, эта одиссея разлучила семью, оторвала их друг от друга, как осенние листья от деревьев.

Он старался не паниковать, но дыхание сбилось, а сердце заколотилось в груди.

– Поверить не могу! Нас довезли почти до Австрии, – заметил отец, сверившись с айфоном. – До границы всего час езды. Мы около маленького городка Дьёр на севере Венгрии.

«Довезли почти до Австрии», – подумал Махмуд.

Но вместо того, чтобы помочь беженцам, венгры бросили их в тюрьму.

Проходили часы, паника сменилась разочарованием и отчаянием. Им не дали ни воды, ни еды, и на всех был только один, прикрепленный к стене металлический унитаз. Махмуд мог думать только о маме и Валиде. Где они? Тоже в какой-то венгерской тюрьме? Или их оттеснили за границу, в Сербию? Как они с отцом снова смогут найти родных? Он бессильно сполз по стене.

– Должен сказать, что в худшем отеле мне еще не приходилось останавливаться, – заметил отец. Он снова, как и всегда, пытался шутить. Но Махмуд не находил его шутки смешными.

Наконец в камеру пришли солдаты с дубинками и велели выстроиться для обработки.

– Мы не хотим никакой обработки, – запротестовал отец. – Мы собирались добраться до Австрии. Почему бы просто не отвезти нас к границе? Мы так или иначе не собирались оставаться в Венгрии.

Солдат ударил его по спине палкой, и отец рухнул на пол.

– Нам здесь не нужна ваша грязь! Вы все паразиты!

Один из солдат стал пинать отца, пока другой избивал его дубинкой.

– Нет! – кричал Махмуд. – Нет! Не надо, остановитесь!

Невозможно спокойно смотреть на такое. Но что он мог сделать?

– Мы согласны на обработку, – умоляюще закричал он охранникам.

Всего-то и нужно было сдаться. Охранники опустили оружие и приказали всем выстроиться.

Махмуд помог отцу подняться. Тот тяжело опирался на него, явно нуждаясь в поддержке. Вместе они поплелись к выстроившимся на дальнем конце коридора беженцам. Мужчины, женщины и дети провожали их полными надежды глазами, выискивая среди них мужей, братьев и сыновей. Махмуд вдруг увидел мать и Валида. Они сидели в камере вместе с остальными.

– Юсеф! Махмуд! – закричала мать.

– Фатима! – с облегчением ответил отец и шагнул к ней. Солдат немедленно ударил его дубинкой, и отец снова рухнул на пол. Махмуд и мать одновременно вскрикнули.

– Оставайтесь в строю! – завопил солдат.

Мать протянула руки сквозь прутья решетки.

– Юсеф! – снова крикнула она.

– Нет! Не надо, мама!

Солдат стукнул дубинкой по прутьям решетки и мать отступила.

Махмуд снова поднял отца и помог ему добраться до помещения, которое называлось «центром обработки», где за длинными столами сидели клерки и записывали получаемые от беженцев сведения. Когда дошла очередь до отца и Махмуда, мужчина в синем мундире спросил, хотят ли они получить убежище в Венгрии.

– Остаться здесь? В Венгрии? После того, как меня избили? Заперли в тюрьме, как обычного преступника? – спросил отец.

Он дрожал. Руки были сжаты в кулаки. Махмуду пришлось помочь ему стоять ровно.

– Шутите? Почему бы вам просто не позволить нам добраться до Австрии? Почему нас нужно обрабатывать? Мы не хотим оставаться здесь ни секундой дольше необходимого.

Полицейский пожал плечами:

– Я всего лишь выполняю свою работу.

Отец с такой силой ударил ладонью по столу, что Махмуд подскочил.

– Я бы не стал жить в этой ужасной стране, даже будь она из золота!

Полицейский внес его ответ в соответствующую графу.

– Потом вас пошлют в Сербию, – бросил он, не глядя на отца. – А если вернетесь в Венгрию, будете арестованы.

Тот промолчал, даже не пошутил.

Махмуд ответил на остальные вопросы, назвал имена, даты и места рождения, после чего помог отцу вернуться в камеру. Мать снова позвала, когда они проходили мимо, но отец даже головы не повернул. Махмуд тоже промолчал, зная, что это только подогреет злость охранников.

«Голову ниже. Капюшон на лоб. Глаза в землю. Будь никем. Растворись. Исчезни». Только тогда не попадешься на глаза громилам.

Йозеф

Антверпен. Бельгия. 1939 год

30 дней вдали от дома

На теплоходе «Сент-Луис» устроили вечеринку. Еще пышнее прежней, которую закатили в ночь перед тем, как судно добралось до Кубы. Она была пропитана эйфорией более чем девятисот человек, побывавших на пороге смерти и неожиданно каким-то чудом спасшихся.

Бельгия, Голландия, Франция и Англия согласились принять беженцев, разделив на группы. Никто из пассажиров не вернется в Германию.

Мать Йозефа больше не танцевала в зале одна. Теперь с хмельным самозабвением плясали десятки пар. Даже Йозеф покружился с матерью на паркете. Пассажиры все чаще пели, играли на пианино вместе с оркестром, а один, умевший показывать фокусы, развлекал Рут и других детей в углу общего зала.

В другом углу Йозеф смеялся над шутками, которые собравшиеся люди рассказывали по очереди. Большинство из них касались намерений провести отпуск на Кубе, но лучшая прозвучала, когда один из пассажиров поднялся и прочитал текст рекламной брошюры теплохода «Сент-Луис».

«„Сент-Луис“ – судно, на котором можно путешествовать в безопасности и жить в комфорте».

Поднялся такой хохот, что его едва было слышно.

– Здесь вы найдете все, что только можно пожелать, – читал мужчина, задыхаясь от смеха, – и что делает жизнь на борту удовольствием. Надеемся, что вы захотите путешествовать на «Сент-Луисе» снова и снова.

Йозеф смеялся до слез. Он будет счастлив, если больше никогда не увидит «Сент-Луис».

Наутро судно бросило якорь у пристани бельгийского города Антверпена.

Переговоры между капитаном Шредером и четырьмя странами все-таки заняли немало времени. Прошел целый день, прежде чем Йозеф и его родные присоединились к остальным в общем зале, чтобы узнать, куда они едут. Там по-прежнему висел портрет мрачного Адольфа Гитлера.

Представители четырех стран сидели за длинным столом в передней части зала и спорили, каких пассажиров возьмет каждая. И все хотели принять тех, кого проще всего потом можно было отправить в Америку, чтобы поскорее отделаться от беженцев.

Йозеф надеялся, что их примут в Англии, потому что она была дальше всех от нацистской Германии, в безопасном месте, отделенная Ла-Маншем от остальной Европы. Но, когда все было улажено, оказалось, что семья Ландау направляется во Францию. Они будут в третьей группе, которую высадят на берег, после того как уедут первые две – в Бельгию и Нидерланды. Последними уплывут беженцы, которым предстоит жить в Великобритании.

Первая группа отбывала днем. Йозеф наблюдал, как сходят на берег пассажиры, едущие в Бельгию. Сам он туда, конечно, не хотел, но все равно завидовал. Ему, как и другим, не терпелось покинуть судно.

– Подумайте только, мы проплыли десять тысяч миль на борту «Сент-Луиса», – заметил один из пассажиров, когда ступил на сходни, – только чтобы оказаться в трехстах милях от того места, где мы начали путешествие.

Все рассмеялись, только смех был грустным. Йозеф слишком хорошо помнил, какую мрачную тень Германия отбрасывала на Европу. Помнил, как и все остальные. И все же, пока нацисты оставались в Германии, другие страны были в безопасности. Но так ли это?

На следующий день сто восемьдесят один пассажир покинул судно, чтобы сойти на берег в Роттердаме, хотя Голландия не позволила «Сент-Луису» встать на якорь у пристани. Совсем как в Гаване. Беженцев доставило в город другое судно, которое провожали полицейские катера. Теплоход отплыл во Францию.

Йозеф часами бродил по палубам. На судне царила какая-то странная атмосфера пустоты. Половина пассажиров сошла на берег.

Утром они прибыли в Булонь. Двести восемьдесят восемь человек, которым предстояло плыть в Англию, собрались на палубе С попрощаться с Йозефом и остальными.

– Завтра мы отплываем в Англию, – услышал он. – Двадцать первого июня. Ровно сорок дней и сорок ночей на судне. Где-то я уже слышал подобную историю.

Йозеф улыбнулся, вспомнив историю Ноя из Торы. Но он чувствовал себя не столько Ноем, сколько Моисеем, сорок лет бродившим по пустыне, прежде чем достичь Земли обетованной. Может, Франция станет для него именно этим? Землей обетованной? Оставалось молиться, чтобы это оказалось так.

Он поднял чемодан, взял за руку Рут и повел ее по сходням.

– Видишь? – спросила мать. – Говорила я тебе, кто-нибудь что-нибудь придумает. Теперь не отставайте и не потеряйте пальто.

У подножия сходней Йозеф увидел, как один из пассажиров встал на четвереньки и поцеловал землю. Не будь у Йозефа заняты руки, он сделал бы то же самое.

Генеральный секретарь французского комитета помощи беженцам официально приветствовал их, а носильщики тут же бросились принимать вещи, отказываясь от всяких чаевых. Может, это все-таки Земля обетованная…

Йозеф, его мать и сестра провели ночь в булонском отеле, а потом поездом отправились в Ле-Ман, где их поселили в дешевых меблированных комнатах.

