Хейли Артур

На высотах твоих

НА ВЫСОТАХ ТВОИХ

Как пали сильные на брани!

Сражен Ионафан на высотах твоих.

Плач Давида

23 декабря

Во второй половине дня 23 декабря произошли три события, на первый взгляд не связанные между собой и разделенные расстоянием в три тысячи миль. Одним из них стал телефонный звонок по секретной линии связи президента Соединенных Штатов премьер-министру Канады; разговор продолжался около часа и был тяжелым. Вторым событием был официальный прием, устроенный генерал-губернатором ее величества королевы в его резиденции в Оттаве. Третьим оказалось прибытие корабля в порт Ванкувера на Западном побережье Канады.

Сначала состоялся телефонный разговор: звонил президент Соединенных Штатов из своего кабинета в Белом доме, ответил на звонок премьер-министр Канады в канцелярии Восточного блока на Парламентском холме.

Следующим по времени было прибытие в Ванкувер теплохода «Вастервик» водоизмещением в 10 тыс. тонн, либерийской приписки, под командованием капитана и судовладельца Сигурда Яабека, норвежца по национальности. Судно пришвартовалось к причалу Ла-Пуент в гавани на южной стороне залива Бэррард в три часа дня.

Часом позже в Оттаве, где был уже вечер из-за трехчасовой разницы в поясном времени, первые гости начали прибывать на прием в резиденцию генерал-губернатора. Прием давался по случаю кануна Рождества, и гостей было мало: только члены правительства и их жены.

Лишь двое гостей — сам премьер-министр и государственный секретарь по иностранным делам — были осведомлены о звонке президента США, но никто из них никогда не слышал о теплоходе «Вастервик», да, по логике вещей, они и не могли о нем слышать.

И все-таки этим трем событиям было суждено переплестись самым невероятным и непостижимым образом, подобно тому как небесные тела сталкиваются иной раз на своих орбитах, производя ослепительную вспышку.

Премьер-министр

1

Ночь в Оттаве была морозной, тяжелые тучи над городом предвещали утром снегопад. Как предсказывали синоптики, Рождество в столице в этом году ожидалось снежным.

Сидя на заднем сиденье черного «олдсмобиля», жена премьера Маргарет Хауден дотронулась до руки мужа и сказала:

— Джими, у тебя усталый вид.

Достопочтенный Джеймс Маккаллем Хауден, доктор философии и права, член парламента и премьер-министр Канады, сидел смежив веки, наслаждаясь теплом в салоне машины. Услышав голос жены, он открыл глаза.

— Ничего подобного,— ответил он (в любое время суток премьер терпеть не мог признаваться в усталости),— просто немного расслабился. Последние двое суток...— Он запнулся, взглянув на широкую спину шофера. Стекло между ними было поднято, но даже при этом не мешало быть осторожным.

Свет снаружи упал на стекло, позволив ему увидеть в нем свое отражение: тяжелое лицо, чем-то напоминающее хищную птицу, с орлиным носом и вытянутым вперед подбородком.

Жена, сидевшая рядом, шутливо заметила:

— Перестань глядеться в стекло, у тебя могут появиться признаки... как его... Как психиатры называют эту болезнь?

— Нарциссизм.— Муж улыбнулся, прищурив глаза с тяжелыми веками.— Я страдаю этой болезнью уже много лет. У политиков она стала вообще профессиональным заболеванием.

Посмеявшись, они помолчали, затем заговорили снова, на этот раз серьезно.

— Что-то случилось, не так ли? Вероятно, что-то серьезное? — тихо спросила Маргарет. Она повернулась к мужу всем телом с тревожным выражением на лице. Премьер, погруженный в раздумья, не преминул отметить классически правильные черты ее лица. Она все еще чертовски привлекательная женщина, подумал он, недаром, когда мы вместе входим в комнату, все взоры обращены к ней.

— Да, случилось.— На мгновение им овладело искушение поделиться новостями с Маргарет, рассказать о том, что произошло, о начале секретных переговоров два дня назад и новом звонке президента сегодня днем, затем решил: разговор не ко времени.

Маргарет продолжала:

— Последнее время столько всего происходит, что я уже не помню, когда мы с тобой оставались наедине.

— Знаю.— Он протянул руку и сжал ей пальцы. Теплота этого жеста растопила лед ее сдержанности, и слова хлынули потоком:

— А стоит ли того все это? Тебе еще не надоело? — Маргарет говорила быстро, зная, что между их домом и резиденцией генерал-губернатора несколько минут езды, поэтому ей хотелось скорее высказать все, что лежало у нее на сердце,— как только поездка закончится, исчезнут теплота и сердечная близость между ними.— Мы живем вместе уже сорок два года, Джими, и большую часть времени провели врозь. Нам осталось не так уж много...

— Тебе пришлось нелегко со мной, я знаю.— Голос звучал спокойно и искренне, он был тронут ее словами.

— Нет, не всегда,— сказала она с оттенком сомнения: тема была скользкой, они редко беседовали о чем-либо подобном.

— У нас еще будет время, обещаю тебе. Если дела пойдут...— Он смолк, вспомнив о непредсказуемости будущего, приоткрывшегося в последние дни.— Мне предстоит совершить еще одно дело, может быть, величайшее дело всей моей жизни.

Она вынула свои пальцы из его руки.

— Почему совершить его должен именно ты?

Ответить на такой вопрос было затруднительно. Даже Маргарет, поверенной большинства его мыслей, он не мог высказать свою внутреннюю убежденность: другого такого, как он, не найдется; нет никого, равного ему по положению, интеллекту и прозорливости, кто мог бы осуществить его грандиозные планы.

— Так почему же ты? — повторила вопрос Маргарет.

Автомобиль въехал в усадьбу генерал-губернаторского дома. Шины зашуршали по гравию; мимо окон машины, по обеим сторонам, замелькали деревья парка, сливавшиеся во мраке в одну темную массу.

На какое-то мгновение он почувствовал себя виноватым перед Маргарет. Она довольно терпимо относилась к его политической карьере, хотя и без особого одобрения, и он давно уже понял, что Маргарет живет надеждой на завершение им политических дел — тогда они опять сблизятся, как было в прежние годы.

С другой стороны, он был ей неплохим мужем. В его жизни не было других женщин... кроме одной, но это было давно. Любовная связь длилась не больше года, потом он решительно прервал ее, опасаясь, что она может поставить под угрозу его семейную жизнь. Но до сих пор чувство вины не покидало его... вместе со страхом, что Маргарет когда-нибудь узнает правду.

— Мы поговорим позже, когда вернемся домой с приема,— сказал он обнадеживающе.

Машина остановилась, шофер открыл дверцу со стороны дома. Часовой у входа в малиновом мундире конногвардейца ловко откозырял, когда премьер-министр с женой вышли из машины. Джеймс Хауден улыбнулся в ответ, поздоровался с ним за руку, представил свою жену. Такие вещи Хауден всегда проделывал непринужденно и без всякого высокомерия. Он прекрасно знал, что конногвардеец будет долго болтать об этом случае, хотя не переставал удивляться, насколько широко распространяются слухи о его простецком поведении, расходясь кругами, как от камня, брошенного в воду.

При входе в генерал-губернаторскую резиденцию их встретил молоденький лейтенант военно-морских сил Канады. Морская форма с золотыми галунами сидела на адъютанте генерал-губернатора так тесно, что наводила на мысль: вероятно, он проводит больше времени за столом в канцелярии, чем на военных кораблях. В нынешние времена морским офицерам приходится ждать своей очереди, чтобы послужить на море, ибо военно-морской флот Канады стал чисто символическим, предметом для шуток, хотя и накладных для налогоплательщиков.

Из прихожей с высокими колоннами их провели по мраморной лестнице с красной ковровой дорожкой через широкий коридор, увешанный гобеленами, в Длинную гостиную, где обычно проходили малые приемы, такие, как сегодняшний. Большая продолговатая комната, смахивающая на коробку из-под обуви, с высоким потолком, украшенным поперечными балками из алебастра, имела вид гостиничного вестибюля, только более уютного и интимного. Кресла и оттоманки, обитые кретоном бирюзового и бледно-желтого оттенков и расставленные рядом, словно приглашая гостей к беседам, были пока пусты — гости, числом не более шестидесяти, стояли по залу группами, болтая друг с другом. Поверх их голов королева Англии с большого портрета во весь рост пристально смотрела на портьеры из тяжелой парчи, обрамлявшие окна противоположной стены. В дальнем конце комнаты нарядная елка сияла гирляндами разноцветных огней. При появлении премьер-министра с женой шум разговоров заметно стих. Все взгляды обратились к Маргарет, прелестной в бледно-розовом бальном платье, над которым сияли белизной ее обнаженные плечи.

Шествуя впереди, морской офицер подвел их к пылавшему камину, где встречал гостей генерал-губернатор.

— Премьер-министр и миссис Хауден!— провозгласил адъютант и отступил в сторону.

Его превосходительство маршал авиации Шелдон Гриффитс, генерал-губернатор ее величества королевы в доминионе Канада, протянул гостям руку.

— Добрый вечер, премьер.— Затем, учтиво склонив голову: — Добрый вечер, Маргарет!

Маргарет Хауден присела в привычном реверансе с улыбкой, обращенной также и к Натали Гриффитс, стоявшей рядом с мужем.

— Добрый вечер, ваше превосходительство,— ответил Джеймс Хауден.— Вы прекрасно выглядите сегодня.

Генерал-губернатор, седоволосый, румяный, с военной выправкой, несмотря на преклонные годы, был одет в безупречный фрак, увешанный внушительным рядом орденов и других наград. Он доверительно склонился к уху премьера.

— Я чувствую, что у меня вот-вот загорится хвостовое оперение,— он кивнул на пылавший камин,— пойдемте отсюда. Теперь, когда вы пришли, мы можем отойти от этого адского огня.

Вчетвером они стали прогуливаться по залу, причем генерал-губернатор как любезный хозяин то и дело заговаривал с некоторыми из гостей.

— Я видел ваш новый портрет кисти Карша,— сказал он Мелиссе Тейн, стройной женщине с безмятежным искрящимся взглядом.— Прекрасный портрет, он ничуть вам не льстит.— Ее муж Борден Тейн, министр здравоохранения и благосостояния, покраснел от удовольствия.

Стоявшая рядом Дейзи Костон, дородная матрона, сохранившая тем не менее девические манеры, просюсюкала надутыми губками:

— Я давно уже пытаюсь уговорить своего мужа позировать Каршу, пока у Стюарта осталось на голове хоть немного волос.— Стюарт Костон, министр финансов, известный друзьям и недругам как Улыбчивый Стю, расплылся в добродушной улыбке.

Генерал-губернатор с грустью оглядел быстро лысеющую голову Костона.

— Воспользуйтесь советом жены, старина, пока не поздно. Я бы сказал, времени у вас осталось совсем мало.— Шутливый тон сделал оскорбительное замечание безобидным: раздался взрыв хохота, к которому охотно присоединился сам Костон.

Когда генерал-губернатор со своим окружением двинулся дальше, Джеймс Хауден отстал от них. Поймав взгляд Артура Лексингтона, министра иностранных дел, стоявшего в сторонке с женой Сьюзен, он чуть заметно кивнул ему. Лексингтон, маленький, хрупкого телосложения человек с внешностью херувима, небрежно извинившись, направился через зал к премьер-министру. Хауден знал, что за его простецкими, грубоватыми манерами добродушного парня скрывается один из самых острых политических умов.

— Добрый вечер, премьер-министр,— поздоровался Артур Лексингтон и, не меняя выражения лица, тихо добавил:— Мяч в лунке, можете наносить первый удар.

— Вы переговорили с Сердитым? — быстро спросил Хауден. Его превосходительство Филлип Энгров[1], которого друзья звали Сердитым, был послом США в Канаде.

Лексингтон кивнул:

— Ваша встреча с президентом назначена на второе января. В Вашингтоне, конечно. У нас остается десять дней.

— И каждый из них необходим для подготовки.

— Знаю.

— Вы обсудили процедуру переговоров?

— В общих чертах. В первый день, согласно обычному протоколу, будет дан официальный обед в вашу честь, затем, на другой день, состоятся личные встречи, тогда и начнется деловая часть переговоров.

— Как насчет заявления по итогам встречи?

Лексингтон предостерегающе кивнул вбок: к ним подходил лакей с подносом, уставленным бокалами. В одном из них был виноградный сок — единственный напиток, который предпочитал, как считалось, абсолютный трезвенник Хауден. Он рассеянно взял с подноса бокал.

Когда лакей отошел, к ним присоединился Аарон Голд, генерал-почтмейстер, единственный еврей в кабинете министров.

— Я просто валюсь с ног от усталости,— пожаловался он,— не могли бы вы, премьер-министр, намекнуть его превосходительству... попросите его, ради Бога, присесть, чтобы и другие могли дать отдых ногам.

— Вот уж не подумал бы, что вас так легко свалить с ног, Аарон! — усмехнулся Лексингтон.— По вашим речам этого не скажешь.

Стоявший неподалеку Стюарт Костон, услышав реплику, спросил:

— Почему у вас устали ноги, Аарон? Вы что, сами разносили рождественскую почту?

— Тоже мне остряки,— сказал генерал-почтмейстер мрачно,— тогда как я нуждаюсь в простом сочувствии.

— По моему разумению, вы его получили,—сказал Хауден, смеясь. Дурацкий контрапункт, подумал он, комическая интерлюдия к сцене из «Макбета». Хотя, может быть, и не худо отвлечься. Огромные задачи, касающиеся самого существования Канады, потребуют от него напряжения всех сил. Едва ли кто из присутствующих здесь, кроме него и Лексингтона, подозревает о важности момента... Они наконец-то остались одни.

Артур Лексингтон произнес вполголоса:

— Я беседовал с Сердитым по поводу заявления, и он звонил в государственный департамент снова. Ему сказали, президент просит, чтобы до поры до времени не было никакого заявления. Они считают, что заявление, появившееся сразу после ноты русских, может повлечь за собой нежелательные последствия.

— А я не усматриваю никаких вредных последствий,— сказал Хауден. Его хищное, как у ястреба, лицо приняло задумчивое выражение.— Все равно оно будет сделано. Но если так хочет президент...

Вместе со звоном бокалов до них доносились обрывки разговоров:

— ...Я похудел на четырнадцать фунтов, а потом наткнулся на эту божественную кондитерскую и вот опять набираю вес.

— ...Объяснила ему, что я не заметила красный свет потому, что торопилась к мужу, который является членом Кабинета министров...

— ...Я заявлю об этом журналу «Тайм», даже искажения представляют интерес...

— ...Торонтцы действительно стали нынче несносны, у них какое-то несварение желудка от культуры...

— ...Так я ему и сказал: если нам нужны эти антиалкогольные законы, то это наше дело, а вы попытайтесь дозвониться до Лондона.

— ...Тибетцы очень сообразительны, в них есть что-то от пещерных людей.

— ...Разве вы не заметили, что правительственные магазины подают счета быстрее...

— ...Нам следовало остановить Гитлера на Рейне, а Хрущева — в Праге.

— ...Вы ошибаетесь: если бы у мужчин было более богатое воображение, то было бы гораздо меньше... Благодарю, джин с тоником.

Лексингтон сказал приглушенным голосом:

— Если мы сделаем заявление, то в нем сообщим, что встреча была посвящена торговым переговорам.

— Да,— согласился Хауден,— так будет лучше.

— Вы поставите в известность Кабинет?

— Еще не решил. Я полагаю, сперва соберем Комитет обороны. Мне хотелось бы знать, как они отреагируют.— Хауден криво улыбнулся.— Не у всех такое ясное понимание международного положения, как у тебя, Артур.

— Верно, у меня есть некоторое преимущество перед остальными.— Лексингтон смолк, его простоватое лицо стало задумчивым, взгляд — глубоким.— Надо признаться, к такой идее следует привыкнуть, а это не просто.

— Да, совсем не просто,— согласился Хауден.

Они разошлись в разные стороны, премьер-министр присоединился к группе, окружившей генерал-губернатора. В тот момент его превосходительство произносил слова утешения члену Кабинета, который недавно лишился отца. Чуть позже он поздравил другого с успехами дочери, получившей награду за учебу. Старик отлично справляется с делом, подумал Хауден, в его поведении любезность в должной мере сочетается с собственным достоинством, он не перегибает палку ни в ту, ни в другую сторону.

Тут Хауден поймал себя на мысли: а долго ли продержится в Канаде культ короля, королевы и королевского наместника? В конце концов страна освободится от британской монархии точно так же, как стряхнула с себя гнет правления британского парламента. Идея монархического правления со всеми его атрибутами — причудливым придворным этикетом, торжественными выездами в золоченых каретах с лакеями на запятках, парадными обедами на золоте — давно изжила себя, особенно в Северной Америке. Многие из тронных церемоний кажутся теперь лишь добродушной шуткой и воспринимаются как забавная головоломка. Когда наступит время, а оно обязательно наступит, и люди станут открыто смеяться над ними, тогда и начнется настоящий распад империи. И если при дворе разразится тайный скандал, то монархическая власть рухнет как в самой Британии, так и в Канаде еще раньше.

Мысль о королевских особах напомнила Хаудену, что сегодня вечером ему предстоит решить один важный вопрос. Генерал-губернаторская маленькая свита прошла вперед, а он отозвал генерала в сторону.

— Насколько мне известно, сэр, вы скоро отбываете в Лондон?

«Сэр» было сказано для пущей важности. На самом деле в личном общении они уже давно называли друг друга по именам.

— Да, восьмого января,— ответил генерал-губернатор.— Натали настаивает, чтобы мы плыли морем из Нью-Йорка. Каково? Чертовски забавно для бывшего начальника штаба военно-воздушных сил!

— И, конечно, вы повидаетесь с королевой,— продолжал премьер-министр.— Если встретитесь с ней, выясните вопрос о ее намерении относительно официального визита сюда предположительно в марте. Думается, ваш совет будет способствовать благоприятному решению вопроса.

Приглашение королеве было передано несколько недель тому назад через верховного комиссара Канады в Лондоне. Визит был задуман Хауденом и его коллегами по руководству партией как своего рода политический маневр перед выборами, которые должны состояться в конце весны или начале лета. Приезд королевы и связанные с ним торжества обычно обеспечивали правящей партии дополнительные голоса избирателей. А ныне, в связи с событиями последних дней и жизненно важными проблемами, вставшими перед страной, такой визит был вдвойне необходим.

— Да, я слышал, приглашение королеве передано,— сказал генерал-губернатор с оттенком сдержанности.— Весьма скоропалительное приглашение, я бы сказал. У них там, в Букингемском домишке, предпочитают принимать приглашения за год.

— Знаю я.— Хауден почувствовал прилив раздражения от того, что ему, как приготовишке, втолковывают вещи давно известные.— Но иногда от заведенного порядка можно отступить. Я думаю, сэр, этот визит необходим для блага страны.

Хауден произнес новое «сэр» с такой интонацией, которая давала понять генерал-губернатору, что его просьбу надо воспринимать как приказ. И в некотором смысле, считал он, ее так же воспримут в Лондоне. Букингемский дворец прекрасно осведомлен, что Канада — самый богатый и влиятельный член весьма шаткого Британского Содружества, и если подкрепить приглашение нажимом по другим каналам, то визит королевы с супругом будет наверняка обеспечен. Нынешние проволочки с принятием приглашения, как он подозревал, делаются, вероятнее всего, из желания набить себе цену. Даже если это так, то для гарантии он должен пустить в ход все свое влияние.

— Я передам королеве ваши пожелания, премьер-министр.

Обмен репликами напомнил Хаудену, что он должен искать замену Шелдону Гриффитсу, у которого в будущем году истекал двойной срок полномочий.

Из Длинной гостиной гости потянулись в столовую, где был устроен буфет. Неудивительно, что вскоре там образовалась очередь: шеф-повар губернатора Альфонс Губо славился своими кулинарными талантами. Ходили слухи, что жена президента США как-то пыталась переманить его к себе из Оттавы. Прежде чем скандал замяли, дело чуть не дошло до международного конфликта.

Маргарет взяла мужа под руку, и они вместе со всеми направились в столовую. По дороге она сказала:

— Натали хвасталась омарами в гадюке. Она заявляет, что не поверишь, как это вкусно, пока сам не попробуешь.

— Ну что ж, не забудь предупредить меня о том, что я ем,— сказал он с улыбкой. То была их давнишняя шутка. Джеймс Хауден был совершенно безразличен к еде и часто забывал поесть, если ему не напоминали об этом. Иной раз он ел так рассеянно, что не мог сказать, что именно он только что съел. Когда они поженились, Маргарет, которая любила готовить, дулась на мужа и даже плакала из-за полного его равнодушия к ее стряпне, но впоследствии примирилась и делала вид, что ей это безразлично.

Оглядев столы, уставленные яствами, Хауден обратился к официанту, подошедшему к ним с двумя пустыми тарелками:

— Буфет выглядит внушительно. Что это тут такое?

Официант, польщенный честью прислуживать самому премьер-министру, затарахтел названиями блюд:

— Малосольная белужья икра, мальпекские устрицы, омары в гадюке, отбивные на косточке, каплун в желе, копченая индейка с орехами, виргинский окорок...

— Благодарю вас,— сказал Хауден,— дайте мне кусочек хорошо прожаренной говядины и немного салата.

Видя, как вытянулось лицо официанта, Маргарет умоляюще прошептала: «Ну, Джими!», после чего премьер- министр поспешно добавил:

— И еще чего-нибудь, что порекомендует моя жена.

Когда они отошли от стола с полными тарелками, рядом с ними вырос губернаторский адъютант.

— Извините, его превосходительство шлет поклон и просит сообщить: вам звонит мисс Фридмен.

Хауден поставил на стол тарелку с нетронутой едой:

— Хорошо.

— Тебе обязательно идти сейчас, Джими? — В голосе Маргарет слышалась досада.

Он кивнул:

— Милли не стала бы звонить, если бы дело могло подождать.

— Вызов переведен на аппарат в библиотеке, сэр.— Поклонившись Маргарет, адъютант повел Хаудена за собой.

Минутой позже Хауден говорил в трубку:

— Милли, я смог вырваться к телефону, поклявшись, что дело чрезвычайной важности.

В ответ прозвучало мягкое контральто личной секретарши Миллисент Фридмен:

— Так оно и есть, господин премьер.

Когда-то он любил говорить по телефону только ради того, чтобы слышать голос Милли. Он спросил:

— Вы где?

— В приемной вашего кабинета. Я вернулась, со мной находится Брайен. Он хочет сказать вам что-то, поэтому я и звоню.

Укол непонятной ревности почувствовал Хауден при мысли, что Милли Фридмен находится наедине с кем-то другим... Та самая Милли, с которой его связывали когда-то любовные отношения, вызвавшие у него чувство вины перед женой в автомобиле. Их любовь была страстной и всепоглощающей, но, когда связь была прервана, как оно и должно было случиться, они продолжали жить рядом, словно отгородившись друг от друга стеной. Никто из них даже не делал попыток напоминать друг другу о том необыкновенном сумасшедшем времени. Но от случая к случаю, как, например, сейчас, видя или слыша Милли, он волновался по-прежнему, словно был молод и полон сил, сбросив с плеч бремя лет... Тем не менее его не оставляла тревога,— тревога государственного деятеля, который не может позволить себе оплошности, как воин не оставляет бреши в своих доспехах, чтобы не получить от врага сокрушительного удара.

— Ладно, Милли, передай трубочку Брайену,— приказал премьер-министр. В наступившей тишине послышался звук передаваемой из рук в руки трубки, потом громкий решительный голос заговорил:

— Шеф, в Вашингтоне произошла утечка информации. Канадский репортер пронюхал о вашей встрече с Большим Рулем. Требуется правительственное сообщение о встрече, иначе создастся впечатление, что вас вызывают в Белый дом, а такое случится непременно, если новость поступит из Вашингтона.

Брайен Ричардсон, сорокалетний энергичный управляющий делами и национальный организатор партии, не бросал слов на ветер. Его выступления, как устные, так и в печати, сохраняли стиль рекламных проспектов, которые он когда-то составлял, будучи сначала первоклассным сочинителем реклам, а затем одним из руководителей рекламного агентства. Ныне его функции оставались фактически прежними, только теперь он занимался политической рекламой, являясь советником Джеймса Маккаллема Хаудена по проблемам поддержания престижа партии среди народа.

Хауден беспокойно осведомился:

— А утечка коснулась предмета переговоров?

— Нет,— ответил Ричардсон уверенно.— На этот счет будьте спокойны: все краны надежно перекрыты. Речь идет только о самом факте встречи.

Назначенный на свою нынешнюю должность сразу же, как только Хауден стал лидером партии, Брайен уже успешно руководил двумя предвыборными кампаниями и добился ряда важных успехов в период между выборами. Хитрый, изобретательный, энциклопедически образованный, с большим организаторским талантом, он был одним из немногих людей в стране, которые имели доступ к премьер-министру лично и по телефону в любое время дня и ночи. Он пользовался большим влиянием, и ни одно правительственное решение не принималось без его ведома. В отличие от остальных членов Кабинета Хаудена, которые оставались в полном неведении относительно предстоящей встречи с президентом, Ричардсона известили о ней сразу же.

Тем не менее имя Брайена Ричардсона было мало известно широкой публике, а если он и появлялся изредка на фотографиях в газетах, то скромно занимал место в третьем-четвертом ряду политических воротил партии.

— Наша договоренность с Белым домом о встрече не должна была подлежать огласке в течение еще нескольких дней,— недовольно буркнул Хауден.— Да и в заявлении о ней речь пойдет о переговорах по торговой и финансовой политике.

— Черт возьми, шеф, вот и продолжайте в том же духе,— воскликнул Ричардсон.— Заявление должно появиться немного раньше, только и всего,— скажем, завтра утром.

— А что еще можно сделать?

— Пустить в ход всякого рода домыслы, в том числе и на темы, которых нам хотелось избежать. Все равно то, что сегодня знает один, завтра узнают все,— продолжал решительно управляющий партийной канцелярией.— В данный момент только один репортер располагает информацией о вашей поездке в Вашингтон — некто Ньютон из торонтской «Экспресс». Этот писака позвонил издателю, а тот позвонил мне.

Хауден довольно кивнул: «Экспресс» часто оказывала услуги правительству, играя роль почти официозной газеты партии, а поэтому пользовалась поддержкой правительства.

— Я могу придержать газеты в течение двенадцати, от силы четырнадцати часов,— продолжал управляющий,— а дольше — рискованно. Нельзя ли попросить министерство иностранных дел чуть приоткрыть завесу тайны и дать сообщение к этому времени?

Свободной рукой премьер потер свой длинный птичий нос, затем решительно произнес: «Ладно, я скажу им». Эти слова означали для Артура Лексингтона и его ближайших помощников бессонную ночку. Им придется снестись с посольством США и, естественно, с Вашингтоном, после чего Белый дом будет вынужден согласиться с публикацией заявления под давлением возникших обстоятельств; впрочем, то, что пресса напала на след событий,— им не впервой. Кроме того, размышлял Хауден, благовидное сообщение о встрече необходимо президенту не меньше, чем ему... Требуется какое-то прикрытие, потому что действительные проблемы, служащие предметом переговоров, слишком деликатны, чтобы публика могла безболезненно переварить их.

— Кстати,— заметил Ричардсон,— какие новости относительно визита королевы?

— Новостей нет, но я только что разговаривал с Шелдоном Гриффитсом об этом. Он обещал сделать все возможное в Лондоне.

— Надеюсь, это ему удастся,— в голосе управляющего проскользнули нотки сомнения.— Старикан иной раз бывает чересчур щепетилен. Вы посоветовали ему поддать мадам коленкой под это самое?..

— Ну, не совсем такими словами,— улыбнулся Хауден,— но смысл их был именно таким.

В трубке послышался смешок:

— Лишь бы приехала, ее визит здорово поможет нам на выборах следующего года, наряду с другими мероприятиями конечно.

Готовясь повесить трубку, Хауден вдруг вспомнил:

— Да, Брайен...

— Слушаю.

— Постарайтесь заглянуть ко мне после праздников.

— Благодарю, непременно.

— Как у вас с женой?

Ричардсон бодро ответил:

— Думаю, что вам придется принимать меня одного.

— Я бы не хотел совать нос в чужие дела...— Хауден замялся, понимая, что Милли слышит часть разговора.— Дела не пошли на лад? Ваши отношения не улучшились?

— Мы с Элоиз живем в состоянии вооруженного нейтралитета,— ответил Ричардсон деловито.— Но в этом есть свои преимущества.

Хауден догадался, о каких преимуществах говорит Брайен, и опять его охватила невесть откуда взявшаяся ревность при мысли о том, что управляющий партийной канцелярией и Милли сейчас вместе наедине, вслух же он сказал:

— Извините.

— Удивительно, к чему только не привыкаешь,— заметил Ричардсон.— По крайней мере у нас с Элоиз полная ясность в отношениях, и каждый живет сам по себе. У вас все, шеф?

— Да, все,— буркнул Хауден,— сейчас пойду и переговорю с Артуром.

Он вернулся в Длинную гостиную, встретившую его шумом и гамом беседующих гостей. Атмосфера в зале стала более свободной после ужина, сопровождавшегося возлияниями, которые значительно повысили у всех настроение. Он миновал несколько компаний, поглядывавших на него с ожиданием, но лишь улыбнулся всем и прошествовал дальше.

Артур Лексингтон стоял в кругу людей, смеявшихся над фокусами, которые показывал министр финансов Стюарт Костон,— развлечение, частенько помогавшее ему развеять скуку членов Кабинета во время перерывов в заседаниях.

— Внимательно наблюдайте за этим долларом,— сказал Костон, покосившись на подошедшего премьер-министра.— Сейчас он исчезнет!

— Черт возьми! — воскликнул кто-то скептически.— Какой же это фокус?! Вы только этим и занимаетесь все время! — Генерал-губернатор, находившийся среди зрителей, залился добродушным смехом.

Премьер-министр дотронулся до руки Лексингтона и во второй раз за вечер отвел его в сторону. Он изложил ему смысл требования управляющего партийной канцелярией составить заявление для печати к завтрашнему утру. Как обычно, Лексингтон обошелся без лишних вопросов. Согласно кивнув, он сказал:

— Надо так надо, я загляну к Сердитому в посольство и переговорю с ним, а потом засажу своих людей за работу.— Он хихикнул.— Если не вытаскивать их из постели и не заставлять работать по ночам, то можно потерять к себе всякое уважение.

— Эй вы, двое, не заниматься государственными делами в праздничный вечер! — послышался сзади голос Натали Гриффитс. Она слегка коснулась рукой их плеч.

Артур Лексингтон повернулся к ней с ослепительной улыбкой:

— Даже если весь мир перевернется вверх дном?

— Даже тогда. Кроме того, у меня на кухне уже все вверх дном, а это куда важнее.— Она придвинулась к мужу и обеспокоенно прошептала, но так, что ее услышали рядом стоящие гости.— Страшное дело, Шелдон, у нас кончился коньяк!

— Не может быть!

— Я не знаю, как это случилось, но факт остается фактом.

— Сейчас же прикажу открыть неприкосновенный запас.

— Чарлз звонил в столовую военно-воздушных сил. Они обещали доставить его немедленно.

— Боже мой! — Голос его превосходительства звучал жалобно.— Хотя бы раз принять гостей так, чтобы не случилась какая-нибудь неприятность.

Артур Лексингтон пробормотал:

— Надо допить свой кофе, не то и кофе у них кончится!— Он глянул на бокал с виноградным соком в руках Джеймса Хаудена.— А вот вам беспокоиться нечего, у них, вероятно, хранятся целые бочки такого добра.

Генерал-губернатор продолжал бубнить себе под нос:

— Кое-кто поплатится мне своим скальпом за это!

— Успокойся, Шелдон, ты же знаешь, как это бывает,— слышался шепот хозяина и хозяйки, совсем забывших о присутствии развеселившихся гостей.— Ты ведь знаешь, что с прислугой надо вести себя осторожно!

— Будь она проклята, эта прислуга!

Натали Гриффитс терпеливо втолковывала мужу:

— Войди в мое положение, дорогой. Я сама улажу это дело.

— Ну и хорошо.— Его превосходительство улыбнулся не то со смирением, не то с признательностью, и они направились к привычному месту у камина.

— Sic transit gloria! Человек, который посылал в воздух десятки эскадрилий, теперь боится сделать внушение своей кухарке! — Это было сказано на тон выше, чем следовало. Премьер-министр нахмурился.

Говорил Гарви Уоррендер, министр гражданства и иммиграции, высокий, рыхлого телосложения мужчина с заметной лысиной на макушке и густым звучным басом. В его манерах было что-то от учителя — вероятно, осталось с тех времен, когда он был преподавателем колледжа, прежде чем заняться политикой.

— Осторожнее, Гарви,— заметил Лексингтон,— вы затрагиваете персону, представляющую здесь королеву.

— А меня зло берет,— сказал Уоррендер, сбавив тон,— как только вспомню, что важные армейские шишки неизменно выживают на войне...

В воздухе запахло скандалом. Намек был прекрасно понят. Единственный сын Уоррендера, молодой летчик, героически погиб в воздушном бою во второй мировой войне. Отец отчаянно гордился сыном, но и не переставал горевать по поводу его смерти. На его замечание насчет важных шишек можно было легко возразить: генерал-губернатор сражался в двух войнах, и сражался храбро, о чем свидетельствовал Крест Виктории, которым запросто не награждают. К тому же смерть на войне не разбирает ни чинов, ни возраста и так далее...

Но лучше всего было промолчать.

— Все это мелочи жизни,— произнес Артур Лексингтон жизнерадостно.— Простите, премьер-министр, и вы, Гарви.— Он слегка поклонился и отошел от них к своей жене.

— Почему так происходит,— сказал Уоррендер,— что некоторые стараются избежать разговоров на определенные темы? Или для памяти есть срок давности?

— Я считаю, что это скорее вопрос времени и места.— Джеймсу Хаудену не хотелось продолжать разговор. Временами у него возникало желание избавиться от Гарви Уоррендера, убрав его из Кабинета министров, но по веским причинам сделать этого он не мог.

Чтобы переменить тему, премьер-министр сказал:

— Я давно хочу побеседовать с вами о делах вашего департамента.

Да простится мне, подумал он, что я уделяю так много времени служебным делам в праздничный вечер. Однако последние дни были заполнены такими важными проблемами, что для второстепенных он не мог найти времени за столом своего кабинета. Одно из них было связано с департаментом иммиграции.

— Ну и что вы собираетесь мне преподнести? Будете хвалить или ругать? — Гарви Уоррендер был настроен воинственно: бокал, который он держал в руках, был явно не первым.

Хауден вспомнил состоявшийся два дня назад разговор, когда он и управляющий партийной канцелярией обсуждали текущие политические дела. Тогда Брайен Ричардсон заметил:

— Ведомство иммиграции получает много нареканий в прессе, а это неизбежно скажется на выборах: иммиграция — одна из тех проблем, в которых избиратели хорошо разбираются. Вы можете дурачить их тарифами и учетными ставками — потери голосов будут ничтожными. Но стоит газетам опубликовать снимок депортируемой матери с ребенком — как это было в прошлом месяце,— и не оберешься беды.

На миг Хаудена охватила злоба из-за необходимости уделять внимание таким тривиальным делам, когда огромные и жизненно важные проблемы — особенно сейчас — требовали от него большого умственного напряжения. Потом он успокоился: такова уж судьба всех политиков — решать великие дела, не гнушаясь мелочами. А часто именно умение не упускать из виду мелочи наряду с важными событиями служило ключом к власти. Иммиграция всегда была проблемой, доставлявшей много беспокойства. Она имеет множество сторон, каждая из которых способна обернуться либо выгодой, либо политической ловушкой — нужно только вовремя угадать, что чем является.

Канада все еще была землей обетованной в глазах многих и, вероятно, долго ею останется. Поэтому правительство должно с большой осторожностью приоткрывать впускной клапан иммиграционного механизма. Впусти слишком много иммигрантов из одной страны либо слишком мало из другой — равновесие сил нарушится на протяжении целого поколения. В каком-то смысле, размышлял премьер-министр, мы проводим своего рода политику апартеида, хотя, к счастью, расовые и цветные барьеры устанавливаются за пределами страны путем тщательного отбора иммигрантов в наших посольствах и консульствах. Наличие таких барьеров ни для кого не секрет, но дома мы можем притворяться, что их не существует.

В стране, как он знал, имеются люди, которые стоят за более свободный допуск иммигрантов, но есть и его противники. В первую группу входят идеалисты, которые согласны широко открыть двери для всех желающих, а также многие промышленники, жаждущие получить источник дешевой рабочей силы. Противниками иммиграции выступают профсоюзы, которые вопят о безработице каждый раз, когда в парламенте обсуждается вопрос об иммиграции: они отказываются признавать факт, что безработица в какой-то мере необходима для здоровой экономики. К ним примыкают также англосаксонские и протестантские общины — довольно многочисленные,— которые возражают против иммиграции потому, что в стране «слишком много иностранцев», особенно если эти иностранцы — католики. Правительство вынуждено проводить политику «канатоходца», чтобы сохранить равновесие между двумя группами и не обратить в противников какую-нибудь из них.

Хауден решил, что наступило время для прямого разговора.

— Ваше ведомство подвергается нападкам в прессе, Гарви, и я считаю, во многом по вашей вине. Натяните крепче поводья, дружище, а то вы пораспустили своих чиновников, и они делают все, что хотят. Сместите кое-кого, если надо, даже из высших. Мы не можем уволить государственных служащих, но у нас есть дыры, которые можно ими заткнуть. И ради Бога, не допускайте, чтобы конфликтные случаи появлялись в печати, как это было, например, в прошлом месяце при депортации женщины с ребенком.

— Эта женщина содержала бордель в Гонконге,— сказал Гарви Уоррендер.— А кроме того, она больна венерической болезнью.

— Ну, может быть, этот пример не годится, но было много других, а когда какой-нибудь душещипательный случай попадает в газеты, правительство по вашей милости выглядит неким жестоким чудищем, что отнюдь не способствует росту популярности партии.

Премьер-министр говорил спокойно и твердо, строго глядя в глаза собеседнику. Уоррендер заметил:

— Вот я и получил ответ на свой вопрос. Похвала и не стоит на повестке дня.

Джеймс Хауден резко возразил:

— Дело не в похвале или порицании, дело в политическом здравомыслии.

— Вот как?! Значит, у вас больше политического здравомыслия, чем у меня, Джим? — Уоррендер прищурился, устремив взгляд в потолок.— Верно, так оно и есть, в противном случае лидером партии стал бы я, а не вы.

Хауден воздержался от ответа. Очевидно, опьянение полностью овладело рассудком собеседника, и Уоррендер продолжал:

— Вы хотите знать, чем занимаются мои чиновники? Так вот, они строго соблюдают законы страны, утвержденные парламентом. Я со своей стороны считаю, что они отлично справляются с работой. А если законы вам не по нраву, то почему бы нам не собраться и не исправить Закон об иммиграции?

Нет, решил премьер-министр, он определенно допустил ошибку, выбрав для беседы с Уоррендером этот час и это место. Стремясь прекратить разговор, он сердито буркнул:

— Мы не можем позволить себе этого, наша законодательная программа и так перегружена.

— Чушь!

Слово прозвучало как удар хлыста. На мгновение в комнате установилась тишина. То один, то другой гость поворачивал к ним голову. Бросил взгляд в их сторону и генерал-губернатор. Когда Уоррендер опять заговорил, Хауден всем своим существом ощутил, что к их разговору прислушиваются.

— Вы боитесь наплыва иммигрантов, как раньше его боялись другие правительства. Вот почему мы не хотим честно признаться кое в чем даже себе.

Стюарт Костон, закончивший показывать фокусы, как бы случайно вразвалку подошел к ним.

— Гарви,— сказал министр финансов доброжелательно,— перестаньте валять дурака.

— Позаботьтесь о нем, Стю,— попросил премьер-министр. Он чувствовал, как в груди у него нарастает ярость, которая готова — характер у него был вспыльчивый— вырваться наружу, а этого никак нельзя допустить, чтобы не ухудшить ситуацию еще больше. Отойдя в сторону, он присоединился к группе гостей, собравшихся вокруг Маргарет, но и сюда доносился голос Уоррендера, который ораторствовал, обращаясь теперь к Костону:

— Если говорить об иммиграции честно, то я скажу вам вот что: мы, канадцы, кучка жалких лицемеров. А наша иммиграционная политика — та самая, которую я провожу,— состоит в том, чтобы говорить одно, а делать другое.

— Потом, Гарви, потом скажете, прошу вас.— Костон еще пытался улыбаться, но улыбка у него получалась кривая.

— А я хочу говорить об этом сейчас! — Гарви Уоррендер схватил министра финансов за руку, пресекая его попытку сбежать.— Наша страна нуждается в двух вещах, если она хочет процветать и расти, и все в этой комнате знают об этом. Нам нужны, во-первых, большой резерв безработных, откуда промышленность может черпать запасы свободной рабочей силы, а во-вторых, постоянное англосаксонское большинство. Кто из нас осмелился признаться в этом? Никто!

Министр гражданства и иммиграции сделал паузу, оглядывая общество горящим взглядом, затем опять завел свою шарманку:

— И то и другое требует тщательно сбалансированного притока иммигрантов. Нам следует пускать их потому, что ко времени, когда появятся новые фабрики и заводы, рабочая сила должна быть в их распоряжении и должна быть свободна — не на будущей неделе, не в будущем месяце, а в тот самый момент, когда она понадобится для заводов и фабрик. Но что произойдет, если ворота иммиграции будут открыты слишком широко либо слишком часто? Равновесие народонаселения в стране нарушится, и не понадобится многих поколений, чтобы страна получила парламент, в котором дебаты будут проводиться по-итальянски, а правительством станет заправлять китаец.

На этот раз в комнате возник недовольный шумок: голос Уоррендера уже звучал в самых отдаленных уголках гостиной. Последние его слова услыхал генерал-губернатор, который подозвал к себе адъютанта. Жена Гарви, бледная хрупкая женщина, взяла его под руку, но тот даже не заметил ее.

Борден Тейн, министр здравоохранения и благосостояния, бывший чемпион по боксу в колледже, здоровенный верзила, ростом на голову выше всех в гостиной, придвинулся к Уоррендеру и сказал ему сценическим шепотом:

— Ради всего святого, Гарви, перестаньте паясничать!

Среди гостей послышался настойчивый голос:

— Выведите его отсюда!

Другой голос, принадлежавший, вероятно, большому знатоку и ревнителю этикета, отозвался:

— Нельзя, никто не смеет покинуть гостиную, пока не ушел генерал-губернатор.

А Гарви Уоррендер бесстрашно гнул свое:

— Если уж речь зашла об иммиграции, то нужно сказать открыто, что публике нужны сенсации, а не факты. Факты неудобны. Людям приятно думать, что их страна держит двери нараспашку для всех бедных и страждущих. Их распирает от благородства при мысли об этом. Да только почему-то, когда бедные и страждущие приезжают к нам, мы гоним их с глаз долой, чтобы не видеть, как они ищут вшей в своих рубищах, и не желаем пачкаться о них в наших новеньких церквах. Нет, милые мои, публика наша не хочет свободной иммиграции. И она великолепно знает: правительство никогда не допустит ее. Поэтому публика ничем не рискует, вопя о свободе иммиграции, что позволяет ей и капитал приобрести, и невинность соблюсти.

В глубине души премьер-министр сознавал, что во многом Гарви прав, только незачем кричать об этом на всех углах, это не практично с политической точки зрения — так можно оттолкнуть от себя избирателей.

— Из-за чего весь сыр-бор разгорелся? — спросила одна из дам.

Услышав это, Гарви Уоррендер опять завелся:

— Из-за того, что кое-кому, видите ли, не понравилось, как я управляю министерством! Я вынужден был напомнить, что действую, руководствуясь иммиграционными положениями. — Он обвел глазами ряды мужских фигур вокруг себя. — И буду ими руководствоваться до тех пор, пока вы, сукины сыны, не измените Закон об иммиграции!

Кто-то заметил:

— Но, может быть, уже завтра вы лишитесь своего министерства, дружок?

Рядом с премьер-министром возник один из адъютантов, на этот раз лейтенант военно-воздушных сил, который спокойно объявил:

— Его превосходительство поручил мне передать вам, что он удаляется.

Премьер-министр взглянул на выходную дверь: генерал-губернатор прощался с гостями, приятно улыбаясь. Маргарет все еще была возле него, и премьер-министр направился к ним. Свита, окружавшая генерал-губернатора, поредела.

— Надеюсь, вы не обидитесь на то, что мы так рано покидаем вас? — сказал он.— Мы с Натали немного утомились.

— Прошу прощения за...— начал премьер-министр.

— Не стоит, дорогой друг,— генерал-губернатор мягко улыбнулся.— Сделаем вид, что я ничего не заметил. Доброго вам Рождества, премьер-министр. И вам тоже, милая Маргарет.

Сохраняя любезное достоинство, их превосходительства удалились, сопровождаемые реверансами дам и поклонами мужчин.

2

В автомобиле, возвращаясь из губернаторского дома, Маргарет спросила:

— После того, что случилось, Гарви Уоррендер вынужден подать в отставку?

— Не знаю, дорогая,— ответил Хауден в задумчивости.— Возможно, он не захочет.

— А ты не можешь заставить его?

Интересно, что сказала бы Маргарет, если бы он ответил ей честно. Этот ответ звучал бы так: нет, я не могу заставить Гарви Уоррендера уйти в отставку по той причине, что где-то в городе, в секретном сейфе, лежит клочок бумаги, исписанный моим почерком, моей собственной рукой. Если этот клочок появится на свет божий и будет опубликован, то он станет моим политическим завещанием либо предсмертной запиской самоубийцы Джеймса Маккаллема Хаудена.

Но вслух он ответил иначе:

— Ты же знаешь, у Гарви много сторонников в партии.

— А простят ли ему сторонники то, что он вытворял сегодня?

Хауден не ответил.

Он никогда не рассказывал Маргарет о соглашении, о сделке, которую заключили между собой он и Гарви. Это случилось в театральной уборной, рядом со зрительным залом Торонтского театра, где проходила избирательная конференция партии. Две соперничающие фракции шумели, ожидая результатов баллотировки, которые по какой-то неизвестной причине не спешили объявлять — неизвестной для всех, кроме них двоих, главных претендентов на пост лидера партии. А тем временем эти двое так и этак тасовали карты, прикидывая шансы в гримерной за сценой.

С тех пор прошло девять лет. Джеймс Хауден мысленно вернулся к тому времени...

Все знали, что партия победит на предстоящих выборах. В воздухе витало предчувствие победы, переполняя всех возбуждением и ожиданием больших перемен.

Партия собралась на конференцию для выборов нового лидера. Тот, кто будет избран лидером, почти неизбежно станет премьер-министром страны в течение года. Этой минуты, этого шанса Хауден ждал всю свою политическую карьеру.

Такая возможность открывалась перед ними двумя: им самим и Гарви Уоррендером. Уоррендер вел за собой партийных интеллектуалов, а также пользовался сильной поддержкой рядовых партийцев. За Хауденом шли центристы, представляющие средний, наиболее состоятельный слой общества: владельцы магазинов, промышленники, профсоюзные боссы. Силы обоих кандидатов в лидеры были примерно равны.

И вот уже шумел в ожидании результатов выборов зрительный зал.

— Я хочу дать самоотвод,— сказал Уоррендер,— но на определенных условиях.

— Каких? — спросил Хауден.

— Во-первых, портфель министра по своему выбору на все время, пока партия будет у власти...

— Можете брать себе любой портфель, кроме министра иностранных дел и министра здравоохранения,— согласился Хауден. Ему не улыбалась перспектива посадить влиятельного соперника в кресло, где он будет на виду у широкой публики и прессы, а именно таким был пост министра иностранных дел. Министерство здравоохранения, оплачивая расходы на лечение, вносило свой вклад в поддержание семейного бюджета, а поэтому его министр также пользовался большой популярностью среди населения.

— Я приму ваше предложение,— сказал Гарви,— если вы согласитесь на мое второе условие.

Делегаты в зале окончательно потеряли терпение, за дверью слышался топот ног и громкие выкрики.

— Ну и какое же ваше второе условие?

— Когда мы придем к власти,— осторожно сказал Гарви,— будет много перестановок в должностях. Возьмем, например, телевидение. Страна развивается, возникают новые телецентры. Мы уже договорились, что создадим комитет директоров по радиовещанию и телевидению. Мы посадим в него своих людей или тех, кто нам подходит.— Он замолчал.

— Продолжайте,— предложил Хауден.

— Я хочу получить права распорядителя телекомпании в...— Он назвал один из самых больших и процветающих промышленных центров страны.— На имя моего племянника.

Джеймс Хауден тихо присвистнул. Такая синекура была золотым дном, и назначение на должность распорядителя свидетельствовало об оказании Хауденом весьма щедрой протекции. Ему уже досаждали многие соискатели должностей, в том числе таких, которые сулили немалую выгоду, и вот теперь один из своих толчется в очереди соискателей.

— Их собственность стоит не менее двух миллионов,— сказал Хауден.

— Знаю.— Гарви Уоррендер слегка покраснел.— Но мне пора подумать о старости. Преподаватели колледжа получают нежирно, и в политике мне до сих пор не удалось сколотить состояние.

— А если сделку раскроют?

— Не раскроют, если хорошо замести следы,— сказал Гарви.— Я позабочусь об этом. Пусть подозревают в чем угодно, но раскрыть сделку не смогут.

Хауден с сомнением покачал головой. За сценой бушевали участники конференции, разражаясь кошачьим мяуканьем и ироническим пением.

— Я готов поклясться, Джим. Если я пойду ко дну — из-за этой ли сделки или по другой причине,— то не стану топить вас: возьму вину на себя, а вы останетесь чистым. Но если вы уволите меня или не окажете поддержку в честной игре, то берегитесь — мы пойдем ко дну вместе.

— А как вы докажете?

— Я хочу получить от вас расписку, прежде чем мы вернемся.— Гарви сделал жест в сторону зала.— Иначе пусть нашу судьбу определяет баллотировка.

Это была решающая минута для Хаудена. Шанс, о котором он столько мечтал, мог выскользнуть из рук.

— Я напишу расписку,— сказал он,— дайте мне на чем писать.

Гарви протянул ему программу конференции, и Хауден нацарапал несколько слов на ее обложке — тех самых слов, которые могут погубить его, если кто-нибудь захочет воспользоваться ими.

— Не беспокойтесь,— заверил Гарви, пряча программу в карман,— расписка будет в надежном месте. А когда мы оба покончим с политикой, я ее верну вам.

Они вышли в зрительный зал, и Гарви Уоррендер выступил с лучшей своей политической речью, которая заканчивалась отказом от поста лидера партии. Лидером стал Джеймс Хауден, и его вынесли из зала на руках вместе с креслом под одобрительные возгласы собравшихся...

Условия сделки были пунктуально выполнены обеими сторонами, хотя с годами престиж Джеймса Хаудена повышался, а влияние Гарви Уоррендера постепенно падало. Теперь даже непросто было вспомнить, что когда-то он был серьезным соперником в борьбе за партийное руководство. Фактически его перестали считать претендентом на какой-либо государственный или партийный пост. В политике такое случается часто: если кто-то потерпел поражение в борьбе за власть, то его влияние с годами идет на убыль.

Машина выехала из усадьбы губернаторского дома на шоссе, ведущее к резиденции премьер-министра на Сассекс-драйв, 24.

— Иногда мне кажется,— вполголоса сказала Маргарет как бы сама себе,— что Гарви Уоррендер немного не в своем уме.

В том-то и беда, подумал Хауден, что он действительно немного тронутый. Вот почему нет никакой гарантии, что он не вытащит на свет божий проклятую бумажку, соглашение, подписанное Хауденом в спешке девять лет тому назад, хотя такой поступок был бы губителен и для самого Уоррендера.

Если бы только знать, что испытывает сам Уоррендер по поводу той давней сделки. Насколько Хаудену было известно, Гарви пока вел себя прилично, придерживаясь условий соглашения. Его племянник получил должность распорядителя на телевидении и, если верить слухам, составил себе большое состояние. Вероятно, и сам Гарви тоже: его благосостояние несколько превышает тот уровень, который позволяет ему министерский оклад, но, к счастью, он достаточно благоразумен, чтобы не выставлять его напоказ и вести довольно скромный образ жизни.

После опубликования правительственного указа о назначении нового распорядителя телекомпании в газетах появилось много критических замечаний и глухих намеков, но, поскольку газеты не располагали никакими доказательствами, вновь избранному большинством голосов в палате общин правительству Хаудена удалось подавить критику; в конце концов, как он и предполагал с самого начала, общественности надоела эта тема, и она исчезла с газетных полос.

А помнит ли сам Гарви? Не шевелится ли у него в груди червячок сожаления, не тревожат ли его угрызения совести? Не собирается ли он каким-нибудь ухищренным способом отыграться за свою испорченную политическую карьеру?

В последнее время в поведении Гарви Уоррендера наблюдались странности — почти болезненная склонность делать все «правильно» и соблюдать законность даже в мелочах. На заседании Кабинета министров недавно возникли разногласия из-за того, что ряд предлагаемых акций не совсем укладывался в рамки конституционной законности, хотя их принятие диктовалось политической необходимостью. Гарви поскандалил с другими членами Кабинета, потому что считал, что правительство не должно отступать от буквы закона, даже примечаний, напечатанных мелким шрифтом. В то время Джеймс Хауден не придал значения инциденту, посчитав его очередным чудачеством Гарви. Но сейчас, вспомнив о его пьяных заверениях в том, что Закон об иммиграции должен соблюдаться непременно и неукоснительно, он пришел в недоумение.

— Джими, дорогой, скажи: ты ничем не обязан Гарви Уоррендеру?

— Разумеется, нет! — Затем, желая сгладить резкость, которая могла показаться Маргарет странной, добавил:— Просто я не люблю, когда меня подталкивают к скороспелым решениям. Посмотрим сначала, какая реакция будет завтра. В конце концов, там были свои люди.

Взгляд Маргарет, устремленный на него, принял странное выражение, и Хауден усомнился, что Маргарет поверила его словам.

3

Они вошли в большой каменный особняк — резиденцию премьер-министра, отведенную ему на весь срок его полномочий,— через парадный вход с полотняным навесом. В прихожей их встретил управляющий Ярроу, который помог им раздеться, а потом объявил:

— Посол Соединенных Штатов пытался связаться с вами по телефону, сэр. Из посольства звонили дважды и просили передать, что дело не терпит отлагательства.

Хауден кивнул. Вероятно, в Вашингтоне тоже узнали об утечке информации. В таком случае это облегчит задачу Артуру Лексингтону.

— Подождите минут пять,—дал он указание Ярроу,— а потом сообщите на коммутатор, что я дома.

— Мы выпьем кофе в гостиной, мистер Ярроу,— сказала Маргарет,— и принесите бутербродов: мистер Хауден проморгал буфет у губернатора.— Она задержалась перед зеркалом, чтобы поправить волосы.

Джеймс Хауден прошел дальше по ряду коридоров в третий зал с большим французским окном, выходящим на реку и холмы Гатино за нею. Отсюда открывался восхитительный вид, которым Хауден не переставал любоваться днем и который он представлял себе даже ночью, ориентируясь по точкам огоньков за рекой. Перед ним открывался широкий простор реки Оттава, той реки, которую искатель приключений Этьен Брюль открыл три с половиной века тому назад; отсюда миссионеры и торговцы прокладывали путь к Великим озерам и меховым богатствам Севера. Дальше к западу тянулся океанский берег Квебека, свидетеля исторических событий, тех, что давно прошли, и тех, что однажды канут в Лету.

В Оттаве, часто размышлял премьер-министр, невозможно жить без чувства истории, ею пронизан здесь воздух. Особенно теперь, когда столица — прежде великолепная, но позже обезображенная промышленностью — вновь благоустраивается, когда стараниями столичной комиссии по озеленению разбиваются новые парки и парковые аллеи. Правда, правительственные здания часто лишены оригинальности и несут на себе следы, как выразился один критик, «бюрократического веяния в искусстве». Но уже сейчас они естественно вписываются в ландшафт, и, даст Бог, со временем Оттава по живописности сможет сравниться с Вашингтоном, а возможно, даже превзойдет его.

За спиной Хаудена в кабинете, куда вели широкие полукруглые ступени, дважды звякнул телефон. Это был вызов из американского посольства.

— Алло, Сердитый,— сказал Хауден в трубку,— я слышал, ваши люди выпустили кота из мешка.

Трубка отозвалась тягучим бостонским говором Филлипа Энгрова:

— Знаю, премьер-министр, и чертовски сожалею об этом. К счастью, из мешка виднеется только голова кошки, а туловище мы крепко держим в руках.

— Рад слышать об этом,— сказал Хауден,— но теперь необходимо опубликовать совместное заявление. Артуру уже дано указание...

— А он у меня,— прервал его посол.— Как только мы пропустим пару рюмочек, мы безотлагательно примемся за дело. Кстати, оно должно получить ваше одобрение?

— Нет,— ответил Хауден,— оставляю его на ваше усмотрение.

Они поговорили еще несколько минут, затем премьер-министр положил трубку на рычаг позолоченного телефона.

Тем временем Маргарет прошла в большую удобную гостиную, приглушенную серой драпировкой, с диванчиками и массивными креслами, накрытыми чехлами из мебельного ситца. В камине пылал огонь. Она включила проигрыватель и поставила пластинку Чайковского, создавая приятный музыкальный фон. Хауден, который не воспринимал слишком серьезную классическую музыку, такую музыку любил. Минутой позже горничная принесла кофе с тарелкой бутербродов. Повинуясь жесту Маргарет, она предложила бутерброды Хаудену, который рассеянно взял один из них.

Когда девушка вышла, он ослабил узел белого галстука, расстегнул пуговицу жесткого воротника и подошел к камину, где сидела Маргарет. Он погрузился в мягкое глубокое кресло, придвинул к себе пуфик и, положив на него ноги, сказал с глубоким вздохом:

— Вот это жизнь: ты, я и никого более.— Он опустил подбородок и привычно погладил кончик орлиного носа.

Маргарет тихо улыбнулась:

— Давай устраивать такие вечера почаще, Джими.

— Разумеется, будем устраивать,— отозвался он серьезно, затем изменившимся тоном добавил: — А у нас новости: скоро мы едем в Вашингтон. Я думаю, тебе это будет интересно узнать.

Разливая кофе в чашечки из шеффилдского кофейного сервиза, жена взглянула на него.

— Так внезапно?

— Да, внезапно,— ответил он.— Произошли кое-какие важные события. Мне необходимо обсудить их с президентом.

— Что ж, к счастью, мне недавно сшили новое платье.— Маргарет смолкла в задумчивости.— Но к нему нужно прикупить подходящие туфли, сумочку и перчатки.— Ее лицо приняло озабоченное выражение.— А времени у нас достаточно?

— В обрез, но хватит,— сказал он, рассмеявшись от ее непоследовательности.

Маргарет решительно заявила:

— Я отправлюсь в Монреаль за покупками сразу же после праздников. Там более широкий выбор, чем в Оттаве. Кстати, как у нас с деньгами?

Он нахмурился:

— Не блестяще. Мы исчерпали свой счет в банке. Боюсь, нам придется продать еще несколько акций.

— Опять? — Маргарет огорчилась.— У нас их осталось не так много.

— Да, но можешь не стеснять себя.— Он глянул на жену с нежностью.— Одна поездка за покупками нас не разорит.

— Конечно... если ты так уверен.

— Уверен.

Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что никто и никогда не посмеет предъявить обвинение премьер-министру в задержке платежей. Нехватка личных средств на текущие расходы была для них источником постоянного беспокойства. Хаудены располагали только теми скромными сбережениями, которые остались у них со времени, когда он занимался адвокатской практикой. Что касается оклада премьер-министра, то канадские парламентарии не отличались щедростью, и средства, выделенные ими для руководителя страны, были просто жалкими грошами.

Какая горькая ирония, часто думал Хауден, что канадский премьер, ответственный за судьбу страны, получает меньше, чем американский конгрессмен. У него не было даже служебного автомобиля, а содержание собственного пробивало большую брешь в их семейном бюджете. Даже обеспечение жильем было сравнительно новым делом: не далее как в 1950 году тогдашний премьер-министр Луис Сент-Лоран был вынужден жить в двухкомнатной квартирке, такой тесной, что госпожа Сент-Лоран хранила семейные припасы под кроватью. Кроме того, оставив государственную службу, отставной премьер-министр мог рассчитывать на ежегодную пенсию всего в три тысячи долларов. Одним из результатов такой политики в прошлом было то, что премьер-министры цеплялись за службу до глубокой старости. Другие уходили в отставку, чтобы жить в бедности или за счет благотворительности друзей. Членам Кабинета министров приходилось еще хуже. Удивительно то, думал Хауден, что многие из нас сохраняют при этом честность. В глубине души он немного завидовал тому, как устроился Гарви Уоррендер.

— Тебе следовало бы выйти замуж за бизнесмена,— сказал он Маргарет.— Даже у заместителей президентов компаний больше денег на расходы, чем у меня.

— Возможно, в моем положении я пользуюсь другими преимуществами,— улыбнулась Маргарет.

Слава Богу, подумал он, у нас счастливый брак. Политическая жизнь настолько истощает человека, лишая его чувств, иллюзий и даже честности в обмен на власть, что без женщины, окружившей тебя теплом и заботой, можно стать пустым, как выжатый лимон. Он постарался отогнать от себя мысли о Милли Фридмен, но ощутил прежнюю нервозность.

— Я как-то на днях вспомнил, как твой отец застал нас в гостиной... Ты помнишь?

— Конечно, женщины никогда не забывают таких вещей. Я думала, ты забыл тот случай.

Это произошло сорок два года тому назад в западном городке Медисин-Хат, когда ему было двадцать два года и он только что окончил юридический колледж, став новоиспеченным адвокатом без клиентов и ясных перспектив. Маргарет исполнилось семнадцать, она была старшей из семи дочерей аукциониста на скотопригонном рынке, довольно угрюмого и необщительного человека. По стандартам того времени семья Маргарет казалась довольно зажиточной, особенно в сравнении с бедственным положением самого Хаудена после окончания колледжа.

Воскресным вечером, прежде чем отправиться в церковь, молодые люди уединились в гостиной. Они обнимались со все возрастающей страстью, отчего платье Маргарет пришло в полный беспорядок. В этот момент в гостиную вошел ее отец, искавший свой молитвенник. Он ничего не сказал, а только буркнул: «Простите». Однако поздно вечером, сидя во главе стола напротив Хаудена, он сурово глянул на него и сказал таким тоном, что его бесцветная супруга и семеро дочерей с интересом вскинули на него глаза:

— Молодой человек, если кто-то гладит вымя коровы, то в деле, которым я занимаюсь, это свидетельствует о серьезных намерениях насчет её покупки.

— Сэр,— ответил Хауден с апломбом, который так ему впоследствии пригодился,— я не прочь жениться на старшей из ваших дочерей.

Аукционист хватил ладонью по столу так, что подпрыгнула вся посуда: «Продано!» Затем, с необычной для него многословностью, добавил, оглядывая сидевших за столом дочерей:

— Слава Богу, одной меньше, осталось сбыть шестерых.

Через несколько недель они поженились. И Хаудену не пришлось жалеть: именно благодаря помощи аукциониста, теперь давно покойного, Хауден сперва утвердился в адвокатуре, а позже успешно занялся политической деятельностью.

У них были дети: две девочки и сын-последыш, с которыми они редко виделись — дочери вышли замуж и теперь жили в Англии, сын, Джеймс Маккаллем Хауден-младший, работал на Дальнем Востоке начальником нефтеразведочной партии. Но существование детей, укрепивших семью, продолжало оказывать на них свое влияние, что было очень важно.

Огонь в камине прогорел, и он подбросил еще одно березовое полено. Кора с треском занялась, полено вспыхнуло ярким пламенем. Сидя рядом с Маргарет, он следил, как пламя пожирает полено.

Маргарет спокойно спросила:

— А что вы будете обсуждать с президентом?

— Утром в газетах появится заявление о предстоящих переговорах по торговым и финансовым вопросам.

— А на самом деле?

— На самом деле не так.

— А как?

Он посвящал Маргарет в дела правительства. В человеке — в каждом человеке — заложена потребность делиться с кем-нибудь своими сокровенными мыслями.

— Речь пойдет о мерах обороны. Назревает новый международный конфликт, и, прежде чем он разразится, Соединенные Штаты должны взять на себя многое из того, что мы делали раньше сами.

— Военные приготовления?

Он кивнул. Маргарет медленно произнесла:

— Но в таком случае они возьмут под свой контроль нашу армию... и все остальное?

— Да, милая,— ответил он,— похоже, что так.

Лоб у нее сморщился в задумчивости.

— Если это случится, то Канада должна будет отказаться от проведения независимой внешней политики, не правда ли?

— Боюсь, она станет менее эффективной, чем прежде,— вздохнул он.— Страна уже давно идет к этому.

Наступило молчание, затем Маргарет спросила:

— Что это будет означать для нас, для Канады? Потерю независимости?

— Этого не произойдет, пока я премьер-министр,— твердо ответил он.— Не произойдет, если мне удастся осуществить задуманное.— Его голос звучал все увереннее по мере того, как крепла его убежденность.— Если наши переговоры в Вашингтоне пройдут должным образом, если будут приняты правильные решения на последующие год-два, если мы будем тверды, но реалистичны в своих требованиях, если обе стороны проявят благоразумие и единство взглядов, то это будет означать, при всех названных условиях, начало новой эры сотрудничества, и в конечном счете мы станем сильнее, а не слабее, мы приобретем больший вес в мире, а не меньший.— Он дотронулся до руки Маргарет и рассмеялся. — Прости, я, кажется, произнес речь.

— Только начал. Съешь еще один бутерброд, Джими. Хочешь еще кофе? — Он кивнул.

Наливая в чашку кофе, Маргарет заметила:

— Как ты считаешь, будет ли новая война?

Он потянулся, прежде чем ответить, поудобнее устроился в кресле и скрестил ноги на пуфике.

— Да,— ответил он спокойно,— я уверен, война будет, но ее можно отсрочить на время: на год, на два, а может быть, на три.

— Почему же она неизбежна?—Впервые в голосе жены проскользнуло волнение.— Особенно теперь, когда известно, что война означает истребление всего живого на Земле?

— Нет,— медленно заговорил Хауден,— она вовсе не означает всеобщего истребления. Это общепринятое заблуждение.

Они помолчали, затем Хауден заговорил снова, тщательно выбирая слова:

— Понимаешь, милая, если бы мне задали такой вопрос публично, я дал бы отрицательный ответ. Я бы сказал, что война не неизбежна, потому что каждый раз, когда мы признаемся в неизбежности войны, мы еще плотнее прижимаем взведенный курок револьвера, готового выстрелить.

Маргарет поставила перед ним на стол чашку с кофе и сказала:

— В таком случае лучше держать эти мысли при себе. Но стоит ли тогда на что-то надеяться?

— Если бы я был рядовым гражданином,— сказал Хауден,— я предпочел бы сохранять иллюзии. Это совсем не трудно, если не знать, что происходит в действительности, и не вникать в суть вещей. Но глава правительства не может позволить себе роскоши предаваться иллюзиям, не может — если только он служит своему народу так, как обязан.

Он помешал ложечкой кофе, отпил глоток, не ощущая его вкуса, и поставил чашку на прежнее место.

— Войны нам не избежать, рано или поздно она будет, потому что все войны всегда были и будут неизбежны, пока человечество склонно к ссорам, безразлично, по какому поводу. Видишь ли, война то же самое, что свара между отдельными людьми, только увеличенная в размерах в миллионы раз. И чтобы уничтожить войны, нужно изменить природу человека, избавив его от зависти, тщеславия, жестокости, а это сделать невозможно.

— Если все, что ты говоришь, правда,— возразила Маргарет,— то в мире нет ничего, ради чего стоило бы жить, ровным счетом ничего.

— Нет, не так,— покачал головой Хауден.— Выживание ценно само по себе, потому что выживание означает жизнь, а жизнь — чертовски заманчивая штука.— Он повернулся к жене, пристально вглядываясь в ее лицо.— По крайней мере такой она была для нас. Ведь ты не хотела бы изменить свою жизнь?

— Нет,— сказала Маргарет,— вероятно, не хотела бы.

Голос Хаудена окреп.

— О, мне хорошо известно все, что говорят о ядерной войне: о том, что она сотрет с лица Земли все живое и уничтожит жизнь. Но если подумать, то любое изобретение — начиная с пушек, заряжающихся с казенной части, и кончая авиабомбами — давало повод для предсказания конца мира. Когда изобрели пулемет, кто-то подсчитал, что двести пулеметов, стреляя тысячу дней подряд, уничтожат все население мира. Ты об этом знала?

Маргарет покачала головой. Хауден без остановки продолжал:

— Человечество пережило такие бедствия, после которых, по логике вещей, оно не должно было бы выжить, например ледниковый период или всемирный потоп. Ядерная война, конечно, большое бедствие, и, если бы я мог, я отдал бы жизнь, чтобы предотвратить ее. Однако любая война — бедствие, ведь все мы умираем лишь раз. И может быть, погибнуть от ядерного взрыва легче, чем умереть каким-либо старым способом — от стрелы, пробившей глаз, или распятым на кресте.

Никто не может оспаривать того, что ядерная война отбросит цивилизацию, и мы, может быть, опять окажемся в средневековье, во временах невежества, если когда-либо были времена более невежественные, чем наши. Мы утеряем познание многих вещей, в том числе и того, как взрывать атомную бомбу, что было бы не так уж худо по нынешним временам.

Но уничтожение всей жизни, нет, в это я не верю! Что-то останется на Земле, воспрянет к жизни из руин, и, заметь, это в худшем случае, Маргарет. Я верю, нам, странам свободного мира, выпадет лучшая доля. Если мы сейчас воспользуемся оставшимся временем и сделаем то, что следует сделать.— С этими словами Джеймс Хауден поднялся. Он прошелся по комнате и вернулся к камину.

Глянув на него, Маргарет тихо произнесла:

— Хорошо, и ты собираешься воспользоваться тем временем, что у нас осталось, правда, Джими?

— Да,— сказал он,— собираюсь. Вероятно, мне не следовало бы говорить тебе всего этого. Ты сильно расстроилась?

— Разговор огорчил меня. Мир, человечество — называй, как хочешь,— достигли многого, и все это теперь пойдет прахом.— Помолчав, она тихо добавила: — Но тебе нужно было с кем-то поделиться своими мыслями?

Он кивнул головой:

— Вряд ли найдется много людей, с кем я мог бы разговаривать так свободно, как с тобой.

— Тогда я рада, что ты выговорился.— По привычке Маргарет собрала посуду, чтобы унести ее.— Уже поздно, не пора ли отправляться наверх?

Он покачал головой:

— Пока нет. Но ты иди, я поднимусь позже.

На полдороге к двери, у столика, заваленного ворохом газет и газетных вырезок, Маргарет остановилась. Она подняла тонкую книжицу и полистала ее.

— Ты что, действительно читаешь подобную ерунду, Джими?

На обложке журнала виднелось название «Звездочет» в окружении астрологических знаков зодиака.

— Боже меня упаси.— Щеки Хаудена слегка порозовели.— Временами я просматриваю его, просто для развлечения.

— Но старушка, которая раньше посылала тебе этот журнал, умерла, не так ли?

— Верно, кто-то другой продолжает посылать его мне.— В голосе Хаудена послышались нотки раздражения.— Иной раз нелегко бывает избавиться от издания, на которое однажды подписался.

— Однако это новый номер,— настаивала Маргарет.— Посмотри: подписка возобновлена, как видно из даты на печати.

— В самом деле, Маргарет, откуда мне знать, кто, как и когда ее возобновил! Ты не представляешь, сколько почты поступает в мой адрес в течение дня. Я не проверяю ее и даже не успеваю просматривать всю. Возможно, этот журнал выписал для меня кто-то из моих служащих, даже не поставив меня в известность. Если он тебе досаждает, я завтра же пошлю отказ.

Маргарет спокойно сказала:

— Не нужно сердиться. Мне он вовсе не досаждает, я спросила просто из любопытства. Даже если ты читаешь его, зачем поднимать шум? Возможно, он подскажет тебе, как поступить с Гарви Уоррендером.— Она положила журнал на столик.— Ты уверен, что не хочешь спать?

— Уверен, мне надо еще многое решить, а времени у меня мало.

— Тогда спокойной ночи, дорогой,— сказала она. В его ответе не было ничего нового для нее.

Поднимаясь по широкой извилистой лестнице, Маргарет задалась вопросом: сколько вечеров в своей замужней жизни провела она в одиночестве или вот так поднималась в спальню одна? Вероятно, она правильно делала, что не считала их. Особенно в последние годы, когда Хауден взял в привычку допоздна засиживаться в кабинете, размышляя о политике или государственных делах. Обычно, когда он поднимался в спальню, Маргарет уже спала и редко просыпалась. И не то, чтобы ей недоставало интимной близости, признавалась она себе откровенно,— по крайней мере этот вопрос был отрегулирован и обговорен много лет тому назад, — ей не хватало теплоты и задушевных бесед по вечерам, которые так ценят женщины. В браке с Хауденом было много хорошего, решила Маргарет, но доставало и одиночества.

Разговор о войне оставил в ее душе печальный осадок. Идея о неизбежности войны, заключила она, приемлема для мужчин, но не для женщин. Войны ведут мужчины, а не женщины, за редким исключением. Почему? Вероятно, потому, что женщины обречены природой переносить боли и страдания, мужчины же выискивают их для себя сами. Внезапно ее охватила тоска по детям: не для того, чтобы утешить их, а самой получить утешение. Слезы навернулись на глаза, ей захотелось спуститься в гостиную и попросить мужа не оставлять ее одну в эту единственную из множества подобных ночей.

Затем она сказала себе: не будь дурочкой, из доброты Джими согласится, но он никогда не поймет тебя.

4

После ухода жены Джеймс Хауден некоторое время сидел у камина, пылавшего раскаленными углями, скользя мыслью с предмета на предмет. Маргарет сказала правду: разговор принес ему облегчение, кое-что из того, о чем он говорил сегодня, было впервые высказано вслух. Теперь ему нужно сосредоточиться на конкретных шагах, связанных не только с переговорами в Вашингтоне, а скорее с тем, как он объяснит стране свой подход к проблемам, которые предстоит обсудить там.

Самое главное, конечно, удержать в своих руках власть — судьба как будто благоприятствует ему. Последние события льют воду на его мельницу, но поймут ли это другие? Надежда у него есть, однако уверенность предпочтительнее. Вот почему он заранее должен определить хорошо взвешенный и продуманный курс своей внешней политики. Для блага страны его партия должна победить на предстоящих выборах через несколько месяцев.

Чтобы отдохнуть, он переключился на проблемы менее значительные и вспомнил сегодняшний инцидент с Гарви Уоррендером. Такие случаи не должны повторяться. Ему придется серьезно поговорить с Гарви, желательно завтра, и добиться от него обещания не подводить правительство действиями министерства гражданства и иммиграции.

Музыка смолкла, он подошел к проигрывателю, чтобы сменить пластинку, и поставил избранные произведения Мантовани под названием «Жемчужины на века». По дороге к креслу он захватил с собой журнал, вызвавший нарекание Маргарет.

Он сказал Маргарет чистую правду. В его кабинет поступала масса корреспонденции, и здесь лежала ее небольшая часть. Конечно, многие газеты и журналы, кроме тех, в которых упоминалось его имя или помещались его фотографии, он не успевал даже просматривать. Но вот уже многие годы Милли Фридмен неизменно клала этот специальный журнал в кучу корреспонденции, которая ему доставлялась. Он не помнил, чтобы просил ее об этом, но и не возражал. Вероятно, она автоматически возобновляла подписку, когда та кончалась.

Совершенно верно, журнал был дрянной: астрология, оккультизм и тому подобная чушь, но ему интересно было наблюдать, насколько легковерны люди. Пожалуй, это и определило его интерес к журналу, однако объяснить Маргарет причину этого любопытства было непросто.

Поводом, возбудившим в нем столь странный интерес, послужил один случай в Медисин-Хат, когда он был еще молодым адвокатом и только начинал свою политическую карьеру. Он принял к ведению дело ничем не выдающееся, подобное многим, какими он занимался в то время,— защита седовласой, располневшей женщины, годившейся ему в матери, которую обвиняли в воровстве по магазинам. Доказательства ее преступлений были столь многочисленны и столь очевидны, что ему ничего не оставалось, как признать ее виновность и просить суд о снисхождении. Но старушка, некая Ада Зидер, рассудила иначе: ее заботила главным образом отсрочка судебного заседания. На его вопрос: «Зачем?» — она заявила:

— Да потому, что тогда судья оправдает меня, глупыш!— А на требование Хаудена дать более подробное разъяснение добавила: — Я рождена под знаком Стрельца. Будущая неделя благоприятна для всех, кто родился под Стрельцом. Вы в этом убедитесь!

Ублажая старушку, он добился отсрочки суда и потом обратился к нему с просьбой о снисхождении к своей подзащитной. К величайшему изумлению адвоката, несмотря на крайне жалкие аргументы защиты, судья вынес оправдательный приговор.