Проходили дни. Жизнь продолжалась. Мать нашла работу прачки. Рут наконец стала ходить в начальную школу, Йозеф впервые за много месяцев тоже пошел на занятия, но поскольку не знал французского, его определили в первый класс. Тринадцать лет – уже мужчина! – и сидит рядом с семилетками. Как унизительно!

Йозеф пообещал себе, что выучит французский за лето. И сделает это во что бы то ни стало.

Но он так и не смог исполнить обещание. Через два месяца Германия захватила Польшу, началась новая мировая война.

Еще через восемь месяцев немцы вторглись во Францию. Йозефу, его матери и сестре снова пришлось бежать.

Изабель

Вблизи побережья Флориды. 1994 год

5 дней вдали от дома

– Все ближе! Ближе! – кричала мать.

Изабель не знала, что она имеет в виду – ребенка или катер береговой охраны. Или и то и другое.

– Гребите! – завопила Амара.

Изабель принялась работать с удвоенной силой. Она уже видела берег, пляжные зонтики, сложенные на ночь, но все еще воткнутые в песок, цепочки огней, пальмы. И снова музыка, на этот раз сальса. Так близко!

Катер береговой охраны тоже приближался. Он надвигался на них. Мелькали вспышки красного света, мотор гудел, вода стекала по бортам. Сердце Изабель почти выскакивало из груди. Их поймают. Они не доберутся до берега!

Лито замер.

– Все возвращается на круги своя, – вздохнул он.

– Что? О чем ты? – пропыхтела Изабель.

– В молодости я был полицейским, – начал дед, дико сверкая глазами. – К нам прибыл корабль. Корабль, полный евреев из Европы.

Их всех отослали назад. Я отослал их назад. Отослал на смерть, когда мы так легко могли бы принять всех! Во всем виновата политика, да, но они были живыми людьми. И я с ними встречался, знал по именам.

– Не понимаю, – растерялась Изабель.

Что общего имеет его рассказ с происходящим сейчас?

– Греби! – прикрикнул отец. Катер почти догнал них.

– Разве не видишь? – спросил дед. – Евреи на борту искали убежища, совсем как мы. Им нужно было спрятаться от Гитлера. От нацистов. Mañana – говорили мы им. Мы впустим вас завтра. Но так и не впустили. – Расстроенный Лито заплакал. – Послали их в Европу, к Гитлеру, обрели на холокост. Послали на смерть. Сколько людей погибло, потому что мы прогнали их с порога! Потому что я всего лишь выполнял свою работу!

Изабель не знала, о каком судне говорит дед, но в школе рассказывали о холокосте. Миллионы европейских евреев были убиты нацистами. А теперь дед говорит, что, когда был молод, видел прибывший на Кубу корабль с беженцами. И прогнал их.

Mariana.

Изабель внезапно сообразила, почему дед целыми днями повторял это слово. Почему оно его преследовало.

Когда евреев впустят на Кубу? Mañana.

Когда их лодка доберется до Америки? Mañana.

Завтра.

Но для людей на том судне завтра так и не настало. Неужели не настанет для Изабель и ее семьи?

Спокойствие снизошло на Лито, словно он что-то понял, нашел ответ.

– Теперь я вижу, Чабела. Все вижу. Прошлое, настоящее, будущее. Всю свою жизнь я ждал, что положение улучшится. Ради яркого обещания mañana. Но, пока я ждал, случилось нечто странное. Мир не изменился. Потому что я не изменил его. Но я не повторю эту ошибку. Позаботься о маме и братике. Ради меня.

– Лито, что ты…

– Продолжайте грести! – заорал дед остальным. К величайшему изумлению Изабель, он поцеловал ее в щеку, встал и прыгнул в океан.

– Лито! – крикнула она. – Лито!

– Папа! Что ты делаешь? – ахнула Тереза.

Дед вынырнул в нескольких метрах от лодки. Голова появлялась и вновь исчезала в волнах.

– Лито!

– Помогите! – кричал он, махая руками катеру береговой охраны и в то же время стараясь от него уплыть. – Помогите!

– Он прыгнул, чтобы их отвлечь! – сообразил папа.

– Но сначала они схватят нас, – сказал сеньор Кастильо.

– Нет. Ему грозит смерть, они должны его спасти! – завопила Амара. – Это наш шанс! Гребите! Гребите!

Слеза скатилась по щеке Изабель. По тому месту, куда дед ее поцеловал.

– Лито! – всхлипнула она, протягивая к нему руку.

– Не волнуйся за меня, Чабела! Это единственное, что я хорошо умею! Плавать! А теперь гребите! Mañana принадлежит тебе, моя прекрасная певчая птичка! Плыви в Америку и будь свободна!

Изабель плакала. Она не могла грести. Ничего не могла. Только наблюдала, как катер отвернулся от их лодки и направился к деду. Подошел ближе.

Теперь его спасут и отправят на Кубу.

Махмуд

Венгрия. 2015 год

17 дней вдали от дома

На следующее утро за Махмудом и отцом снова пришли. Но теперь их отвезли в переполненный людьми лагерь для беженцев, который раскинулся в холодном, покрытом лужами поле. Он был окружен колючей проволокой. Между грудами мусора и брошенной одежды стояли многоцветные палатки, а венгерские солдаты в синих мундирах и белых хирургических масках охраняли входы и выходы. Здесь было только одно настоящее здание, склад из шлакобетонных плит, без окон, набитый рядами металлических топчанов.

Отец с Махмудом нашли маму и Валида среди вновь прибывших беженцев, и семья со слезами стала обниматься.

Каждому дали одеяло и бутылку воды. Они сами нашли себе топчаны, но пропустили раздачу еды. Венгерские солдаты стояли на одном конце комнаты и швыряли в толпу сэндвичи, как служители зоопарка, которые бросают еду животным в клетки. А семья Бишара, новички в лагере, еще не знали, что следует пробиться вперед и поймать обед.

Махмуд ожидал от отца привычных шуток. Но тот больше не шутил. Вместо этого Юсеф сел на топчан и уставился в пространство. Его лицо и руки были покрыты синяками. Побои и тюрьма наконец сломили его дух.

Это пугало Махмуда. Из четырех членов семьи, покинувшей свою страну, он был единственным, кто до последнего не терял присутствие духа. Мать сдалась в тот момент, когда отдала свою дочь, и теперь бродила в лабиринте матрацев и одеял, спрашивая людей снова и снова, не видели ли они девочку по имени Хана.

Валид тоже был сломлен, но, в отличие от матери, его ломало постепенно, кусочек за кусочком, словно он был шоколадной плиткой, от которой остались крошки на обертке бумаги.

А теперь эта участь постигла и отца.

Махмуд кипел от злости. Почему они вообще здесь? Какое дело венграм, кто проезжает через их страну? Почему они отвезли беженцев к австрийской границе, только чтобы бросить их в тюремный изолятор?

В этом чувствовалось что-то личное. Будто вся страна хотела помешать им найти настоящий дом. У каждой двери стоял вооруженный полицейский. Они скорее заключенные, чем беженцы, и, когда выйдут отсюда, им придется вернуться в Сербию. Назад, в страну, не желавшую их присутствия. После всего, что им пришлось вытерпеть, они так и не доберутся до Германии.

Но Махмуд не желал сдаваться. Он хотел, чтобы жизнь снова стала такой, какой была до войны. Они не вернутся в Сирию! Не сейчас! Махмуд знал это. Но почему они не могут начать новую жизнь в другом месте? С нуля. Снова стать счастливыми. Махмуд хотел сделать все на свете, чтобы это случилось, или, по крайней мере, попытаться.

Но, чтобы это осуществить, нужно привлечь внимание. Стать видимым. А быть невидимым намного легче. В этом есть свои преимущества как в Алеппо, так и в Сербии или здесь, в Венгрии. Но порой полезно выйти из тени, не важно, в Турции или Греции. Умение быть невидимыми принесло им столько же вреда, сколько способность обращать на себя внимание.

Махмуд нахмурился. Это и есть жизнь, не так ли? Видим ты или невидим, все дело в том, как другие люди реагируют на тебя. Случается и хорошее, и плохое. Если ты незаметен, плохим людям не разглядеть тебя и не причинить зло, и это правда. Но тогда и хорошие люди не смогут помочь. Если останешься невидимкой и будешь выполнять чужие приказы, не возмущаться, молчать, ты навсегда исчезнешь из вида всех хороших людей, которые могут помочь.

Лучше быть видимым. Встать и бороться. Заявить о себе.

Махмуд увидел, как открылась дверь в ближайшей стене и в сопровождении венгерских военных вошла группа женщин и мужчин в легких голубых кепи и жилетах с надписями «ООН». Махмуд знал, что ООН означает «Организация Объединенных Наций». Эти же люди помогали беженцам в Килисском лагере. У всех были мобильники и планшеты с зажимами для бумаги. Они делали заметки и снимки помещений. Этим местом управляли венгры, а не ООН, но Махмуд предположил, что сюда явились наблюдатели, призванные оценивать условия жизни беженцев. И тогда он решил, что сделает все, лишь бы эти люди заметили его.

Он встал и пошел к выходу. Ему стоило толкнуть дверь, чтобы оказаться во дворе. Но рядом стояла венгерка-охранница в голубом мундире, красном берете, с толстым кожаным ремнем со множеством отделений. На нем висела дубинка. За ее плечом Махмуд заметил небольшой автомат. Дуло смотрело в пол спортивного зала.