Он никогда больше не встречался со старой миссис Зидер, но в течение многих лет, до самой своей смерти, она посылала ему письма с советами относительно его карьеры, поскольку он тоже родился под знаком Стрельца. Письма он читал, но предсказаниям не придавал никакого значения, хотя иной раз поражался тому, что некоторые из них сбывались. Еще спустя какое-то время старушка выписала на его имя астрологический журнал, и, хотя письма перестали приходить, журнал поступал регулярно.

Случайно он раскрыл его на странице «Ваш личный гороскоп с 15 по 30 декабря». На каждый день периода давался совет для тех, кто родился под тем или иным созвездием. Обратившись к разделу «Стрелец» на завтра, 24 декабря, он прочел:

Благоприятный день для принятия важных решений и удобный случай повернуть события в свою пользу. Особо выделяется ваша способность убеждать других, а посему не следует откладывать на потом дела, которые могут быть завершены в этот день. Время деловых встреч. Но обратите внимание на небольшое облако величиною в человеческую ладонь.

Глупое совпадение, сказал он самому себе. Кроме того, логически рассуждая, эти слова могут быть отнесены к любым обстоятельствам жизни. Но ему действительно предстоит принять завтра важное решение, и он на самом деле планирует заседание Комитета обороны, где ему предстоит убедить других в правоте своих взглядов. Он задумался над тем, что бы могли значить слова об облачке величиной с человеческую ладонь. Верно, что-то такое, что имеет отношение к Гарви Уоррендеру. Потом он опомнился, поняв, насколько нелепы его рассуждения. Он положил журнал на столик, отбросив всякую мысль о нем.

Хотя спасибо ему, он напомнил о намеченном заседании Комитета обороны. Как ни печально, а заседание придется провести завтра, несмотря на сочельник. Заявление насчет вашингтонской встречи будет уже опубликовано, и ему нужно заручиться поддержкой Комитета. Он начал обдумывать, что он скажет на заседании, какие доводы приведет в доказательство своей правоты. В голове замелькали мысли, обгоняя одна другую.

Было далеко за полночь, когда он поднялся в спальню. Маргарет мирно спала, он разделся, не разбудив ее, поставил стрелки маленького настольного будильника на шесть часов утра.

Сначала он спал крепко, но к утру его стали мучить кошмары: ему снилась череда облаков размером с человеческую ладонь, которые разрастались в мрачные грозовые тучи, заволакивающие все небо.

Теплоход «Вастервик»

1

23 декабря на Западном побережье Канады — в двух тысячах трехстах милях от Оттавы по прямой, как летают реактивные самолеты,— пришвартовался теплоход «Вастервик».

Ветер в ванкуверской гавани был по-зимнему холодным и порывистым. Полчаса тому назад портовый лоцман приказал вытравить три звена якорной цепи, и теперь «Вастервик» тихо приваливался бортом к причалу, волоча за собой большой крюк якоря по илистому, свободному от камней дну бухты. Буксир, тянувший судно, дал один короткий гудок и отвалил, таща к берегу по воде буксирный конец, извивавшийся, как змея.

Через десять минут, в три часа пополудни местного времени, корабль причалил и выбрал со дна якорь.

Причал Ла-Пуент, где пришвартовалось судно, был одним из многих причалов на этой пристани, выступающих в море, как растопыренные пальцы. Здесь и на других причалах разгружались или принимали груз корабли. Стрелы грузовых кранов то и дело быстро взмывали вверх или опускались вниз, электрокары и портовые машины сновали взад-вперед от кораблей к грузовым складам. Только что от причала отвалил приземистый сухогруз, ведомый в открытое море буксиром с носа и вспомогательным судном с кормы.

К «Вастервику» деловым шагом приблизилась группа из трех человек. Они шли в ногу, привычно лавируя между работающими механизмами и бригадами докеров. Двое были одеты в мундиры: один таможенник, второй — чиновник службы иммиграции. Третий был в штатском.

— Черт,— выругался таможенник,— опять дождь пришпарил!

— Давайте поднимемся на борт нашего судна,— ухмыляясь, предложил человек в штатском — это был инспектор судоходной компании.— Там будет посуше.

— Я бы на это не рассчитывал,— сказал чиновник иммиграционной службы. У него было суровое лицо и рот, потерявший способность улыбаться.— На некоторых из ваших корыт внутри мокрее, чем снаружи. Как вы умудряетесь держать их на плаву, просто загадка для меня. С «Вастервика» спустили трап из ржавого железа. Глядя на обшарпанный борт корабля, инспектор компании проговорил:

— Иногда я сам диву даюсь. Да ладно, небось еще трех человек выдержит.— Легким прыжком он вскочил на ступеньку сходен, другие последовали за ним.

2

Капитан Сигурд Яабек, крупный плотный моряк с дубленым от солнца и ветра лицом, сидел в своей каюте, расположенной под капитанским мостиком, разбирая бумаги, которые ему могли понадобиться для портового досмотра груза и команды. Прежде чем пришвартоваться, капитан сменил привычный свитер и хлопчатобумажную робу на выходной двубортный костюм, но на ногах у него по-прежнему были старенькие тапки, в которых он проводил большую часть времени на палубе.

Нам повезло, думал капитан Яабек, что мы пришли в порт днем и сможем пообедать вечером на берегу. Наконец-то избавимся от всепроникающей вони удобрений из трюма. Капитан с отвращением сморщил нос от запаха, напоминающего смесь подмоченной серы и гнилой капусты. На протяжении долгих недель эту вонь источал груз третьего трюма, а вентиляторы разгоняли ее по всему кораблю. Какое утешение, что в Ванкувере теплоход нагрузят свежепиленым канадским лесом.

Держа документы в руках, он поднялся на верхнюю палубу.

В кормовом кубрике палубный матрос Крепыш Гейтс слонялся по небольшой квадратной кают-компании, служившей местом отдыха для команды, свободной от вахты. Он приблизился к другому моряку, молча смотревшему в иллюминатор. Гейтс был лондонским кокни. У него было изуродованное, покрытое шрамами лицо боксера, приземистая фигура с болтающимися руками делала его немного похожим на большую обезьяну. Он был самым сильным матросом на корабле и в то же время самым добродушным, если только его не выводили из себя.

— О чем задумался, Анри? — спросил Крепыш Гейтс.

Некоторое время тот продолжал глазеть в иллюминатор, делая вид, что не слышал вопроса. На его лице застыло выражение странной задумчивости, взгляд был неподвижно устремлен в сторону высоких городских зданий, видневшихся за строениями порта. По воде через открытый иллюминатор доносился шум уличного движения. Затем молодой человек вдруг пожал плечами и повернулся к Крепышу Гейтсу.

— Я ни о чем не думать.— Он говорил с горловым акцентом. Английский давался ему не без труда.

— Мы простоим в порту целую неделю,— сказал Крепыш Гейтс.— Ты не бывал в Ванкувере раньше?

Молодой человек, которого звали Анри Дюваль, покачал головой.

— А я был здесь три раза. Есть, конечно, места пошикарнее, но и здесь неплохо: жратва что надо и в любой момент можно подцепить девчонку.— Он искоса глянул на Дюваля.— Может, на этот раз тебя выпустят с корабля, приятель?

Молодой человек что-то уныло пробормотал. Хотя слова трудно было разобрать, Крепыш Гейтс их понял:

— Иногда я думаю, что уже никогда не попаду на берег.

3

— Глянь, эти парни — высокое начальство,— прошептал он.— Они могут дать тебе разрешение сойти на берег.

Анри Дюваль повернулся к товарищу.

— Я буду сильно стараться,— произнес он тихо. В его голосе послышался мальчишеский энтузиазм, сменивший глубокое уныние, акцент от волнения стал еще заметнее.— Я стараться работать. Может, меня оставят.

— Вот это дело,— подбодрил его Крепыш Гейтс.— Держи хвост пистолетом!

В кают-компании для чиновника иммиграционной службы установили стол и придвинули к нему стул. Он уселся, просматривая список команды, который подал ему капитан.

— Итак, тридцать человек офицеров и команды и один «заяц», тайком пробравшийся на корабль. Правильно, капитан?

— Да,— подтвердил капитан Яабек.

— Где вы подобрали нелегального пассажира?

— В Бейруте, Ливан. Его зовут Дюваль,— сказал капитан.— Он у нас уже давно. Даже слишком.

Лицо чиновника не отразило никаких чувств.

— Сначала проверим офицеров.— Он поманил пальцем первого офицера. Тот выступил вперед, протягивая шведский паспорт. Вслед за офицерами в каюту стали входить по одному члены команды. Опрос каждого не занимал много времени: имя, национальность, место рождения, несколько дополнительных вопросов. Затем матрос переходил для опроса к таможеннику.

Последним был Дюваль. Вопросы, обращенные к нему, носили не столь поверхностный характер. Он отвечал на ломаном английском, но старательно и серьезно. Некоторые моряки, Крепыш Гейтс среди них, задержались в каюте, чтобы послушать допрос.

Да, зовут Анри Дюваль. Да, он нелегальный пассажир, пробрался на корабль в Бейруте, Ливан. Нет, он не гражданин Ливана. Нет, у него нет паспорта. И никогда не было. Ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни других бумаг. Да, он знает, где родился — во Французском Сомали. Его мать была француженкой, отец — англичанин. Мать умерла, отца он не знает. Нет, он не может доказать правдивость своих слов. Да, ему отказали во въезде в Сомали, чиновники там не поверили его рассказу. Ему не позволили сойти на берег и в других портах — их так много, что он затрудняется все перечислить. Да, он уверен, что у него нет никаких документов, абсолютно никаких.

Подобный допрос проводился в каждом порту. По мере того как он тянулся, надежда, озарившая на короткий миг лицо молодого человека, сменилась унынием. Наконец он сделал еще одну попытку.

— Пожалуйста, я хочу работать,— стал умолять он чиновника, заглядывая ему в глаза в поисках сочувствия.— Я работать хорошо, работать в Канада.— Название страны он произнес коряво, как будто заучил его, но усвоил недостаточно твердо.

Чиновник отрицательно покачал головой.

— Нет, сюда вас не пустят.— Он повернулся к капитану Яабеку.— Я отдаю приказ о задержании этого пассажира, капитан. На вашу ответственность. Он не должен ступить на берег.

— Я позабочусь об этом,— добавил инспектор компании. Чиновник кивнул:

— Остальные могут быть свободны.

Матросы, собравшиеся в каюте, двинулись к дверям, когда заговорил Крепыш Гейтс:

— Можно перемолвиться с вами словечком, начальник?

Чиновник с удивлением ответил:

— Да.

Толпа у дверей замешкалась. Двое или трое матросов повернулись назад.

— Я насчет этого парня Анри.

— И что же? — Голос чиновника стал резким.

— Ну, я насчет того... учитывая, что через пару дней наступит Рождество, не могли бы мы взять с собой Анри на берег? Хотя бы на одну ночь?

Чиновник резко сказал:

— Я уже объявил и не намерен повторяться: он останется на судне.

Крепыш Гейтс тоже взял тоном выше:

— Я слышал это, только не могли бы вы забыть хотя бы на пять минут о своем проклятом бюрократизме? — Он не собирался выходить из себя, но взыграло презрение моряка к «сухопутным крысам».

— Ну хватит! — прикрикнул чиновник, сверля взглядом Крепыша Гейтса.

— Это вам хватит, сухарь вы заплесневелый! — взорвался Крепыш Гейтс.— Парень не был на берегу уже два года, а тут еще проклятое Рождество...

— Гейтс,— спокойно сказал капитан,— кончайте.

Наступила тишина. Чиновник покраснел и призадумался. Он с сомнением глянул на Крепыша Гейтса.

— Вы утверждаете, что этот парень Дюваль не был на берегу два года?

— Не совсем так, — спокойно вмешался капитан. Он говорил по-английски чисто, с едва заметным норвежским акцентом.—Он не был на берегу с того времени, когда пробрался на мой корабль двадцать месяцев тому назад. Ни в одной стране ему не позволили высадиться. В любом порту повсюду мне говорят одно и то же: у него нет паспорта, никаких бумаг, поэтому он не может сойти на берег. Он стал нашим штатным матросом.— Капитан поднял крупные мозолистые руки с растопыренными пальцами в жесте, выражающем недоумение: — Вы что, хотите, чтобы я скормил его рыбам, потому что ни одна страна не принимает его?

Напряжение спало. Крепыш Гейтс из уважения к капитану молча отошел к двери.

Чиновник, стараясь говорить ровно, произнес с сомнением:

— Но он утверждает, что он француз, уроженец Французского Сомали.

— Верно,— согласился капитан. — Но, к сожалению, французы тоже требуют документы, а у него их нет. Он клянется, что у него их никогда не было, и я ему верю. Он правдив, к тому же прекрасный работник. Уж такое-то за двадцать месяцев можно узнать.

Анри Дюваль наблюдал за их беседой, переводя взгляд, полный надежды, с одного лица на другое. Теперь он устремил взгляд на лицо чиновника.

— К сожалению, он не может высадиться в Канаде.— Чиновник явно чувствовал себя не в своей тарелке. Вопреки суровому виду он не был жестокосерден и в глубине души сожалел, что правилами службы ему не дозволяется делать послабления. Как бы извиняясь, он добавил: — Боюсь, я ничего не могу поделать, капитан.

— Даже на одну рождественскую ночку? — опять вмешался Крепыш Гейтс. Ответ прозвучал как окончательный приговор:

— Я сейчас же выпишу ордер на задержание. Прошел час с момента швартовки судна, и снаружи начали сгущаться сумерки.

4

Примерно в 11 часов вечера по ванкуверскому времени, когда премьер-министр уже лег спать в Оттаве, к темному обезлюдевшему причалу Ла-Пуент подкатила машина. Из нее под проливной дождь вылезли двое мужчин: один из них был репортер, другой — фотограф ванкуверской газеты «Пост».

Репортер Дэн Орлифф был грузным мужчиной лет под сорок, с краснощеким скуластым лицом и разбитными манерами, которые делали его похожим скорее на добродушного фермера, чем на прожженного, а временами и безжалостного газетчика. В противовес ему фотограф Вальи де Вер был худеньким коротышкой, суетливым и склонным напускать на себя видимость отчаянного пессимиста.

Когда машина отъехала, Дэн Орлифф огляделся, придерживая руками поднятый воротник в тщетной попытке защититься от ветра и дождя. После яркого света фар он сначала ничего не мог рассмотреть. Вокруг них виднелись какие-то смутные призрачные формы и более темные пятна с проблесками воды меж ними, маячили тихие безлюдные здания, силуэты которых расплывались во тьме. Затем, когда его глаза привыкли к темноте и более близкие предметы попали в поле зрения, он увидел, что они стоят на широкой бетонированной платформе, тянущейся вдоль берега бухты. Позади них высились цилиндрические башни элеватора и темные портовые пакгаузы. Там и сям платформу усеивали кучи корабельного груза, накрытого брезентом. От платформы тянулись в море, как руки, два пирса. По обеим сторонам их были пришвартованы корабли — судя по огням, тускло светившимся на палубе, их было пять. Но нигде не было видно ни людей, ни признаков жизни.

Де Вер кинул на плечо фотоаппарат и осветительную аппаратуру, кивнул в сторону кораблей:

— Какой из них?

При свете карманного фонарика Дэн Орлифф глянул на записку, которую ему вручил дежурный редактор полчаса тому назад, когда в редакцию поступило известие.

— Нам нужен «Вастервик»,— сказал он,— какой-нибудь из этих.— Он повернул направо, фотограф двинулся следом. Вода лилась с их плащей потоком, и Дэн чувствовал, что обе его штанины насквозь промокли, а за воротник прокралась струйка воды, неприятно стекавшая по спине.

— Черт ногу сломит в этой проклятущей тьме,— проворчал де Вер.— Им бы тут поставить будку справочного бюро с хорошенькой девочкой.

Они осторожно пробирались между завалами разбитых упаковочных ящиков и пустых керосиновых бочек.

— По крайней мере кто этот тип, который так срочно нам понадобился?

— Его зовут Анри Дюваль,— сказал Дэн.— По сведениям редакции, он человек без родины и ни одна страна не разрешает ему сойти на берег.

Фотограф понимающе кивнул:

— Усёк: жалостливая история, рассчитанная на то, чтобы выжать слезу у читателя. Рождество на подходе, а в редакции нет материала о бедной сиротке, оставшейся без крыши над головой.

— Что-то в этом роде,— согласился Дэн.— Может быть, ты сам возьмешься сочинить ее?

— Боже упаси,— отмахнулся де Вер,— мое дело снимки. Как только мы покончим здесь, я засяду их печатать. Кроме того, держу пари: этот парень врет как сивый мерин.

Дэн отрицательно покачал головой:

— Не пойдет, твое пари — верняк.

Они находились уже на полдороге по правому пирсу, осторожно пробираясь вдоль железнодорожного состава. Внизу, за причальной стенкой, блестела вода, и было слышно, как громко барабанят капли дождя по угрюмой зыби моря.

У первого корабля они задрали головы, пытаясь прочесть название. Оно было написано по-русски.

— Пойдем дальше, —сказал Дэн, — это не тот.

— Тот будет наверняка последним,— сказал фотограф,— по закону подлости.

Но он ошибся: «Вастервик» стоял рядом. Название корабля проступало на ржавых, покоробленных плитах обшивки.

— Неужели эта жалкая лохань плавает?—спросил де Вер с сомнением в голосе.— А может быть, кто-нибудь подшутил над нами?

Они взобрались по шатким сходням и остановились на верхней палубе корабля. Если снизу, с причала, «Вастервик» казался просто развалиной, то сейчас, с более близкого расстояния, его обветшалый и запущенный вид производил еще более удручающее впечатление. Повсюду — на верхних надстройках, дверях, переборках — участки выцветшей окраски перемежались большими пятнами ржавчины. Там, где краска сохранилась, она шелушилась и свисала со стен клочьями. Единственная тусклая лампочка над сходнями освещала под ногами толстый слой грязи. Рядом стояли открытые баки, содержащие, по всей видимости, отбросы. В нескольких шагах от них валялся проржавевший вентилятор, который за ненадобностью был привязан к палубе.

Дэн принюхался.

— Да,— заметил фотограф,— крепко бьет в нос.

Трюмы корабля источали тошнотворную вонь удобрений.

— Давай пройдем вот сюда,— сказал Дэн, открывая стальную дверь прямо перед собой. Они двинулись по узкому проходу, который через несколько метров уперся в поперечный коридор. Направо виднелся ряд дверей, ведущих, очевидно, в офицерские каюты. Дэн свернул налево, где он заметил дверь, из-под которой выбивалась полоса света. Здесь был камбуз.

Крепыш Гейтс в засаленном комбинезоне сидел за столом, читая журнал для девушек.

— Привет, кореш, ты кто? — спросил он вошедшего.

— Я репортер из ванкуверской «Пост»,— ответил Дэн.— Мне нужен человек по имени Дюваль.

Рот моряка растянулся в улыбке, обнаруживая два ряда потемневших зубов.

— Малыш Анри только что удалился в собственные покои.

— А как ты считаешь: не могли бы мы разбудить его? Или сперва нужно переговорить с капитаном?

Гейтс потряс головой:

— Ни в коем разе, его лучше не трогать — наш старик терпеть не может, когда его будят в порту. Да я сам выволоку вам парня из постели.— Он глянул в сторону де Вера.— А это кто такой?

— Он щелкнет парня на фотку.

Матрос поднялся, засунув журнал за отворот комбинезона.

— Порядок, джентльмены, ступайте за мной.

Они спустились по двум трапам, очутившись где-то в недрах теплохода. В сумеречном коридоре, освещенном единственной тусклой лампочкой, Крепыш Гейтс забарабанил в какую-то дверь, повернул ключ и распахнул ее. Протянув руку внутрь, он включил свет.

— Вылазь-ка сюда, Анри, тут два джентльмена хотят побеседовать с тобой.— Он отодвинулся, освободив проход и подзывая к себе Дэна.

Подойдя к порогу, Дэн увидел небольшого паренька, сидевшего на железной койке и протиравшего сонные глаза. Затем Дэн оглядел помещение.

Бог мой, подумал он, неужели здесь можно жить? Каюта представляла собой железный ящик кубической формы размерами примерно в шесть квадратных футов. Когда-то ее стены были выкрашены тусклой охрой, от которой остались только воспоминания, остальную часть стен захватила ржавчина. И краска, и ржавчина были покрыты пленкой влаги со следами потеков там, где тяжелые капли скатывались по стенам. У одной из них стояла железная койка, занимавшая большую часть помещения. Над койкой располагалась полка, где хранились жалкие пожитки обитателя каюты. Рядом с койкой стояло ведро для естественных надобностей. И больше в каюте ничего не было. Не было ни окна, ни иллюминатора, только в одной стене имелось какое-то отверстие в виде отдушины. Воздух был затхлым.

Анри протер глаза и взглянул на людей за порогом. Дэна поразила молодость пассажира. У него было крупное лицо, не лишенное приятности, с правильными чертами и глубоко посаженные темные глаза. Одет он был в тельняшку, видневшуюся из-под расстегнутой фланелевой рубашки, и в грубые хлопчатобумажные штаны. Под одеждой угадывалось крепкое плотное тело.

— Bon soir, Monsieur Duval,— сказал Дэн.— Excuseznous de troubler votre sommeil, mais nous venons de la presse et nous savons que vous avez une histoire interessante a nous raeon ter.[2]

Анри медленно покачал головой.

— С ним бесполезно говорить по-французски,— вмешался Крепыш Гейтс.— Он не понимает французского. У него все языки смешались еще с детства.

— Ладно.— Дэн повернулся к бедняге и осторожно произнес: — Мы из ванкуверской газеты «Пост». Мы хотели бы разузнать кое о чем насчет вас. Понятно?

Анри промолчал. Дэн заговорил снова:

— Я хочу поговорить с вами, потом написать про вас в газете.

— Зачем вы писать? — В первых словах, произнесенных Дювалем, сквозила смесь удивления и подозрительности.

Дэн терпеливо объяснил:

— Ну, возможно, я смогу помочь вам. Вы же хотите покинуть этот теплоход?

— Вы поможете мне сойти на берег? Получить работу? Жить Канада? — Слова звучали неуклюже, но за ними угадывалось неподдельное волнение.

Дэн покачал головой:

— Нет, сам я этого сделать не могу. Но то, что я напишу, прочитает очень много людей. Возможно, кто-нибудь из них сможет помочь вам.

Крепыш Гейтс опять вмешался:

— Не боись, Анри, терять-то тебе нечего, а польза может выйти большая.

Анри Дюваль, казалось, призадумался.

При более внимательном взгляде на паренька Дэну пришла в голову мысль, что даже в его бедственном положении он не лишен природного чувства собственного достоинства.

В знак согласия Анри кивнул и коротко сказал:

— Ладно.

— Вот что, Анри,— предложил Крепыш Гейтс.— Пойди-ка умойся и приведи себя в порядок, а мы с этими ребятами подождем тебя на камбузе.

Юноша мотнул головой и соскочил с койки.

Отойдя от двери, де Вер тихо прошептал: «Бедняга!»

— Его всегда закрывают на ключ?

— Нет, только на ночь, когда мы стоим в порту,— ответил Крепыш Гейтс.— Приказ капитана.

— Зачем?

— Чтобы не сбежал. Капитан отвечает за него, понимаете?— Крепыш Гейтс задержался на верхней площадке сходен.— Здесь ему еще не так худо, а вот в Соединенных Штатах, когда мы стояли во Фриско, его приковывали к койке наручниками.

Они вошли в камбуз.

— Как вы насчет чайку? — спросил Крепыш Гейтс.

— Не возражаем,— согласился Дэн.— Спасибо.

Матрос вытащил из шкафа три кружки и подошел к горячей плите, на которой стоял эмалированный чайник. Он нацедил в кружки крепкой темной заварки, добавил молока и, поставив их на стол, сделал приглашающий жест рукой.

— Надо полагать, на таком корабле, как ваш,— сказал Дэн,— собралась весьма разношерстная компания?

— Угадали, приятель,— моряк осклабился,— на любой вкус и цвет. А некоторые из них с приветом.— Он хитровато глянул на собеседников.

— А каково ваше собственное мнение об Анри Дювале?

Прежде чем ответить, Крепыш Гейтс отхлебнул из кружки большой глоток.

— Парень он честный. У нас он многим по душе. Вкалывает, когда ребята просят, хотя пассажиры не обязаны этого делать. Морской закон, знаете ли,— многозначительно добавил он.

— Вы уже служили на судне, когда Анри спрятался здесь?

— Конечно. Мы его обнаружили через два дня после выхода в море из Бейрута. Ну и худющим же он был! Просто как щепка. Видно, совсем загибался от голода, прежде чем забраться к нам на корабль.

Де Вер попробовал чай и поставил кружку на стол.

— Не очень-то вкусно, верно? — спросил хозяин радостно.— У него привкус цинкового концентрата, которым мы загрузились в Чили. Чертовски сильная вещь, его запах проникает всюду: в глаза, волосы, даже в чай.

— Благодарю,— сказал фотограф.— Теперь я знаю, что сказать врачу, когда он спросит, чем я отравился.

Минут через десять в каюту вошел Анри Дюваль. За это время он умылся, причесал волосы и побрился. Поверх рубашки он надел синий бушлат. Вся его одежда была старенькой, но чистой, даже дырка на штанах, как заметил Дэн, была аккуратно заштопана.

— Присаживайся, Анри,— пригласил его Крепыш Гейтс, наливая чай еще в одну кружку. Он поставил ее перед Анри, тот в ответ благодарно улыбнулся — это была первая улыбка, которую репортеры увидели на его лице. Оно засветилось, став еще более мальчишеским.

Дэн начал разговор с простых вопросов:

— Сколько вам лет?

— Двадцать три,— ответил после небольшой заминки Дюваль.

— Где вы родились?

— На корабле.

— Как назывался корабль?

— Не знаю.

— Откуда же вы знаете, что родились на корабле? Парень молчал, не понимая вопроса.

Дэн терпеливо разъяснил. Тогда Дюваль кивнул в знак того, что наконец понял.

— Об этом сказала мне мать.

— Кто была мать по национальности?

— Француженка.

— Где она сейчас?

— Она умерла.

— Когда она умерла*?

— Давно, в Аддис-Абебе.

— Кто ваш отец?

— Я его не знаю.

— Ваша мать никогда не рассказывала о нем?

— Он англичанин. Матрос. Я его никогда не видел.

— А мать называла его имя?

Дюваль отрицательно покачал головой.

— Братья или сестры у вас есть?

— Нет ни братьев, ни сестер.

— Когда умерла мать?

— Извините, не знаю.

Дэн спросил иначе:

— Сколько вам было лет, когда она умерла?

— Шесть лет.

— А потом кто присматривал за вами?

— Я присматривал за собой сам.

— В школе учились?

— Нет, не учился.

— Читать, писать умеете?

— Умею расписываться — Анри Дюваль.

— И больше ничего?

— Я умею писать свое имя,— стал настаивать Дюваль.— Показать?

Дэн пододвинул к нему листок из блокнота и карандаш. Медленно, детским неустойчивым почерком скиталец расписался. Подпись можно было угадать, но с трудом.

Дэн взмахом руки обвел каюту вокруг себя.

— Почему вы выбрали именно этот теплоход?

Дюваль пожал плечами.

— Я пытался найти страну.— Он безуспешно искал слова, затем добавил: — Ливан не хорошо.

— Почему не хорошо? — Дэн невольно повторил английскую речь скитальца.

— Я не гражданин. Полиция найдет меня — я сяду в тюрьму.

— Как вы попали в Ливан?

— На корабле.

— На каком корабле?

— Итальянском корабле. Извините, названия не помню.

— Вы были на нем пассажиром?

— Нет, я спрятался на нем. Потом плавал целый год. Пытался сойти на берег. Никто не хотел пускать меня.

Крепыш Гейтс вмешался:

— Насколько я его понял, он плавал на каботажном итальянском судне, из тех, что ходят из порта в порт по Ближнему Востоку, понятно? А в Бейруте он удрал с судна. Усекли?

— Я-то усёк.— Затем к Дювалю: — А чем вы занимались до того, как попали на тот итальянский корабль?

— Я ходил с караваном верблюдов. Я работал, мне давали еду. Мы ходили в Сомали, Эфиопия, Египет.— Названия стран он коверкал, помогая себе взмахом руки.— Когда я был маленький, пересекать границы было легко, никто не обращал на меня внимания. Когда я подрос, меня стали останавливать — никто не хотел пускать через границу.

— И тогда вы спрятались на итальянском судне, правильно?

Юноша кивнул головой в знак согласия. Дэн спросил:

— У вас нет ни паспорта, ни других документов, подтверждающих, что ваша мать была француженкой?

— Никаких бумаг у меня нет.

— Гражданином какой же страны вы являетесь?

— Никакой.

— А вы хотели бы иметь родину?

На лице Дюваля отразилось недоумение.

— Вы сказали,— медленно произнес Дэн,— что хотели бы покинуть этот теплоход и остаться на берегу? Ведь говорили?

Энергичный кивок, означавший согласие.

— Значит, вы хотите иметь страну, такое место, где могли бы жить?

— Я работать,— подтвердил Дюваль,— я хорошо работать!

Дэн Орлифф еще раз задумчиво оглядел парня. Не врет ли он, рассказывая о своих скитаниях? Действительно ли перед ним человек без роду без племени, никому не нужный и всеми отверженный сирота? Человек без родины— возможно ли такое или все это выдумки, искусная смедь лжи и полуправды, рассчитанная на то, чтобы вызвать к себе сочувствие?

Вид скитальца вызывает доверие. Но заслуживает ли он его? Выражение глаз у него как будто умоляющее, но что-то непроницаемое прячется в глубине их. Неужто притворство? Или ему так только кажется?

Дэн Орлифф заколебался. Что бы он ни написал, все будет разобрано по косточкам и перепроверено соперничающей ванкуверской газетой «Колонист». Но ведь никто его не подгоняет — сколько времени он потратит на репортаж, его личное дело. Он решил проверить свои сомнения.

— Анри, ты мне доверяешь?—спросил он у скитальца.

На мгновение в глазах юноши мелькнула подозрительность, затем он согласно мотнул головой.

— Доверяю,— ответил он коротко.

— Тогда все в порядке, я думаю, что, вероятно, смогу тебе помочь. Но мне нужно знать о тебе все, с самого начала.— Он глянул в сторону де Вера, который готовил к работе осветительную аппаратуру.— Сперва мы сделаем несколько снимков, а потом поговорим. Только ничего не упускай и не спеши — разговор у нас будет долгим.

5

Анри Дюваль долго не мог заснуть от усталости после разговора на камбузе «Вастервика». У человека из газеты было чересчур много вопросов.

Иногда молодому скитальцу было трудно угадать, чего хочет от него газетчик. Человек спрашивал о многом, рассчитывая на простые ответы, которые тут же заносились на бумагу, лежавшую перед ним. Анри казалось, что кончик карандаша, торопливо снующий по бумаге, переносит в строчки всю его жизнь, укладывая события прошлого в строгой последовательности. А между тем большая их часть сохранилась у него в памяти в виде бессвязных обрывков, не имеющих никакого порядка. Многие события он вообще затруднялся изложить словами, понятными этому газетчику, а часто не мог вспомнить их так, как они происходили в действительности.

Вот если бы он учился грамоте и умел пользоваться карандашом и бумагой, как этот газетчик и многие другие, тогда бы и он, Анри Дюваль, мог сохранить свои мысли и впечатления о прошлом. И не нужно было бы держать все в памяти, как на полке, из опасения окончательно потерять то, о чем он сейчас тщетно пытался вспомнить.

Мать говорила как-то о том, что надо учиться. Ее саму в детстве научили читать и писать. Но это было давно, и мать умерла раньше, чем для Анри настало время учиться. А потом уже никому не было до него дела.

Он нахмурил свой гладкий лоб, блуждая в закоулках памяти, пытаясь вспомнить, вспомнить, вспомнить...

Сначала был корабль. На этом корабле он родился, о чем он знает со слов матери. Они отплыли из Джибути, Французское Сомали, за день до его рождения, и, вероятно, мать говорила, куда направлялся корабль, только он давно забыл, и если говорила, под каким флагом они плыли, то и это забылось.

Роды были трудными, а на корабле не было врача. Мать совсем ослабла, у нее поднялась температура, и капитан повернул судно назад в Джибути. По прибытии в порт мать и дитя забрали в госпиталь для бедных — у них было мало денег, и тогда, и впоследствии.

Он помнил, что мать была заботливой и ласковой. У него сохранилось впечатление, что она была красавицей, но возможно, это было плодом его фантазии: воспоминания о ее внешности стали смутными, и когда он пытался представить ее себе, то черты материнского лица расплывались в туманной дымке. Несомненно было только то, что она отдавала ему всю свою любовь, ибо это была единственная любовь, которую он испытал в жизни.

Ранние годы сохранились в его памяти как разрозненные отрывки. Он знал, что мать работала, когда представлялась возможность, чтобы прокормить себя и сына. Чем она занималась — он не помнил, хотя одно время считал, что она была танцовщицей. Они часто переезжали с места на место — из Французского Сомали в Эфиопию, где жили сначала в Аддис-Абебе, потом в Массаве. Дважды или трижды они совершали переезды из Джибути в Аддис-Абебу и назад. Сначала они жили, ютясь в нищете, среди своих французских соплеменников, потом, когда совсем обнищали, в туземных кварталах. Когда Анри исполнилось шесть лет, мать умерла.

События, последовавшие за смертью матери, опять смешались в его памяти. Одно время — он не уверен, как долго,— он жил на улице, кормясь подаяниями и ночуя в первых попавшихся дырах и углах. К властям он не обращался, ему даже в голову такое не приходило: для людей, среди которых он жил, полиция была врагом, а не другом.

Потом пожилой сомалиец, проживавший в ветхой лачуге в туземном квартале, приютил его у себя, дав кров на ночь. Оседлое житье продолжалось пять лет, потом старик по неизвестной причине уехал, бросив Анри на произвол судьбы.

А судьба на этот раз привела его из Эфиопии в Британское Сомали, где он пробавлялся случайными заработками. Последующие четыре года он работал то подпаском, то гребцом на лодочной станции, получая жалкую плату, которой едва хватало на кусок хлеба и крышу над головой.

В то время пересекать государственные границы было просто. Через границу переходило множество семей с детьми, так что чиновники на контрольно-пропускных пунктах редко утруждали себя пересчетом детей. Ему ничего не стоило смешаться с группой ребятишек и незаметно проскользнуть мимо охраны. Даже в конце второго десятка лет ему удавалось это благодаря своему малому росту. Однако, когда ему исполнилось двадцать и он кочевал с арабским племенем, присматривая за стадом, его впервые остановили на границе Французского Сомали и вернули назад.

Анри Дювалю открылись две истины: во-первых, пора, когда он мог беспрепятственно пересекать границы с другими детьми, прошла и, во-вторых, Французское Сомали, которое он считал доселе своей родиной, закрыто для него. И если первое открытие не было столь неожиданным, то второе поразило, как внезапный удар.

Так он неизбежно столкнулся с основным принципом современного общества: без документов, без листочков бумаги с печатями, из которых самым важным было свидетельство о рождении, человек ничто, официально он не существует и ему нет места на земле, разделенной границами.

Если люди образованные с трудом мирятся с такими порядками, то что говорить о мальчишке, не получившем никакого образования, прожившем детские годы в уличной грязи как беспризорник и побирушка,— эта истина обрушилась на него действительно как сокрушительный удар.

Арабы-кочевники двинулись дальше, оставив Дюваля в Эфиопии, где, как он знал, ему тоже нельзя было находиться, поэтому целые сутки он просидел сгорбившись у пограничного пункта в Хадель-Губо.

...В скале, нагретой солнцем и полуразрушенной ветрами, была расселина. Здесь и нашел прибежище двадцатилетний юноша, фактически ребенок по уму и развитию. Он долго и неподвижно сидел в полном одиночестве. Перед ним простиралась каменистая равнина Сомали, унылая при лунном свете и безжизненная при ярком свете солнца. По равнине, извиваясь, как серая змея, тянулась дорога в Джибути — последняя тонкая нить, связующая Дюваля с его прошлым, детство со зрелостью, юношу, не существующего согласно документам, с приморским городом, который он привык считать своим родным и единственным домом. Этим домом были залитые солнцем, пропахшие рыбой улочки и просоленный морскими ветрами порт.

Внезапно пустыня впереди показалась ему до боли знакомой и родной. И подобно тому, как зверя первобытный инстинкт влечет к местам, где он вырос и испытал материнскую любовь, так и Дюваля потянуло в Джибути, который стал недосягаем для него, как и многое другое на этом свете.

Потом голод и жажда выгнали его из убежища. Он повернулся спиной к запретной стране и двинулся на север, потому что ему было все равно, куда идти. И он направился в Эритрею, к Красному морю.

Свой путь в Эритрею, приморскую провинцию Эфиопии, он запомнил хорошо потому, что впервые стал систематически воровать. Прежде бывало, что он крал еду, когда не мог добыть пропитание ни работой, ни попрошайничеством. Теперь он не искал работы, а жил только воровством. Еду он воровал, как и прежде, если представлялась такая возможность, но главной его добычей стали товары, выставленные в лавках, которые можно было обратить в деньги. Мелкие суммы, оказывавшиеся у него на руках, моментально таяли, однако его не оставляла мечта скопить денег на билет, чтобы добраться до такого места, где он мог бы начать новую жизнь.

Наконец он добрался до Массавы, кораллового порта и ворот Эфиопии в Красное море.

Здесь, в Массаве, он чуть было не поплатился за воровство. Смешавшись с толпой возле рыбной лавки, он стащил одну рыбину, но глазастый продавец заметил кражу и погнался за ним. К погоне присоединились еще несколько человек и один полицейский. Слыша за собой топот многочисленных ног, Анри посчитал, что за ним гонится целая толпа разъяренных людей. Страх придал ему прыти— он мчался мимо коралловых домов и по задворкам туземного квартала так, что значительно опередил преследователей и первым добрался до порта, где и спрятался среди тюков, предназначенных для погрузки на корабль. Сквозь щели он наблюдал, как преследователи тщетно ищут его, пока наконец они не отказались от погони и не убрались прочь.

Но он был так напуган, что решил бежать из Эритреи любыми средствами. Рядом с его убежищем стояло судно, и в сумерках он пробрался на него и спрятался в темной кладовке на нижней палубе. Утром судно вышло в море. Через два часа его обнаружили и отвели к капитану.

Судно было итальянским пароходом устаревшей конструкции, плавающим с риском затонуть в любой момент, между Аденским заливом и портами Восточного Средиземноморья.

Медлительный капитан-итальянец скучно, чистил себе ногти, пока Анри Дюваль, трепеща от страха, стоял перед ним. Молчание тянулось долго, как вдруг капитан выпалил вопрос по-итальянски. Ответа не последовало. Капитан повторил вопрос по-английски, затем по-французски — с тем же успехом. Дюваль давно растерял зачатки французской речи, которую он усвоил от матери, и говорил теперь на мешанине из арабского, сомалийского и амхарского языков вперемешку со словами, которые он перенял из семидесяти языков и вдвое большего числа диалектов Эфиопии.

Обнаружив, что разговор не состоится, капитан равнодушно пожал плечами. Дюваль был далеко не первым беглецом на корабле, и капитан, не утруждая себя выполнением обременительных пунктов морского закона, приказал поставить его на работу. Он намеревался вышвырнуть «зайца» с судна в ближайшем порту захода.

Но не тут-то было, капитан просчитался: иммиграционные власти во всех портах отказывались пустить Дюваля на берег, даже в Массаве, куда судно зашло спустя несколько месяцев.

Чем дольше находился Дюваль на борту, тем сильнее серчал капитан, и вот однажды — а прошло уже десять месяцев— он вызвал к себе боцмана, и они выработали план, который боцман с помощью переводчика довел до сведения Дюваля: его жизнь на судне сделают настолько невыносимой, что тот сам предпочтет удрать с судна. Именно так он и поступил спустя примерно два месяца, не выдержав чересчур тяжелой работы, голода и побоев.

Эту ночь, когда Дюваль сбежал с корабля, он запомнил особенно подробно. Это было в Бейруте, столице крошечного государства Ливан, расположенного между Сирией и Израилем, где, согласно легенде, святой Георгий убил дракона.

Он покинул корабль во тьме, тайком, так же, как и проник на него. Сделать это было не трудно, потому что у него не было с собой никаких пожитков, кроме рваной одежды на плечах. Очутившись на пристани, он побежал через доки, намереваясь пробраться в город. Но впереди, в круге света от фонаря, заметил полицейских в форме, и мужество оставило его. Он бросился назад в поисках спасения во мраке. Дальнейшие попытки выбраться за пределы порта завершились неудачей: порт был обнесен высокой стеной, вдоль которой патрулировали полицейские. Его била дрожь от голода и слабости. Ему был только двадцать один год, и он отчаянно боялся, чувствуя себя невероятно одиноким.

Во мраке проступила тень корабля. Сперва он решил, что вернулся к итальянскому пароходу, и хотел было прокрасться назад — лучше уж вести мученическое существование, чем оказаться в тюрьме, если полиция схватит его. Потом он убедился, что корабль был не итальянский, а другой, более крупный. Он взобрался на него по тросу, как пробираются на судно крысы. Это был «Вастервик», о чем он узнал двумя днями позже в открытом море, когда голод победил страх и выгнал его из убежища.

Капитан Яабек оказался моряком совершенно другой закваски, чем его итальянский коллега. Рассудительный седовласый норвежец был человеком жестким, но справедливым, уважающим как библейские заповеди, так и морские законы. Он объяснил Дювалю без всяких околичностей, что нелегальный пассажир на грузовом судне не обязан работать, но может делать это добровольно, хотя и без вознаграждения. В любом случае, будет ли он работать или нет, он получает то же довольствие, что и команда корабля. Дюваль предпочел работать.

Как и итальянский судовладелец, капитан Яабек намеревался отделаться от «зайца» в первом же порту захода. Однако в отличие от итальянца, узнав, что избавиться от Дюваля не так просто, он и не думал о том, чтобы прибегнуть к жестокости.

И вот уже около двух лет Анри Дюваль плавал на борту «Вастервика», избороздив на нем моря и океаны доброй половины мира. С упорством работяги теплоход пересекал просторы Средиземного моря, Атлантического и Тихого океанов. Они приставали в портах Северной Африки, Европы, Англии, Южной Америки, Соединенных Штатов и Канады. И везде просьба Анри Дюваля о высадке на берег встречала твердый отказ. Причина, если портовые чиновники удосуживались на нее указать, была одна и та же: у него нет документов — ни паспорта, ни удостоверения личности, нет ни родины, ни национальности, ничего. И когда на «Вастервике» привыкли смотреть на Дюваля как на неизбежную и постоянную принадлежность теплохода, он стал чем-то вроде корабельного любимца, как бывают любимцами собаки, кошки и другие животные.

Команда «Вастервика» представляла собой международный сброд, состоявший из поляков, скандинавов, индийцев, китайца, армянина и нескольких англичан, у которых признанным вожаком был Крепыш Гейтс. Моряки приняли Дюваля в свою среду, сделав его жизнь если не приятной, то вполне сносной, насколько позволяет корабельная теснота. Они помогли ему усвоить английский язык, и теперь, хотя его акцент был еще сильным, а фразы неуклюжими, он мог, при известной доле терпения с обеих сторон, изъясняться вполне сносно.

Искренняя доброта, с которой Дюваль впервые столкнулся на «Вастервике», нашла в его душе такой же живой отклик, с каким молоденькая собачонка откликается на похвалу своего хозяина. Он был на побегушках у команды, помогал офицерскому стюарду, выполнял корабельные работы. За это матросы, возвращаясь с берега, дарили ему сигареты и сладости, а временами сам капитан Яабек выдавал им небольшую сумму, которая расходовалась на нужды Дюваля. Однако при всем при том он оставался пленником «Вастервика», который из прибежища стал его тюрьмой.

Вот так Анри Дюваль, чьим единственным домом было море, прибыл к вратам Канады в канун Рождества.

6

Допрос длился почти два часа. Часть времени Дэн Орлифф отвел на проверку уже выясненных вопросов, которые он сформулировал иначе, в расчете подловить на слове молодого скитальца. Но хитрость не удалась. За исключением недоразумений, проистекавших из-за его плохого владения языком, рассказ в основном подтвердился.

После одного откровенно провокационного вопроса Дюваль замкнулся, перестал отвечать и обратил укоризненный взгляд своих черных глаз на следователя.

— Вы меня обманывать, вы мне не верите! — сказал он. И снова газетчик ощутил в нем какое-то неосознанное чувство собственного достоинства, подмеченное им раньше.

Устыдившись раскрытого обмана, Дэн сказал:

— Просто я перепроверял факты. Извини, больше не буду.— И они заговорили о чем-то другом.

Теперь, вернувшись к себе в тесную обшарпанную редакцию и усевшись за свой видавший виды письменный стол, Дэн разложил свои заметки и потянулся за копировальной бумагой. Разделяя слипшиеся листы копирки, он крикнул ночному редактору Эду Бенедикту, заведующему отделом городских новостей:

— Эд, похоже на то, что получится недурной репортаж. Сколько слов ты мне отвалишь?

Ночной редактор призадумался, затем отозвался:

— Валяй на тысячу.

Пододвинув стул к машинке, Дэн кивнул — сойдет, хотелось бы побольше, но и в тысяче слов можно сказать многое, если сжать материал.

Он застучал по клавишам.

Оттава. Канун Рождества

1

В четверть седьмого утра настойчивый телефонный звонок разбудил Милли Фридмен в ее квартирке на фешенебельной Оттава-драйв-вей. Набросив на себя желтенький халат из выцветшей махровой ткани поверх шелковой пижамы, она принялась нащупывать ногами старенькие, со сбитыми каблуками мокасины, которые сбросила с ног накануне вечером. Так и не отыскав их, личный секретарь премьер-министра зашлепала босиком в соседнюю комнату и щелкнула выключателем.

Даже в такую рань комната, представшая ее сонному взору, показалась ей, как всегда, привлекательной и уютной. Конечно, этой комнате было далеко до тех шикарных квартир для одиноких незамужних девиц, что часто встречаются на глянцевых страницах рекламных проспектов. Но, устав после трудового дня, она любила вернуться вечером домой и первым делом развалиться на пуховых подушках огромного, туго набитого честерфилдского дивана — того самого, который стоил грузчикам немалых трудов при перевозке его сюда из родительского дома в Торонто.

С тех пор старый диван сменил обивку на ее любимый зеленоватый цвет, по бокам она поставила к нему два кресла, купленных на дешевой распродаже вещей в пригороде Оттавы, довольно подержанных, но изумительно удобных. Она никак не могла решиться сменить их обивку на новую, из обойного ситца цвета осени, которая так гармонировала бы со стенами и панелями квартирки, выкрашенными в теплые зеленоватые тона. Их она красила сама, разумеется с помощью пары друзей, которых заманила к себе на обед, приготовленный на скорую руку, уговорив их потом закончить покраску.

В дальнем углу гостиной стояла старинная качалка, к которой она сохранила глупую детскую привязанность, потому что качалась в ней, мечтая о всякой всячине, когда была еще маленькой девочкой. Рядом с качалкой на кофейном столике, покрытом кожей — безумно дорогая вещь для нее,— стоял телефон.

Милли уселась в качалку и, оттолкнувшись ногой от пола, сняла трубку. Звонил Джеймс Хауден.

— Доброе утро, Милли,— отрывисто сказал премьер-министр.— Я хочу провести заседание Комитета обороны в 11 часов.— Он даже не извинился за столь ранний звонок, да Милли и не рассчитывала на это: она давно привыкла к склонности шефа подниматься ни свет ни заря.

— В 11 часов утра? — Свободной рукой Милли запахнула халат: в комнате было холодно из-за того, что накануне она оставила окно слегка приоткрытым.

— Верно,— сказал Хауден.

— Не обойдется без жалоб,— заметила Милли.— Все-таки наступил сочельник.

— Я не забыл, но вопрос слишком важный, чтобы его откладывать.

Повесив трубку, она глянула на крошечные дорожные часы в кожаном футляре, стоявшие рядом с телефоном, и поборола искушение опять лечь в постель. Вместо этого она прошла в маленькую кухоньку и поставила на огонь кофейник. Вернувшись в гостиную, включила портативный приемник. Кофейник начал булькать, когда в 6 часов 30 минут в выпуске новостей по радио передали сообщение о предстоящих переговорах премьер-министра в Вашингтоне. Через полчаса, по-прежнему в пижаме, но в растоптанных мокасинах на ногах, она принялась обзванивать пятерых членов Комитета.

Первым был министр иностранных дел. Артур Лексингтон радостно отозвался:

— Верняк, Милли, я и так прозаседал всю ночь. Одним заседанием больше, одним меньше — какая разница? Кстати, вы слышали заявление?

— Да, его только что передали по радио.

— Мечтаете о поездке в Вашингтон?

— Мне от нее мало радости: я только и вижу что клавиши своей пишущей машинки.

— Тогда надо ездить со мной,— сказал Лексингтон,— мне сроду не требуется машинистка. Все мои речи написаны на коробке сигарет.

— Вот почему они лучше многих других, отпечатанных заранее.

— Нет, потому что меня никогда не волнует, какое впечатление они произведут.— Министр иностранных дел хмыкнул.— Я исхожу из того, что международное положение не станет хуже, что бы я ни сказал.

Милли рассмеялась.

— Ну, я пошел,— сказал Лексингтон.— Сегодня в нашем доме важное событие — я завтракаю с детьми. Они хотят выяснить, насколько я изменился с тех пор, как был дома в последний раз.

Она улыбнулась, представив себе, какого рода завтрак ожидает Лексингтона. Кавардак, а не завтрак! Сьюзен Лексингтон, служившая когда-то секретаршей у своего мужа, слыла исключительно скверной домашней хозяйкой, но, когда министр бывал дома, семья выглядела довольно дружной. Мысль о Сьюзен Лексингтон напомнила Милли чьи-то слова о том, что судьба секретарши имеет два итога: одни женят на себе шефа и потом жалеют, другие вкалывают до старости и в конце концов превращаются в заезженную клячу. Покуда, подумала Милли, ей далеко до тех и других: она не замужем и вовсе не похожа на старую клячу.

Конечно, она могла бы выйти замуж, если бы ее жизнь была не так тесно связана с жизнью Джеймса Маккаллема Хаудена.

Лет десять тому назад, когда Хауден был простым членом парламента, заднескамеечником, хотя уже набирал силу и влияние в партии, Милли, его молоденькая секретарша, влюбилась в него по уши, да так, что и дня не могла прожить без тех восторгов, в которые повергало ее их общение. Тогда ей не было еще и двадцати лет, она впервые уехала из родительского дома, и жизнь в Оттаве казалась ей смелым и волнующим приключением.

Она потребовала от Милли еще большей смелости, когда однажды Джеймс Хауден, догадавшийся о ее чувствах, впервые овладел ею. Даже сейчас, спустя десяток лет, она помнит этот момент до мельчайших подробностей: вторая половина дня, парламент распущен на обед, она сортировала письма в кабинете Хаудена, когда он вошел. Не говоря ни слова, он закрыл дверь на ключ и, взяв Милли за плечи, повернул к себе. Они знали, что другой член парламента, деливший с Хауденом кабинет, уехал из Оттавы.

Он поцеловал ее, она ответила на поцелуй жадно, без притворства, и он отнес ее на казенный диванчик.

Пробудившаяся в ней обжигающая страсть и полное отсутствие сдержанности удивили ее саму.

Это событие положило начало ни с чем не сравнимому периоду в жизни Милли. День за днем, неделя за неделей они устраивали тайные встречи, изобретая предлоги, урывая минуты... Временами их связь напоминала игру. Но порой казалось, что жизнь и любовь так тесно переплелись, что разъединить их уже невозможно.

Обожание Хаудена со стороны Милли было глубоким и страстным. В его чувствах к ней она была уверена меньше, и, хотя он неоднократно заверял ее в силе своей любви, она не позволяла себе обольщаться, предпочитая принимать с благодарностью мимолетные радости, что дарила ей жизнь. Она понимала, что когда-нибудь наступит такой поворотный момент, когда Хаудену придется выбирать: либо возвращаться назад к жене, либо жениться на ней. Втайне она надеялась на последнее, хотя понимала всю тщетность своих надежд.

Впрочем, был один момент — почти через год с начала их связи,— когда ее надеждам едва не суждено было сбыться.

Это случилось незадолго до конференции, на которой решалась судьба лидерства в партии. Однажды ночью Хауден сказал ей:

— Я подумываю о том, чтобы бросить политику и просить у Маргарет развод.

Когда схлынуло первое волнение, она спросила его, зависит ли это решение от результатов конференции, которой предстоит определить, кому из двух претендентов достанется пост лидера — ему или Гарви Уоррендеру.

— Да,— ответил он, поглаживая орлиный нос с угрюмым выражением на тяжелом лице.— Если Гарви победит на выборах, я уйду из партии.

Она следила за ходом конференции с замиранием сердца, не смея надеяться на то, о чем так мечтала: на победу Уоррендера. С его победой определилось бы ее будущее. Но, если выберут Хаудена, их роман неизбежно закончится. Личная жизнь партийного лидера, которому вскоре предстоит стать премьером страны, должна быть безупречной, без малейшего намека на скандал.

К концу первого дня конференции успех был на стороне Уоррендера, но потом по непонятной для Милли причине Гарви Уоррендер отвел свою кандидатуру: Хауден победил.

Через неделю в том же самом кабинете, где началась их романтическая любовь, их отношения были прерваны.

— Иначе поступить нельзя, Милли, дорогая,— сказал Хауден, у нас нет иного выхода.

Милли так и подмывало ответить, что другой выход есть, самый естественный и простой выход, суливший им счастье на многие годы, но промолчала — она знала, что уже не стоит говорить об этом. Хауден был на гребне славы, его имя гремело по всей стране, и, хотя Милли не сомневалась в искренности его чувств, она угадывала в нем нетерпение, с которым он спешил порвать с прошлым и начать новую жизнь.

— Ты останешься со мной, Милли? — спросил он.

— Нет,— произнесла она,— я не смогу.

Он понимающе кивнул:

— Я согласен с тобой, но если ты когда-нибудь передумаешь...

— Не передумаю,— убежденно ответила она, но ошиблась. После отпуска, проведенного на Бермудах, и шести месяцев работы в другом месте, которая до чертиков тяготила ее, она вернулась к Хаудену. Сперва ей было трудно: мешали воспоминания о неосуществленных надеждах, но переживания и слезы в подушку по ночам не ожесточили ее сердце — любовь в конце концов перешла в глубокую преданность.

Иной раз Милли спрашивала себя, знала ли Маргарет об их связи, длившейся почти год, о глубине чувств секретарши к ее мужу — у женщин удивительная способность угадывать такие вещи,— но если она и знала, то искусно скрывала, не позволяя себе никаких намеков ни тогда, ни потом.

Обратившись мыслями к настоящему, Милли сделала второй звонок министру финансов. Жена Стюарта Костона сонным голосом ответила, что муж принимает ванну. Милли попросила ее передать сообщение о заседании Комитета и услышала, как Улыбчивый Стю закричал из ванной, подтверждая свое согласие:

— Скажи Милли, что я там буду!

Следующим в списке Милли был Адриан Несбитсон, министр обороны. Ей пришлось ждать несколько минут, прежде чем его позвали и в трубке послышались шаркающие шаги старика. Когда она сообщила ему о заседании, он покорно ответил:

— Если того желает шеф, то, полагаю, я обязан присутствовать. Но, честно говоря, скверно, что дело нельзя отложить на день после праздника.

Милли сочувственно вздохнула в ответ, хотя знала, что присутствие или отсутствие Адриана Несбитсона не окажет никакого влияния на решения, принятые Комитетом. А еще она знала то, чего не знал сам Несбитсон: в новом году Джеймс Хауден задумал провести реорганизацию Кабинета и среди тех, кому предстояло уйти, был нынешний министр обороны.

Сейчас, подумала Милли, никто уже и не помнит, что генерал Несбитсон был некогда национальным героем — легендарным, увешанным орденами ветераном второй мировой войны, имеющим репутацию человека мужественного, но не хватающего звезд с неба. Это он повел однажды свою танковую армию против немецких «тигров», стоя в открытом джипе, с личным волынщиком на заднем сиденье, наигрывавшим боевые марши. Солдаты любили Несбитсона в той мере, в какой солдаты вообще способны любить генералов.

Но после войны отставной генерал не имел бы никакого веса, если бы Хаудену не понадобился известный, но плохо разбирающийся в политике военный на роль министра обороны. У Хаудена была цель создать видимость, что этот пост в его правительстве занимает мужественный воин, а фактически за его ширмой сохранить для себя военный портфель.

Этот план сработал даже слишком хорошо: Адриан Несбитсон, доблестный служака, не смыслил ни черта в ракетах и ядерном оружии, но охотно выполнял все указания премьер-министра, не досаждая ему возражениями. К несчастью, он не всегда улавливал суть пресс-конференций своих помощников, поэтому в последнее время старался изображать из себя перед прессой и публикой этакого утомленного и перегруженного делами полковника Блимпа[3].

Разговор со стариком испортил Милли настроение, она долила кофейник и отправилась в ванную ополоснуться, прежде чем сделать еще два звонка. Остановившись перед зеркалом в ванной комнате, она осмотрела себя при ярком свете люминесцентной лампы. Перед ней в зеркале стояла высокая, привлекательная женщина, довольно молодая, если отнестись к слову снисходительно, с полной грудью и несколько широковатыми бедрами. Милли отметила, что сложена она все же хорошо: энергичное лицо с классическими высокими скулами и густоватыми бровями, которые она иногда выщипывала, блестящие, широко расставленные глаза, нос прямой, с утолщением на кончике над полными, чувственными губами; каштановые волосы подстрижены коротко. Милли глянула на них критически, размышляя, не пора ли подстричь. Она недолюбливала салоны красоты и предпочитала сама мыть, расчесывать и укладывать волосы по собственному вкусу. Но для этого их надо было хорошо и, как ей казалось, довольно часто подстригать.

Правда, у коротких волос было еще одно преимущество — их можно откидывать назад собственной пятерней, что Милли часто и делала. Джеймс Хауден тоже любил запускать пальцы в ее волосы, а еще он любил ее старенький желтый халатик, тот самый, что был на ней сейчас. Раз двадцать она собиралась выбросить его, чтобы купить новый, но все было недосуг.

Вернувшись в гостиную, она села за телефон. Теперь она позвонила Люсьену Перро, министру оборонной промышленности, который был откровенно раздосадован таким ранним звонком. Милли ответила ему настолько резко, насколько могла себе позволить. Позже она пожалела об этом, вспомнив, что право на раздражительность ранним утром, по словам ее друзей, считается одним из шести прав человека. А вообще Перро, рядившийся в тогу вождя франко-канадцев, всегда вел себя по отношению к ней довольно любезно.

Последний звонок был Дугласу Мартенингу, секретарю Тайного совета, знатоку процедур всех заседаний Кабинета министров. С ним Милли была вежливее, чем с другими: министры приходят и уходят, а секретарь Тайного совета был старшим из государственных служащих в Оттаве. Он отличался заносчивостью, и, когда бы Милли ни разговаривала с ним, у него всегда был такой вид, словно ее не существует. Но сегодня, вопреки обыкновению, он был мрачно болтлив.

— Полагаю, заседание продлится долго, видимо прямо до Рождества.

— Я этому не удивлюсь, сэр,— сказала Милли и рискнула пошутить: — Если такое случится, я могу послать за сандвичами с индейкой.

Мартенинг что-то пробурчал, затем, к ее изумлению, разразился речью:

— Да не сандвичи мне нужны, мисс Фридмен, а другая работа, которая позволяла бы проводить немного больше времени дома, хотя бы изредка.

Впоследствии Милли призадумалась: а не заразна ли болезнь пессимизма? В самом ли деле великий Мартенинг собирается возглавить марш старших государственных служащих, покидающих правительственные учреждения для более высокооплачиваемой работы в промышленном секторе? Этот вопрос заставил ее подумать о себе: не пора ли и ей уйти, не настало ли время перемен, пока не слишком поздно?

Она все еще не ответила себе на эти вопросы, когда четырьмя часами позже в канцелярии премьер-министра на Парламентском холме стали собираться члены Комитета обороны. Милли, в шикарном сером костюме и белой блузке, ввела их в кабинет.

Последним явился генерал Несбитсон, закутанный в тяжелую шубу и шарф. Помогая освободить рыхлую фигуру генерала от одежды, Милли поразилась нездоровому виду старика, и, как бы подтверждая ее мнение, тот вдруг закашлялся в платок. Милли налила из графина холодной воды и подала ему стакан. Старый вояка отхлебнул глоток, благодарно кивнув головой. Отдышавшись и снова покашляв, он с трудом проговорил:

— Извините, проклятая простуда. Всегда мучает меня, если я остаюсь на зиму в Оттаве. Привык проводить зимний праздник на юге. А как уедешь, если происходят такие важные события.

На будущий год наверняка поедет, подумала Милли.

— Веселого Рождества, Адриан.— К ним подошел Стюарт Костон; его приятное, с неправильными чертами лицо сияло, как всегда, улыбкой. Из-за его спины заговорил Люсьен Перро:

— Вот уж не ожидал услышать такое пожелание от того, кто дерет с нас налоги, пронзающие душу, как кинжал. — Изысканно красивый, с волнистыми черными волосами, закрученными вверх усиками и насмешливым взглядом, Перро одинаково хорошо говорил как по-английски, так и по-французски. Временами — только не сейчас — в его манерах проскальзывала надменность, унаследованная им от именитых предков. Несмотря на свои тридцать восемь лет — самый молодой член Кабинета, — он пользовался влиянием гораздо большим, чем позволяла ему его сравнительно скромная должность. Но поскольку министерство оборонной промышленности, которым он руководил и которое выбрал себе сам, относилось к трем министерствам (наряду с министерством общественных работ и министерством транспорта), от которых зависело распределение выгодных заказов среди финансовых воротил партии, то понятно, что влияние его в партийной иерархии было значительным.

— А вы не держите вашу душу так близко к банковским счетам, Люсьен,— возразил министр финансов.— Во всяком случае, я для вас, ребятки, настоящий Дед Мороз, от которого вы и Адриан получаете самые дорогие рождественские подарки.

— Дорогие, зато взрываются они с великолепным грохотом,— сказал Перро,— а кроме того, дружок, оборонная промышленность, создавая дополнительные рабочие места, приносит вам больше налогов, чем любая другая.

— Здесь кроется какая-то экономическая закономерность,— сказал Костон.— К сожалению, я так ее и не понял.

Загудел селектор, и Милли сняла трубку. С металлом в голосе Хауден объявил:

— Совещание будет проходить в зале Тайного совета. Я тотчас явлюсь туда.

Милли заметила, как от удивления приподнялись брови у министра финансов. Обычно заседания с небольшим количеством участников, кроме заседания Кабинета министров в полном составе, проводились в личном кабинете премьера. Тем не менее министры послушно направились в коридор, ведущий в зал Тайного совета.

Когда Милли закрыла дверь за Перро, уходившим последним, куранты на Башне мира пробили одиннадцать.

Неожиданно для себя Милли обнаружила, что ей нечем заняться. Работы, конечно, скопилось предостаточно, но в сочельник она не чувствовала расположения начинать что-либо новое. Все текущие дела были закончены: обычные поздравительные телеграммы королеве, премьер-министрам стран Содружества и главам правительств дружественных государств были отпечатаны еще вчера и будут разосланы с первой почтой сегодня. А все остальное, решила она, подождет окончания праздника.

Клипсы на мочках ушей — жемчужины, похожие на круглые пуговички,— мешали ей, и она сорвала их. А кроме того, она твердо знала: в украшениях или без них — она была привлекательной для мужчин, хотя и не понимала чем. На ее столе зазвонил телефон. Она сняла трубку— это был Брайен Ричардсон.

— Милли,— сказал шеф партийной канцелярии,— заседание Комитета обороны началось?

— Только что зашли.

— Черт,— сказал Ричардсон голосом человека, который опоздал. Внезапно он спросил:

— А шеф ничего не говорил вам о вчерашнем скандале?

— Каком скандале?

— Значит, не говорил. Дело чуть не дошло до потасовки у губернатора. Гарви Уоррендер сорвался с катушек — здорово перебрал, по-моему.

Милли, пораженная новостью, тихо ахнула:

— У губернатора? Во время приема?

— Так болтают в городе.

— Но почему Уоррендер, а не кто другой?

— Я бы сам хотел это знать,— признался

Ричардсон.— Впрочем, у меня есть догадка, что скандал произошел по моей вине: я кое-что подсказал премьер-министру.

— Что именно?

— Насчет иммиграции. В последнее время министерство Уоррендера подвергается нападкам со стороны прессы. Я попросил шефа подтянуть там гайки.

Милли улыбнулась:

— Возможно, он подтянул их слишком туго?

— Не шути, миленькая. Склоки среди министров не способствуют победе на выборах. Лучше я поговорю с шефом, как только он освободится. И предупредите его еще вот о чем: если Гарви в ближайшее время не наведет у себя порядок, то мы влипнем в одну хорошенькую историю с иммиграцией на Западном побережье. Я знаю, хлопот и так хватает, но надо разобраться и с этим вопросом.

— Какую историю вы имеете в виду?

— Один из моих людей позвонил мне утром из Ванкувера. Местная газета «Пост» публикует материалы об ном проклятом нелегальном пассажире, пароходном «зайце», который жалуется на несправедливость иммиграционных властей. Мне сообщили, что какой-то паршивый писака облил слезами всю первую страницу газеты. Как раз та ситуация, о возможности которой я предостерегал.

— С ним обошлись несправедливо, с этим пароходным «зайцем»?

— Господи, Милли, да кому до этого дело? — прорычал в трубке голос управляющего партийной канцелярией.— Мне нужно только, чтобы о нем перестали трепаться газеты. Если нет другого способа заткнуть им глотку, пусть разрешат этому сукиному сыну въезд в страну и покончат с этой историей.

— Ух, ты,— сказала Милли,— я вижу, вы в боевом настроении.

— Что ж с того? — обрезал Ричардсон.— Мне до смерти надоели недоумки вроде Уоррендера, которые сперва откалывают номера, а потом плачутся мне в жилетку, прося выручить их.

— Если отбросить вульгарность,— отозвалась Милли шутливо,— то как прикажете понимать ваши выражения— как смешанную метафору? — Резкость в речах и в характере Брайена Ричардсона действовали на нее освежающе в затхлом мирке политиков с их профессионально гладкими речами, изобилующими затертыми оборотами. Вероятно, поэтому, подумала Милли, она относится к нему с большей теплотой, чем ей самой хотелось бы.

Это чувство возникло у нее с полгода тому назад, когда шеф партийной канцелярии начал приглашать ее на свидания. Сначала Милли принимала приглашения из простого любопытства, не разобравшись еще, нравится он ей или нет. Позже любопытство перешло в симпатию, а месяц тому назад вечер, проведенный с ним у нее в квартире, закончился физической близостью.

Сексуальный аппетит Милли был здоровым, но не чрезмерным. Она встречалась с несколькими мужчинами после того сумасшедшего года с Джеймсом Хауденом, однако случаи, когда встречи заканчивались в спальне, были редки и разделены значительными промежутками времени, причем выпадали только на долю тех, к кому Милли чувствовала искреннюю симпатию. Она была не из тех женщин, которые считают себя обязанными лечь с мужчиной в постель из признательности за приятный вечер, и, вероятно, эта недоступность в сочетании с природной женственностью привлекала к ней мужчин. Как бы то ни было, вечер с Ричардсоном, закончившийся, к ее собственному удивлению, постелью, не доставил ей радости, разве что подтвердил лишний раз, что грубость Ричардсона не ограничивается его речами. Впоследствии ей казалось, что она совершила ошибку.

С того времени они больше не встречались, и Милли твердо решила, что никогда больше не влюбится в женатого мужчину.

Тем временем голос Ричардсона раздавался в трубке:

— Если бы все были такими умницами, как вы, моя жизнь стала бы похожей на мечту. Кое-кто из коллег считает, что общественные связи — это нечто вроде половых сношений с массами. Между прочим, попросите шефа позвонить мне, как только совещание кончится. Ладно? Я буду у себя.

— Будет сделано.

— И еще, Милли...

— Да?

— Как вы смотрите, если я загляну к вам вечером? Скажем, около семи?

После небольшой паузы Милли ответила неуверенно:

— Не знаю.

— Чего не знаете? — Голос в трубке звучал напористо, его обладатель явно был не намерен получить отказ.— Есть на примете что-нибудь другое?

— Нет, но...— Милли колебалась.— По традиции рождественские праздники проводят в кругу семьи, не так ли?

Ричардсон рассмеялся деланным смехом:

— Если вас беспокоит только это, то плюньте и забудьте. Уверяю, Элоиз имеет свои планы на праздник, и я в них не фигурирую. Если на то пошло, она будет благодарна вам, если вы уберете меня с ее дороги.

И все же Милли колебалась, памятуя о своем решении. Но сейчас... она никак не могла решиться отказать. Может быть, не стоит спешить... Затягивая время, она сказала:

— А где ваше благоразумие? У коммутатора есть уши.

— И рот тоже, так что не будем давать повода болтать лишнее! — сказал Ричардсон жестко.— Так, значит, в семь?

Вопреки желанию Милли пробормотала «хорошо» и положила трубку. Как всегда после телефонного разговора, она машинально подвесила клипсы.

Минуту-другую она держала руку на трубке, словно сохраняя связь между собой и Ричардсоном, затем с задумчивым выражением на лице подошла к высокому окну, выходящему на парадный газон перед зданием парламента.

Не прошло и часа с момента ее прихода на службу, а небо за это время потемнело и повалил снег. Крупные белые хлопья укутывали столицу. Из окна ей открывался вид на самое сердце города: Башню мира, высившуюся над палатой общин и сенатом, как призрак на фоне свинцового неба, на готические башни Западного блока и за ними дворец Конфедерации, приземистый и мрачный, как крепость; на клуб Ридо с обширной колоннадой, сквозь которую просматривались белые стены посольства Соединенных Штатов, расположенного на Веллингтон-стрит, вечно рокочущей потоком машин. Временами этот вид из окна казался суровым и серым, символизирующим — как думалось Милли — канадский климат и характер. Однако сейчас, в зимнем одеянии, суровый и угловатый город обретал мягкие очертания. Синоптики были правы, подумала Милли, Оттава вступает в белое Рождество.

Клипсы по-прежнему мешали — она сдернула их во второй раз.

2

Придав лицу серьезное выражение, подобающее торжественности момента, премьер-министр вошел в зал Тайного совета, большую комнату с высоким потолком и с полом, устланным бежевыми коврами,— помещение, где принимались самые ответственные решения, определявшие ход истории Канады со времен Конфедерации. Костон, Лексингтон, Несбитсон, Перро и Мартенинг уже сидели за большим овальным столом, окруженным двадцатью четырьмя массивными дубовыми креслами, обитыми красной кожей. У стола, расположенного в сторонке, появился стенографист — низенький робкий человечек в пенсне, с открытым блокнотом и набором остро заточенных карандашей в руках.

При появлении премьер-министра все пятеро приготовились подняться, но Хауден махнул рукой, пресекая их попытку, и направился к креслу с высокой, как у трона, спинкой, стоявшему во главе стола.

— Курите, если вам хочется,— бросил он на ходу и, отодвинув кресло, встал молча у стола, затем заговорил деловым тоном: — Я распорядился провести совещание в этом зале, джентльмены, с единственной целью, а именно: напомнить вам о клятве хранить тайну, которую вы давали при вступлении в члены Тайного совета. То, что вы услышите здесь, относится к числу таких секретов и не подлежит разглашению до определенного момента даже среди ваших ближайших коллег по правительству. — Хауден смолк и глянул на стенографиста. — Считаю, нам лучше обойтись без стенографического отчета.

— Простите, премьер-министр,— возразил Дуглас Мартенинг. Большие роговые очки придавали его лицу интеллектуала совиное выражение. Как всегда, секретарь Тайного совета был почтителен, но настойчив. — Я думаю, будет лучше, если мы запротоколируем совещание во избежание последующих недоразумений в отношении того, кто что сказал.

Глаза присутствующих обратились к стенографисту, который тщательно протоколировал спор о собственном присутствии. Мартенинг добавил:

— Протокол будет храниться в надежном месте, а мистер Маккуиллан, как вам известно, и прежде был посвящен во многие тайны.

— Да, действительно. Господин Маккуиллан — наш старый друг.— Ответ Джеймса Хаудена прозвучал мягко, как всегда, когда он говорил на публику. Немного покраснев, объект их спора поднял глаза на премьер-министра, перехватив его взгляд.

— Хорошо,— уступил Хауден,— пусть ведет протокол, но ввиду исключительности случая я должен напомнить об ответственности, которую несет стенографист согласно Закону о нераспространении служебной тайны. Я надеюсь, вы знакомы с этим законом, мистер Маккуиллан?

— Да, сэр.— Стенографист добросовестно запротоколировал как вопрос, так и собственный ответ.

Обведя взглядом присутствующих, Хауден собрался с мыслями. Готовясь вчера вечером к встрече с президентом, он наметил ряд последовательных мер, и одной из них было сегодняшнее совещание, которое должно убедить членов Комитета обороны в правильности его взглядов, поэтому он и пригласил эту маленькую группу людей: если он сумеет привлечь их на свою сторону, то с их помощью добьется поддержки и остальных членов Кабинета министров. Хауден надеялся, что пятеро присутствующих займут его позицию и разберутся в трудностях и подводных камнях стоящих перед страной проблем. Будет настоящее бедствие, если тупоумие некоторых из них заставит отложить решения на неопределенный срок.

— Теперь у нас не осталось никаких сомнений насчет намерений русских,— продолжал премьер-министр.— Если они и были, то события последнего времени рассеяли их. Возникновение коммунистического форпоста в западном полушарии, на Кубе, в непосредственной близости от наших границ; государственные перевороты в Индии и Египте, где установлены прокоммунистические режимы; наши дальнейшие уступки по Берлину; образование оси Москва — Пекин, угрожающей австралийско-азиатскому региону; расширение ракетных баз, нацеленных на Северную Америку,— все это не оставляет места для сомнений. Успешное завершение советской программы мирового господства не за горами, не в течение пятидесяти или двадцати лет, как мы полагали со свойственной нам самонадеянностью, а теперь, при жизни этого поколения, в этом десятилетии.

Естественно, Россия предпочитает одерживать победы, не прибегая к оружию. Но не менее верно и то, что она легко ввяжется в войну, если Запад не позволит осуществиться притязаниям Кремля иным способом.

Послышался сдержанный гул одобрения, и премьер-министр продолжал:

— Военную стратегическую доктрину русских никогда не сдерживали большие людские потери. В историческом аспекте они ценили людские ресурсы куда меньше, чем мы. Как у нас, так и в других странах люди живут в надежде на мир, как когда-то в надежде на то, что Гитлер устанет пожирать одну страну за другой. Я их не осуждаю, нужно питать и поддерживать эти надежды. Но мы, правительство, не можем позволить себе роскоши иметь иллюзии, мы должны рассчитывать на свои оборонные силы, чтобы выжить.

Говоря так, Хауден вспомнил слова, сказанные им вчера вечером Маргарет. Позвольте, как это он сказал тогда? Выживание ценно само по себе, потому что выживание означает жизнь, а жизнь — чертовски заманчивая штука.

— То, что я сказал, не содержит ничего нового. Вам известен и тот факт, что оборонные силы Канады и Соединенных Штатов интегрированы. Но для вас будет новым следующее: не далее как сорок восемь часов тому назад президент США обратился ко мне с предложениями о новых мерах по объединению наших оборонных усилий; эти предложения не только всеобъемлющи по своему характеру, но и драматичны для нас по своим последствиям.

На лицах присутствующих отразилось напряженное внимание.

— Но прежде чем я ознакомлю вас с характером сделанных нам предложений,— сказал премьер, тщательно подбирая слова,— я хочу остановиться еще на одном моменте. Артур, вы помните, что сказали мне, когда я попросил вас дать оценку существующей международной обстановке? Повторите свои слова.

— Охотно, премьер-министр.— Артур Лексингтон положил на стол зажигалку, которую вертел в руках. Ангельское личико министра иностранных дел приобрело необычно торжественное выражение. Взглянув по сторонам, он безмятежно произнес: — По моему мнению, международная обстановка в данный момент гораздо серьезнее и опаснее, чем в 1939 году, накануне второй мировой войны.

Спокойный деловой тон смягчил зловещий смысл его слов.

— Неужели дела обстоят так плохо? — тихо спросил Перро.

— Да, я убежден, что именно так,— ответил Лексингтон.— Я согласен: с этим трудно примириться, но мы так давно находимся в состоянии шаткого равновесия, на грани войны и мира, что кризисные ситуации стали для нас привычными. Теперь мы приближаемся к той точке, что лежит за пределами этой грани. Думается, мы подошли к ней довольно близко.

Стюарт Костон мрачно проговорил:

— Лет пятьдесят тому назад дела обстояли проще. По крайней мере война угрожала миру через значительные промежутки времени.

— Значит, новая война...— начал вопрос Перро, но оборвал его на полуслове.

— По моему мнению, несмотря на сложившуюся ситуацию, войны не будет еще год-два,— сказал Артур Лексингтон.— Однако в качестве меры предосторожности я отдал распоряжение всем послам подготовить к уничтожению секретные документы.