Охранница не обращала внимания на Махмуда. Тот стоял прямо перед ней, но она смотрела куда-то поверх, мимо него. Махмуд был невидим, пока делал все, что от него ожидали. Пока он невидим, он в безопасности, а ей не о чем волноваться.

Самое время все изменить. Для нее и для него.

Махмуд набрал в грудь воздуха и толкнул дверь. Щелк-щелк. Звук отдался эхом в большом помещении. Дети неожиданно бросили играть, а мужчины подняли головы и уставились на него. Во дворе было зелено и солнечно, и Махмуду пришлось сощуриться, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Эй! – крикнула венгерка.

Теперь она его увидела. И наблюдатели ООН тоже.

– Стой! Нет! Нельзя! – сказала охранница на плохом арабском. Видимо, она попыталась найти нужные слова и добавила что-то на венгерском. Но Махмуд не понял. Она стала поднимать автомат, но заметила, как хмурятся наблюдатели ООН. Махмуд отошел в сторону. Женщина огляделась в поисках других охранников и окликнула их, словно спрашивая, что делать.

Махмуд сделал еще шаг. Еще. Скоро он отдалился от здания и пошел по дороге.

Валид, за которым мчались дети, выбежал следом. Венгерские охранники что-то кричали им в спины, но не пытались остановить.

– Махмуд! – пропыхтел Валид, догнав брата. Его глаза ярко блестели и были живыми впервые за долгое-долгое время. – Махмуд! Что ты делаешь?

– Я не останусь в этом месте и не буду ждать, пока меня отошлют в Сербию. Пойдем! Мы доберемся до Австрии пешком.

Йозеф

Ворне. Франция. 1940 год

В печи потрескивал огонь. Над крышей просвистел артиллерийский снаряд и со страшной силой ударил во что-то поблизости. Рут заплакала, и мать прижала ее к себе.

Йозеф выглянул в окно. Они прятались в крошечной школе, в деревеньке Ворне, где-то к югу от французского города Буржа. Парты стояли идеальными ровными рядами, и давно забытое домашнее задание все еще было выведено мелом на доске. На улице стемнело, а деревья, окружавшие школу, почти не пропускали света. Это хорошо, потому что так штурмовики не могли их увидеть. Но и они с трудом различали улицу в темноте.

Йозеф снова лег на пол и стал рассматривать карту Европы на стене. Страны были окрашены в разные цвета. Какой неправильной казалась карта теперь, всего через год после того, как его семья высадилась во Франции, где они нашли убежище. Германия поглотила Австрию, покорила Польшу, Чехословакию, а вскоре после этого под властью Гитлера оказались Голландия, Бельгия и Дания. Нацисты оккупировали северную часть Франции, включая Париж. Франция сдалась немцам, но в стране по-прежнему оставались силы, противостоявшие нацистам в сельской местности. Той самой местности, где теперь оказались Йозеф и его семья.

Единственные беженцы с «Сент-Луиса», которые были в безопасности, – те, кто добрался до Великобритании. Хотя ходили слухи, что Гитлер намерен переправиться через Ла-Манш.

Семья Ландау пыталась перебраться в Швейцарию, в надежде получить там убежище. Они прошли долгий путь, путешествовали по ночам, спали в сараях с сеном, а то и в полях под открытым небом. Но нацисты в конце концов их настигли.

По окнам скользнул свет, и Йозеф осмелился снова выглянуть. Штурмовики! Они направляются к школе!

– Они идут! – сообщил он. – Нужно бежать.

Мать подхватила Рут и пошла к выходу, но Йозеф ее остановил. В школе была только одна дверь, и нацисты наверняка воспользуются ей.

– Нет! Сюда! – прошептал он.

Пригнувшись, он поспешил вглубь классной комнаты, туда, где было окно. Они могут вылезти и побежать к лесу.

Йозеф попытался повернуть шпингалет. Но его заело! Йозеф оглянулся, увидел лучик света в коридоре, услышал знакомую немецкую речь. Они должны выбраться отсюда!

Йозеф ударил локтем по стеклу, и оно разбилось. Из коридора донеслись крики. Тогда он в панике выбил торчавшие из рамы осколки, услышал треск рвущегося рукава пальто и почувствовал, как что-то холодное и острое впилось в кожу. Но думать об этом времени не было. Йозеф помог выбраться сначала матери, потом подал ей Рут.

– Скорее, скорее! – твердил он, еще не выскочив в окно.

Мать подхватила Рут и побежала к темноте леса. Чемоданов при них не было: их пришлось оставить давным-давно. Но пальто Ландау так и не сняли, несмотря на то, что лето было в разгаре. На этом настаивала мать.

– Вот он!

Луч фонаря нашел Йозефа. Послышался выстрел, и пуля сорвала кору с дерева менее чем в метре от него. Йозеф в панике споткнулся, но удержался на ногах, выпрямился и продолжил бежать. Позади кричали друг на друга штурмовики, вернее, лаяли, как псы в погоне за лисой.

Они учуяли запах и теперь идут по следу. И не угомонятся, пока не поймают всех.

– Впереди дом! – крикнула мать, сворачивая на узкую тропинку. Йозеф обогнал ее у самой двери. Они подбежали к маленькому французскому сельскому дому с окнами по обе стороны от двери и трубой сбоку.

Йозеф уловил слабый запах дыма, тянущийся от кухонной плиты. В окне дрогнула занавеска. Там кто-то есть!

Йозеф заколотил в дверь и в отчаянии оглянулся. Три луча плясали на дорожке за их спинами.

– Помогите! Пожалуйста, помогите! – лихорадочно шептал Йозеф, продолжая стучаться.

Никто не ответил. В доме не загорался свет.

– Стоять! – донесся молодой голос.

Йозеф обернулся. Перед ним стояли четыре немецких солдата. Трое светили в лицо фонариками, отчего Йозеф зажмурился. Но все же видел достаточно хорошо: двое целятся в него из винтовок. Третий сжимает в руке пистолет.

– Руки вверх! Поставьте ребенка, – приказал штурмовик матери.

Рут пыталась цепляться за нее, но та сделала, как велели.

Йозеф внезапно осознал, что правая рука почти ничего не чувствует, а рукав залит кровью. Порезался об оконное стекло! Сильно. Он зажал рану и едва не потерял сознание от слепящей боли.

Рут плакала, опустив голову, но подняла правую лапку игрушечного кролика и сказала:

– Хайль Гитлер!

Солдат рассмеялся, а Йозеф, превозмогая боль в руке, подумал, что, может быть, их отпустят. Но второй скомандовал:

– Документы!

Дело плохо. Они попали в беду. На бумагах стояла большая буква «Е», начальная в слове «еврей».

– Мы… у нас нет бумаг, – пролепетала мама.

Один из солдат показал на нее, и штурмовик с винтовкой подошел и обыскал их карманы. Быстро нашел документы матери и Рут. И так же быстро вытащил бумаги Йозефа.

Солдат принес их штурмовику с фонариком, и тот развернул их.

– Евреи. Из Берлина! Как же далеко от дома вы оказались.

«Ты понятия не имеешь», – подумал Йозеф.

– Мы идем в Швейцарию, – выпалила Рут.

– Тише, Рут, – прошипел Йозеф.

– Швейцария? Неужели? Боюсь, мы не можем этого позволить. Вас отвезут в концлагерь, вместе с остальными евреями.

«Почему? – думал Йозеф. – Зачем охотиться за нами и отсылать в тюрьмы? Если нацисты так сильно хотят избавиться от евреев, почему не позволить нам убраться подальше?»

К ним подошел солдат с пистолетом.

– Нет! Подождите! – вскрикнула мать. – У меня есть деньги! Рейхсмарки! Французские франки!

Она сунула руку под пояс юбки, где прятала деньги. На землю порхнули банкноты.

Солдат разворошил деньги ногой и с сожалением прищелкнул языком:

– Боюсь, этого недостаточно.

У Йозефа замерло сердце.

При мысли о том, что они могут купить свободу, мать истерически закричала:

– Погодите! Погодите! У меня есть драгоценности! Бриллианты!

Она дернула за пальто Рут, пытаясь его стянуть.

– Мама! Что ты делаешь? – вскрикнула сестра.

Мать принялась рвать швы, совсем как отец на похоронах старого профессора Вайлера, и вытащила из-под подкладки что-то, что переливалось в свете фонарей.

Серьги. Бриллиантовые серьги, купленные отцом на годовщину свадьбы. Йозеф вспомнил, как тот дарил их матери. Вспомнил улыбку на ее лице, огоньки в глазах, которые исчезли уже давно. Мама зашила серьги в подкладку пальто. Вот почему она не позволяла его снимать!

Солдат взял серьги и стал рассматривать. Может, мать сумеет их выкупить.

– Все, что я смогла сохранить, – молила она. – И оно ваше. Пожалуйста, отпустите нас.

– Очень мило, – заметил солдат. – Но, думаю, этого хватит только на то, чтобы купить свободу одного из ваших детей.

– Но… но это все, что у меня осталось, – сказала мама.

Солдат выжидающе глянул на нее. Сначала Йозеф не понял, что ему нужно. У них больше ничего не осталось. Но нацист притянул к себе его и Рут и повернул лицами к маме. Только тогда Йозефа осенило. Нацисту плевать, сколько у них денег и сколько драгоценностей. Дело не в этом. Он просто играл. Так кот играет с мышью, прежде чем съесть.

– Думаю, этого хватит только на то, чтобы купить свободу одного из ваших детей.

Один ребенок Рашель Ландау получит свободу, второй отправится в лагеря.