— Ну, эта мера рассчитана на традиционную войну, а в ядерной,— сказал Костон,— вряд ли кому понадобятся ваши дипломатические бумажки.— Он вытащил из кармана кисет с табаком и принялся набивать трубку.

Лексингтон пожал плечами, изобразил на лице улыбочку и сказал:

— Может быть.

На какой-то момент Хауден выпустил из рук вожжи совещания, позволив свободный обмен мнениями, теперь он вновь натянул поводья, твердо заявив:

— Я разделяю взгляды министра иностранных дел настолько, что на днях издам приказ о частичном использовании правительственных атомных бомбоубежищ. Ваши министерства получат секретный меморандум на этот счет через несколько дней.—Услышав дружное оживление, он жестко добавил:—Лучше немного раньше, чем немного позже.

Не дожидаясь реплик с места, он продолжал:

— Прежде чем сообщить вам нечто новое, я хотел бы напомнить о том, в каком положении мы окажемся, если разразится третья мировая война.— Он оглядел присутствующих сквозь табачную дымку, начавшую заполнять комнату.— При нынешнем положении дел Канада не способна вести войну — по крайней мере как самостоятельное государство — и не может оставаться нейтральной. В первом случае — потому, что у нас нет сил, во втором — потому, что нам не позволит этого географическое положение. Это не мое личное мнение, а непреложный факт.

Глаза всех сидевших за столом неотрывно следили за его взглядом. Пока еще не заметно признаков возражений, подумал Хауден, но они будут, не могут не появиться позже.

— Наша оборона всегда была и, по сути дела, является до сих пор чисто символической. Ни для кого не секрет, что бюджет Соединенных Штатов на оборону Канады намного превышает наш собственный.

Адриан Несбитсон впервые нарушил молчание.

— И никакая это не филантропия,— ворчливо сказал он.— Американцы вынуждены защищать Канаду, чтобы защититься самим. Мы отнюдь не обязаны их благодарить за это.

— А кто вас вынуждает это делать? — резко одернул его Хауден.— Хотя признаться, я иногда благодарю провидение, пославшее нам в соседи благородных друзей, а не врагов.

— Браво, браво! — воскликнул Люсьен Перро сквозь зубы, крепко сжимавшие сигару, воинственно направленную в потолок. Положив сигару на стол, он хлопнул жирной ладонью по плечу Несбитсона, сидевшего рядом:

— Не тужи, старина, я буду благодарен за нас обоих.

Восклицание Перро, от которого он меньше всего ожидал поддержки, удивило Хаудена. По собственному опыту он считал, что самую сильную оппозицию его планам окажет Французская Канада, чьим признанным лидером был Перро, та самая Французская Канада, которую постоянно мучают страхи об утере собственной независимости, которая издревле страдает стойким недоверием к постороннему вмешательству. Неужели он ошибся? Нет, судить об этом еще рано: нужно посмотреть, что будет дальше. Впервые он почувствовал смятение.

— Разрешите мне напомнить о некоторых фактах,— вновь заговорил Хауден решительным и твердым голосом.— Всем нам известно, каковы последствия ядерной войны. Выживание после такой войны зависит от продовольствия и его производства. Народ, чья территория будет заражена радиоактивными осадками, обречен на гибель, у него не останется шансов на выживание.

— Гибель ожидает не только продовольствие,— сказал Костон без тени обычной улыбки.

— И все-таки производство продовольствия важнее всего остального,— повысил голос Хауден.— Города могут быть обращены в руины, и многие из них будут разрушены. Но если останется чистой земля, не зараженная радиоактивными осадками, те, кто выживет, смогут выйти из руин и начать жизнь сначала. Продовольствие и земля, годная для его производства,— вот что лежит в основе выживания. Земля породила нас — к земле мы и вернемся. Таков единственный путь выживания. Единственный!

На одной из стен зала висела карта Северной Америки. Хауден подошел к ней, головы остальных повернулись вслед за ним.

— Правительство Соединенных Штатов прекрасно осведомлено о том, что продовольственные районы нуждаются в защите в первую очередь, и они планируют любой ценой обезопасить их.— Он провел рукой по карте.— Молочный скот — север штата Нью-Йорк, Висконсин, Миннесота; район смешанного земледелия — Пенсильвания, зерновой пояс — обе Дакоты и Монтана, кукуруза Айовы, мясной скот Вайоминга и все прочее. — Хауден опустил руку.— Их станут оборонять в первую очередь, города — во вторую.

— А канадские земли выпали из их поля зрения,— тихо заметил Перро.

— Ошибаетесь,—загремел Хауден.— Канадским землям отводится роль поля битвы.

Он снова повернулся к карте и указательным пальцем правой руки ткнул в несколько пунктов южнее Канады, следуя от Атлантического побережья.

— Вот где расположены ракетные базы Соединенных Штатов: стартовые установки ракет ближнего радиуса действия и межконтинентальных ракет, с помощью которых они будут защищать свои продовольственные районы. Где эти базы находятся, вы знаете не хуже, чем любой рядовой сотрудник русской разведки.

Артур Лексингтон тихо прошептал:

— Буффало, Питтсбург, Преск-Айл...

— Вот именно,— продолжал Хауден,— эти пункты представляют собой острие американской оборонной мощи. Именно они подвергнутся нападению русских ракет. Если отсюда американцы выпустят свои ракеты на перехват русских, то перехват произойдет над территорией Канады.— Драматическим жестом он провел ладонью над канадской частью карты.— Вот где будет поле битвы! Вот где, согласно существующим планам, развернется война! — Глаза присутствующих следили за движением его руки, которая на своем пути охватила широкую полосу к северу от границы, включая зерновой пояс Запада и промышленные центры Востока с городами Виннипег, Форт-Уилльям, Гамильтон, Торонто, Монреаль и множеством других поселений вокруг них.— Радиоактивные осадки будут здесь самыми сильными. В первые же дни войны наши города погибнут, а сельскохозяйственные зоны будут заражены и станут бесплодными.

С Башни мира донесся звон курантов, пробивших четверть двенадцатого. Тишину в комнате нарушало только тяжелое дыхание Несбитсона и шуршание бумаги, когда стенографист переворачивал листы своего блокнота. Хауден прикинул в уме, что может думать сидевший перед ним человек, не подготовленный услышать то, о чем здесь говорилось. И может ли средний человек, не искушенный в политике, осознать важность происходящего, могут ли люди вообще охватить разумом последствия назревающих событий до того, как они произойдут.

Общая схема была, конечно, предельно простой. Если исключить случаи сбоя техники, например ложной тревоги, происшедшей из-за случайных неполадок, то русские почти наверняка первыми запустят свои ракеты. В таком случае траектория полета их ракет пройдет над территорией Канады. Если система оповещения сработает эффективно, американское командование будет иметь несколько минут для отражения атаки — достаточно времени, чтобы запустить свои оборонительные ракеты ближнего радиуса действия. В лучшем случае первая серия перехвата произойдет где-то к северу от Великих озер, в районе Онтарио и Квебека. Американские ракеты ближнего радиуса действия не имеют ядерных зарядов, но советские ракеты оснащены ядерными боеголовками с контактным взрывателем. И результатом каждого перехвата будет взрыв водородной бомбы такой силы, что атомная бомбардировка Хиросимы покажется детской игрой. Каждый взрыв — вряд ли стоит надеяться, что дело обойдется двумя-тремя взрывами,— накроет площадь в пять тысяч миль, неся разрушения и радиоактивное заражение.

Хауден обрисовал эту ситуацию кратко и точно. Потом добавил:

— Как вы видите, возможности нашего выживания как нации не внушают оптимизма.

Вновь наступило молчание. На этот раз его прервал Стюарт Костон, который тихо сказал:

— Так я и знал... и все мы знали... только страшно представить себе такое... Вечно спешишь, откладываешь на потом, и некогда по-настоящему задуматься... потому, вероятно, что не хочется...

— Вероятно,— сказал Хауден,— но дело сейчас вот в чем: сможем ли мы смело посмотреть фактам в лицо?

— Во всем, что вы говорили, содержится некое «если», или мне так показалось? — прервал молчание Перро, устремив на Хаудена вопрошающий взор.

— Да,— признался Хауден,— у меня имеется в запасе одно «если».— Он бегло осмотрел остальных и продолжил, задержав взгляд на Перро:—Все, что я здесь описал, неизбежно случится, если только мы не объединимся с Соединенными Штатами и не поступимся своим суверенитетом.

Присутствующие отреагировали немедленно, разразившись возгласами.

Адриан Несбитсон вскочил на ноги с криком:

— Никогда, никогда в жизни! — Его лицо приобрело кирпично-красный оттенок, слова вырывались вместе с брызгами слюны.

Костон выразил свое изумление, воскликнув:

— Страна просто вышвырнет нас вон!

У Дугласа Мартенинга непроизвольно вырвалось:

— Неужели вы, премьер-министр, серьезно...— Вопрос повис в воздухе незаконченным.

— Тихо! — Люсьен Перро стукнул кулачищем размером с окорок о стол. Пораженные, все смолкли: Несбитсон повалился в кресло, Костон застыл в нелепой позе, Мартенинг так и не закончил вопроса — все уставились на Перро. Обрамленное черными кудрями, лицо Перро было искажено гневом. Вот так, подумал Хауден, Перро для меня потерян, а вместе с ним и надежда на единство страны. Теперь Квебек — Французская Канада — отделится, как не раз бывало. А Квебек — тот подводный риф, о который разбивался не один правительственный корабль.

Хауден был способен повести за собой многих, даже большинство, в этом он был уверен: англосаксонская логика заставит поверить, в конце концов принять с неизбежностью то, что он предлагает, и поддержки англоязычной Канады будет достаточно, чтобы победить на выборах, но раскол приведет к ожесточенной борьбе, к обидам и шрамам, которые долго не заживут. Он ожидал, что Перро встанет и покинет зал.

Вместо этого Перро сказал:

— Я хочу выслушать все до конца,— и добавил мрачно:— Когда прекратится это воронье карканье?

Хауден застыл в изумлении, но не стал тратить время попусту:

— Есть одно предложение, которое в случае войны изменит ситуацию. Предложение чрезвычайно простое: оно состоит в том, чтобы переместить ракетные базы Соединенных Штатов — ракеты ближнего радиуса действия и стратегические — на наш канадский Север. Если сделать так, то основная часть радиоактивных осадков выпадет в необжитых районах страны.

— Не забудьте о ветрах,— сказал Костон.

— Да,— согласился Хауден,— если ветры подуют с севера, нам в какой то мере не избежать осадков. Однако нужно помнить, что ни одна страна не выйдет из атомной войны без урона. Самое большее, на что мы можем рассчитывать,— это уменьшить его.

Адриан Несбитсон возразил:

— Но мы и так сотрудничаем с американцами...

Хауден оборвал стареющего министра обороны:

— То, что было сделано нами до сих пор,— полумеры или того меньше. Если завтра разразится война, наши жалкие приготовления окажутся ничтожными.— Он повысил голос.— Мы уязвимы и практически беззащитны. Страна потерпит поражение и подвергнется оккупации с той же легкостью, с какой оккупировали Бельгию во времена прошлых европейских войн. В лучшем случае страну захватят и поработят, в худшем — она станет полем боя, нация будет полностью уничтожена, а земля опустошена на грядущие века. Такое не должно случиться. У нас мало времени, но если мы будем действовать быстро и единодушно, а кроме того, проявим реалистический подход к проблеме, то сможем выжить, выстоять и, пройдя тяжелые испытания, возможно, обретем величие, которое нам и не снилось.

Премьер-министр смолк, взволнованный собственными словами,— на миг у него перехватило дыхание от сознания своей исторической роли, роли спасителя нации. Вероятно, думал он, похожее чувство испытывал Уинстон Черчилль, выбирая судьбу для своей страны и размышляя о ее будущем величии. Такое сравнение доставило ему несколько сладостных минут. Неужели другие не замечают этого сходства? Что ж, возможно, не замечают сейчас, зато не преминут отметить позже, утешал он себя.

— Я говорю о предложении, полученном мною сорок восемь часов назад от президента Соединенных Штатов,— сказал Хауден и остановился. Затем, тщательно подбирая слова, продолжил:—Он предложил заключить официальное соглашение о союзе между нашими государствами. В соответствии с одним из пунктов соглашения Соединенные Штаты полностью берут на себя задачу обороны Канады. Канадская армия распускается, и тотчас же объявляется призыв канадцев в вооруженные силы США с принесением присяги на верность обеим странам. Территория Канады будет открыта для маневров объединенной армии, и, что самое важное, ракетные базы США переводятся как можно скорее на дальний север Канады.

— Боже,— сказал Костон,— Боже мой!

— Одну минутку,— перебил его Хауден,— это еще не все. Соглашение предполагает также отмену таможенных ограничений и совместную внешнюю политику. Помимо областей, которые я выделил особо, наша национальная целостность и независимость сохраняются полностью.

Он сделал шаг вперед и, вынув руки из-за спины, оперся кончиками пальцев о стол. Впервые в его голосе прорвалось волнение:

— На первый взгляд предложение президента может вызвать неприятие и показаться экстремальным. Но могу вас заверить, что я тщательно взвесил его и предусмотрел возможные последствия. По моему мнению, в нем заключается наш единственный шанс, если мы хотим выжить как нация в грядущей войне.

— Но почему именно таким путем? — спросил Костон сдавленным голосом. Никогда еще министр финансов не выглядел таким встревоженным и озабоченным. Казалось, что старый привычный мир рушится вокруг него. Что ж, подумал Хауден, он рушится для всех нас — миры имеют такое свойство, хотя каждый верит в незыблемость своего собственного мирка.

— Потому что другого пути и другого времени нет,— выпалил Хауден.— Потому что мы должны немедленно начать подготовку — в нашем распоряжении триста дней или, даст Бог, чуточку больше, но не намного. Время торопит! У нас не осталось его на раскачку из-за робости и нерешительности. До сих пор на совместных заседаниях по обороне дух национальной гордости связывал нас по рукам и ногам, парализуя наши решения, и он будет парализовывать нас дальше, если мы будем заниматься только компромиссами да латанием дыр в наших соглашениях с Соединенными Штатами. Вы спрашиваете меня: почему таким путем? Я заявляю еще раз — другого пути нет!

Теперь заговорил Лексингтон, используя самые примирительные интонации:

— Первое, что захотят знать наши избиратели, сохраним ли мы свою государственность в условиях данного соглашения или станем простым придатком Соединенных Штатов, чем-то вроде неузаконенного пятьдесят первого штата. Поскольку контроль над внешней политикой будет нами утерян, хотим мы того или нет, многое придется принимать на веру.

— В том маловероятном случае, если подобный договор будет ратифицирован парламентом,— медленно проговорил Люсьен Перро, устремив задумчивый взгляд своих черных глаз на Хаудена, — данное соглашение, вероятно, будет заключено на какой-то определенный срок?

— Предполагаемый срок — двадцать пять лет,— ответил премьер-министр.— Конечно, в соглашение включен пункт, по которому договор о союзе может быть расторгнут досрочно, хотя такое расторжение не может быть осуществлено по желанию только одной из сторон. Согласен, что многое в этом случае придется брать на веру, но тут уж ничего не поделаешь. Весь вопрос в том, к чему у вас больше лежит душа: верить в то, что войны вообще не будет, либо верить в честное слово друга и союзника, чья концепция войны и мира сродни нашей собственной.

— Но страна! — простонал Костон.— Разве мы сможем убедить страну?!

— А я считаю, что сможем,— ответил Хауден. И принялся объяснять почему: все зависит от того, как подать идею, какие лозунги выдвинуть, чтобы победить на выборах, чего ждать от оппозиции. Прошел час, второй, минуло два с половиной часа, а разговор все не кончался. Принесли кофе, который лишь на время прервал споры. Хауден заметил, что на салфетках под чашечками с кофе изображено распятие — странное напоминание о том, что до Рождества остались считанные часы. День рождения Христа. То, чему Он нас учит — любить ближнего своего,— так просто, подумал Хауден, вполне здравое и логичное учение, независимо от того, верить ли в Христа, сына Божьего, либо в Иисуса, человека смертного. Но люди, как животные, не способны возвыситься до понимания любви— бескорыстной любви — и никогда не смогут. Они извратили слово Христа национальными предрассудками, а церковь только затемнила его смысл. И вот мы здесь занимаемся тем, что противно самой сути учения Христа, в канун дня Его рождения.

Стюарт Костон набивал трубку табаком, вероятно, десятый раз. У Перро кончились сигары, и он курил сигареты Мартенинга. Артур Лексингтон, некурящий, как и премьер-министр, открыл на время окно, но был вынужден закрыть его из-за сквозняка. Клубы дыма повисли над овальным столом вместе с ощущением нереальности происходящего. Мир сошел с ума: то, что творилось в нем, немыслимо, невероятно. И все же, как видел премьер-министр, чувство реальности мало-помалу овладевало присутствующими, принося с собой ощущение неизбежности предлагаемых мер.

Артур Лексингтон был на его стороне: для министра иностранных дел в сегодняшнем разговоре не было ничего нового. Костон колебался. Адриан Несбигсон больше молчал, но старика можно было не принимать в расчет. Дуглас Мартенинг пребывал в растерянности, однако ему придется подчиниться предстоящему решению, поскольку он всего лишь государственный служащий. Оставался Люсьен Перро — с его стороны можно было ожидать сильную оппозицию, но пока он ничем не выразил своего отношения к делу.

Секретарь Тайного совета промолвил:

— Нам придется столкнуться с трудностями конституционного порядка.— В его голосе звучало осуждение, однако такое, как если бы речь шла о незначительном процедурном нарушении правил.

— Что ж, разрешим и эти трудности,— решительно заявил Хауден.— Со своей стороны я не намерен отказываться от нового курса только потому, что он идет вразрез с некоторыми параграфами конституции.

— Квебек! — проговорил Костон.— Нам никогда не удастся заполучить поддержку Квебека!

Наступил решающий момент.

Джеймс Хауден спокойно заметил:

— Признаться, эго соображение тоже приходило мне в голову.

Все взгляды обратились к Перро, избраннику, идолу и рупору Французской Канады. Он мог бы стать премьер-министром, как Лорье, Лапуент, Сент-Лоран, однако во время двух последних выборов предпочел склонить Квебек к поддержке Кабинета Хаудена. За спиной Перро стояла трехсотлетняя история Канады: первый министр Новой Франции Шамплейн, правительство короля Людовика XIV, захват французских колоний англичанами, вызвавший ненависть франкоканадцев к своим завоевателям. Со временем ненависть прошла, сменившись недоверием друг к другу. Дважды во время мировых войн, затронувших Канаду, внутренние распри раскалывали страну. Единство удавалось сохранить ценой компромиссов и больших уступок с той и другой стороны, и вот опять...

— Вероятно, мне нет необходимости высказываться,— заявил Перро ворчливо,— поскольку моим дражайшим коллегам и так известны мои мысли, очевидно с помощью трубопроводов, которыми они подсоединились к моему мозгу.

— Мы не можем игнорировать факты,— сказал Костон,— а также историю...

— Историю,— вполголоса произнес Перро, затем грохнул ладонью по столу так, что тот задрожал, и сердито зашумел: — Вы что же, не удосужились заметить, что история не стоит на месте, а человечество умнеет? Разве раскол нации может длиться вечно? Или вы проспали все это время и не заметили, как созрело новое мышление?

Атмосфера в комнате наэлектризовалась. Для пораженных слушателей его слова звучали как гром среди ясного неба.

— Кем вы считаете нас, жителей Квебека? — продолжал бушевать Перро.— Теми же мужланами, придурками, невеждами, какими мы были прежде? Разве мы глухи и слепы к переменам, происходящим в мире? Нет, друзья, среди нас больше здравомыслящих людей, чем вам кажется, и гораздо меньше таких, кто не видит выхода из тупика, доставшегося нам в наследство от прошлого. И если обстоятельства вынудят нас принять предлагаемые премьер-министром меры, то мы согласимся, хотя и не без душевного страдания, но нам, канадцам французского происхождения, не привыкать к страданиям.

— Вот уж право,— спокойно сказал Костон,— сроду не угадаешь, куда прыгнет кошка.

Реплика оказалась кстати: напряженность в комнате разрядилась бурным взрывом хохота. Перро, смеявшийся до слез, хлопнул Костона ручищей по спине так, что тот чуть не свалился с кресла. Странный мы народ, канадцы, подумал Хауден, чего только не намешано в нас природой: и убожество, и гениальность, а иногда и вспышки величия.

— Вполне может быть, что мне придется распрощаться с политической карьерой,— Люсьен Перро пожал плечами с истинно галльским безразличием,— но я окажу поддержку премьер-министру и, возможно, смогу убедить остальных.— Это был великолепный образец смирения, и Хауден почувствовал прилив благодарности к Перро.

Лишь один Несбитсон не промолвил ни слова во время всеобщей эйфории. Тем сильнее поразил всех его неожиданно окрепший голос:

— Если таково ваше мнение, то зачем же останавливаться на полдороге? Почему бы не запродаться Соединенным Штатам целиком и полностью? — Тотчас же пятеро присутствующих повернули головы в его сторону.

Старик порозовел, но упорно продолжал:

— Я считаю, мы должны сохранить свою независимость любой ценой.

— До того момента, разумеется, пока мы не подвергнемся атомной атаке,— сказал Джеймс Хауден ледяным тоном. После слов Перро реплика старого генерала произвела на него впечатление холодного отрезвляющего душа. Едва сдерживая гнев, он добавил: — Или министр обороны располагает средствами отражения ядерного нападения, о которых нам ничего не известно?

С горечью Хауден напомнил себе, что именно с такой слепой, нерассуждающей тупостью ему еще не раз придется столкнуться на протяжении ближайших недель. На мгновение ему представилась целая когорта таких вот несбитсонов, оловянных солдатиков, шествующих под устарелыми выцветшими стягами туда, где их ждет забвение. Ну не смехотворно ли, подумал Хауден, что ему приходится тратить силы своего ума на то, чтобы убеждать таких дурней, как Несбитсон, искать спасение от грядущей катастрофы.

Наступило тяжелое молчание. Ни для кого не было секретом, что последнее время премьер-министр был недоволен своим министром обороны. Лицо Хаудена, в профиль напоминающее разъяренного орла, стало особенно жестким. Он язвительно заговорил, обращаясь к Несбитсону:

— Мое правительство не раз доказывало свою приверженность делу поддержания национальной независимости. Примеров тому более чем достаточно. И решение, принятое мною, далось мне нелегко, потребовало немало мужества.— Эти слова вызвали шепот одобрения.— Самый легкий путь — сидеть сложа руки и ждать у моря погоды — это путь безрассудства, который только на первый взгляд исполнен решимости, но в конечном счете оборачивается худшим видом трусости.— При слове «трусость» Несбитсон покраснел, но премьер-министр продолжал:— И вот что еще я хочу сказать: каковы бы ни были наши разногласия, я не желаю слышать от членов своего Кабинета таких вульгарных, недопустимых в политике выражений, как «запродаться Соединенным Штатам».

Хауден всегда правил Кабинетом твердой рукой, часто делая разносы своим министрам, что случалось и прилюдно, но никогда прежде он не выговаривал так язвительно.

Испытывая неловкость, остальные наблюдали за Адрианом Несбитсоном. Сначала, казалось, старый вояка собрался ответить ударом на удар. Он заерзал в кресле с покрасневшим от гнева лицом и как будто хотел что-то сказать. Вдруг словно внутри у него что-то надломилось, он сразу как-то сник, превратившись опять в старика, запутавшегося в проблемах, которые ему не одолеть.

Пробормотав себе под нос, что «его не так поняли», он «просто неудачно выразился», Несбитсон откинулся в кресле, явно жалея, что привлек к себе всеобщее внимание.

Из сочувствия к нему Костон поспешно сказал:

— Таможенный союз для нас особенно привлекателен, поскольку сулит большие выгоды.— Когда другие повернулись к нему, министр финансов подождал, оценивая в уме новые возможности.— Однако в любом случае выгоды от соглашения должны стать ощутимыми. В конце концов, американцы озабочены не только нашей обороной, но и своей. Они должны дать гарантии на расширение нашей промышленности.

— Наши требования будут серьезными, и я собираюсь предъявить их Вашингтону. За оставшееся время мы должны укрепить нашу экономику, с тем чтобы после войны оказаться сильнее двух основных противников.

Костон тихо проговорил:

— А что, этот план может сработать. В конце концов мы действительно можем оказаться в выигрыше.

— И это не все,— сказал Хауден.— Я намерен поставить еще одно, самое важное условие.

Затянувшееся молчание прервал Люсьен Перро:

— Мы вас внимательно слушаем, премьер. Вы упомянули о каком-то условии.

Артур Лексингтон вертел в руках карандаш с задумчивым выражением лица.

Нет, он не осмелится сообщить им о своих планах сейчас, подумал Хауден. Еще не время. Идея слишком смела и до некоторой степени преждевременна. Ему вспомнилось, как отнесся к ней Лексингтон вчера, когда Хауден в частной беседе раскрыл ему свой замысел. Министр иностранных дел тогда возразил: «Американцы никогда не согласятся, никогда». На что Хауден задумчиво ответил: «Если припереть их к стенке, то могут согласиться».

И Хауден решительно заявил:

— Сейчас я скажу вам только одно: если мое требование будет удовлетворено, это станет величайшим успехом Канады в текущем столетии. В остальном, пока не произошла вашингтонская встреча, я полагаюсь на ваше доверие.— Повысив голос, он повелительно добавил: — Прежде вы мне его оказывали, я прошу вашего доверия снова.

Обводя присутствующих взглядом, Хауден опять почувствовал прилив вдохновения. Он привлек их на свою сторону. С помощью логики, убеждения и давления он выиграл в споре и получил поддержку. Это всего лишь первое испытание, но то, что ему удалось сделать здесь, может получиться повсюду.

Один Несбитсон сидел неподвижно и молча, с потупленным взором, нахмурив морщинистое лицо. Взглянув на него, Хауден почувствовал, как его снова охватывает злоба. Каким бы идиотом ни был Несбитсон, поддержка министра обороны, пусть даже символическая, была важна для него. Но злость тут же улеглась: ничего страшного, старика можно быстро убрать, а уволенный в отставку, он уже никому не будет мешать.

Сенатор Ричард Деверо

1

Ванкуверская газета «Пост», не склонная к благопристойности и осторожности в выражениях, проявила на этот раз чрезвычайное человеколюбие в репортаже Дэна Орлиффа о судьбе отвергнутого иммигранта Анри Дюваля. Статью поместили в верхней левой части первой полосы во всех рождественских выпусках. По значению она уступала только сенсации номера — вчерашнему убийству на сексуальной почве. Заголовок, растянувшийся на четыре колонки, гласил:

Бездомный сирота, житель Океана, встречает в одиночестве унылый сочельник!

Ниже, размером также в четыре колонки, был дан снимок молодого скитальца, прислонившегося спиной к корабельной шлюпке. Фотография сумела передать душевное состояние юноши, которое не исказил даже грубый газетный оттиск,— его лицо выражало глубокую грусть в сочетании с каким-то простодушием.

Впечатление от снимка и текста было таким сильным, что главный редактор нацарапал на гранках: «Хороший материал, продолжайте в том же духе» — и послал его в отдел городских новостей. Редактор отдела позвонил Дэну домой и сказал:

— Дэн, постарайся отыскать эффектное продолжение для следующего номера и посмотри, что можно выжать из иммиграционных властей об их намерениях насчет этого парня. Похоже, тема вызывает большой интерес у читателей.

В самом деле, в городе интерес к новости превзошел всякие ожидания и продержался на протяжении всего Рождества. О несчастном скитальце с теплохода «Вастервик» заговорили в домах, клубах, барах. У одних бедственное положение юноши вызвало жалость, другие сердито ругали «проклятых бюрократов» и «чиновничье бессердечие». Сразу после выхода газеты редакция получила тридцать семь телефонных звонков с похвалой в адрес газеты за смелость в освещении общественных проблем. Как обычно в таких случаях, все звонки были зарегистрированы в журнале, чтобы позже продемонстрировать рекламодателям, какой резонанс получают газетные публикации.

Появились и другие признаки сенсации. Пятеро диск-жокеев сочувственно откликнулись на новость в своих выступлениях по радио, а один из них даже посвятил Анри Дювалю песню под названием «Молчаливая ночь», выразив надежду, что «наш друг из-за семи морей настроился на волну самой популярной в Ванкувере радиостанции». В ночном клубе Китайского района звезда стриптиза объявила под гром аплодисментов, что она посвящает следующее раздевание «одинокому пареньку, томящемуся на корабле». В церквах по крайней мере восемь проповедей были спешно пересмотрены, чтобы включить в текст упоминание о «скитальце, что стучит в сии врата».

Чувство сострадания побудило не менее пятнадцати человек сочинить письма редактору ванкуверской «Пост», четырнадцать из которых были вскоре напечатаны. Пятнадцатое письмо, крайне бессвязное и завиральное, трактовало событие как попытку проникновения на Землю инопланетян из космоса, причем Дювалю отводилась роль «марсианского шпиона». Большинство авторов писем сходились на том, что кто-то должен предпринять что-то, хотя совершенно обходили вопрос, кем и что должно быть сделано.

Отдельные лица предпринимали практические шаги. Так, активистка из Армии спасения и один католический священник посетили Анри Дюваля на корабле. Разодетая в пух и прах вдова золотопромышленника, не успев скинуть норковое манто, упаковала собственноручно посылку с продуктами и сигаретами для Анри Дюваля. Поколебавшись немного, она добавила бутылку виски той самой марки, что предпочитал ее покойный муж, и послала посылку на борт «Вастервика» со своим ливрейным шофером в белом «кадиллаке». Шофер хотел было присвоить бутылку себе, но, обнаружив, что эта марка виски значительно уступает той, которую предпочитает он сам, опять завернул бутылку в бумагу и передал ее по назначению согласно инструкции.

Торговец радиотоварами, перепуганный грозившим ему разорением, сам не зная зачем, взял из своих залежей портативный приемник, надписал на коробке адрес Дюваля и доставил ее на борт корабля. Пенсионер-железнодорожник, весьма преклонного возраста, перебивавшийся кое-как на пособие, сунул в конверт два доллара и отправил их в адрес редакции для передачи Анри Дювалю. Водители автобусов, прочитав перед выездом в рейс газету со статьей о нем, пустили по кругу форменную фуражку и собрали семь долларов тридцать центов. Владелец фуражки лично отвез деньги Дювалю рождественским утром.

Новость, как круги по воде, распространилась за пределы Ванкувера. Континентальный выпуск «Пост» со статьей Дэна Орлиффа появился 24 декабря в 10 часов утра. В 10 часов 10 минут Телеграфное агентство Канады предоставило новость в сокращенном виде для передачи по радио и газетам на Западе. Другая телеграмма ушла в газеты Канадского Востока, а затем через «Канадиен пресс» сообщение поступило в агентства печати в Нью-Йорке. Американские газеты, изголодавшиеся по новостям в рождественские праздники, сократили статью еще больше и пустили новость гулять по свету.

Иоганнесбургская «Стар» уделила ей пару строк, а стокгольмская «Европа пресс» — четверть колонки. Лондонская «Дейли мейл» расщедрилась на четыре строчки, зато «Таймс оф Индиа» разразилась целой редакционной статьей. Мельбурнский «Гералд» ограничился одним абзацем, так же как и «Ла пренса» в Буэнос-Айресе. Московская «Правда» прокомментировала случай как образец «капиталистического лицемерия».

Перуанский представитель ООН в Нью-Йорке, узнав новость, решил сделать запрос в Генеральной Ассамблее по поводу происходящего. Услышав сообщение по радио, британский посол в Вашингтоне сердито насупил брови.

Новость достигла Оттавы как раз к выходу двух вечерних газет столицы. «Ситизен» поместила сообщение КТА на первой странице и броско озаглавила его:

Человек без родины умоляет:

«Впустите меня!»

Вторая газета, «Джорнал», дала материал под более скромным заголовком:

Нелегальный пассажир

просится в страну.

Брайен Ричардсон, размышлявший о трудностях, с которыми столкнется партия, когда секретные предложения Вашингтона станут в конце концов известны, прочитал обе газеты в своей скромно обставленной конторе на Спаркс-стрит. Управляющий партийной канцелярией был человеком атлетического сложения, с голубыми глазами, волосами песочного цвета и румянцем во всю щеку. Обычно его лицо сохраняло насмешливо-скептическое выражение, но он был способен и вспылить, а во всем его облике чувствовалась скрытая сила. Крупного телосложения и широкоплечий, он развалился на откидном кресле, положив ноги на захламленный стол и крепко стиснув трубку в зубах. В канцелярии было пусто и тихо. Его заместитель, а также референты и прочие служащие, составлявшие внушительный штат партийного аппарата, уже разошлись по домам, нагруженные рождественскими подарками.

Внимательно просмотрев газеты, он вернулся к статье о нелегальном пассажире. Солидная практика выработала у него особое чутье на политические скандалы, и теперь оно подсказывало ему, что такой скандал неизбежен. По сравнению с другими проблемами, стоявшими перед партией, дело было, конечно, пустяковым, но он знал, что именно такого рода дела влияют на престиж партии в народе. Он вздохнул: временами одна беда тянет за собой другую, не давая передышки. Ему так и не удалось до сих пор переговорить с премьер-министром. С досадой отложив в сторону газеты, он снова набил трубку и устроился в кресле поудобнее в ожидании звонка.

2

Всего в четверти мили от Брайена Ричардсона эти же газеты прочитал сенатор Ричард Деверо, коротавший время перед вылетом в Ванкувер в клубе Ридо на Веллингтон-стрит. Закончив чтение, он вырвал кусок газеты со статьей о нелегальном пассажире. В отличие от Ричардсона, горячо надеявшегося на то, что статья не создаст трудностей для правительства, сенатор — председатель местной организации оппозиционной партии — был твердо уверен в обратном.

Сенатор Деверо попросту украл газетную статью в читальне клуба — большом квадратном зале, выходящем окнами на Парламентский холм, с суровым бронзовым бюстом королевы Виктории, охраняющим вход,— но для него читальня, как и сам клуб были чуть ли не родным домом.

Клуб Ридо в Оттаве был мало кому известным и закрытым для непосвященных заведением (на что иногда с гордостью указывали его члены), он не имел даже вывески. Прохожий мог сотни раз пройти мимо здания и не догадаться, что скрывается в нем: со стороны клуб напоминал обыкновенный частный особняк, причем довольно обшарпанный.

Внутри клуба, куда из прихожей с большими колоннами вела широкая раздвоенная лестница, царила атмосфера тишины и покоя. Хотя особых требований не нарушать их не выдвигалось, большую часть суток в клубе стояла мертвая тишина, и новички, допущенные в этот храм избранных, старались разговаривать шепотом.

Членами клуба Ридо (независимо от их партийной принадлежности) состояли главным образом представители политической элиты Оттавы: министры Кабинета, сенаторы, судьи, начальники штабов, высшие государственные служащие, наиболее доверенные журналисты и те немногие простые парламентарии, кто имел возможность платить довольно высокие членские взносы. Несмотря на то что клуб был объявлен внепартийным заведением, здесь совершалось множество политических сделок. По правде говоря, многие крупные решения, затрагивающие политику и экономику Канады, были вынесены в стенах этого клуба его завсегдатаями, которые обсуждали свои дела, развалившись в мягких, обитых красной кожей креслах за рюмкой бренди и с сигарой точно так же, как сейчас развалился в кресле сенатор Деверо.

В свои семьдесят с лишним лет сенатор Ричард Борден Деверо обладал импозантной внешностью: высокий, прямой, умеренно полный — его излишняя полнота свидетельствовала о жизни, полностью лишенной физического труда. К старости он отрастил брюшко, внушающее почтение, но не такое большое, чтобы вызывать насмешки. В его манерах любезность сочеталась с напористостью и железной хваткой, помогавшими ему добиваться желаемого так, что никто не был на него в обиде. Говорил он обычно увлеченно, отчего собеседнику казалось, будто сенатор совсем его не слушает, на самом же деле тот не пропускал ни единого слова. Он обладал большим влиянием и огромным богатством, полученным в наследство от предшествующих поколений семейства Деверо, королей западно-канадской лесной промышленности.

Поднявшись с кресла и держа сигару в зубах, сенатор прошествовал к одному из телефонов в уединенном уголке клуба. Он набрал номер дважды, прежде чем соединился с нужным ему человеком — Бонаром Дицем, лидером парламентской оппозиции. Диц находился в своем кабинете, расположенном в Центральном блоке.

— Бонар, сынок,— обратился сенатор,— я в восхищении, больше того, я поражен тем, что ты с таким усердием работаешь даже в сочельник.

— Мне нужно было написать кое-какие письма,— ответил Диц коротко,— сейчас собираюсь домой.

— Великолепно! — загремел сенатор.— Загляни-ка ко мне в клуб по дороге. Возникли кое-какие обстоятельства, и нам нужно потолковать.

На другом конце провода послышались возражения, но сенатор обрезал:

— Ну, сынок, так не пойдет, коли ты хочешь стать премьером вместо этого болтуна Джеймса Хаудена. А ведь ты хочешь стать премьером, верно? — В голосе сенатора зазвучали ласковые нотки.— И ты будешь им, мой мальчик, не сомневайся. Только не задерживайся долго, я тебя жду.

Улыбаясь, сенатор побрел в комнату отдыха, где находились удобные кресла, в которых можно было не без удовольствия поразмышлять о том, каким образом использовать к выгоде своей партии прочитанную им газетную статью. Окружив себя клубами сигарного дыма, он сидел, погруженный в раздумья.

Ричард Деверо никогда не был государственным деятелем, ни в молодости, ни теперь, в старости, он не был даже серьезным законодателем. Главным занятием его жизни были политические манипуляции, в которых он изрядно поднаторел. Он редко занимал выборные партийные должности (нынешнее положение председателя местной партийной организации было исключением из правил), предпочитая пользоваться полуофициальной властью; в действительности же его влияние в партии было ничуть не меньше, чем у самого лидера. И ничего сверхъестественного в этом не было: его власть базировалась на двух вещах — на природной сметке, которая уже оказала партии большие услуги, и на огромном богатстве, которым он умело распоряжался, поддерживая партию.

Как-то давно, когда его собственная партия находилась у власти, эти обстоятельства позволили Ричарду Деверо получить пожизненное звание сенатора — высшую награду, которой удостаиваются самые почетные члены «за преданность партии». Сам Деверо не придавал этому званию никакого значения, поскольку сенат Канады представлял собой, по удачному выражению одного из его членов, «сборище самых высокооплачиваемых пенсионеров».

Как и большинство собратьев по сенату, он изредка посещал заседания, проводимые верхней палатой парламента, чтобы доказать полезность своего существования, и лишь в двух случаях поднялся с места и выступил с речью. В первом случае он предложил расширить автомобильную стоянку для сенаторских машин на Парламентском холме, во втором — пожаловался на сквозняк, который устраивала в сенате вентиляционная система. Оба выступления завершились успехом, «чего нельзя сказать о большинстве речей других сенаторов», как ворчливо утверждал он потом.

Прошло десять минут после телефонного разговора, а лидер оппозиции все не появлялся. Но сенатор был уверен, что тот непременно появится, и на минуту смежил веки, чтобы вздремнуть. Почти сразу же он заснул — возраст и обильный обед взяли свое.

3

Центральный блок парламента был тих и пуст, когда Бонар Диц затворил за собой тяжелую дубовую дверь своего кабинета под номером 407С. Звук его легких шагов по мраморному полу разносился громким эхом в длин-ном коридоре, отражаясь под готическими сводами и от стен из тиндальского известняка. Он задержался у себя в кабинете, составляя план предстоящих дел, намного дольше, чем намеревался, а встреча с сенатором Деверо грозила отложить его возвращение домой на еще более позднее время. Тем не менее он счел благоразумным выяснить, что понадобилось старому пройдохе.

Не желая тратить время на ожидание лифта, он стал спускаться по широкой мраморной лестнице на первый этаж, чтобы затем пройти по коридору, ведущему к парадному выходу. Ему предстояло одолеть всего два пролета, и он быстро пересчитывал ногами ступени, слегка придерживаясь за медные перила худой изящной рукой, а его долговязая, костлявая фигура при каждом шаге дергалась, как у игрушечного солдатика на тугих шарнирах.

Посторонний человек, впервые увидевший Бонара Дица, принял бы его скорее за ученого — кем он на самом деле и был в прошлом,— а не за политического лидера. Последние отличаются обычно крепким здоровьем и властностью в повадках. Диц не обладал ни тем, ни другим, а его треугольное изможденное лицо — один из карикатуристов изобразил его с головой в форме миндалины и телом, изогнутым, как стручок фасоли,— не имело той физической привлекательности, которая некоторым политикам завоевывает симпатии избирателей, независимо от того, что они говорят или делают.

Тем не менее в стране у него насчитывалось удивительно много сторонников, особенно среди людей, которые, разбираясь в политике, считали, что Диц обладает более тонким и глубоким пониманием политических проблем, чем его основной противник Джеймс Хауден. И все-таки партия Дица получила сокрушительное поражение на последних выборах.

Войдя в зал Конфедерации — высокое сводчатое фойе с устремленными ввысь колоннами из темного полированного сиенита,— Диц увидел двух беседующих мужчин: швейцара в униформе и паренька, на вид совсем мальчика, в рыжевато-коричневых штанах и гренфеллской куртке. Их голоса доносились до него.

— Извините,— говорил швейцар,— но не я выдумываю правила.

— Я понимаю, только не могли бы вы сделать для меня исключение? — Судя по акценту, молодой человек был американец, если не с далекого Юга, то откуда-то из тех мест.— Я здесь всего на два дня, родители собираются уезжать домой.

Диц невольно остановился. Конечно, это не его дело, но что-то в пареньке ему понравилось. Он спросил:

— В чем дело?

— Этот молодой человек хочет осмотреть зал, где заседает палата общин, господин Диц,— сказал швейцар.— Я объяснил ему, что это невозможно, поскольку сегодня праздничный день.

— Я студент Чаттанугского университета, сэр,— сказал паренек,— и специализируюсь по истории конституций. Пользуясь своим пребыванием здесь, я хотел...

Диц глянул на часы.

— Если недолго, я мог бы показать вам парламент.— Он кивнул швейцару и повернул назад, в ту же сторону, откуда пришел.

— Вот здорово! — Долговязый парень зашагал рядом широким, легким шагом.— Просто и сказать невозможно, как замечательно!

— Если вы изучаете историю конституций, то должны знать разницу между нашей политической системой и вашей, американской.

Молодой человек кивнул:

— Да, конечно, самое большое различие состоит в том, что мы избираем президента, тогда как у вас премьер-министр не избирается.

— Не избирается только как премьер, хотя для того, чтобы попасть в парламент, он проходит выборы, как и остальные его члены. После выборов лидер партийного большинства становится премьер-министром и образует Кабинет из числа своих сторонников.— Затем тоном лектора он продолжил: — Политический строй Канады представляет собой конституционную монархию с единой системой авторитарной власти, пронизывающей все общество: от рядового избирателя, через правительство, до монарха. У вас же власть поделена на две части: одна часть у президента, другая — у конгресса.

— Принцип разграничения законодательной, исполнительной и судебной власти,— уточнил паренек.— Только иной раз все так разграничено, что ничего не делается.

Бонар улыбнулся:

— Комментариев не последует во избежание международных осложнений.

Они вошли в приемную палаты общин. Бонар Диц распахнул половинку тяжелой двери, ведущей в зал заседаний. На пороге они остановились: глубокая тишина, почти физически ощутимая, охватила их. Кое-где горели лампы, бросая вниз тусклые круги света, за их пределами высокие галереи и дальние углы палаты скрывались в полумраке.

— Когда проходит сессия парламента, зал выглядит более оживленным,— сказал Диц.

— А я рад, что вижу его таким,— тихо проговорил паренек.— Так он внушает больше благоговения.

Диц улыбнулся и, прогуливаясь по залу, принялся объяснять, что премьер-министр и лидер оппозиции — он сам — изо дня в день сидят друг против друга, разделенные пространством зала.

— Видите ли, такое расположение сторон, на наш взгляд, имеет большое преимущество: при нашем типе правления исполнительная власть непосредственно подотчетна парламенту в каждом своем шаге.

Паренек с любопытством глянул на своего гида:

— А если ваша партия наберет в парламенте большинство, сэр, то вы тоже станете премьер-министром, сменив должность лидера оппозиции?

Бонар Диц подтвердил:

— Несомненно.

С детской непосредственностью паренек тут же спросил:

— И как вы думаете, вам это удастся?

— Временами,— ответил Диц с кривой улыбкой,— я сам себе задаю этот вопрос.

Он намеревался уделить пареньку несколько минут, но тот ему все больше нравился, и беседа закончилась намного позже, чем он рассчитывал. Уже не впервые, подумал Диц, он позволяет себе увлечься посторонними делами. Такое случалось и прежде. Не здесь ли кроется причина того, что его успехи в политике так невелики? Все, кого он знал, Хауден в том числе, избирали прямой путь, которому следовали неукоснительно, не позволяя себе уклоняться в сторону.

Диц достиг клуба Ридо часом позже, чем рассчитывал. Вешая пальто в прихожей, он с горечью вспомнил, что обещал жене провести большую часть дня дома.

Он застал сенатора Деверо в комнате отдыха — тот сладко спал в кресле, мерно посапывая.

— Сенатор,— тихо позвал его Диц.— Сенатор, проснитесь!

Старик раскрыл глаза и моментально пришел в себя.

— Боже, я, кажется, задремал.— Он сел прямо, высвобождаясь из объятий глубокого кресла.

— Вам, верно, показалось, что вы находитесь в сенате,— сказал Диц, складываясь пополам, чтобы усесться в соседнем кресле.

— Как бы не так,— усмехнулся сенатор.— В этом случае вы не разбудили бы меня так легко.— Склонившись набок, он достал из кармана кусок газеты с недавно прочитанной статьей.— Вот, почитай это, сынок.

Диц водрузил на нос очки без оправы и внимательно прочитал статью. Тем временем сенатор обрезал кончик новой сигары и прикурил.

Оторвавшись от газеты, Диц сказал как можно мягче:

— У меня к вам два вопроса, сенатор.

— Валяй, сынок.

— Первый вопрос таков: принимая во внимание, что мне шестьдесят два года, не могли бы вы прекратить величать меня «сынком»?

Сенатор хихикнул:

— Вся беда с вами, молодежью, в том, что вы хотите постареть раньше времени. Не беспокойтесь, старость не заставит себя долго ждать. А теперь, сынок, задавай свой второй вопрос.

Бонар Диц вздохнул: ему расхотелось пререкаться с человеком старше себя, который, как он подозревал, лишь поддразнивает его. Он закурил сигарету и спросил:

— А что с этим ванкуверским парнем — Анри Дювалем? Вы что-нибудь знаете о нем?

— Ровным счетом ничего! — Сенатор помахал сигарой, подчеркивая свою полную непричастность.— Просто, когда я прочел об этом несчастном молодом человеке и его напрасной мольбе сойти на берег в нашей стране, я сказал себе: вот удобный случай половить рыбку в мутной воде, чтобы досадить нашим противникам.

В комнату вошли еще несколько человек и, проходя мимо Деверо и Дица, поприветствовали их. Сенатор тут же понизил голос:

— Вы слышали о том, что случилось вчера у губернатора? Драка! И между кем? Между членами правительства! — Диц утвердительно кивнул. — Под самым носом законного представителя нашей милостивой монархини!

— Такое иногда бывает,— сказал Диц.— Помнится, однажды, когда у нас была вечеринка...

— Перестаньте! — Сенатор схватился за голову, словно придя в ужас.— Вы впадаете в смертный грех для политика: пытаетесь быть справедливым к своим противникам.

— Имейте в виду, сенатор,— сказал Диц,— я обещал жене...

— Постараюсь быть кратким.— Сенатор переложил сигару в левый уголок губ и свел руки, отсчитывая пункты пухлыми пальцами.— Пункт первый: мы знаем, что у наших противников возникли разногласия, о чем свидетельствует позорный скандал, происшедший вчера. Пункт второй: по сведениям, полученным мной из верных источников, этот писака, этот болван с куриными мозгами, сам того не ведая, поджег фитиль, который способен вызвать взрыв под службой иммиграции и Гарви Уоррендером. Вы следите за ходом моих рассуждений?

Бонар Диц снова кивнул: «Да, я слушаю».

— Отлично. Теперь пункт третий: если говорить об иммиграции, то отдельные дела, из числа тех, что привлекли к себе внимание публики, решались нашими противниками ужасно небрежно — к нашей выгоде, конечно,— решались из рук вон плохо, без учета интересов практической политики, а также их влияния на общественное мнение. Вы согласны?

Новый кивок головой: «Согласен».

— Великолепно! — Сенатор расцвел в улыбке.— А теперь мы перейдем к пункту четвертому: по всей вероятности, наш непреклонный министр иммиграции проявит в деле несчастного юноши такую же глупую некомпетентность, как и в других случаях. По крайней мере будем надеяться на это.

Бонар Диц усмехнулся.

— Вот почему,— сенатор стал говорить еще тише,— вот почему, повторяю, наша оппозиционная партия должна взять этого молодого человека под свою защиту. Мы раздуем его дело до размеров общественного скандала, чтобы нанести удар правительству Хаудена, хвастающему своей непреклонностью.

— Понимаю,— сказал Диц,— вдобавок заполучим на свою сторону голоса части избирателей. Что ж, идея не дурна.

Лидер оппозиции задумчиво взглянул сквозь очки на сенатора. Несомненно, сказал он себе, в каком-то смысле сенатор постепенно впадает в старческое слабоумие, но свой замечательный дар плести политические интриги сохранил до сих пор — старикан вполне на уровне, если только отбросить его утомительную страсть к болтовне. А вслух он произнес:

— Меня больше беспокоит утреннее заявление о встрече Хаудена с президентом в Вашингтоне. Объявлено, что будут вестись торговые переговоры, но я подозреваю, тут замешаны более серьезные проблемы. Я подумываю о том, не сделать ли мне запрос в парламенте и не потребовать ли более полной информации, что именно они собираются обсуждать.

— Настоятельно не советую вам делать этого.— Сенатор энергично затряс головой.— В глазах общественности такой запрос вам ничего не прибавит и даже может вызвать недовольство. Да и зачем цепляться к невинной прогулке за казенный счет, чтобы потолкаться среди сильных мира сего в Белом доме? Это входит в обязанности премьер-министра. Когда-нибудь и вы станете так делать.

— Если речь действительно идет о торговых переговорах, то почему именно сейчас, когда нет никакой срочной надобности и между нашими странами нет никаких разногласий?

— Как раз поэтому! — Сенатор не мог скрыть нотки торжества в голосе.— Именно сейчас, когда в доме все в порядке, Хаудену хочется помелькать в заголовках газет и покрасоваться в компании знаменитостей на фотографиях. Нет, сынок, такие нападки не принесут нам очков. А если переговоры будут вестись о торговле, кому какое дело до них, кроме кучки импортеров и экспортеров?

— Мне до этого есть дело,— ответствовал Диц,— да и другим следовало бы интересоваться тоже.

— Эх, сынок, между тем, что следовало бы делать и что действительно делается, огромная разница. Нам, например, следует думать о простых избирателях, а они ничего не понимают в международной торговле, более того, не хотят понимать. Их заботят проблемы, в которых они разбираются: обыкновенные человеческие проблемы, затрагивающие их чувства, заставляющие их либо плакать, либо восторгаться, ну, что-то вроде дела этого заброшенного, одинокого юноши Анри Дюваля, который нуждается в друге и защитнике. Вы лично не хотите стать его другом, сынок?

— А что,— произнес Диц,— возможно, тут что-то есть.

Он замолчал в задумчивости. Старина Деверо был прав в одном: оппозиции нужен подходящий повод, чтобы задать хорошую трепку правительству, такой повод, который вызвал бы широкий общественный резонанс, а в последнее время ничего подходящего не подворачивалось.

Нужно учитывать еще одно обстоятельство: Бонар Диц чувствовал, что его собственный авторитет в партии стал падать — все чаще раздавались критические замечания в его адрес. Многие считали, что как лидер оппозиции он слишком мягок в своих нападках на правительство. Вероятно, его критики правы: иной раз он действительно бывал мягок, тут уж сказывалось свойство его натуры — способность встать на точку зрения другого человека, а в жестоких партийных схватках такое благоразумие оборачивается себе во вред.

Но в конкретном вопросе, касающемся прав человека— а похоже, что это дело именно такого рода,— он не откажется ввязаться в драку, постарается нанести правительству удар в самое уязвимое место, а таким образом, может быть, наберет очки в свою пользу и, что еще важнее, заполучит поддержку газет и общественности, которые наверняка станут на сторону правого дела.

Только поможет ли эта схватка победить на предстоящих выборах? Поражение может обойтись дорого, особенно для него самого. Ему вспомнился вопрос, который задал днем паренек: «И как вы думаете, вам удастся победить на выборах?» Ответ на него даст следующая избирательная кампания. Бонар Диц уже провел одну и потерпел сокрушительное поражение. Другого ему не пережить — оно положит конец его политической карьере как лидера оппозиции и честолюбивой мечте стать премьер- министром.

Стоит ли ввязываться в схватку, которую предлагает сенатор? Приведет ли она к желанной цели? Да, решил он, по всей вероятности, стоит.

— Благодарю, сенатор, вы сделали мне дельное предложение. Мы поднимем из-за этого Дюваля такой тарарам, что правительству тошно станет. К тому же у его иммиграционной службы накопилось немало других грешков, по которым мы заодно и ударим.

— Вот теперь вы говорите дело,— засиял улыбкой сенатор.

— Однако нужны кое-какие меры предосторожности,— сказал Диц, глянув по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.— Мы должны удостовериться, что он именно тот, за кого себя выдает: честный человек, а не темная лошадка. Таково обязательное условие. Договорились, сенатор?

— Естественно, сынок, естественно.

— Что нам следует предпринять для начала?

— Первым делом нужно нанять адвоката для этого молодого человека. Этим завтра я займусь сам, когда буду в Ванкувере. Затем мы начнем судебный процесс против департамента иммиграции, во время которого, будем надеяться, они поведут себя с обычным бессердечием, а потом... остальное будет зависеть от вас.

Лидер оппозиции одобрительно кивнул головой:

— Принято, хотя насчет адвоката имеется одно соображение.

— Будьте уверены, я подберу дельного человека, на которого мы сможем положиться.

— Разумнее всего выбрать такого адвоката, который не является членом нашей партии,— сказал Диц, размышляя вслух.— Чтобы, когда мы выйдем на авансцену, ни у кого не возникло подозрений, что все подстроено заранее. Было бы идеально, если бы адвокат вообще оказался беспартийным.

— Очень правильный ход, однако найти такого адвоката будет нелегко — большинство из них поддерживает ту или иную партию.

— Не все,— осторожно заметил Диц.— Например, выпускники юридических колледжей, которые недавно занялись практикой.

— Верно! — Губы сенатора медленно расплылись в улыбке.— Именно то, что нужно! Мы найдем такого простофилю — он пойдет за нами на веревочке, как смирный ягненок.

Сенатор улыбнулся еще шире.

4

Когда Брайен Ричардсон вышел из своей канцелярии на Спаркс-стрит, на улице все еще сыпал мокрый снег. Сырость заставила его плотно закутать шарфом шею и поднять воротник пальто. Он все-таки дождался звонка от премьер-министра, который сказал ему: «Лучше вам заглянуть ко мне. У нас есть о чем поговорить». И вот, пробираясь сквозь толпы покупателей рождественских подарков широким скользящим шагом, Ричардсон спешил на встречу с премьер-министром, дрожа от холода, который, казалось, усилился в сумерках, опустившихся на город.

Ричардсон не любил зиму и Рождество в равной мере: зиму — из-за того, что физически не переносил холода, Рождество — из-за безбожия, которое, по его мнению, было присуще и другим, только не все в этом признавались. Как-то он сказал Джеймсу Хаудену: «В Рождестве больше ханжества, чем в любой политике, но никто не осмеливается заявить об этом открыто. Люди способны только ворчать: «Что-то Рождество стало слишком торгашеским». Черта с два. Торговля в рождественские праздники — единственное, что имеет в них смысл».

Зуд делать покупки охватил даже Ричардсона при виде витрин с обычным набором рождественских подарков, залитых ослепительно ярким неоновым светом. Он иронически ухмыльнулся, глядя на сочетание вывесок, обильно заполняющих витрины в это время года. Витрину электроприборов украшала светящаяся зелеными огнями панель с искаженной цитатой: «Мир на земле, благоволение в человецех». Под ней другая неоновая надпись гласила: «Порадуйте себя сейчас — заплатите позже».

Купив несколько подарков, один из которых предназначался Милли Фридмен, Брайен Ричардсон с радостью осознал, что ему нет нужды участвовать в рождественской комедии, в отличие, например, от Джеймса Хаудена, которому ранним утром предстоит выбраться из постели и отправиться в церковь, что, впрочем, он делал каждое воскресенье, хотя религиозности в нем было не больше, чем в Ричардсоне.

Как-то давным-давно, когда он еще работал в рекламном агентстве, один важный клиент из промышленных толстосумов оплатил кампанию под лозунгом «Все в церковь», проведение которой было поручено Ричардсону. Один из пунктов соглашения предусматривал, что Ричардсон сам последует совету составленной им рекламы и систематически будет посещать церковь. Он стал ходить, поскольку таким большим вкладом агентство не могло поступиться, но почувствовал огромное облегчение, когда средства клиента были исчерпаны.

Вот почему он так ценил свою нынешнюю работу. Теперь ему не нужно было ублажать клиентов — находились другие, кто выполнял эту работу по указанию Ричардсона. К тому же, пребывая вне поля зрения прессы и публики, он не обязан был поддерживать респектабельность — эта забота выпадала на долю политиков. Как управляющий партийной канцелярией, он считал своим главным долгом держаться в тени, а неизвестность позволяла ему во многом жить так, как хотелось.

По этой причине его мало беспокоило телефонное подслушивание, когда он договаривался с Милли о встрече на сегодняшний вечер. Но впредь, решил он, надо действовать осторожнее. Если, конечно, подобный разговор повторится.

Вообще говоря, тут есть над чем поразмыслить и, может быть, стоит после этого свидания опустить занавес в эпизоде с Милли. Любовь любовью, но главное — вовремя смыться, подумалось ему. В конце концов, кроме нее, есть множество других женщин, с которыми порядочный мужчина может поразвлечься — и в постели, и просто так.

Милли ему, конечно, нравилась, она привлекала его своей душевной теплотой и одаренной натурой; и в постели была неплоха, несмотря на некоторую скованность, как в тот единственный раз, когда они были вместе. И тем не менее, если продолжить встречи, может возникнуть опасность излишних переживаний при расставании. Не для него — за себя он не боялся, давно решив избегать сильных привязанностей в обозримом будущем. Но Милли может почувствовать себя оскорбленной: женщины чересчур серьезно относятся к тому, что для мужчин — лишь случайное любовное похождение. А он предпочел бы не обижать Милли.

Простенькая девица в форме Армии спасения позвонила в колокольчик прямо перед его лицом. Рядом с ней на подставке стояла стеклянная кружка с мелочью, в основном это были пенни и мелкие серебряные монеты.

— Пожертвуйте что-нибудь, сэр, для бедняков, чтобы порадовать их на Рождество.— Голос у нее был пронзительный и тонкий, словно вотвот сорвется, лицо рдело от холода. Ричардсон покопался в кармане и нащупал среди мелочи бумажку в десять долларов. Подчиняясь безотчетному чувству, он бросил ее в кружку.

— Да благословит Бог вас и вашу семью! — сказала девица.

Ричардсон усмехнулся. Если бы только эта дурочка знала, что у него за семья, ей бы расхотелось ее благословлять. Семьи у него фактически никогда не было, семьи, в которой растут дети и которая представлялась ему в минуты душевной слабости. Не объяснять же этой девице, что они с женой заключили соглашение, позволяющее каждому из них жить по-своему, сообразуясь с собственными наклонностями, но сохраняя видимость брака: они пользовались общим жилищем, иногда обедали вместе и временами, при благоприятном стечении обстоятельств, утоляли сексуальный голод, вежливо предоставляя друг другу напрокат свои тела.

Помимо этого, у них не осталось ничего общего, даже прежних жестоких ссор. Теперь они совсем не ссорились, признав, что пропасть между ними слишком широка, чтобы пытаться навести через нее мост. А в последнее время, когда его захватили другие интересы, главным образом партийная работа, все прочее окончательно отошло на второй план.

Нельзя не удивляться тому, что они сохраняли брак — ведь развод в Канаде получить довольно легко (за исключением двух провинций), поскольку судам достаточно любого лжесвидетельства, чтобы вынести решение о разводе. Правда состояла в том, что он и Элоиз чувствовали себя свободнее в браке, нежели в разводе. При существующем порядке вещей каждый из них мог свободно заниматься шашнями, а если дело осложнялось, то брак был удобным предлогом для разрыва. Кроме того, исходя из собственного опыта, они сомневались, что второй брак может оказаться более удачным, чем первый.

Подгоняемый снегопадом и холодом, Ричардсон ускорил шаг. Войдя в безлюдный, тихий Восточный блок, он поднялся в канцелярию премьер-министра.

Милли Фридмен, в шерстяном пальто кораллового цвета и высоких сапогах с меховой опушкой, надевала перед зеркалом островерхую шапочку из меха белой норки.

— Меня отпустили домой,— весело сообщила она, оглядываясь на него через плечо.— Можете входить к премьер-министру, если не боитесь застрять там до второго пришествия.

— Нет уж, так долго я не задержусь,— сказал Ричардсон.— У меня назначено еще одно свидание.

— Вероятно, его можно отложить.— Милли повернулась, шапочка сидела на голове что надо. Сроду не видел такого изящного, практичного и сногсшибательного головного убора, подумал Ричардсон, глядя на Милли. Ее лицо раскраснелось, большие зеленовато-серые глаза с хитроватой искринкой сияли.

— Черта с два соглашусь отложить,— сказал Ричардсон. Откровенно любуясь Милли, он оглядел ее с головы до ног. Но тут же припомнил обещание, которое дал себе насчет сегодняшнего вечера.

5

Кончив говорить, Джеймс Хауден устало отодвинул кресло от стола — того самого старомодного стола на четырех гнутых ножках, который служил уже не одному поколению премьер-министров. Напротив него в кресле для посетителей сидел Брайен Ричардсон, молчаливо размышлявший о том, что он услышал от премьер-министра. Хотя Ричардсону была известна суть вашингтонских предложений, он впервые ознакомился с ними детально. Кроме того, Хауден проинформировал его о том, как восприняли их члены Комитета обороны. Как вены и артерии разносят кровь по всему телу, так живой и острый ум шефа партийной канцелярии, отточенный в политических схватках, пытался охватить и осмыслить все факты в их мельчайших подробностях, оценивая выгоды и потери, осложнения и случайности, удары и контрудары в самых различных ситуациях. Детали будут уточнены позже — сейчас необходим общий стратегический план, самый ответственный из тех, что он составлял когда-либо. Любая промашка здесь обернется поражением для партии, а может быть, больше, чем поражением,— катастрофой.

— И вот еще что...— сказал Хауден, подходя к окну и глядя на Парламентский холм.— Адриан Несбитсон должен уйти.

— Нет! — Ричардсон энергично затряс головой.— Только не сейчас. Отставка Несбитсона, под каким бы соусом мы ее ни подали, будет выглядеть расколом Кабинета. Сейчас мы не можем позволить себе этого.

— Я догадывался, что вы станете возражать,— проговорил Хауден.— Дело в том, что от него пользы, как от козла молока. Если понадобится, мне придется дать ему отставку.

— А нельзя ли его приструнить?

— Думаю, что можно.— Премьер-министр помассировал свой длинный крючковатый нос.— У него наверняка есть какие-нибудь особые пожелания. Можно предложить ему сделку.

— Я бы поостерегся со сделкой. Не забудьте, у старика прочная репутация человека неподкупного.

— Хорошо, запомню ваш совет.— Хауден улыбнулся.— У вас есть ко мне еще дела?

— Да, целая куча,— хрипло отозвался управляющий партийной канцелярией.— Но сначала давайте уточним распорядок. Я согласен, что для такого крутого поворота в нашей политике необходимо доверие страны. Осенние выборы будут наиболее удобным моментом во многих отношениях.

— Так долго мы ждать не можем,— возразил Хауден.— Они должны состояться весной.

— А точнее?

— Я подумываю о том, чтобы распустить парламент сразу после визита королевы, тогда выборы можно провести в мае.

Ричардсон кивнул: «Может получиться».

— Должно получиться, в обязательном порядке.

— Что вы планируете после вашингтонской встречи?

Премьер-министр задумался, потом произнес:

— Я считаю необходимым огласить результаты наших переговоров в палате общин, скажем, через две недели.

Управляющий партийной канцелярией осклабился:

— Вот когда начнется шумиха!

— Да уж, непременно начнется.— Премьер-министр чуть заметно улыбнулся.— Нужно дать стране время привыкнуть к мысли о необходимости соглашения до выборов.

— А кроме того, если мы заполучим сюда королеву, ее приезд надо подгадать на период между оглашением нового курса и выборами.

— Наши мысли сходятся,— согласился Хауден.— Она станет символом того, что мы хотим сохранить в неприкосновенности, и убедит людей — по нашу и другую стороны границы — в том, что у нас нет намерения терять национальную целостность.

— Насколько я понял, подписание договора не состоится до выборов?

— Верно, наше отношение к выборам таково, что от исхода голосования зависит и наше решение, подписывать союзный договор или нет. Но переговоры состоятся заранее, чтобы не терять понапрасну времени. Время — вот что для нас важнее всего.

— Как всегда,— сказал Ричардсон. Он помолчал, затем задумчиво добавил: — Три недели до открытого оглашения договора и четырнадцать недель до выборов. Времени мало, но имеется и одно преимущество: подготовить все прежде, чем станет очевидным раскол Кабинета. Послушайте, вот что я думаю...— перешел он на более деловой тон.

Хауден вернулся к своему креслу, уселся в него, откинувшись на спинку, и приготовился слушать, соединив кончики пальцев.

— Все, я повторяю, буквально все зависит от одной-единственной вещи — доверия. Народ должен всецело доверять одной личности, и эта личность — вы. Доверие должно пронизывать все слои общества — сверху донизу. Без такого доверия мы проиграем, имея его — одержим победу.—Он помялся, задумавшись, затем продолжил: — Соглашение о союзе... Кстати, нам следовало бы подобрать более подходящее название, не такое одиозное. Предлагаемый вами союз с Соединенными Штатами не так уж страшен, мы продвигались к нему на протяжении последнего полувека, и было бы настоящим безумием с нашей стороны отвергнуть его сейчас. Оппозиция сделает все возможное, чтобы представить союз в глазах обывателя как возмутительное покушение на суверенитет нации. Многие годы им недоставало повода пустить в ход свои зубы, и теперь Диц и его компания не упустят такой возможности. Они станут бросаться словами «предательство», «продажа национальных интересов» и будут называть вас Иудой.

— Меня и прежде всячески обзывали, а я, как видите, жив-здоров.

— Все дело в том, чтобы удержаться у власти.— Ричардсон даже не позволил себе улыбнуться.— Что прежде всего для этого необходимо? Ваш образ в умах и сердцах народа должен быть таким, чтобы люди верили в вас и были убеждены: все, что вы рекомендуете, делается на благо народа.

— А сейчас мне еще далеко до этого?

— Самодовольство еще никому не шло на пользу, ни вам, ни мне,— резко ответил Ричардсон. Премьер-министр покраснел, но воздержался от замечания. Управляющий партийной канцелярией продолжил: — Наши последние опросы показывают, что популярность правительства— и ваша, в частности,— упала на четыре процента по сравнению с прошлым годом, а на Западе страны вы заняли последнее место среди лидеров. К счастью, тенденция к падению приостановилась, однако, чтобы переломить ее, нам предстоит еще много поработать, причем усердно и не откладывая в долгий ящик.

— Что вы предлагаете?

— У меня целая куча таких предложений, я представлю вам программу, но только послезавтра. Правда, чтобы ее выполнить, вам придется на время расстаться со своим кабинетом.— Он обвел рукой канцелярию.— Потребуются разъезды по стране, выступления на митингах, статьи в прессе, речи по телевидению там, где удастся заполучить телевизионное время. Все это надо начинать сразу после возвращения из Вашингтона.

— Не забывайте, что парламентская сессия возобновляется чуть менее чем через две недели.

— Я помню. Значит, в какие-то дни вам придется бывать сразу в двух местах.— Ричардсон позволил себе усмехнуться.— Надеюсь, вы еще не утратили способность спать в самолете?

— Ваш план, как я понял, предусматривает часть поездок до оглашения в парламенте договора о союзе?

— Да, если не тянуть резину, то нам удастся это провернуть. Мне хотелось бы выявить как можно скорее отношение страны к тому, что ее ожидает, и лучше всего это сделают ваши выступления. Я думаю, следует принять в штат несколько новых сотрудников для составления речей —действительно первоклассных писак, которые отгрохают вам такие речи, которым позавидовали бы Черчилль, Рузвельт и Вилли Грэхем, вместе взятые.

— Хорошо. Это все?

— Пока все,— сказал Ричардсон.— Да, чуть не забыл: еще одно и, боюсь, довольно противное дело. У нас в Ванкувере случился новый прокол с иммиграцией.

Хауден раздраженно воскликнул:

— Опять!

— Туда на корабле прибыл какой-то нелегальный пассажир, у которого нет родины и который просится в нашу страну. Похоже, им занялись газеты, поэтому нам нужно скорее замять этот скандал.— Он подробно осветил дело Дюваля, появившееся в вечерних газетах.

Сперва Хауден почувствовал искушение отмахнуться от этого дела — не может же премьер-министр заниматься всеми мелочами, у него и так хватает забот. Но тут он вспомнил о своем намерении устроить разнос Гарви Уоррендеру... И о собственных соображениях насчет того, что мелочи иной раз вырастают до размеров крупных проблем. И все же он мялся в нерешительности.

— Я уже имел беседу с Гарви Уоррендером на эту тему вчера.

— Да,— сказал Ричардсон сухо,— я слышал об этом.

— Нужно быть справедливым.— Хаудена раздирали сомнения.— Многое из того, что сказал Гарви, имеет смысл: например, запрет свободного въезда всех без разбора. Взять хотя бы тот случай с женщиной, которая была депортирована с ребенком. Как мне сказали, она держала бордель в Гонконге и сама больна венерической болезнью.

— Но газеты не напечатали бы такое, даже если бы мы предоставили им эту информацию,— сказал Ричардсон сердито.— Люди уразумели только то, что мать и дитя были выброшены из страны по вине безжалостного правительства. Оппозиция уже воспользовалась этим фактом в парламенте, не гак ли? Вам понадобились галоши, чтобы выбраться из лужи слез.

Премьер-министр улыбнулся.

— Вот почему надо уладить это ванкуверское дело как можно быстрее,— настаивал шеф партийной канцелярии.

— Но вы сами не захотите, чтобы в страну иммигрировало всякое отребье, вроде той женщины с ребенком.

— А почему бы и нет, почему бы не впустить ради поддержания нашего престижа. Это можно сделать правительственным указом. В конце концов, в прошлом году в страну въехали по особому разрешению тысяча двести человек, и в большинстве случаев из любезности тому или иному члену парламента. Можете быть уверены, не все они светлые личности, способные стать украшением нашего общества. Так почему бы не сделать еще несколько исключений?

Цифра 1200 иммигрантов ошеломила Хаудена. Он, конечно, знал, что с Законом об иммиграции в Канаде обращаются вольно, но чтобы такое количество... Понятно, отдельных случаев нарушения закона нельзя избежать, они служат формой поощрения, используемой в практике любой политической партии, однако размах иммиграции поразил Хаудена, и он только беспомощно произнес:

— Неужели так много?

— На самом деле еще больше,— подтвердил Ричардсон.— К счастью, министерство иммиграции по каждому указу сгребает в кучу от двадцати до пятидесяти иммигрантов, и никто не удосуживается подвести общий итог.

Наступило молчание, затем премьер-министр нерешительно произнес:

— Гарви и его заместитель считают, что мы должны строже соблюдать Закон об иммиграции.

— Не будь вы первым министром королевы,— вырвалось у Ричардсона,— я бы сказал вам одно коротенькое, выразительное словечко.

Джеймс Хауден нахмурился: не слишком ли далеко заходит Ричардсон, иной раз не худо бы поставить его на место. А управляющий партийной канцелярией продолжал, не обращая внимания на недовольство премьера:

— На протяжении последних пятидесяти лет каждое правительство пользовалось Законом об иммиграции, чтобы помочь членам своей партии, так почему мы должны прекратить эту практику? Не вижу здесь никакого политического смысла.

Верно, подумал Хауден, смысла в этом нет. Он протянул руку к телефону.

— Хорошо, пусть будет по-вашему. Я свяжусь сейчас с Гарви Уоррендером.— Телефонистке, ответившей ему на коммутаторе, он велел: — Разыщите мистера Уоррендера, он, вероятно, дома.— Затем, закрыв трубку рукой, спросил: — Помимо того, о чем мы говорили, что еще нужно ему сказать?

Ричардсон ухмыльнулся:

— Попробуйте намекнуть, чтобы он прочно стоял на земле обеими ногами, не то у него выбьют почву из-под ног.

— Уж будьте уверены: если я скажу Гарви такое, он наверняка процитирует мне Платона.

— В таком случае отбрейте его цитатой из Менандра: «Кто высоко возносится, тот низко падает».

Премьер-министр удивленно приподнял брови: иной раз Ричардсон откалывал такие номера, что оставалось только поражаться.

Телефонистка вышла на связь, Хауден послушал ее и положил трубку.

— Уоррендеры уехали на праздники за город, они в Лаврентийских горах на даче, где нет телефона.

Ричардсон заметил со странной улыбкой:

— Вы даете Уоррендеру слишком много воли, верно? Больше, чем кому-либо другому.

— На сей раз ему это не сойдет так легко с рук. Послезавтра его доставят ко мне хоть со дна моря, и он сам будет расхлебывать ванкуверскую кашу, можете быть спокойны.

6

Было уже половина восьмого, когда Брайен Ричардсон поднялся в квартиру Милли Фридмен с двумя пакетами в руках. В одном из них был флакончик с духами от Герлена, которые, как он знал, она особенно любила, и бутылка джина — в другом.

Духи Милли понравились. На джин она глянула несколько скептически, но отнесла его в кухоньку, чтобы приготовить коктейль.

Поджидая ее в мягко освещенной гостиной, Ричардсон окинул взглядом комнату, сидя в одном из двух глубоких кресел и удобно вытянув ноги вдоль бежевого ковра, единственной роскошной вещи, на которую Милли расщедрилась при меблировке квартиры. Затем одобрительно проговорил:

— А знаете, Милли, большую часть старья, что у вас здесь стоит, другие люди уже давно бы выбросили. Но в том виде, как вы это скомпоновали, комнатка выглядит совсем неплохо и кажется мне уютнейшим гнездышком.

— Можно считать ваши слова за комплимент? — Милли с улыбкой повернулась к нему, находясь в кухне.— Во всяком случае, я рада, что вам здесь нравится.

— Еще бы, кому здесь не понравится?! — Мысленно Брайен сравнил эту комнату со своей квартирой, недавно переделанной Элоиз по собственному вкусу. Стены цвета слоновой кости при белом ковре грязного оттенка, шведская ореховая мебель и занавеси переливчато-синего цвета — все это сочетание оставляло ужасающее впечатление, но он уже привык и относился к дому равнодушно. И все-таки из головы не выходила жестокая ссора с Элоиз, когда, получив счет за отделку квартиры, он в сердцах отозвался о том, что получилось, весьма нелестно, назвав «президентскими хоромами в публичном доме».

Вот Милли, подумал он, всегда сумеет придать своему жилищу теплоту и очарование собственной индивидуальности... хотя с уборкой у нее явно не ахти — вон куча книг на столе, но все равно здесь мужчине можно отдохнуть душой.

Милли отвернулась, занятая своим делом. Он следил за ней задумчивым взглядом. Перед его приходом она сменила костюм, в каком была раньше, на ярко-оранжевые брючки и простую блузку, освежив наряд ожерельем из трех жемчужных ниток. При всей простоте наряда эффект он производил волнующий.

Когда Милли вернулась в гостиную, он поймал себя на том, что любуется стройностью ее фигуры, грациозностью и ритмичностью ее движений.

— Милли,— сказал он,— ты изумительная девушка.

Позвякивая льдинками в фужерах, она прошла по комнате к столу. Он подметил стройность ее ног и плотных бедер, скрытых под брючками, и все тот же плавный ритм каждого шага... как молодая длинноногая кобылка, пришло ему в голову нелепое сравнение.

— Изумительная... в каком отношении? — Она подала ему фужер, и их пальцы встретились.

— Ну, как тебе сказать,— взволнованно произнес он,— даже если отбросить эти дамские безделушки, брючки и прочее, ты самое женственное создание из всех, кто ходит на двух ногах.

Он поставил на стол фужер, встал и поцеловал ее. Она тут же освободилась из его объятий и отвернулась.

— Брайен,— сказала она,— к чему все это, какой смысл?

Девять лет назад она узнала, что такое любовь, и перенесла мучительную боль расставания. Она понимала, что влюблена в Брайена не так, как любила когда-то Джеймса Хаудена. И все же она испытывала к Брайену чувства теплоты и нежности, которые могут перерасти, как она отлично сознавала, в нечто большее, если позволят время и обстоятельства. Правда, она сильно сомневалась в том, что они когда-нибудь позволят. Ричардсон женат... и чересчур практичен, а это приведет еще к одному расставанию и разочарованию.

Ричардсон спросил:

— А что вообще имеет смысл?

Она ответила ровно:

— Но ты же знаешь, о чем я.

— Знаю.— Он опять взял фужер; подняв его, посмотрел на свет и поставил назад.

Да, подумала Милли, мне нужна любовь, все тело жаждет любви. Но желание иных чувств, чем просто физическая близость, было еще сильнее. Нет, в любви должно быть постоянство. Или не обязательно? Прежде, когда она любила Хаудена, она обходилась меньшим.

Брайен, запинаясь, проговорил:

— Я мог бы заморочить тебе голову пустыми обещаниями. Но зачем они нам? Мы взрослые люди. Я думаю, слова тебе не нужны.

— Конечно, меня не нужно дурачить. Но я же не животное и нуждаюсь в чем-то еще.

Он резко ответил:

— Большинству людей этого не требуется — совсем, если уж быть до конца честными перед собой.

Минутой позже он раскаялся в том, что сказал: слова вырвались сами, возможно, от чрезмерной искренности, а возможно, из жалости к самому себе, того чувства, которое он презирал в других. Но он не рассчитывал, что сказанное так повлияет на Милли. В глазах у нее блеснули слезы.

— Милли,— сказал он,— прости.

Она покачала головой. Он подошел к ней и, вытащив платочек, нежно вытер ей глаза и следы слез на щеках.

— Послушай,— сказал он,— мне не следовало бы говорить такое.

— Не обращай внимания,—произнесла Милли,— это просто женская чувствительность.

Боже, подумала она, что со мной творится, с мужественной, самонадеянной Миллисент Фридмен? Плачу, как молоденькая девчонка. Неужели этот человек что-то для меня значит? И почему я не могу взять от жизни то, что она дает?

Его руки снова обняли ее.

— Ты нужна мне, Милли,— сказал он тихо.— Я не знаю, что еще сказать, поэтому скажу только: ты мне нужна.

Приподняв голову, он поцеловал ее в губы.

Неуверенность и сомнения терзали ее.

— Нет, Брайен, нет, пожалуйста, не надо! — говорила она, но не делала попыток вырваться из его объятий. Его ласки обезоруживали, желание охватывало ее все сильнее. Она поняла, что сопротивление бесполезно — чувства пересиливали сознание того, что расплачиваться придется одиночеством и болью утраты. Но сейчас... будь что будет... сейчас... она закрыла глаза, дрожа всем телом.

— Ладно,— проговорила она хриплым голосом.

В тишине комнаты громко щелкнул выключатель. Когда погас свет, с улицы донесся низкий гул турбин самолета, пролетавшего высоко над городом. Гул сначала нарастал, потом затих в отдалении. Самолет, следовавший рейсом на Ванкувер, повернул к западу и затерялся в ночном небе. Среди его пассажиров был сенатор Деверо.

— Будь поласковее, Брайен,— шептала Милли.— На этот раз... пожалуйста, будь поласковее.

Алан Мейтланд

1

В рождественское утро Алан Мейтланд проснулся поздно, испытывая во рту противный привкус от вина, выпитого накануне в доме своего партнера по адвокатской конторе. Позевав и поцарапав макушку головы, стриженной под «ежик», он вспомнил, что они вчера раздавили пару бутылок на троих: он сам, партнер Том Льюис и его жена Лилиан,— что было сущим сумасбродством, поскольку ни он, ни Том не могли позволить себе такого мотовства, особенно сейчас, когда Лилиан была беременна, а Тому предстояло выплачивать взносы за домик, купленный в рассрочку на северной стороне Ванкувера. «Какого черта зря валяться»,— подумал Алан и, рывком сбросив с кровати свое атлетически сложенное тело почти двухметрового роста, зашлепал босиком в ванную.

Вернувшись оттуда, он натянул старые фланелевые брюки и выцветшую университетскую тенниску, заварил себе растворимого кофе, намазал маслом кусок хлеба, а сверху добавил ложку меда. Чтобы поесть, ему пришлось сесть на кровать, которая занимала большую часть площади его тесной холостяцкой квартирки на Гилфорд-стрит возле Английской бухты. Позже кровать исчезнет в стене наподобие складной полки в купейном вагоне, но пока Алан не спешил с ней расставаться, предпочитая начинать день в соответствии с открытием, сделанным им давным-давно: лучше всего дела идут тогда, когда приступаешь к ним постепенно и не спеша.

Он стоял, раздумывая, стоит ли поджарить себе бекона, когда раздался телефонный звонок. Это был Том Льюис.

— Послушай-ка, голова садовая, ты почему помалкивал о своих высокопоставленных друзьях?

— Охота была хвастаться! Ты имеешь в виду Вандербилтов? — Он проглотил кусок непрожеванного бутерброда.— О ком ты говоришь?

— О сенаторе Деверо, например, о знаменитом Ричарде Деверо! Он приглашает тебя к себе домой сегодня и немедля: одна нога здесь, другая там!

— С ума спятил!

— Как бы не так, мне только что звонили из конторы Г. К. Брайанта — те самые, которые «Каллинер, Брайант, Мортимер, Лейн и Робертс», известные как «Мы, народ». Они являются постоянными консультантами старины Деверо, но на этот раз сенатор хочет обратиться за советом именно к тебе.

— Да откуда ему знать обо мне? — Алан никак не мог поверить в то, что слышит.— Верно, чей-то розыгрыш? Или кто-то по ошибке назвал мою фамилию.

— Слушай сюда, младший партнер,— сказал Том,— если природа обделила тебя умом, то не старайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Им нужен человек по имени Алан Мейтланд из молодой процветающей фирмы «Льюис и Мейтланд» — по всей вероятности, мы бы стали ею, если бы у нас была хоть пара клиентов, а ведь Алан Мейтланд — это ты, не так ли?

— Вестимо, но...

— Прямо-таки загадка, почему сенатору Деверо понадобился такой тупица, когда он мог заполучить Льюиса, который на год раньше Мейтланда закончил университет и значительно толковее последнего, что доказывает данная беседа, но...

— Подожди-ка,— воскликнул Алан,— ты сказал: Деверо?

— Не менее шести раз, хотя этого числа, я допускаю, совсем не достаточно, чтобы ты успел понять, о ком идет речь.

— На последнем курсе со мной училась одна студентка по имени Шарон Деверо. Мы встречались с ней несколько раз, а однажды у нас было свидание, хотя с тех пор мы не виделись. Может быть, она...

— Может быть — да, может быть — нет. Я знаю только то, что сенатор Деверо ждет одного болвана по имени Мейтланд в это солнечное рождественское утро.

— Иду-иду,— сказал Алан,— надо полагать, для меня подготовлен подарок под сенаторской елкой.

— Вот тебе адрес.— И когда Алан записал его, Том прибавил: — Учти, я буду молиться за тебя. Если этого окажется мало, я позову домовладельца нашей конторы и заставлю его молиться тоже — в конце концов от тебя зависит, получит ли он с нас арендную плату.

— Скажи ему, я буду стараться.

— Тут уж никто не сомневается! — ответил Том.— Желаю успеха!

2

Сенатор Деверо жил в юго-западной части Марин-драйв, чему Алан ничуть не удивился.

Алан хорошо знал улицу Марин-драйв, и не только понаслышке, но и по личным контактам с некоторыми студентами университета за годы учебы. Расположенная выше центральной части города, улица одним концом выходила к северному руслу реки Фрейзер, отсюда открывался великолепный вид на широкую реку и на заливные луга буколического острова Лулу-Айленд. Этот район был меккой для ванкуверского общества и местом обитания самых богатых толстосумов. На другом конце улицы вид был тоже замечательный, в ясные погожие дни отсюда хорошо просматривались приграничные здания Соединенных Штатов и сам штат Вашингтон. С точки зрения Алана, в этом было нечто символическое, поскольку здесь жили те, кто достиг высокого общественного положения или приобрел огромные богатства благодаря связям с Соединенными Штатами. Символичен был также вид на реку Фрейзер, с огромными плотами деловой древесины — одни из них стояли у причалов, другие величаво тащились за буксирами вниз по реке к лесопильным заводам. Лесо-промышленность заложила основы благосостояния канадской провинции Британская Колумбия и даже по нынешним временам играла важную роль в экономике края.

Как только Алан выехал на Марин-драйв, он сразу же увидел и реку, и дом сенатора Деверо, который, конечно же, мог быть расположен лишь там, откуда открывались самые лучшие виды на всем побережье.

День стоял ясный, солнечный, бодрящий. Алан подогнал машину к большому особняку в стиле тюдор, который стоял в глубине участка, защищенный от любопытных взглядов прохожих высоким забором. От чугунных литых ворот, подвешенных на двух каменных колоннах с одинаковыми химерами наверху, к дому вела извилистая подъездная дорожка. На ней стоял сверкающий свежим лаком «крайслер-империал», и Алану не оставалось ничего иного, как остановить свой старенький, обшарпанный «шевроле» позади него. Он направился к массивной парадной двери, минуя роскошный портик с внушительной колоннадой. Он позвонил. Дверь открыл швейцар.

— Доброе утро,— сказал Алан.— Меня зовут Мейтланд.

— Прошу вас, сэр.— Швейцар был хлипким седовласым старичком, передвигавшимся так, как будто каждый шаг причинял ему боль. По короткому коридору он проводил Алана до просторного открытого вестибюля. В этот момент в дверях вестибюля с другой стороны показалась стройная, миниатюрная, словно фея, девушка. Это была Шарон Деверо — точно такая, какой он помнил ее по колледжу. Ее нельзя было назвать красавицей, у нее было несколько длинноватое лицо, но глаза были хороши: большие, умные и чуточку насмешливые. Она почти совсем не изменилась, изменился только цвет волос, теперь они стали черными, как вороново крыло, а вместо косы была короткая стрижка, которая шла ей.

— Привет,— поздоровался Алан,— я слышал, вам требуется адвокат.

— В данный момент,— ответила Шарон не задумываясь,— нам больше нужен водопроводчик. У дедушки в ванной протекает труба.

Глядя на нее, он вдруг вспомнил, что, когда она улыбалась, у нее на щеках появлялись и исчезали ямочки.

— А я как раз такой адвокат, который может починить трубу в свободное от работы время,— сказал Алан, тоже улыбаясь.— Причем дела с юриспруденцией идут так, что свободного времени хоть отбавляй.

Шарон рассмеялась:

— Тогда я рада, что вспомнила о вас и сказала дедушке.

Швейцар забрал у него пальто, и Алан с любопытством огляделся. Дом, как снаружи, так и внутри, свидетельствовал о довольстве и богатстве. Они стояли в большом высоком зале с полированными панелями на стенах, лепным потолком в стиле ренессанс и блестящим дубовым паркетом под ногами. В большом камине, украшенном по бокам пилястрами с каннелюрами, пылал яркий огонь. Рядом стоял длинный елизаветинский стол, украшенный изящно подобранным букетом из алых и желтых роз. На цветастом кермановском ковре друг против друга стояли благородное йоркширское кресло и диван от Нолла. В другом конце зала, на окнах эркера, висели тяжелые портьеры, расшитые шерстью.

— Дедушка прилетел из Оттавы вчера вечером,— сказала Шарон, подходя к нему.— За завтраком он заявил, что ему нужен молодой человек, не уступающий способностями Аврааму Линкольну. Я ему и сказала, что у меня есть один знакомый, по имени Алан Мейтланд, который хочет стать адвокатом и у которого голова забита всяческими идеями. Кстати, вы их еще не растеряли?

— Боюсь, что так,— сказал Алан, чувствуя себя неловко — очевидно, он наболтал девушке много лишнего, такого, что и сам теперь не припомнит.— Как бы там ни было, благодарю за память обо мне.— Он повертел головой: в доме было жарко, к тому же шею жал воротник туго накрахмаленной рубашки, которую он надел под свой единственный выходной черный костюм.

— Пройдемте в гостиную,— пригласила Шарон.— Дедушка скоро выйдет.— Она открыла дверь в комнату, откуда на них хлынул поток солнечного света.

Гостиная оказалась даже больше вестибюля, только была светлее и не такой внушительной. Здесь преобладала мебель в стиле Чиппендейла и Шератона, на полу лежали персидские ковры, в простенках между окон, драпированных камчатой тканью, висели позолоченные бра с хрустальными подвесками. Противоположную стену украшали подлинники картин Дега, Сезанна, из более современных — Лорена Харриса. В углу гостиной, рядом со стейнвейским роялем, высилась рождественская елка. Окна, зарешеченные свинцовыми переплетами, выходили на террасу с полом из каменных плит.

— Дедушка, я полагаю, и есть сенатор Деверо? — спросил Алан.

— О да, я просто забыла об этом сказать.— Шарон указала ему на чиппендейлский диванчик и сама уселась напротив.— Видите ли, мои родители в разводе. Папа в основном живет в Европе, в Швейцарии, мамочка снова вышла замуж и уехала в Аргентину. Так что я живу здесь у дедушки.— Она говорила все это простодушно, без всякой досады.

— Так-так-так! Значит, это и есть тот самый молодой человек,— раздался с порога громкий голос сенатора. Его седые волосы были тщательно расчесаны и уложены, утренний костюм безупречно отутюжен, в петлице на отвороте пиджака алела розочка... Он вошел в комнату, потирая руки.

Шарон представила их друг другу.

— Прошу прощения, господин Мейтланд,— любезно заговорил сенатор,— за то, что я побеспокоил вас в рождественский праздник. Надеюсь, я не нарушил ваших планов?

— Нет, сэр,— ответил Алан.

— Хорошо, тогда, прежде чем приступить к делу, может быть, выпьем по стаканчику хереса?

— Благодарю, с удовольствием.

На столе из красного дерева стояли бокалы и хрустальный графин. Пока Шарон разливала херес, Алан рискнул заметить:

— У вас прекрасный дом, сенатор.

— Я рад, что он вам понравился, мой мальчик.— Старик, видимо, был искренне тронут его словами.— Я приложил немало усилий, чтобы окружить себя изящными вещицами, которые могут доставить удовольствие.

— У дедушки репутация большого коллекционера,— вставила Шарон. Она подала им бокалы.— Беда только в том, что здесь тебя не оставляет ощущение, будто ты живешь в музее.

— Молодежь любит насмехаться над древностями,— сенатор снисходительно улыбнулся внучке.— Но Шарон не безнадежна, эту комнату мы украшали вместе.

— Результат впечатляет,— сказал Алан.

— Я склонен вам поверить — это на самом деле так.— Глаза сенатора любовно перебегали с предмета на предмет.— Здесь у нас собраны довольно редкие вещицы. Вот эта статуэтка, например, прекрасный образчик эпохи династии Тан.— Он протянул руку и нежно погладил скульптурную группу — всадник на лошади,— изготовленную из раскрашенного фаянса.— Ее сотворил талантливый мастер двадцать один век тому назад, во времена, может быть, более просвещенные, чем нынешние.

— Фигурка на самом деле прелестна,— сказал Алан вслух, а про себя подумал: да тут только в одной комнате целое состояние. Мысленно он сравнил эти хоромы с двухкомнатным домишкой, смахивающим на ящик, который купил Том и где Алан провел вчерашний вечер.

— А теперь перейдем к делу,— заговорил сенатор отрывистым деловым тоном.— Я уже извинился за столь внезапный вызов. Однако дело, которым я озабочен, не терпит отлагательства.— Тут он объяснил, что его сочувствие вызвала судьба молодого скитальца Анри Дюваля, «этого несчастного юноши, который стучится в ворота нашей страны, умоляя нас проявить человеколюбие и впустить его».

— Да,— сказал Алан,— я читал о нем в вечерних газетах. Помнится, я еще подумал, что дело его безнадежно.

Шарон, внимательно слушавшая его, спросила:

— Почему?

— Главным образом потому, что Закон об иммиграции четко определяет, кому разрешен въезд в страну, кому — нет.

— Но если верить газетам,— запротестовала Шарон,— ему отказали даже в судебном расследовании.

— И каково ваше мнение на этот счет, мой мальчик?— Сенатор вопросительно приподнял одну бровь.— Где же наша хваленая свобода, если человек — любой человек— не может добиться разбирательства своего дела в суде?

— Вы не так меня поняли. Я не защищаю существующий порядок вещей. Действительно, когда мы изучали положения Закона об иммиграции в университете, я тогда еще думал о том, как много там несправедливости. Но я говорю о законе, каков он есть. Если вопрос стоит о его изменении, то это по вашей части, сенатор.

Сенатор тяжело вздохнул:

— Трудно иметь дело с таким неуступчивым правительством, как то, что сейчас правит страной. Но скажите, вы на самом деле считаете, что нет никакой возможности помочь бедному юноше — в юридическом плане, конечно?

Алан засомневался.

— Я, признаться, высказал свое мнение экспромтом, необходимо более тщательное изучение вопроса.

— Естественно.

— Так вот, если факты в газетах изложены достоверно, у этого человека нет никаких прав. Прежде чем его дело будет заслушано в суде, ему должны дать официальное разрешение на то, чтобы сойти с корабля, что при существующих правилах весьма проблематично. И даже если он добьется слушания своего дела в суде, сомнительно, чтобы суд вынес решение в его пользу. — Он глянул на Шарон. — Вероятнее всего, случится так, что корабль вновь отправится в плавание и Дюваль вместе с ним гуда, откуда прибыл.

— Может быть, может быть,— задумчиво проговорил сенатор, устремив взгляд на пейзаж Сезанна, висевший на стене напротив.— Но бывают же какие-то лазейки в законе?

— Даже часто,— Алан согласно кивнул.— Я же сказал, что мое мнение составлено без подготовки.

— Да, мой мальчик, сказал.— Сенатор отвел глаза от картины и снова заговорил деловым тоном.— Поэтому я и хочу, чтобы вы основательно занялись этим делом и выяснили, какие лазейки здесь можно использовать. Короче говоря, я хочу, чтобы вы взяли на себя защиту этого юноши в качестве его адвоката.

— Но если он...

Сенатор предостерегающе поднял руку:

— Прошу вас, выслушайте до конца. В мои намерения входит оплата вашего гонорара и других расходов, которые потребуются при ведении дела. В ответ прошу только сохранить мое участие в нем в тайне.

Алан неуверенно заерзал на диванчике. Вот он, тот самый случай, от которого зависит судьба его самого и других. Судебный процесс может кончиться ничем, но если его провести умело, то завяжутся знакомства в кругах юристов, одно дело повлечет за собой другое. Когда он шел сюда утром, он не знал, что его ожидает, но теперь, когда оправдались самые смелые надежды, он почему-то не ощущал радости. Вместо радости его стали терзать сомнения: у старика на уме наверняка что-то есть, такое, что он хочет скрыть. Почувствовав на себе взгляд Шарон, Алан внезапно спросил:

— А почему, сенатор?

— Что «почему», мой мальчик?

— Почему вы хотите сохранить в тайне свое участие в деле? — На какой-то момент старик пришел в замешательство, но тут же лицо его прояснилось.

— В одной хорошей книге, кажется, сказано: «Когда совершаешь доброе деяние, да не ведает твоя левая рука того, что творит правая».

Произнесено это было артистически. Одновременно что-то щелкнуло в мозгу Алана Мейтланда, и он спокойно спросил:

— Доброе деяние, сенатор, или политику?

Сенатор нахмурил брови:

— Боюсь, я не уразумел вашего вопроса.

Вот так рушатся надежды, подумал Алан, вот так рубят сук, на который едва сели, и теряют первого в жизни по-настоящему крупного клиента. Вслух он неторопливо и вдумчиво сказал:

— Иммиграционное право в настоящее время — проблема номер один. А этот случай уже просочился в газеты и может причинить массу неприятностей правительству. Не это ли вы имеете в виду, сенатор,— использовать человека с корабля как пешку в политической игре? Не поэтому ли понадобился вам я, молодой и зеленый, а не ваша обычная адвокатская контора, связь с которой раскрыла бы вашу роль в деле? Простите, сэр, но я не хотел бы начинать свою юридическую карьеру таким образом.

Сказанное прозвучало более резко, чем он рассчитывал, но негодование взяло верх. Теперь он мучился вопросом, как объяснить своему партнеру Тому Льюису происшедшее и сделал бы Том на его месте то же самое. У Тома гораздо больше благоразумия, он не отказался бы так по-донкихотски от высокого гонорара.

Внезапно до его слуха донеслось какое-то урчание: к своему удивлению, он понял, что это смеется сенатор Деверо.

— Вы сказали: молодой и зеленый? — Сенатор снова закатился смехом, отчего его живот мелко колыхался.— Как бы не так: молодой — это верно, но уж никак не зеленый. Что ты на это скажешь, Шарон?

— Я скажу, дедушка, что тебя раскусили.— Алан заметил, что она смотрит на него с уважением.

— Несомненно, дорогая, еще как раскусили! Вот какого молодца ты мне нашла!

Алан понял, что ситуация в чем-то изменилась, только еще не разобрался, каким образом. Единственное, в чем он убедился, было то, что сенатор Деверо — человек двуличный и с ним надо держать ухо востро.

— Ну и ладно, теперь все наши карты выложены на стол, можно играть в открытую,— заговорил сенатор мягко, его тон стал менее назидательным, словно он обращался к равному.— Предположим, вы правы в своих догадках, что тогда? Неужели юноша на судне стал меньше заслуживать юридической помощи, разве он потерял право на защиту только потому, что мотивы одного лица, мои в частности, случайно совпали с политическими мотивами? Если бы вы тонули и кто-нибудь поспешил к вам на помощь, разве вы отказались бы от нее лишь потому, что тот человек рассчитывает использовать вас каким-то образом?

— Нет,— сказал Алан,— вряд ли отказался.

— Так какая же разница? — Сенатор Деверо наклонился к Алану.— Позвольте вас спросить: вы верите в торжество справедливости?

— Конечно.

— Ага, конечно! — Сенатор многозначительно кивнул.— Тогда давайте возьмем этот случай с молодым человеком на корабле. Мы знаем, у него нет никаких юридических прав: он не канадец и не законный иммигрант. Он даже не из тех, кто поживет у нас недолго и опять уезжает. Он вообще никто, он не существует в глазах закона. Поэтому, пожелай он обратиться за помощью к закону, то есть подать в суд просьбу о разрешении на въезд в страну, он даже этого не сможет сделать. Я правильно излагаю суть вопроса?

— Я бы изложил это другими словами, но суть дана верно.

— Иначе говоря, да?

Алан усмехнулся: «Да, сенатор».

— А теперь представим себе, что какой-то человек на судне, стоящем в порту Ванкувера, совершил убийство или поджог. Что с ним будет?

Алан кивнул — ему было ясно, к чему клонит сенатор.

— Его арестуют, отведут на берег и подвергнут суду.

— Вот именно, мой мальчик. И если он виновен, его накажут, независимо от гражданства или при отсутствии такового у преступника. Как видите, руки закона могут дотянуться до Дюваля, хотя сам Дюваль не может протянуть руки к закону за помощью.

Довод был довольно убедительным — неудивительно, подумалось Алану, что сенатор считается опытным полемистом. Но неважно, какой он полемист, важно то, что высказал он весьма здравое суждение. На самом деле, почему закон должен работать в одну сторону — против человека, а не на пользу ему? И хотя сенатор действует из политических соображений, это не меняет существа дела, которое сводится к следующему: человек, фактически проживающий в нашем обществе, лишен основных его прав.

Алан задумался: чем может помочь закон юноше на корабле? Совсем ничем или все-таки чем-то может? А если ничем — то почему?

Алан не питал наивных иллюзий насчет закона. При всей своей неопытности в юриспруденции он знал, что правосудие не вершится автоматически или беспристрастно, а несправедливость подчас торжествует над справедливостью. Ему было отлично известно, что общественное положение или богатство оказывают существенное влияние на судей при определении наказания за преступление. Тот, кто может позволить себе воспользоваться услугами адвокатов, искушенных в тонкостях судебного процесса, имеет меньше шансов подвергнуться наказанию, чем те, у кого на это нет средств. Невиновным часто трудно воспользоваться своими правами из-за судебной волокиты, а те, кто заслуживает оправдания, не добиваются справедливого приговора только потому, что стоимость каждого судебного заседания слишком высока для них. С другой стороны, перегруженные делами судьи выносят спешные приговоры, не заботясь должным образом о соблюдении прав обвиняемых.

Алан знал о подобных вещах, как знали о них все студенты и молодые юристы. Каждый случай несправедливости огорчал его, и он был не единственный, кто страдал от нарушения законности: страдали многие его коллеги, не растерявшие своего идеализма за долгие годы юридической практики.

При всех недостатках правосудия закон обладает важным достоинством: он действует.

Он существует, и в этом его величайшая заслуга.

Существование закона — это признание равенства людей перед ним. Что касается недостатков, то они могут быть устранены с помощью реформ, которые вечно отстают от требований времени. А пока что двери судов, так же как и двери кассационных инстанций, широко распахнуты для всех, от жалкого бедняка до великих мира сего.

Для всех, кроме, как оказалось, человека по имени Анри Дюваль.

Алан заметил, что сенатор испытующе смотрит на него. На лице Шарон отразилась тень недовольства.

— Сенатор Деверо,— сказал Алан,— если я возьмусь вести дело — при условии, конечно, что человек с корабля согласится на мою защиту,— то в таком случае он сам должен быть моим клиентом. Правильно?

— Что ж, пожалуй, возражений это не вызывает.

Алан улыбнулся:

— Иначе говоря — да!

Сенатор откинул голову, залившись смехом:

— Ей-Богу, вы начинаете мне нравиться, мой мальчик! Пожалуйста, продолжайте.

— Поскольку вы предпочитаете держаться в тени,— осторожно проговорил Алан,— я оставляю за собой право предпринимать любые действия в интересах моего клиента на основе собственных решений или решений моего клиента, без консультаций с третьей стороной.

Сенатор проницательно глянул на Алана:

— А разве вы, молодой человек, не считаете справедливой пословицу: «Кто платит, тот и заказывает музыку»?

— Нет, сэр, в данном случае она не годится. Я хочу уведомить вас, что все мои действия будут предприняты в интересах клиента, а не ради успеха политических махинаций.

Улыбка сошла с лица сенатора, а в голосе проскользнули холодные нотки, когда он сказал:

— Мне следует напомнить вам, что на вашем месте любой молодой человек с радостью ухватился бы за мое предложение.

Алан поднялся.

— Тогда я предложу вам заглянуть в пожелтевшие страницы хорошей книги в поисках еще одной цитаты.— Он повернулся к Шарон: — Простите, если я разочаровал вас.

— Минуточку! — послышался голос сенатора. Он поднялся и встал перед Аланом, преграждая ему дорогу, затем загремел: — Позвольте заметить вам, мой мальчик, что я считаю вас самым наглым, неблагодарным и строптивым юношей, и я принимаю ваши условия!

Они скрепили договор рукопожатием. На приглашение позавтракать вместе Алан ответил отказом:

— Мне нужно скорее побывать на корабле. До его отплытия остается не так уж много времени.

Шарон проводила его до двери. Натягивая пальто, Алан ощутил близость ее тела и слабый аромат духов. Смущенный, он сказал:

— Рад был повидаться с вами, Шарон.

Она улыбнулась:

— Я тоже.— И снова ямочки появились и исчезли на ее щеках.— Поскольку вы не хотите приходить к дедушке с докладом, загляните к нам как-нибудь в гости.

— Меня удивляет одна вещь,— проговорил Алан радостно,— как это я не удосужился заглянуть сюда раньше.

3

Дождь, ливший всю прошлую ночь, оставил на причале лужи, и Алан осторожно обходил их, время от времени бросая взгляд на строй кораблей, чьи корпуса высились мрачными силуэтами на фоне серых низких туч. Однорукий сторож с дворнягой — единственный человек, повстречавшийся ему на этой тихой, безлюдной пристани,— направил его сюда, и он шел вдоль ряда кораблей, читая их названия. «Вастервик» оказался вторым с конца.

Тонкая струйка дыма, которую ветер тут же подхватывал и уносил, служила единственным признаком присутствия людей на судне. Вокруг него было тихо, лишь внизу едва слышно плескалась вода и поскрипывали бревна причальной стенки да сверху иногда доносился печальный крик чайки, распластавшейся в полете. Звуки гавани всегда навевают уныние, подумал Алан, и посочувствовал человеку, навестить которого он пришел,— сколько вот таких гаваней ему пришлось повидать и послушать с палубы своего корабля.

А еще он попытался представить себе, что за человек этот Анри Дюваль. Газеты, правда, расписывают его сочувственно, но вряд ли стоит верить газетам — они врут так, что приходится только удивляться. Вероятнее всего, это один из тех морских бродяг, которые никому не нужны, и не без оснований.

Он подошел к железным сходням судна и стал подниматься по ступеням на палубу, держась руками за перила. Поднявшись наверх, глянул на руки — они были вымазаны ржавчиной.

Вход на судно преграждала цепочка, на ней висела фанерка с коряво нацарапанными буквами:

Посторонним вход воспрещен

по приказу капитана

С. Яабека

Алан снял цепочку и ступил на палубу. Не успел он сделать несколько шагов к стальному люку, как его остановил окрик:

— Вы что, не видите объявления? Мы больше не пускаем репортеров.

Алан повернулся: к нему подходил моряк лет тридцати пяти, высокий, жилистый и так же, как судно, запущенный: лицо заросло щетиной, коричневый костюм был мятый. Судя по картавому «р», он, скорее всего, был скандинавом.

— Я не репортер,— сказал Алан,— мне нужно повидаться с капитаном.

— Капитан занят, я — третий помощник капитана.— Он зашелся в простудном кашле, прочистил горло и аккуратно сплюнул за борт.

— Здорово вы простудились,— сочувственно сказал Алан.

— Все из-за вашего климата — сырого и холодного. У нас, в Швеции, тоже холодно, однако воздух резкий, как нож. Зачем вам капитан?

— Я адвокат. Пришел узнать, чем могу помочь вашему нелегальному пассажиру Анри Дювалю.

— Дюваль, Дюваль — вечно этот Дюваль. Подумаешь — важная персона. И ничем вы ему не поможете. Мы — как это сказать? — влипли с ним. Он останется с нами до тех пор, пока корабль не потонет.— Моряк саркастически усмехнулся.— Оглядитесь вокруг, ждать осталось недолго.

Алан разглядел ржавые, облупившиеся стены надстроек. Принюхавшись, уловил вонь, окутавшую корабль, словно трюмы его были забиты гнилой капустой.

— Да,— подтвердил он, — тут вы правы.

— Так вот,— сказал помощник капитана,— поскольку вы не газетчик, капитан, возможно, примет вас. Пойдемте,— махнул он рукой Алану.— Я проведу вас к нему как рождественский подарочек.

В капитанской каюте стояла страшная духота. Хозяин каюты, вероятно, был любителем жары, поскольку оба иллюминатора, выходившие на верхнюю палубу, были плотно задраены. Воздух был сизым от табачного дыма.

Когда Алан вошел, капитан Яабек, в майке и домашних тапочках, поднялся с кожаного кресла навстречу ему, положив на стол книгу — толстенный том,— которую он читал перед его приходом.

— Вы очень добры, что согласились принять меня,— сказал Алан.— Меня зовут Алан Мейтланд.

— А меня — Сигурд Яабек.— Он протянул шишковатую, поросшую волосами руку.— Мой третий помощник сказал, что вы адвокат.

— Верно,— подтвердил Алан.— Я прочитал в газетах о вашем «зайце» и решил узнать, не могу ли я ему чем помочь.

— Присаживайтесь, пожалуйста.— Капитан указал на стул и сам опустился в свое кресло. В отличие от остальной части корабля, как отметил Алан, каюта была чистой и уютной, сияла полировкой и начищенной медью. Три стены в каюте были отделаны полированными панелями, посередине стоял обеденный стол с тремя кожаными креслами, в углу — конторка с откидной крышкой. Дверь, закрытая портьерой, вела в другую каюту, очевидно спальню. Алан переводил взгляд с предмета на предмет, пока не остановился на книге, которую читал капитан.

— Достоевский,— сказал капитан,— «Преступление и наказание».

— Вы читаете ее в оригинале, по-русски? — удивился Алан.

— Читаю, но медленно,— ответил капитан.— Читать по-русски я могу еще не очень хорошо.— Он взял из пепельницы трубку, выбил ее и опять набил табаком.— Достоевский верит в справедливость, которая в конечном счете всегда торжествует.

— А вы?

— Верю, только ждать ее приходится слишком долго, вот молодежь не умеет ждать.

— Как, например, Анри Дюваль?

Капитан задумался, попыхивая трубкой.

— А на что вы надеетесь? Он никто, его не существует на свете. Что вы сможете сделать для него?

— Возможно, ничего, и все-таки мне хотелось бы с ним поговорить: им заинтересовались многие люди, а некоторые из них хотят по мере возможности помочь ему.

Капитан Яабек хитро прищурился.

— И вы думаете, этот интерес будет долгим? Кто он такой, мой «заяц», чтобы о нем долго помнить? Как это у вас говорят: «Чудо длится девять дней, а на десятый даже у щенка на него открываются глаза». Так вот, Дюваль — «чудо на девять дней».

— В таком случае у него их осталось семь.

Капитан снова помолчал, прежде чем ответить.

— Понимаете, избавиться от этого человека мне повелевает мой долг. Кормежка «зайца» обходится недешево, а судовождение приносит мало денег. А когда доходы низкие, приходится экономить на всем. Вы же видите, в каком состоянии теплоход.

— Понятно, капитан.

— А этот парнишка у нас уже двадцать месяцев. За это время можно не только составить мнение о человеке, но и привязаться к нему.— Слова падали медленно и веско.— У парня была нелегкая жизнь, боюсь, и останется такой, только это не мое дело. И все же мне бы не хотелось, чтобы парню внушили надежду, которая потом рухнет,— ведь так поступать жестоко.

— Я могу только повторить, что кое-кто хочет, чтобы с ним обошлись по справедливости, хотя вполне вероятно, что попытка не удастся; но как можно знать наверняка, если не попробовать?

— Верно,— кивнул капитан.— Хорошо, господин Мейтланд, я пошлю за Дювалем, и вы поговорите с ним здесь. Мне лучше уйти?

— Нет, я бы предпочел разговаривать с ним в вашем присутствии.

Анри Дюваль, нервничая, остановился на пороге. Он бросил оценивающий взгляд на Алана, затем перевел его на капитана Яабека.

— Не бойся, Анри, этот джентльмен — адвокат, он хочет помочь тебе.

— Да, я прочитал о вас вчера,— с улыбкой сказал Алан. Он протянул руку скитальцу, тот неуверенно пожал ее. Алан заметил, что Дюваль был моложе, чем на газетных снимках, в его глубоко посаженных глазах застыло выражение обеспокоенной настороженности, заметил он и следы стараний содержать себя в порядке: выстиранные рабочие штаны из простой хлопчатки и тщательно заштопанную морскую тельняшку.

— Там хорошо написано? Да? — спросил Анри с беспокойством.

— Очень хорошо, и я пришел узнать, что там правда, что — нет.

— Все правда! Я говорить правда! — Его лицо приняло обиженное выражение, как будто его обвинили во лжи. Алан подумал: «Мне нужно тщательнее выбирать слова».

Я не сомневаюсь в этом,— сказал он примирительно.— Я хотел сказать, не переврала ли газета то, что вы рассказали.— Дюваль мотнул головой, все еще обиженный.

— Ну хорошо, забудем пока об этом,— сказал Алан. Начало вышло неудачным, надо зайти с другого конца.— Капитан сказал вам, что я адвокат. Если вы не против, я буду вашим защитником и попытаюсь протолкнуть ваше дело в суд этой страны.

Анри опять глянул на капитана.

— У меня нет денег. Я не могу заплатить адвокату.

— Вам и не надо платить,— сказал Алан.

— А кто будет платить? — В его глазах опять появилась настороженность.

— Заплатит кто-то другой.

Капитан вмешался:

— Есть веская причина, господин Мейтланд, не позволяющая вам сказать, кто тот человек, который будет платить?

— По инструкции, полученной мною, я не имею права раскрыть его имя. Могу лишь сказать, что он проникся глубоким сочувствием к Анри и готов помочь ему.

— Есть же на свете добрые люди! — проговорил капитан. Очевидно, удовлетворенный ответом, он одобрительно кивнул Дювалю.

Вспомнив о сенаторе Деверо и его намерениях, Алан на миг испытал угрызения совести, но тут же заглушил их, дав себе слово точно придерживаться условий, вырванных у сенатора.

— Если я останусь Канада, я буду работать,— твердил Анри свое.— Я заработаю деньги и верну, вот увидите.

— Как хотите,— сказал Алан,— если сможете, то расплатитесь.

— Я заплатить деньги.— Лицо юноши светилось страстным желанием, свидетельствовавшим о серьезности намерений. Выражение настороженности исчезло.

— Правда, мне следует предупредить вас, что моя попытка может оказаться безуспешной. Вы поняли?

Дюваль, казалось, был озадачен, и капитан объяснил:

— Мистер Мейтланд сделает все, что в его силах, но иммиграционные власти могут отказать ему — сказать нет, как бывало раньше.

Дюваль медленно склонил голову: «Понятно».

— Мне пришла в голову одна мысль, капитан Яабек,— сказал Алан.— Вы водили Анри в департамент иммиграции и просили там заслушать официальную просьбу Дюваля о высадке на берег?

— На теплоходе был представитель иммиграционных властей...

— Нет, я имею в виду совсем другое,— настаивал Алан.— Я говорю о вашем визите в здание иммиграционной службы и требовании официального расследования его дела.

— Что толку? — Капитан пожал плечами.— Везде одно и то же. Кроме того, стоянки в порту коротки, а у меня полно хлопот с кораблем. Сегодня Рождество, вот почему я читаю Достоевского.

— Другими словами,— осторожно уточнил Алан,— вы были слишком заняты, чтобы потребовать официального расследования его дела. Я правильно вас понял? — Он старался говорить беззаботным тоном, чтобы скрыть волнение, охватившее его оттого, что у него в голове забрезжила некая идея.

— Именно так,— ответил капитан.— Если бы была хоть какая-нибудь польза...

— Пока мы это оставим,— сказал Алан. Мысль, зародившаяся у него в мозгу, была смутной и неуловимой — во всяком случае, ему надо было проштудировать еще раз свод иммиграционных законов, прежде чем прийти к конкретному решению. Он резко переключился на иную тему:

— Анри, мы с вами сейчас займемся вот чем: еще раз переберем события вашей жизни от самых первых впечатлений до сегодняшнего дня. Я знаю, в газетах уже писали о них, но, может быть, что-то оставлено без внимания, что-то вы вспомнили позже. Почему бы не начать с начала? Что вам приходит на память прежде всего?

— Моя мама,— сказал Дюваль.

— Что вы помните о ней?

— Она была доброй. Когда она умерла, никто не был так добр ко мне, пока я не попал на этот теплоход.

Капитан Яабек поднялся с кресла и, повернувшись спиной к Алану и Дювалю, принялся набивать трубку.

— Расскажите-ка мне о вашей маме, Анри, как она выглядела, о чем рассказывала вам, что вы делали вместе.

— Мама была красивая. Когда я был маленьким, брала меня на руки и пела мне.— Молодой скиталец говорил медленно, осторожно, словно прошлое было таким хрупким, что он опасался, как бы оно не рассыпалось.— Один раз она сказала: скоро мы сядем на корабль и найдем себе новый дом...— Он рассказывал долго, то запинаясь через слово, то более уверенно. Его мать, как ему казалось, принадлежала к семье, которая вернулась во Францию еще до его рождения. Совершенно не ясно, почему она не поддерживала связь с родителями. Возможно, это касалось отца, который жил с ними какое-то время в Джибути, а потом пропал, отправившись в плавание.

В целом рассказ мало отличался от того, что он поведал Дэну Орлиффу два дня назад. Алан выслушал его внимательно, помогая ему в некоторых местах, подбрасывая иногда вопросы или заставляя возвращаться к тем эпизодам, где он путался. Но главным образом он следил за выражением его лица. Это было живое лицо, на котором как в зеркале немедленно отражались переживания, связанные с тем или иным событием, возникающим перед мысленным взором юноши, а однажды, когда он рассказывал о смерти матери, в его глазах даже блеснули слезы.

— Почему вы хотите поселиться именно здесь, в Канаде?— закончил расспросы Алан. Тут уж, подумал он, ему не удержаться от фальши — он наверняка скажет что-нибудь вроде: «Канада — чудесная страна, я всегда мечтал жить здесь». Но вместо этого Дюваль, подумав, ответил:

— Все другие сказали мне «нет». Канада — моя последняя попытка. Если опять «нет», то Анри Дюваль нигде не найдет дома, никогда.

— Что ж,— сказал Алан,— думаю, я получил честный ответ.

Он почувствовал себя странно растроганным. Когда он шел сюда, то был настроен скептически, хотя и собирался предпринять кое-какие юридические шаги без особых надежд на успех. Но сейчас ему хотелось большего, хотелось добиться положительного результата для Дюваля, чего бы это ему ни стоило. Он добьется освобождения парня с корабля, чтобы дать ему шанс жить так, как позволит судьба, в меру собственных сил и способностей, в чем ему до сих пор было отказано.

Только по силам ли Алану добиться этого? Где-то в законе должна быть лазейка, через которую можно будет вызволить паренька с судна! А если таковая есть, то нужно скорее заняться ее поисками, не теряя времени.

В конце беседы капитан Яабек несколько раз уходил и возвращался. Как раз в этот момент он оказался в каюте, и Алан спросил его:

— Сколько времени корабль простоит в Ванкувере?

— Мы рассчитывали простоять здесь пять дней. К несчастью, моторы нуждаются в ремонте, поэтому мы простоим не менее двух недель, а может быть, и три.

Алан обрадованно кивнул: две-три недели, конечно, в обрез, но все-таки не пять дней.

— Если я буду выступать защитником Дюваля, я должен получить от него доверенность на ведение дела.

— Напишите на бумаге то, что нужно,— сказал капитан Яабек,— а он подпишет, он умеет расписываться.

Алан вытащил из кармана блокнот и, подумав, написал:

«Я, Анри Дюваль, в настоящее время нахожусь под арестом на теплоходе «Вастервик», стоящем у причала Ла-Пуент, Ванкувер, Британская Колумбия. Прошу отнестись к данной расписке как к официальному заявлению в департамент иммиграции с просьбой о разрешении высадиться с корабля в вышеупомянутом порту и сим удостоверяю, что я поручаю Алану Мейтланду из фирмы «Льюис и Мейтланд» действовать от моего имени в качестве защитника во всех делах, касающихся данного заявления».

Капитан внимательно выслушал документ, прочитанный вслух Аланом, и одобрительно кивнул:

— Все правильно,— сказал он Дювалю.— Если ты хочешь, чтобы господин Мейтланд помог тебе, поставь свою подпись на бумаге.

Взяв ручку у капитана, Анри медленно и неуклюже вывел свою подпись детским, корявым почерком. Алан с нетерпением следил за процедурой подписания — им владела только одна мысль: поскорее выбраться с теплохода, чтобы тщательно продумать ту едва уловимую идею, которая пришла ему в голову раньше. Его все сильнее охватывало волнение. Конечно, то, что он придумал, имеет мало шансов на успех, но нельзя упускать ни одного, даже малейшего шанса, если он хочет добиться чего-нибудь для Дюваля.

Гарви Уоррендер

1

Короткий рождественский праздник промелькнул как одно мгновение.

На Рождество, рано утром, Хаудены посетили церковь, чтобы приобщиться к святому причастию, а вернувшись домой, до завтрака принимали гостей — главным образом официальных лиц, явившихся поздравить их с праздником, и некоторых личных друзей. В середине дня заезжали Лексингтоны, и премьер-министр провел около двух часов в частной беседе с Артуром, обсуждая детали вашингтонской встречи. Потом Хаудены побеседовали по трансатлантической связи с дочерьми, зятьями и внуками в Лондоне, собравшимися вместе на рождественские каникулы. Разговор длился долго, и, взглянув в какой-то момент на часы, Джеймс Хауден обрадовался, что расходы за телефонные переговоры понесет его богатый зятек-промышленник, а не он. Еще позже Хаудены отобедали в одиночестве, и премьер-министр опять занялся делами в своем кабинете, а Маргарет устроилась в кресле перед телевизором посмотреть фильм.

Это была старая сентиментальная лента Джеймса Хилтона «Прощайте, мистер Чипс», и Маргарет с грустью вспомнила, что они с Хауденом видели этот фильм еще в тридцатые годы, а нынче ни Роберта Доната, исполнявшего главную роль, ни режиссера фильма давно нет в живых, и они с Хауденом уже давно в кино не ходят... В половине двенадцатого, пожелав мужу спокойной ночи, Маргарет легла спать, тогда как Хауден просидел в кабинете до часу ночи.

Рождество Милли Фридмен не было насыщено событиями и прошло не так интересно. Проснулась она поздно, после некоторого раздумья решилась отправиться в церковь просто послушать литургию, без причастия. В середине дня она поехала на такси к подруге, пригласившей ее на обед,— та была тоже из Торонто и теперь жила в Оттаве с мужем, имела кучу ребятишек. Вскоре они стали действовать Милли на нервы, еще более ей прискучил разговор о воспитании детей, о прислуге и дороговизне жизни. Лишний раз — а это случалось не так уж редко — Милли убедилась, что была права, не выходя замуж: сцены так называемого семейного блаженства не внушали ей восторга. Милли куда больше нравилась ее отдельная уютная квартирка, самостоятельность и ответственная работа. Тут она подумала: а может быть, я старею и черствею душой? Все же, когда пришла пора прощаться, она почувствовала большое облегчение. Муж подруги отвез ее домой и по дороге пытался с ней заигрывать, но она решительно пресекла всякие попытки ухаживания.

Весь день она неотступно думала о Брайене Ричардсоне, спрашивая себя, чем он занимается, позвонит ли ей, но звонка так и не последовало. Обманутые ожидания повергли ее в глубокое уныние.

Здравый смысл предостерегал об опасности нового увлечения, чреватого осложнениями. Она напоминала себе о том, что Ричардсон женат, о невозможности постоянных отношений между ними, о собственной ранимости... Но не могла избавиться от мыслей о нем, непонятные грезы туманили ей рассудок, в ушах эхом звучали нежные слова: «Ты нужна мне, Милли, я не знаю, что еще сказать, скажу только — ты мне нужна». С воспоминанием об этих словах она погрузилась в сон.

Для Брайена Ричардсона Рождество было напряженным рабочим днем. Рано утром выйдя от Милли, он отправился домой, где проспал часа четыре, пока его не разбудил будильник. Он отметил, что Элоиз так и не вернулась домой, и это ничуть его не удивило. Наскоро перекусив, он отправился в штаб-квартиру партии на Спаркс- стрит, где провел большую часть дня, разрабатывая генеральный план предстоящей кампании, который они обсудили с премьер-министром накануне. Поскольку кроме него и привратника в здании никого не было и никто не мешал ему, он успел выполнить основную часть работы, после чего вернулся в свою все еще пустующую квартиру с чувством удовлетворения.

Пару раз в течение дня, к собственному удивлению, его отвлекали от дел воспоминания о Милли, такой, какой она была ночью. Он с трудом поборол искушение

позвонить ей — сработало чувство осторожности. В конце концов это не более чем обычное любовное приключение, которое нельзя принимать всерьез. Вечером он немного почитал на сон грядущий и рано заснул.

Так пролетело Рождество.

Было 11 часов утра 26 декабря.

2

— Господин Уоррендер на месте. Сообщаю на случай, если вы хотите встретиться с ним,— заявила Милли Фридмен. Она проскользнула в кабинет премьер- министра с подносом для кофе в тот момент, когда там не было ответственного секретаря премьера — серьезного, честолюбивого молодого человека из богатой семьи по имени Эллиот Прауз. Он все утро то исчезал из кабинета, получив указания премьера, то опять появлялся, чтобы доложить ему об исполнении поручения, как только образовывалась брешь в сплошном потоке посетителей. Милли было известно, что такая оживленная деятельность связана с подготовкой к предстоящим вашингтонским переговорам.

— А зачем мне нужен Уоррендер? — слегка раздраженно спросил Хауден, оторвавшись от папки, которую он сосредоточенно изучал — одну из многих с грифом «Совершенно секретно», что лежали перед ним на столе. Содержимое папок касалось проблем межконтинентальной обороны, а Хауден никогда особо не интересовался военными делами. Теперь он вынуждал себя сосредоточиться на них, стараясь усвоить факты. Иногда он чертыхался из-за того, что это занятие оставляло ему мало времени на решение тех проблем, которые для него как для политика представляли главный интерес.

Наливая кофе из алюминиевого термоса в чашку, Милли ровным голосом ответила:

— Насколько мне помнится, вы вызывали мистера Уоррендера перед праздником, но он тогда отсутствовал.— Она бросила в чашку, как обычно, четыре кусочка сахара и обильно разбавила кофе сливками, затем осторожно поставила перед премьер-министром чашку и тарелочку с шоколадными пирожными.

Джеймс Хауден отложил папку, откусил от пирожного и сказал:

— Эти пирожные лучше, чем в прошлый раз,— больше шоколада.

Милли улыбнулась. Если бы Хауден был повнимательней, он бы также заметил, что сегодня она особенно оживлена и чрезвычайно привлекательна в коричневом с голубой искоркой костюме и в голубой блузке.

— Помнится, действительно вызывал,— помолчав, сказал премьер-министр.— Там была еще какая-то заварушка в Ванкувере в связи с иммиграцией.— Он с надеждой добавил: — Но сейчас, вероятно, все утряслось.

— Ничего не утряслось,— возразила Милли.— Господин Ричардсон звонил мне утром и просил напомнить об этом деле. Он сообщил, что газеты на Западе подняли большой шум, да и восточная пресса проявляет к нему интерес.— Она, разумеется, промолчала о том, какими словами Брайен Ричардсон закончил с ней разговор: «Вы чудесная девочка, Милли, я не перестаю думать о вас, мы еще об этом поговорим».

Джеймс Хауден вздохнул:

— Тогда встречи с Уоррендером не избежать. Найдите для него время и вызовите его. Десяти минут будет достаточно.

— Хорошо, — сказала Милли,— я назначу ему встречу на сегодняшнее утро.

Потягивая кофе, Хауден спросил:

— Там, в приемной, скопилось много дел?

— Не очень,— покачала головой Милли,— ничего такого, что не терпит отлагательства. Я передала несколько важных дел мистеру Праузу.

— Молодец! — Хауден потрепал Милли по плечу.— Поступайте так впредь, по крайней мере на протяжении еще нескольких недель.

Временами, даже теперь, он испытывал к Милли какое-то странное ностальгическое чувство, хотя физического влечения давно уже не было. Иной раз он даже удивлялся тому, что с ними произошло, той пылкости и страсти, что владела им когда-то. Конечно, виной тому была скука, которой не может избежать ни один член парламента, находясь в оппозиции,— нужно же заполнить чем-то томительные часы безделья во время парламентских заседаний. К тому же Маргарет долго отсутствовала тогда, занимаясь детьми... Теперь все это казалось ему чем-то далеким, словно произошло с кем-то другим.

— Мне ужасно не хочется расстраивать вас, но...— Милли замялась.— Получено письмо из банка. Еще одно напоминание, что ваш счет исчерпан.

Вернувшись мыслями в настоящее, Хауден мрачно сказал:

— Вот не было печали...— Опасение, что так случится, было у него еще тогда, когда Маргарет затронула эту тему три дня тому назад, но в то время он решил не затевать разговора, чтобы не расстраиваться лишний раз. Частично он сам виноват в своем безденежье: стоило ему намекнуть кому-нибудь из богатых сторонников партии или щедрым американским друзьям, как деньги потекли бы к нему со всех сторон. Другие премьер-министры так и поступали, но он принципиально не хотел одалживаться из чувства гордости. Его жизнь начиналась в сиротском приюте, где он жил за счет общественной благотворительности, и ему претила мысль в конце жизни опять оказаться в зависимости от помощи благодетелей. Он вспомнил, как озабочена была Маргарет тем, что их скромные сбережения так быстро расходятся.

— Придется вам позвонить в «Монреаль траст», свяжитесь там с господином Мэддоксом и попросите его приехать сюда.

— Я так и сделала,— ответила Милли,— я проверила расписание приема на завтра и выяснила, что единственное свободное время, когда вы можете принять его,— завтра после полудня. Он прибудет к этому времени.

Хауден согласно кивнул. Он всегда был благодарен Милли за эффективное и быстрое решение проблем.

Он допил кофе — он любил его пить обжигающе горячим, с большим количеством сахара и сливок,— и Милли налила ему вторую чашку. Откинувшись на спинку туго набитого кожаного кресла, он отдыхал, радуясь свободной минутке, которых выдавалось не так уж много за день. Через десять минут он опять примется за дела с такой энергией и в таком темпе, что его сотрудники едва смогут поспевать за ним. Милли знала это и за долгие годы совместной работы научилась отдыхать в свободные минуты.

Вдруг Хауден спросил как бы между прочим:

— Вы читали расшифровку протокола?

— Заседания Комитета обороны?

Откусив кусочек пирожного, Хауден кивнул.

— Да,— ответила Милли,— читала.

— И что же вы думаете по этому поводу?

При всей легкости тона, с каким был задан вопрос, она знала, что от нее требуется честный ответ. Как-то Хауден пожаловался ей: «В половине случаев, когда я пытаюсь узнать, что думают люди, я не могу добиться правды. Они говорят только то, что, как они считают, понравится мне».

— Меня волнует вопрос: что мы, канадцы, оставим после себя как нация? Если такое случится — я имею в виду заключение союзного договора,— мне не понятно, как мы сможем вернуться к прежнему порядку вещей.

— Да,— сказал Хауден,— этого и я не понимаю.

— Следовательно, начнется процесс заглатывания нас Соединенными Штатами, пока мы не станем частью Штатов, пока окончательно не утеряем собственную независимость?— Задавая вопрос, Милли подумала про себя: «А так ли уж это важно? Что такое независимость, как не простая иллюзия, о которой так любят говорить люди? Разве кто-нибудь бывает по-настоящему независим? Все мы зависим друг от друга, и отдельные люди, и целые нации». Ей захотелось узнать мнение Брайена Ричардсона, она с удовольствием побеседовала бы с ним на эту тему.

— Возможно, нас проглотят или создастся на время видимость этого,— сказал Хауден медленно.— Но после войны все может оказаться наоборот.— Он замолчал, сохраняя выражение задумчивости на своем продолговатом лице.— Видите ли, Милли, войны имеют свойство переворачивать обычный порядок вещей: они истощают одни нации, рушат их империи и возносят другие. Порой те, кто думает, что выиграли войну, на самом деле ее проиграли. Так было с Римом и другими государствами в свое время: Палестиной, Италией, Францией, Британией. То же самое может случиться с Россией или Соединенными Штатами, а быть может, с обоими одновременно, и тогда Канада станет сильнейшей из стран.— Он подождал и добавил:— Люди впадают в большое заблуждение, когда полагают, что великие исторические перемены совершаются на протяжении длительных отрезков времени, тогда как они могут произойти буквально на глазах, при жизни одного поколения.

У Хаудена имелось еще одно соображение, которое он оставил при себе: в условиях взаимных обязательств канадский премьер-министр может сохранить больше влияния, чем при полной независимости страны. Он может стать посредником, чей авторитет и власть со временем возрастут, и, если он будет обладать этой властью, ее можно использовать на благо страны. Самое главное — не упускать окончательно из рук нити канадской независимости, превратив ее в предмет торга за влияние.

— Я понимаю важность перенесения ракетных баз на Север, и мне известны ваши высказывания о спасении сельскохозяйственных зон от радиоактивных осадков. Но ведь это означает сползание страны на грань войны, верно?

Не поделиться ли с Милли своим убеждением в неизбежности войны и необходимости готовиться к ней, чтобы выжить? Нет, решил Хауден, эти взгляды не для публичного разглашения, и тут ему лучше воздержаться.

— Все зависит от выбора той стороны, к которой мы примкнем. Пока еще есть возможность выбора. В известном смысле, если мы верим в определенные моральные ценности, наш выбор предопределен. Но люди всегда склонны откладывать дела на завтра, избегать решений, сидеть сложа руки в надежде, что все обойдется и неприятности исчезнут сами собой.— Он потряс головой.— Но у нас нет больше времени на ожидания.

Милли испытующе спросила:

— А не трудно ли будет убедить народ?

Мимолетная улыбка скользнула по губам премьер-министра.

— Еще как трудно! Здесь поднимется такой шум, что нам придется жарко!

— Ну, здесь-то я сразу наведу порядок,— сказала Милли. Она почувствовала прилив нежности и восхищения к этому необыкновенному человеку, который за долгие годы их совместной работы добился многого и готов взвалить себе на плечи еще более тяжкий груз. Это была не та прежняя неуемная страсть, которую она испытывала когда-то, это было скорее глубокое материнское чувство— стремление защитить и уберечь его от грядущей бури. Сейчас ей достаточно было сознавать, что она нужна ему.

Хауден спокойно заметил:

— Вы всегда и во всем наводили порядок, Милли. Для меня это так много значило.— Он поставил чашку на стол в знак того, что отдых закончился.

Спустя сорок пять минут Милли ввела в кабинет досточтимого Гарви Уоррендера.

— Садитесь, пожалуйста,— произнес Хауден холодно.

Министр гражданства и иммиграции втиснул свое пухлое тело с выпирающим животом в кресло для посетителей напротив Хаудена и беспокойно заерзал.

— Слушайте-ка, Джим,— сказал он, делая попытку установить дружескую атмосферу.— Если вы позвали меня затем, чтобы сказать, что я давеча свалял дурака, то я первым заявляю об этом: я действительно свалял дурака, о чем чертовски сожалею.

— К несчастью,— сказал Хауден язвительно,— ваши извинения несколько запоздали. А кроме того, если вы предпочитаете вести себя как последний пьянчужка, то прием у генерал-губернатора вряд ли подходящее для этого место. Я полагаю, вы осведомлены о том, что вся эта история на следующий же день стала притчей во языцех всего города.

Уоррендер отвел глаза от пылавшего негодованием взора премьер-министра и осуждающе махнул рукой:

— Да знаю, знаю.

— Я был бы вправе потребовать у вас отставки.

— Надеюсь, вы не сделаете этого, премьер-министр, искренне надеюсь! — Гарви Уоррендер склонился вперед, демонстрируя капли пота, проступившие на его лысеющей макушке. «А не кроется ли в его словах и интонации угроза?» — спросил себя Хауден. Наверняка угадать было трудно.

— Если вам угодно, я добавлю к своей просьбе одно высказывание,— сказал Уоррендер с улыбкой, к нему вернулась его обычная самоуверенность.— А именно: Graviorа quaedam sunt remedia periculis, что в свободном переводе с Вергилия означает: «Некоторые лекарства опаснее самой болезни».

— А еще там же сказано про осла, изрекающего глупости,— сердито обрезал его Хауден: латинские цитаты, которыми сыпал Уоррендер, неизменно раздражали его.— Я собирался вам сказать, что решил ограничиться устным внушением. Но очень прошу — не вынуждайте меня переменить решение.

Уоррендер, покраснев, пожал плечами и пробормотал:

— Об остальном — молчание.

— Я вызвал вас главным образом для того, чтобы поговорить о последнем скандале с иммигрантом в Ванкувере. По-видимому, это тот самый случай, избегать которых я вам настоятельно рекомендовал прошлый раз.

— Ага! — Глаза Гарви Уоррендера засветились неподдельным интересом.— Я располагаю всеми сведениями об этом случае, премьер-министр, и могу поделиться с вами.

— Я не желаю выслушивать их,— нетерпеливо перебил его Хауден.— Управляйтесь со своим министерством сами, у меня есть дела поважнее.— Он остановил взгляд на папках с материалами по проблемам межконтинентальной обороны: ему не терпелось заняться ими снова.— Мне лишь нужно, чтобы скандал замяли и чтобы газеты перестали шуметь по этому поводу.

Уоррендер удивленно приподнял брови.

— А вы не противоречите себе? Одним духом вы советуете мне управлять министерством по своему разумению и тут же велите уладить дело!

— Я советую вам исходить в своих действиях из интересов политики правительства — моей политики, иными словами, избегать вздорных ситуаций в делах иммиграции, особенно сейчас, когда у нас на носу выборы,— он замялся,— и еще кое-какие события. Мы обсуждали с вами этот вопрос на днях, или вы уже забыли? — добавил он колко.

— Я вовсе не был настолько пьян! — В голосе Уоррендера послышалось недовольство.— Я высказался тогда о так называемой иммиграционной политике правительства и считаю, что был прав. Либо мы разрабатываем новое честное иммиграционное законодательство, которое узаконит то, что творится сейчас и что делалось при любом правительстве до нас...

— Либо — что?

Джеймс Хауден поднялся с кресла и встал у стола, набычив голову. Глядя на него, Уоррендер тихо закончил:

— Либо признаем, что мы проводим дискриминационную политику. А почему бы нет, это наша страна, ведь верно? Признаем также, что у нас существует цветной барьер и расовая квота, что мы изгоняем негров и азиатов, и так было всегда — зачем же менять порядки? Признаем еще, что мы намерены впускать только англо-саксов и нам нужен резерв безработных. Давайте открыто признаем, что существует строгая квота для итальянцев и других, что мы строго следим за процентным соотношением католиков в стране. Давайте перестанем жульничать и напишем честный Закон об иммиграции, который расставит; все по своим местам. Хватит лицемерить в Организации Объединенных Наций, якшаясь там с цветными, а у себя, дома...

— Вы что, с ума сошли? — прошипел Хауден, не веря своим ушам. Он впился глазами в Уоррендера. Конечно, намеки на это обстоятельство доходили до него и раньше: взять хотя бы его бред на приеме у генерал-губернатора... а он-то решил, что это результат опьянения. На память пришли слова Маргарет: «Я иной раз думаю, что Гарви немного не в своем уме».

— Нет, я не сошел с ума,— ответил Гарви Уоррендер. Он тяжело дышал, раздувая от возбуждения ноздри.— Я просто устал от проклятого лицемерия.

— Честность — это прекрасно,— сказал Хауден спокойно, его гнев немного улегся.— Но такая честность равносильна политическому самоубийству.

— Откуда это известно, если еще никто не пробовал проводить честную политику? Откуда известно, понравится или не понравится народу, если мы честно признаемся в том, о чем все и так хорошо осведомлены?

Спокойно, не повышая голоса, Хауден спросил:

— Ладно, что вы предлагаете?

— В том случае, если мы не переделаем Закон об иммиграции?

— Да.

— Что ж, я буду соблюдать законы в том виде, в каком они есть,— заявил Уоррендер твердо.— Я буду придерживаться буквы закона без всяких исключений, камуфляжа и обходных маневров из страха перед прессой. Может быть, тогда людям станет понятно, что наши иммиграционные законы — липовые.

— В таком случае мне ничего не остается, как просить вас подать в отставку.

— Нет,— сказал Гарви, он тоже поднялся с кресла и стоял лицом к лицу с Хауденом.— Нет, никогда!

Наступило молчание.

— Давайте говорить в открытую,— сказал Хауден.— Что у вас на уме?

— Вы сами знаете.

— Нет уж, я сказал — в открытую! — Лицо премьер-министра было хмурым, взгляд — твердым.

— Хорошо, если вы так желаете.— Гарви опять уселся и тоном, каким обсуждают обыденные дела, произнес: — Мы с вами заключили соглашение.

— Это было давным-давно.

— Соглашение не имеет срока давности.

— Тем не менее оно выполнено полностью.

Гарви Уоррендер упрямо покачал головой.

— Соглашение не имеет срока давности.— Пошарив во внутреннем кармане пиджака, он вытащил сложенную бумагу и швырнул ее премьер-министру.— Посмотрите сами и убедитесь.

Хауден почувствовал, как у него дрожит рука, протянувшаяся за бумагой. Ах, только бы это был оригинал, единственный экземпляр... но нет, то была лишь фотокопия.

На мгновение выдержка изменила ему, и он крикнул:

— Дурак!

— Почему? — Лицо собеседника не отразило ничего, кроме вежливого удивления.

— Потому, что вы сняли фотокопию.

— Никто не знал, какой документ копируется. Кроме того, я сам стоял рядом с аппаратом.

— У фотокопий имеется негатив.

— Я забрал негатив,— спокойно сказал Уоррендер.— Я сохранил его на случай, если понадобятся еще копии...— Он указал на бумагу.— Почему вы не читаете? Мы ведь о ней говорили.

Хауден склонился над бумагой, и ему в глаза бросились слова, которые он когда-то написал собственной рукой. Текст был простой и лаконичный:

«1. Г Уоррендер отказывается от поста лидера и обязуется поддерживать Дж. Хаудена.

2. Племянник Г Уоррендера (Г.О’Б.) получает права контроля на ТВ.

3. Г Уоррендер получает портфель министра в Кабинете Хаудена по своему выбору (кроме иностранных дел и здравоохранения). Дж.Х. не имеет права уволить Г.У., кроме как в случае серьезных упущений по службе или в связи с утерей репутации. В последнем случае Г.У. несет полную ответственность лично и уходит в отставку, не компрометируя Дж. X.»

Внизу стояла дата девятилетией давности и кое-как нацарапанные инициалы.

— Вот видите, я же сказал: соглашение не имеет срока давности.

— Гарви,— медленно проговорил премьер-министр.— Вероятно, бесполезно взывать к вашему милосердию, но ведь мы были друзьями...— У Хаудена голова пошла кругом. Стоит одной копии попасть в руки журналиста, и она станет орудием его гибели. Не помогут никакие объяснения, никакие хитрости, ему не удастся избежать разоблачения и позора... У него вспотели ладони.

Гарви покачал головой. Хаудену почудилось, что перед ним стена, глухая и непробиваемая, неподвластная голосу разума. Он сделал еще одну попытку.

— Вы уже получили причитающееся, Гарви. Что вам еще?

— А я скажу! — Гарви перегнулся через стол и заговорил яростным, сдавленным шепотом.— Само собой, я останусь на своем посту, и вы дадите мне возможность сделать что-нибудь полезное, чтобы уравновесить вред от вашей политики. А лучше всего, пересмотрите иммиграционное законодательство и пересмотрите честно, в соответствии с реальным положением вещей, узаконивая то, что мы действительно делаем. Тогда у людей, может быть, заговорит совесть, и они захотят перемен, а это и есть самое главное — чтобы люди поняли необходимость перемен. Мы не можем начать их, если сами не будем честны перед собой и людьми.

Хауден покачал головой в замешательстве:

— Не пойму, о чем вы говорите.

— Хорошо, я объясню понятнее. Вот вы говорили о причитающемся мне. Разве в этом дело? Разве эта сторона вопроса меня волнует? Вы думаете, мне не хочется вернуться в прошлое и расторгнуть наше соглашение, если бы это было возможно? Так знайте: бывают ночи — их было множество,— когда я лежу без сна до рассвета, проклиная себя и тот день, когда я пошел на сделку с вами.

— Почему, Гарви? — Надо дать ему выговориться, подумал Хауден, может быть, ему от этого станет легче; все, что угодно, лишь бы успокоить его.

— Я стал предателем, верно? —заговорил Уоррендер взволнованно.— Я продался за миску похлебки, которая не стоит ломаного гроша. Сколько раз я сожалел, что мы не можем опять оказаться на конференции и вступить в схватку за лидерство, как было тогда.

— Думаю, что я бы все-таки выиграл, Гарви,— тихо сказал Хауден. На миг его охватило сострадание. Приходится платить за старые грехи, подумал он, платить так или иначе, кому что полагается.

— А я вовсе не уверен в этом,— возразил Уоррендер.— Я всегда был уверен, что мог бы оказаться за этим столом, на вашем месте.

Так вот оно что, подумал Хауден, все так, как он себе представлял, если не считать некоторых нюансов. Муки совести и порушенные мечты о славе. Смесь ужасная. И он осторожно спросил:

— А разве вы последовательны? Одним духом проклинаете соглашение и в то же время цепляетесь за его условия.

— Я хочу сохранить то, что во мне осталось хорошего. Если я позволю прогнать себя, я конченый человек. Вот почему я держусь за место.— Гарви Уоррендер вытащил платок и вытер им вспотевшую голову. После паузы он сказал спокойнее: — И вы, и я — мы оба мошенники. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы все раскрылось, только так можно искупить наши грехи.

Это было уже опасно. Он окончательно убедился, что Гарви неуравновешенный в психическом отношении человек, поэтому его нужно водить за ручку и задабривать, как ребенка. И он поспешно сказал:

— Нет, ни в коем случае — есть другие способы, гораздо более эффективные, уверяю вас. Что касается вашей отставки, то о ней не может быть речи.

— А Закон об иммиграции?

— Он останется в том виде, в каком есть,— отрезал Хауден твердо, тут он не был склонен идти на компромисс.— И кроме того, я хочу, чтобы были приняты меры относительно ванкуверского скандала.

— Буду действовать по закону,— сказал Уоррендер.— Посмотрю еще раз, что можно сделать,— это я вам обещаю, но действовать буду точно в соответствии с законом.

Хауден вздохнул: придется довольствоваться таким обещанием. Он кивнул, показывая, что разговор закончен.

Оставшись в одиночестве, Хауден некоторое время сидел, обдумывая новую, сложившуюся так несвоевременно ситуацию. Было бы ошибочно с его стороны недооценивать опасность, исходившую от Уоррендера, который всегда отличался неустойчивым характером, а теперь и подавно — непредсказуемость его поступков еще больше возросла.

На какой-то миг он подосадовал, удивляясь тому, как это он со своим юридическим образованием и опытом так глупо оплошал, доверившись бумаге, когда все в нем предупреждало об опасности. Однако честолюбие часто толкает на странные поступки, заставляет идти на риск, крайний риск, и не он один поступил бы так. С точки зрения сегодняшнего дня его поведение казалось диким и нелепым, но в то время, когда его подгоняло честолюбие, а предугадать последствия он не мог, все виделось иначе.

Самое разумное, решил он, оставить на время Уоррендера в покое. Его дикое требование пересмотра законодательства можно положить под сукно, во всяком случае намерение Гарви вряд ли получит поддержку со стороны его первого заместителя, да и старшие государственные служащие имеют привычку не спешить с делами, которые им не по нраву. Кроме того, новый законопроект не может быть вынесен на обсуждение парламента без предварительного одобрения его членами Кабинета, хотя, понятно, лучше не сталкивать их напрямую с Гарви Уоррендером.

Итак, подвел итог своим размышлениям Хауден, лучший способ решения конфликтной ситуации — ничего не делать и уповать на будущее — старая панацея политических деятелей. Ричардсон, конечно, будет недоволен — шеф партийной канцелярии ожидал от премьера, очевидно, более быстрых и решительных действий,— нему будет трудно объяснить, почему ничего не делается для улаживания ванкуверского скандала, который продолжает разгораться, поскольку Хауден вынужден поддерживать Гарви Уоррендера при любом решении вопроса министерством иммиграции.

Да, в этой части дела обстоят плачевно, но по сути — вопрос мелкий и вызовет лишь незначительную критику, с которой правительство уже сталкивалось прежде, переживет и на этот раз.

Главное, о чем нужно помнить,— задача сохранения за собой лидерства. От этого зависит очень многое и в настоящем, и в будущем. Удержаться у власти — его обязанность не только перед собой, но и перед другими. В данный момент, на переломном витке истории, никто не может заменить его на посту премьер-министра, чтобы быть на уровне задач, стоящих перед правительством.

В кабинет тихо вошла Милли Фридмен.

— Будете завтракать? — осведомилась она низким грудным контральто.— Принести вам завтрак сюда?

— Нет,— ответил Хауден,— мне хочется сменить декорации.

Через десять минут премьер-министр, в элегантном черном пальто и мягкой фетровой шляпе, быстро шагал мимо Башни мира к парламентскому ресторану. День был ясный и холодный, бодрящий воздух прогонял усталость, вливая новые силы. Дороги и тротуары с сугробами снега по краям подсыхали на солнце. Хауден шел, испытывая чувство довольства собой и отвечая на приветствия прохожих. Он коротко кивнул вытянувшимся в струнку королевским гвардейцам, стоявшим у входа в парламент. Инцидент с Уоррендером испарился из памяти, уступив место более важным делам.

Завтрак Милли Фридмен, как обычно в рабочие дни, состоял из кофе с бутербродами. Позавтракав, она вошла в кабинет премьер-министра, захватив с собой список предстоящих дел, из которого заранее вычеркнула второстепенные, те, что могли быть отложены на потом. Она вложила листок в папку «Для поступивших дел», лежавшую на столе. На нем были небрежно разбросаны разные бумаги, но Милли не стала ничего убирать, хорошо зная, что в середине дня Хауден предпочитает находить бумаги там, где их оставил. Однако лежащий отдельно простой лист бумаги бросился ей в глаза. Осторожно перевернув его, она увидела фотокопию.

Милли понадобилось прочитать бумагу дважды, чтобы понять содержание. А когда она поняла зловещий смысл написанного, то почувствовала, как ее охватывает дрожь. Бумага объясняла многое из того, что в течение долгих лет оставалось непонятным для нее: конференция... победа Хаудена на выборах главы партии... ее напрасные надежды.

Листок этот, как она догадалась, означает конец политической карьеры двух человек. Почему он лежит здесь? Очевидно, он был предметом разговора... во время сегодняшней встречи премьер-министра и Гарви Уоррендера. Но почему? О чем они могли спорить? И где оригинал? Вопросы бешеной чередой проносились в голове Милли, пугая ее своим страшным смыслом. Лучше бы ей не переворачивать листка и не знать всего этого. И все же...

Внезапно она почувствовала, как в душе у нее поднимается волна удушливой злобы на Хаудена. Как он мог так поступить? Ведь тогда их связывала любовь, их ожидало счастье, совместная жизнь, стоило ему только проиграть схватку за лидерство на той конференции. Снова и снова мозг Милли сверлил один простой вопрос: почему он предал их любовь, ведя нечестную игру, почему не дал ей хотя бы маленький шанс выиграть? Но она знала: у нее не было ни малейшего шанса.

Почти так же внезапно злоба исчезла, уступив место грусти и состраданию. Хауден обязан был поступить так, как поступил,— его вынудила к этому жажда власти, жажда победы над соперником, жажда политического успеха— извечно мужские всепоглощающие страсти. Рядом с ними личная жизнь... и даже любовь... не идут ни в какое сравнение. У нее никогда не было шансов одержать победу над ними — такова правда.

Нет, нужно думать о практических вещах.

Милли застыла, заставляя себя сосредоточиться. Ей было ясно, что записка несёт в себе угрозу премьер-министру и, возможно, другим. Но для нее пока важнее всех остальных был Джеймс Хауден — ведь только сегодня утром она решила оберегать и защищать его. Но как? Она же не сможет воспользоваться своей осведомленностью... осведомленностью, которой никто больше не обладает, вероятно даже Маргарет Хауден. Да, в этом она стала к Джеймсу Хаудену ближе, чем его жена.

Пока она ничего не может поделать. Может быть, позже подвернется удобный случай. Иногда против шантажа действуют шантажом. Зародившаяся мысль была смутной, расплывчатой... словно блуждание на ощупь в потемках. Но если возникнет необходимость... она должна иметь на руках какое-то доказательство, чтобы подтвердить то, что ей известно. Милли взглянула на часики. Она изучила привычки Хаудена — он вернется не раньше чем через полчаса. В приемной пусто, кроме нее, никого нет.

Действуя скорее импульсивно, она прошла в приемную, где стояла копировальная машина. С бьющимся от страха сердцем, замирая от звука шагов, раздававшихся изредка в коридоре, она вложила фотокопию в машину и подождала, когда появится новая репродукция. Копия, которая вышла из машины, была бледной и расплывчатой, однако достаточно разборчивой — почерк Хаудена был, несомненно, узнаваем. Она поспешно свернула полученную копию и сунула ее на самое дно своей сумочки. Вернувшись в кабинет, положила фотокопию текстом вниз на стол, там, где нашла ее.

Позже, вернувшись с завтрака, Хауден перевернул одиноко лежащий листок и побледнел. Он забыл, что оставил его на столе. А что было бы, если бы этот листок пролежал здесь всю ночь? Он оглянулся на дверь. Милли? Нет, у них давно заведено правило — не притрагиваться к бумагам на столе во время перерыва. Он отнес фотокопию в туалетную, рядом с кабинетом. Разорвав бумагу в клочки, бросил ее в унитаз и спустил воду, наблюдая, пока не скрылся последний клочок бумаги.

3

С легкой улыбкой на губах Гарви Уоррендер удобно устроился на заднем сиденье служебной машины, которая доставила его в министерство гражданства и иммиграции на Элджин-стрит. Выйдя из машины, он направился к зданию министерства, похожему на коробку из небеленого кирпича, навстречу потоку министерских служащих, устермившихся на перерыв. Он поднялся в лифте на свой пятый этаж и прошел в кабинет через отдельный вход. Здесь, сбросив пальто, шарф и удобно усевшись в кресле, он нажал на кнопку селектора, соединенного напрямую с кабинетом его первого заместителя.

— Господин Гесс,— сказал Гарви Уоррендер,— будьте любезны, зайдите ко мне, если свободны.

В ответ послышалось не менее любезное согласие, после чего Гарви пришлось ждать его несколько минут — кабинет Гесса располагался на этом же этаже, но в другом конце коридора, возможно как намек на то, что главу администрации не следует беспокоить по пустякам или слишком часто.