Нацист улыбнулся матери:

– Выбор за вами.

Изабель

Майами-Бич. Флорида. 1994 год

5 дней вдали от дома

Здесь, в лодке, которая была домом Изабель четыре дня и четыре ночи, родился ее маленький брат.

Не сразу. Сначала мать стала отчаянно тужиться, тужиться, тужиться, чтобы привести малыша в этот мир, пока остальные гребли, гребли, гребли. Все, кроме сеньоры Кастильо, сидевшей на скамье рядом. Она держала маму за руку и непрерывно что-то говорила. Тем временем береговая охрана вытащила деда, и катер направился к ним, сверкая мигалкой.

Их маленькая голубая лодка подплыла совсем близко к берегу: волны вокруг разбивались белой пеной. Изабель видела танцующих на пляже людей, но до них предстояло еще добраться. И ей казалось, не получится.

Именно тогда крики мамы смешались с воплем Амары:

– Плывите!

Она и Луис прыгнули за борт и направились к берегу.

– Нет, подождите! – вскрикнула Изабель.

Мама не могла плыть. Нужно грести, или они никогда не доберутся до Америки.

Изабель, папа и сеньор Кастильо старались изо всех сил. Но катер береговой охраны был быстрее. Сейчас их поймают!

– Иди, – сказала мать мужу между потугами. – Если тебя поймают, посадят в тюрьму.

– Нет, – отрезал он.

– Иди, – повторила она. – Если поймают меня, всего лишь пошлют на Кубу. Плыви и захвати Изабель. Сможешь… сможешь присылать деньги, как собирался всегда.

– Нет! – вмешалась Изабель, и отец, как ни удивительно, согласился.

– Никогда! – воскликнул он. – Ты мне нужна, Тереза. Ты, Изабель и маленький Мариано.

Мать со всхлипом позвала его, и на глазах Изабель выступили слезы. Малыш, как и лодка, был безымянным. До этого момента. Назвать младенца в честь Лито – идеальный способ помнить о нем, где бы они ни оказались.

– Но они отошлют нас назад, – всхлипывала мама.

– Тогда мы вернемся. Вместе.

Он прижался лбом к виску жены и сжал ее руку, заняв место сеньоры Кастильо, когда мама натужилась в очередной раз.

Катер береговой охраны, качавшийся на волнах, был совсем рядом.

– Пора, – сказал сеньор Кастильо. – Нужно плыть. Сейчас!

– Нет, пожалуйста, – взмолилась Изабель, продолжая грести без всякой надежды. Слезы лились по лицу. Они были так близко!

Но сеньор Кастильо уже помогал жене перевалиться через борт. Они покидали суденышко.

Мать вскрикнула еще громче. Но с ней был папа. И он сможет о ней позаботиться. Изабель должна грести. Грести изо всех сил. Она – последняя надежда матери.

– Возьми… возьми Изабель с собой, – пропыхтела мать.

Но Изабель не волновалась, зная, что отец не послушает. Он никогда их не бросит. Они не покинут друг друга. Они семья. Они будут вместе. Всегда.

Но тут чьи-то руки подняли ее и перекинули через борт.

– Попрощайся с Фиделем, – сказал сеньор Кастильо. Оказывается, это с ним говорила мама. Он вернулся, чтобы забрать Изабель из лодки!

– Нет! Нет! – кричала она.

– Однажды ты спасла мне жизнь. Теперь позволь спасти твою, – сказал сеньор Кастильо.

Изабель не слушала. Она брыкалась и вопила, стараясь освободиться. Она не хотела жить в Америке, если для этого нужно бросить родителей. Свою семью.

Но сеньор Кастильо был гораздо сильнее. Он швырнул Изабель в воду, и она, растерявшись, ушла вниз.

Наконец она опомнилась и выскочила на поверхность. Вода была ей по грудь и волны, скользившие мимо, к берегу, подняли ее и понесли на песок. Бейсболка Ивана свалилась с головы, и Изабель схватила ее, прежде чем она исчезла в прибое. Но Изабель тут же повернулась и схватилась за борт лодки, чтобы влезть обратно. Сеньор Кастильо обнял ее за талию и оттащил.

– Нет! – крикнула Изабель. – Я не оставлю их!

– Тише! Мы никуда не уходим. Помоги вытянуть лодку на берег!

Изабель оглянулась и впервые заметила, что сеньора Кастильо тоже здесь, а Луис и Амара стоят рядом по пояс в воде. Они вернулись!

Все схватились за борта и стали тянуть с такой силой, что вокруг поднимался песок. Изабель всхлипывала от облегчения и крепко держалась за корпус. Было труднее тащить, когда волны поднимали ее. Но вид надвигавшегося на них катера береговой охраны помогал удвоить усилия.

Свидетели этой сцены громко приветствовали их. Пойманные беженцы на борту катера прыгали, хлопали в ладоши, ободряли, совсем как люди на пляже, когда они покидали Гавану. Изабель увидела деда, который бегал по катеру и размахивал руками с видом игрока в бейсбол, призывающего обойти зону фола. Изабель невольно рассмеялась. Вода едва доходила ей до талии. Они почти на берегу!

Катер береговой охраны заглушил моторы, чтобы подойти к ним, и именно в этот момент Изабель впервые услышала крик братика.

Звуки потрясли не только ее, но и остальных. Отец стоял в лодке с чем-то маленьким и коричневым на руках. Он смотрел на младенца так, словно держал самое драгоценное в мире сокровище. Изабель ахнула. Конечно, она знала, что мать рожает, и до этого ей частенько приходилось видеть младенцев. Миленькие, но ничего особенного. Но это… это не просто ребенок. Это ее брат! И ей вдруг захотелось сделать все на свете, чтобы его защитить.

Отец оторвал взгляд от новорожденного сына.

– Помогите вынести Терезу из лодки, – попросил он.

Катер был почти рядом с бортом, и взрослые выбрались с другой стороны. Папа перегнулся через нос и протянул Изабель плачущего брата. Она, как во сне, протянула к нему руки. Он был покрыт чем-то скользким и жирным и кричал так, словно его ударили. Но Изабель впервые в жизни видела такое поразительное создание.

Маленький Мариано.

Изабель прижала его к груди, чтобы того не захлестнуло волнами. Он такой крошечный! Такой легкий! Что, если она споткнется? Что, если уронит? Как мог отец поручить ей такую драгоценность?

Но она тут же поняла: нужно нести малыша Мариано к берегу, потому что остальные помогали маме.

– Иди, Изабель, – велел отец, и она пошла. Высоко подняла новорожденного, чтобы уберечь от волн, толкавших обоих к берегу. Спотыкалась, когда вода била по голеням. Но шаг за шагом выбиралась на берег. На американскую землю.

Мокрая и измученная, Изабель оглянулась. Папа, Амара и Кастильо несли мать по мелководью, куда катер не мог добраться. На судне выключили мигалку и дали задний ход. На корме среди машущих, радостно кричавших беженцев был Лито.

Изабель подняла вопящего ребенка, показала деду, и тот упал на колени, прижав руки к груди.

Моторы взвыли, море вскипело, и катер береговой охраны исчез.

Семьи Кастильо и Фернандес помогли друг другу выбраться на песчаный берег, их мокрые ноги стали сухими. Сеньор Кастильо упал на колени и поцеловал землю.

Они добрались до Америки. Обрели свободу!

Все еще двигаясь как во сне, Изабель шаткой походкой побрела навстречу мелькающим огням, ритмичной музыке и танцующему народу. Она ступила в круг света. Мелодия оборвалась, люди оборачивались и смотрели на нее. Внезапно все ожили и бросились на помощь ей и родным.

Молодая смуглая женщина в бикини уселась на песок рядом с Изабель.

– О бог мой, девочка, – сказала она на испанском. – Это ты только сейчас сошла с лодки? Ты кубинка?

– Да, – кивнула Изабель.

Она дрожала, но вцепилась в Мариано так, словно больше никогда его не выпустит.

– Я с Кубы, – повторила она, – но мой младший брат родился здесь. Он американец. Я тоже скоро стану американкой.

Махмуд

Из Венгрии в Германию. 2015 год

17 дней вдали от дома

Венгры по обеим сторонам дороги остановились и глазели на Махмуда и других беженцев, маршировавших посреди шоссе. Мужчины, женщины, дети – все выбежали из лагеря вслед за Махмудом. Их провожали наблюдатели ООН, и полиция не сделала ничего, чтобы их остановить.

Толпа беженцев растянулась с одной стороны северного шоссе до другой, не давая автомобилям проехать. Компании молодых сирийцев шли и смеялись. Какая-то палестинка толкала перед собой коляску со спящей девочкой. Семья афганцев пела. На беженцах были джинсы, кеды, подвязанные к талии кроссовки. Они несли в рюкзаках и мешках для мусора те немногие пожитки, которые у них оставались.

Мать и отец Махмуда нашли его и Валида в толпе.

– Махмуд! Что ты делаешь? – воскликнул папа.

– Мы идем в Австрию, – ответил Валид.

Отец показал им карту на айфоне.

– До Австрии двенадцать часов ходьбы, – пояснил он.

– Мы сможем, – ответил Махмуд. – Мы уже добрались до Венгрии. Теперь нужно пройти немного дальше.

Родители крепко обняли его, а затем и Валида. Беженцы обходили их с разных сторон, и мать, плача и улыбаясь одновременно, разжала руки.