Ожидая его, Гарви Уоррендер в глубокой задумчивости медленно мерял шагами комнату, ступая по пушистому ковру. Его еще не оставило чувство приподнятости после встречи с премьер-министром. Несомненно, рассуждал Гарви, он одержал над ним верх, изменив ситуацию так, что поражение обернулось победой. Кроме того, отношения между ними определились теперь четко и ясно.

Душевный подъем сменился чувством довольства собой и своим окружением. Посмотрите, чего он достиг: власти, хотя не на самой вершине, но около нее. И восседает он на довольно пышном троне, рассуждал Гарви, с удовольствием оглядываясь по сторонам. Личный кабинет министра иммиграции был самым роскошным в Оттаве. Он был отделан и меблирован ценой огромных затрат предшественницей Уоррендера на этом посту — одной из немногих женщин Канады, занимавших должность министра. Получив сюда назначение, он решил оставить все так, как было при ней: серые пушистые ковры, драпировку стального цвета, удобную мебель в английском стиле — все это производило на посетителей сильное впечатление. Что и говорить, кабинет разительно отличался от той холодной конторы в колледже, где он трудился когда-то за гроши; признаваясь Хаудену в угрызениях совести, он тем не менее отлично сознавал, что никогда не смог бы отказаться от маленьких радостей и удобств, которые доставались ему благодаря его положению и материальному преуспеванию.

Подумав о Хаудене, он вспомнил свое обещание еще раз рассмотреть докучливое ванкуверское дело и поступить согласно существующему законодательству. Он был решительно настроен исключить малейшую возможность ошибки или промаха, которые могли бы навлечь на него нарекания со стороны Хаудена и его друзей.

Раздался легкий стук в дверь, и личная секретарша ввела в кабинет Клода Гесса, осанистого чиновника, одетого под стать преуспевающему гробовщику и с важными манерами, подобающими архиерею.

— Доброе утро, господин министр,— поздоровался Гесс. В своем приветствии он умело сочетал должную меру почтительности и фамильярности, слегка подчеркивающей, что он-де повидал на своем веку многих министров, которые приходят и уходят, тогда как его власть сохранится и после отставки нынешнего хозяина кабинета.

— Я был у премьер-министра,— сказал Уоррендер,— он вызывал меня «на ковер».— Уоррендер привык разговаривать с Гессом откровенно, считая, что искренность оправдывает себя, так как в ответ он всегда получал от Гесса дельный совет. На этой основе и сложились у них добрые отношения, а еще, может быть, потому, что Уоррендер правил министерством уже второй срок пребывания правительства у власти.

Лицо заместителя приняло сочувственное выражение.

— Понимаю,— сказал он. По тайным каналам, связывающим высших государственных служащих, до него уже, конечно, дошли подробные сведения о шумной ссоре в доме генерал-губернатора, однако из благоразумия он воздержался от упоминаний о ней.

— Он мне предъявил претензии насчет того Ванкуверского дела,— сказал Гарви.— Некоторым людям, оказывается, не по нраву, что мы придерживаемся установленных законов.

Заместитель шумно вздохнул — он давно привык к обходным маневрам и закулисным уловкам политиков для достижения своих политических целей в обход закона.

— Я сообщил премьеру, что мы не уступим либо пересмотрим иммиграционное законодательство, чтобы узаконить то, что мы делаем.

Заместитель осторожно спросил:

— Ну и что господин Хауден...

— Дал нам свободу действий,— ответил Уоррен дер кратко.— Я согласился еще раз рассмотреть дело, но решать его будем по-своему.

— Весьма приятная новость.— Гесс положил папку с бумагами на стол, и они уселись в кресла друг против друга. Не впервые заместитель задумался об отношениях, связывающих его министра с досточтимым Джеймсом Хауденом. Очевидно, существовало какое-то особое взаимопонимание между ними, поскольку Гарви Уоррендер пользовался большей свободой, чем другие члены кабинета. Этим обстоятельством было грех не воспользоваться, оно позволяло заместителю проводить в жизнь некоторые из собственных политических решений. Посторонним наблюдателям, размышлял Клод Гесс, иногда кажется, что политика является прерогативой небольшого круга избранных народом его представителей, но они сильно удивились бы, узнав, что процесс управления страной состоит в том, что избранные представители только утверждают законы, составленные элитарным корпусом заместителей министров и высших сановников.

Надув губы, Гесс задумчиво сказал:

— Надеюсь, вы не всерьез замыслили пересматривать Закон об иммиграции? В общем и целом это здравое законодательство.

— Как же вам думать иначе, если вы сами приложили к нему руку?

— Что ж, признаюсь, я испытываю к нему некую родительскую привязанность...

— А у меня вызывают возражения некоторые ваши идеи о народонаселении в нашей стране,— сказал Гарви Уоррендер,— и вы осведомлены об этом, не так ли?

— За время совместной работы я успел составить себе об этом кое-какое впечатление, сэр. Вместе с тем вы, если можно так выразиться, реалист.

— Если этим вы хотите сказать, что я против того, чтобы страну наводнили негры и китайцы, то вы правы,— подытожил Уоррендер.— И все же я не перестаю удивляться вот чему: мы живем на четырех миллионах квадратных миль богатейшей пахотной земли и не имеем достаточного населения, чтобы обработать ее, страна остается неразвитой и малонаселенной, тогда как в мире полным-полно людей, ищущих прибежища и нового дома.

— Мы ничего не достигнем, открыв двери всем желающим,— напыщенно сказал Гесс.

— Мы-то не достигнем, а как насчет остального мира, где разгораются войны из-за того, что страны перенаселены и нет отдушины для эмиграции?

— Нам пришлось бы заплатить слишком дорогую цену за предотвращение тех случайностей, которые могут и не произойти.— Клод Гесс положил ногу за ногу, поправив складку безупречно пошитых брюк.— Я придерживаюсь того мнения, господин министр,— о чем вы, несомненно, знаете,— что, соблюдая нынешний баланс населения, Канада пользуется большим влиянием в мире, чем если бы она была перенаселена нежелательными расами.

— Другими словами,— подытожил Гарви Уоррендер тихо,— давайте ограждать привилегии, которые достались нам по праву рождения.

— Вот видите,— заместитель министра слегка улыбнулся.— Как я сказал, мы оба реалисты.

— Возможно, вы правы.— Гарви побарабанил пальцами по столу.— Тут я недостаточно последователен, но в одном уверен твердо: народ нашей страны несет ответственность за иммиграционные законы и люди должны осознать ее, а если мы сами будем изворачиваться и хитрить, они никогда не поймут этого. Поэтому, пока я сижу в этом кресле, мы будем скрупулезно придерживаться буквы закона!

— Браво! — воскликнул с улыбкой пухленький заместитель министра.

Во время паузы, наступившей вслед за восклицанием, взгляд Гарви Уоррендера устремился в одну точку над головой своего заместителя. Даже не оборачиваясь, Гесс знал, куда смотрит министр — на написанный маслом портрет молодого человека в форме летчика канадских военно-воздушных сил. Портрет был сделан с фотографии после гибели в бою сына Гарви Уоррендера. Уже не впервые, бывая в этом кабинете, Гесс видел, как глаза отца устремляются к портрету, и иногда они заводили разговор о сыне.

Вот и сейчас Уоррендер заговорил о нем несколько виновато, сознавая, что повторяется и говорит то, что собеседнику отлично известно:

— Я часто думаю о сыне, как вы знаете.

Гесс согласно кивнул, вступление ему было знакомо, и часто он переводил разговор на другую тему, но сегодня решил поддержать его.

— А у меня никогда не было сына, только дочери, и я с ними в хороших отношениях. Но мне всегда казалось, что между отцом и сыном существует какая-то особая связь.

— Так оно и есть,— сказал Гарви Уоррендер,— и ее невозможно прервать, по крайней мере в моем случае.— Голос его звучал задушевно.— Я часто думаю, кем стал бы мой сын Говард. Это был прекрасный парень, серьезный и мужественный. Мужество было главной чертой его характера, и в конце концов оно привело его к героической гибели. Я часто говорю себе: ты должен гордиться его мужеством, это единственное, что тебе осталось в жизни.

Эти слова удивили заместителя министра: будь у него сын, он вряд ли стал помнить о нем только в связи с тем, как тот погиб. А министр повторял одно и то же столько раз, что, казалось, перестал замечать повторы. Иногда он живописал яростную схватку самолетов в небе, в которой погиб его сын, с такими подробностями, что трудно было понять, где кончается горе по поводу кончины сына и начинается любование его героизмом. По Оттаве ходили слухи о чудачестве Гарви Уоррендера, но большей частью сочувственные. Горе вытворяет странные штуки с людьми, подумал Г есс, а иной раз превращается в. пародию на горе. Он даже обрадовался, когда Уоррендер заговорил деловым тоном:

— Так что ж, погорим о ванкуверском деле. Тут я должен быть уверен лишь в том, что мы поступаем абсолютно законно. Это очень важно.

— Да, я знаю,— кивнул Гесс с умным видом и дотронулся до папки, которую принес с собой.— Я еще раз просмотрел донесения, сэр, и убедился, что вам не о чем беспокоиться. Только одно меня немного заботит...

— Огласка? Широкий резонанс в газетах?

— Нет, не только — этого следовало ожидать.— Обычно огласка беспокоила Гесса, который был убежден, что давление прессы на правительство вынуждает его нарушать иммиграционные законы. Но в данном случае он, вероятно, ошибся.— Я думал вот о чем: сейчас у нас в Ванкувере нет директора местного департамента. Вильямсон, заведовавший департаментом, находится в отпуске по болезни, и неизвестно, сколько времени пройдет, прежде чем он приступит к работе, если вообще приступит.

— Да, я помню,— сказал Уоррендер, закуривая сигарету и предлагая заместителю другую, которую тот взял.

— При нормальном положении дел я бы не беспокоился, однако если возрастет давление со стороны прессы и публики, что вполне вероятно, то я предпочел бы иметь там опытного человека, которому можно доверять и который мог бы справиться с прессой.

— Я полагаю, вы кого-то уже наметили?

— Да,— Гесс быстро перебирал в уме возможные решения: твердость позиции Уоррендера импонировала ему, и, какими бы эксцентричными ни были иногда его выходки, преданность своему министру требовала от Гесса оказывать ему всяческую поддержку. Помедлив, он продолжил:

— Я могу сделать кое-какие перестановки в министерстве и высвободить одного из моих директоров, чтобы тот взял на себя ванкуверское дело. Он поедет якобы для замены Вильямсона, а фактически для того, чтобы заняться этим особым случаем.

— Согласен,— Уоррендер энергично кивнул.— Кто, по-вашему, поедет?

Заместитель министра выдохнул клуб дыма и слегка улыбнулся.

— Креймер,— сказал он медленно,— С вашего разрешения, сэр, я пошлю Эдгара Креймера.

4

Вернувшись домой, Милли Фридмен беспокойно перебрала в памяти события дня. Зачем она сняла копию с записки? Что можно с ней сделать? Верность Хаудену, но в чем она заключается?

Когда только кончатся все эти интриги и ухищрения, в которых ей приходится участвовать?! Снова, как пару дней тому назад, ей пришла в голову мысль бросить политику, оставить Хаудена и начать что-нибудь новое. Но есть ли на свете такое святое место среди людей, где не плелись бы интриги,— в этом она сильно сомневалась.

Ее размышления прервал телефонный звонок.

— Милли,— затарахтел в трубке голос Ричардсона.— Послушай сюда: Рауль Лемье, заместитель министра промышленности и торговли, мой лучший друг, устраивает вечеринку. Он приглашает нас обоих. Как ты, не против?

У Милли дрогнуло сердце, она непроизвольно спросила:

— Будет весело?

Управляющий партийной канцелярией хохотнул:

— У Рауля иначе не бывает!

— Шумно?

— Прошлый раз,— сказал Ричардсон,— соседи вызывали полицию.

— А музыка у него есть? Танцы будут?

— У Рауля куча пластинок. У него все идет в ход.

— Я согласна,— сказала Милли,— и пойду с большим удовольствием.

— Через полчаса я за тобой заеду.— По голосу чувствовалось, что его позабавила ее готовность ехать с ним куда угодно.

Она пылко добавила:

— Ой, спасибо тебе, Брайен, большое спасибо!

— Благодарить будешь потом.— Послышался щелчок, и все смолкло.

Она уже знала, какое платье наденет — из бордового шифона с низким вырезом. Испытывая огромное облегчение и радость, она сбросила тапочки с ног так, что они полетели через всю гостиную.

Эдгар Креймер

1

За полтора суток, что Эдгар Креймер провел в Ванкувере, он пришел в двум выводам: во-первых, в департаменте гражданства и иммиграции на Западном побережье не имелось особо сложных проблем, которые он не мог бы легко разрешить; во-вторых, расстройство его здоровья — из тех, что вызывают чувства досады и неловкости,— еще больше обострилось.

Сидя в квадратной, по-казенному обставленной конторе на втором этаже здания департамента, расположенного у порта, Эдгар Креймер проанализировал обе эти проблемы.

Креймер был худощавый, сероглазый мужчина сорока с лишним лет, с волнистыми каштановыми волосами, разделенными на прямой пробор. Живой ум и логика позволили ему продвинуться довольно высоко на правительственной службе. Он был трудолюбив, безупречно честен и пунктуален в доскональном исполнении официальных установлений. Больше всего он презирал сантименты, разгильдяйство, неуважение к законам и порядку. Один из его коллег как-то пошутил: «Эдгар откажет в пенсии родной матери, если обнаружит в ее заявлении запятую не на месте». При всем преувеличении в шутке была доля правды, хотя ради справедливости стоит сказать, что Креймер не колеблясь помог бы своему злейшему врагу, если бы этого потребовали служебные правила.

Он был женат на простой женщине, которая вела домашнее хозяйство со скучной аккуратностью, однако была не лишена претензий: она подыскивала новое жилище в респектабельном, по ее мнению, районе, который соответствовал бы высокому общественному положению ее чиновного мужа.

Среди государственных служащих Эдгар Креймер был видной фигурой — его метили на повышение, частично из-за способностей, частично из-за умения привлечь к себе внимание властей предержащих. В министерстве иммиграции ему прочили через несколько лет, при возможных перестановках в штате министерства, должность заместителя министра, поскольку смотрели на него как на надежного уполномоченного по улаживанию конфликтов.

Будучи крайне честолюбивым, Эдгар Креймер сознавал свое привилегированное положение и постоянно делал все, чтобы упрочить и обезопасить его. Он с восторгом принял предложение временно взять на себя управление ванкуверским департаментом, особенно когда узнал, что сам министр одобрил его назначение и будет следить за его успехами. Лишь по одной этой причине расстройство здоровья было крайне несвоевременным.

Говоря попросту, проблема состояла в том, что Эдгар Креймер страдал недержанием мочи, вынуждающим его бегать в туалет с досадной и унизительной частотой.

Уролог, к которому его послал лечащий врач перед поездкой в Ванкувер, обрисовал ситуацию так: «Вы страдаете простатитом, и, прежде чем вам станет лучше, вы от него намучаетесь». Он описал симптомы болезни: частое мочеиспускание днем, потребность облегчить мочевой пузырь по ночам, отчего на следующий день человек бывает изнуренным и раздражительным.

На вопрос: «Сколько это может продолжаться?» — уролог сочувственно сказал: «Боюсь, что вам придется ждать два-три года, пока болезнь не обострится так, что понадобится хирургическое вмешательство. Когда это произойдет, мы сделаем резекцию, после чего наступит некоторое облегчение».

Это было слабое утешение. Еще более убийственной была мысль о том, что начальство узнает о его старческой болезни, преждевременной для его возраста. После всех стараний и многолетних трудов, суливших наконец скорое вознаграждение, страшно и подумать, что будет, когда о его болезни станет известно.

Пытаясь забыться, он обратился к разграфленным листам бумаги, лежавшим перед ним на столе. На них были составлены графики тех мероприятий, которые он предпринял по приезде в Ванкувер, а также тех, которые еще только наметил на будущее. В целом дела в департаменте шли неплохо, и он не собирался менять многое, разве что отдельные мелочи, такие, например, как подтягивание дисциплины у служащих, и кое на что он уже воздействовал.

Вчера, в обеденное время, он снял пробу с еды, которую выдавали арестантам в камерах для нелегальных иммигрантов, ожидавших высылки из страны. К своей досаде, он убедился, что еда, хотя и съедобная, была холодной и уступала по качеству той, которую ему подавали в буфете. Тот факт, что многие депортируемые иммигранты питались здесь лучше, чем когда-либо в прошлом, а по высылке многие из них будут голодать, не имел для Креймера никакого значения. Содержание арестантов было точно обусловлено правилами, поэтому Креймер вызвал к себе шеф-повара, оказавшегося крупным мужчиной, на голову выше своего щупленького, худощавого начальника. Креймер — его никогда не смущали габариты собеседника — устроил ему жесточайший разнос и теперь был уверен, что еду будут готовить как следует и раздавать арестантам горячей.

Он решил взяться за дисциплину. Некоторые из чиновников опаздывали на службу, а кроме того, как он заметил, позволяли себе некоторую небрежность в одежде. Будучи сам большим аккуратистом — его костюм в тонкую полоску выглядел всегда отлично отутюженным, а в кармашке пиджака виднелся уголок белоснежного платочка,— он терпеть не мог в своих подчиненных небрежности. Он начал записывать в памятную книжку подобного рода замечания, как вдруг почувствовал потребность облегчиться. Взглянув на часы, он обнаружил, что прошло всего четверть часа после того, как он последний раз побывал в туалете. Он решил, что не уступит... заставит себя терпеть... и попытался сосредоточиться. Затем, безнадежно вздохнув, встал и вышел из кабинета.

Вернувшись назад, он застал в кабинете молоденькую стенографистку, временно исполнявшую обязанности секретарши. Креймер с опаской глянул на нее, не заметила ли она его частые отлучки в туалет, хотя он старался выходить через дверь, ведущую сразу в коридор. Конечно, у него может быть масса предлогов, связанных с делами... Что ж, придется подумать о том, как скрывать свой недуг.

— С вами желает повидаться один джентльмен, господин Креймер,—сказала девушка.— Некто Алан Мейтланд. По его словам, он адвокат.

— Хорошо,— ответил Креймер, снимая очки без оправы, чтобы протереть их.— Впустите его, пожалуйста.

Расстояние от своей конторы до района порта Алан одолел пешком, и у него раскраснелись щеки от холодного ветра. Шляпы он не надел, а пальто сбросил с плеч при входе, оставив в руке легкий портфель.

— Доброе утро, господин Креймер,— поздоровался Алан.— Очень любезно с вашей стороны принять меня без предварительной договоренности.

— Я на службе у общества, господин Мейтланд,— отчеканил Креймер своим ровным занудливым голосом. Состроив вежливую дежурную улыбку, он жестом указал Алану на стул.— Дверь в мой кабинет всегда открыта — в пределах разумного, конечно. Чем могу служить?

— Вероятно, ваша секретарша сказала вам, что я адвокат?

Креймер утвердительно кивнул. Молодой и неопытный, подумал он. Креймер повидал на своем веку адвокатов, с некоторыми вступал в словесные поединки на суде и был о них не очень высокого мнения.

— Я прочел в газетах о вашем назначении сюда пару дней тому назад и решил дождаться вашего приезда,— пустил Алан пробный шар, стараясь задобрить этого невысокого человечка, от чьей доброй воли зависело многое. Сперва Алан намеревался обратиться в департамент иммиграции по делу Анри Дюваля сразу же после Рождества и прокорпел весь праздник над иммиграционным законодательством и судебными решениями по делам иммигрантов, выискивая прецеденты, а на следующий день, 26 декабря, в газетах появилось сообщение о том, что министерство иммиграции назначило нового директора своего ванкуверского департамента. Обсудив вопрос с Томом Льюисом, они решили — даже ценой потери нескольких драгоценных дней — дождаться прибытия нового начальства.

— Так вот, я прибыл. Может быть, вы скажете, что вас привело ко мне? — Креймер сморщился в улыбке. Если он может помочь чем-то этому новичку — при условии, что тот проявит склонность к сотрудничеству с департаментом,— то почему бы и нет?

— Я пришел в интересах моего клиента,— осторожно продолжал Алан.— Его зовут Анри Дюваль, в настоящее время он задержан на борту теплохода «Вастервик». Я могу показать вам документ, подтверждающий мои полномочия выступать от его лица.— Раскрыв молнию портфеля, он вынул отпечатанную на машинке копию доверенности, которую Анри подписал при их первой встрече, и положил ее на стол.

Креймер внимательно прочитал доверенность и тоже положил на стол. При упоминании имени Анри Дюваля он слегка поморщился и осведомился немного утомленным голосом:

— Разрешите спросить, господин Мейтланд, как давно вы знаете своего клиента?

Это был довольно неожиданный вопрос, но Алан решил сохранять выдержку. Тем более что Креймер держался пока дружелюбно.

— Я знаком с ним три дня,— ответил он жизнерадостно. — По сути дела, я впервые прочел о нем в газетах.

— Понимаю,— Эдгар Креймер соединил кончики пальцев обеих рук — это был его любимый жест, когда он размышлял или желал потянуть время. Ему, конечно, доложили о деле Дюваля тотчас же по прибытии в Ванкувер. Помнил он и о том, что заместитель министра Клод Гесс предупреждал его о заинтересованности самого министра в абсолютно законном решении вопроса, и, насколько Креймеру было известно, он именно так и был решен. В этом духе он и отвечал газетчикам во время вчерашнего интервью.

— Возможно, вы не видели статей в газетах.— Алан снова открыл портфель и сунул в него руку.

— Не беспокойтесь, пожалуйста.— Креймер решил держаться дружелюбно, но твердо.— Я их читал. Только мы здесь не полагаемся на газетные статьи. Видите ли,— он слабо улыбнулся,— на каждого приезжающего в страну у нас заводится специальное досье, и я имею доступ к этим досье. Мы считаем их источниками более достоверной информации, чем газеты.

— Какое же досье может быть на Анри Дюваля? — сказал Алан.— Насколько мне известно, никто не проводил специального расследования.

— Вы правы, господин Мейтланд, сделано было немного, поскольку с ним абсолютно все ясно. Эта личность не имеет определенных занятий, документов, а также гражданства какой-либо страны. А посему нет никакой возможности рассматривать его как потенциального иммигранта.

— Эта личность, как вы его называете, не имеет гражданства в силу довольно-таки странных причин. Если вы читали газеты, вы должны быть осведомлены о них.

— Да, мне известно, что в печати было что-то об этом...— Снова слабая улыбка.— Но когда вы наберетесь жизненного опыта, вы поймете, что газетные статьи и реальные факты иногда не имеют ничего общего.

— Я тоже не верю всему, что читаю.— Алану начали надоедать и дежурная улыбочка, которая то появлялась, то исчезала с лица директора, и его неуступчивость.— Я прошу вас лишь об одном: провести расследование. Именно с этой просьбой я и пришел сюда.

— А я говорю вам, что всякое расследование в данном случае бесполезно.— На сей раз в голосе Креймера послышалась холодность. Он стал раздражаться, может быть от усталости — ночью ему пришлось несколько раз просыпаться и вставать с постели, поэтому утром он чувствовал себя разбитым и усталым. Он добавил: — Лицо, о котором идет речь, не имеет законных прав на въезд в страну и вряд ли когда-нибудь их получит.

— Но ведь он человек,— возразил Алан,— разве это ничего не значит?

— На свете живет много людей, одним из них повезло больше, другим — меньше. В мои обязанности входит заниматься теми людьми, на которых распространяется действие параграфов Закона об иммиграции, тогда как Анри Дюваль сюда никак не относится.— Креймер нахмурился: молодой адвокат явно не проявлял желания сотрудничать с департаментом.

— Я прошу только одного: провести официальное слушание, позволяющее определить иммиграционный статус моего подзащитного.

— А я,— твердо ответил Креймер,— отказываю вам.

Они глянули друг на друга с зарождающейся антипатией. Мейтланду казалось, что он наткнулся на непробиваемую стену из самодовольства, а Эдгар Креймер видел перед собой дерзкого юнца, осмелившегося отнестись неуважительно к закону. К тому же он испытывал позыв помочиться. Ну не смехота ли... ведь он только что вернулся из туалета. Но они раньше подмечал, что малейшее волнение воздействует на его мочевой пузырь. Усилием воли он запретил себе думать об этом. Он должен вытерпеть... не уступить...

— Давайте все-таки проявим благоразумие с обеих сторон,— сказал Алан, спохватившись: не слишком ли он резок, он знал за собой такой недостаток и всегда его остерегался. Поэтому, обращаясь с просьбой, он старался говорить как можно убедительнее: — Не будете ли вы так добры лично повидаться с этим человеком, господин Креймер? Думается, он произведет на вас благоприятное впечатление.

Директор отрицательно покачал головой:

— Произведет ли он на меня впечатление или нет — не относится к делу. Моя обязанность исполнять закон, каков он есть. Закон придуман не мною, и я не одобряю, когда делаются исключения в обход закона.

— Но вы можете вынести рекомендацию...

Да, подумал Креймер, это он может, но у него нет такого намерения, особенно в деле с сентиментальной подкладкой. Что же касается опроса предполагаемого иммигранта им самим, об этом не может быть и речи: его нынешнее положение директора департамента исключало такую возможность.

Конечно, раньше ему приходилось заниматься подобной работой часто — там, за океаном, в послевоенное время, в разрушенной войной Европе, когда он отбирал иммигрантов для Канады и делал это так, как выбирают из выводка лучших щенков, чтобы утопить остальных. То были времена, когда многие мужчины и женщины готовы были заложить собственную душу (а многие так и делали), чтобы получить канадскую визу. Офицеры иммиграционной службы подвергались большим искушениям уступить мольбам, подкупу, женским чарам, и некоторые офицеры поддавались этим искушениям. Однако он оставался твердым и неподкупным, хотя не слишком дорожил своей службой, поскольку всегда был больше склонен к административной работе, чем к работе с людьми.

У него была репутация строгого чиновника, стоявшего на страже интересов своей родины, и он отбирал людей по самому высокому стандарту — интеллектуальную элиту, умственно и физически полноценных работников — и до сих пор гордился теми, кого он тогда выбрал. Отказывая по той или иной причине в визе недостойному, по его мнению, претенденту, он никогда не испытывал угрызений совести, как их испытывали другие офицеры.

Его воспоминания прервал голос Алана:

— Я не прошу разрешения на въезд моего клиента в страну в качестве иммигранта, пока по крайней мере. Я добиваюсь лишь первого этапа расследования: заслушать дело моего подзащитного в департаменте, для чего ему нужно разрешить сойти с теплохода.

Вопреки своему намерению противиться растущему давлению на мочевой пузырь Эдгар Креймер почувствовал, что его терпению приходит конец. К тому же его разозлила самонадеянность мальчишки, который полагал, что он клюнет на эту старую и простенькую адвокатскую уловку. Он грубо отрезал:

— Я прекрасно понимаю, чего вы хотите добиться от меня, господин Мейтланд. Вы просите, чтобы департамент официально признал этого человека и официально отказал ему, что даст вам возможность устроить судебный процесс, затягивая время, насколько возможно. И пока вы пройдете все стадии судебной процедуры, теплоход уплывет, а ваш так называемый клиент останется на берегу. Вы это имели в виду?

— Говоря по правде, именно это,— согласился Алан, расплывшись в широкой улыбке. Такой стратегии они решили придерживаться с Томом Льюисом, и теперь, когда ее раскрыли, отпираться было бесполезно.

— Так оно и есть. Вы были готовы пойти на дешевый обман! — рявкнул Креймер. Он оставил без внимания широкую улыбку Алана и предупреждение внутреннего голоса о том, что он зарывается.

— Разрешите заметить вам,— спокойно произнес Алан,— я решительно не согласен с вашим определением. У меня к вам вопрос: почему вы все время называете моего подзащитного «так называемым клиентом»?

Это было слишком для Креймера. Мучимый телесным недугом и усталостью, накопившейся от бессонных ночей в течение нескольких недель, Эдгар Креймер, обычно тактичный и приученный к дипломатии, решил дать отповедь молодому человеку, который раздражал его своим откровенно здоровым видом, поэтому он язвительно сказал:

— Ответ на ваш вопрос совершенно очевиден, как ясно и то. что вы взяли на себя это безнадежное и нелепое дело с единственной целью: привлечь к себе внимание газет и приобрести таким образом дешевую популярность.

Некоторое время в маленькой квадратной комнате царило молчание. Алан сидел с багровым от ярости лицом, едва сдерживаясь, чтобы не ударить человека старше себя.

Обвинение было безосновательным. Когда они обсуждали с Томом проблему, то решили избегать помощи газет, поскольку чрезмерное внимание прессы могло только затруднить ведение дела Анри Дюваля в суде. Одним из обстоятельств, позволявших ему надеяться на успех, когда он шел сюда, было как раз то, что он собирался обещать департаменту иммиграции воздержаться, пока идет разбирательство дела, от заявлений в прессе, что было, несомненно, на руку департаменту.

Их взгляды скрестились. В глазах директора Алан заметил какое-то неистовое, странно умоляющее выражение.

— Благодарю вас, господин Креймер,— сказал он, медленно поднимаясь со стула. Он подхватил на руки пальто, сунул под мышку портфель и направился к двери.— Благодарю вас за подсказку, как мне действовать в будущем. Я непременно воспользуюсь вашим советом.

2

Еще три дня после Рождества ванкуверская «Пост» муссировала на своих страницах историю Анри Дюваля, «человека без родины». Хотя и в меньшей степени, ей уделяли внимание две другие городские газеты — дневная «Колонист» и вечерняя, более умеренная «Глоб».

Но сейчас газета выдохлась из-за отсутствия свежего материала.

— Мы исчерпали все возможности, Дэн. Интерес читателя возрос, а подкармливать его нечем. Придется бросить эту тему, пока теплоход не выйдет в море через несколько дней. Тогда ты можешь вернуться к ней и написать душещипательную статью о несчастном парнишке, плывущем по воле волн навстречу закату.

Разговор происходил в 7 часов 45 минут утра в редакции газеты «Пост». Говорил редактор отдела городских новостей Чарлз Вулфендт, его слушателем был Дэн Орлифф. Вулфендт, известный большой ученостью и умом, который, по свидетельствам сотрудников, работал, как счетно-вычислительная машина, распределял задания между репортерами. Вместе с другими он подозвал к столу отдела городских новостей и Дэна Орлиффа.

— Как хочешь, Чак,— пожал плечами Дэн.— Только я попросил бы дать мне еще один день для работы над темой.

Вулфендт испытующе глянул на него. Он всегда уважал мнение Орлиффа, опытного журналиста, но нельзя было оставлять без внимания и другие проблемы. Сегодня гвоздем номера была пропажа на горе Сеймур женщины, отправившейся туда на прогулку. Тщетные поиски не увенчались успехом, и для освещения этого события требовалось еще несколько репортеров. Все три городские газеты следили за ходом поисков, а по городу распространились слухи о подозрительном поведении мужа этой женщины. Утром главный редактор прислал Вулфендту записку такого содержания: «Упала ли Дейзи в пропасть сама или ее столкнули туда? Если она жива, попытайтесь добраться до нее раньше мужа». Дэн Орлифф больше других репортеров подходил для такой работы в горах.

— Если бы у меня была малейшая уверенность, что случится что-нибудь важное в истории со скитальцем,— сказал Вулфендт,— я бы дал добро, но я не ожидаю никакого нового поворота в событиях.

— Разумеется, интерес публики нужно поддерживать свежими фактами, но, к сожалению, я не могу их гарантировать.

— А без гарантии как я могу дать тебе еще один день? Мне выгоднее послать тебя в горы для освещения поисков пропавшей женщины.

— Валяй,— Дэн изобразил согласие. Хорошо зная Вулфендта, с которым работал долгое время, он понимал, что тот прощупывает его.— Ты хозяин, тебе и решать, только история с Дювалем больше интересует читателей.

Редакция постепенно заполнялась дневной сменой сотрудников, и в комнате стало шумно. Занял свое место за соседним столом заместитель главного редактора. Поступающие на стол отдела новостей листки с информацией сплошным потоком спускались по специальному желобу в отдел компоновки и верстки, расположенный тремя этажами ниже. Редакцию охватила обычная спешка, достигающая. своего пика к моменту выхода в свет очередного номера.

— Я тоже разочарован,— сказал редактор отдела городских новостей задумчиво,— я рассчитывал, что события с твоим скитальцем будут развиваться дальше.— Он стал загибать пальцы, отсчитывая пункты. — Мы уже исчерпали материал о самом человеке, о теплоходе, о реакции публики, чиновниках иммиграционной службы — все без толку; пытались отыскать его следы за морем — безрезультатно, телеграфировали в ООН — получили обещание разобраться, но бог весть когда, а мне нужно выпускать газету. Что еще?

— У меня была надежда, что какая-нибудь важная шишка захочет помочь ему,— ответил Дэн.

Вулфендт помолчал — высокий лоб скрывал усиленную работу мозга, анализирующего все доводы «за» и «против». Наконец он решительно заявил:

— Ладно, даю тебе еще двадцать четыре часа — иначе говоря, один лишний день, чтобы отыскать свою удачу на белом коне.

— Спасибо, Чак.— Ден Орлифф улыбнулся и, повернувшись, бросил через плечо:— А в горах было бы чертовски холодно.

Не имея специального плана действий, он вернулся домой, чтобы позавтракать вместе с женой Нэнси и шестилетней дочуркой Пэтти, которую позже он отвез в школу. Когда Дэн свернул к порту и припарковал машину у департамента иммиграции, было уже около десяти часов.

Приехал он сюда наугад, без особой цели, поскольку только вчера брал интервью у Эдгара Креймера и ничего не добился от него, кроме унылого официального заявления. Но логически рассуждая, начинать поиски нужно было отсюда.

— Я ищу свою удачу на белом коне,— сообщил он молоденькой девушке, временно исполнявшей обязанности секретарши Креймера.

— Она там,— кивнула девушка на дверь кабинета,— в этой обитой войлоком палате.

— Как для душевнобольных? Метко сказано, детка. А я все удивляюсь,— заметил Дэн,— как это нынешним девушкам удается оставаться такими привлекательными, будучи в то же время такими умными?

— Ум мне достался от папаши,— сообщила она, — а муж научил, как отбривать нахалов.

Дэн вздохнул.

— Шутки в сторону,— сказала девушка,— вы репортер из газеты и хотите попасть к господину Креймеру, но он сейчас занят.

— Вот уж не думал, что вы меня запомните!

— Очень надо было! — ответила девушка дерзко. — Я за версту чую репортеров. Они все немного с приветом.

— Ко мне это не относится,— заметил Дэн. — Если не возражаете, я обожду.

— Судя по шуму из кабинета,— улыбнулась секретарша,— вам не придется ждать долго.— Она кивнула на дверь, ведущую в кабинет Креймера.

Разговор за дверью шел на повышенных тонах. Обладая острым слухом, Дэн различил имя «Дюваль». Спустя несколько минут из кабинета выскочил Алан Мейтланд с покрасневшим от гнева лицом.

Дэн Орлифф догнал его у выхода из здания.

— Извините,— сказал он,— мне сдается, у нас найдутся общие интересы.

— Ничуть не бывало,— отрезал Алан, не делая попытки остановиться. Он весь кипел от злости,— благо, теперь не надо сдерживаться.

— Успокойтесь,— сказал Дэн, шагая рядом с ним, затем мотнул головой в сторону здания.— Я не из тех, я всего лишь газетчик.— Алан Мейтланд резко остановился.

— Извините,— произнес он, виновато улыбнувшись.— Я был готов лопнуть от злости, а вы как раз подвернулись под руку.

— Всегда пожалуйста,— сказал Дэн. Наметанным взглядом он уже угадал, с кем имеет дело, по портфельчику и галстуку университетской расцветки.— У меня сегодня день свободного поиска. Вы случайно не адвокат?

— Не случайно, а на самом деле.

— Выступаете защитником некоего Анри Дюваля?

— Да. — Не могли бы мы побеседовать где-нибудь?

Алан Мейтланд заколебался — Эдгар Креймер обвинил его в стремлении создать себе рекламу, и он обещал воспользоваться этим советом. С другой стороны, инстинктивная осторожность адвоката предостерегала его от заявлений для печати.

— Между нами говоря,— спокойно заметил Орлифф,— дела обстоят неважно, верно?

— Так же между нами, хуже некуда!

— В таком случае вам и Дювалю тоже терять нечего.

— Что верно, то верно — терять мне нечего,— проговорил Алан медленно. В самом деле, подумал он, что еще остается делать, как не довериться газете, а может, он и выгадает что-нибудь.

— Ладно,— сказал он,— пойдемте в кафе.

— Я как предчувствовал, что сегодня удача мне улыбнется,— довольно заметил Дэн.— Между прочим, где вы привязали лошадь?

— Лошадь? — удивился Алан.— Я притопал сюда пешком.

— Не обращайте внимания, это у меня такой своеобразный способ выражаться. Прошу в мою машину.

Через час, за четвертой чашкой кофе, Алан Мейтланд заметил:

— Что вы все обо мне да обо мне, Дюваль куда важнее.

Дэн настойчиво мотнул головой.

— Не сегодня. Сегодня вы будете героем репортажа.— Он глянул на часы. — Еще один вопрос, и я побегу, чтобы успеть написать его.

— Валяйте!

— Только поймите меня правильно! В городе Ванкувере полным-полно именитых и талантливых юристов, почему же вы один из всех встали на защиту этого паренька?

— Говоря по правде,— ответил Алан,— я сам удивляюсь.

3

Ванкуверская газета «Пост» занимала три унылых кирпичных здания: в том, что выходило на улицу, размещались конторы, типография находилась на задворках, а между ними, как тупой обрубок пальца, торчала башня редакции.

Распростившись с Мейтландом, Дэн Орлифф уже через десять минут припарковал свой «форд» на стоянке служебных машин на другой стороне улицы и направился в редакцию.

Лифт башни поднял его на нужный этаж. Войдя в охваченный суматохой отдел новостей, он пристроился за первым попавшимся пустым столом.

Начало далось легко:

Рассерженный молодой адвокат готов, как Давид, вступить в схватку с Голиафом.

Это Алан Мейтланд, двадцати пяти лет, уроженец Ванкувера, молодой юрист, выпускник Университета Британской Колумбии.

Голиаф — правительство Канады в лице департамента иммиграции.

Департаментские чиновники отказывают умоляющему их Анри Дювалю, известному как «человек без родины», впустить его в страну; сейчас он содержится под арестом на борту теплохода «Вастервик» в порту Ванкувера.

Алан Мейтланд выступает защитником Анри Дюваля. Покинутый всеми скиталец почти потерял надежду на помощь закона, но Алан предложил ему свою помощь, которую тот с благодарностью принял.

Дэн напечатал «См. дальше» и с криком «Рассыльный!» вырвал страницу из машинки, ее тут же подхватил мальчишка-рассыльный и понесся в отдел компановки и верстки.

Непроизвольно Дэн бросил взгляд на часы: было 12 часов 17 минут, оставалось шестнадцать минут до завершения работы над континентальным номером. Континентальный был главным выпуском газеты «Пост» и расходился по всей стране. То, что он сейчас написал, вечером прочтут в тысячах теплых, уютных домов, где обитают благополучные граждане, защищенные законами цивилизованного общества.

Читатели «Пост» наверняка помнят, что наша газета первой обратила внимание на трагическую судьбу Анри Дюваля, который, по иронии судьбы, не имеет ни родины, ни национальности.

Почти два года назад он забрался «зайцем» на судно и с тех пор не мажет получить разрешения на высадку ни в одной стране.

В Англии, пока теплоход стоял в порту, его посадили в тюрьму, в США его приковали наручниками к койке, Канада не сделала ни того, ни другого, но притворяется, что он для нее не существует.

— Дэн, давай сюда продолжение,— послышался голос редактора отдела городских новостей. Снова рассыльный, снова лист торопливо выхвачен из машинки и вставлен новый.

Есть ли надежда на то, что юный Анри Дюваль получит разрешение на въезд? Поможет ли ему судебный процесс? Более опытные и рассудительные люди отрицают такую возможность. Правительство и министерство иммиграции, заявляют они, настолько всесильны, что бесполезно бросать им вызов.

Алан Мейтланд не согласен с ними. «Моему клиенту,— сказал он сегодня,— отказывают в элементарных человеческих правах, и я готов бороться за них».

Еще несколько высказываний Мейтланда, язвительных и точных, уместившихся в трех абзацах.

— Гони дальше, Дэн,— снова прокричал Чак Вулфендт. Теперь возле его стола появился заместитель главного редактора. Поиски женщины в горах разочаровали журналистов: женщину нашли живой и невредимой, преступление не состоялось, муж был оправдан в общественном мнении. Счастливый конец лишал новость сенсационности.

Дэн Орлифф беспрестанно барабанил по клавиатуре — пальцы едва поспевали за мыслями, складывающимися во фразы.

Добьется ли Алан Мейтланд своей цели, сейчас во многом зависит от того, удастся ли ему выиграть время. Судно Дюваля «Вастервик» — грузовой теплоход-бродяга, бороздящий моря и океаны без определенных рейсов,— отплывает через пару недель и, возможно, никогда уже не зайдет в порт Ванкувера снова. Теплоход давно отправился бы в рейс, если бы не задержка в связи с ремонтом.

Еще несколько заключительных строк и краткое изложение хода событий. Рядом появился помощник редактора отдела городских новостей.

— Дэн, вы сфотографировали Мейтланда?

— Некогда было,— ответил он, не поднимая головы.— Но он играл за футбольную команду Университета Британской Колумбии. Спросите в отделе спорта.

— Идет!

12 часов 23 минуты. Осталось десять минут.

«Для начала нам нужно добиться слушания дела Дюваля в департаменте,— сообщил Мейтланд газете «Пост».— Я просил провести такое слушание, как того требует элементарная справедливость. Но мне наотрез отказали в нем. На мой взгляд, департамент иммиграции поступает так, словно Канада является полицейским государством».

Еще несколько строк о Мейтланде. Ради справедливости Дэн повторил позицию департамента иммиграции, выраженную Эдгаром Креймером во вчерашнем интервью.. снова о Мейтланде и его высказывания в опровержение официальной точки зрения и, наконец, пара слов о внешности молодого адвоката. Сидя за клавиатурой машинки, Дэн вспомнил его пылающее от гнева лицо — таким оно было, когда он выбежал из кабинета Креймера.

Он производит большое впечатление, этот Алан Мейтланд. Когда он говорил, глаза у него горели, подбородок решительно был выдвинут вперед. Это, несомненно, та личность, которую вам непременно захочется иметь на своей стороне.

Вероятно, именно эти чувства владеют сейчас Анри Дювалем в его одинокой камере на борту теплохода.

12 часов 29 минут. Время поджимает. Осталось привести еще несколько фактов, еще одну цитату, и довольно. Он немного расширит репортаж для вечернего выпуска, но основное уже изложено. У стола отдела городских новостей главный редактор отдавал распоряжения группе сотрудников:

— Отлично! Материал о поисках женщины пусть по-прежнему занимает первую полосу, только сократите его, а репортаж Орлиффа поместите в верхней левой части первой полосы.

— В спортивном отделе нашелся снимок Мейтланда,— сообщил помощник редактора.— Поясной портрет, на одну колонку. Фото трехлетней давности, но сойдет.

— Для вечернего выпуска сделайте снимок получше,— приказал главный.— Пошлите к нему фотографа и снимите на фоне полок с юридическими справочниками.

— Уже сделано,— твердо произнес помощник редактора. Это был тощий нагловатый юноша с юркими манерами.— Я догадался, что вам захочется иметь портрет на фоне юридических книг, поэтому велел фотографу снять именно так.

— Ах вы стервецы! — фыркнул главный.— Ваше честолюбие сидит у меня в печенках. Как я буду распоряжаться вами, если вы все знаете наперед и не дожидаетесь моих указаний! — Ворча, он удалился к себе в кабинет, и континентальный номер пошел в печать.

Спустя несколько минут, прежде чем первые экземпляры «Пост» поступили в продажу, по национальному радио передали краткое изложение репортажа Дэна Орлиффа.

4

Еще утром Алан Мейтланд не предполагал, какая его вскоре ждет известность.

Попрощавшись с Дэном Орлиффом, он вернулся в свою скромную контору, расположенную на окраине деловой части города. Контора, которую он делил с партнером Томом Льюисом, находилась на втором этаже, над рядом магазинчиков и итальянским рестораном, откуда доносились запахи пиццы и спагетти, отнюдь не способствовавшие активной умственной деятельности. Сама контора состояла из двух разделенных стеклянной перегородкой клетушек и малюсенькой приемной, где помещались только два кресла и столик для машинки. Три раза в неделю по утрам за нее садилась вдовая старушка, которая за скромное вознаграждение печатала им нужные бумаги в очень небольшом количестве.

Когда Алан вошел, Том Льюис, коренастый и плотный, сидел за столиком в приемной, сгорбившись над подержанным ундервудом, который они приобрели по дешевке несколькими неделями раньше.

— Составляю свое завещание,— радостно заявил он, взглянув на Алана.— Я отказываю свой мозг науке на предмет анатомирования.

Алан скинул пальто, повесил его на вешалку в своем закутке.

— Только позаботься о том, чтобы самому себе выслать счет, и не забудь, что я имею право на половину.

— Придется тебе востребовать ее по суду, чтобы получить хоть какую-нибудь практику. — Том крутанулся в кресле лицом к Алану. — Как там у тебя дела?

— Ничего не вышло.— Алан кратко изложил суть беседы с Креймером. Том задумчиво погладил подбородок.

— Этот тип Креймер не дурак, если раскусил наш гамбит — потянуть время.

— Дурак или нет, дело не в том, только наша идея оказалась не такой уж оригинальной, — уныло проговорил Алан. — Очевидно, другие уже пробовали этот ход.

— В юриспруденции вообще нет оригинальных идей, только бесконечное переиначивание старых. Ну так что, выходим теперь на план номер два?

— Он не заслуживает такого громкого названия. Мы оба знаем, что это всего лишь самая слабая из возможных попыток.

— Но ты раскрутишь дело?

— Обязательно,— Алан слегка кивнул,— хотя бы для того, чтобы убавить спеси господину Креймеру с его самодовольной улыбочкой. Ох, как мне хочется побить этого мерзавца в суде!

— Вот теперь ты молодец! — осклабился Том.— Иной раз для победы не хватает только доброй злости.— Он сморщил нос и принюхался.— Боже милостивый, что за чудный запах у этого соуса для спагетти. Чуешь?

— Чую,— ответил Алан,— но если ты не перестанешь потреблять спагетти за завтраком лишь потому, что работаешь рядом с итальянским рестораном, ты превратишься в жирную свинью через пару лет.

— А в мои планы как раз это и входит,— заявил Том.— Для успеха мне не хватает массивной челюсти и тройного подбородка, как у адвокатов в фильмах. На клиентов они оказывают неотразимое впечатление.

Наружная дверь с треском распахнулась, вероятно от удара ноги, и в комнате появилась сигара, а вслед за ней приземистый человек с длинным, острым подбородком, в замшевой ветровке и видавшей виды мягкой шляпе, залихватски сдвинутой на затылок. На плече у него висел фотоаппарат в кожаном футляре. Не вынимая сигару изо рта, он спросил:

— Кто из вас двоих парнишка по имени Мейтланд?

— Я,— ответил Алан.

— Нужна фотка, срочно и безотлагательно, для вечернего выпуска. — Он начал устанавливать аппаратуру. — Встань спиной к полке с книгами, Мейтланд!

— Простите за вопрос,— осведомился Том,— только что все это значит?

— Ах да,— вмешался Алан,— я забыл тебе сказать, что я проболтался газетчику и теперь вступил в действие план, который ты можешь назвать номером третьим.

5

Когда Алана Мейтланда ввели в капитанскую каюту на борту «Вастервика», капитан Яабек как раз собирался позавтракать. Как и при первом посещении, каюта была чисто прибрана и сияла полировкой панелей и надраенными медяшками. Квадратный откидной столик был накрыт белой полотняной скатертью, на которой сверкал серебром столовый прибор на одного, посредине стояло большое блюдо, из него капитан Яабек накладывал себе на тарелку что-то похожее на мелко шинкованные овощи. При виде Алана он положил на стол лопаточку и вежливо приподнялся. Сегодня на нем был коричневый шерстяной костюм, но обут он был по-прежнему в старенькие, изношенные тапочки.

— Прошу прощения,— сказал Алан,— я не знал, что вы завтракаете.

— Пожалуйста, не беспокойтесь.— Капитан указал на кожаное зеленое кресло у стола и вновь уселся.— Если вы не успели позавтракать...

— Нет, я уже... благодарю вас.— Алан отказался от предложения Тома позавтракать спагетти и по дороге в порт перехватил бутерброд со стаканом молока.

— Вот и ладно.— Капитан махнул рукой в сторону блюда на столе.— Для такого молодого человека, как вы, вегетарианская еда вряд ли будет по вкусу.

Алан с удивлением спросил:

— Вы вегетарианец, капитан?

— Закоренелый. По мнению многих, у меня... как это у вас говорят?

— Пунктик,— подсказал Алан и тотчас пожалел о своей поспешности.

Капитан Яабек улыбнулся.

— Вот именно, так и говорят, только совершенно напрасно. С вашего разрешения, я продолжу...

— Пожалуйста, прошу вас.

Капитан пожевал некоторое время свою овощную смесь и, сделав паузу, сказал:

— А вы знаете, господин Мейтланд, что вегетарианство зародилось раньше христианства?

— Нет,— ответил Алан,— понятия не имел.

— А тем не менее это так, и на много веков. Истинные последователи вегетарианства считают, что всякая жизнь священна. Вот почему все живое имеет право на жизнь, право наслаждаться жизнью.

— И вы тоже верите в это?

— Да, конечно.— Отправив в рот очередную порцию смеси, он, казалось, призадумался.— Человечеству не суждено жить в мире, пока мы не одолеем в себе дикость, присущую каждому человеку, ту самую дикость, которая побуждает нас убивать другие создания, чтобы употребить их в пищу. Этот же инстинкт толкает нас к ссорам, войнам и в конечном счете к собственной гибели.

— Теория весьма интересная,— сказал Алан. Его не переставал удивлять этот норвежский шкипер — теперь ему стало понятно, почему Анри Дюваль встретил здесь больше доброты, чем где-либо еще.

— Вот вы сказали — теория.— Капитан ткнул вилкой в горку фиников, лежавших на отдельной тарелочке.— Но увы! Как всякая теория, она имеет свой недочет.

— Какой же? — спросил Алан с любопытством.

— Как установлено учеными, растения также обладают своеобразной чувствительностью и зачатками рассудка.— Капитан Яабек пожевал финик, затем старательно вытер руки и рот полотняной салфеткой.— Мне рассказывали, что существует прибор настолько чувствительный, что улавливает предсмертный писк персика, когда его срывают с дерева и чистят. Таким образом, выходит, вегетарианцы поступают с капустой так же жестоко, как любители мяса с коровой или свиньей.— Капитан улыбнулся, и Алан смутно почувствовал, что его слегка дурачат.

Сменив тон, капитан быстро сказал:

— Так вот, господин Мейтланд, я к вашим услугам.

— Я бы хотел обсудить с вами еще несколько проблем, но нельзя ли пригласить сюда моего клиента?

— Конечно.— Капитан подошел к настенному телефону, нажал кнопку и оживленно заговорил. Вернувшись к столу, сухо сказал:—Мне сообщили, что ваш клиент чистит днище в трюме, но он подойдет.

Через несколько минут послышался робкий стук в дверь, и Анри Дюваль вошел в каюту. Он был одет в грязную, засаленную робу, провонявшую мазутом. Лицо также было покрыто мазутными пятнами, которые достигали его слипшихся взлохмаченных волос. Он стоял у порога, робко переминаясь с ноги на ногу, комкая в руках вязаную шерстяную шапочку.

— Добрый день, Анри,— сказал Алан.

Молодой скиталец неуверенно улыбнулся и со стыдом оглядел свою грязную одежду.

— Не волнуйся,— заговорил капитан,— и не стыдись своего наряда: он свидетельствует о честной работе.— И, обращаясь к Алану, добавил:—Боюсь, что иной раз ребята пользуются покладистостью Анри и поручают ему работу, которая им самим не по нраву, а он все выполняет охотно и добросовестно.

При последних словах тот, о ком шла речь, широко улыбнулся.

— Сперва я чистить корабль,— заявил он,— потом чистить Анри Дюваль, они оба очень грязный.

Алан рассмеялся, а капитан хмуро улыбнулся.

— Увы, он говорит о моем теплоходе совершенную правду. На ремонт отпускается слишком мало денег, и не хватает рабочих рук. Но даже в этих условиях я бы не хотел, чтобы наш молодой друг драил палубу всю свою жизнь. Вероятно, вы принесли какие-то новости?

— Новостей у меня нет,— ответил Алан,— разве только то, что департамент иммиграции отказал мне в слушании дела Анри.

— Ах так! — Капитан Яабек развел руками.— Значит, опять ничего не выйдет.

Глаза Анри, прежде сияющие, помрачнели.

— Я бы воздержался от столь категоричного утверждения. Здесь есть один момент, который мне хочется обсудить с вами, капитан, почему я и попросил моего подзащитного присутствовать при беседе.

— Какой именно?

Две пары глаз устремились на него в нетерпеливом ожидании. Алан еще раз взвесил в уме слова, чтобы поточнее выразить свою мысль. Собственно, это такой вопрос, на который ему нужно было получить определенный ответ. Правильный ответ капитана Яабека открывал дорогу работе над планом, обозначенным Томом Льюисом как план номер два. Однако ответ должен дать сам капитан.

— Когда я был здесь в прошлый раз,— начал Алан осторожно,— я вас спрашивал, отводили ли вы Анри в штаб-квартиру иммиграционной службы и требовали ли заслушать там его просьбу высадиться на берег. Тогда вы ответили мне отрицательно и мотивировали это тем,— Алан заглянул в записную книжку,— что были слишком заняты и посчитали это бесполезным.

— Правильно,— подтвердил капитан,— помнится, я так и сказал.

При каждой реплике взгляд Анри Дюваля перебегал с одного собеседника на другого.

— Я хочу спросить вас еще раз, капитан, не собираетесь ли вы повести моего клиента Анри Дюваля в департамент иммиграции, чтобы потребовать там формального разбирательства его дела?

Алан затаил дыхание: ему нужен был такой же ответ, какой был дан в прошлый раз. Если капитан откажется и сейчас, то это будет означать, что Дюваль содержится на корабле в качестве арестанта — на корабле, стоящем в канадских водах и находящемся под юрисдикцией канадских законов. Тогда вполне вероятно, что на основании показаний Алана судья сможет вынести вердикт о нарушении прав человека и прикажет доставить арестанта в суд. Это была ничтожно малая зацепка в законе, которую они с Томом приняли за план номер два, имевший слабый шанс на успех. Однако, удастся ли им воспользоваться этой лазейкой, зависело теперь от правильного ответа капитана, иначе Алан не может с чистой совестью присягнуть в правдивости своих свидетельских показаний.

Капитан был озадачен.

— Но вы ведь только что сами сказали, что департамент иммиграции отказал вам?

Алан ничего не ответил, напряженно вглядываясь в лицо капитана. У него возникло искушение объясниться начистоту, подсказать, какой ответ ему нужен. Но он не мог позволить себе этого, не нарушив юридической этики. По правде говоря, тут Алан проявлял чрезмерную щепетильность и сам прекрасно это сознавал. Ему оставалось надеяться на проницательность своего собеседника.

— Ну...— Капитан замялся.— Возможно, вы и правы, следует сделать еще одну попытку. Вероятно, мне все- таки нужно выкроить немного времени.

Это было совсем не то, чего Алан ожидал от него. Добросовестность капитана преграждала дорогу к единственно возможному способу начать юридические действия... Дверь, слегка приоткрывшись, захлопнулась снова... Алан крепко сжал губы, не скрывая разочарования.

— Вы хотели не этого? Однако вы же пришли просить...— В его голосе сквозило недоумение.

Глядя прямо ему в глаза, Алан произнес с подчеркнутой официальностью:

— Капитан Яабек, моя просьба остается в силе. Однако я предупреждаю: если вы склонны отказать мне в ней, то я оставляю за собой право в интересах моего клиента предпринять те юридические шаги, которые я сочту необходимыми.

На лице капитана появилась улыбка.

— Да,— сказал он,— теперь я понял. Вы должны поступать так, потому что этого требуют какие-то юридические формальности?

— А как насчет моей просьбы?

Капитан покачал головой и торжественно изрек:

— К сожалению, я не могу выполнить ее. В порту слишком много дел, чтобы я тратил время на бездельника, пробравшегося на корабль «зайцем».

До сих пор Дюваль усиленно морщил лоб, пытаясь понять, о чем идет речь, и, очевидно, не очень преуспел в этом, но при последнем замечании его лицо отразило удивление и обиду. Словно ребенок, подумал Алан, получивший вдруг ни с того ни с сего шлепок от родителей. Алану захотелось опять растолковать ему, в чем дело, но он отказался от этой мысли, найдя, что и так зашел слишком далеко. Протянув Дювалю руку, он сказал:

— Я сделаю все, что в моих силах. Вскоре я загляну к вам снова.

— Можешь идти назад в трюм,— сурово обратился капитан к юноше,— и работай хорошенько.

Опустив глаза, Дюваль, вконец расстроенный, вышел из каюты.

— Вот видите,— сказал капитан Яабек спокойно,— и я бываю жестоким. Я не вполне понял, что вы от меня хотите, господин Мейтланд, но надеюсь, что я ничего не напортил?

— Нет, капитан,— сказал Алан с улыбкой.— Говоря по правде, вы сделали все как надо.

6

В конце причала стоял белый автомобильчик с открытым верхом, чтобы защититься от пронизывающего сырого ветра с моря, поравнялся с ним, Шарон Деверо распахнула дверцу машины.

— Алло,— позвала она,— я забегала к вам в контору, и господин Льюис сказал, чтобы я подождала вас здесь.

— Удивительно, как это у старика Тома хватило ума посоветовать вам такое! — отозвался Алан радостно.

Шарон улыбнулась, отчего на миг показались ямочки у нее на щеках. Она была в бледно-бежевом пальто, но без головного убора.

— Садитесь, я вас подброшу, куда вам надо.

Он обошел автомобильчик и открыл дверцу с другой стороны, после второй попытки ему с трудом удалось втиснуться в крошечную двухместную машину.

— Неплохо,— одобрительно заметила Шарон. — Дедушка пытался как-то сесть в мою машину, но мы так и не смогли засунуть в нее его вторую ногу.

— А я,— сказал Алан,— не только моложе дедушки, но и более гибкий.

Шарон в три приема ловко развернула автомобиль, и они понеслись по портовой дороге, подпрыгивая на выбоинах. Внутри машины было тесно, но уютно. Их плечи соприкасались, и Алан опять ощутил знакомый запах духов.

— Да, насчет вашей гибкости,— сказала Шарон,— я начала в ней сомневаться. Куда вам?

— Вероятно, назад, в контору, мне нужно сказать пару крепких слов.

— За чем дело стало? Валяйте прямо здесь. Я знаю многие из них.

— Да нет,— ухмыльнулся Алан,— не пытайтесь нарушить установившийся порядок. Мне они лучше известны.

Она повернула к нему голову. Губы у нее были полными, яркими и слегка изогнутыми в насмешливой улыбке. Его опять поразила ее миниатюрность — как сказочная фея.

— Ах, вот оно что, это, оказывается, ваши юридические штучки! — Она снова устремила взгляд на дорогу. Машина резко свернула, и он коснулся плечом ее плеча. Прикосновение было приятным.

— Да, мне нужно оформить свидетельские показания.

— Если вы не обидетесь на меня за нарушение ваших пронафталиненных правил, разрешите спросить: как идут ваши дела? Я имею в виду человека с теплохода.

— Пока нет никакой определенности,— ответил Алан серьезно.— Иммиграционная служба дала нам от ворот поворот, но мы ожидали этого.

— Ну и что же?

— Сегодня кое-что случилось... вот только что... Дело может выгореть. Еще не наверняка, но, похоже, мы доведем дело до суда.

— А будет ли от суда польза?

— Кто его знает?! — Вопрос, который задала Шарон, давно мучил его самого.— Но в делах такого рода нужна последовательность, позволяющая двигаться шаг за шагом и надеяться на лучшее после каждого шага.

— Зачем же доводить дело до суда, если нет уверенности, что он поможет?

Они ринулись обгонять машины, чтобы проскочить перекресток, где светофор уж зажегся янтарно-желтым светом. На перекрестке завизжали тормоза.

— Видели автобус? Я думала, он в нас врежется,— сказала Шарон, закладывая крутой вираж мимо остановившегося молочного фургона и едва не сбив его шофера.— Так что вы говорили насчет суда?

— Имеются различные способы и различные суды,— сказал Алан, судорожно проглатывая слюну.— Послушайте, а не могли бы мы ехать чуть медленнее?

Шарон любезно сбросила скорость с сорока до тридцати пяти миль в час.

— Расскажите мне о суде.

— Положительно в нем то, что заранее никогда не знаешь, что выплывет из свидетельских показаний. Иногда услышишь такие вещи либо такие пункты закона, о которых ты и не подозревал. А в нашем случае есть и другой резон.

— Продолжайте, все это страшно любопытно. Какой резон? — подгоняла она Алана. Их скорость, как он заметил, опять подскочила до сорока.

— Видите ли,— объяснил он,— какие бы шаги мы ни предприняли, нам нечего терять. А чем дольше мы будем будоражить общество, тем больше шансов на то, что правительство одумается и даст Анри разрешение на иммиграцию в страну.

— Не знаю, понравится ли это дедушке,— сказала Шарон задумчиво.— Он надеется раздуть большой политический скандал, а если правительство пойдет на попятную, то скандала не получится.

— Честно говоря,— проговорил Алан,— мне наплевать на то, чего хочется вашему дедушке. Меня больше заботит, как бы добиться успеха для Анри.

После минутного молчания Шарон спросила:

— Вы дважды назвали его по имени. Он вам понравился?

— Да, очень,— ответил Алан убежденно.— Он замечательный парнишка, только ему всю жизнь не везло. Я не думаю, что он станет президентом чего-либо или достигнет многого, но мне хочется, чтобы ему хоть раз в жизни повезло.

Шарон искоса глянула на профиль Алана и тут же перевела взгляд на дорогу, потом сказала:

— А знаете ли вы...

— Нет, не знаю — скажите.

— Если я когда-нибудь окажусь в беде, вы, Алан, будете первым, к кому я обращусь за помощью.

— В таком случае,— сказал Алан,— разрешите мне сесть за руль, чтобы не попасть в беду немедленно.

Тормоза взвизгнули, малютка автомобиль резко остановился.

— Зачем? — спросила Шарон невинно.— Мы уже прибыли.

Смешанный запах пиццы и спагетти свидетельствовал о том, что она была права.

В конторе Том Льюис был занят чтением континентального выпуска газеты «Пост». При их появлении он положил газету и заявил:

— Коллегия адвокатов, несомненно, выгонит тебя, Алан. После публичной порки в парке Стэнли. Тебе известны правила саморекламы?

— Позволь глянуть,— попросил Алан, беря в руки газету.— Я сказал то, что думал. В тот момент я был немного зол.

— Это явствует из твоих заявлений прессе со всей очевидностью.

— Бог ты мой! — Алан раскрыл газету на первой странице.— Такого я никак не ожидал!

— По радио передавали то же самое,— сообщил Том.

— Я-то думал, что статью напишут о Дювале.

— Если говорить начистоту, я позеленел от зависти, как старый шартрез. Без особых усилий с твоей стороны ты отхватил себе знаменитое дело, славу героя, а теперь еще и...

— Ой, я забыл,— воскликнул Алан.— Познакомьтесь, это Шарон Деверо.

— Знаю,— сказал Том,— я как раз собирался упомянуть о ней.

Глаза Шарон так и засияли от удовольствия.

— Между прочим, господин Льюис, вам грех обижаться— ваше имя также упомянуто в газете. Вот смотрите: фирма «Льюис и Мейтланд».

— Я буду питать вечную благодарность за эти крохи.— Том потянулся к вешалке и снял пальто.— Кстати, мне нужно повидаться с новым клиентом. У него имеется рыбный магазин, и, насколько я понял, речь пойдет о сдаче его в аренду. К несчастью, ему не на кого этот магазин оставить, поэтому я отправляюсь к рыбкам. Как ты относишься к прекрасным тресковым котлетам на ужин?

— Благодарю, но не сегодня,— покачал головой Алан.— Мы с Шарон поужинаем где-нибудь в другом месте.

— Да? — сказал Том.— Как это я не догадался!

Когда они остались одни, Алан проговорил:

— Мне необходимо поработать над текстом свидетельских показаний. Они должны быть готовы прежде, чем я предстану завтра перед судьей.

— Чем я могу помочь вам? — спросила Шарон, улыбнувшись, отчего у нее на щеках опять появились и исчезли ямочки.— Я умею печатать.

— Пойдемте,— сказал Алан. Взяв Шарон за руку, он повел ее за собой в свою стеклянную кабинку.

Генерал Адриан Несбитсон

1

Весь Кабинет министров, за исключением трех, отбывающих из Оттавы, собрался в аэропорту «Аплендс» для проводов в Вашингтон премьер-министра и сопровождающих его лиц. Такой порядок был заведен давно, когда правительство Хаудена только что пришло к власти. Хауден тогда намекнул кому следует, что любит, когда его встречают и провожают в дорогу, и не одиндва министра, а Кабинет в полном составе, причем не только тогда, когда он отправляется с официальным визитом за рубеж, но и в других менее значительных случаях, при отъезде из столицы или возвращении домой из любой поездки.

Среди членов Кабинета такой распорядок получил шуточное название «шеренга» и вызывал у некоторых из них недовольство, слухи о котором дошли до Хаудена. Однако Хауден твердо стоял на своем, объяснив Брайену Ричардсону, доложившему об этом недовольстве, что подобный церемониал служит демонстрацией единства членов правительства, с чем шеф партийной канцелярии согласился. Лишь об одном умолчал премьер-министр — о не покидавшем его воспоминании детства, которое до сих пор временами тревожило его.

Когда-то, давным-давно, Джеймс Хауден поехал в Эдмонтон, который располагался в ста пятидесяти милях от детского приюта, где он тогда жил, чтобы написать экзаменационную работу для поступления в Университет Альберты. Ему вручили обратный билет на поезд и отправили одного. Спустя три дня он вернулся на железнодорожную станцию, переполненный счастьем от успеха, которым жаждал немедленно поделиться с кем угодно, но его никто не встретил. В конце концов, держа в руках фибровый чемоданчик, он прошагал три мили до приюта, находившегося за городом, растеряв по дороге весь пыл восторга. С тех пор Хауден терпеть не мог одиноких отъездов и возвращений.

Нынче одиночество ему не грозит. На проводы явились не только члены Кабинета: сидя на заднем сиденье внушительного черного «олдсмобиля» рядом с Маргарет, он видел начальников штабов — армии, флота и военно-воздушных сил — со своими адъютантами, а также мэра Оттавы, комиссара полиции, нескольких председателей правительственных комиссий, его превосходительство сэра Филлипа Энгрова, посла США в Канаде. Отдельной группой толпились репортеры и фотографы, среди них Брайен Ричардсон и Милли Фридмен.

— Боже мой! — шепнула Маргарет.— Можно подумать, мы отправляемся миссионерами в Китай.

— Я понимаю,— ответил Хауден,— как надоедливы эти формальности, но никуда не денешься — так принято.

— Не притворяйся,— сказала тихо Маргарет, дотрагиваясь до его руки,— тебе нравится такое столпотворение, и не вижу причин, почему бы тебе им не насладиться.

Выписав широкую дугу по взлетному полю, лимузин плавно остановился возле персонального «Авангарда», поблескивающего фюзеляжем в лучах утреннего солнца. Вдоль самолета выстроился по стойке «смирно» его экипаж. Констебль распахнул дверцу машины. Когда Маргарет и Хауден вышли из ее салона, военные и полицейские взяли под козырек. Премьер-министр снял свою новую голубовато-серую шляпу, купленную для него Маргарет во время поездки в Монреаль. На лицах провожающих явно проступило ожидание чего-то значительного, а может быть, подумалось Хаудену, напряжение в лицах вызвал холодный резкий ветер, дувший над взлетными дорожками аэропорта. «Сохранилась ли в тайне истинная цель сегодняшнего полета в Вашингтон или произошла утечка информации?» — спросил он самого себя.

Стюарт Костон шагнул вперед, сияя улыбкой. Улыбчивый Стю, как старший член Кабинета, оставался временно исполняющим обязанности премьера.

— Приветствую вас, сэр, и вас, Маргарет,— сказал министр финансов, пожимая им руки.— Как видите, мы собрались довольно-таки сплоченной группой.

— А где сводный оркестр? — спросила Маргарет довольно непочтительно.— Только его и не хватает.

— Скажу по секрету,— ответил Костон шутливо,— мы отправили его в Вашингтон под видом морской пехоты США. Если вы ее там увидите, считайте, что она наша.— Он коснулся руки премьер-министра и спросил: — Поступили ли новые сведения, есть подтверждение или опровержение прежних?

Джеймс Хауден покачал головой. То, о чем спрашивал Костон, не требовало пояснений — весь мир задавал себе этот вопрос в течение последних двух суток. Москва объявила об уничтожении ими в Восточно-Сибирском море ядерной подводной лодки Соединенных Штатов. Согласно заверениям русских — что решительно опровергалось Вашингтоном, — подлодка вторглась в советские территориальные воды. Напряженность, державшая в своих объятиях весь мир последние недели, достигла пика.

— Вряд ли сейчас могут быть какие-нибудь подтверждения, пока что,— тихо ответил Хауден. Группа провожающих держалась поодаль, пока премьер серьезно обсуждал что-то с Костоном.— Я считаю, что это преднамеренная провокация и нам следует воздержаться от попыток возмездия. Я намереваюсь склонить Белый дом к своей точке зрения, потому что выигрыш во времени многое для нас значит.

— Правильно,— согласился Костон.

— Я пока воздержался от каких-либо заявлений или протестов. Как вы понимаете, их не будет, пока мы с Артуром не решим свои дела в Вашингтоне. В случае благополучного их решения наш протест поступит оттуда. Ясно?

— Яснее некуда,— сказал Костон.— Честно говоря, я рад, что эти дела меня не касаются.

Они повернулись к провожающим, и Джеймс Хауден стал пожимать руки на прощание. Трое министров, сопровождающих его в Вашингтон — Артур Лексингтон, Адриан Несбитсон и Стиле Брэккен, министр промышленности и торговли,— стояли позади него.

У Несбитсона вид намного здоровее, подумал Хауден, чем тогда, когда они виделись последний раз. Старый вояка с раскрасневшимися на морозе щеками, укутанный, как кокон, в меховую шубу, шарф и шапку, взбодрился, чувствуя себя как на параде, и, вероятно, получал огромное удовольствие от процедуры проводов. Им нужно поговорить во время полета, решил Хауден. У него не было возможности заняться стариком со дня последнего заседания Комитета обороны, тогда как было важно убедить его принять общую точку зрения. Хотя Несбитсон непосредственно не будет участвовать в переговорах с президентом, канадская делегация не должна обнаруживать имеющихся разногласий.

Стоя за спиной Несбитсона, Артур Лексингтон сохранял вид человека, для которого поездка в любую часть света была делом привычным. Судя по всему, к холоду министр иностранных дел был равнодушен, на нем было легкое пальто и мягкая фетровая шляпа. Брэккен, министр промышленности и торговли, богач с Запада, только недавно назначенный на пост в Кабинете министров, оказался в этой компании для видимости, поскольку, как было объявлено, торговля станет главной темой переговоров.

Гарви Уоррендер стоял в «шеренге» вместе с другими.

— Удачной поездки, премьер-министр,— сказал он так, как будто ссоры, случившейся между ними недавно, и не бывало. Повернувшись к Маргарет, добавил: — И вам также, Маргарет.

— Благодарю,— ответил Хауден более сухо, чем при прощании с другими.

Неожиданно Маргарет спросила:

— А не найдется ли у вас какой-нибудь подходящей цитаты для данного случая, Гарви?

Гарви Уоррендер переводил взгляд с мужа на жену.

— Видите ли, Маргарет, мне иной раз сдается, что ваш муж недолюбливает мои маленькие гамбиты с цитатами.

— Неважно, зато я нахожу их забавными.

Министр иммиграции слегка усмехнулся.

— В таком случае да сбудется такое пожелание: Vectatio, interque, et mutata regio vigorem dant.

— Я уловил только что-то насчет vigorem,— сказал Стюарт Костон.— О чем же остальное, Гарви?

— Это высказывание Сенеки,— ответил Уоррендер.— «Путешествия, мореплавание и перемена мест укрепляют здоровье».

— Я здоров и так, без всяких путешествий,— резко бросил Хауден и, крепко взяв Маргарет под руку, повел ее к послу США, который двинулся им навстречу, снимая шляпу.

— Сердитый, какое неожиданное удовольствие встретить вас здесь! — сказал Хауден.

— Напротив, премьер-министр, это для меня большая честь и удовольствие видеть вас.— Посол слегка поклонился Маргарет. Филлип Энгров, поседевший на долгой службе профессиональный дипломат, имевший друзей во всех странах мира, умел говорить протокольные любезности так, что убеждал собеседника в их искренности, которой иногда они и не были лишены. Слишком часто, подумал Хауден, мы склонны воспринимать только внешнюю оболочку сказанного. Он заметил, что вид у посла был несколько понурый.

Маргарет тоже обратила на это внимание.

— Я надеюсь, вас не мучит приступ подагры? — спросила она.

— Боюсь, больше обычного,— ответил тот с печальной улыбкой.— Канадская зима, при всех своих достоинствах, тяжело переносится подагриками.

— Ради Бога, не хвалите нашу зиму,— воскликнула Маргарет.— Мы с мужем родились здесь и все-таки недолюбливаем ее.

— Не будьте столь строги,— проговорил посол, придав лицу задумчивое выражение.— Вы, канадцы, обязаны этой зиме своим мужественным характером и суровостью, за которой таится столько душевного тепла.

— Если так, то у нас много общего.— Джеймс Хауден протянул послу руку.— Как мне сказали, вы вскоре присоединитесь к нам в Вашингтоне?

— Да,— утвердительно кивнул посол.— Мой самолет вылетает несколькими минутами позже.— Пожав руку, добавил: — Желаю счастливого полета и успешного возвращения.

Когда Хауден и Маргарет повернулись к поджидавшему их самолету, их обступили представители средств массовой информации. Здесь были репортеры городских газет, журналисты, аккредитованные при парламенте, спесивый комментатор телевидения со своими операторами. Брайен Ричардсон встал так, чтобы его видел и слышал Хауден. Премьер-министр улыбнулся ему и дружески кивнул, на что Ричардсон ответил тем же. Они предварительно обсудили вопрос о проведении пресс-конференции перед отлетом и договорились, что главное заявление — хотя бы в общих чертах, без уточнения задач предстоящей встречи,— будет сделано им по прибытии в Вашингтон, однако Хауден понимал, что он не может оставить канадских журналистов без материала для отчетов. Поэтому он сделал коротенькое вступительное сообщение, ограничившись рядом банальных фраз о канадско-американских отношениях, и стал ждать вопросов.

Первый вопрос последовал от телекомментатора:

— Ходят слухи, господин премьер-министр, что ваша поездка связана с более важными вещами, чем просто торговые переговоры. Правда ли это?

— Да, правда,— ответил Хауден внешне серьезно. — Если у нас останется время, мы с президентом собираемся поиграть в гандбол.

Среди провожающих послышался смех: Хауден взял верный тон, смягчив добродушием свою отповедь теле-комментатору. Тот почтительно рассмеялся, обнаруживая полумесяцы безупречно белых зубов.

— Однако, сэр, помимо спортивных забав, как вы относитесь к разговорам о необходимости принятия решительных мер в области обороны?

Все-таки утечка произошла, решил Хауден, хотя и в самом общем виде. Ничего удивительного тут нет: если секрет становится известен кому-нибудь еще, кроме его обладателя, это уже не секрет. Поэтому не следует рассчитывать на то, что информацию удастся долго продержать под спудом, и после вашингтонской встречи он должен действовать решительно, если хочет, чтобы вести достигли широкой публики в правильном освещении.

Он стал отвечать, тщательно выбирая слова, зная, что позже их будут цитировать:

— Естественно, вопрос нашей совместной обороны будет обсуждаться в Вашингтоне, как это бывало раньше во время наших встреч с президентом, наряду с другими вопросами, представляющими взаимный интерес. Что касается решений, то они будут приняты в Оттаве с ведома парламента и при необходимости с его полного одобрения.

Слова Хаудена были встречены умеренно-бурными овациями.

— Не могли бы вы ответить на такой вопрос,— продолжал телекомментатор,— будет ли обсуждаться недавний инцидент с подлодкой, и если да, то какова позиция Канады?

— На этот вопрос я могу ответить с полной уверенностью — да, будет.— Продолговатое орлиное лицо Хаудена помрачнело.— Мы, естественно, разделяем озабоченность Соединенных Штатов в связи с трагической гибелью «Дифайента» и его команды. Однако в настоящее время мне нечего добавить к сказанному.