Отовсюду раздавались гудки клаксонов: это венгры пытались проехать по шоссе. Некоторые машины останавливались на другой стороне. Водители сигналили, приветствовали их или освистывали. Рядом с автомобилями остановился полицейский фургон, и один из служителей порядка, взяв мегафон, сказал по-арабски:

– Остановитесь, или вас арестуют!

Но никто не остановился. И никого не арестовали.

Махмуд и его родные несколько часов шли вместе с толпой. У всех на виду. Было страшно и одновременно волнительно. Они вели себя спокойно, тихо, показывая знаки мира людям, которые приветствовали их с обочин. Полицейские машины с мигалками сопровождали их по другой стороне дороги и иногда гудели, чтобы предупредить встречные автомобили.

Над головой летали вертолеты новостных каналов. Женщина из «Нью-Йорк Таймс» пробивалась через толпу: она задавала вопросы Махмуду, интервьюировала беженцев.

«Обратите на нас внимание, – думал Махмуд. – Выслушайте нас. Помогите нам».

Двенадцать часов казались ничем, когда он подумал, сколько времени ушло на дорогу до Венгрии. Но этот путь действительно казался бесконечным. У них не было ни воды, ни еды, в желудке Махмуда урчало, а губы пересохли. Он чувствовал себя зомби из любимой видеоигры. Все, чего он хотел, – лечь и заснуть, но знал, что останавливаться нельзя. Если остановиться, венгры их арестуют. Нужно идти вперед. Всегда вперед. Даже если это их убьет.

Поздней ночью семья добралась до австрийской границы. Ни ограды, ни стены, ни пропускного пункта. Только у обочины виднелся голубой дорожный знак со словами «РЕСПУБЛИКА АВСТРИЯ» внутри кружка с золотыми звездами Евросоюза. Над ним развевался красный с белым флаг.

Машины венгерской полиции уехали, как только беженцы перешли границу. Люди останавливались, обнимались, поздравляли друг друга. Махмуд упал на колени, борясь со слезами усталости и счастья. Они добились своего! Это еще не Германия. Но до нее осталась всего одна страна.

Беженцы все еще смеялись, когда телефон отца Махмуда тревожно звякнул. А следом послышался целый хор звонков.

Настало время ночной молитвы-иша.

Отец воспользовался приложением iSalam, чтобы найти ту сторону, в которой была Мекка. Семья Махмуда устроилась на островке травы, и сотни других беженцев сделали то же самое. Вскоре они кланялись. Не все происходило по правилам: им следовало умыться и молиться в чистом месте, но куда важнее было сделать это в положенное время.

Повторяя первую суру Корана, Махмуд думал о словах: «Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи. Веди нас прямым путем».

Их путь можно было назвать каким угодно, только не прямым, но Аллах привел их в это место. С его благословением они смогут добраться до Германии.

Когда Махмуд закончил молитву и открыл глаза, то увидел небольшую группу австрийцев на обочинах дороги. Здесь были полицейские и машины с мигалками.

Махмуд устало обмяк. «Они видят нас только тогда, когда мы делаем то, что им не нравится», – в который раз подумал он.

Беженцы перестали вставать на колени и молиться. А люди, наблюдавшие за ними, продолжали молчать, не понимая, что происходит. Теперь они снова выглядели чужаками, пришельцами. Словно им здесь не место.

Махмуд встревожился. Что сделает толпа, когда австрийцы скажут, что не хотят видеть их в своей стране? Их марш по территории Венгрии был мирным. До этого момента. Неужели он превратится в очередную бойню, когда их снова начнут травить газом, наденут наручники и бросят в тюрьму?

– Добро пожаловать в Австрию! – сказал один австриец по-арабски, но с сильным акцентом. Остальные стали кричать «Willkommen!» и аплодировать. В самом деле аплодировать.

Махмуд глянул на Валида, который был ошеломлен не меньше него. Это какая-то ошибка? Австрийцы не поняли, что перед ними сирийские беженцы?

И тут их окружили улыбающиеся люди. Они пытались пожать им руки, совали подарки. Какая-то женщина дала матери охапку чистой одежды, а мужчина явно встревожился при виде порезов и синяков отца. Мальчик в спортивном свитере с логотипом «Нью-Йорк Янкиз», явно ровесник Махмуда, отдал ему пластиковый пакет с хлебом, сыром, фруктами и бутылкой воды. Он так растрогался, что едва не заплакал.

– Спасибо, – поблагодарил он по-арабски.

– Bitte, – ответил мальчик. Махмуд предположил, что на немецком это означает «пожалуйста».

Как они узнали позже, австрийцы видели их марш по телевизору и вышли помочь. Так продолжалось на всем пути в Никельсдорф, ближайший город, где имелся вокзал. Белые австрийцы, коренные жители, и арабо-австрийцы с оливковой кожей, которые недавно иммигрировали в страну, заполняли эстакады, бросали бутылки с водой и еду: хлеб, свежие фрукты, пакеты с чипсами. Мужчина рядом с Махмудом поймал жаренную на гриле, обернутую в фольгу курицу.

– Мы с вами! Идите с Аллахом! – прокричала какая-то женщина по-арабски.

Сердце Махмуда переполняла радость. Больше они не какие-то невидимки, запертые в центре предварительного содержания. Люди наконец замечают их, а хорошие люди и вовсе помогают.

И вот наконец они добрались до вокзала в Никельсдорфе, где купили билеты до Вены, столицы Австрии. Ехали всю ночь, а когда наутро прибыли, купили билеты до Мюнхена, большого немецкого города. Там их ждал теплый прием, как и в Австрии, только еще гостеприимнее. На вокзале собрались тысячи беженцев, а среди них ходили сотни немцев, предлагая бутылки с водой и чашки с кофе и чаем. Одна пара принесла полную корзину конфет, которые раздали детям. Махмуд и Валид присоединились к веселой компании ребятишек. Они тоже получили угощение, которое сразу жадно съели. Группа людей разгружала грузовик с фруктами, а другая раздавала пеленки всем, у кого были младенцы.

Они напомнили Махмуду о Хане. Он взглянул на мать. Она тоже думала о сестренке.

Мать прижала руку к губам и снова стала пробиваться сквозь толпу, спрашивая всех, не видели ли они ее дочь. Но никто даже не слышал о поднятом из воды младенце. Если люди, спасшие ее, добрались до берега, скорее всего, они тоже здесь, в Германии. Махмуду и его семье нужно только продолжить поиски.

Турок с планшетом для бумаг, выглядящий как должностное лицо, остановил отца.

– Вы и ваша семья просите убежища в Германии? – спросил он на идеальном арабском.

Махмуд затаил дыхание. Неужели это все? Неужели это конец длинного, ужасного кошмара? Смогут ли они осесть на одном месте, не спать и не молиться у чужих домов и на автобусных станциях? Да, они смогут начать новую жизнь в Германии. Махмуд найдет способ вновь общаться с Валидом. Они отыщут Хану, и отец снова будет смеяться и шутить, а мама обретет покой. После такого долгого пути, таких страшных потерь Махмуд и его родные чувствовали себя почти как на Земле обетованной.

– Да, – ответил отец, губы которого медленно растягивались в улыбке. – Тысячу раз да.

Изабель

Майми. Флорида. 1994 год

Дома

Это кода к песне Изабель. Она стояла с трубой в руке – ее подарил дядя Гильермо, брат Лито. Не на обочине в Гаване, а в классной комнате, в Майами. Шла вторая неделя обучения в школе и первый день репетиции оркестра. Сегодня проходил отбор.

Изабель погладила пальцами вентили трубы. Она поверить не могла, что находится здесь, в этой комнате. Меньше двух месяцев прошло с тех пор, как она выбралась на Майами-Бич с младшим братом на руках.

Так много всего изменилось, так быстро. После того как мать и Мариано отвезли в больницу и провели медицинское обследование, Гильермо, брат Лито, забрал их к себе. Вскоре они нашли маленькую квартирку, меньше, чем их дом на Кубе. Она находилась далеко от берега, но Изабель это вовсе не печалило, она не огорчилась бы даже если больше никогда в жизни не увидела бы океан.

Маленький Мариано оставался дома, толстел и был всем доволен. Как и другие малыши, за которыми присматривала мама в маленьких домашних яслях. Папа работал таксистом и копил на свою машину. Сеньора Кастильо устроилась секретарем в юридическое бюро кубинской общины и готовилась к сдаче экзамена на адвокатскую степень. Сеньор Кастильо уже вел переговоры о получении кредита на открытие ресторана. Луис трудился в маленьком винном погребке, Амара – в магазине одежды. Она собиралась стать офицером полиции, как только получит гражданство. Они решили пожениться зимой.

Изабель пошла в шестой класс. Учиться было трудно, потому что она еще не знала английского. Но здесь учились и другие кубинские дети, много детей. Некоторые, как она, приплыли в Америку на лодке. Но куда больше было тех, кто здесь родился, кубино-американцев, все еще говоривших дома по-испански.

Изабель быстро обзавелась друзьями, мальчиками и девочками, приветливыми и дружелюбными, и знала, что достаточно скоро научится говорить по-английски. Она практиковалась, часами просиживая перед телевизором (по крайней мере, уверяла в этом родителей).

Она точно научится, а пока следовало уделить внимание математике, испанскому и искусству.

И музыке.

Сеньор Виллануэва и другие ученики ждали, когда она начнет. Ради этого момента Изабель упражнялась неделями. Сначала она не могла решить, какую песню выбрать, но когда вместе с отцом смотрела бейсбольный матч, поняла, что ей нужно.

Изабель поправила бейсболку Ивана, глубоко вздохнула и заиграла «Звездно-полосатое знамя», национальный гимн Соединенных Штатов. Но совсем не так, как слышала на бейсбольном матче. Она исполнила son cubano, в непривычном ритме сальсы, с испанскими мотивами. Играла для Ивана, погибшего в море, и для Лито, вернувшегося на Кубу. Для мамы и папы, оставивших родину, и для младшего брата Мариано, который никогда не узнает улиц Гаваны так, как знала она. И для себя, чтобы никогда не забывать, откуда она родом, кто она.

Скоро все стали хлопать в такт. Но Изабель расслышала иной ритм, биение, скрытое за ударами ладоней. Ее нога притоптывала в такт скрытой каденции, и она с волнением поняла, что наконец услышала. Она отсчитывала тот самый ритм.

Лито ошибался. Не обязательно быть в Гаване, чтобы слышать его, чувствовать. Она привезла сердце Кубы с собой в Майами.

Изабель виртуозно закончила мелодию, сеньор Виллануэва и другие ученики зааплодировали. Она едва не заплакала от счастья, но смогла сдержаться. Она достаточно плакала по Ивану и Лито.

Песня о том, как она покинула Кубу в поисках нового дома, закончилась. Сегодня пора начать новую.

Махмуд

Берлин, Германия. 2015 год

Дома

Немецкую песню, которую Махмуд не слышал раньше, передавали по радио в фургоне, который вез всю семью по улицам Берлина. Столица Германии показалась ему огромной, куда больше Алеппо. Махмуд смотрел через окно на ночные клубы, кафе, магазины, памятники, статуи, жилые и офисные здания. Почти все таблички были на немецком, но иногда встречались и на арабском, они рекламировали магазины одежды, рестораны или торговые центры.

По обеим сторонам тротуаров стояли здания, похожие на десятиэтажные стены из стекла и кирпича, а по мостовым двигались потоки машин, велосипедов, автобусов и трамваев, которые позвякивали и гудели.

Странное, пугающее, волнующее место, которому предстояло стать новым домом Махмуда.

Германское правительство приняло всю семью. Последний месяц они жили в бывшей мюнхенской школе, которую превратили в простое, но чистое жилье для беженцев. Они оставались там: свободно приходили и уходили, пока не нашлись люди, согласившиеся принять их и подождать, пока родители Махмуда встанут на ноги. Семья хозяев жила здесь, на этой улице, в столице страны.

Фургон остановился у обочины, напротив маленького зеленого дома с белыми ставнями и покатой крышей. Ящики в окнах, похожие на те, что Махмуд видел в Австрии, были засажены цветами. На подъездной дорожке стояли две немецкие машины. На другой стороне улицы, в парке, подростки выделывали трюки на скейтбордах.

Отец открыл боковую дверь. Все захватили рюкзаки, набитые одеждой, туалетными принадлежностями и спальными мешками, которые подарили немецкие сотрудники из бюро помощи беженцам. Один из сотрудников привез их сюда и сейчас вел всех по ступенькам крыльца, но Махмуд помедлил на тротуаре. Он оглядывал новое окружение.

Еще в Сирии, на уроках истории, Махмуд узнал, что к концу Второй мировой войны Берлин был почти уничтожен и лежал в руинах, совсем как Алеппо. Неужели уйдет семьдесят лет на то, чтобы Сирия возродилась из пепла, как когда-то Германия? Увидит ли он Алеппо когда-нибудь?

С крыльца донеслись приветствия и крики радости. Махмуд поднялся по ступенькам. Пожилая немка обнимала маму, а пожилой немец пожимал руку отцу.

Сотруднику бюро пришлось все переводить, ведь Махмуд и его семья не знали немецкого, а немцы, очевидно, не говорили по-арабски. Но им удалось найти табличку с надписью «Добро пожаловать домой», и хотя выражение было несколько формальным, Махмуд оценил их усилия. Сам он не мог бы написать и двух слов на немецком.

Мужчина, пожимавший отцу руку, повернулся к мальчикам, и Махмуд очень удивился. Он действительно старик! Морщинистое лицо, редкие седые волосы немного торчали на висках, словно он старался их причесать, но они не хотели лежать гладко.

Когда сотрудник бюро сказал им, что они будут жить в немецкой семье, Махмуд ожидал увидеть ровесников своих родителей, а не бабушку с дедушкой.

– Его зовут Сол Розенберг, – перевел сотрудник бюро. – Он говорит: «Добро пожаловать в ваш новый дом».

Пожимая руку старика, Махмуд заметил маленький резной ящичек из темного дерева, прикрепленный к косяку входной двери. Махмуд узнал символ на нем. Звезда Давида! Та же, что на израильском флаге!

Махмуд постарался не выказать удивления. Пожилые супруги были еще и евреями! Там, откуда родом Махмуд, евреи и мусульмане не слишком радушно приглашали друг друга в дом.

Скорее наоборот. Какой же странный этот новый мир!

Жена герра Розенберга выпустила из объятий мать и поклонилась в знак приветствия. Это была полная женщина, совсем седая, как ее муж, в больших круглых очках и с почти беззубой дружелюбной улыбкой. Она достала из кармана широкого платья маленького плюшевого кролика и протянула Валиду. Его глаза загорелись.

– Фрау Розенберг сделала его сама. Она дизайнер игрушек, – пояснил переводчик.

Старая женщина обратилась к Махмуду и что-то сказала.

– Она сделала бы и для тебя. Но посчитала, что ты слишком взрослый для плюшевых игрушек.

Махмуд кивнул.

– Она может сшить такого же для сестры, когда мы ее найдем. Пришлось отдать ее людям на другой лодке, чтобы спасти, когда мы тонули на Средиземном море. Это я виноват. Я велел матери сделать это и теперь должен найти Хану и принести домой.

Фрау Розенберг вопросительно взглянула на переводчика, и ее веселая улыбка померкла. Валид подбежал к матери показать новую игрушку. А старушка повела Махмуда в дом, где в коридоре висели семейные фотографии.

– Когда-то я тоже была беженкой, – рассказывала она через переводчика, – и потеряла брата.

Она показала на старый пожелтевший снимок в рамке. На нем были мать, отец и двое детей: мальчик в очках, по виду ровесник Махмуда, и маленькая девочка. На отце и сыне – костюмы с галстуками, на матери – красивое платье с большими пуговицами, а на девочке – матроска.

– Эта девочка – я. Это моя семья. В 1939 году мы покинули Германию на теплоходе. Мы пытались добраться до Кубы и сбежать от нацистов. Тогда я была совсем маленькой, а сейчас стара и мало что помню о том времени. Помню, что отец был очень болен. Помню мультфильм про кота. И очень доброго полицейского, который позволил мне надеть свой берет. Но на Кубе остался только мой отец. Он прожил там много лет: всю войну и после. Но я так и не увидела его. Он умер, прежде чем мы успели найти друг друга. Мы не смогли сойти на берег вместе с ним. Ни одна страна нас не принимала. Поэтому нас привезли в Европу незадолго до начала войны. И мы снова пустились в бега. Нацисты поймали нас и предоставили матери выбор: спасать меня или брата. Она, конечно, не смогла выбрать. Это было выше ее сил. Поэтому за нее выбрал брат. Его звали Йозеф.

Махмуд увидел, как она нежно коснулась мальчика на фото, оставив на стекле отпечаток.

– Он был почти твоим ровесником. Я плохо его помню, но он всегда хотел быть взрослым. «У меня нет времени на игры. Я взрослый!» – твердил он мне. И когда солдаты сказали, что один из нас может быть свободен, а другого увезут в концлагерь, Йозеф сказал: «Берите меня». Мой брат, совсем мальчик, стал наконец мужчиной. – Помедлив, она благоговейно сняла фотографию обеими руками. – Они увели мать и брата и оставили меня одну в лесу. Я выжила только потому, что старая добрая француженка взяла меня к себе. А всем нацистам, которые стучались в дом, говорила, что я ее внучка. Когда война закончилась, а я достаточно повзрослела, вернулась в Германию и стала искать мать и брата. Искала долго, но оказалось, что они погибли в концлагере. Оба. – Фрау Розенберг тяжело вздохнула. – У меня есть их фото только потому, что его сохранила кузина, которую всю войну укрывала христианская семья. В Германии я встретила мужа. Он тоже пережил холокост. Мы остались здесь, потому что его родные выжили, и создали семью.

Она широко раскинула руки, показывая Махмуду на десятки снимков ее детей, внуков и правнуков. И снова прижала ладонь к старой фотографии.

– Они умерли, чтобы жила я. Понимаешь? Они умерли. Чтобы жили все эти люди. Внуки, племянницы, племянники, которых им не суждено увидеть. Но ты с ними познакомишься. Ты жив, и твоя сестричка тоже жива. Я это знаю. Ты спас ее. И вместе мы ее найдем. Верно? Найдем и привезем ее домой.

Махмуд снова заплакал и, отвернувшись, попытался сморгнуть слезы. Фрау Розенберг обняла его и прижала к себе.

– Теперь все будет хорошо, – прошептала она. – Мы поможем тебе.

– Рут, иди сюда, – ее позвал муж.

Махмуду не нужен был переводчик, чтобы понять: герр Розенберг хотел, чтобы они пришли в гостиную.

Он вытер мокрые глаза рукавом, а фрау Розенберг попыталась снова повесить фотографию на стену. Но старые руки дрожали, и Махмуд сделал это за нее. Его переполняла скорбь по мальчику, который умер, чтобы выжила Рут. Но его захлестнула и волна благодарности. Йозеф умер, чтобы Рут жила и когда-нибудь разделила кров с Махмудом и его семьей.