— В таком случае, сэр,— начал комментатор, но другой репортер перебил его:

— Извини, приятель, не пора ли другим задавать вопросы? Видишь ли, газеты еще не отменены.

Среди репортеров послышался одобрительный шумок, и Хауден в душе улыбнулся. Он заметил, что теле-комментатор покраснел и кивнул своим операторам — эта часть пленки, догадался Хауден, будет вырезана.

Теперь к Хаудену обратился сотрудник виннипегской газеты «Фри пресс» по имени Джордж Гаскинс, оборвавший телекомментатора:

— Господин премьер, мне хотелось бы задать вопрос, не касающийся поездки в Вашингтон. Он связан с позицией правительства в отношении «человека без родины».

Джеймс Хауден нахмурился. Сбитый с толку, он спросил:

— Вы это о чем, Джордж?

— Я говорю о пареньке Анри Дювале, сэр, которого департамент иммиграции в Ванкувере не впускает в страну. Не могли бы вы сказать, чем объясняется такая позиция правительства?

Хауден поймал взгляд Ричардсона, который стал поспешно протискиваться вперед.

— Господа,— сказал он,— поверьте, сейчас не время...

— Черта с два, не время, Брайен,— вспылил репортер Гаскинс.— Эта история возмутила всех в стране! — Кто-то из репортеров ворчливо добавил: — Как телевидение или отдел связи с общественностью, так сразу отвечают, а нам хоть и не спрашивай.

Хауден добродушно вмешался:

— Я отвечу на любой вопрос, если смогу. Я всегда отвечал, не правда ли?

Гаскинс сказал:

— Да, конечно, сэр. Нам вставляют палки в колеса совсем другие.— Он метнул негодующий взгляд на Брайена Ричардсона, который непроницаемым взором уставился на журналиста.

— Я лишь сомневаюсь, как, вероятно, и мистер Ричардсон,— сказал премьер-министр,— что эта тема уместна в данный момент.— Он надеялся, что ему удастся отвлечь репортеров от опасного предмета, ну а если не удастся, он постарается не ударить в грязь лицом. Да, ему следовало бы завести себе пресс-секретаря, как у президента Соединенных Штатов, который и утрясал бы такие вопросы с печатью. Но Хауден всегда отбрасывал эту идею из опасения нарушить тесные связи с публикой и утерять популярность.

Томкинс, репортер торонтской газеты «Стар», деликатный, образованный англичанин, известный и уважаемый журналист, вежливо сказал:

— Дело в том, сэр, что многие из нас получили от редакторов телеграммы с просьбой узнать ваше мнение по делу Дюваля.

— Понятно,— проговорил Хауден. Значит, избежать этой темы не удастся. Даже премьер-министр, если не хочет оказаться в дураках, не может не удовлетворить такую просьбу. Однако зла не хватает по поводу того, как быстро интерес присутствующих переключился с его визита в Вашингтон на постороннюю тему. Хауден призадумался. Он заметил, что Гарви Уоррендер стал пробираться к нему, но отвернулся в сторону, проклиная в душе его дурацкое упрямство, поставившее Хаудена в глупое положение. Он перехватил взгляд Ричардсона, который как будто говорил: «Вот, я вас предупреждал, что будут неприятности, если не поставить Уоррендера на место». Вероятнее всего, шеф партийной канцелярии уже угадал, что имеется некое дополнительное обстоятельство, повлиявшее на исход дела — у него достаточно для этого смекалки. Однако, так или иначе, Хауден сам должен справиться с возникшей ситуацией так, как подсказывает ему политический опыт. Одно несомненно: как бы ни был неприятен инцидент такого рода, он будет исчерпан через пару недель и вскоре забудется. Хауден заметил, что кинокамеры опять застрекотали. Нет, надо воспользоваться случаем и объяснить официальную точку зрения, чтобы заткнуть глотки крикунам.

— Хорошо, господа,— сказал он живо,— вот что я скажу вам по этому поводу.— Репортеры приготовили карандаши и, как только он начал говорить, застрочили.— Мне известно, что газеты уделяют большое внимание личности, чье имя господин Гаскинс только что назвал. Некоторые репортажи, откровенно говоря, носили сенсационный характер, но они пренебрегли отдельными фактами, которыми правительство в силу своей ответственности пренебречь не имеет права.

— Скажите, какими именно фактами? — На этот раз реплика последовала от репортера монреальской «Газетт».

— Не торопитесь, я приведу их,— резко ответил Хауден. Он не любил, когда его перебивали, и, кроме того, иной раз не вредно напомнить репортерам, с кем они имеют дело.— Перед министерством гражданства и иммиграции ежедневно возникает множество специфических дел, которые не получают освещения в газетах, но которые тем не менее успешно разрешаются. Решение таких дел в духе справедливости и гуманности не является чем-то новым ни для правительства, ни для чиновников службы иммиграции.

Репортер из оттавской газеты «Джорнел» спросил:

— А разве этот случай не особый, господин премьер-министр? Я имею в виду человека, не имеющего родины, и все с этим связанное.

— Когда речь идет о человеческой судьбе, господин Чейз, каждый случай — особый. Вот почему — в целях обеспечения справедливости и согласованности — мы имеем Закон об иммиграции, одобренный правительством и народом Канады. Правительство действует в рамках закона, и в случае, о котором идет речь, мы поступили в точном соответствии с законом.— Он сделал паузу, чтобы все успели записать его слова.— Я не имею под рукой материалов с подробностями дела, но меня заверили, что заявление молодого человека было тщательно рассмотрено со всех положительных и отрицательных сторон и было вынесено решение, согласно которому он ни в коем случае не подлежит допуску в Канаду по Закону об иммиграции.

Молодой корреспондент, которого Хауден не знал в лицо, спросил:

— А скажите, сэр, разве не возникают случаи, когда соображения гуманности оказываются важнее формальностей?

— Если вы задаете риторический вопрос,— улыбнулся Хауден,— то я отвечу, что гуманность всегда была важным фактором, и наше правительство не раз доказывало свою ей приверженность. Но если ваш вопрос касается данного конкретного случая, то могу лишь повторить, что человеческие факторы были приняты во внимание насколько возможно. Тем не менее я вынужден напомнить, что правительство обязано ограничиваться в своих действиях рамками закона, и никак иначе.

Ветер пронизывал до костей, и Хауден чувствовал, как дрожит от холода Маргарет. Пора кончать, решил он, следующий вопрос будет последним.

Вопрос поступил от Томкинса, который крайне любезно, словно извиняясь, спросил:

— Сегодня утром лидер оппозиции сделал заявление, сэр.— Репортер полистал блокнот, пробежал глазами заметки и продолжил: — Вот. Господин Диц сказал: «В основе решения правительства по делу Дюваля должны лежать общечеловеческие принципы, а не слепое следование букве закона. Министр гражданства и иммиграции имеет достаточно власти, чтобы при желании правительственным указом разрешить несчастному молодому человеку иммиграцию в Канаду».

— У министра нет такой власти,— резко возразил Хауден. — Власть принадлежит короне в лице генерал-губернатора. Господину Дицу это известно не хуже, чем всем остальным.

После небольшой паузы корреспондент снова спросил с простодушной наивностью:

— А разве генерал-губернатор не поступает точно в соответствии с вашими рекомендациями, сэр, даже в тех случаях, когда правительственный указ разрешает некоторым иммигрантам въезд в страну в виде исключения, что случается, насколько я помню, не так уж редко.— При всей мягкости манер Томкинс обладал одним из самых острых умов в корресподентском корпусе Оттавы, и Хауден почувствовал себя загнанным в угол.

— А насколько я помню, оппозиция всегда выступала против правительственных указов,— ответил Хауден резко. Но ответ был не по существу, и он знал это. Бросив мимолетный взгляд на Брайена Ричардсона, он заметил, что лицо у него сделалось красным от гнева, и было от чего: мало того, что центр внимания переместился с важного вопроса вашингтонской миссии на банальное дело, но и с ним Хауден справился не лучшим образом.

Стараясь по возможности исправить положение, он сказал:

— Из вашей ссылки на господина Дица я, к своему сожалению, узнал, что предмет, который мы обсуждаем, стал поводом для раздора между нашими политическими партиями. По моему глубочайшему убеждению, этого че должно быть! — Подождав, пока его слова произведут должное впечатление, он продолжил: — Как я уже сказал, не имеется никаких оснований для допуска Дюваля в Канаду по существующему законодательству, и мне сообщили, что другие страны придерживаются сходной точки зрения. Я не вижу, почему Канаде следует брать на себя обязательства, каковые были отвергнуты другими странами. Что касается фактов, как реальных, так и надуманных, позвольте заверить вас, что они были тщательно взвешены министерством гражданства и иммиграции при вынесении решения. А теперь, господа, с вашего разрешения, на этом мы закончим.

Его охватило искушение посоветовать репортерам сохранять чувство меры в оценке важности проблем, но он воздержался: пресса не прощает тому, кто ее критикует. Внешне улыбаясь, а в душе кипя от злости на Гарви Уоррендера, премьер-министр взял Маргарет под руку и направился к поджидавшему их самолету, сопровождаемый аплодисментами и одобрительными криками своих сторонников.

2

Персональный турбовинтовой самолет «Авангард», используемый правительством для полетов с официальной миссией, имел три салона: передний салон обычного типа предназначался для рядовых сотрудников и обслуживающего персонала — их посадили в самолет до прибытия Хаудена в аэропорт; центральный салон, более комфортабельный,— для более ответственных лиц, сейчас его занимали трое министров и несколько их заместителей; последний салон, в хвосте самолета, состоял из гостиной с роскошной обивкой в мягких голубоватых тонах и компактной уютной спаленки.

В этом помещении, предназначенном когда-то для полетов королевы и ее супруга с государственными визитами, находились теперь премьер-министр и Маргарет. Стюард, сержант канадских военно-воздушных сил, помог им пристегнуть ремни глубоких мягких кресел и скромно удалился. Снаружи послышался низкий приглушенный рев четырех роллс-ройсовских моторов, и, когда вибрация усилилась, самолет двинулся по периметру аэродрома к взлетной полосе.

Как только стюард удалился, Хауден недовольно спросил:

— Разве так уж было необходимо поощрять чванство Уоррендера с его вечными латинскими глупостями?

— Вовсе нет, конечно. Но если тебе угодно знать, мне показалось, что ты был чересчур груб с ним, и я решила загладить вину.

— Черт побери, Маргарет! — повысил он голос.— У меня были веские основания быть с ним грубым.

Жена осторожно сняла с головы шляпку из черного бархата с вуалью, положила ее на столик возле кресла и сказала ровным тоном:

— Пожалуйста, не рычи на меня, Джими. У тебя, возможно, были причины, а у меня их не было, и не воображай, что я лишь слепок с твоих настроений.

— Не в том дело...

— Именно в этом.— На щеках Маргарет выступили красные пятна, хотя ее было трудно рассердить, почему они и ссорились сравнительно редко.— Судя по тому, как ты разговаривал с репортерами, Гарви Уоррендер не единственный, кто страдает чванством.

Он сердито осведомился:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты рассердился на Томкинса потому, что он не воспринял всерьез твою напыщенную речь о справедливости и гуманности. Если уж хочешь знать, я тоже.

Он жалобно посетовал:

— Уж тут-то по крайней мере я имею право рассчитывать на твою лояльность?

— Ох, не смеши меня! — вспылила Маргарет.— И ради Бога, перестань со мной разговаривать, словно мы на политическом митинге. Я твоя жена, не забыл? Я вижу тебя раздетым, так что не рядись в пышные наряды. Мне абсолютно ясно, что случилось: Гарви Уоррендер поставил тебя в трудное положение...

— Совершенно невыносимое! — воскликнул он.

— Ну, пусть невыносимое. И по каким-то причинам ты должен оказывать ему поддержку, хотя тебе это вовсе не нравится. Вот почему ты пытаешься выместить свое дурное настроение на других, включая и меня. — Внезапно на последних словах у нее сорвался голос.

Наступило молчание. Снаружи заревели моторы перед взлетом, заскользила назад взлетная полоса, и они взмыли в воздух. Он коснулся руки Маргарет.

— Ты права, дорогая, я был в ужасном настроении.

Так обычно кончались их споры, даже серьезные, которых было не так уж много в их семейной жизни. Один неизменно становился на точку зрения другого и уступал. А вообще, существуют ли женатые пары, спросил себя Хауден, которым удалось прожить всю жизнь без ссор? Если и существуют, то это, вероятно, скучнейшие и неинтересные люди.

Маргарет отвернулась, но пожала в ответ его руку. Спустя некоторое время он произнес:

— Все это чепуха, я имею в виду Уоррендера. Он немного мешает мне, и ничего больше. Все образуется.

— По-моему, и я несколько сглупила. Верно, от того, что вижу тебя в последнее время редко. — Маргарет вытащила из сумочки крошечный батистовый платок и промакнула им уголки глаз.— Я страшно ревную тебя к твоей политике и чувствую какую-то беспомощность перед ней. Я бы предпочла, чтобы у тебя была другая женщина, по крайней мере я знала бы, как с ней соперничать.

— Тебе не с кем соперничать,— сказал он,— ни сейчас, ни прежде.— На миг он почувствовал укол совести при воспоминании о Милли Фридмен.

Вдруг Маргарет сказала:

— Если тебе трудно с Гарви Уоррендером, почему ты поручил ему департамент иммиграции? Разве ты не мог переместить его туда, где он не мог бы навредить, например в министерство рыболовства?

— На мою беду,— вздохнул Джеймс Хауден,— Гарви предпочитает министерство иммиграции, и у него достаточно влияния, чтобы мы считались с его желанием.— Поверила ли Маргарет его второму утверждению, Хауден не понял, так как она никак не отреагировала на его слова.

«Авангард» лег на курс, продолжая набирать высоту, но уже не так круто. Утреннее солнце ярко светило в иллюминаторы, из которых открывался обширный вид на Оттаву, лежавшую под ними в трех тысячах футов и похожую на игрушечный город. Река Оттава казалась серебряной ленточкой меж заснеженных берегов. На западе, возле теснин водопада Шодьер, слабое северное сияние тянулось белыми пальцами в сторону зданий парламента и верховного суда, ставших карликовыми и незначительными при взгляде с высоты.

Столица скоро скрылась из виду, ее сменила плоская открытая равнина. Примерно через десять минут они пересекут реку Святого Лаврентия и окажутся над штатом Нью-Йорк. Ракета, подумалось Хаудену, покроет то же расстояние не за десять минут, а за десять секунд.

Отвернувшись от иллюминатора, Маргарет спросила:

— Как ты думаешь, простые люди имеют понятие о том, что творится в правительственных сферах, о политических сделках, махинациях, протекционизме, услугах за услугу и т. д.?

Джеймс Хауден слегка вздрогнул: не первый раз у него возникло ощущение того, что Маргарет читает его мысли, потом ответил:

— Кое-кто знает, конечно,— те, которые ближе к правительству. Но в своем большинстве людям не до этого или по крайней мере они не хотят ничего знать об этом. А есть еще и такие, которые не поверят, даже если им предъявить документальные доказательства сделки и подтвердить свидетельскими показаниями под присягой.

Маргарет задумчиво произнесла:

— А мы-то еще спешим критиковать американцев, когда у самих...

— Я знаю,—согласился Хауден,— и не вижу здесь логики, поскольку, при различии наших политических систем, у нас ничуть не меньше протекционизма, взяточничества, подкупов, чем у американцев, а может быть, и больше. Просто мы реже придаем их огласке в силу скрытности наших натур и лишь иногда отдаем на съедение публике того или иного зарвавшегося политика.

Электрическое табло над дверью погасло. Хауден отстегнул ремень безопасности и помог Маргарет освободиться от него.

— Видишь ли, дорогая,— сказал он,— ты должна признать, что одно из самых ценных наших качеств как нации— это чувство собственной непогрешимости. Вероятно, мы унаследовали его от британцев. Помнишь, что сказал Шоу: нет ничего такого скверного или такого достойного, чего не совершил бы англичанин, но нет ни одного англичанина, который признался бы в том, что он не прав. Убежденность в своей правоте сильно помогает самоутверждению нации.

— Иногда,— сказала Маргарет,— ты прямо смакуешь вещи очевидно ложные.

Муж замолчал задумавшись.

— Я вовсе не хочу казаться циничным. Так получается, поскольку, когда мы наедине, я перестаю притворяться и играть на публику.— Он слабо улыбнулся.— У меня ведь почти не остается времени побыть самим собой, я всегда на виду.

— Прости,— голос Маргарет звучал озабоченно,— я не должна была говорить так.

— Нет, Маргарет, не нужно, чтобы между нами было нечто, о чем мы не могли бы сказать друг другу.— Ему в голову закралась мысль о сделке с Гарви Уоррендером. Почему он так и не решился рассказать ей об этом? Может быть, когда-нибудь и скажет. Отбросив мысли о Гарви, он продолжал: — Многое в политике огорчает меня, и не только сейчас. Но когда я начинаю думать о бренности человека и его слабостях, я вспоминаю, что власти не добиться чистыми руками — нигде и никогда. Хочешь оставаться чистеньким — отойди в сторону. Если же хочешь совершить что-то полезное, добиться каких-то положительных результатов, сделать мир чуточку лучше, чем тот, в который ты пришел, то надо предпочесть власть и не бояться немного запачкаться, иного выбора нет. Мы все словно в бурном потоке, и как бы нам ни хотелось изменить его течение, этого нельзя сделать вдруг, нужно двигаться вместе с водой и лишь исподволь отклонять ее в ту или иную сторону.

Музыкально звякнул белый аппарат внутренней связи возле кресла премьера, он взял трубку. Голос командира лайнера объявил:

— Говорит Гэлбрейт, сэр.

— Да, командир? — Гэлбрейт, ветеран авиации, имевший репутацию надежного летчика, обыкновенно командовал лайнером во время ответственных полетов за границу. Хаудены летали с ним уже много раз.

— Мы набрали крейсерскую высоту в двадцать тысяч футов. Расчетное время прибытия в Вашингтон через час десять минут. Погода там солнечная и ясная, температура плюс восемнадцать градусов.

— Добрая весть,— сказал Хауден,— нас ждет летнее тепло.— Он пересказал Маргарет сообщение о погоде и проговорил в трубку: — Командир, завтра в посольстве состоится официальный завтрак, мы вас ждем.

— Благодарю, сэр.

Хауден повесил трубку. Пока он разговаривал по телефону, в салоне опять появился стюард, на этот раз с кофе и сандвичами, на подносе также стоял стакан с виноградным соком. Указав на него, Маргарет сказала:

— Если ты на самом деле любишь этот сок, то я закажу его для дома.

Когда стюард ушел, Хауден сказал вполголоса:

— Я начинаю питать отвращение к этому пойлу. Как-то раз я сказал, что сок мне нравится, и слух об этом обошел весь город. Теперь я понимаю, почему Дизраэли ненавидел примулы.

— А я всегда считала, что он их любил,— заметила Маргарет.— Разве они не были его любимыми цветами?

Муж отрицательно покачал головой:

— Однажды Дизраэли сказал об этом королеве Виктории из чистой любезности, когда ты прислала ему примулы. И люди стали осыпать его примулами, пока один их вид не стал ему противен. Как видишь, политические мифы повторяются.— Улыбаясь, он взял стакан с соком, открыл дверь в туалет и выплеснул сок.

Маргарет произнесла задумчиво:

— Мне даже иногда кажется, что ты похож на Дизраэли, только выражение лица у тебя, возможно, более свирепое.— Она улыбнулась.— По крайней мере сходство в носах определенно есть.

— Да,— согласился он.— Это мое носатое лицо стало торговой маркой.— Он нежно провел ладонью по орлиному носу, затем, вспомнив прошлое, сказал: — Знаешь, меня всегда удивляло, когда мне говорили, что у меня свирепое лицо, но со временем я научился владеть им, включая или выключая нужное выражение, это оказалось весьма полезным.

— Как мило посидеть вот так, наедине друг с другом, и поговорить по душам,— сказала Маргарет.— Сколько у нас времени до Вашингтона?

— Боюсь, что нисколько. Мне еще нужно побеседовать с Несбитсоном до посадки.

— Как так?! — Восклицание походило больше на жалобу, чем на вопрос.

Он произнес с сожалением:

— Извини, дорогая.

Маргарет вздохнула.

— Я так и думала, что хорошее не может длиться долго. Что ж, пойду в спальню, чтобы вы могли поговорить наедине.— Она поднялась, прихватив с собой сумочку и шляпку. В дверях спальни она обернулась.— Ты собираешься ругать его?

— Может быть, и нет, если он меня не вынудит.

— Не ругай его,— сказала Маргарет серьезно,— он старый и грустный человек. Я всегда представляю его сидящим в кресле на колесиках, с одеялом на коленях, а другой старый солдат толкает это кресло сзади.

Премьер-министр широко улыбнулся.

— Так подобает всем отставным генералам. К несчастью, они либо пишут книги, либо лезут в политику.

Когда Маргарет ушла, он нажал на кнопку вызова стюарда и послал его к генералу Несбитсону с вежливой просьбой явиться к нему в салон.

3

— Вы отлично выглядите, Адриан,— заявил Хауден.

Погрузившись в мягкое кресло, с которого только что поднялась Маргарет, и поглаживая бокал шотландского виски с содовой, Адриан Несбитсон с удовольствием кивнул в знак согласия.

— Я великолепно чувствую себя в последние дни, премьер-министр. Кажется, простуда отвязалась от меня.

— Рад слышать об этом. Я думаю, вы были перегружены работой последнее время. Впрочем, как и все мы. Переутомление сказалось на наших нервах, сделав нас раздражительными и несправедливыми друг к другу.

Хауден внимательно оглядел министра обороны. Старик действительно выглядел молодцом и даже внушительно, несмотря на растущую лысину и некоторое сходство с господином Толстячком. Выручали густые седоватые, тщательно подстриженные усы, придававшие выражение достоинства его лицу с квадратной челюстью, на котором сохранились следы былой властности. Внимательный осмотр генерала убедил Хаудена, что ход, который он замыслил, вероятно, завершится успехом, но он вспомнил предупреждение Брайена Ричардсона: «Не перегибайте палку при сделке: старикан, по слухам, честен и неподкупен».

— Ну, не знаю, нервы или нет, только я полностью не согласен с вашей идеей заключить союзный договор,— сказал Несбитсон.— Я уверен, что мы можем добиться от янки всего, что нам нужно, ценой более мелких уступок.

Хауден усилием воли подавил в себе взрыв гнева и разочарования. Ему хотелось наброситься на старого дуралея с криками: «Да проснитесь вы, ради Бога! Проснитесь и оглянитесь вокруг — мы стоим на краю пропасти, и сейчас не время ограничиваться полумерами, держаться заплесневелых, давно устаревших принципов!» Но он знал, что ничего не добьется, потеряв контроль над собой, поэтому примиряюще сказал:

— Я прошу вас оказать мне любезность, Адриан, если не возражаете.

На лице старика отразились следы сомнений, прежде чем он спросил:

— А в чем дело?

— Еще раз обдумать свою позицию: взвесьте ситуацию, срок, имеющийся в нашем распоряжении, и альтернативы, затем спросите свою совесть.

— Я обдумал все это,— последовал решительный ответ.

— А если еще раз,— Хауден старался говорить самым убедительным тоном,— ну, хотя бы из уважения ко мне?

Старик допил виски, немного подогревшее его, и поставил стакан на столик.

— Ладно,— пошел он на уступку,— я не против того, чтобы еще раз подумать, но предупреждаю: ответ будет таким же. Мы должны сохранить наш суверенитет полностью.

— Благодарю,— сказал Джеймс Хауден. Он вызвал стюарда и приказал: — Еще виски с содовой для генерала Несбитсона.

Отпив из второго бокала, генерал откинулся на спинку кресла, оглядывая салон, затем одобрительно проговорил голосом, сохранившим прежний командирский рык:

— Чертовски приятное местечко, если так можно выразиться.

Его замечание открывало благоприятную возможность начать задуманный разговор.

— Неплохое,— сказал Хауден, проводя пальцем по стакану с соком, который ему подали вместе с виски для министра обороны.— Хотя я пользуюсь им не так часто. Это скорее лайнер генерал-губернатора, чем мой.

— Разве? — удивился Несбитсон.— Значит, Шелдон Гриффитс путешествует в такой роскоши?

— Конечно, и когда ему угодно.— Хауден намеренно говорил небрежным тоном.— В конце концов генерал-губернатор— представитель ее величества. Он вправе рассчитывать на особое отношение к себе, не так ли?

— Вероятно, так.— Старик призадумался.

Снова небрежно, словно вспомнив в связи с их разговором, Хауден сказал:

— А вы слышали, что Шел Гриффитс летом подает в отставку? Он провел семь лет в генерал-губернаторском кресле и чувствует, что пора уступить место другому.

— Слышал что-то в этом роде,— сказал Несбитсон. Премьер-министр вздохнул:

— Когда уходит в отставку генерал-губернатор, встает непростая задача подыскать ему достойную замену — человека с соответствующим опытом, готового служить родине. Следует помнить, что это высочайшая честь, которую страна оказывает своему гражданину.— Под пристальным взглядом Хаудена генерал щедро хлебнул виски из своего бокала.

— Да,— сказал он осторожно,— несомненно.

— Конечно, эта работа имеет свои недостатки: различные церемонии, почетный караул, толпы приветствующего народа, артиллерийские салюты. Вы ведь знаете,— добавил он как бы между прочим,— что генерал-губернатор имеет право на салют из двадцати двух орудий, как и королева.

— Да,— тихо подтвердил Несбитсон,— знаю.

— Естественно, требуется опыт особого рода, чтобы справиться с такими делами,— продолжал Хауден, как бы размышляя вслух.— Обычно на эту должность подходит человек с боевым прошлым.

Старый вояка слегка приоткрыл рот и облизал губы.

— Да,— сказал он,— тут вы правы.

— Говоря по правде, я всегда надеялся, что вы со временем займете эту должность.

Старик широко раскрыл глаза и, заикаясь, проговорил едва слышно:

— К-кого?.. Меня... на эту должность?!

— Ну, я знаю, что предложение сделано не вовремя,— сказал Хауден, словно отказываясь от мысли.— Вы вряд ли захотите расстаться с Кабинетом министров, а я уж и подавно не хочу потерять вас.

Несбитсон сделал движение, пытаясь приподняться, но отказался от попытки, рухнув назад в кресло. Рука, державшая бокал с виски, дрожала. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе голос, что удалось ему лишь частично:

— Говоря честно, я... подумывал о том, чтобы бросить политику... Иногда приходится туго в моем возрасте...

— Не может быть, Адриан! — Премьер-министр сделал вид, что поражен услышанным.— Я всегда полагал, что мы еще поработаем с вами.— Он сделал паузу, словно размышляя.— Конечно, если вы примете мое предложение, то это решит множество проблем. Не скрою от вас, что после заключения союзного договора для страны наступят трудные времена. Понадобится укрепить в народе чувство единства и национальной гордости. Лично я считаю, что в обязанности генерал-губернатора — при условии, конечно, что должность попадет в руки достойного человека,— входит задача укрепления в народе национального чувства.

На миг Хаудена охватило сомнение, не заходит ли он слишком далеко. Во время своего монолога он встретился со взглядом старика и смешался, затрудняясь определить, что содержит этот взгляд — презрение или недоверие, а может быть, то и другое. В одном только он был уверен: как бы ни был туп Несбитсон, он не может не понять, что ему предлагают сделку — наивысшую цену в обмен на политическую поддержку.

Теперь все зависело от того, как высоко оценит старый вояка предложенную взятку. Некоторые люди, насколько было известно Хаудену, не стали бы домогаться генерал-губернаторства ни за какие коврижки, для них эта должность была бы наказанием, а не наградой. Но для военного, любящего церемониалы и парадность, она таила в себе неотразимую притягательность.

Хауден не разделял мнение, выраженное в циничном афоризме о том, что каждый человек имеет свою цену. В жизни ему встречались личности, которых нельзя было подкупить ни богатством, ни почестями, ни даже соблазном— неодолимым для очень и очень многих — творить добро на благо своим соотечественникам. Однако большинство тех, кто занимается политикой, имеют свою цену— одни выше, другие ниже,— хотя все предпочитают пользоваться эвфемизмами типа «необходимость» или «компромисс», что в конечном счете сводится к одному и тому же — взятке. Вопрос лишь в том, правильно ли он определил цену поддержки со стороны Адриана Несбитсона.

На лице старика легко читалась внутренняя борьба, быстрой чередой, как в детском калейдоскопе, сменялись выражения гордости, сомнения, стыда и сильного желания, смешавшиеся в один клубок.

Он слышал залпы орудий минувшей войны... грохот немецких 88-миллиметровых пушек и ответный огонь своих... Залитое солнцем утро... позади Антверпен, впереди Шелъдта. Канадская дивизия рвется вперед, преодолевая с трудом каждый метр, цепляясь за каждое укрытие, неся большие потери. Затем наступление замедлилось и приостановилось, готовое отхлынуть назад.

Настал поворотный момент сражения. Он приказал подогнать к себе джип, усадил на заднее сиденье волынщика, а сам встал у переднего щитка в полный рост, велев водителю гнать машину вперед. Под звуки волынки, игравшей боевые марши, он стоял под огнем немецких пулеметов, приказывая, уговаривая, умоляя солдат подняться в атаку, и смятые дрогнувшие ряды поднимались вновь. Он подгонял отстающих грязными ругательствами, солдаты осыпали его проклятиями, но двигались вперед.

Грохот, рев моторов, вонь выхлопных газов и сгоревшего пороха, крики раненых. Продвижение, сперва медленное, ускорилось... Удивление солдат, которые глазели на него, как на чудо, а он стоял в джипе во весь рост, хотя ни один вражеский автоматчик не мог бы промахнуться по такой открытой мишени.

Это был наивысший момент славы. Они одержали победу, которую, казалось, невозможно было одержать. Он обрек себя на смерть, но каким-то чудом выжил.

Его прозвали «сумасшедшим генералом» и «сражающимся дурнем», а некоторое время спустя стройный хрупкий человечек с заикающейся речью, которого он безгранично почитал, приколол ему на грудь медаль в Букингемском дворце.

С тех пор прошли годы, сгладилась память о прошлых битвах. Теперь редко кто вспоминал, каким был миг его славы, никто не называл его «сражающимся дурнем». Если им и надо было как-то его назвать, то они обходились без эпитета «сражающийся».

Иногда в его мирной жизни бывали моменты, когда он мечтал о новом миге славы.

Все еще колеблясь, Адриан Несбитсон спросил:

— Вы, как видно, не испытываете сомнений насчет соглашения о союзе, премьер-министр? Вы вполне уверены, что оно пройдет?

— Да, пройдет, потому что должно пройти,— ответил Хауден с серьезным видом и серьезным тоном.

— Но ведь будет сильная оппозиция.— Старик сосредоточенно нахмурился.

— Естественно, но, когда станет очевидной необходимость и неотложность союза, она в конечном счете сойдет на нет.— Голос Хаудена приобрел самую убедительную интонацию.— Я знаю, что вы стали возражать против этого плана на первых порах из чувства национальной гордости, и мы все уважаем вас за это, но, если вы станете упорствовать, мы будем вынуждены расстаться с вами как с политиком.

Старик ворчливо сказал:

— Надеюсь, в этом не будет необходимости.

— Не будет, тем более что в качестве генерал-губернатора вы сможете принести больше пользы отечеству, чем в качестве министра.

— Что ж, если такова ваша точка зрения...— сказал Несбитсон, внимательно разглядывая свои руки,— то я, пожалуй...

Так все просто, подумал Хауден, соблазн и возможность удовлетворить его делают многое доступным. Вслух он сказал:

— Если вы согласны, то я извещу об этом королеву, как только представится случай. Я уверен, королева будет в восторге, получив такую весть.

Несбитсон, исполненный достоинства, медленно склонил голову.

— Как вам будет угодно, премьер-министр.

Они поднялись с кресел и торжественно обменялись рукопожатием.

— Я рад, очень рад,— сказал Джеймс Хауден и добавил запросто: — О вашем назначении на пост генерал-губернатора будет объявлено в июне. До июня вы останетесь в Кабинете министров, ваше участие в избирательной кампании будет много значить для нас,— подвел он итог условиям договора, чтобы не оставлять никаких сомнений. Для Адриана Несбитсона это означало отказ от попыток внести раскол в Кабинет, отказ от критики союзного договора. Теперь он обязывался полностью поддерживать политику правительства, бороться в рядах партии на выборах за ее кандидатов и разделять вместе со всеми ответственность за судьбу страны.

Хауден замолчал, ожидая возражений, но их не последовало.

Через некоторое время тон работающих двигателей изменился — лайнер пошел на посадку. Внизу теперь не было заснеженных полей, земля походила на лоскутное одеяло зеленого и коричневого цвета. Телефон мелодично звякнул, и голос командира лайнера Гэлбрейта в трубке объявил:

— Мы приземляемся в Вашингтоне через десять минут, сэр. Получено разрешение на внеочередную посадку, и меня попросили сообщить вам, что президент находится на пути в аэропорт.

4

Как только самолет премьер-министра поднялся в воздух, Брайен Ричардсон и Милли покинули аэропорт «Аплендс» и отправились в город в «ягуаре» Ричардсона. Большую часть дороги в Оттаву шеф партийной канцелярии вел машину молча, с мрачным лицом, напряженным от злости. Обычно аккуратный в обращении с машиной, сейчас он гнал свой «ягуар» так, словно тот был виноват в провале пресс-конференции. Яснее других он представлял себе, как легковесно будут выглядеть в печати высказывания Хаудена об иммиграции и об Анри Дювале. И что еще хуже, позиция правительства была выражена премьер-министром с такой определенностью, что пойти на попятную будет трудно.

Раздругой по дороге в город Милли искоса глянула на своего спутника, но, чувствуя его настроение, воздержалась от замечаний. Лишь когда они въехали в город, она дотронулась до его руки после особо опасного поворота.

Шеф партийной канцелярии сбавил скорость, повернулся к Милли и с усмешкой сказал:

— Прости, Милли, я немного распустил нервы.

— Да, я знаю.— Интервью в аэропорту расстроило Милли тоже, тем более что она понимала тайные пружины поведения Джеймса Хаудена.

— Я бы не прочь выпить, Милли,— сказал Ричардсон.— Что, если мы заскочим к тебе домой?

— Ладно.— Время приближалось к полудню, и ей можно было не возвращаться в канцелярию премьер-министра еще час или два. Они пересекли речку Ридо по Данбарскому мосту и свернули к западу на шоссе Королевы Елизаветы. Солнце, светившее с утра, скрылось за угрюмыми тучами, день посерел, окутав тенью скучные городские здания. Засвистел ветер, поднявший вихри пыли, листьев и бумаги, которые заплясали в придорожных канавах и вокруг снежных сугробов, нанесенных на прошлой неделе, а теперь истаявших и покрытых грязью и копотью. Заспешили пешеходы, подняв воротники пальто, придерживая рукой шляпы и прижимаясь поближе к зданиям. Хотя в машине было тепло, Милли зябко поежилась. Стояло то время года, когда зима кажется бесконечной, а весна особенно желанной.

Они поставили автомобиль у дома Милли и вместе поднялись в квартиру на лифте. Там Милли по привычке принялась смешивать коктейли. Брайен обнял ее за плечи и быстро поцеловал в щеку. Он взглянул ей в лицо и поразился охватившему его чувству: словно он поплыл в невесомости неведомого призрачного макрокосмоса... Чтобы вернуться на землю, он спокойно предложил:

— Давай я займусь коктейлями. Бар — дело мужское.

Он отобрал у нее стаканы и влил в них по равной порции джина, нарезав лимон, выжал часть сока в стаканы, затем добавил по кубику льда. Умело откупорив бутылочку с тоником, разлил ее на два стакана — дело было простым и бесхитростным, но Милли, наблюдая за его действиями, подумала, как чудесно, когда есть кто-то, по-настоящему дорогой тебе, с кем можно сообща делать пусть даже такую простую вещь, как приготовление коктейлей.

Милли отнесла свой стакан к дивану, отхлебнула из него и поставила. Откинувшись на спинку дивана, она уронила голову на его подушку, наслаждаясь желанным отдыхом, остро переживая каждое мгновение, похищенное у времени. Сбросив туфли, она вытянула ноги в нейлоновых чулках, упираясь пятками в ковер на полу.

Ричардсон мерял шагами небольшую уютную гостиную, стиснув в кулаке стакан, с сосредоточенным и хмурым лицом.

— Я не понимаю, Милли, просто не понимаю. Почему шеф вел себя так, как никогда прежде? Почему он поддерживал Гарви Уоррендера? Он сам не верил тому, что говорил,— это было ясно как божий день. В чем же дело? Почему, почему?

— Да брось ты, Брайен,— сказала Милли,— давай забудем об этом на время.

— Забудешь, как же, черт побери.— От злости и отчаяния слова вырывались у него короткими, отрывистыми очередями.— Я тебе говорил... мы будем последними идиотами, если не уступим... если не позволим этому проклятому «зайцу» сойти с теплохода. Иначе скандал будет расти и достигнет такой степени, что будет нам стоить победы на выборах.

Вопреки рассудку Милли захотелось спросить: ну и что из этого? Но она знала, что нельзя так думать, ведь она сама была раздосадована неудачным интервью Хаудена не меньше, чем Ричардсон. Внезапно ей опротивели все политические заботы: тактические ухищрения, уловки, маневрирование, мелкие победы над соперником, манипуляции истиной. В конце концов ради чего все это? Сегодняшний кризис будет забыт через неделю или год. Через десять или сто лет мелочи, составляющие жизнь людей сегодня, навсегда исчезнут, а значит, важна не политика, а сами люди. И даже не все другие люди, а они, Милли и Брайен.

— Брайен,— сказала Милли тихо, но твердо,— подойди сюда, люби меня прямо сейчас, возьми меня, пожалуйста.

Шаги смолкли. Наступила тишина.

— Не говори ничего,— прошептала она с закрытыми глазами. Ей казалось, что говорит не она, а кто-то другой, вселившийся в ее тело, потому что сама она была не способна произнести эти слова еще несколько минут тому назад. Нет, испугалась она, надо сказать что-то от себя, опровергнуть слова, сказанные кем-то изнутри, и вернуть себе собственное «Я». Но разлившаяся по телу истома удержала ее.

Она услышала, как звякнул стакан, поставленный на столик, как протопали шаги к окну и прошуршала задернутая штора, затем Брайен очутился рядом. Их руки сплелись, губы встретились в жарком поцелуе.

— Боже, Милли,— выдохнул он дрожащим голосом.— Как ты нужна мне, я люблю тебя.

5

В тишине спальни послышался телефонный звонок. Приподнявшись, Брайен Ричардсон оперся на локоть.

— Кто бы это мог быть? — спросил он.— Хорошо, что он не прозвенел десятью минутами раньше.— Брайен говорил, чтобы сказать что-нибудь, стараясь скрыть за банальными словами свою неуверенность.

— Тогда я не стала бы отвечать,— сказала Милли. Истома оставила ее, сменившись любопытством и интересом к внешнему миру. На этот раз все было по-другому, не так, как прежде.

Ричардсон поцеловал ее в лоб. Как не похожа Милли, которая у всех на виду, на ту Милли, которую знает только он, вот такую, как сейчас: заспанную, тепленькую, с взъерошенными волосами...

— Все-таки пойду отвечу,— сказала Милли и зашлепала босыми ногами к телефону в гостиной.

Звонили из канцелярии премьер-министра, одна из стенографисток.

— Я сочла нужным позвонить вам, мисс Фридмен. Получено множество телеграмм. Они стали поступать с утра, и сейчас их уже семьдесят две, все адресованы мистеру Хаудену.

Милли провела рукой по волосам и спросила:

— О чем они?

— Все — о человеке с теплохода, которого иммиграционная служба отказывается пустить в страну. О нем еще печатали в газетах, не читали?

— Да,— ответила Милли.— Что в телеграммах?

— Почти одно и то же в разных вариантах, мисс Фридмен. Считают, что его нужно впустить, чтобы дать ему шанс выжить. Я подумала, вам следует знать о телеграммах.

— Правильно сделали, что позвонили,— сказала Милли.— Составьте список, откуда поступили телеграммы, и укажите вкратце их содержание. Я сейчас подъеду.

Милли положила трубку. Первым делом нужно известить Эллиота Прауза, помощника премьер-министра,— сейчас он, наверно, уже в Вашингтоне. Он сам решит, говорить или нет премьер-министру о телеграммах. Очевидно, он так и сделает. Джеймс Хауден относится серьезно к письмам и телеграммам на свое имя, требуя ежедневной и помесячной регистрации их содержания, которое очень внимательно изучается им самим и управляющим партийной канцелярией.

— Кто там звонил? — спросил Брайен. Милли рассказала ему о телеграммах.

Его ум, как сцепление, тут же переключился на практические дела. Он сделался озабоченным, что Милли и предвидела.

— Кто-то организует эти дела, иначе не поступило бы сразу столько телеграмм. Тем не менее мне все это не по душе. И я понятия не имею, черт побери, что мне делать.

— Может быть, и не надо ничего делать?

Он поглядел на нее пристально, затем, повернувшись к ней, нежно взял за плечи.

— Милли, миленькая, происходит что-то такое, чего я не знаю, но, мне сдается, знаешь ты.

Она покачала головой.

— Послушай, Милли, мы с тобой по одну сторону, не так ли? Как я могу что-то сделать, если ничего не знаю?

Они встретились глазами.

— Ты мне доверяешь, не правда ли? — сказал он тихо.— Особенно после сегодняшнего...

В ней боролись два чувства: верность Хаудену и желание довериться Брайену. С одной стороны, ей хотелось защитить Хаудена, в ней всегда было сильно это чувство, но и отношения с Брайеном стали сейчас другими — он сказал, что любит ее, и теперь между ними не должно быть секретов. В некоторой степени ей самой станет легче...

Он сжал ее плечи еще сильнее.

— Милли, я должен знать!

— Хорошо.— Высвободившись из его рук, она достала из сумочки ключи и отомкнула нижний ящик бюро, стоявшего у двери. Здесь лежал запечатанный конверт с копией секретной записки. Она вскрыла конверт и подала ему.

Как только он приступил к чтению, она сразу поняла: отчаяние, владевшее им минуту назад, исчезло, как рассеивается туман при дуновении утреннего ветерка. Его лицо приняло деловое выражение: политика — вещь серьезная.

Прочитав записку, Брайен Ричардсон с ошарашенным видом тихо присвистнул. Он устремил взгляд кверху, словно отказываясь верить своим глазам.

— Боже праведный,— шепнул он,— спаси нас и помилуй!

Ордер на временное задержание

1

Верховный суд провинции Британская Колумбия закрывал свои массивные дубовые двери ровно в четыре часа пополудни.

Десять минут четвертого на следующий день после посещения Аланом капитана Яабека и Анри Дюваля на борту теплохода (и примерно в тот самый момент, то есть в седьмом часу по вашингтонскому времени, когда премьер-министр и Маргарет одевались к парадному обеду в Белом доме) Алан Мейтланд вступил в регистрационное бюро с портфельчиком в руке.

Здесь Алан замялся, разглядывая большую комнату с высоким потолком. Вдоль одной из стен высились картотечные шкафы, середину комнаты, почти во всю ее длину, занимала длинная конторка из полированного дерева. Подойдя к ней, Алан открыл портфельчик и выложил бумаги, обратив внимание на то, что его ладони вспотели больше, чем обычно.

Находившийся в бюро единственный чиновник подошел к нему. Это был хилый невзрачный человек, похожий на гномика, с поникшими плечами, словно тяжесть законоположений навечно пригнула его к земле. Он любезно осведомился:

— Чем могу служить, господин...

— Мейтланд.— Алан подал ему подшивку бумаг, которую приготовил заранее.— Прошу их зарегистрировать. Кроме того, мне нужно повидаться с судьей.

Клерк терпеливо разъяснил:

— Судебная палата открывается в 10 часов 30 минут, и на сегодня запись окончена, господин Мейтланд.

— Извините за настойчивость...— Алан указал на свои документы в руках клерка. — Речь идет об освобождении моего клиента из-под стражи. Насколько мне известно, такие дела подлежат немедленному рассмотрению.— По крайней мере в этом пункте он чувствовал себя уверенным. В судопроизводстве дела, связанные с незаконным лишением человека свободы и заключением под арест, не терпят отлагательства, и при необходимости судью можно поднять с постели в любой час ночи.

Клерк вытащил из футляра очки без оправы, приладил их на носу и углубился в чтение, показывая своим равнодушным видом, что его ничем не удивишь. Через некоторое время он поднял голову и сказал:

— Прошу прощения, господин Мейтланд, вы совершенно правы.— Он придвинул к себе толстенный регистрационный журнал в кожаном переплете. — Дела о нарушении прав человека встречаются действительно не каждый день.

Закончив регистрацию документов, он снял с вешалки черную мантию, набросил ее на плечи и сказал:

— Пройдемте сюда, пожалуйста.

Они вышли из регистратуры в коридор с темными панелями, миновав двустворчатую дверь на шарнирах, и оказались в холле верховного суда, откуда наверх вела широкая мраморная лестница. В здании было пусто, и их шаги отдавались эхом. Судебные заседания в основном закончились, многие лампы были потушены.

Пока они поднимались по лестнице, равномерно переступая со ступеньки на ступеньку, Алан вдруг ощутил непривычную для себя робость. Он едва одолел детское желание повернуться и удариться в бегство. Когда дома он обдумывал доводы, которые собирался представить судье, он был уверен в их неотразимости, хотя покоились они на довольно шатком юридическом основании. Теперь же вся конструкция казалась ему вздорной и наивной. Неужели он предстанет дураком в глазах судьи верховного суда? И какими окажутся последствия в этом случае? Судей не беспокоят по пустякам и не требуют от них специальных слушаний без веских оснований.

Он немного пожалел, что не явился сюда в другое время, когда суд был полон людей, как обычно бывает по утрам или ближе к обеду. Но, продумывая все обстоятельства, он решил, что это время самое подходящее для него, если он хочет избежать гласности, которая на данном этапе принесла бы только вред. По его расчетам, судебные репортеры к этому времени расходятся по домам, а журналистам, звонившим ему с утра, он ни намеком не обмолвился о намерении посетить суд.

— Сегодня в судебной палате заседает судья Виллис, вы знаете его, господин Мейтланд? — спросил клерк.

— Слышал о нем, но и только,— ответил Алан. Ему было известно, что судьи дежурят в судебной палате поочередно, с тем чтобы к каждому из судей верховного суда можно было обратиться в часы после обычных судебных заседаний. Поэтому, кого из судей застанешь, было делом случая.

Клерк хотел что-то сказать, но передумал, и Алан решил поощрить его.

— Вы что-то хотели сообщить мне?

— Да, сэр, одно соображение, только боюсь, вы сочтете его слишком самонадеянным.

— Ничего, выкладывайте!

Они поднялись на лестничную площадку и свернули в сумрачный коридор.

— Вот что, господин Мейтланд.— Клерк понизил голос.— Его милость судья Виллис — настоящий джентльмен, но строг насчет соблюдения процедурных норм, особенно остерегайтесь прерывать его. Говорите сколько угодно в защиту своих аргументов, он даст вам такую возможность. Но как только начнет говорить сам, не вздумайте перебивать его даже вопросами, он терпеть этого не может и бывает сильно недоволен, если такое случается.

— Спасибо за совет,— сказал Алан благодарно.

Остановившись перед тяжелой дверью с надписью «Посторонним вход воспрещен», клерк дважды постучался и склонил голову, прислушиваясь к звукам. Изнутри послышалось тихое «войдите», и клерк, открыв дверь, впустил Алана в кабинет.

Это была большая комната, обшитая панелями, с коврами на полу и большим, отделанным кафелем камином. Возле камина стоял электрообогреватель с двумя раскаленными спиралями. Центр комнаты занимал письменный стол красного дерева, заваленный папками и книгами, не меньше их было и на другом столе, в глубине комнаты. Бархатные коричневые шторы были раздвинуты на широких окнах в свинцовых переплетах, за которыми виднелся окутанный вечерними сумерками город, мигающий первыми огоньками. В комнате горела одна настольная лампа, бросавшая круг света на столешницу. За пределами круга можно было различить высокого худощавого человека, готовящегося, по-видимому, покинуть кабинет, судя по тому, что он надевал пальто и шляпу.

— Милорд,—сказал клерк,— господин Мейтланд имеет заявление о нарушении прав человека.

— Надо же! — послышалось в ответ ворчливое восклицание. Клерку и Алану пришлось подождать, пока судья Стэнли Виллис снимал опять пальто и шляпу и вешал их, двигаясь методично и без спеха. Войдя в круг света и усевшись за стол, он повелительно сказал:

— Подойдите сюда, господин Мейтланд!

Его милость, как убедился Алан, был человеком лет шестидесяти-шестидесяти двух. Седой, сухощавый, но широкоплечий, прямой, как шомпол, отчего казался выше, чем на самом деле. Лицо у него было удлиненным и угловатым, с выдающимся вперед подбородком, густыми седоватыми бровями и твердым ртом, сжатым в одну прямую линию. Взгляд проницательный, но скрытный. Властность манер казалась естественной в его положении.

Нервничая вопреки доводам разума, Алан приблизился к письменному столу, тогда как клерк остался у дверей, как того требовали протокольные правила. Вытащив из портфеля копии отпечатанных на машинке заявления и свидетельских показаний, он выложил их на стол перед судьей и, кашлянув, чтобы прочистить горло, проговорил:

— Милорд, вот мои материалы и документальные обоснования заявления.

Господин Виллис принял документы, коротко кивнув, придвинулся поближе к свету и принялся за чтение. Так как клерк и Алан хранили при этом молчание, в комнате слышался только шорох переворачиваемых страниц.

Закончив читать, судья поднял взгляд, сохраняя бесстрастное выражение лица, и по-прежнему ворчливо сказал:

— Желаете сделать устное заявление?

— Если угодно вашей милости...

Снова кивок: «Приступайте».

— Факты, относящиеся к данному делу, таковы, милорд.— Алан изложил в заранее намеченной последовательности все, что знал, о положении Анри Дюваля на борту «Вастервика», об отказе капитана судна представить нелегального пассажира иммиграционным властям и дал собственное заключение о незаконном задержании Анри Дюваля в нарушение основных прав человека.

Трудность ситуации, как хорошо понимал Алан, заключалась в том, чтобы квалифицировать задержание Дюваля на теплоходе как нарушение процессуальных норм, а посему — незаконное. Если это будет установлено, то суд в лице судьи Виллиса должен автоматически выдать предписание о нарушении прав человека, что означает освобождение скитальца из-под ареста на корабле и привод его в суд для разбирательства дела.

Выстраивая доказательства и цитируя статьи законов, Алан обрел прежнюю уверенность в себе. Он старался придерживаться только юридической стороны дела, избегая эмоциональных оценок бедственного положения скитальца. Здесь, в суде, господствует закон, а не сантименты. Слушая его, судья сохранял полную безучастность, не изменив ни на йоту выражение лица.

Покончив с вопросом о незаконном задержании Анри Дюваля, Алан обратился к его нынешнему статусу:

— Департамент иммиграции обосновывает свою позицию следующим: поскольку мой клиент является нелегальным пассажиром, не имеющим якобы документов, то он не имеет законного права на статус иммигранта и не может требовать — как это делают другие в любом порту захода судна — специального расследования своего дела. Я же утверждаю: тот факт, что он проник на корабль «зайцем» и, по-видимому, не располагает сведениями о месте своего рождения, ни в коей мере не лишает его такого права.

Представьте себе, ваша милость, вполне возможную ситуацию: канадского гражданина, путешествующего за границей, незаконно задерживает полиция и отбирает у него документы. Каким-то образом он совершает побег и пробирается «зайцем» на корабль, заведомо направляющийся в Канаду. Будет ли он в состоянии, прибыв «зайцем» и при отсутствии документов, доказать свое законное право на допуск в Канаду или его признают несуществующим, поскольку департамент иммиграции откажет ему в разбирательстве дела? Я считаю, милорд, что такая нелепая ситуация вполне может иметь место, если нынешнее решение департамента довести до логического конца.

Кустистые брови судьи в изумлении приподнялись.

— Не хотите ли вы этим сказать, что ваш клиент Анри Дюваль является канадским гражданином?

Алан замялся, потом осторожно ответил:

— Ни в коем случае, милорд, однако и обратный факт — то, что он не является им,— не может быть установлен без предварительного расследования дела департаментом иммиграции.— Если чувствуешь слабину, подумал Алан, то нужно хвататься и за соломинку.

— Что ж,— сказал судья Виллис, и впервые на его лице появилась слабая тень улыбки,— это довольно хитроумный аргумент, хотя и весьма шаткий. У вас все, господин Мейтланд?

Внутренний голос подсказал Алану: не зарывайся, если получил фору. Он слегка поклонился:

— С заверениями совершеннейшего к вам почтения, милорд, я кончил.

Судья Виллис сидел некоторое время в задумчивом молчании. Улыбка исчезла с его лица, и оно опять приняло выражение непроницаемой маски. Пальцы правой руки тихо постукивали по столу. Потом он заговорил:

— Здесь, конечно, надо учитывать фактор времени. Вопрос в том, когда судно отплывает...

Алан воскликнул:

— Разрешите заметить, ваша милость: что касается корабля...— Он хотел объяснить, что «Вастервик» задерживается в порту Ванкувера из-за ремонта, но сразу смолк — лицо судьи гневно нахмурилось, взгляд из-под густых бровей потяжелел. За спиной укоризненно пошевелился клерк. Алан торопливо проговорил:— Прошу прощения, ваша милость.

Судья Виллис холодно глянул на молодого адвоката и продолжил:

— Как я собирался заметить, даже если время ограничено сроками отплытия теплохода, это ни в коей мере не должно отразиться на решении вопроса о восстановлении справедливости и соблюдении законности в отношении прав личности.

У Алана запрыгало сердце в груди: значит ли это, что предписание о нарушении прав будет выдано и что в его распоряжении будет достаточно времени, чтобы возбудить судебный процесс после того, как «Вастервик» уйдет в море, оставив на берегу Анри Дюваля?

— С другой стороны,— продолжал судья ровным голосом,— исходя из интересов общественности и соображений справедливости по отношению к судоходной компании, которая может пострадать, хотя и является непричастной стороной в этой тяжбе, необходимо ускорить судебное разбирательство, чтобы вынести законное решение до выхода корабля в море.

Вот как. Значит, радоваться было рано, решил Алан, впадая в уныние. Не только Креймер, но и этот судья разгадал его хитрость с затяжкой времени.

— Я считаю факт незаконного задержания недоказанным.— Его милость придвинул к себе бумаги Алана и сделал на них пометку карандашом.— Но равным образом нельзя считать его опровергнутым, и я готов выслушать доводы сторон. Посему я выдаю распоряжение на временное задержание — ордер nisi.

Уф, гора свалилась с плеч Алана — это была если не полная победа, то и не поражение. Правда, добился он немногого, но по крайней мере не поставил себя в дурацкое положение. Ордер nisi, предписывающий временное задержание— старая английская юридическая форма,— не вызволяет Анри Дюваля из его корабельной тюрьмы и не требует его вызова в суд; он означает лишь то, что Эдгара Креймера и капитана Яабека вызовут сюда для объяснения своей позиции. И в зависимости от того, чьи доводы судья признает более весомыми — его, как защитника, или их, как ответчиков, — решится дело: последует или нет предписание о нарушении прав человека, которое и освободит Анри Дюваля.

— Так, любопытства ради, скажите, господин Мейтланд, когда отплывает теплоход?

Глаза судьи буравили Алана, и тот насторожился, боясь совершить оплошность, но вопрос не таил никаких подвохов.

— Насколько я знаю, милорд, он простоит в порту две недели.

Судья довольно кивнул:

— Что ж, времени достаточно.

— И для слушания дела по ордеру?

Судья Виллис придвинул к себе настольный календарь.

— Давайте назначим дату. Я думаю, дня через три, если вам будет удобно.— Последние слова были не более чем обычная любезность, которой обменивались судья и адвокат, как бы ни был молод и неопытен последний.

Алан склонил голову:

— Да, милорд.

— Вы, конечно, оформите надлежащие бумаги к тому времени.

— С разрешения вашей милости, я их приготовил.— Алан раскрыл портфель.

— Ордер на временное задержание?

— Да, милорд, я предвидел такую возможность.

Как только слова вырвались у него, он прикусил язык, но было поздно. При обычном порядке вещей предписание должно быть отпечатано и представлено на подпись судье лишь на следующий день, что позволяло оттянуть разбирательство на некоторое время. И если Алан предполагал ограничиться заключительным ордером, то Том Льюис предложил оформить также и ордер на временное задержание. И вот теперь, с чувством запоздалого сожаления, Алан выложил перед судьей машинописные листы, сколотые скрепкой.

Не изменив выражения лица — лишь вокруг глаз резче обозначились морщинки,— судья Виллис взял бумаги и бесстрастно промолвил:

— В таком случае, господин Мейтланд, в целях экономии времени мы можем ускорить слушание дела. Что, если мы назначим его на послезавтра?

Алан в душе проклял свою глупость. Вместе того чтобы потянуть время, он лишь ускорил события. Прикидывая, не попросить ли ему отсрочки, сославшись на необходимость лучше подготовиться к процессу, он искоса глянул на клерка и увидел, что тот едва заметно покачал головой.

Алан покорно сказал:

— Хорошо, милорд, пусть будет послезавтра.

Судья Виллис прочитал ордер, затем расписался под ним, клерк промакнул подпись и забрал один экземпляр. Пока шла процедура подписания бумаг, Алан вспомнил, как он собирался распорядиться ими в случае успеха. Том Льюис отправится на «Вастервик» с копией ордера для капитана Яабека и растолкует ему его значение. Том горел желанием побывать на теплоходе и познакомиться с капитаном и с Анри Дювалем.

А для себя Алан оставил самую приятную часть дела — навестить департамент иммиграции и вручить ордер лично Эдгару Креймеру.

2

Промозглая мгла опустилась на гавань и город Ванкувер, но в окнах кабинета директора в здании департамента иммиграции, расположенном рядом с портом, все еще горел свет.

Эдгар Креймер, всегда пунктуально начинавший свой рабочий день, редко кончал работу в предписанное время. Где бы он ни был — в Оттаве, в Ванкувере или в любом другом месте,— он привык задерживаться на работе не менее часа после того, как расходились по домам остальные сотрудники. Объяснялось это тем, что уединение давало ему возможность, без помех посещая туалет, избавиться от завалов бумаг на столе. Привычка доводить дела до конца, не считаясь со временем, и умение быстро разбираться с бумагами — вот две главные причины его успешного продвижения по службе в качестве государственного служащего. Чем выше поднимался он по служебной лестнице, тем больше у него было завистников, испытывавших к нему неприязнь и даже открытую вражду. Но никто, даже его недруги, не мог упрекнуть его в лености или медлительности в работе.

Хорошим примером оперативности Креймера служил приказ, изданный им по не очень приятному поводу и помеченный для себя как «голубиное гуано». Этот приказ завтра будет разослан всем, кого он касается, включая коменданта здания, и теперь, перечитывая его заново, Креймер одобрительно кивал головой, поражаясь собственной находчивости.

Проблема «голубиного гуано» привлекла его внимание вчера. Просматривая годовой бюджет департамента иммиграции на Западном побережье, он наткнулся в разделе расходов, идущих на содержание здания, на сумму в семьсот пятьдесят долларов, затрачиваемую ежегодно «на очистку водосливов и водосточных труб».

Эдгар Креймер вызвал к себе коменданта здания — человека с бычьей шеей и громовым голосом, который чувствовал себя уютней с метлой, чем за письменным столом. На вопрос, чем объясняются такие непомерные расходы/он громогласно ответил:

— Конечно, господин Креймер, это чертовски большая куча денег, но ведь дерьмо нужно убирать!

Для пояснения своих слов он подошел к окну и подозвал к себе Креймера. «Посмотрите, сколько этих сволочей!» Снаружи, за окном, в воздухе мельтешили тысячи голубей, они парили, сидели, гонялись за отбросами по всей прибрежной территории.

— Гадят, гадят все двадцать четыре часа в сутки, словно у них у всех хронический понос,— ворчал комендант.— И если кому-нибудь из них требуется нужник, он летит к нам на крышу. Вот почему мы вынуждены шесть раз в году прочищать наши водосточные трубы — столько в них набивается голубиного дерьма. А это стоит денег, господин Креймер.

— Я понял,— сказал Креймер,— но что-нибудь делается, чтобы уменьшить количество голубей — например, умертвить некоторых?

— Как-то пытались стрелять в этих сволочей, так потом не знали, что и делать,— хмуро отозвался комендант.— К нам прицепилось общество по охране природы, они заявили, что имеется постановление местных властей, запрещающее отстрел голубей. Но мы можем сделать вот что: рассыпать на крыше яд. Когда они прилетят на крышу, чтобы наложить дерьма...

Эдгар Креймер резко прервал его:

— Говорите — гуано, комендант, не дерьмо, а гуано, поняли?

— Один черт,— сказал комендант.

— К тому же,— воскликнул Креймер твердо,— если птицы находятся под защитой закона, закон нужно соблюдать! Мы должны найти другой способ.

Он отпустил коменданта и, оставшись один, глубоко задумался — было ясно, что разорительного расхода в семьсот пятьдесят долларов ежегодно нужно избежать.

После долгих раздумий и нескольких ошибочных проектов он набрел на полузабытую идею и в конце концов набросал схему. Суть ее состояла в том, чтобы натянуть сетку из рояльных струн с ячейками в шесть дюймов на коротких шестах над крышей здания департамента. По идее лапки птиц должны были проваливаться в ячейки сетки, а крылья застревать в них. Таким образом, голуби не в состоянии будут сесть, поскольку проволока помешает им сложить крылья, и они улетят.

Утром Креймер велел соорудить небольшую экспериментальную секцию и установить ее на крыше — его расчет полностью оправдался. В приказе, который он сейчас читал, содержалась инструкция, как реализовать на практике его план. Хотя установка сети обойдется государству в тысячу долларов, она избавит его от ежегодных затрат в семьсот пятьдесят долларов — экономия для налогоплательщиков, о которой они никогда и не узнают.

Тем не менее мысль об этом пролила елей на душу Креймера, принеся ему удовлетворение, которое бывает после добросовестно выполненной работы. Оно казалось особенно полным оттого, что при этом соблюдалось постановление местных властей о гуманном отношении к голубям.

Сегодня выдался на редкость удачный день, решил Креймер. К числу удач он отнес и тот факт, что частота посещений туалета значительно снизилась. Сверившись с часами, он убедился, что прошел почти час после последнего посещения, и он чувствовал, что может протянуть еще, хотя легкое давление на мочевой пузырь уже ощущалось...

Послышался стук в дверь, и в кабинет вошел Алан Мейтланд.

— Добрый вечер,— поздоровался он холодно и положил на стол сложенный пополам лист бумаги.

Внезапное появление молодого адвоката озадачило Креймера, он отрывисто спросил:

— Что это такое?

— Ордер на временное задержание, господин Креймер,— объявил Алан спокойно.— Полагаю, из бумаги вам все станет ясно.

Раскрыв лист, Креймер быстро пробежал его глазами. С покрасневшим от злости лицом он прошипел, брызгая слюной:

— Какого дьявола вам нужно? — И в тот же момент почувствовал, что легкое давление на мочевой пузырь превратилось в настоятельную потребность помочиться.

Алана так и подмывало ответить колкостью, но он сдержался: в конце концов он одержал лишь частичную победу, а следующий раунд может обернуться поражением. Поэтому он ответил довольно вежливо:

— Если помните, вы отказали мне, когда я просил вас провести слушание дела Дюваля.

На миг Креймер сам поразился, как сильно раздражает его этот зеленый юнец.

— Конечно, отказал,— огрызнулся он.— Нет никаких оснований проводить такое слушание!

— А я вот не разделяю вашего мнения, заметил Алан мягко, указывая на ордер.— Мы еще посмотрим, чью точку зрения примет суд.

Давление на мочевой пузырь стало невыносимым. Едва сдерживая желание бежать, Креймер сердито выпалил:

— Это дело касается только нашего ведомства. Суд не вправе вмешиваться!

— Хотите знать мое мнение? — спокойно проговорил Алан с серьезным лицом.— Я не советовал бы вам говорить такое судье.

Белый дом

1

Из окна библиотеки президентской гостиницы «Блэр-хаус» Джеймс Хауден любовался видом, открывавшимся на Пенсильвания-авеню. Было раннее утро второго дня его пребывания в Вашингтоне, и, согласно плану визита, через час предстояла встреча премьера, а также Артура Лексингтона, с одной стороны, и президента со специальным помощником, с другой.

Прозрачные шторы на открытых окнах трепетали от дуновения свежего ветерка, ароматного и по-весеннему теплого,— погода в Вашингтоне стояла великолепная. По другую сторону авеню виднелись аккуратно подстриженные газоны вокруг Белого дома и залитое солнечным светом здание Капитолия.

Обернувшись к Артуру Лексингтону, Хауден спросил:

— Ну, и какого ты мнения о наших делах на данный момент?

Министр иностранных дел, одетый в твидовую куртку, которую он позже сменит на парадный костюм, оторвался от цветного телевизора и, выключив его, помолчал некоторое время в задумчивости.

Если выразить его в самых общих чертах, то я сказал бы, что на нашей стороне преимущества продавца. Соединенные Штаты нуждаются в уступках, на которые мы идем, и нуждаются отчаянно. И что важнее всего, американцы сами отлично сознают это.

Они только что позавтракали: премьер-министр с Маргарет завтракали в своих покоях, Артур Лексингтон вместе с другими членами делегации — в ресторане на первом этаже. Канадцы были единственными гостями в просторном особняке президентской гостиницы, куда они вернулись вчера вечером после парадного обеда в Белом доме.

Хауден медленно наклонил голову:

— У меня сложилось такое же впечатление.

Премьер-министр оглядел длинную изящную библиотеку: мягкие диваны и кресла, большой чиппендейлский стол и книжные шкафы вдоль стен,— она располагала к тишине и покою. Здесь, в этой комнате, подумал он, когда-то отдыхал и беседовал Линкольн, позже ей пользовались Трумены, ожидая, когда отреставрируют Белый дом; здесь, в библиотеке, спал король Саудовской Аравии под охраной солдат, вооруженных ятаганами; здесь Шарль де Голль собирался нападать, Аденауэр — очаровывать, а Хрущев — запугивать; многие побывали тут. Интересно, вспомнит ли кто-нибудь о моем пребывании здесь в числе прочих, а если вспомнит, то как?

— Нужно учесть еще и разные мелочи,— размышлял Лексингтон,— например какой прием был оказан вам вчера. Я не припомню случая, чтобы сам президент явился в аэропорт для встречи канадцев. Обычно нас, даже премьер-министров, встречала мелкая сошка, которая обращалась с нами, как с двоюродными братьями. Однажды, когда Джон Дифенбейкер присутствовал на обеде в Белом доме, его посадили за стол вместе с пресвитерианскими священниками.

Хауден издал смешок при воспоминании об этом случае.

— Да, помню, ему это страшно не понравилось, и я хорошо, его понимаю. Как раз тогда, кажется, Эйзенхауэр произнес речь, в которой то и дело упоминал о «республике» Канада.

Лексингтон с улыбкой коротко кивнул головой. Хауден опустился в удобное кресло с подголовником.

— Они наверняка дурачили нас вчера,— заметил он.— Не надо принимать всерьез их обходительность и прочее. Если бы они действительно переменили к нам свое отношение, то вели бы себя более тонко.

Артур Лексингтон захлопал глазами, выражая крайнее изумление на круглом румяном лице поверх всегда безукоризненно повязанного галстука-бабочки. Иной раз, подумал Хауден, министр иностранных дел смахивает на добродушного школьного учителя, привыкшего строго, но терпеливо унимать расшалившихся сорванцов. Вероятно, поэтому у него такой моложавый вид, хотя годы и берут свое, как у всех остальных.

— Тонкости и государственный департамент не совместимы,— заявил он.— Я уже говорил вам, что американская дипломатия либо замышляет насилие, либо сама уступает насилию. Полутонов и оттенков она не признает.

Премьер-министр рассмеялся.

— Ну, а в нашем случае? — Ему доставляли удовольствие те моменты, когда он оставался наедине с Артуром Лексингтоном. Они уже давно стали близкими друзьями, между которыми установились отношения полного доверия. Одной из причин, скрепивших их дружбу, было отсутствие чувства соперничества между ними. В то время как другие члены кабинета открыто или втайне претендовали на пост премьер-министра, Артур Лексингтон был полностью лишен честолюбивых устремлений на этот счет, что было хорошо известно Хаудену.

Лексингтон до сих пор оставался бы рядовым послом, довольствуясь двумя своими хобби — филателией и орнитологией, если бы Хауден не убедил его бросить дипломатическую службу, примкнуть к его партии и позже войти в состав Кабинета министров. С тех пор сильно развитое чувство долга удерживало его на посту министра иностранных дел, хотя он ни от кого не скрывал, что с нетерпением ждет того дня, когда сможет оставить политическую карьеру ради частной жизни.

Лексингтон прошелся взад-вперед по темно-красному ковру, прежде чем ответил на вопрос премьер-министра.

— Как и вы, я не люблю уступать насилию.

— Но найдутся многие, кто скажет, что мы ему уступили.

— Всегда найдутся те, которые так скажут, какой бы курс мы ни выбрали. Среди них будут не только смутьяны, но и честные люди, искренне заблуждающиеся.

— Да, мне приходила в голову такая мысль. Боюсь, что союзный договор будет стоить нам части членов нашей партии. Тем не менее я убежден: у нас нет иного пути.

Министр иностранных дел опустился в противоположное кресло, подцепил ногой пуфик, придвинул его к себе и положил на него ноги.

— К сожалению, у меня нет такой уверенности, как у вас, премьер-министр.— В ответ на проницательный взгляд Хаудена он покачал головой: — Нет, поймите меня правильно — я на вашей стороне целиком и полностью. Меня беспокоит быстрота происходящего. Беда в том, что мы живем в эпоху сжатого времени, когда история совершается прямо на глазах. Перемены, которым прежде требовалось полвека, происходят теперь за пять и менее лет. Такое стало возможным благодаря средствам информации, и тут ничего не поделаешь. Я надеюсь лишь, что нам удастся сохранить национальное единство. Но это будет нелегко.

— И никогда не было легко,— заключил Хауден. Он глянул на часы — до встречи с президентом оставалось полчаса, но надо было еще выкроить время для пресс-конференции с журналистами, аккредитованными при Белом доме, перед началом официальных переговоров. И все-таки есть еще время обсудить с Лексингтоном вопрос, который давно его тревожит. Сейчас, кажется, наступил подходящий момент.

— Кстати, о национальной самобытности,— произнес он задумчиво,— есть одна идея, которую мне высказала королева, когда я был последний раз в Лондоне.

— Какая?

— Мадам предложила — я бы сказал, весьма настоятельно— восстановить у нас в стране титулы. Она выставила, на мой взгляд, очень интересный довод.

Полузакрыв глаза, Хауден погрузился в воспоминания о событии, происшедшем четыре с половиной месяца тому назад: мягкий сентябрьский день, Букингемский дворец, куда он явился с визитом вежливости. Его встретили с подобающей почтительностью и препроводили пред очи ее величества.

— Выпейте еще чаю, пожалуйста,— сказала королева, и он протянул ей хрупкую чашечку с золоченым ободком вместе с блюдцем не в силах отделаться от мысли — несколько наивной, как он понимал,— о том, что Британская монархиня наливает чай бывшему сироте из детского приюта в Медисин-Хат.

— Возьмите бутерброд, премьер-министр,— королева указала на горку бутербродов с черным и белым хлебом, нарезанным не толще бумажного листа. Он взял кусочек, но отказался от джема — его было три сорта на золотом блюде,— опасаясь нарушить этикет: нужно быть опытным жонглером, чтобы балансировать среди всех тонкостей английского чаепития.

Они были одни в личных покоях королевы — в большой просторной гостиной с видом на дворцовый парк, комнате несколько официальной на канадский вкус, но не такой гнетущей изобилием позолоты и хрусталя, как другие парадные залы. В простом шелковом платье василькового цвета, она сидела скрестив ноги, обутые в лодочки из лайковой кожи, в тон платью. Ни одна женщина в мире, восхищенно подумал Хауден, не может сравниться благородством позы с англичанками из высшего общества, если только не подражает им намеренно.

Быстрым взмахом ножа королева размазала клубничный джем по кусочку хлеба и заметила своим чистым высоким голосом:

— Мы с мужем часто размышляем о том, что для блага самой же Канады она должна чем-то выделяться.

Джеймс Хауден почувствовал искушение ответить, что Канада и так сильно отличается от Великобритании, особенно по части своих экономических достижений, но воздержался, решив, что он неверно истолковал смысл ее слов. Оказалось, так оно и было.

— ...Выделяться в том смысле, чтобы между Канадой и Соединенными Штатами имелось больше различий.

— Беда в том, мадам,— ответил осторожно Хауден,— что очень трудно сохранять различия между странами, живущими по соседству и схожими в образе жизни. Время от времени мы подчеркиваем свою обособленность, но не всегда успешно.

— А вот шотландцам удается сохранять свою самобытность,— заметила королева. Она помешала чай ложечкой с самым простодушным видом. — Может быть, вам стоит поучиться у них.

— Что ж, мы не против,— улыбнулся Хауден. Что правда, то правда, подумал Хауден, Шотландия, утерявшая независимость два с половиной века назад, сохраняет национальную самобытность и национальный характер в большей степени, чем когда-либо Канада.

Королева задумчиво проговорила:

— Все дело, вероятно, в том, что Шотландия никогда не утрачивала своих традиций. Канада же — вы уж простите мне мои слова — слишком поторопилась расстаться с ними.— Королева обезоруживающе улыбнулась, сглаживая обидный смысл своих слов.— Еще чаю?

— Нет, благодарю вас.— Хауден передал чашку с блюдцем ливрейному лакею, подошедшему к ним с кипятком для заварного чайничка. Он почувствовал облегчение, посчитав, что удачно обошел все подводные рифы английского чаепития.

— Надеюсь, вы не обиделись на меня за мои слова, премьер-министр.— Королева наполнила свою чашку чаем, как только лакей удалился.

— Ничуть,— ответил Хауден. Теперь пришла его очередь улыбнуться.— Иногда полезно услышать о своих недостатках, даже если не знаешь, что с ними делать.

— Тем не менее кое-что сделать можно, - произнесла королева нетерпеливо.— Мы с мужем всегда сожалеем, что в наградных списках нет канадцев. Мне доставило бы большое удовольствие, если бы Канада отменила запрет на награждение почетными титулами в честь новогодних праздников или дня рождения королевы.

Джеймс Хауден поджал губы:

— В Северной Америке дворянские титулы не в ходу, мадам.

— В части Северной Америки, возможно, но мы ведь говорим о нашем доминионе Канада! — Как бы мягко ни звучал голос королевы, все равно это был упрек, и Хауден слегка покраснел. Королева продолжала с легкой улыбкой: — Да и в Соединенных Штатах, как я заметила, тоже не гнушаются британскими титулами.

«Туше! — подумал Хауден.— Удачно подмечено: американцы в самом деле весьма почтительно относятся к лордам».

— Как мне известно, награждение почетным титулом считается в Австралии большим отличием. Да и у нас, в Британии, титулы не утратили своего значения. Может быть, они помогут Канаде обрести дополнительную обособленность от Соединенных Штатов.

Джеймс Хауден призадумался, пытаясь как-то выйти из сложившейся ситуации. Как премьер-министр независимого государства Британского Содружества, он обладал в тысячу раз большей властью, чем королева, однако обычай обязывал его принять видимость почтительного послушания.

По нынешним временам все эти дворянские «сэр», «лорд», «леди», конечно, ерунда. Канадцы отказались от них еще в 1930-х годах. Лишь немногие обладатели титулов, люди старшего поколения, настаивали на том, чтобы их величали, упоминая титул, что обычно делалось с потаенной насмешкой.

Чувство досады овладело Хауденом оттого, что королева не довольствуется отведенной ей орнаментальной ролью, а продолжает плести свою паутину. Предложение королевы было продиктовано страхом, который явственно проступает в лондонских коридорах власти,— страхом перед тем, что Канада выскользнет из объятий Британского Содружества подобно другим его членам, и, чтобы удержать Канаду, годится все что угодно, даже шелковые ниточки титулов.

— Я сообщу Кабинету ваше мнение, мадам,— сказал Хауден, вежливо соврав: он не намеревался делать ничего подобного.

— Поступайте, как сочтете нужным,— королева грациозно склонила голову.— Кстати, если уж продолжать затронутую тему, одна из наших самых приятных прерогатив состоит в том, чтобы удостаивать премьер-министров по их выходе в отставку титулом графа. Мы были бы счастливы распространить этот обычай на Канаду. — Она с наивным простодушием уставилась в глаза Хаудену.

Граф, что же, недурно, подумал Хауден, немного польщенный вопреки своим убеждениям. Это было одно из самых высоких званий в британском дворянстве: лишь маркизы и герцоги стояли выше. Конечно, он никогда не согласится принять титул, да и каким он будет графом? Медисин-хатским? Нет, люди лопнут со смеху. Граф Оттавский? Звучит раскатисто и весомо.