Старушка сжала его руку и повела в гостиную. Там уже сидели папа, мама, Валид и герр Розенберг. Комната была светлой. Уставленной книгами, увешанной снимками родственников, наполненной вкусными запахами.

Совсем как дома.

Приложение

Примечания автора

Йозеф, Изабель и Махмуд – вымышленные персонажи, но их истории основаны на реальных событиях.

Йозеф

Теплоход «Сент-Луис» существовал в действительности и в 1939 году отплыл из нацистской Германии с девятьюстами восемью еврейскими беженцами на борту. Их должны были принять на Кубе. Одни собирались жить там постоянно, другие – остаться временно, пока не получат разрешение на въезд в США и Канаду. Но по прибытии объявили, что им не позволят сойти на берег. Причина оказалась политической: кубинский чиновник, выдавший визы, впал в немилость у президента Кубы Федерико Бру. Решив дискредитировать чиновника, Бру задним числом аннулировал визы евреев. Нацистские агенты на Кубе тоже постарались отделаться от евреев, распространяя слухи, которые настроили кубинцев против беженцев. Немцы не хотели видеть евреев в своей стране. Но им нравилось, когда беженцев отвергали и другие страны. Это, по их мнению, было доказательством того, что все в мире втайне ненавидят евреев так же сильно, как немцы, и поступают с ними соответствующим образом.

Капитан Густав Шредер существовал в действительности, и его помнят по сей день – за доброту к еврейским пассажирам и попытки найти для них убежище. Отто Шендик – тоже реальный персонаж. Он был не только представителем нацистской партии на судне, но и шпионом, передававшим секретные сообщения между Германией и нацистскими агентами, работавшими в Гаване.

Эвелин и Рената – настоящие имена сестер, мать которых предпочла остаться в нацистской Германии. Их отец, доктор Макс Абер, забрал их с «Сент-Луиса» в Гавану, потому что он уехал на Кубу заранее и завел связи с местными властями. Но другим пассажирам не так повезло.

Образ Аарона Ландау, отца Йозефа, вдохновлен двумя людьми, действительно отплывшими на «Сент-Луисе», – Аароном Познером и Максом Лоевым. Аарон Познер, учитель иврита, был схвачен в собственном доме во время Хрустальной ночи, или ночи Разбитых витрин, и послан в Дахау, где его били и унижали и где он стал свидетелем невероятной жестокости. Это Аарона Познера освободили из Дахау через шесть месяцев и приказали ему покинуть страну в двухнедельный срок. Это Познер стал жертвой Отто Шендика и его пожарных на борту теплохода. Познер также был одним из мятежников, пытавшихся захватить судно, когда их не приняли в США и Канаде.

Макс Лоев – еврейский адвокат, который, как и мой воображаемый герой Аарон Ландау, подвергся запрету на профессию. Но Лоев стал советником сочувствующих ему немецких адвокатов, плативших ему неофициально. Со временем гестапо поймало его, и Лоеву пришлось скрываться. Он присоединился к жене и двум детям – мальчику и девочке, – и они как раз успели сесть на теплоход и отплыть. Но к этому времени Макс Лоев, подобно Аарону Ландау, был уже сломлен. Это он пытался покончить с собой, прыгнув за борт, когда «Сент-Луис» стоял на якоре невдалеке от гавани Гаваны.

Английское судно «Ордьюна» и французское «Фландрия», на борту которых тоже были еврейские беженцы, направлявшиеся на Кубу, сначала тоже не впустили. Но оба, к досаде пассажиров теплохода, были допущены в гавань, и люди сошли на берег. На «Сент-Луисе» не знали, что на борту обоих судов были пассажиры с кубинскими паспортами. Остальные, в большинстве своем евреи с недействительными визами вроде девятисот восьми пассажиров «Сент-Луиса», были отправлены искать другую страну, которая их впустит. Тем, кто получил вид на жительство в Великобритании, очень повезло: они избежали холокоста. Из шестисот двадцати еврейских беженцев, вернувшихся в континентальную Европу по оценкам Мемориального музея холокоста США, двести пятьдесят четыре погибли в холокосте.

«Большинство этих людей были убиты в центрах уничтожения вроде Собибора и Освенцима, – говорится в документах. – Остальные умерли или в лагерях для интернированных, или в укрытиях, или во время бегства от нацистов. Трагедия теплохода „Сент-Луис“ теперь известна всему миру и стала сюжетом для многих книг, пьес, фильмов и даже оперы».

Изабель

В 1994 году, в основном по причине распада СССР и продолжающейся торговой блокады Кубы, созданной США, голодные граждане Гаваны подняли мятеж на Малеконе. В ответ кубинский президент Фидель Кастро объявил: каждый, кто захочет покинуть Кубу, может сделать это беспрепятственно и не попадет в тюрьму, что было обычным наказанием за попытку побега.

Подобной стратегией Кастро пользовался раньше, когда протестующие угрожали одолеть его силы безопасности и свергнуть правительство. Кастро намеревался позволить людям покинуть страну любым способом, обычно на самодельных лодках и плотах. Когда недовольные граждане сбегали в Америку, протесты прекращались, и все успокаивалось. За пять недель 1994 года, когда Кастро позволил покинуть Кубу, по приведенным данным, с острова в США уехали 31500 человек – почти в десять раз больше, чем пытались сбежать в Америку за весь 1993 год.

Многие возражали против неожиданного притока кубинских беженцев, особенно потому, что те воспользовались редчайшей возможностью стать гражданами США. Иммигранты из прочих стран не могли позволить себе такое. Другие поняли замысел Кастро и считали, что протестующим следовало оставаться на Кубе в надежде, что мятежи в итоге помогут свергнуть правительство. Американскому президенту Биллу Клинтону предстояло принять важное решение: впустить кубинских беженцев или послать американские военные корабли, чтобы прекратить их приток. Произошла радикальная смена политики, которая закрепилась с 1962 года. Клинтон объявил, что те кубинские беженцы, которые будут пойманы в море, отправятся назад, на Кубу, а не во Флориду. А те, которые добрались до Америки, смогут остаться. Изабель и ее семья называют эту новую политику по отношению к кубинским беженцам «Мокрая нога, сухая нога», хотя это название не употреблялось официально, а закон был издан только в 1995 году.

Несмотря на угрозу заключения в кубинской тюрьме, опасности ураганов, штормов, утопления, акул, обезвоживания и голода, все больше кубинцев по-прежнему каждый год пытается пересечь девяносто миль океана между Гаваной и Флоридой. Согласно данным исследовательского центра имени Пью, в 2015 году в Америку прибыли 43 635 кубинцев, в октябре 2016 года число беженцев из Кубы лишь увеличилось. За последние годы много кубинских беженцев сумело избежать закона «сухих и мокрых ног» и предпочло лететь или плыть с Кубы в Мексику или Эквадор, а оттуда – добираться до севера Америки. Этот альтернативный маршрут журналисты назвали «Пыльная нога».

Но по мере того как страны к югу от США закрывали свои границы, все больше кубинцев пересекали Флоридский пролив на самодельных лодках и плотах. И снова, согласно исследовательскому центру имени Пью, в 2015 году почти 10 % кубинских беженцев въехали в США через сектор Майами. В тот же год американская береговая охрана арестовала в море 3305 кубинцев. Невозможно определить, сколько кубинцев погибает в пути каждый год. В 1994 году, к которому относится история Изабель, по оценкам, трое из пяти кубинских беженцев, пустившихся в путешествие, погибали в море.

В 2014 году президент США Барак Обама и кубинский президент Рауль Кастро, брат Фиделя, объявили, что Куба и США возобновили дипломатические отношения с открытием посольств в Гаване и Вашингтоне. В рамках нормализации отношений правительство США сняло большую часть санкций, запрещавших американцам посещать Кубу, а в августе 2016 года в Гаване приземлился первый коммерческий рейс из Америки, начиная с 1962 года. Остается лишь гадать, как эра возобновившихся отношений повлияет на количество кубинцев, рискующих жизнью, чтобы отплыть в Америку.

Махмуд

Пока я пишу это, в Сирии уже пятый год идет одна из самых жестоких и отвратительных гражданских войн в истории. Алеппо, родной город Махмуда, сегодня лежит в руинах, потому что там живет большое количество мятежников, которые выступают против Башара аль-Асада. Город находится в осаде и подвергается ежедневным налетам русских и обстрелу сирийской артиллерии. Если жители не покинули город к 2015 году, когда Махмуд и его семья пустились в бега, они не смогли выбраться из зоны военных действий. Согласно оценкам ООН, более 470 000 человек были убиты с начала конфликта в 2011 году. Это число примерно равно всему населению Атланты, штат Джорджия. Все больше людей погибают каждый день. Всего за одну неделю боев в сентябре 2016 года ООН объявила о гибели девяноста шести детей. Каждую неделю умирал целый класс!

Выжившим некуда идти и негде жить. Газета «The Guardian» приводит следующие цифры: 40 % городской инфраструктуры было повреждено или уничтожено. Целые кварталы лежат в руинах. Рынки, рестораны, магазины, жилые дома – не пощадили ничего. Почти никто не работает и не учится. Все деревья в городе срубили на дрова, а когда деревьев не стало, в ход пошли школьные парты и стулья. В уцелевших больницах нет ни лекарств, ни приборов для лечения пациентов.

Неудивительно, что более десяти миллионов сирийцев оторваны от своих домов.

Из этих десяти, по оценкам ООН, четыре миллиона восемьсот тысяч сирийцев покинули страну в качестве беженцев. Это превышает число живущих в штатах Коннектикут, Кентукки или Орегон. И все больше людей бегут каждый день, бросая все, что имели, и все, с чем были знакомы, чтобы уйти от войны и кровопролития. Только для того, чтобы выжить.

Но куда они пойдут? Отчеты ООН говорят: Турция стала домом более чем для двух миллионов семисот тысяч официальных беженцев из Сирии. Многие остаются в лагерях, как в Килисе, через который проходили Махмуд и его родные. Но там уже не хватает мест, да и коренные жители страны настроены против притока беженцев. Миллионы по-прежнему пытаются добраться до Европы, где такие страны, как Германия, Швеция и Венгрия, приняли сотни тысяч людей. Но попасть туда трудно, а часто – и вовсе опасно для жизни. Согласно данным Интернациональной организации помощи мигрантам, в 2015 году более трех тысяч семисот семидесяти беженцев погибли, пытаясь пересечь Средиземное море на лодках. Но, попадая в страны Европейского союза, они все равно подвергались преследованиям и заключению со стороны тех стран, которые не желали иметь с ними дела или не имели возможности принять большое количество людей.

Венгрия была первой страной, построившей ограду, чтобы не пускать беженцев из стран Ближнего Востока, идущих на север. И пока я пишу это, все больше стран возводят стены. Даже Австрия, которая была невероятно гостеприимна к беженцам, в 2016 году стала строить ограду.

Все, что происходит с Махмудом и его семьей, основано на действительной истории, случившейся с другими сирийцами. В 2015 году группа примерно из трехсот беженцев была задержана и помещена в датскую школу, превращенную в лагерь. Но они решили, что не желают сидеть в тюрьме без всяких причин и, выйдя на улицу, пошли по шоссе маршем по направлению к Швеции, образовав собою цепь, которая остановила движение. Прохожие действительно приветствовали их, стоя на эстакадах, и бросали им еду и воду. Подобный протест имел место неделей раньше, когда тысячи беженцев прошли от Будапешта до границы с Венгрией. В этой книге я объединил два события.

Махмуд и его родители носят черты сразу нескольких беженцев, о которых я читал. Но Валида я писал с ныне знаменитого фото пятилетнего мальчика из Алеппо по имени Омран Дакниш. На фото Омран сидит один в машине скорой помощи, подобравшей его после налета: у него босые ноги, окровавленное лицо, и он покрыт грязью и пылью. Он не плачет. Он не рассержен. Он привык к такому. Он не знает другой жизни, потому что его страна воюет столько, сколько ему лет. Он принадлежит к тому, что, по мнению ООН, станет потерянным поколением сирийских детей, если им никак не помочь.

Что можете сделать вы?

У беженцев три жизни. Первая – побег от ужасов, которые выгнали их из домов, вроде преследования и убийств евреев в нацистской Германии Йозефа, голода и нарушения прав человека на Кубе Изабель или опустошительной гражданской войны в Сирии Махмуда. Те, кому повезло покинуть свои дома, начали вторую, такую же опасную жизнь в поисках убежища. Они пускаются в океанское путешествие на плотах, пытаются сбежать от пограничных патрулей и преступников, желающих извлечь из них выгоду. Большинство мигрантов не оседают в лагерях для беженцев, а проводят целые дни в поисках крова, еды, воды и тепла. Но даже в лагерях они подвержены болезням и эпидемиям и часто вынуждены существовать менее чем на пятьдесят центов в день.

Если беженцам удается покинуть свои дома и пережить путешествие к свободе, они начинают третью жизнь в новой стране, где чаще всего не говорят на чужом языке и не исповедуют религию этой страны. Профессиональные степени, присуждаемые в одной стране, часто не признаются в другой. Так что беженцы, которые в прежней жизни были докторами, адвокатами или учителями, становятся продавцами в магазинах, водителями такси и дворниками. Семьи, когда-то имевшие уютные дома и машины, а также деньги на образование и достойную старость, вынуждены начать все сначала. Вместе с другими беженцами они селятся в социальном жилье или ищут хозяев, готовых принять их в иностранных городах, пока они пытаются построить новую жизнь.

Вы можете помочь семьям беженцев пережить все три стадии, пожертвовав деньги одной из многих групп помощи. У некоторых некоммерческих организаций есть весьма определенные цели, например, спасение людей, покидающих Ближний Восток на лодках, или борьба с болезнями в лагерях. Две мои любимые организации работают именно с детьми беженцев по всему миру. Первая – UNISEF (ЮНИСЕФ), Чрезвычайный фонд помощи детям при Организации Объединенных Наций, работающий над тем, чтобы не дать сирийским детям стать «потерянным поколением». Они предоставляют медицинские услуги, воду, еду, санитарные средства и образование, как в Сирии, так и в других странах, где сейчас обитают сирийские беженцы. Вторая – «Спасите детей», работающая с рядом корпоративных партнеров и индивидуальных спонсоров в США, чтобы предложить помощь детям в чрезвычайных ситуациях по всему миру, включая специальную кампанию для сирийских детей. Обе организации тратят 90 % полученных денег на средства и услуги, предназначенные для помощи детям. Пожертвования в эти организации могут быть предназначены для определенных регионов и конфликтов, а также для помощи детям беженцев по всему миру. Узнайте больше на сайтах www.unicefusa.org и www.savethechildren.org.

Я намерен пожертвовать ЮНИСЕФ часть моих гонораров от продажи этой книги, чтобы поддержать их усилия по оказанию помощи детям по всему миру.

Алан Гратц

Примечания

1

Отечество (нем.). – Здесь и далее, если не оговорено иное, примечания переводчика.

2

Призыв к молитве.

3

Служитель мечети, призывающий на обязательную молитву.

4

MS – так называемый судовой префикс, означающий «дизельное судно» или «теплоход».

5

Официальное совершеннолетие у евреев.

6

Запрещенная на территории Российской Федерации террористическая организация.

7

«Злые птицы», «рассерженные птицы» (англ.) – компьютерная игра.

8

Миньян – в иудаизме: кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний. – Примеч. ред.

9

Лето (англ.).

10

До 1939 года Великой войной в Европе называли Первую мировую войну. – Примеч. ред.

11

Международная компания такси.

Content

А. Гратц
Беженец

Йозеф Берлин. Германия. 1938 год

Изабель Неподалеку от Гаваны. 1994 год

Махмуд Алеппо, Сирия. 2015 год

Йозеф Берлин, Германия. 1939 год

Изабель Гавана. Куба. 1994 год

Махмуд Алеппо, Сирия. 2015 год

Йозеф В поезде, идущем на Гамбург, Германия. 1939 год

Изабель Неподалеку от Гаваны, Куба. 1994 год

Махмуд Алеппо, Сирия. 2015 год

Йозеф Где-то в Атлантике. 1939 год

Изабель Неподалеку от Гаваны. Куба. 1994 год

Махмуд Неподалеку от Алеппо, Сирия. 1015 год

Йозеф Где-то в Атлантике. 1939 год

Изабель Флоридский пролив. Где-то к северу от Кубы. 1994 год

Махмуд Кипис. Турция. 2015 год

Йозеф Где-то в Атлантическом океане. 1939 год

Изабель Флоридский пролив. К северу от Кубы. 1994 год

Махмуд Измир. Турция. 2015 год

Йозеф Где-то в Атлантике. 1939 год

Изабель Флоридский пролив. К северу от Кубы. 1994 год

Махмуд Измир. Турция. 2015 год

Йозеф Где-то в Атлантике. 1939 год

Изабель Флоридский пролив. К северу от Кубы. 1994 год

Махмуд Измир. Турция. 2015 год

Йозеф Вблизи гаванской пристани. 1939 год

Изабель Где-то во Флоридском заливе. 1994 ГОД

Махмуд Где-то в Средиземном море. 2015 год

Йозеф Вблизи гаванской пристани. 1939 год

Изабель Где-то в Карибском море. 1994 год

Махмуд Где-то в Средиземном море. 2015 год

Йозеф Вблизи гаванской пристани. 1939 год

Изабель Где-то между Багамами и Флоридой. 1994 год

Махмуд Где-то в Средиземном море. 2015 год

Йозеф Вблизи гаванской пристани. 1939 год

Изабель Где-то между Багамами и Флоридой. 1994 год

Махмуд Лесбос. Греция. Афины. Греция. 2015 год

Йозеф Вблизи гаванской пристани. 1939 год

Изабель Где-то между Багамами и Флоридой. 1994 год

Махмуд Из Македонии в Сербию. 2015 год

Йозеф Вблизи американского побережья. 1939 год

Изабель Неподалеку от побережья Флориды. 1994 год

Махмуд Из Сербии в Венгрию. 2015 год

Йозеф Где-то в Атлантике. 1939 год

Изабель Вблизи побережья Флориды. 1994 год

Махмуд Венгрия. 2015 год

Йозеф Антверпен. Бельгия. 1939 год

Изабель Вблизи побережья Флориды. 1994 год

Махмуд Венгрия. 2015 год

Йозеф Ворне. Франция. 1940 год

Изабель Майами-Бич. Флорида. 1994 год

Махмуд Из Венгрии в Германию. 2015 год

Изабель Майми. Флорида. 1994 год

Махмуд Берлин, Германия. 2015 год

Приложение

Примечания автора

Примечания