Взяв полотняную салфетку, королева деликатно стерла с наманикюренных пальчиков следы джема, затем поднялась со стула, приглашая Хаудена последовать ее примеру. Интимное чаепитие закончилось, и, как часто бывало во время неофициальных визитов, она пошла рядом с Хауденом, чтобы проводить его до выхода.

Они уже были на полпути к дверям, когда в комнату небрежной походкой вошел муж королевы. Принц вошел через потайную дверь в стене, скрытую высоким зеркалом с позолоченной рамой.

— Чаю не осталось? — спросил он бодрым голосом, но, увидев Хаудена, обратился к нему: — Как, вы уже покидаете нас?

— Добрый день, ваше королевское высочество! — поклонился Хауден. Он и не подумал ответить фамильярностью на дружеское обращение принца. Тот делал многое, чтобы избавить придворный церемониал от чрезмерной чопорности, вместе с тем не терпел и панибратства — его взор начинал метать искры, а голос становился ледяным, стоило ему подметить малейшую непочтительность.

— Если вам действительно надо уходить, то я провожу вас,— заявил принц. Хауден склонился над протянутой рукой королевы и, не поворачиваясь к ней спиной, отступил к дверям.

— Осторожнее, стул справа по борту! — предупредил его принц. Сам он также сделал насмешливую попытку пятиться к двери.

Когда они выходили, Хауден заметил, что лицо королевы стало каменным. Вероятно, подумал он, королева сочла поведение мужа слишком легкомысленным.

Оказавшись в нарядной прихожей, они попрощались за руку в присутствии швейцара в ливрее, который ждал окончания церемонии, чтобы проводить премьер- министра к автомобилю.

— Всего хорошего,— сказал принц, пожимая руку гостя. Его ничуть не смутила холодность королевы. — Загляните к нам еще разок до возвращения в Канаду.

Минут десять, пока машина мчалась по Мэлл-стрит в направлении к канадскому посольству, Хауден не переставал улыбаться, вспоминая эпизод прощания. Его восхитила решимость принца вести себя запросто, хотя в его пожизненном звании мужа королевы ему позволительно обращаться с людьми, как заблагорассудится: и официально, и фамильярно. Такое прочное положение совершенно меняет человека как внутренне, так и внешне; политики, которые, как Хауден, остро сознают, что срок их пребывания в должности рано или поздно закончится, могут ему только позавидовать. Конечно, в Англии премьер-министр по выходе в отставку получает титул за верную службу стране, но ныне этот порядок выглядит глупой забавой. В Канаде он и подавно кажется смехотворным... Граф Оттавский, ни больше ни меньше. Вот повеселились бы его коллеги!

И все же, справедливости ради, ему следует подумать над предложением королевы. Мадам была права, когда говорила о необходимости различий между Канадой и Соединенными Штатами. Может быть, стоит прозондировать отношение Кабинета министров к проблеме, как он и обещал. Что ж, если это пойдет стране на пользу...

Гм, граф Оттавский...

Но он так и не прощупал позицию Кабинета и не обмолвился ни словом о разговоре с королевой вплоть до настоящего момента. Только сейчас в Вашингтоне он рассказал министру иностранных дел, в несколько ироничном тоне, о предложении королевы, опустив ту часть разговора, которая касалась его лично.

Взглянув на часы, он убедился, что осталось пятнадцать минут на то, чтобы пересечь Пенсильвания-авеню, направляясь к Белому дому. Поднявшись с кресла, он опять подошел к распахнутому окну библиотеки и бросил через плечо:

— Ну и что вы думаете по этому поводу?

Министр иностранных дел опустил ноги с пуфика на пол, встал и потянулся, разминая тело.

— Что касается различий между нами и Соединенными Штатами, тут все в порядке — мы их получим. Только я не уверен, нужны ли они нам.

— Я думаю примерно так же,— сказал Хауден,— но должен сказать, что доводы королевы заслуживают нашего внимания. В будущем все, что способствует сохранению национального единства и самобытности, станет важным элементом нашей политики. — Он заметил на себе пристальный взгляд Лексингтона, поэтому добавил: — Но если вы против, давайте забудем об этой истории. Просто, учитывая просьбу королевы, я собирался обсудить данный вопрос со всеми вами.

— Полагаю, обсуждение делу не повредит,— уступил Лексингтон, принимаясь вышагивать из угла в угол библиотеки.

— В таком случае,— сказал Хауден,— не могли бы вы поднять этот вопрос в Кабинете, мне самому как-то неудобно. Будет лучше, если это сделаете вы. Я оставлю свое мнение при себе, пока мы не выясним позицию других.

Явно испытывая сомнения, Артур Лексингтон неуверенно пробормотал:

— Разрешите мне подумать, премьер-министр, если не возражаете.

— Конечно, Артур, вы вольны решать сами.— Очевидно, подумал Хауден, вопрос нужно поднимать осторожно, если вообще стоит его затрагивать.

Лексингтон остановился возле телефона, стоявшего в центре полированного столика, и, криво усмехаясь, осведомился:

— А не попросить ли подать нам кофе, прежде чем отправиться навстречу своей судьбе?

2

Над лужайкой перед Белым домом, где толкались, щелкая затворами и настраивая кинокамеры, репортеры, раздался сильный, грубовато-добродушный голос президента:

— Хватит, ребята, вы уже нащелкали кадров на двух-серийный фильм.— Затем, повернувшись к премьер-министру, он спросил: — Как вы думаете, Джим, не пора ли нам заняться делом?

— Как ни печально, господин президент, но ничего не поделаешь, придется,— сказал Джеймс Хауден, нежась в тепле солнечных лучей после холодной канадской зимы. Он приятно улыбнулся невысокому широкоплечему человеку с угловатым, сухим лицом и острой волевой челюстью. Интервью на открытом воздухе представителям журналистского корпуса Белого дома доставило ему удовольствие. Президент больше молчал, любезно предоставляя Хаудену отвечать на их вопросы, с тем чтобы именно его высказывания появились сегодня или завтра в прессе, прозвучали по радио и телевидению, и потом, когда они оба прогуливались по южной лужайке перед батареей фотоаппаратов и кинокамер, президент старался встать так, чтобы премьер-министр оказался ближе к объективам. Такая предусмотрительность, подумал Хауден, редко выпадающая на долю канадцев в Вашингтоне, сильно поднимет его авторитет там, дома.

Он почувствовал, как массивная рука президента сжала его локоть, поворачивая в сторону Белого дома, и они двинулись по направлению к лестнице, ведущей к парадному входу. Лицо президента, с растрепанной копной тронутых сединой волос, закрывающих лоб короткой челкой, выражало спокойствие и доброжелательность.

— Послушайте-ка, Джим,— сказал он тягучим говорком Среднего Запада, который действовал так завораживающе на телезрителей в программе «Беседы у камина».— Бросьте вы величать меня господином президентом. Надеюсь, вы знаете, как меня зовут?

Искренне тронутый, Хауден ответил:

— Буду рад обращаться к вам по имени, Тайлер.

В глубине сознания возникла мысль, что было бы недурно, если бы в печать просочилась весть о его близких отношениях с президентом. В Канаде она заткнула бы глотку некоторым критиканам, которые вечно норовят сообщить, что его правительство якобы не пользуется влиянием в Вашингтоне. Конечно, он отлично понимал, что вчерашние и нынешние почести — не что иное, как обхаживание неуступчивого купца, боящегося продешевить, но Хауден не собирался уступать и впредь, несмотря ни на какие реверансы. Тем не менее он не видел причин для недовольства, понимая, что надо ковать политическое железо, пока горячо.

Пока они шли по мягкой траве лужайки, Хауден сказал:

— У меня не было раньше возможности поздравить вас лично с переизбранием на второй срок. Примите мои поздравления.

— Что ж, спасибо, Джим.— Снова он почувствовал прикосновение огромной руки президента, смахивающей на лапу, на этот раз на плече.— Да, выборы прошли великолепно. Могу похвастаться, что получил рекордное количество голосов из тех, что когда-либо имел президент Соединенных Штатов. И как известно, мы получили большинство в конгрессе. А это вам не шутка — ни один президент не пользовался такой широкой поддержкой в палате представителей и в сенате, как я в данный момент. Могу вас по секрету заверить, что я способен провести любой закон, который мне понадобится. О, конечно, мне приходится делать кое-какие уступки, но это пустяки. Уникальная ситуация в истории президентства.

— Уникальная, может быть, для вас, американцев.— Хауден решил, что маленький булавочный укол не повредит.— Однако при нашей парламентской системе та партия, которая стоит у власти, всегда может иметь такое законодательство, какое хочет.

— Верно, верно. Временами я — да и некоторые мои предшественники — завидую вам. С нашей конституцией вообще творятся чудеса, и приходится только удивляться, что она действует до сих пор. Беда в том,— голос президента звучал теперь в полную силу,— что наши отцы-основатели так поторопились освободиться от всего английского, что с водой выплеснули и ребенка — все ценное, что было в английской парламентской системе. Приходится довольствоваться тем, что имеем,— и в политическом, смысле, и в личном.

На последнем слове они подошли к широкой, обрамленной балюстрадой лестнице, ведущей к полукруглой колоннаде Южного портика. Опережая гостя, президент стал подниматься по лестнице, перешагивая через ступеньку, и, чтобы не отстать от него, Джеймс Хауден был вынужден последовать за ним тем же шагом.

Однако на полпути он остановился, хватая ртом воздух и обливаясь потом. Его темно-синий шерстяной костюм, идеальный в погоду, что стояла в Оттаве, был слишком тяжел для вашингтонской теплыни. Он пожалел, что не захватил с собой легких летних костюмов, но дома, осматривая их, не нашел ни одного, годного для такого торжественного визита. По слухам, президент одевается безукоризненно и иногда за день меняет несколько костюмов. Что ж, глава исполнительной власти США не испытывает тех материальных затруднений, которые переживает канадский премьер-министр.

Эта деталь напомнила Хаудену, что он так и не сообщил Маргарет о том, насколько серьезно обстоят их финансовые дела. Директор банка «Монреаль траст» заявил ему со всей определенностью: если они не перестанут тратить жалкие остатки своего основного капитала, то его доходы при выходе в отставку сравняются с заработной платой мелкого служащего. Конечно, он не допустит этого — всегда можно обратиться в Фонд Рокфеллера или к другой подобной организации, например Маккензи Кингу Рокфеллер выделил в день его отставки сто тысяч долларов,— но Хаудену претила мысль о подачке, какой бы щедрой она ни была.

Несколькими ступенями выше президент остановился и сказал с искренним раскаянием:

— Простите меня, Джим, всегда забываю, что другие не выдерживают мой темп.

— Ничего, сам виноват,— ответил Хауден. Сердце у него сильно колотилось, из-за тяжелого дыхания говорил он с трудом: — Надеюсь, речь идет о том, что не выдерживают физически.

Ему было хорошо известно неравнодушное отношение президента к физической выносливости, как к собственной, так и своего окружения. Многочисленные сотрудники Белого дома, в том числе престарелые генералы и адмиралы, возвращались домой без ног от усталости после тренировочных игр с президентом в гандбол, теннис или бадминтон. Из уст президента часто слышались жалобы на то, что «нынешнее поколение отрастило себе животики, как у Будды, при этом плечи сделались не шире ушей у гончей». Именно этот президент возродил к жизни старую забаву Теодора Рузвельта — ходьбу по прямой в сельской местности, когда требуется преодолеть любое препятствие, встретившееся по пути, — дерево так дерево, овин так овин, стог так стог. Он предпринял нечто в этом роде здесь, в Вашингтоне, и, вспомнив об этом, Хауден спросил:

— А как сейчас обстоят ваши дела с ходьбой по прямой? Что с идеей кратчайшей линии от точки А до точки Б?

Президент фыркнул от смеха, и они оба стали подниматься вверх по лестнице тихим шагом.

— Это занятие пришлось оставить из-за ряда неразрешимых проблем. Мы не могли забраться на некоторые здания и были вынуждены двинуться вовнутрь. И в странные же места нас заносило, например в туалет Пентагона: вошли через дверь, а вышли через окно.— Он хохотнул при воспоминании. — А один раз мы оказались на кухне гостиницы «Статлер», забрели в подвал и, хоть ты лопни, не могли найти выхода.

Хауден рассмеялся.

— Может быть, нам попробовать такое в Оттаве? Некоторых членов оппозиции я охотно отправил бы по прямой вокруг света, и без остановок в пути.

— Наши недруги ниспосланы нам, чтобы испытывать наше терпение, Джим.

— Наверное,— согласился Хауден,— только одни испытывают наше терпение больше, другие — меньше. Между прочим, я привез вам несколько образцов пород для вашей коллекции. Сотрудники министерства геологии и горнодобывающей промышленности утверждают, что они уникальны.

— Спасибо,— отозвался президент,— я действительно благодарен вам, и передайте мою благодарность вашим людям.

Из тенистого портика они прошли в прохладный холл, откуда по системе коридоров добрались до президентского кабинета в юго-восточной части здания. Открыв одностворчатую дверь, выкрашенную белой краской, президент ввел Хаудена в кабинет.

Как и во время прежних его визитов сюда, кабинет поразил Хаудена своей простотой. Овальный по форме, с невысокими, до пояса, панелями, серым ковром на полу, он отличался скромным убранством: посреди комнаты стоял широкий стол с плоской столешницей, у стола располагались кресло-вертушка и два знамени, вышитых золотом: одно — звездно-полосатое, другое — личный президентский флаг. Справа от стола стоял диван, обитый камчатной тканью, напротив него — высокие, от потолка до пола, окна, в одном из которых была дверь, ведущая на террасу.

Когда президент и Хауден вошли, на диване уже сидели Артур Лексингтон и адмирал Левин Рапопорт — небольшой сухопарый человек в аккуратно отутюженном коричневом костюме. Его остроносое лицо и несоразмерно большая голова делали его похожим на карлика.

— Доброе утро, Артур,— тепло сказал президент, протягивая руку Лексингтону.— Вы, конечно, знакомы с Левином, Джим?

— Да, мы встречались,— ответил Хауден.— Как поживаете, адмирал?

— Доброе утро,— адмирал Рапопорт коротко кивнул: он был известен непримиримостью ко всякого рода пустой болтовне, общепринятым условностям и светским раутам. Адмирал — специальный помощник президента — принципиально отказался присутствовать на вчерашнем банкете.

Когда все четверо расселись, в кабинет бочком протиснулся слуга-филиппинец с подносом в руках, уставленным бокалами с выпивкой. Лексингтон выбрал себе шотландского виски с содовой, президент взял бокал сухого хереса, адмирал взмахом руки отказался от выпивки, а перед Хауденом слуга с улыбкой поставил стакан виноградного сока со льдом.

Пока разносилась выпивка, Хауден исподтишка разглядывал адмирала, вспоминая то, что слышал о нем, а по слухам, тот пользовался властью не меньшей, чем сам президент.

Всего четыре года назад капитан военно-морских сил США Левин Рапопорт был на грани увольнения в отставку, потому что начальство дважды обходило его повышением по службе, несмотря на блестящие, получившие широкое признание пионерские опыты по подводному запуску межконтинентальных ракет. Причина такого отношения была в том, что почти никто не имел к нему личной симпатии, и оставалось только удивляться, сколько высших чинов флота ему удалось сделать своими врагами.

Их активную ненависть он навлек на себя главным образом благодаря своей отвратительной привычке быть вечно правым в спорах по техническим вопросам обороны флота. А оказавшись правым, он не стеснялся сказать: «Вот видите, я же говорил» — и называл поименно тех, кто с ним не соглашался.

Вдобавок он обладал чудовищным самомнением (целиком оправданным, но тем не менее малоприятным для окружающих), грубыми манерами и нетерпимостью к чинушам и бюрократическим порядкам. Но вот чего не предусмотрели высшие флотские чины, когда задумали избавиться от этого несговорчивого гения, так это того, что вся страна — и конгресс, и народ — поднимется против его увольнения, считая, что нация не должна терять выдающийся ум Рапопорта. Весьма кратко, но энергично выразился по этому поводу один конгрессмен: «Черт побери, нам нужен этот сукин сын!»

Вот почему штаб военно-морских сил, под нажимом сената и Белого дома, пошел на попятную и присвоил капитану Рапопорту звание контр-адмирала. Удостоившись звания полного адмирала за новые достижения через два года и перешагнув тем самым две последующие служебные ступеньки, Рапопорт был назначен начальником штаба при президенте и уже через пару недель благодаря своим способностям, энергии и рвению прибрал к рукам больше власти, чем могли мечтать его предшественники— Гарри Гопкинс, Шерман Адамс, Тед Соренсен.

С тех пор список успехов, достигнутых по его инициативе и под его руководством, вырос неимоверно: программа помощи заокеанским партнерам, не доставлявшая прежде американцам ничего, кроме упреков, стала пользоваться уважением, хотя несколько запоздалым; аграрная реформа, против которой яростно выступали фермеры, говоря, что она не пойдет, сработала отлично — а именно это с самого начала предсказывал Рапопорт; была разработана долговременная программа перестройки образования и научно-исследовательской работы; прекратились фиктивные банкротства в промышленности благодаря упорядочению законодательства, с одной стороны, и проведена чистка профсоюзной верхушки во главе с Луфто, продажным профбоссом, который был изгнан из руководства профсоюзами и посажен в тюрьму, с другой, — все это можно было записать в актив Рапопорта.

В одной из доверительных бесед кто-то сказал президенту:

— Если Рапопорт так хорош, почему бы ему не стать президентом вместо вас?

Как рассказывают, президент снисходительно улыбнулся и ответил:

— Дело в том, что я могу одержать победу на выборах в президенты, а Левин не наберет и шести голосов для избрания на должность собаколова.

Тем временем, пока президент почивал на лаврах, гордясь умением подбирать себе помощников, сам адмирал Рапопорт продолжал вызывать к себе чувство вражды и ненависти ничуть не меньше, чем прежде.

А Хауден, глядя на этого сурового и непримиримо мыслящего человека, гадал, как тот может повлиять на судьбу Канады.

— Прежде чем приступить к делу, хочу спросить, как вы устроились в «Блэр-хаус»? Нет ли у вас пожеланий?

Артур Лексингтон с улыбкой ответил:

— Там с нами нянчатся как с малыми детьми.

— Рад слышать об этом.— Президент удобно устроился в кресле за столом.— Иногда гости в доме через дорогу доставляют нам неприятности. Например, арабы жгли благовония и сожгли часть дома вместе с ними. А русские чуть не сорвали панели в поисках спрятанного микрофона. Надеюсь, вы этого делать не станете?

— Не станем,— сказал Хауден,— если вы скажете, где он спрятан.

Президент издал тихий гортанный смешок:

— Позвоните лучше в Кремль, они вам скажут. Между прочим, я ничуть не удивлюсь, если они сунули за панель свой собственный передатчик, пока искали микрофон.

— Это было бы не так уж плохо,— усмехнулся Хауден.— По крайней мере мы легко могли бы установить с ними связь. Мне кажется, мы и не пробуем делать это другими средствами.

— Верно,— спокойно сказал президент,— тут вы правы.

Наступило молчание. Через полуоткрытое окно доносился слабый шум уличного движения и крики детей с игровой площадки Белого дома. Откуда-то издалека, приглушенный стенами, скорее чувствовался, чем слышался, стук пишущей машинки. Внутреннее чутье подсказало Хаудену, что атмосфера непринужденности в комнате сменилась на серьезную — настало время деловых разговоров, и он спросил:

— Для общего сведения, Тайлер, вы по-прежнему считаете неизбежным открытый военный конфликт в ближайшем будущем?

— Я всей душой хотел бы ответить вам отрицательно, однако, к сожалению, приходится сказать — да.

— А готовы ли мы? — спросил Артур Лексингтон с задумчивым выражением на лице херувима.

— Нет, джентльмены, не готовы и никогда не будем готовы, пока не превратим Соединенные Штаты и Канаду, во имя свободы и надежды на лучший мир, в нашу общую крепость с единой границей.

Вот это, подумал Хауден, называется брать быка за рога. Чувствуя на себе взгляды всех остальных, он деловито сказал:

— Я всесторонне обдумал ваше предложение, президент, о заключении между нами союзного договора.

Тень улыбки скользнула по лицу президента.

— Да, Джим, я в этом не сомневался. Ну и что же?

— У нас возникли некоторые возражения.

— Когда речь идет о делах такого масштаба, было бы удивительно, если бы они не возникли.

— С другой стороны,— заявил Хауден,— я могу с уверенностью сказать, что я и мои коллеги отдаем себе отчет в преимуществах вашего предложения, но лишь при условии, если будут удовлетворены некоторые пожелания и даны определенные гарантии.

— Вы говорите об условиях и гарантиях,— впервые заговорил адмирал Рапопорт, набычившись, напряженным и решительным голосом.— Но вы и ваши коллеги, на которых вы ссылаетесь, верно, забыли, что все условия и гарантии ничто перед необходимостью выживания.

— Да,— сказал Лексингтон,— мы подумали и об этом.

— Я попросил бы вас, Джим, и вас, Артур, не упускать из виду то, что время против нас,— быстро вмешался президент.— Вот почему я не хочу затягивать переговоры. Вот почему мы все должны высказываться в открытую, не боясь пощипать друг у друга перышки.

Хауден мрачно улыбнулся:

— Как же, выщипаешь перышки у вашего орла! Так что вы предлагаете?

— Для начала я хочу повторить то, о чем мы с вами договаривались раньше, Джим. Я хочу, чтобы не было никаких недомолвок. А потом посмотрим, в какую сторону качнется стрелка компаса.

Премьер-министр глянул на Лексингтона, тот едва заметно кивнул в знак согласия.

— Что ж,— сказал Хауден,— я не возражаю. Вы сами начнете?

— Да, я начну.— Президент повернулся вместе с креслом к солнечному свету, вливавшемуся в окно, затем крутанул назад и уставился в глаза Хаудену. — Я говорил о факторе времени, времени для подготовки к нападению, которое, как мы знаем, непременно произойдет.

Как мяч из-за боковой линии, Лексингтон подбросил вопрос:

— И сколько его, по вашему мнению, у нас осталось?

— Да нисколько,— ответил президент.— По нашим расчетам и по логике вещей, мы его исчерпали. А если осталось какое-то время, то по милости Божьей. А вы верите в милость Божью, Артур?

— Как знать,— улыбнулся Лексингтон,— это нечто расплывчатое и туманное.

— И все-таки она существует, вы уж мне поверьте.— Президент поднял над столом свою лапищу с растопыренными пальцами, словно для благословения. — Однажды она спасла британцев, когда они остались один на один с врагом. Может спасти и нас. Я уповаю на милость Божью и молюсь, чтобы нам был дарован еще один год. На большее я не рассчитываю.

— Дней триста в запасе у нас еще есть, не больше,— согласился Хауден.

Президент кивнул:

— Если мы получим такую отсрочку, то она будет как Божий дар. Но завтра она станет на день меньше, а через час будет меньше на час.— В интонациях его средне-западного говора послышалось оживление.— Поэтому давайте рассмотрим картину так, как она представляется нам в Вашингтоне.

Штришок за штришком ложились на холст мазки, нанесенные мастерской рукой, с верным чувством пропорций и широтой охвата. Начал он с тех факторов, которые Хауден перечислил на заседании Комитета обороны: необходимость защиты сельскохозяйственных районов, производящих продовольствие, как ключевая проблема выживания после ядерного нападения; американо-канадская граница, ощетинившаяся военными базами; неизбежность перехвата ракет над территорией Канады, становящейся полем боя, беззащитной перед опасностью выпадения радиоактивных осадков и отравления ее продовольственных районов.

Затем рассматривалось альтернативное решение: перенос ракетных баз на Север, усиление боевой мощи США, более ранний перехват ракет с уменьшением количества радиоактивных осадков над обеими странами, что увеличит их шансы на выживание. Но необходимо дать США все полномочия, чтобы они могли вовремя развернуться...

Затем соглашение о союзе: полное принятие на себя Соединенными Штатами обязательств по обороне Канады, роспуск канадских вооруженных сил и немедленное формирование общей армии с принесением единой присяги на верность, устранение пограничных ограничений, двадцатилетний срок соглашения и гарантии суверенитета Канады во всем, что не подпадает под пункты данного соглашения.

Президент торжественно заключил:

— Перед лицом бедствия, не ведающего границ и не различающего наций, мы предлагаем вам этот союз в знак дружбы, уважения и верности.

Наступила пауза, приземистый широкоплечий человек, сидевший за столом, обвел вопрошающим взглядом своих собеседников. Рука привычно взметнулась ко лбу, чтобы пригладить седеющую челку. Взгляд у него умный и живой, подумал Хауден, только почему-то в нем таится печаль, очевидно печаль человека, мечтавшего о большем, чем удалось добиться в жизни.

Артур Лексингтон прервал молчание:

— Каковы бы ни были мотивы, господин президент, отказаться от независимости и изменить ход истории за одну ночь — дело нелегкое.

— Тем не менее,— заметил президент,— ход истории изменится, хотим мы того или нет. Границы не вечны, Артур, о чем свидетельствует вся история человечества. Со временем существующие ныне границы, наши собственные и Канады, изменятся или исчезнут независимо от нашего желания повлиять на этот процесс. Нации существуют на протяжении нескольких веков или тысячелетий, но не вечно.

— Тут я с вами согласен.— Артур Лексингтон слабо улыбнулся, ставя на стол свой бокал.— Ну, а другие с вами согласятся?

— Не все, конечно. У патриотов — по крайней мере у самых рьяных из них — короткая память, а остальные, если говорить откровенно, будут вынуждены примириться с фактами.

— Да, но для этого необходимо время,— сказал Джеймс Хауден,— а, как вы сами сказали, с чем я согласен, время — тот самый товар, который у нас в дефиците.

— В таком случае, Джим, я хотел бы послушать, что предлагаете вы.

Вот он, долгожданный миг. Пора, подумал Хауден, раскрывать свои карты, наступил тот критический момент, от которого зависит будущее Канады, если только у нее есть будущее. Правда, после достижения общего соглашения переговоры продолжатся на уровне экспертов, которым предстоит утрясти отдельные детали и частности. Но этот этап наступит позже. А сейчас между ним и президентом будет определен круг проблем и принципиальные условия соглашения.

В Овальном кабинете было тихо. Снаружи не доносились ни шум машин, ни крики детей — возможно, изменился ветер. Перестала стучать пишущая машинка за стеной. Артур Лексингтон беспокойно заворочался на диване, адмирал Рапопорт, наоборот, застыл неподвижно, словно пришитый к месту. Скрипнуло кресло под президентом, когда он слегка повернул его, не сводя вопрошающих и тревожных глаз с орлиного лица премьер-министра, который сидел, по-прежнему погрузившись в задумчивость. Нас всего-навсего четыре человека, думал Хауден, четверо обыкновенных смертных из крови и плоти, которым осталось не так уж долго жить... и все- таки то, что мы решим сегодня, скажется на судьбах мира и отзовется в веках.

Молчание затянулось, какое-то мгновение Хауден колебался в нерешительности. Снова, как прежде, им овладело сомнение. В нем боролись два чувства: ответственности перед историей, проходившей чередой веков перед его умственным взором, и трезвая оценка известных фактов современности, диктовавших необходимость крутого поворота в канадской истории. Может быть, его присутствие здесь само по себе предательство по отношению к родине? Не обернется ли его прагматизм, приведший его в Вашингтон, позором, а не доблестью? Но разве, будучи дома, он уже не победил дух сомнения и не одолел страхи, мучившие его? Нет, они опять маячили перед ним, терзая с новой силой и бросая грозный вызов его стойкости.

Он стал внушать себе, как часто делал это в прошлом, что в истории человечества не было худшего врага, чем национальная гордыня; народы, возвысившие себя в гордыне, гибли от тщеславия, тогда как могли бы спастись и достичь высокого уровня цивилизации, если бы проводили более умеренную и разумную политику. Нет, решил Хауден, он не даст Канаде погибнуть.

— Чтобы заключить союз,— сказал Хауден,— мне понадобится мандат от моих избирателей, а значит, я должен провести выборы и победить на них.

— Я так и полагал,— заметил президент,— а выборы скоро?

— Предположительно в начале июня.

— Вероятно, скорее их не проведешь.

— Избирательная кампания много времени не займет,— уточнил Хауден, —но у нас будет сильная оппозиция. Поэтому мне надо иметь на руках крупные козыри.

Артур Лексингтон вставил:

— Как опытный политик, господин президент, вы должны понять, как они необходимы.

Президент расплылся в улыбке:

— Ну, ребята, вы меня так напугали, что я боюсь согласиться — вдруг вы потребуете с меня выкуп. Я скажу так: да, оппозиция задаст вам жару, но нам не привыкать. Вы победите, Джим, я вполне уверен. А что касается козырей, то тут я вас понимаю.

— У меня имеется ряд соображений.

Президент откинулся в кресле-вертушке и промолвил:

— Валяйте!

— Во-первых, канадская промышленность и занятость в ней должны быть защищены от конкуренции со стороны Соединенных Штатов после заключения союзного договора.— Голос Хаудена звучал четко и весомо, он всячески старался подчеркнуть, что никакой он не проситель, а равноправная сторона на переговорах.— Во-вторых, Соединенные Штаты должны продолжать вкладывать средства в нашу промышленность и даже увеличить инвестиции. Мы не хотим, чтобы из-за таможенного союза «Дженерал моторе» убралась назад в Детройт или «Форд» — в Дирборн. То же самое касается и легкой промышленности.

— Я согласен,— сказал президент, катая по столу карандаш.— Ослабление вашей промышленности не выгодно и нам. Что-то нужно придумать, но я заранее могу сказать, что ваша промышленность станет крепче, а не слабее.

— Особые гарантии?

— Да, особые гарантии,— кивнул президент,— наш департамент торговли и ваши люди из министерства промышленности и торговли могут договориться о форме прогрессивного налогообложения.— Лексингтон и адмирал Рапопорт сделали пометки в своих блокнотах.

Хауден поднялся с кресла и прошелся взад-вперед по комнате.

— Теперь о сырье,— заявил он.— Канада намерена по-прежнему контролировать добычу полезных ископаемых, и нам нужны гарантии того, что наши ресурсы не будут подвергнуты разграблению. Канада не должна стать сырьевым придатком для американской промышленности.

Адмирал Рапопорт резко возразил:

— А раньше вы соглашались продавать нам сырье — если только цена была подходящей.

— Так то было в прошлом, а мы обсуждаем будущее,— отрезал Хауден. Он начал понимать, почему помощник президента вызывает к себе всеобщую антипатию.

— Не беспокойтесь,— вмешался президент,— мы позаботимся, чтобы ваша обрабатывающая промышленность была на высоте положения — это пойдет на пользу обеим странам. Что еще?

— Контракты для оборонной промышленности,— продолжал Хауден.— Канада нуждается в тяжелой промышленности: самолеты, ракеты, а не только болтики и винтики.

Президент вздохнул:

— Чертовски трудно придется с нашими лоббистами. Но что-нибудь сделаем.— Новые пометки в блокнотах.

— Желательно, чтобы кто-нибудь из моих министров постоянно находился в Белом доме.— Хауден снова уселся.— На тот случай, если потребуется срочно согласовать наши точки зрения.

— Я намеревался предложить вам что-то в этом роде,— заметил президент.— Есть еще что-нибудь?

— Пшеница! — заявил премьер-министр.— Ваш экспорт и дешевые цены вытеснили нас с рынков, которые раньше были нашими. А кроме того, мы не выдерживаем конкуренции при таких масштабах субсидий на производство пшеницы, как у вас.

Президент взглянул на Рапопорта, который немного подумал, потом заявил:

— Хорошо, мы дадим гарантии невмешательства в коммерческие сделки Канады и позаботимся, чтобы канадские излишки — в пределах прошлогодних цифр — продавались в первую очередь.

— Ну как? — Президент вопросительно сощурился на Хаудена.

Премьер-министр выждал некоторое время, прежде чем ответить.

— Я склонен принять первую часть предложения, но оставить вторую для обсуждения экспертам. Если вы увеличите производство, то должно увеличиться и наше, с соответствующими гарантиями.

С холодком в голосе президент спросил:

— А не слишком ли много вы запрашиваете, Джим?

— Не думаю.— Хауден твердо встретил взгляд собеседника. Пока он не собирался уступать. Кроме того, его главное требование было еще впереди. Выдержав паузу, президент кивнул:

— Хорошо, пусть разбираются эксперты.

В ходе дальнейших переговоров были затронуты проблемы торговли, промышленности, внешних сношений, консульской деятельности, обмена валюты, внутренней экономики, распространения юрисдикции суда Канады над вооруженными силами США на территории Канады... Во всех случаях президент легко шел на уступки, внося порой незначительные изменения. Одни предложения принимались после долгих обсуждений. Другие — сразу же, без единого замечания, таких было большинство. Удивляться тут нечему, решил Хауден, очевидно, президент просчитал их заранее, поэтому сразу соглашался, не желая попусту тратить время.

Если бы сейчас были обычные времена — а бывают ли такие в истории, спросил он сам себя,— то вырванные у президента уступки убрали бы с дороги Канады многие препоны, мешавшие ее развитию,— препоны, которые предыдущие правительства напрасно пытались устранить на протяжении нескольких поколений. Но времена сейчас, напомнил себе Хауден, необычные, а будущее — неопределенно.

Наступило время завтрака, они перекусили, не прерывая переговоров, холодным ростбифом с салатом и кофе здесь же, в президентском кабинете. На десерт премьер- министр лениво пожевал плитку шоколада, которую сунул в карман перед уходом из «Блэр-хаус»,— одну из тех, что были присланы ему канадским послом: близкие и друзья премьер-министра знали, что он сладкоежка.

Наконец наступил момент, которого Джеймс Хауден давно ждал. Он заранее попросил принести в кабинет карту Северной Америки, и во время завтрака ее повесили на стену напротив стола президента. Это была крупномасштабная политическая карта, на которой территория Канады была закрашена светлорозовой краской, США — в сероватый цвет, Мексика — в зеленый. Канадскоаме-риканская граница — черная длинная линия — тянулась по центру карты. Рядом с картой к стене была прислонена указка.

Взяв указку, Хауден обратился к президенту:

— Часа два тому назад, Тайлер, вы заметили, что нет неизменных границ. Мы, канадская сторона, готовы признать этот тезис как непреложный факт. А вы?

Президент перегнулся через стол, нахмурив брови.

— Вы это о чем, Джим? Что-то я вас не пойму.

Лицо адмирала Рапопорта оставалось бесстрастным.

— Когда начнется ядерная атака,— сказал премьер-министр, осторожно выбирая слова,— может случиться всякое. Может быть, мы как-то выиграем войну, а может, наоборот, проиграем и тогда подвергнемся оккупации. В последнем случае нас не спасут те планы, над которыми мы сейчас ломаем голову. А возможно, создастся безвыходная ситуация, когда наш противник будет в таком же беспомощном и жалком положении, как мы сами.

Президент вздохнул:

— Мои так называемые эксперты в один голос утверждают, что мы уничтожим друг друга буквально в считанные дни. Бог их знает, правы они или нет, но нельзя же обходиться без планов...

Хауден улыбнулся при мысли, мелькнувшей у него в голове.

— Я знаю, что вы имеете в виду, говоря об экспертах.

Мой брадобрей выдвинул теорию, по которой в результате атомной войны Земля расколется на две половинки. Порой я удивляюсь, почему не определил его по ведомству обороны.

— Нам мешает то, что он чертовски хороший парикмахер,—добавил Артур Лексингтон.

Президент рассмеялся, а лицо адмирала Рапопорта сморщилось, изображая некое отдаленное подобие улыбки. Приняв серьезный вид, премьер-министр продолжал:

— Наши цели заставляют нас рассматривать послевоенную обстановку, исходя из предположения, что мы не проиграем войну.

Президент кивнул: «Согласен».

— В таком случае мне представляются вероятными две возможности. Первая: оба наши правительства — и канадское, и американское — перестанут функционировать, поскольку в наших странах исчезнут законность и порядок. При таком ходе событий все, что мы говорим или делаем здесь, теряет всякий смысл, да и сами мы, сидящие в этой комнате, вряд ли станем свидетелями последующих событий.

Как легко мы рассуждаем обо всем об этом, подумал Хауден, о жизни и смерти, о выживании и уничтожении, словно речь идет о свечке: вот она горит, а дунули на нее — и она погасла. Ведь в глубине души мы все же не верим тому, о чем говорим, в нас всегда теплится надежда, что кто-то как-то предотвратит неизбежный конец.

Президент молча поднялся из-за стола, повернувшись спиной к остальным, раздвинул шторы, чтобы взглянуть на лужайку перед Белым домом. Солнце скрылось за тучи, серые слоистые облака надвигались на город, закрывая небо. Не оборачиваясь, президент бесцветно произнес:

— Вы говорили о двух возможностях, Джим.

— Да,— согласился Хауден,— и вторая мне кажется более вероятной.— Президент отошел от окна, вернувшись к своему креслу. Его лицо выглядело более усталым и постаревшим, чем раньше.

Адмирал Рапопорт осведомился:

— Какова же альтернатива? — Голос выдавал нетерпение: «Да выкладывайте вы поскорее!»

— Вторая возможность заключается в том, что оба наши правительства выживут, только Канада, в силу своей близости к врагу, потерпит больший урон, получив сокрушительный удар.

Президент тихо произнес:

— Джим, клянусь Богом, мы сделаем все что можно... и до, и после...

— Знаю,— сказал Хауден,— вот я и рассуждаю об этом «после». И если Канаде суждено увидеть будущее, она должна получить ключ от этого будущего.

— Ключ? — с удивлением повторил президент.

— Аляску,— сказал Хауден спокойно.— Аляска и есть тот ключ.

Внезапно он ощутил ритм своего дыхания, услышал разноголосый минуэт тающих звуков снаружи: приглушенный отдаленный гудок автомобиля, шум первых дождевых капель, тихое чириканье птицы. Артур Лексингтон, непроизвольно подумалось ему, назвал бы породу этой птицы... он же орнитолог... Досточтимый Артур Эдвард Лексингтон, магистр гуманитарных наук, доктор права, член Тайного совета, государственный секретарь по иностранным делам, осуществляющий контроль над каждым канадским паспортом: «От имени ее величества королевы... дозволяется подателю сего свободное и беспрепятственное передвижение по всей территории Канады... оказывать помощь и содействие». Артур Лексингтон, сидящий напротив с чопорным видом, бросает вызов вместе с ним, Джеймсом Хауденом, могущественным Соединенным Штатам.

Вы должны отдать нам Аляску, повторял он мысленно, Аляска — ключ к нашему спасению!

Тишина. Неподвижность.

Замер адмирал Рапопорт на диване рядом с Лексингтоном. На морщинистом пергаментном лице — ни чувства, ни отзыва. Ну же... переходи к делу... да как ты смеешь!..

А он... как смеет он, сидя у стола, осененного звездными знаменами, напротив главы величайшей в мире державы... он, представляющий незначительное и более слабое правительство, как будто спокойный снаружи, но замерший от напряжения внутри, ожидать ответа на свое нелепое, наглое требование.

Он вспомнил свой разговор с Артуром Лексингтоном накануне заседания Комитета обороны. «Американцы никогда не согласятся, никогда»,—сказал Артур, а он ответил: «Если припереть их к стенке, то могут согласиться».

Аляска. Аляска — вот ключ.

Президент глядел перед собой неподвижным взором, в глазах отражалось изумленное недоверие.

Молчание затянулось. Наконец, когда казалось, что молчанию не будет конца, президент повернулся вместе с креслом и вполголоса сказал:

— Возможно, я чего-то не понял, но если я понял вас правильно, то не могу поверить, что вы говорите это всерьез.

— Я никогда в жизни не был так серьезен, как сейчас,— проговорил Джеймс Хауден,— никогда за всю свою политическую жизнь.

Поднявшись во весь рост и произнося слова отчетливо и ясно, он заговорил:

— Не кто иной, как вы сами, Тайлер, говорили сегодня о нашей «общей крепости», это вы призывали к обсуждению вопросов «как», а не «если», вы подчеркивали неотложность решений и важность фактора времени. Что ж, в ответ я от имени канадского правительства выражаю согласие со всем, что вы говорили. Но к вашим словам добавлю следующее: ради нашего выживания — а ведь в этом состоит цель заключения союзного договора — мы решительно настаиваем: Аляска должна стать канадской.

Президент просительно и серьезно проговорил:

— Джим, ничего не получится, поверьте мне.

— Вы с ума сошли! — подал голос адмирал Рапопорт, его лицо пылало.

— Должно получиться! — повысил голос Хауден.— Я не сумасшедший, я в здравом уме, а потому желаю спасения своей родине; я в здравом уме, а потому борюсь за ее выживание, и, видит Бог, я буду бороться до конца.

— Но не так же!

— Вот послушайте.— Хауден быстро подошел к карте и взял в руки указку. Проведя концом указки вдоль 49-й параллели с востока на запад, он продолжал.— Отсюда и до сих пор,— он провел вторую линию вдоль 60-й параллели,— как предсказывают ваши и наши эксперты, протянется зона опустошения, отравленная радиоактивными осадками, отравленная либо целиком и полностью, либо отдельными участками — тут уж как нам повезет. Поэтому единственный наш шанс выжить, единственная надежда восстановить страну — это создание нового центра вне зоны опустошения, новой столицы, откуда начнется возрождение нации после того, как мы перегруппируем свои силы и вернемся на свои земли.

Он сделал паузу, обводя мрачным взглядом лица присутствующих. Глаза президента были прикованы к карте, адмирал Рапопорт открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но захлопнул его. Артур Лексингтон исподтишка наблюдал за профилем адмирала.

— Канадская территория для перегруппировки должна отвечать трем требованиям. Вопервых, она должна находиться южнее субарктической зоны, в противном случае будет трудно поддерживать связь и доставлять средства существования. Во-вторых, эта территория должна находиться западнее траектории полета наших ракет, и, в-третьих, это должно быть такое место, где вероятность выпадения радиоактивных осадков либо незначительна, либо полностью исключена. Севернее 49-й параллели имеется только одно такое место, которое удовлетворяет всем этим требованиям,— Аляска.

Президент тихо спросил:

— Как можно быть уверенным в местах выпадения осадков?

— Если бы меня в данный момент спросили: какое самое безопасное место в северном полушарии во время ядерной войны,—сказал Хауден, прислоняя указку к стене,— я бы ответил: Аляска. Сама природа создала здесь бастион против вторжения. Владивосток, ближайшая цель для ядерного удара, находится в трех тысячах миль. Осадки от ядерных атак с нашей ли, с советской ли стороны маловероятны. Можно быть уверенным, как ни в чем другом,— Аляска выживет.

— Да,— произнес президент,— тут я с вами согласен, в этой части по крайней мере.—Он вздохнул.— Но что касается всего остального... идея, конечно, хитроумная, и, честно говоря, в ней есть много разумного, но вы должны понять, что ни я, ни конгресс не можем поступиться одним из штатов Союза.

— В таком случае,— ответил Хауден холодно,— у моего правительства еще меньше причин поступиться собственной страной.

Адмирал Рапопорт сердито фыркнул:

— Соглашение о союзе не предполагает никакой купли-продажи.

— Вряд ли такой взгляд можно считать верным,— резко вмешался Артур Лексингтон.— Канаде договор обойдется недешево, ей придется оплатить его дорогой ценой.

— Позвольте! — Голос адмирала налился ядом.— О какой дорогой цене может идти речь, когда с нашей стороны соглашение — акт величайшей щедрости по отношению к вашему скупому и неустойчивому государству, чье правительство избрало своим главным занятием компромиссы, робость и двуличие? Вы говорили о возрождении нации — стоит ли вам беспокоиться? Однажды американцы уже сделали это за вас, возможно, сделаем снова.

Хауден, только что присевший, вскочил на ноги с покрасневшим от гнева лицом и холодно кинул в сторону президента:

— Я считаю, что приехал сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления, Тайлер!

— Конечно, нет, Джим,— спокойно сказал президент,— я так тоже считаю. Но ведь мы договорились говорить начистоту, а иной раз лучше сказать прямо, чем держать камень за пазухой.

Задрожав от обиды, Хауден вспылил:

— Так что же получается, вы поддерживаете эту гнусную клевету?

— Ну, Джим, зачем вы так? Я допускаю, что адмиралу следовало бы выразиться более тактично, но это не в привычках Левина, так что, если хотите, я извинюсь за него — он выразился не лучшим образом.— Протяжный голос президента стлался над столом, успокаивая премьер-министра, все еще стоявшего в напряженной позе.— Однако, честно говоря, Джим, он прав в том, что Канада вечно запрашивает слишком много. Вот и сейчас, при всех наших уступках в связи с договором о союзе, вы требуете еще.

Артур Лексингтон, вскочивший на ноги одновременно с Хауденом, отошел сейчас к окну и, повернувшись, сказал, глядя на адмирала Рапопорта:

— Может быть, потому, что мы вправе требовать еще.

— Вот уж нет! — Адмирал стал наступать на канадцев со словами, которые вонзались в них, как булавочные иголки.— Я сказал, что вы жадная нация, так оно и есть — я не собираюсь отказываться от своих слов. Лет тридцать тому назад вы захотели иметь одинаковый с американцами уровень жизни, но пожелали, чтобы он возник у вас в одночасье. Вы напрочь забыли, что нам это стоило трудов и пота на протяжении сотни лет, когда мы потуже затягивали пояса. Вы начали разбазаривать свои природные богатства, вместо того чтобы перерабатывать их самим. Тогда вы были рады впустить к себе американцев, чтобы они поднимали вашу экономику, брали на себя риск и обогащали вас. Вот каким образом вы подняли свой жизненный уровень, а потом начхали на все то, что нас связывало.

— Левин, перестаньте...— укоризненно произнес президент.

— А я говорю: это чистейшее лицемерие,— продолжал бушевать адмирал, делая вид, что не слышит его.— Вы запродали свое право первородства, а потом стали требовать его назад, болтая об исключительности всего канадского. Да, когда-то она была у вас, но вы обленились и утратили национальный дух настолько, что теперь ни одна королевская комиссия, сколько бы их ни было, не сможет отыскать его у вас.

— При чем тут утрата национального духа! — Голос Хаудена окреп от ненависти к этому человеку.— Чем, как не им, объяснить долгий перечень побед, одержанных нами в двух мировых войнах, о чем вы отлично осведомлены: Сент-Элуа, Вимьи, Дьепп, Сицилия, Ортона, Нормандия, Кайена, Фалез...

— Всегда бывают исключения,— обрезал адмирал.— Со своей стороны я могу напомнить вам о том, что, когда наша морская пехота погибала в Коралловом море, канадский парламент решал, проводить ли призыв на воинскую службу, да так ничего и не решил.

Хауден запальчиво возразил:

— Нужно учитывать и другие факторы — проблему Квебека, компромиссы...

— Вот-вот: компромиссы, двойственная политика по принципу «ни да, ни нет», лицемерие — какая к черту разница, когда все это ваши излюбленные забавы? Вы так и будете говорить «ни да, ни нет» в тот день, когда США станут прикрывать Канаду своим ядерным оружием, которым мы, к вашей радости, владеем, но которое вы из добродетели отказываетесь использовать самостоятельно.

Адмирал поднялся с дивана и уставился на Хаудена так, что тот едва сдержался, чтобы не ударить его кулаком в лицо. Враждебную тишину нарушил президент:

— Вот что я вам, ребята, хочу предложить: почему бы вам двоим не встретиться завтра утречком на берегу Потомака? Артур и я будем секундантами, а у студентов Смитсоновского института мы позаимствуем пистолеты и шпаги.

Лексингтон сухо осведомился:

— А что из них вы бы порекомендовали сами?

— О, на месте Джима я выбрал бы пистолеты. Тот корабль, которым когда-то командовал Левин, не сделал ни одного попадания в мишень на стрельбах.

— У нас были скверные боеприпасы.— На худом лице адмирала впервые появилось что-то вроде улыбки.— А не вы ли в то время были председателем сенатской комиссии по военно-морским делам?

— Кем я только не был, всего и не упомнишь,— с улыбкой отметил президент.

Несмотря на разрядившуюся обстановку, Хауден не успел остыть от злости и негодования, ему хотелось отплатить той же монетой, ответить столь же убийственными словами, какие были брошены ему в лицо: не вам, нации, разжиревшей и разбогатевшей за счет других народов, упрекать нас в жадности. Едва ли пристало обвинять нас в робости Соединенным Штатам, исповедующим эгоистичную политику изоляционизма, который они нарушают только под угрозой пушечных жерл... Даже наша канадская неустойчивость лучше их неуклюжей и наивной дипломатии, вечно дающей сбои, привыкшей полагаться на его величество всемогущий доллар. Ох уж эта Америка с ее верой в собственную непогрешимость и правоту, с ее неприятием других идеологий и иных систем правления, с ее упрямой поддержкой марионеточных прогнивших режимов за границей... А дома безответственная болтовня о свободе из тех же уст, что поливают грязью инакомыслящих... и многое, многое другое.

Открыв было рот, чтобы высказаться без обиняков, напролом... Хауден сдержался. Иногда, подумал он, мудрость государственного деятеля проявляется в молчании. Обмен колкостями и претензиями может быть бесконечным как с одной стороны, так и с другой, и все же следует признать, что многое из того, что говорил адмирал Рапопорт, хотя и обидная, но правда.

Кроме того, кем бы ни был Рапопорт, дураком его не назовешь. У Хаудена возникло смутное подозрение, что он стал участником намеренно подстроенной сцены. Уж не специально ли адмирал Рапопорт вызвал его на скандал, чтобы вывести из себя? Может быть — да, а может — нет. В любом случае сварой ничего не добьешься. Он решил не отступать от первоначального плана. Повернувшись к президенту и игнорируя других, он сказал:

— Вы должны четко уяснить себе, Тайлер: если мы не придем к согласию в вопросе об Аляске, между нашими правительствами невозможно никакое соглашение.

— Джим, вы тоже должны понять, что ваше требование немыслимо.— Внешне президент казался спокойным, уравновешенным и непоколебимым, как всегда. Но пальцы его правой руки, заметил Хауден, нетерпеливо постукивали по крышке стола.— А не вернуться ли нам к прежним вопросам, может быть, мы найдем выход, который устроит Канаду?

— Нет,— Хауден решительно покачал головой.— Во-первых, я не считаю свое требование абсолютно немыслимым, а во-вторых, либо мы будем обсуждать вопрос об Аляске, либо вообще ничего.— Теперь он был убежден, что его провоцировали на скандал! Конечно, если бы им удалось вывести его из себя, они ничего бы не добились. С другой стороны, в запальчивости он мог выдать, как далеко Канада готова пойти на уступки под их нажимом. Для такого прожженного хитрого политика, как президент, было достаточно малейшего намека, чтобы разгадать намерения партнера по переговорам.

Премьер-министр слегка погладил кончик своего длинного носа.

— Разрешите поделиться с вами некоторыми соображениями по этому поводу,— сказал он.— Во-первых, на Аляске необходимо провести свободный плебисцит под нашим совместным контролем, дав возможность всем жителям Аляски проголосовать «за» или «против» ее присоединения к Канаде.

— Вам не выиграть,— заявил президент, но в его низком басе звучало чуточку меньше непререкаемости, чем прежде. Каким-то неуловимым образом Хауден почувствовал, что инициатива в переговорах перешла к нему. Ему вспомнилось замечание Лексингтона, сделанное им утром: «На нашей стороне преимущества продавца. Соединенные Штаты нуждаются в уступках, на которые мы идем, и нуждаются отчаянно».

— Откровенно говоря, я считаю, что мы выиграем,— сказал Хауден.— И мы приступим к плебисциту с намерением выиграть. На Аляске всегда были сильны проканадские настроения, а в последнее время они усилились. Более того, цветы, венчавшие статус штата, уже увяли: вы сделали для них меньше, чем они ожидали, и им по-прежнему одиноко в отрыве от других штатов. Что касается нас, мы бы создали там правительственный центр, превратив Джуно или Анкоридж во вторую столицу Канады. Аляска получила бы приоритет в экономическом развитии по сравнению с другими нашими провинциями, и, что важнее всего, мы дали бы аляскинцам чувство единства с остальной страной.

— Извините,— ответил президент категорически,— я не могу согласиться на такое предложение.

Настала пора, догадался Хауден, бросить на стол козыри, и он спокойно сказал:

— Может быть, вы взглянете на дело по-другому, если узнаете, что впервые такое предложение поступило не от Канады, а от самой Аляски.

Президент поднялся, устремив пристальный взгляд на Хаудена, и резко приказал:

— Выкладывайте, что у вас на уме.

— Два месяца тому назад,—проговорил Хауден,— у меня была тайная встреча с одним жителем Аляски, представителем влиятельной группы видных аляскинцев. Вот он и сделал мне то предложение, которое я сейчас передал вам.

Президент вышел из-за стола и придвинулся вплотную к Хаудену.

— Имена,— в его голосе звучало недоверие,— я должен знать имена.

Артур Лексингтон достал из папки отдельный лист бумаги. Взяв у него лист, премьер-министр передал его президенту:

— Вот они, эти имена.

По мере того как президент пробегал глазами список, на его лице все явственнее проступало выражение крайнего изумления. Наконец, прочитав его, он передал список адмиралу Рапопорту.

— Не буду скрывать... — Впервые президент заговорил с запинками и паузами.— Не буду скрывать от вас... что имена и ваше сообщение... изрядно меня поразили.

Хауден стоял молча, ожидая, чем он закончит.

— Предположим, просто так предположим, что плебисцит состоится, а вы проиграете, что тогда?

— Как я уже сказал, мы не проиграем. Мы выдвинем ряд соблазнительных условий, которые привлекут аляскинцев на нашу сторону точно так, как вы соблазнили нас соглашением о союзе. Кроме того, вы сами будете склонять участников плебисцита в пользу присоединения к Канаде, мотивируя это необходимостью сохранения северо-американского единства, важного для обороны.

— Чего ради? — Брови президента взметнулись вверх в крайнем удивлении.

— Да, Тайлер,— сказал Хауден твердо.— Таково будет одно из условий нашего соглашения.

— И все же, даже при данных условиях, вы можете проиграть,— настаивал президент.— Голосование может завершиться не в вашу пользу.

— В таком случае нам, очевидно, придется примириться с его решением. Канадцы тоже придают большое значение самоопределению.

— И что же тогда будет с соглашением о союзе?

— Оно его не затронет,— сказал Хауден.— Имея в кармане ваше обещание отдать нам Аляску или по крайней мере провести там плебисцит, я могу победить на выборах и получить мандат на заключение договора о союзе. Плебисцит состоится позже, и, каков бы ни был его результат, сделанного уже не воротишь.

— Что ж.— Президент взглянул на адмирала, сидевшего с непроницаемым лицом, затем не то про себя, не то вслух сказал: — Значит, нужно проводить конституционный конвент в штате Аляска... Если передать дело на рассмотрение в конгресс, они утопят его в дискуссиях.

— Позвольте напомнить ваши слова,— спокойно заметил Хауден,— о том, что вы пользуетесь абсолютной поддержкой конгресса. Помнится, вы тогда сказали: «Нет такого закона, который я при желании не мог бы провести через конгресс».

Президент стукнул кулаком по ладони левой руки: «Черт бы вас побрал, Джим. Ну и ловкач же вы поворачивать слова против того, кто их сказал».

— Должен вас предупредить, господин президент,— заметил довольный Лексингтон,— у нашего премьер-министра магнитофонная память — он помнит все, что ему говорят. Иной раз мы терпим большие неудобства в этой связи.

— Бог ты мой, а я не учел этого! Джим, позвольте мне задать один вопрос?

— Пожалуйста.

— Почему вы были так уверены, что получите согласие на свое требование? Договор о союзе нужен вам, и вы отлично это знаете.

— Да, нужен,— ответил Хауден,— но откровенность за откровенность: я был уверен, что вам он нужен больше, а как вы сами сказали, время — вот главный фактор.

В кабинете опять воцарилась тишина. Президент глубоко вздохнул, адмирал пожал плечами и отвернулся.

— Предположим, просто так, ради интереса предположим,— сказал президент тихо,— что я приму ваши условия, которые, конечно, должен одобрить конгресс. Каким образом вы собираетесь оповестить о договоре Канаду?

— Я сделаю заявление в парламенте ровно через одиннадцать дней.

— В таком случае... я всего лишь предполагаю...— президент с трудом выговаривал слова, словно их у него вытаскивали клещами,— я буду обязан сделать идентичное заявление на совместном заседании сената и палаты представителей. Как вы понимаете, наши два выступления должны совпадать по времени до секунды.

— Согласен,— ответил Хауден.

Он понял, что выиграл. Он ощутил во рту восхитительный вкус победы.

3

Сидя в личном салоне лайнера «Авангард», в серо-голубом костюме и велюровой шляпке на привлекательных седых волосах, Маргарет Хауден высыпала содержимое своей сумочки на столик перед собой. Сортируя смятые чеки на покупки, сделанные в США и Канаде — большей частью на мелкие суммы,— она взглянула на мужа, занятого чтением передовицы вчерашней торонтской «Дейли стар». Четверть часа тому назад, после торжественной церемонии проводов с участием вице-президента и почетного эскорта морской пехоты США, их самолет поднялся в воздух и, преодолев тонкий слой облаков, сейчас плавно летел, облитый солнечным сиянием, направляясь на север, к Оттаве.

— Знаешь ли, Маргарет,— сказал Хауден, переворачивая страницу, — меня часто удивляет, почему мы не поставим авторов передовиц управлять страной — у них на все есть готовое решение. Хотя, конечно, — стал размышлять он,— если они станут управлять, кто же тогда будет писать передовицы?

— А хотя бы и ты,— ответила Маргарет, складывая счета рядом со стопкой сосчитанных серебряных монет.— Тогда бы мы могли проводить больше времени вместе, и мне не пришлось бы бегать по магазинам, чтобы чем-то заняться во время наших поездок. Ох, господи боже мой, боюсь, я была настоящей мотовкой.

Хауден невольно усмехнулся. Положив газету на стол, спросил:

— Сколько истратила?

Сверив общую сумму счетов со столбиком денег, она сокрушенно ответила:

— Почти двести долларов.

Хауден собрался мягко пожурить ее, но вспомнил, что не сообщил ей о своих финансовых затруднениях. Ничего не поделаешь — деньги истрачены, и теперь поздно упрекать. Кроме того, обсуждение финансовых проблем явно потребует от него той энергии, какой он уже не располагал после напряженных дней, проведенных в Вашингтоне. Поэтому он ограничился тем, что сказал:

— Я не подлежу таможенному досмотру, в отличие от тебя, дорогая. А посему ты можешь отобрать часть покупок на сотню долларов, свободных от пошлины, а остальные должна внести в декларацию и уплатить за них таможенный сбор.

— И не подумаю! Какие глупости! Ты великолепно знаешь, что таможенники не посмеют приблизиться к нам. Почему бы не воспользоваться твоими правами на привилегии? — Она инстинктивно накрыла монеты ладонями, словно защищая их от постороннего посягательства.

— Душенька,— начал терпеливо разъяснять он — они уже не впервые ссорились по такому поводу.— Ты же знаешь мое мнение на этот счет. В глазах закона я такой же гражданин, как и все остальные.

С раскрасневшимся от возмущения лицом, Маргарет хлопнула ладонью по столику:

— Ты рассуждаешь, как ребенок, вот что я тебе скажу!

— Может быть,— ласково продолжал он убеждать ее,— и все-таки я настаиваю, чтобы все было сделано, как положено.

Ему не хотелось вдаваться в объяснения о необходимости для него соблюдать скрупулезную честность, диктуемую политической мудростью, честность даже в мелочах, таких, как мелкая контрабанда вещей, чем время от времени грешат канадские чиновники высшего ранга, возвращаясь из-за границы. Кроме того, он понимал, как легко попасться на ерунде, а иногда на вполне невинных проступках политическому деятелю его уровня. Мало ли на свете мелких душонок, особенно среди политических соперников, которые только и ждут малейшей осечки, чтобы вынести ее на страницы газет, а те уж не упустят возможности обрисовать случившееся со всех сторон. Хаудену не раз доводилось наблюдать, как летели с постов опозоренные политики за такие прегрешения, которые в иных кругах удостаивались лишь легкого упрека, Но почему-то те, кто прикарманивал огромные суммы казенных денег, попадаясь чаще всего из-за собственной беспечности, отделывались легким испугом.

— Не переживай из-за пошлины, дорогая, скоро совсем не будет ни пошлин, ни таможенного досмотра,— сказал Хауден, складывая газету. Он уже сообщил Маргарет в общих чертах о соглашении между США и Канадой.

— Вот и хорошо,— заметила жена,— уж кто-кто, а я не буду жалеть об отмене границы. Я всегда считала большой глупостью всякие там формальности вроде раскрывания дорожных сумок, деклараций и прочего, особенно между нашими двумя странами, имеющими так много общего.

Хауден улыбнулся, но решил воздержаться от лекции по истории канадских тарифов, для которых ныне открываются исключительно благоприятные перспективы. И в самом деле, таких благоприятных условий Канада еще не знала, подумал Хауден, удовлетворенно откидываясь в удобном кресле. Который раз за последние сутки он с удовольствием вспомнил о несомненном успехе своих переговоров в Вашингтоне.

Правда, президент так и не дал твердого обещания передать Аляску Канаде — это решит аляскинский плебисцит, но в его исходе Хауден не сомневался. Требуется какое-то время, чтобы переварить идею. Зародившийся не где-нибудь, а в голове Хаудена план первоначально покажется официальному Вашингтону оскорбительным и невозможным. Но при более внимательном рассмотрении там поймут, что он является здравым и логическим продолжением соглашения о союзе, который требует от Канады не менее крупных уступок.

Что касается плебисцита, то при поддержке, которой Канада уже заручилась, ей не доставит труда обеспечить себе большинство голосов, предложив аляскинцам привлекательные условия. В любом случае, если вступит в силу союзный договор, то границы между Канадой, Аляской и остальной территорией США станут попросту символическими. Для Аляски перемены окажутся столь незначительными, что их никто не заметит,— просто Аляска подпадет под юрисдикцию гражданских законов и административного управления Канады.

В душе Хауден ликовал еще и потому, что удалось избежать обсуждения важного вопроса об открывающихся возможностях для Канады выйти из горнила войны — даже при условии опустошения части территории — страной более сильной и крепкой по сравнению со своим нынешним партнером по соглашению. Но как решится этот вопрос, покажет только время.

Реактивные моторы ревели, неся лайнер к северу. Глянув в окно, Хауден отметил, что внизу все еще тянутся зеленые поля.

— Где мы, Джими? — спросила Маргарет.

Он посмотрел на часы.

— Только что пролетели над Мэрилендом, поэтому, вероятно, сейчас находимся над Пенсильванией. Потом пролетим еще штат Нью-Йорк, а там, через несколько минут, будем дома.

— Было бы хорошо, если бы в Оттаве не шел снег,— сказала Маргарет, складывая в сумочку счета и деньги.— Привыкать к холоду лучше постепенно.

Хорошо бы и ему делать свои дела постепенно, с иронией подумал Хауден. В идеале следовало бы заняться медленным и кропотливым сколачиванием сил своих сторонников в поддержку союзного договора. Но времени, как всегда, не хватает, и нужно действовать решительнее. К счастью, ему есть что предложить. Присоединение Аляски плюс другие важные уступки — вот что он выложит перед парламентом и избирателями. Он был убежден, что всего этого, в сочетании с угрожающей международной обстановкой, будет достаточно, чтобы победить на выборах и тем самым получить мандат на заключение союзного договора.

Даже если не брать в расчет кризисную ситуацию, время для такого договора подоспело. Лет десять, а может быть, и пять тому назад, когда поиски так называемой канадской самобытности, сопровождаемые разгулом шовинизма, были в самом разгаре, любая попытка протолкнуть подобное соглашение была бы обречена на провал. Однако настроение народа с тех пор переменилось.

Что и говорить, оппозиция во главе с Бонаром Дицем будет использовать любую возможность свалить его, да только им это не удастся — он побьет их, будьте уверены. Крайний национализм по нынешним временам выглядит опасным самообольщением — опасным потому, что обрекает Канаду на одиночество среди враждебного окружения, отрывает ее от верного друга и защитника. Ныне культурные связи, общие идеалы, чувства товарищества и даже любви все теснее сплачивают Север и Юг континента. Было бы, конечно, неверно утверждать, что в Канаде перестали критически относиться к Соединенным Штатам, которые достаточно часто дают повод для разочарования своим друзьям и поклонникам. Но при всех своих недостатках они соблюдают элементарную порядочность— в противовес злу и насилию, господствующим в остальном мире.

Маргарет взяла со стола газету и развернула ее на одной из страниц.

— О, посмотри-ка, Джими, здесь есть гороскоп! Ты ознакомился со своим?

Повернув к ней голову, он язвительно ответил:

— Нет, не ознакомился и не хочу, чтобы ты возвращалась к этому вопросу снова.— У него возникло подозрение, что она поддразнивает его в отместку за недавнюю ссору. В последние дни их отношения стали несколько натянутыми. Верно, оттого, подумал Хауден, что они редко видятся. Когда они спокойно беседовали наедине последний раз? Давненько. Пожалуй, накануне Рождества, после приема у генерал-губернатора. Ему надо быть более внимательным к Маргарет, но беда в том, что в сутках слишком мало часов, а дел, требующих его вмешательства, слишком много. Возможно, когда с соглашением все утрясется, у него будет чуточку больше свободного времени для нее.

— Какая ужасная чушь! — воскликнула Маргарет, в негодовании потрясая перед собой газетой.— «Стар» прямо-таки лопается от самодовольства, выступая с разоблачениями то одного, то другого, а сами изо дня в день печатают такую бессовестную чушь!

— Возможно, им стыдно, но они вынуждены печатать такую чепуху, чтобы повысить тираж газеты, в надежде, что ее прочитают те, кого это интересует.

— Послушай, Джими, вот что тебе обещает твой гороскоп на сегодня.— Маргарет старательно прочитала, держа газету поближе к свету: — «Стрелец — важные и благоприятные вибрации Венеры. Не ослабляйте своих усилий, они ведут вас в правильном направлении и увенчаются успехом позже. Двигайте дальше и не теряйте веру в себя. Но остерегайтесь облака величиною в человеческую ладонь, которое становится все больше».— Она бросила газету.— Какая дикая дребедень!

— Да, согласен,— сказал Хауден, а про себя подумал: однако странно, что опять делается ссылка на какое-то облако. Как там было в прошлый раз: «Остерегайтесь облака величиною в человеческую ладонь»? Кажется, это высказывание взято из Ветхого Завета. Притча об Илии, который заметил, как от моря поднимается маленькое облако, потом Илию коснулся ангел, и он встретил царей, помазанников Божьих, а еще он разделил воды иорданские и поднялся к небу на огненной колеснице. Но для Илии облако служило знамением силы. А чем оно служит для него — знамением силы или знаком предупреждения? Попробуй угадай. Вдруг Хаудену вспомнились слова старой миссис Зидер накануне суда в Медисин-Хат: «Я рождена под знаком Стрельца, дорогой. Вы в этом убедитесь!»

— Джими! — резко окликнула его Маргарет.

— Что? — опомнился вдруг Хауден.

— О чем ты задумался?

— Ни о чем,— соврал он,— просто я выключился.

Спустя несколько минут Маргарет объявила:

— Командир лайнера Гэлбрейт приглашал меня в пилотскую кабину. Схожу-ка я туда.

Муж одобрительно кивнул:

— Сходи и извинись за то, что я не появился у них на этот раз, а я тем временем побеседую с молодым Праузом. Эти дни он рвался ко мне с какими-то делами.

Из большого числа сопровождающих его лиц — трех министров и персонала секретариата, сидевших сейчас в переднем салоне,— премьер-министр мало с кем общался, за исключением Артура Лексингтона.

— Отлично,— сказала Маргарет,— я пришлю его к тебе.

Эллиот Прауз, вошедший в салон премьер-министра спустя некоторое время после ухода Маргарет, был одним из двух ответственных секретарей Хаудена. Молодой, атлетически сложенный, богатый и независимый, с отличием окончивший Университет Макджилла, он проходил политическую практику у Хаудена, намереваясь в будущем занять ответственный государственный или политический пост. Через пару лет он оставит свою нынешнюю работу, чтобы баллотироваться на выборах в члены парламента. Тем временем партия использовала его ум и ученость, пока сам он набирался административного опыта, который позже откроет ему дорогу к министерскому креслу.

Хауден никак не мог решить, нравится ли ему Прауз или нет: временами молодой человек подавлял его своей серьезностью. Но сейчас, удовлетворенный вашингтонскими переговорами, он встретил его с дружеским радушием. Кивнув на кресло напротив, Хауден осведомился:

— Ну, Эллиот, признавайтесь, у вас есть что-то, чем вы хотите со мной поделиться?

— Действительно, сэр.— Прауз осторожно присел на краешек кресла, сохраняя серьезное выражение лица.— Если помните, вчера я было начал...

— Помню, помню и огорчен тем, что был вынужден прервать вас — я никак не мог выкроить для вас время.

Он заметил признаки нетерпения на лице молодого человека— что ж, политику нужно уметь вести разговор на первый взгляд совершенно бесцельный, но полезный для дела.

— Господин Ричардсон и госпожа Фридмен связались со мной по телефону,— сказал Эллиот Прауз.— Речь шла о том случае с иммигрантом в Ванкувере.

— Ради Бога, не надо! — взорвался Хауден.— Я уже наслышался об этой истории столько, что мне хватит по гроб жизни.

— Как мне стало известно, им приходится выслушивать еще больше. — Прауз сверился с блокнотом, который вытащил из папки.

Хауден вспылил:

— Да что у них там, заняться больше нечем? Им невдомек, что в мире вершатся куда более важные дела! — Заявление о союзном договоре будет достаточно важной новостью, чтобы вытеснить с полос газет любые иммигрантские дела. Когда она станет достоянием прессы, у нее не останется места ни для чего другого, но пока рано...

— На этот вопрос я не могу ответить, сэр.— У Прауза была привычка воспринимать вопросы буквально, даже если они были чисто риторическими.— Но я имею данные о количестве писем и телеграмм, поступивших на ваше имя.

— Ну-ка, какое же? — проворчал Хауден.

— Со времени вашего отлета из Оттавы до настоящего момента вы получили двести сорок телеграмм и триста тридцать два письма. Кроме двух телеграмм и восемнадцати писем, все остальные высказываются в пользу человека с теплохода и критикуют ваше правительство.

— Ну-ну,— хмыкнул Хауден,— хоть у двадцати человек хватило ума.

— Кроме того, произошли новые события.— Эллиот Прауз снова заглянул в блокнот.— У человека с теплохода появился адвокат, который позавчера добился для него ордера на временное задержание в соответствии с Законом о защите прав человека. Слушание в ванкуверском суде назначено на сегодня в полдень.

— Суд отклонит иск,— сказал Хауден устало.— Это старая уловка, я прибегал к ней когда-то сам.

— Да, сэр. В Оттаве придерживаются такого же мнения. Но господин Ричардсон обеспокоен реакцией прессы. Все газеты взахлеб расписывают это дело. Он просил передать вам, что материалов на эту тему печатается все больше и часто они занимают первую полосу. Некоторые органы печати выслали в Ванкувер специальных корреспондентов для освещения данного дела. Четырнадцать газет уделили передовицы разбору высказываний, сделанных вами накануне отлета. Господин Бонар Диц при любом удобном случае также публикует заявления, критикующие правительство. По словам господина Ричардсона, оппозиция «кует железо, пока горячо».

— А что им, черт бы их взял, остается делать,— сердито проговорил премьер-министр,— встречать нас аплодисментами? Господин Ричардсон на это надеется?

— Я не могу сказать, на что он надеется, сэр.

Хауден окончательно рассвирепел:

— А почему вы, черт побери, считаете нужным отвечать на любой вопрос?

— Я полагал, сэр, раз вы спрашиваете, значит, желаете знать ответ,— возразил Прауз, и в его голосе прозвучало столько удивления, что Хауден не мог не улыбнуться.

— Ладно, вы не виноваты, уж такой вы есть. И никто не виноват, кроме...— Он мысленно послал проклятие Гарви Уоррендеру.

— И вот еще что,— проговорил Эллиот Прауз,— господин Ричардсон просил передать, что в аэропорту к вам привяжутся репортеры с теми же вопросами, он не видит возможности от них отделаться.

— А я и не собираюсь,— ответил Хауден мрачно, потом, глянув на помощника, спросил прямо: — Вот вас считают одаренным молодым человеком. Что бы вы мне посоветовали?

— Ну...— Прауз замялся.

— Высказывайтесь.

— Если позволите, сэр, то вы особенно находчивы, когда выходите из себя.

Хауден улыбнулся и покачал головой.

— Молодой человек, хочу дать вам совет: никогда, никогда не выходите из себя, когда вы имеете дело с прессой.

Спустя некоторое время, вопреки собственному совету, он вышел из себя. Это случилось в аэропорту Оттавы. Сделав посадку, самолет покатил к пассажирскому аэропорту, а не к зданию канадских военно-воздушных сил, откуда брал старт в рейсе на Вашингтон. Сидя в личном салоне, Джеймс Хауден наслаждался сознанием удачно завершившейся поездки, хотя успехами, достигнутыми в Вашингтоне, он мог поделиться лишь с немногими из своего окружения.

Выглянув в иллюминатор, Маргарет сказала:

— На смотровой площадке собралось довольно много народа. Как ты считаешь, они там, чтобы встретить нас?

— И правда, много.— Перегнувшись через Маргарет, он увидел толпу из нескольких сот людей в зимних пальто, в шапках и шарфах, обмотанных вокруг горла для защиты от пронизывающего ветра. Они плотными рядами облепили перила смотровой площадки, и число их росло с каждой минутой, пока Хаудены наблюдали за ними в иллюминатор.

— Вполне возможно,— сказал он заносчиво,— в конце концов премьер-министр, а не кто-нибудь, важная персона.

— Как хотелось бы скорее покончить со всеми этими формальностями, я ужасно устала.

— Не думаю, чтобы дело затянулось, но мне, наверно, придется выступить с небольшой речью.— В уме стали играючи складываться шаблонные фразы: чрезвычайно успешные переговоры (это он мог заявить без опасения опередить события)... заявление о достигнутых результатах вы услышите в ближайшие дни... стремление к более тесным, сердечным отношениям наших двух стран... был счастлив возобновить свои давние связи и дружбу с президентом. Что-то в этом роде, решил он, вполне подойдет к данному случаю.

Моторы остановились, дверь распахнулась, к ней подкатили трап. Остальные вежливо расступились, чтобы пропустить первыми Джеймса и Маргарет Хауденов. Светило солнце, бросая на землю тень от облаков, но порывистый ветер над аэродромом был пронизывающе холодным.

На мгновение они задержались на верхней площадке трапа, защищенной от ветра, и Хауден отметил, что толпа, находившаяся не далее чем в сотне ярдов, как-то странно притихла. К ним по трапу семенил с протянутой рукой Стюарт Костон.

— Приветствую вас, — сиял он улыбкой,— и поздравляю вас с прибытием домой!

— Боже,— воскликнула Маргарет,— мы же отсутствовали всего три дня!

— А нам показалось — целую вечность! — заверил ее Костон.— Мы скучали по вас.

Пожимая руку премьер-министру, Улыбчивый Стю пробормотал:

— Великолепный, потрясающий успех! Вы оказали стране великую услугу!

Спускаясь по трапу, Хауден тихо спросил:

— А с Люсьеном Перро вы поговорили?

Министр финансов согласно кивнул:

— Все сделано, как вы указали по телефону. Я сообщил только Перро, больше никому.

— Так и надо,— одобрил его Хауден.— Завтра мы проведем заседание Кабинета министров в полном составе, а пока я хочу поговорить с вами, Перро и еще кое с кем нынче вечером у себя в кабинете.

Маргарет запротестовала:

— Почему обязательно сегодня вечером, Джеймс? Мы устали, и я надеялась на тихий спокойный вечер вдвоем.

— Еще будут тихие вечера,— ответил муж торопливо.

— А что, если вы, Маргарет, вечером заглянете к нам? — предложил Костон. — Дейзи будет так рада!

— Благодарю вас, Стю,— Маргарет покачала головой,— не сегодня.

Они были на полпути к аэровокзалу, и Хауден опять подивился безучастности встречавшей его толпы. Из любопытства он спросил:

— Чего это они так спокойны?

Костон нахмурился и осторожно обронил:

— Мне сказали, что толпа настроена враждебно. Кажется, эту демонстрацию специально организовали — они прибыли в автобусах.

Словно подслушав его слова, толпа разразилась криками явно по какому-то сигналу. Сперва послышалось кошачье мяуканье и шиканье, затем поднялся ор, в котором различались отдельные слова и фразы: «Мерзавец!», «Диктатор!», «Бессердечный негодяй!», «Сукин ты сын!», «Мы тебя вышвырнем!», «Мы тебе покажем на выборах!».

Одновременно, словно по команде, взметнулись вверх плакаты и транспаранты, спрятанные до сих пор за спинами. Хауден прочитал:

Служба иммиграции—канадское гестапо!

Впустите Дюваля — он заслуживает освобождения!

Изменить дьявольские иммиграционные законы!

Отсюда выгнали бы самого Иисуса Христа! Канаде нужен Дюваль, а не Хауден!

Бездушное правительство должно подать в отставку!

Хауден спросил Костона сквозь крепко стиснутые зубы:

— Вы знали об этой демонстрации?

— Брайен Ричардсон предупреждал меня,— ответил, багровея, министр финансов.— По его словам, вся эта затея задумана и оплачена оппозицией, но, честно, я не думал, что будет так скверно.

Телевизионные камеры повернули объективы с премьер-министра на бушевавшую толпу. Вечером эту сцену увидят на своих экранах миллионы телезрителей по всей стране.

Хаудену ничего не оставалось, как шествовать к зданию аэропорта под обстрелом гневных выкриков и шиканья, которые становились все громче. Хауден взял Маргарет под руку и, натужно улыбаясь, сказал:

— Веди себя так, словно ничего не происходит, и не спеши.

— Я пытаюсь,—сказала Маргарет,— но трудно удержаться.

Крики стихли, как только они очутились в здании аэровокзала. Здесь их ожидала группа репортеров. Где-то позади толпы мелькал Брайен Ричардсон. Вновь объективы телекамер были направлены на Хауденов.

Едва Хаудены задержались перед толпой, как мальчишка-репортер выстрелил вопросом:

— Господин премьер-министр, вы не изменили своего мнения по делу Дюваля?

После Вашингтона, переговоров на высшем уровне, его успехов подобный вопрос прозвучал верхом наглости. Опыт, осторожность, политическая мудрость — все полетело кувырком, когда премьер-министр, ощерившись, рявкнул:

— Нет, не изменил, и нет никакой вероятности, что изменю когда-либо! То, что вы сейчас видели,— обдуманная политическая провокация, инсценированная безответственными субъектами. — Репортеры строчили в служебных блокнотах. — Эти субъекты — не буду называть их по имени — пытаются скрыть за мелкими проблемами настоящие большие успехи моего правительства на более важном поприще. А еще я скажу, что пресса, продолжая уделять внимание мелкому иммиграционному делу в тот момент, когда страна стоит накануне важнейших поворотных событий,— так вот, пресса, говорю я, либо поддалась на обман, либо проявляет безответственность, либо то и другое.

Он видел, как Брайен Ричардсон настойчиво качает головой. Что ж, подумал Хауден, пресса достаточно долго своевольничала, пора дать ей укорот, ведь иной раз нападение— лучший вид обороны. Затем, поостыв, продолжил:

— Господа, вы, очевидно, помните, что я уже осветил эту тему подробно и обстоятельно три дня тому назад. На случай, если вы забыли, я повторюсь: правительство намерено соблюдать законность, точно придерживаясь положений Закона об иммиграции.

Кто-то спокойно заметил:

— Это значит, что вы оставляете Дюваля гнить на борту теплохода?

Премьер-министр отрезал:

— Вопрос не имеет ко мне никакого касательства.

Хауден спохватился, но было поздно: он хотел сказать, что это дело не входит в сферу его компетенции, однако упрямство помешало ему исправить ошибку.

К вечеру его высказывания цитировались от моря до моря. Радио и телевидение без конца комментировали их, издатели утренних газет, с небольшими вариациями, озаглавили свои редакционные статьи так:

Премьер-министр безучастен к судьбе Дюваля.

Пресса и общественность, по его словам,

проявляют безответственность.

Ванкувер, 4 января

1

Когда самолет премьер-министра сделал посадку в аэропорту Оттавы, в Ванкувере было еще утро, и приближалось время назначенного на сегодня слушания дела Анри Дюваля, которое решит его судьбу.

— Почему в судебной палате, а не в зале суда? — спросил Дэн Орлифф Алана Мейтланда, перехватив его в коридоре на втором этаже здания верховного суда провинции Британская Колумбия. Алан только что вошел в теплое помещение суда с улицы, где дул пронизывающий, обжигающий ветер, заставлявший дрожать даже жителей столицы. Здесь его сразу окружила всеобщая суета: мимо него проносились адвокаты в развевающихся мантиях, судебные чиновники в мундирах, газетные репортеры— последних было больше обычного в связи с тем, что дело Дюваля вызывало большой интерес.

— Слушание состоится в зале заседаний,— ответил Алан поспешно.— Послушайте, Дэн, я не могу задерживаться, заседание вот-вот начнется.— Его нервировал вид Дэна Орлиффа, который стоял, уткнув кончик ручки в записную книжку. Последнее время Алан сталкивался с репортерами на каждом шагу, особенно досаждали они ему после того, как распространилась новость о его обращении в суд с просьбой выдать предписание о нарушении прав человека в отношении Дюваля. Всюду на него обрушивался поток вопросов: одержит ли он верх? Что ждет от суда? Если предписание будет выдано, какие шаги он предпримет в дальнейшем?..

Он уклонялся от ответов, ссылаясь на профессиональную этику. Как бы то ни было, он не собирается комментировать дело, находящееся в настоящее время sub judice[4]. Ему приходилось учитывать, что многие судьи весьма неодобрительно относятся к адвокатам, привлекающим к себе внимание прессы, а шум, поднятый вокруг Дюваля, внушал Алану чувство неловкости. Но никого не трогали его заботы: газеты продолжали печатать статьи с броскими заголовками, радио и телевидение не переставали передавать в эфир новости и репортажи.

Со вчерашнего вечера телефон в его квартире не умолкал. Сыпались телеграммы со всех концов страны: большей частью от людей, о которых он никогда не слышал, но встречались и телеграммы от известных общественных деятелей. Все желали ему успеха, некоторые предлагали деньги. Алан был тронут тем, что судьба одинокого несчастного человека вызвала к себе такое искреннее участие.

И сейчас, когда Алан задержался на минутку поговорить с Дэном Орлиффом, их моментально окружили другие репортеры. Корреспондент из другого города — кажется, из монреальской «Газетт», как вспомнил Алан,— спросил:

— Так что там насчет судебной палаты?

Алан решил, что ему лучше разъяснить этот вопрос. В конце концов все они не обычные судебные репортеры, а корреспонденты крупных газет. К тому же пресса сильно помогла ему в то время, когда он нуждался в помощи...

— Обычно все дела, кроме тех, которые требуют формального судебного рассмотрения,— торопливо объяснил он,— разбираются в судебной палате, но, когда набирается много дел, подлежащих слушанию в присутствии большого количества лиц, судья переносит их слушание в зал заседаний, который на время становится его судебной палатой.

— Черт возьми! — послышался насмешливый голос из толпы.— Кем это из классиков было сказано насчет сходства закона с ослом?

Алан усмехнулся:

— Я бы согласился с вами, да боюсь, что завтра меня процитируют вместо классика.

Невысокий человек, стоявший впереди, спросил:

— А самого Дюваля доставят сюда сегодня?

— Нет, он еще на теплоходе. Мы заполучим его с корабля, как только суд утвердит ордер nisi, иначе говоря, выдаст предписание о нарушении прав человека. С этой целью и проводится сегодняшнее слушание.

Том Льюис, раздвигая толпу своим плотным приземистым корпусом, пробился к Алану и взял его за локоть.

— Пойдем скорее, пора начинать.

Алан глянул на часы: было почти 10 часов 30 минут.

— Ну все, ребята,— бросил он репортерам,— идемте в зал.

— Удачи тебе, приятель,— сказал один из радиокомментаторов,— мы будем болеть за тебя.

Как только дверь в зал заседаний закрылась за последним репортером, судебный пристав прокричал: «Прошу тишины!» — и в дверях с противоположной стороны появилась сухая костлявая фигура судьи Виллиса. Он поднялся на помост, сделал официальный поклон адвокатам— числом не менее двадцати,— которые скоро примут участие в разборе дел, и, не оборачиваясь, ловко плюхнулся в кресло, которое подставил ему секретарь суда.

Наклонившись к Алану, Том Льюис прошептал:

— Представляю, что случилось, если бы парнишка не успел подсунуть ему кресло,— он грохнулся бы, задрав кверху ноги, как Шалтай-Болтай.

На миг судья устремил в их сторону суровые задумчивые глаза под седыми кустистыми бровями, которые так смущали Алана пару дней назад. Алану показалось, что тот услышал реплику, но потом он решил, что такое невозможно. Коротко кивнув секретарю, судья дал понять, что судебное заседание начинается.

Оглядев зал заседаний, Алан убедился, что два ряда кресел по другую сторону центрального прохода, отведенные для прессы, были переполнены. На той стороне, где сидел он, впереди и сзади располагались его коллеги- адвокаты, занятые перелистыванием или чтением документов, необходимых при разборе дел. В тот момент, когда он, повернув голову назад, разглядывал задние ряды, в зал вошли пятеро.

Первым шел капитан Яабек. Одетый в синий шерстяной костюм, с морской шинелью на руке, он неуверенно двигался среди незнакомой обстановки. Его сопровождал пожилой, франтовато одетый господин, в котором Алан узнал адвоката судоходной компании, специалиста по морскому праву. Они заняли места позади репортеров. Адвокат, с которым Алан встречался раньше, увидел его и приветливо кивнул, а капитан Яабек наклонил голову и слегка улыбнулся.

Вслед за ними в зал вошли трое: Эдгар Креймер, как обычно в отлично отутюженном полосатом костюме с белоснежным платочком в нагрудном кармане; ему уступал дорогу коренастый мужчина с щетинистыми усами — очевидно, помощник Креймера по департаменту иммиграции, догадался Алан; их сопровождала дородная представительная личность, чей вид завсегдатая суда говорил о том, что это не кто иной, как коллега Алана — адвокат.

Начался разбор исков, которые один за другим объявлялись секретарем. Как только тот называл имя, с места поднимался защитник и кратко излагал суть дела. Затем обычно следовали один-два вопроса судьи, после чего тот кивком головы утверждал или отклонял иск.

Том Льюис толкнул Алана локтем в бок.

— Вон тот, что сидит с кислой миной, твой приятель Креймер?

Алан подтвердил. Том стал вертеть головой, разглядывая других, и вдруг он повернулся к Алану, сложив губы так, словно собирался свистнуть. Но прошептал:

— Ты заметил, кто сидит рядом с ним?

— Тот манекен, наряженный в серый костюм?— прошептал в ответ Алан.— Нет, я его не узнаю, а ты?

Том приложил ко рту ладонь козырьком и сказал на ухо Алану:

— Это не кто иной, как А. Р. Батлер. Они выставили против тебя тяжелую артиллерию, малыш! Тебе не хочется удрать?

— Честно говоря,— пробормотал Алан,— еще как хочется.

А. Р. Батлер, доктор права, был лицом влиятельным, одним из самых удачливых адвокатов города. У него была репутация ловкого законника, чьи вопросы и аргументы били противников наповал. Обычно он выступал в суде только по важным делам, обещавшим широкую огласку. Департаменту иммиграции, очевидно, понадобилось немало усилий, чтобы уломать его взяться за это дело, подумал Алан, да еще вдобавок наверняка пришлось уплатить солидный гонорар. Его участие в процессе вызвало еще большее оживление среди корреспондентов.

Секретарь объявил:

— По делу Анри Дюваля — иск о нарушении прав человека.

Алан вскочил и быстро сказал:

— Милорд, разрешите отложить дело до второго чтения.

Просьба была не более чем обычная любезность по отношению к другим адвокатам. Те, кто был позади него в списке и кому не требовалось много времени для решения своих дел, быстро покончат с ними и удалятся. Впоследствии оставшиеся дела, требующие прений сторон, будут объявлены вторично.

Судья кивнул, и секретарь назвал следующее дело.

Когда Алан уселся на место, он почувствовал на плече чью-то руку. Это был А. Р. Батлер. Знаменитый адвокат уселся позади Алана, пока тот высказывал просьбу об отсрочке. За ним тянулся душистый запах одеколона и бритвенного лосьона.

— Доброе утро,— прошептал он,— я выступаю в процессе от департамента. Меня зовут Батлер.— Любезно улыбаясь, как подобает старшему коллеге по отношению к младшему члену адвокатуры, он протянул Алану руку.

Алан пожал его мягкую руку с наманикюренными пальцами.

— Да,— пробормотал он,— я знаю.

— Гарри Толленд представляет интересы судоходной компании «Нордик», владельца теплохода.— Он кивнул в сторону адвоката, сопровождавшего капитана Яабека.— Вам это было известно?

— Нет,— шепнул Алан,— я не знал.

— Все в порядке, старина. Я так и думал, что вам понадобятся эти сведения.— Он снова положил руку на плечо Алана.— Вы сделали интересный ход. Нам придется поломать голову над ним.— Дружески кивнув, он двинулся через проход к другому ряду кресел.

Алан глянул в ту сторону, чтобы отплатить любезностью за любезность, поприветствовав Эдгара Креймера, но тот отвернулся с угрюмым выражением на лице.

Прикрыв рот рукой, Том сказал:

— Потрись-ка об меня тем местом пиджака, которого коснулась рука великого человека.

Алан усмехнулся:

— По-моему, очень любезно с его стороны.— Алан демонстрировал уверенность, но внутреннее напряжение и нервозность все больше охватывали его.

— Что мне нравится больше всего в нашей профессии,— пробормотал Том,— так это то, что все улыбаются перед тем, как вонзить в тебя нож.

Началось второе чтение. Обычно к этому времени зал заседаний становился почти пустым. На этот раз его покинули лишь два-три адвоката, остальные задержались, чтобы узнать, чем закончится дело Дюваля.

Предыдущее дело о разводе было решено быстро. Как и в прошлый раз, секретарь суда объявил:

— Слушается дело Анри Дюваля.

Алан поднялся. Вдруг у него пропал голос.

— Милорд...— он замялся, прокашлялся. Тишина в суде. Репортеры повернули к нему головы. Серые глаза судьи выжидательно на него уставились. Он начал снова:

— Милорд, я выступаю здесь от имени моего подзащитного Анри Дюваля. Меня зовут Алан Мейтланд. Мой ученый друг А. Р. Батлер выступает от департамента гражданства и иммиграции. — Алан глянул в сторону Батлера, тот встал и поклонился. — Мой достойный коллега господин Толленд представляет здесь интересы судоходной компании «Нордик».— Адвокат, сидевший рядом с капитаном Яабеком, поднялся и поклонился судье.

— Хорошо,— сказал ворчливо судья Виллис.— Какова суть дела?

Несмотря на ворчливый тон, в его голосе слышалась спокойная ирония. Как бы высоко ни стоял верховный судья провинции, вряд ли он не читал газет и не был в курсе событий вокруг Анри Дюваля. Своим тоном он давал понять, что суд имеет дело единственно с фактами и документами, оформленными должным образом. Кроме того, его вопрос служил напоминанием, что Алан должен обосновать свои аргументы, изложенные судье пару дней назад.

— Если угодно вашей милости, факты, относящиеся к данному делу, таковы.— Он снова обрисовал положение Анри Дюваля на борту теплохода «Вастервик», указал на отказ капитана Яабека представить нелегального пассажира иммиграционным властям на берегу, обосновал доводы, что содержание Дюваля под арестом является незаконным, нарушающим принцип прав человека.

Еще во время своей речи Алан почувствовал всю шаткость конструкции выстраиваемых аргументов. И хотя на этот раз красноречие и самоуверенность подвели его, он упрямо продолжал гнуть свою линию, все время ощущая за своей спиной присутствие А. Р. Батлера, доктора права, который вежливо слушал его, навострив уши и делая пометки в блокноте. Лишь единожды, когда Алан искоса глянул на него, старый адвокат позволил себе легкую снисходительную улыбку.

Как и следовало в подобной обстановке, Алан всячески избегал освещать эмоциональную сторону дела. Но перед ним постоянно маячил образ Анри Дюваля, и лицо его выражало попеременно то надежду, то отчаяние. Какое выражение будет на его лице через час или два — надежда или отчаяние?

Он закончил свою речь тем доводом, который приводил два дня назад: даже лишенный документов скиталец имеет право на специальное расследование своего статуса со стороны департамента иммиграции. Если в таком дознании откажут ему, то возможно, что и гражданин Канады, не имеющий возможности удостоверить свою личность, получит отказ и не сможет вернуться на родину. Это был тот самый аргумент, который вызвал улыбку на суровом лице судьи Виллиса. Теперь на нем не было улыбки. Лицо седовласого, прямого, как палка, старика за судейским столом походило на бесстрастную маску.

Чувствуя себя несчастным от сознания собственной беспомощности, Алан сел, проговорив десять минут.

Теперь поднялся на ноги А. Р. Батлер. Уверенный в себе и исполненный собственного достоинства — как римский сенатор, подумалось Алану,— он обратился к судье.

— Милорд,— учтивый, звучный голос заполнил зал заседаний,— я с огромным интересом и восхищением выслушал аргументы моего уважаемого коллеги господина Мейтланда.

Последовала намеренная пауза, воспользовавшись которой Том Льюис успел шепнуть Алану:

— Этот сукин сын без слов сумел сказать, что ты несмышленыш.

Алан кивнул — ему пришло в голову то же самое. Голос Батлера зазвучал вновь:

— ...С интересом потому, что господин Мейтланд дал весьма своеобразное толкование очень простому и ясному параграфу закона, и с восхищением, поскольку как иначе отнестись к его замечательной способности лепить тяжелые кирпичи из легкой юридической соломы.

В устах любого другого эти слова прозвучали бы грубо и зло, но Батлер произнес их с сердечной улыбкой, отчего они производили впечатление доброжелательного отеческого внушения с едва заметным насмешливым оттенком.

Кто-то хихикнул за спиной Алана. А. Р. Батлер продолжал:

— Суть дела, как я постараюсь изложить, в том, милорд, что клиент моего друга — Дюваль, о затруднительном положении которого мы все осведомлены и которое вызывает исключительную озабоченность со стороны департамента иммиграции... так вот, суть дела в том, что задержание Дюваля является абсолютно законным, поскольку осуществляется согласно приказу департамента иммиграции на основании Закона об иммиграции Канады. Более того, я постараюсь представить вашей милости доказательства, что капитан теплохода «Вастервик» действовал законно, задерживая Дюваля на борту судна, о чем мой юный друг доложил вам, и в случае, если бы капитан нарушил этот приказ, он понес бы соответствующее наказание...

Гладкие, округлые фразы катились по залу. Там, где Алан мямлил в поисках нужного слова, речь А. Р. Батлера текла плавно и ритмично; там, где Алан жевал доказательства, исподволь подбираясь к их сути, А.Р. Батлер исчерпывающе освещал каждый свой тезис, прежде чем перейти к следующему.

Его аргументы были убедительными: задержание законно, все требования закона соблюдены, капитан корабля действовал по закону так же, как и департамент иммиграции; нелегальный пассажир Анри Дюваль не имеет законных прав остаться в стране, поэтому не требуется никакого специального дознания со стороны департамента; довод Алана о гипотетическом гражданине Канады, которому в аналогичной ситуации также было бы отказано на въезд в страну, вызывает лишь смех, настолько он неубедителен; и Батлер позволил себе издать смешок, добродушный конечно.

Это было, признался Алан, артистическое выступление.

А. Р. Батлер заключил свою речь словами:

— Милорд, прошу вас отказать в иске и отменить ордер nisi.— Церемонно поклонившись, он уселся. В зале установилась тишина, какая бывает после ухода со сцены знаменитого актера,— тишина перед взрывом аплодисментов. После первых слов — «Какова суть дела?» — судья Виллис не произнес ни единого слова, и, хотя эмоции здесь были неуместны, Алан ожидал увидеть на его лице слабый признак каких-нибудь чувств. Словно речь идет о кирпичах или цементе, подумал Алан, а не о человеческой судьбе. Вдруг судья изменил свою позу, пошевелился в троноподобном кресле с высокой спинкой, полистал заметки, потянулся к стакану с водой и отпил из него. Репортеры беспокойно задвигались, некоторые из них поглядывали на часы — приближался крайний срок подачи материалов. Зал для этого времени дня был необычайно полным: его покинуло только несколько адвокатов, зато появилось много других.

Впервые Алан услышал звуки города, доносившиеся снаружи: завывание ветра, то усиливающегося, то стихающего, шум уличного движения, прерывистый грохот, похожий на стук отбойного молотка, отдаленный звук колокола и низкий гудок буксира в порту — в море уходил какой-то корабль, как вскоре уйдет из Ванкувера «Вастервик» с Анри Дювалем на борту либо без него. Через минуту это определится.

В тишине зала послышался стук откинувшегося сиденья, с которого поднялся адвокат судоходной компании Толленд. Голосом, показавшимся хриплым после сладкозвучного выступления А. Р. Батлера, он начал:

— Если угодно вашей милости...

Судья Виллис оторвал взор от записей и сказал:

— Господин Толленд, мне нет необходимости беспокоить вас.

Адвокат поклонился и сел.

Значит, вот так. Замечание судьи означало только одно: Алан проиграл дело, и уже никакие дополнительные доводы судье не требовались.

— Что ж,— прошептал Том,— по крайней мере мы сделали все, что в наших силах.

Алан кивнул — ему вспомнилось, что иного исхода он и не ожидал. С самого начала он знал, что это всего лишь пристрелочный выстрел, но теперь, когда поражение стало неизбежным, он испытывал чувство горечи. Была ли тому виной его неопытность или неуклюжая речь, спрашивал он себя. Будь он более уверенным или, скажем, более убедительным, чем А. Р. Батлер, мог бы он выиграть процесс?

А возможно, если бы ему больше повезло и дело попало к другому судье, более отзывчивому, чем этот суровый, не внушающий симпатии человек, сидевший в судейском кресле, и результат был бы иным?

Как оказалось, иным он быть не мог.

Решение, которое готовился вынести судья Стенли Виллис, сформировалось в его мозгу раньше, чем выступили оба адвоката. Еще два дня назад он сразу же понял слабость аргументов Алана Мейтланда при всей их столь же явной оригинальности. Но тогда имелись основания для выдачи ордера на временное задержание. Однако сейчас, к великому сожалению судьи, оснований для предписания о нарушении прав человека не было никаких.

Судья Виллис считал А. Р. Батлера позером и задавакой. Его риторика и гладкая речь, любезная снисходительность и добродушие были обычными фиглярскими трюками, рассчитанными на присяжных, но не на судей, которые меньше подвержены подобным чарам. Тем не менее юридическая основательность А. Р. Батлера не подлежала сомнению, а доводы, которые он приводил, были неопровержимы. Таким образом, судья Виллис вынужден был отвергнуть иск на предписание о нарушении прав человека, но он искренне сожалел, что не может ничем помочь молодому адвокату Алану Мейтланду и тем самым Анри Дювалю.

Чувство сожаления объяснялось двумя причинами: во-первых, как внимательный читатель газет, судья Виллис был убежден, что бездомному скитальцу должны предоставить возможность покинуть теплоход и поселиться в Канаде; еще со времени появления первого репортажа Дэна Орлиффа он надеялся, что ведомство иммиграции обойдет свои жестокие правила, чем оно занималось, как ему было известно, бессчетное множество раз. К своему изумлению, он узнал, что не только департамент иммиграции, но и само правительство заняли непреклонную и сомнительную позицию в этом вопросе.

Вторая причина крылась в том, что судье Виллису чем-то понравился Алан Мейтланд. Для судьи ничего не значили неуклюжая речь и заикания Алана — он отлично понимал, что не каждый адвокат может быть Демосфеном, но здравый смысл и логика суждений должны непременно отличать настоящего адвоката.

Когда в газетах появились первые сведения об Анри Дювале, судья Виллис предположил, что кто-нибудь из старших членов адвокатуры из сострадания к молодому скитальцу возьмет на себя труд по его защите. Но время шло, и, к огорчению судьи, никто из них не выражал желания заняться этим делом. Зато как же обрадовался старый судья, когда узнал, что Алан Мейтланд выступил в защиту Дюваля. И вот, наблюдая за молодым адвокатом на суде, он преисполнился не только радости, но и гордости.

Конечно, сам судья Виллис участвовал в разбирательстве дела совершенно случайно, и, естественно, никакие личные симпатии не могли повлиять на отправление им своих судейских обязанностей. Однако кое-чем, хотя бы в мелочах, судья мог быть полезен.

Все зависит от того, решил судья, насколько проницательным и умным окажется молодой защитник.

Судья Виллис кратко изложил мотивы, по каким он поддерживает доводы А. Р. Батлера: задержание Анри Дюваля капитаном «Вастервика» соответствует законному приказу, изданному департаментом иммиграции, а посему, признавая задержание законным, суд не может вынести решения о нарушении прав человека. И сразу же судья ворчливо добавил:

— Иск отвергнут.

Готовясь покинуть зал, Алан угрюмо складывал бумаги в папку, когда тот же ворчливый голос отчетливо произнес:

— Господин Мейтланд!

Алан вскочил на ноги:

— Да, милорд?

Густые, лохматые брови судьи показались ему еще страшнее. И что можно ждать от него? Вероятнее всего, разноса. Все, кто собирался уходить, уселись на свои места.

— В прениях сторон,— сурово заговорил судья,— вы утверждали, что ваш клиент имеет право на слушание своего дела в департаменте иммиграции. Наиболее последовательным шагом для вас, я полагаю, будет обращение в департамент гражданства и иммиграции с заявлением от имени своего клиента о проведении такого слушания, в чем его чиновники,— судья взглянул на группу, собравшуюся вокруг Эдгара Креймера,— несомненно, окажут вам содействие.

— Но, милорд...— начал Алан нетерпеливо. Он остановился в отчаянии, кипя негодованием. Даже с помощью иносказаний и намеков нельзя сказать верховному судье провинции: «Какую чушь вы несете! Разве вы не слышали, что департамент отказывается проводить слушание, вот почему мы вынуждены спорить здесь сегодня. Вы что, не слушали нас, или не поняли, или просто спали в ходе заседания?»

Вот уж не повезло, подумал Алан, мало того, что судья строг и бесчувственен, так еще вдобавок ко всему глуп как чурбан!

— Конечно,— обронил судья,— если департамент иммиграции окажется непреклонным, вы всегда можете обратиться в суд за предписанием высшей судебной инстанции— mandamus, не так ли?

Резкое словцо так и просилось к Алану на язык. Должен же быть конец терпению! Мало ему пережить поражение, так еще...

Внезапная мысль остановила его. Алан взглянул на Тома Льюиса, сидевшего рядом. На его лице были написаны те же чувства недоумения и негодования — он, очевидно, полностью разделял мнение Алана о том, что предложение судьи совершенно нелепо.

Однако...

Память услужливо перенесла Алана в студенческие дни... Полузабытые лекции... пыльные фолианты, хранящие своды законов, когда-то прочитанные и забытые. Где-то в них спрятан ключ. Вдруг догадка озарила мозг Алана, разрозненные обрывки стали превращаться в единое целое.

Алан облизал сухие губы. Обернувшись к судейскому столу, он медленно сказал:

— Если угодно вашей милости...

— Да, господин Мейтланд? — Пронзительный взор судьи обжег Алана.

Минутой раньше Алану слышались шаги, направлявшиеся к выходу. Теперь уходящие явно возвращались. Заскрипели стулья — кто-то снова усаживался, многие остались стоять в ожидании дальнейших событий.

А. Р Батлер обеспокоенно переводил взгляд с Алана на судью и обратно.

Эдгар Креймер казался откровенно озадаченным. Было видно, что его что-то мучает — он беспокойно ёрзал на сиденье своего кресла.

— Не будете ли вы добры, ваша милость, повторить то, что вы сказали?

В глазах судьи под нависшими бровями мелькнула усмешка. Или это только показалось Алану?

— Я сказал,— повторил судья Виллис,— если департамент иммиграции будет непреклонен, то вы можете обратиться в суд за судебным предписанием.

Лицо А. Р. Батлера отразило понимание и злобу, а в сознании Алана, как выстрел стартового пистолета, прозвучали слова: «частное определение».

Да это же частное определение — то есть мнение судьи, его рекомендация, не имеющая силы приговора... своего рода намек... подсказка.

Судья Виллис высказал ее как бы мимоходом, словно такая мысль случайно пришла ему в голову, пришла и пропала, но только сейчас Алан понял, что у такого проницательного судьи не могло быть ничего случайного, и Алан напрасно подозревал его в равнодушии и безучастии.

— Благодарю вас, милорд, я обязательно обращусь в суд за предписанием mandamus.

Теперь предписание высшей судебной инстанции не имеет прежней силы, но все же... В переводе с латыни mandamus означает «мы повелеваем» — приказ судьи должностному лицу... Когда-то это была прерогатива английских королей со времен Реформации, потом ее передали судьям, которые, правда, редко ей пользуются.

Такое предписание, направленное Эдгару Креймеру и поддержанное всем авторитетом суда, вынудит его провести слушание безотлагательно и безусловно. Вынося свое частное определение, судья Виллис давал понять, что такое предписание в случае просьбы со стороны Алана Мейтланда будет ему выдано.

— Глянь-ка, как они сгрудились,— прошептал Том Льюис.— Теперь им придется попотеть.

По другую сторону прохода между рядами кресел, сблизив головы, вели вполголоса жаркий спор А. Р. Батлер, Эдгар Креймер и адвокат судоходной компании. Спустя некоторое время А.Р. Батлер, порозовев лицом и растеряв обычную любезность, встал и обратился к судье:

— Я прошу у вашей милости разрешения посоветоваться со своим клиентом.

— Разрешаю.— Соединив кончики пальцев, судья выжидательно уставился в потолок. Защита скитальца оказалась сметливой и понятливой, как он и ожидал.

Алан уселся.

— Да будут благословенны его седины! — пробормотал Том.

— Ты понял? — спросил Алан.

— Только сейчас,— ответил Том,— ты молодец!

Высказанный как бы случайно намек судьи поставил другую сторону в затруднительное положение. Департамент иммиграции в лице Креймера оказался перед альтернативой: либо по-прежнему отказывать Анри Дювалю в специальном дознании, либо изменить свое решение и провести его. В первом случае Алан мог обратиться в суд за судебным предписанием, которое свяжет Креймера по рукам и ногам, а кроме того, даст возможность Алану потянуть время с получением предписания. Он добьется высадки Анри Дюваля с корабля для участия в судебном разбирательстве, что позволит Дювалю задержаться на берегу до тех пор, пока «Вастервик» не уйдет в море.

С другой стороны, как справедливо указывал Креймер Алану при их первом свидании, если департамент проведет специальное дознание, то это станет официальным признанием за Анри Дювалем статуса иммигранта, что откроет дорогу дальнейшим судебным процессам, включающим целую серию исков. И в этом случае Алан получит возможность затянуть судебное разбирательство до отхода «Вастервика», оставляя Анри Дюваля в Канаде как fait accompli[5].

А.Р. Батлер снова встал. Видимость добродушия, хотя и не полностью, вернулась к нему. Только Эдгар Креймер по-прежнему хмурился.

— Милорд, я заявляю: департамент гражданства и иммиграции, рассмотрев пожелание вашей милости, хотя и не имеющее обязательной силы, решил провести официальное расследование дела Анри Дюваля — клиента моего уважаемого друга.

Наклонившись вперед, судья Виллис резко возразил:

— Я не выражал такого пожелания!

— Если угодно вашей милости...

— Я не выражал такого пожелания,— повторил судья твердо.— Если департамент предпочел провести расследование, то это его собственное решение. Но с нашей стороны не было оказано никакого давления. Вам ясно, господин Батлер?

А. Р. Батлер, видимо, решил проглотить обиду.

— Да, милорд, я понял.

Обратившись к Алану, судья строго спросил:

— Вы удовлетворены решением, господин Мейтланд?

Алан поднялся и сказал:

— Да, милорд, вполне.

Между Батлером и Креймером опять начались переговоры. Последний выдвигал, очевидно, какие-то непременные условия. Адвокат согласно кивнул несколько раз и наконец улыбнулся. Он снова обратился к судье:

— У нас возникло еще одно соображение.— Глянув искоса на Алана, он спросил: — Располагает ли господин Мейтланд временем для дальнейших консультаций по этому поводу?

Судья нахмурился: вопрос был явно не по адресу. Встреча между защитниками сторон не входила в компетенцию суда.

С чувством неловкости за Батлера Алан кивнул и ответил: «Да». Теперь, когда он достиг цели, он не видел причин отказываться от сотрудничества с противной стороной.

Не обращая внимания на хмурый взгляд судьи, Батлер льстиво сказал:

— Я очень рад заверению господина Мейтланда, поскольку ввиду чрезвычайных обстоятельств имеется настоятельная необходимость решить дело безотлагательно. Департамент иммиграции предлагает провести специальное дознание сегодня в любое удобное для господина Мейтланда и его клиента время.

Ах, как ловко его подловили, спохватился Алан. Видно, что удочка в руках искусного рыболова. Если бы не его поспешное согласие минутой раньше, он мог бы сослаться на занятость, на слишком малый срок для подготовки клиента...

Счет, как ни смотри на дело, сравнялся.

Судья устремил на Алана суровый взгляд:

— Можно уладить и этот вопрос. Вы согласны с предложением вашего коллеги, господин Мейтланд?

Алан замялся, затем глянул на Тома Льюиса — тот пожал плечами. А подумали они одно и то же: опять этот Креймер разгадал и упредил их тактику затягивания времени— единственный шанс на победу. А если специальное дознание состоится сегодня, то даже последующих юридических шагов может оказаться недостаточно, чтобы удержать Анри Дюваля на берегу до отплытия «Вастервика». Победа, которая, казалось, только что была в руках, стала недосягаемой.

Алан нехотя сказал:

— Да, милорд, согласен.

А.Р. Батлер снисходительно улыбнулся, репортеры гурьбой направились к выходу. Их опередил только один человек — Эдгар Креймер, который с искаженным лицом и напрягшимся телом почти бегом выскочил из зала.

2

Выйдя из зала заседаний, Алан оказался в окружении полудюжины репортеров, вернувшихся после передачи по телефону своих материалов в газету.

— Господин Мейтланд, каковы ваши шансы теперь? Когда мы увидим Дюваля?.. Эй, Мейтланд, что там насчет специального дознания? Что значит — специальное?.. Как там с этим предписанием? Оно как раз то, что нужно?

— Нет,— обрезал Алан,— это совсем не то.

Подходили все новые репортеры, образуя толпу и преграждая проход по коридору.

— Послушайте,— запротестовал Алан,— вы великолепно знаете, что я не могу говорить о деле, которое находится на стадии разбирательства.

— Объясни-ка это моему редактору, приятель!

— Но из того, что можно, дайте нам хоть что-нибудь для печати!

— Ладно,— сказал Алан. Все сгрудились плотнее, чтобы освободить проход для судейских чиновников из других отделов.— Ситуация такова, что департамент иммиграции был вынужден дать согласие на проведение дознания по делу моего клиента.

Спешившие мимо люди бросали на Алана любопытные взгляды.

— Кто будет вести дознание?

— Как всегда, кто-нибудь из старших чинов департамента.

— Дюваль будет присутствовать?

— Конечно,— ответил Алан,— он будет отвечать на вопросы.

— Где оно состоится, это слушание?

— В здании иммиграционного ведомства.

— Можем ли мы попасть на него?

— Нет, оно проводится при закрытых дверях, ни публика, ни пресса на него не допускаются.

— А результаты его будут опубликованы?

— Спросите об этом господина Креймера.

— Этого надутого болвана? — пробурчал кто-то.

— Какая же польза от дознания, которое все равно не позволит Анри Дювалю въезд в страну?

— При дознании, проведенном должным образом, могут обнаружиться новые факты, которые окажут влияние на исход слушания.— Алан знал, что полагаться на это не приходится. Единственная надежда для скитальца остаться в Канаде состояла в затяжке судебного разбирательства, однако он сам был виноват в срыве этого замысла.

— Каковы ваши впечатления от того, что произошло утром?

— Извините, этот вопрос я обсуждать не буду.

Возле Алана возник Том Льюис.

— Эй, дружище,— приветствовал его Алан,— куда ты исчезал?

Партнер тихо ответил:

— Я заинтересовался делами Креймера и последовал за ним. Ну, а как у тебя? Ты договорился со своим дружком Батлером о времени встречи?

— Да, мы разговаривали. Договорились на четыре часа.

Один из репортеров вмешался:

— Договорились насчет чего?

— Специальное дознание назначено на четыре часа сегодня. А теперь, с вашего разрешения, я убегаю, у меня еще куча дел впереди.

Отделавшись от репортеров, он двинулся по коридору в сопровождении Тома Льюиса. Когда репортеры уже не могли их слышать, Алан спросил:

— Что ты узнал о Креймере?

— Ничего особенного. Он со всех ног спешил в уборную. Пока я отирался возле него, я заметил, что он мается. Думаю, этот бедняга страдает чем-то вроде простатита.

Это было наиболее очевидное объяснение беспокойства Креймера на суде, его беспрестанного ёрзания в конце заседания. Такая мелочь не стоила внимания, тем не менее она отложилась в памяти Алана.

Они подошли к широкой каменной лестнице, ведущей в вестибюль первого этажа. Сзади послышался приятный голосок:

— Господин Мейтланд, не могли бы вы ответить еще на один вопрос?

— Я уже объяснил...— Алан повернулся и замер.

— Я хотела только узнать,— сказала Шарон, невинно поблескивая глазками,— где вы собираетесь завтракать?

— Откуда вы взялись? — спросил удивленный и обрадованный Алан.— Застать вас здесь — все равно что встретить весну среди зимы.

— Весна и есть,— заметил Том, разглядывая на ее голове нечто воздушное, изображающее бархатную шляпку с тончайшей вуалеткой.— Вы напоминаете мне весну.

— Я была на суде,— улыбнулась ему Шарон,— пробралась туда через заднюю дверь. Я многое не поняла, но считаю, что Алан был великолепен, не правда ли, Том?

— Ясно,— подтвердил Том.— Судья просто не знал, как ему угодить. Но Алан и впрямь был великолепен, тут уж ничего не скажешь.

— А разве адвокаты не отличаются любезностью? — спросила Шарон.— Я так и не получила ответа на вопрос о завтраке.

— Я еще ничего не решил,— сказал Алан и вдруг просиял.— А что, если я предложу вам что-нибудь вроде пиццы в итальянском ресторанчике?

Они стали спускаться по лестнице, сопровождая Шарон с обеих сторон.

— Предложи уж тогда длиннющие жирные спагетти под мясным соусом — из тех подливок, что стекают из уголков губ двумя струйками, образуя ручеек на подбородке.

— Когда-нибудь я их попробую,— сказала Шарон,— но сегодня я пришла пригласить вас к дедушке. Ему страшно хочется услышать из ваших уст рассказ о том, как прошло судебное заседание.

Перспектива сопровождать Шарон в любое место была восхитительной. Но Алан озабоченно глянул на часы.

— Это не займет много времени,— заверила его Шарон.— У дедушки имеется номер люкс в отеле «Джорджия». Он оставляет номер за собой, чтобы пользоваться им, когда у него есть дела в городе. Сейчас дедушка в отеле.

— Вы хотите сказать, что он снимает апартаменты в отеле постоянно? — уточнил Том из любопытства.

— Я знаю, что это ужасное мотовство,— обронила Шарон,— и всегда твержу ему это. Иногда целые недели помер пустует.

— Да нет, меня беспокоит другая сторона дела, — беспечно махнул рукой Том.— Просто мне жаль, что я сам не додумался до этого. Как раз на днях меня застал ливень в городе, и я был вынужден прятаться от него в аптеке.

Шарон опять рассмеялась. Спустившись с лестницы, они на минуту остановились. Здесь Том перевел взгляд с Шарон на Алана. Как они все-таки похожи друг на друга, при всех различиях во внешности. Шарон — жизнерадостная, открытая, простая, Алан — сейчас серьезный, погруженный в мысли о недавно закончившемся судебном заседании, но обычно добродушный и славный парень. Наверняка у них окажутся одинаковые вкусы и общие увлечения, только пока они вряд ли это сознают.

Вспомнив о беременной жене, ожидающей его дома, Том тайком вздохнул по прежним беззаботным денькам, когда был холост.

— Очень хочется навестить вас,— сказал Алан, взяв Шарон за руку, и сказал правду.— Только давайте поспешим, мне еще необходимо побывать на слушании во второй половине дня.— Времени у него достаточно, решил он, чтобы дать отчет сенатору Деверо в порядке любезности за добросовестное выполнение им условий договора— не вмешиваться в ход дела.

Шарон спросила:

— А вы составите нам компанию, господин Льюис?

Том покачал головой:

— Благодарю вас, но это не мое амплуа. Впрочем, я провожу вас до отеля.

В сопровождении Тома и Алана сенаторская внучка направилась через вестибюль верховного суда к боковым дверям, выходящим на Хорнби-стрит. Холодный ветер на узкой, как труба, улочке показался им еще пронзительней после теплого помещения суда. Порыв ветра ударил им в лицо и заставил остановиться. Шарон поплотнее запахнула шубку, отороченную соболями. Близость Алана, за которым она спряталась от ветра, была ей приятна.

— Ветер дует с моря. Не иначе как сегодня самый холодный день зимы,— сказал Том. Впереди на тротуаре виднелась траншея, и он повел молодых людей через улицу, лавируя между мчащимися машинами, на другую сторону, и дальше до перекрестка, где Хорнби-стрит переходила в Вест-Джорджия-стрит.

Придерживая рукой свою легкомысленную шляпку, Шарон поведала Алану:

— Каждый раз, когда я думаю о море, я вспоминаю о вашем подопечном и о том, каково ему приходится, лишенному возможности хоть иногда сойти на берег. Правда ли, что теплоход так плох, как о нем пишут в газетах?

— Хуже некуда! — коротко бросил Алан на ходу.

— А вы действительно сильно расстроитесь, если проиграете дело?

С пылом, удивившим его самого, Алан ответил:

— Еще бы, я буду зол, как тысяча чертей. Мне будет стыдно за свою страну, способную отвергнуть бездомного и неприкаянного парнишку, молодого, доброго, трудолюбивого, который мог бы стать хорошим приобретением для страны.

Том Льюис спокойно спросил:

— А ты уверен, что он хорошее приобретение для страны?

— Да,— удивленно сказал Алан,— разве ты иного мнения?

— А я не уверен,— заявил Том.

— Почему? — задала вопрос Шарон.

Они подошли к Вест-Джорджия-стрит и остановились, поджидая зеленый свет.

— Ну скажите — почему? — настаивала Шарон.

— Не знаю,— чистосердечно признался Том. Они пересекли улицу на зеленый свет и оказались перед отелем «Джорджия». Здесь они спрятались от ветра за стеной парадного входа. В воздухе ощущалась сырость, предвещавшая скорый дождь. Том повторил: — Не знаю. Это невозможно объяснить. Инстинктивное чувство трудно выразить словами.

— Но какие-то основания должны быть? — резко спросил Алан.

— Когда я относил капитану «Вастервика» ордер nisi, я разговаривал с Дювалем. Помнишь, я еще спрашивал у тебя на это согласие? — Алан кивнул.— Я поговорил с ним и попытался убедить себя, что он мне нравится. Но я не мог отделаться от мысли, что в нем есть какая-то червоточина. И понял: это слабость. Словно трещина прошла посередине. Вероятно, он в этом не виноват, виновата его прошлая жизнь. Только какой-то душевный надлом в нем произошел.

— Какой еще надлом?

— Я не могу утверждать что-либо с уверенностью, но у меня осталось впечатление, что если он высадится на берег и станет канадским иммигрантом, то распадется на куски.

— Все это довольно туманно,— сказала Шарон. У нее возникло желание защитить мнение Алана.

— Да, поэтому я и не затевал разговор об этом раньше.

— Нет, ты не прав,— сказал Алан.— Во всяком случае, это не меняет юридической стороны дела: его права человека и прочее.

— Знаю,— ответил Том.— Это же я говорю сам себе.— Прежде чем выйти навстречу ветру, он поплотнее запахнул воротник пальто.— Я пошел, ребята. Счастливо оставаться.

3

Когда Алан и Шарон, одолев длинный коридор, покрытый красной ковровой дорожкой, приблизились к апартаментам сенатора Деверо на двенадцатом этаже отеля, величественная двустворчатая дверь в номер люкс была открыта. Пока они поднимались наверх, их не оставляло волнующее чувство близости, которое Алан продолжал ощущать, когда через открытую дверь в гостиную увидел пожилого официанта: тот перегружал содержимое сервировочного столика — холодный завтрак— на стол, стоявший в центре комнаты.

Сенатор Деверо сидел спиной к дверям в кресле с подголовником возле окна, откуда открывался широкий вид на гавань. Услышав шаги Алана и Шарон, он повернул к ним голову, не поднимаясь с кресла.

— Молодец, внучка, прими мои поздравления с успешным похищением героя дня.— Сенатор протянул руку Алану.— Позвольте поздравить вас, мой мальчик, с выдающимся успехом.

Алан пожал протянутую руку. На какое-то мгновение его поразил нездоровый вид сенатора, он казался постаревшим и совсем не таким энергичным, как в их последнюю встречу. Лицо старика заметно побледнело — старческий румянец исчез, а голос звучал слабее, чем прежде.

— Какой там успех,— сказал Алан, испытывая неловкость.— Успехом даже не пахнет.

— Ерунда, мой мальчик, не будь таким скромником, хотя скромность украшает человека. Я только что выслушал по радио хвалебные оды в твою честь.

— Что там говорили? — спросила Шарон.

— Они расписывали событие как явную победу сил гуманизма над чудовищной тиранией нынешнего правительства.

— И действительно в таких словах? — с сомнением спросил Алан.

Сенатор беззаботно махнул рукой:

— Может быть, я немного приврал, но суть была такой: Алан Мейтланд, молодой, подающий надежды адвокат, нанес поражение вражеским силам.

— Если кому-то пришла в голову фантазия сказать такое, то ему придется бить отбой.

Пожилой официант околачивался рядом, и Алан скинул ему на руки свое пальто, которое тот повесил в стенной шкаф, а затем скромно удалился. Шарон также исчезла в соседней комнате. Алан проследил за ней глазами, потом уселся в кресло напротив сенатора.

— Мы одержали временную победу, это верно,— сказал он.— Но по собственной глупости я выпустил из рук часть выгоды от нее.— Алан рассказал, что произошло в суде и как его перехитрил в конце заседания А.Р. Батлер.

Сенатор Деверо многозначительно покачал головой:

— Даже если и так, все равно ваши успехи несомненны. Департамент иммиграции был вынужден пойти на попятную.

— Я тоже так думаю,— подхватила Шарон, вернувшись в гостиную. Она сняла зимнюю одежду, оставшись в скромном шерстяном платье.— Алан был просто великолепен.

Алан только улыбнулся и не стал ей возражать.

— И все-таки,— сказал он,— мы далеки от того, чтобы добиться разрешения на иммиграцию Дюваля в Канаду.

Старик ответил не сразу. Он перевел задумчивый взгляд на гавань и порт, видневшиеся за окном внизу. Алан тоже мог видеть пенившийся барашками под порывами штормового ветра залив Бэррард. По нему в открытое море направлялся корабль, тяжело груженный зерновоз, судя по опознавательным знакам — японский. Навстречу зерновозу, разрезая форштевнем белую воду

у Первых Теснин, двигался паром с острова Ванкувер, делая разворот правым бортом и направляясь к пассажирскому причалу. Порт, как всегда, жил оживленной жизнью: проводы и встречи кораблей, погрузка и разгрузка судов — обычная суета большого морского порта.

Наконец сенатор произнес:

— В конечном счете мы можем и не добиться своей цели— высадки Дюваля на берег как иммигранта. Можно выиграть сражение и проиграть войну. Но не нужно недооценивать сражений, мой мальчик, особенно в политических делах.

— Мне кажется, мы это уже проходили, сенатор,— возразил Алан.— Меня ничуть не заботят ваши политические дела. Меня интересует только мой клиент, ради которого я готов на все, что в моих силах.

— Конечно, конечно.— Впервые в голосе сенатора прорвалось раздражение.— И я считаю, что вы не упускаете случая подчеркнуть это лишний раз. Позвольте заметить, нет ничего скучнее добродетели в молодом человеке.

Упрек заставил Алана покраснеть.

— Но простите старого политического волка, если он будет радоваться при мысли о том, какой переполох в известных кругах вызвали ваши находчивые действия.

— Верно, беды в этом нет никакой — радуйтесь на здоровье,— заметил Алан, стараясь говорить как можно почтительней. Ему стало неловко за свою грубость, высказанную без особой на то надобности.

В соседней комнате зазвонил телефон. На звонок ответил слуга. Как заметил Алан, тот хорошо был знаком с привычками обитателей этого номера, поскольку прислуживал сенатору не впервые.

Сенатор предложил Алану и Шарон:

— Почему бы вам, молодежи, не позавтракать вместе? Завтрак на столе, там есть все что нужно.

— Хорошо, дедушка, а ты не перекусишь с нами?

Сенатор покачал головой:

— Может быть, позже, дорогая, не теперь.

В гостиную, с телефоном в руках, вошел слуга, который объявил:

— Оттава по вашему вызову, сенатор. На проводе Бонар Диц. Вы будете разговаривать отсюда?

— Нет, я отправлюсь в спальню.— Старик выпрямился, пытаясь подняться с кресла, но снова опустился, словно ему не хватало сил встать на ноги.— Бог мой, что-то я отяжелел сегодня.

Озабоченная Шарон подбежала к нему.

— Тебе помочь, дедушка? Тебе нельзя переутомляться.

— Чепуха! — Сенатор протянул руку и с помощью Шарон поднялся с кресла.

— Позвольте мне, сэр.— Алан предложил ему свою руку.

— Спасибо, мой мальчик, не нужно. Я еще не настолько немощен, чтобы передвигаться с посторонней помощью. Правда, мне нужна небольшая поддержка для преодоления земного притяжения, но передвигаюсь я сам и надеюсь, так будет всегда.

С этими словами он прошел в спальню и прикрыл дверь за собой, но не плотно.

— У него плохо со здоровьем? — спросил Алан.

— Не знаю,— ответила Шарон, глядя на дверь, затем, повернувшись к Алану, добавила:—Если даже и так, он ничего не позволяет мне делать для него. Почему мужчины так упрямы?

— Я не упрям.

— Вот как! — Шарон рассмеялась.— На вас упрямство находит временами. Однако давайте завтракать.

На столе стояла супница, горшочек с креветочным паштетом, тушеная индейка, приправленная соусом кэрри, отварной язык в желе. Пожилой официант торопливо подошел к столу.

— Спасибо, не нужно, мы обслужим себя сами,— сказала ему Шарон.

— Пожалуйста, мисс Деверо.— Почтительно склонив голову, официант закрыл за собой дверь, оставив их наедине.

Алан разлил бульон в две чашки и подал одну Шарон. Они пили его стоя.

Сердце Алана усиленно бухало в груди.

— Когда закончатся наши юридические дела, мы будем еще встречаться? — медленно спросил он.

— Надеюсь,— улыбнулась Шарон,— иначе мне придется торчать в судах все время.

Он снова ощутил аромат ее духов, который впервые взволновал его в доме на Драйв-стрит, уловив в глазах Шарон какую-то веселость и, кажется, что-то еще.

Поставив на стол свою чашку с бульоном, Алан решительно сказал:

— Ну-ка, дайте сюда вашу!

Шарон запротестовала.

— Но я еще не допила.

— Не важно.— Он отобрал у нее чашку и поставил ее на стол.

Он протянул к ней руки, она сделала движение навстречу, их лица оказались рядом. Он обнял ее, их губы встретились. Все завертелось у него перед глазами, словно он поплыл по воздуху в блаженном полете.

Спустя какое-то время, робко коснувшись ее волос, он прошептал:

— Мне хотелось сделать это со времени нашей первой встречи рождественским утром.

— И мне тоже,— счастливым голосом произнесла Шарон.— Почему ты так долго ждал?

Они поцеловались снова. Из-за неплотно притворенной двери до них доносился голос сенатора, словно откудато из иного мира: «Так что пора ударить, Бонар... Естественно, вы и будете руководить в парламенте... Хауден перешел к обороне. Великолепно, сынок, великолепно!» Его слова казались Алану бессмысленными, не имеющими к нему никакого отношения.

— Не бойся, что дедушка вернется,— прошептала Шарон,— когда он разговаривает с Оттавой, он висит на телефоне часами.

— Помолчи,— ответил Алан,— мы зря теряем время.

Через десять минут разговор закончился, и они оторвались друг от друга. Потом в комнату медленным шагом вошел сенатор. Он осторожно присел на диванчик, стоявший перед столом. Ему бросилось в глаза, что завтрак почти не тронут, но он промолчал.

Подождав, когда восстановится дыхание, сенатор заявил:

— А у меня есть приятная новость.

Возвращаясь на землю, Алан спросил, стараясь говорить деловым тоном:

— Правительство уступило? Дювалю разрешили остаться?

— Нет-нет,— старик отрицательно замотал головой.— Если бы такое случилось, то это нарушило бы наши планы.

— Тогда что? — Алан уже твердо стоял на земле обеими ногами. С раздражением он подумал, что опять, вероятно, здесь замешана политика.

— Говори же, дедушка, не тяни!

— Завтра в Оттаве,— торжественно объявил сенатор,— в палате общин, парламентская оппозиция начнет дебаты в поддержку нашего молодого друга Анри Дюваля.

— И как вы думаете, они пойдут ему на пользу? — спросил Алан.

Сенатор резко ответил:

— Вреда от них не будет, верно? И кроме того, они помогут Дювалю продержаться на газетных полосах.

— Да,— согласился Алан,— возможно, это нам поможет.

— А я уверен, мой мальчик. Когда сегодня вы будете присутствовать на дознании, не забывайте, что рядом с вами во имя доброго дела работают и другие.

— Благодарю, сенатор, не забуду.— Алан глянул на часы: надо было спешить. Продолжая остро чувствовать близость Шарон, он подошел к стенному шкафу, где висело его пальто.

— Кстати, если уж речь зашла о сегодняшнем дознании,— сказал сенатор Деверо,— у меня есть маленькое пожелание.

Натянув на себя пальто, Алан повернулся:

— Какое, сэр?

В глазах старика мелькнула лукавая усмешка.

— Было бы неплохо,— сказал он,— если бы перед слушанием вы стерли с лица следы губной помады.

4

Без пяти минут четыре клерк любезно провел Алана в комнату административного совета в здании департамента иммиграции, где должно было состояться специальное расследование дела Дюваля.

Как заметил Алан, комната выглядела сугубо деловой, около пяти метров в ширину и вдвое больше в длину. Низ стен был отделан полированными панелями, выше которых все стены до самого потолка были выложены глазурованной плиткой. В комнате не было ничего лишнего: в центре стоял канцелярский стол, вокруг него — аккуратно расставленные пять деревянных стульев. На столе перед каждым стулом лежал блокнот с отточенным карандашом. Вдоль стола, на равном расстоянии друг от друга, строго по линейке, стояли четыре пепельницы. На отдельном столике виднелся графин с водой и стаканы. Больше здесь ничего не было.

В комнате уже находились три человека. За столом, перед открытым блокнотом, сидела стенографистка, рыжеволосая девушка, которая лениво разглядывала сейчас свои наманикюренные ногти. В конце стола с непринужденным достоинством расположился А. Р. Батлер. С ним разговаривал приземистый мужчина с усами щеточкой — тот самый, что сопровождал Эдгара Креймера в суде.

А. Р. Батлер первый заметил Алана.

— Добро пожаловать и примите наши поздравления! — расплылся в широкой улыбке старый адвокат, протягивая ему руку.— Судя по дневным газетам, мы видим перед собой национального героя. Вы уже просмотрели прессу?

Алан в смущении кивнул. Расставшись с Шарон и сенатором, он купил дневные выпуски газет «Пост» и «Колонист». В той и другой репортаж из суда подавался как гвоздь номера, на первых полосах, тут же красовался портрет самого Алана крупным планом. Репортаж Дэна Орлиффа пестрел такими фразами, как «хитроумный юридический ход», «удачный удар Мейтланда», «тактическая победа над мракобесами». В «Колонисте», освещавшем дело Дюваля более сдержанно, было меньше восторгов, хотя факты давались относительно верно.

— Ну,— сказал А.Р. Батлер добродушно,— кем бы мы, юристы, были, если бы не пресса? Газета — единственная реклама, которая нам дозволяется. Кстати, вы знакомы с господином Тэмкинхилом?

— Нет,— ответил Алан,— не сподобился.

— Джордж Тэмкинхил,— представился мужчина с усами. Они пожали друг другу руки.— Я служу здесь, господин Мейтланд, и буду проводить дознание от имени департамента.

— Мистер Тэмкинхил имеет богатый опыт в такого рода делах,— сказал А. Р. Батлер.— Вот увидите, он будет абсолютно беспристрастен.

— Благодарю,— поклонился Алан. Что ж, поживем — увидим, решил он. По крайней мере хорошо уже то, что допрашивать станет не Эдгар Креймер.

Послышался стук в дверь, и чиновник в форме иммиграционной службы ввел в комнату Анри Дюваля.

Когда Алан видел молодого скитальца последний раз, тот был одет в грязную, замасленную робу, лицо было в пятнах мазута, а волосы слиплись от пота после работы в трюме «Вастервика». Сейчас он выглядел чисто вымытым и побритым, длинные черные волосы аккуратно расчесаны. Одет он был просто: в залатанные штаны и заштопанный морской бушлат, на ногах — старенькие парусиновые туфли, подаренные, вероятно, кем-нибудь из матросов.

Но по-прежнему выражение его лица и глаза приковывали к себе внимание: округлое мальчишеское лицо с резкими чертами, глубоко посаженные глаза — умные и просящие, скрывающие в глубине усталость и тревогу.

Кивком головы Тэмкинхил отпустил чиновника.

Стоя у дверей, Анри переводил взгляд с одного присутствующего на другого, остановившись наконец на Алане, при виде которого он просиял улыбкой.

— Как поживаешь, Анри? — Алан двинулся к нему навстречу, чтобы быть рядом с ним. Он ободряюще прикоснулся к руке Анри.

— Я поживать хорошо,— ответил тот и с надеждой заглянул в глаза Алану.— Я буду работать Канада? Я останусь?

— Нет, Анри, пока нет,— покачал головой Алан.— Вот эти джентльмены хотят задать тебе несколько вопросов. Они проведут дознание.

Молодой человек огляделся, затем, заметно нервничая, спросил:

— А вы остаться со мной?

— Да, я буду присутствовать.

— Господин Мейтланд,— обратился к нему Тэмкинхил,— если вы хотите побыть наедине со своим клиентом, мы можем предоставить вам такую возможность — мы удалимся из комнаты на несколько минут.

— Спасибо, не нужно,— ответил Алан с признательностью,— но мне хотелось бы сказать ему пару слов.

— Ради Бога...

— Анри, это господин Тэмкинхил из канадской иммиграционной службы и мистер Батлер, адвокат.— При каждом имени Дюваль поворачивал голову к тому, кого называл Алан, и приветствовал его вежливым поклоном. — Они будут задавать тебе вопросы, а ты должен честно отвечать на них. Но ничего не утаивай. Понял?

Энергично кивнув, скиталец выразил согласие.

— Я буду говорить правда, я всегда говорить правда.

Обращаясь к Алану, А. Р. Батлер заявил:

— С моей стороны вопросов не последует. Я здесь всего-навсего наблюдатель.— Он ласково улыбнулся.— Можете считать, что моя миссия состоит в том, чтобы проследить, как соблюдается законность.

— Если уж на то пошло,— сказал Алан,— такова и моя миссия.

Джордж Тэмкинхил уселся во главе стола и официально объявил:

— С вашего разрешения, джентльмены, если вы готовы, мы начнем.

Алан Мейтланд и Анри Дюваль уселись по одну сторону стола, стенографистка и А. Р. Батлер — по другую.

Открыв папку, Тэмкинхил взял сверху лист бумаги, отпечатанный под копирку, передал его стенографистке и прочитал громким отчетливым голосом:

— Протокол дознания, проведенного согласно Закону об иммиграции в канадском департаменте иммиграции, город Ванкувер, Британская Колумбия, четвертого января, мной, Джорджем Тэмкинхилом, чиновником вышеуказанного ведомства, по указанию министерства гражданства и иммиграции в соответствии с подотделом I раздела II Закона об иммиграции Канады...

Голос продолжал гудеть, продираясь сквозь толпу казенных словес. Все так, все правильно, думал Алан, только исход этого допроса предрешен заранее. Нет никакой надежды, что департамент изменит свою твердую позицию в результате процедуры, проходящей под его контролем, особенно ввиду^ того, что вряд ли выплывут новые факты. Однако, поскольку дознание проводится по его требованию, нужно, чтобы были соблюдены все формальности, все до единой. Его мучили сомнения, не напрасно ли он затратил столько усилий, чтобы добиться этого слушания. Ясно лишь одно: в юриспруденции можно продвигаться вперед только постепенно, шаг за шагом, в надежде выгадать что-нибудь, прежде чем будет предпринят следующий шаг.

Преамбула кончилась, и Тэмкинхил спросил Анри Дюваля:

— Вам понятно, с какой целью проводится допрос?

Молодой скиталец несколько раз кивнул головой:

— Да-да, я понял.

Тэмкинхил, сверившись с записями, продолжил:

— Если хотите, вы можете за свой счет воспользоваться услугами адвоката во время данного слушания. Является ли господин Мейтланд вашим защитником?

Опять кивок головой: «Да».

— Согласны ли вы принести клятву на Библии?

— Да.

Выполняя уже знакомую ему формальность, Дюваль подтвердил, что будет говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды. Блестя накрашенными ногтями, стенографистка занесла в протокол: «Дюваль должным образом приведен к присяге».

Перед началом основной части Тэмкинхил в задумчивости разгладил усы. Теперь, подумал Алан, он постарается задавать неожиданные вопросы.

— Как ваше настоящее имя?

— Меня зовут Анри Дюваль.

— И никогда не было другого имени?

— Никогда. Это имя дал мне мой отец. Я никогда его не видел. Так сказала мне мама.

— Где вы родились?

Снова повторялся допрос, который учинили ему сперва Дэн Орлифф, едва Анри прибыл в Ванкувер, затем Алан Мейтланд двенадцать дней тому назад. Вопросы и ответы быстро чередовались. Тэмкинхил, признался себе Алан, был опытным и добросовестным следователем. Его вопросы были просты и понятны. Насколько это было возможно, он придерживался правильной последовательности событий. Там, где из-за плохого знания языка у Дюваля возникали недоразумения, он не торопился и возвращался к вопросу снова и снова, пока не прояснял его полностью. Он не допускал ни торопливости, ни запугивания. Он не позволял себе провоцировать допрашиваемого или передергивать факты и ни разу не повысил голоса.

Каждый вопрос и каждый ответ фиксировался стенографисткой. Протокол допроса, понял Алан, будет образцовым, исключающим возможность придирок из-за неточностей или предвзятости. Судя по одобрительным кивкам А. Р. Батлера, он, очевидно, был того же мнения.

Биография Дюваля представала перед слушателями примерно в том виде, в каком Алан слышал ее раньше: рождение на борту неизвестного корабля... возвращение в Джибути... смерть матери, когда ему было шесть лет... ужасающее одиночество и беспризорное детство... нищенство в туземных кварталах.

Затем бродяжничество из страны в страну: Эфиопия, Британское Сомали, Эритрея... И вдруг закрытой для него оказывается территория Французского Сомали, которую он считал своей родиной... Ужасное открытие, что у него нет родины... отказ властей признавать его существование без документов... снова Массава... воровство на базаре... погоня... итальянский корабль.

Злой капитан и жестокий боцман... побег с корабля... Бейрутский порт... страх перед тюрьмой... и снова он «заяц» на борту спящего корабля. «Вастервик»... попытки высадиться на берег: в Европе, Англии, Соединенных Штатах, кичащихся своей свободой и отвергших его... Канада — последняя надежда.

Слушая его рассказ вторично, Мейтланд удивлялся — разве можно слышать такое без сострадания? Он следил за лицом Тэмкинхила: на нем явно было написано сочувствие. Дважды следователь, пораженный услышанным, умолкал, не закончив вопрос, и в смущении гладил усы. Неужели эти паузы объясняются волнением?

С лица А. Р. Батлера исчезла улыбка. Теперь он большей частью разглядывал свои руки, лежавшие на коленях.

Только вот принесет ли пользу их сочувствие — дело иное.

Прошло почти два часа. Допрос приближался к концу. Тэмкинхил осведомился:

— Если вас оставят в Канаде, что вы будете делать?

Молодой скиталец с воодушевлением ответил:

— Сначала пойду в школу, потом буду работать.— И убедительно добавил: — Я работаю хорошо.

— У вас есть деньги?

— У меня семь долларов семь центов,— с гордостью ответил Анри Дюваль. Это были деньги, собранные для него водителями автобусов на Рождество.

— Имеются ли у вас какие-то вещи?

— Да, сэр, очень много: эта одежда, радиоприемник, часы—все дали люди. Я очень, очень благодарен этим добрым людям.

В наступившей тишине слышался только шорох страниц, переворачиваемых стенографисткой. Наконец Тэмкинхил спросил:

— А работу вам предлагали?

Алан вмешался:

— Если позволите, я отвечу на этот вопрос.

— Пожалуйста, господин Мейтланд.

Покопавшись в бумагах, лежавших в его папке, Алан вытащил два листа.

— За последние дни поступила большая почта, в том числе два письма с предложением работы: одно с литейного завода «Ветеране», другое — от буксирной компании «Колумбия», которая согласна принять Дюваля палубным матросом.

— Благодарю.— Тэмкинхил прочитал письма и передал их стенографистке.— Запротоколируйте названия компаний.— Затем он спросил: — Господин Мейтланд, не хотите ли вы задать вопросы вашему клиенту?

— Ни в коем случае,— ответил Алан. Более обстоятельного расследования и пожелать трудно, а теперь будь что будет.

Тэмкинхил опять дотронулся до усов, затем открыл рот, словно собираясь заговорить, но ничего не сказал. Вместо этого, раскрыв свою папку, он вытащил печатный бланк. При всеобщем молчании заполнил ручкой несколько пустых граф.

Ну вот, еще одно решение, подумал Алан, посмотрим, чем все это кончится. Тэмкинхил устремил взгляд на молодого скитальца.

— Господин Анри Дюваль,— сказал он и опустил глаза на официальный бланк.— На основании сведений, полученных мною во время дознания, я принял решение о том, что вы не имеете прав на въезд в Канаду или на то, чтобы в ней остаться, поскольку вы относитесь к числу людей, на которых распространяется запрет по параграфу «т» раздела 5 Закона об иммиграции, согласно которому вы не удовлетворяете требованиям подразделов 1,3 и 8 раздела 18 иммиграционного уложения.

Сделав паузу, Тэмкинхил взглянул на Анри Дюваля и затем твердо закончил:

— А посему вы подлежите задержанию и будете высланы туда, откуда вы прибыли в Канаду, либо в страну, подданным или гражданином которой вы являетесь, либо в такую страну, которая будет вам указана министерством гражданства и иммиграции.

Итак, Дюваль подлежит задержанию и будет выслан... Согласно параграфу «т» раздела 5... подразделам 1, 3 и 8 раздела 18, подумал Алан. Мы скрываем свое варварство под пышным одеянием параграфов и считаем себя цивилизованными людьми. ,Понтии Пилаты — вот кто мы такие, а называем себя христианской страной. Мы впускаем сотню паршивцев и бьем себя в грудь кулаком, восторгаясь своим благородством, и в то же время оставляем на произвол судьбы миллионы других, сломленных войной,— той самой войной, на которой разбогатела Канада. Отказывая им в визах, мы обрекаем на нищету и смерть многие семьи с детьми, а потом отводим глаза и зажимаем нос, чтобы ничего не видеть и не чувствовать. Мы калечим жизнь человеческого существа, находя оправдание своему позору. И что бы мы ни делали, к какому бы лицемерию ни прибегали, всегда находится в оправдание соответствующий закон или уложение... параграф «т» раздела 5... подразделы 1, 3 и 8 раздела 18.

Алан отбросил ногой стул и поднялся. Ему захотелось выбежать из этой комнаты на холод, чтобы вдохнуть полной грудью свежего, чистого воздуха.

Анри Дюваль повернулся к нему, лицо было встревоженно, он произнес одно-единственное слово: «Нет?»

— Нет, Анри.— Алан медленно покачал головой из стороны в сторону и положил свою руку на рукав морского бушлата.— Прости... Боюсь, ты постучался не в ту дверь.

Палата общин

1

— И как же воспринял новость Кабинет министров?— спросил Брайен Ричардсон премьер-министра.

Шеф партийной канцелярии потер рукой усталые глаза, чтобы прогнать сонливость. Весь предыдущий день после возвращения Хаудена из Вашингтона и большую часть ночи он провел в кабинете за рабочим столом, а десять минут тому назад приехал в такси на Парламентский холм для беседы с премьер-министром.

Глубоко засунув руки в карманы пиджака, Хауден стоял у окна своего кабинета в Центральном блоке, глядя на текущий мимо здания поток людей. Только что прошел знакомый посол, троица сенаторов, как древние брамины, проследовала гуськом и исчезла из виду. А вот идет священнослужитель в черной сутане, с лицом мрачным, словно рок; спешат с кейсами в руках чиновники-порученцы, надувшиеся от сознания важности своей миссии; тут же — кучка корреспондентов, аккредитованных при парламенте, депутаты, возвращающиеся на заседание после прогулки или завтрака, вездесущие туристы, которые фотографируются на фоне глупо ухмыляющихся гвардейцев.

Зачем все это, думал Хауден, к чему ведет вся эта суета в конечном счете? Все вокруг имеет лишь видимость прочности и постоянства: долгая череда лет, наша система правления, многоэтажные дома, скульптурные монументы, духовные ценности — нам так хочется верить в их основательность и долговечность. На самом же деле все временно, подвержено переменам, и сами мы прежде всего как наиболее хрупкая и тленная часть мироздания. Зачем же тогда бороться, стремиться к чему-то, чего-то добиваться, если все лучшее, что мы делаем, теряет со временем всякий смысл?

Никто не сумеет ответить на этот вопрос, да и вряд ли имеется на него ответ. Голос управляющего партийными делами вернул его к реальности.

— Так как они восприняли вашу новость? — повторил вопрос Брайен Ричардсон. Заседание Кабинета закончилось несколько часов назад.

Отвернувшись от окна, Хауден спросил:

— Восприняли — что?

— Соглашение о союзе, конечно. Что же еще?

Хауден подумал, прежде чем ответить. Они находились в парламентском кабинете премьер-министра несколькими этажами выше палаты общин, в комнате 307С, уютной и больше располагающей к отдыху, чем его канцелярия в Восточном блоке.

— Странно слышать такой вопрос: что еще? Забот хватает. Что касается соглашения о союзе, то большинство министров Кабинета восприняли его очень хорошо. Конечно, разногласий не избежать, и, вероятно, сильных разногласий, когда соглашение будет обсуждаться на следующем заседании.

Ричардсон сухо спросил:

— Этого следовало ожидать, не так ли?

— Наверное.— Хауден прошелся по комнате.— С другой стороны, глобальные идеи часто воспринимаются с большей готовностью, чем мелочи.

— Вероятно, потому, что у большинства людей мелочный ум.

— Не обязательно.— Хаудена иногда коробило от цинизма Ричардсона.— Вы как будто одним из первых заметили, что мы давно продвигаемся к союзу с Соединенными Штатами. Тем более что условия, о которых я договорился, исключительно благоприятны для Канады. — Премьер-министр сделал паузу, потянул себя за нос и задумчиво продолжил: — Примечательно то, что на заседании Кабинета некоторые министры были больше обеспокоены этим жалким иммигрантским делом.

— А не все ли? Вы просматривали сегодняшние газеты?

Премьер-министр кивнул, затем уселся и показал Ричардсону на кресло против себя.

— Этот защитник Мейтланд из Ванкувера доставляет нам массу неприятностей. Что вам известно о нем?

— Я осведомлялся. Ничего особенного — просто молодой паренек, довольно способный, без политических связей, насколько мне удалось установить.

— Пока что без связей, как мне кажется. У него на руках такое дело, которое позволит ему легко их завязать. Нет ли способа подобраться к нему исподволь, например предложить ему округ для дополнительных выборов в парламент, если он не будет слишком усердствовать как адвокат.

Шеф партийной канцелярии отрицательно покачал головой:

— Слишком опасно. Я навел справки — лучше не рисковать. Он может использовать наше предложение против нас. Он такой парень.

В молодости, подумал Хауден, я сам был таким парнем.

— Понятно,—согласился премьер-министр,— что еще вы можете предложить?

Ричардсон замялся. С тех пор как Милли Фридмен раскрыла ему секрет сделки между премьер-министром и Уоррендером, его ум был постоянно занят поисками выхода из создавшегося положения.

Ричардсон был убежден, что и на Гарви Уоррендера имеется где-то компрометирующий материал. Не может не быть. Даже у шантажистов есть секреты, которые они предпочитают скрывать, и дело только в том, как раздобыть этот секрет. Ричардсон знал тайны многих политических деятелей — и в своей партии, и вне ее,— все они, записанные тайным шифром, хранились в тонких коричневых папках в его личном сейфе. Но в секретной папке с надписью «Уоррендер» не было ничего, кроме короткой записи, сделанной им пару дней назад.

И все же... компромат должен быть найден. При этом Ричардсон знал, что если кто и найдет его, то это будет он сам.

Три дня и три ночи он ломал голову над этим вопросом, копался в самых глухих закоулках памяти... Вспоминал обмолвки, незначительные эпизоды, мимолетные замечания... гримасы на лице... случайные слова и ситуации. И ничего не находил. Раньше такая система срабатывала, на этот раз он словно наткнулся на глухую стену.

Но последние сутки его не оставляло предчувствие, что он близок к цели, к тому, где «жарко». Что-то выстраивалось в его мозгу, и недоставало только какого-то лица, слова или воспоминания, которое должно стать толчком к открытию. Однако пока его не было. Когда же? Сколько ждать этого толчка?

Он почувствовал искушение признаться Хаудену, что ему известно о сделке девятилетней давности, чтобы честно и откровенно обсудить эту проблему вдвоем. Они могут выработать план, как нейтрализовать Уоррендера. Признание очистит воздух и, возможно, вызволит из глубин его сознания недостающее звено. Но как признаться, чтобы не раскрыть роль Милли, которая в этот момент охраняет их от постороннего вторжения в приемной. Причастность Милли не должна быть раскрыта ни сейчас, ни позже. Премьер-министр снова спросил:

— Так что еще вы можете предложить?

— Есть очень простое средство, шеф, которое я уже неоднократно предлагал.

Хауден резко ответил:

— Если вы снова о том, чтобы позволить скитальцу иммигрировать в страну, то об этом не может быть и речи. Мы заняли определенную позицию и должны ее придерживаться. Пойти на попятную — значит продемонстрировать собственную слабость.

— Если у Мейтланда будут развязаны руки, он может добиться отмены вашего решения через суд.

— Нет! Ни в коем случае, если дело вести должным образом. Я намереваюсь поговорить с Уоррендером о том государственном служащем, который заправляет делами в Ванкувере.

— Его зовут Креймер,— сказал Ричардсон,— он временно замещает директора департамента и был специально туда направлен.

— Вероятно, придется его отозвать. Опытный чиновник никогда бы не допустил специального слушания дела. Если верить газетам, он добровольно согласился на него после того, как суд отказал Мейтланду в предписании о нарушении прав личности. Из-за его глупости страсти вокруг дела разгорелись еще больше.

— Подождите с отзывом, шеф, пока сами не разберетесь с ним на месте. Там вы ему и вправите мозги. Вы просмотрели регламент поездок?

— Да.— Хауден встал и прошел к столу, заваленному бумагами.— Если учесть, что у вас было мало времени, вы неплохо справились с работой, наметив мне обширную программу.

Открыв папку с бумагами, Хауден пробежал глазами список мероприятий. Поскольку оглашение союзного договора в палате общин состоится через десять дней, в его распоряжении остается пять дней на скоропалительное пропагандистское турне по стране: оно начнется послезавтра в Торонто, где он проведет встречу с членами влиятельных клубов Канады, и закончится в Квебеке и Монреале, охватив города Форт-Уильям, Виннипег, Эдмонтон, Ванкувер, Калгари и Реджайну.

Он сухо отметил:

— Я вижу, вы включили обычный перечень моих почетных степеней.

— Я всегда считал, что вы их коллекционируете.

— Можно сказать и так: я держу их дома в подвале вместе с индейскими головными уборами. Они примерно одинаково полезны.

Ричардсон широко улыбнулся:

— Не дай Бог, кто-нибудь процитирует подобное высказывание — вы потеряете голоса как индейцев, так и интеллектуалов.— Смеясь, он спросил: — Так вы говорите, что Кабинет подбрасывал вопросы по делу Дюваля, а не только по соглашению о союзе? А какие-нибудь новые предложения выдвигались?

— Нет, но было решено, что если оппозиция навяжет нам дебаты в палате общин на сегодняшнем заседании, то от имени правительства будет выступать Гарви Уоррендер, а я буду вмешиваться по мере надобности.

Ричардсон сказал с усмешкой:

— Надеюсь, более сдержанно, чем вчера.

Премьер-министр покраснел, как кирпич. Он сердито буркнул:

— Совершенно излишнее замечание. Я допускаю, что мое вчерашнее высказывание в аэропорту было ошибкой, но с кем не случается? Иногда подобные казусы происходят и с вами.

— Знаю.— Шеф партийной канцелярии сокрушенно потер ладонью кончик своего носа.— Думаю, сейчас произошел именно такой случай. Извините.

Несколько утихомирившись, Хауден сказал:

— Будем надеяться, что Гарви Уоррендер сам справится с делом.

Действительно, подумал Хауден, если Гарви выступит в парламенте так же убедительно, как на заседании Кабинета, то он сможет вернуть часть утерянного партией и правительством престижа. Под дружным натиском остальных министров Гарви сумел отстоять действия своего министерства, доказав их целесообразность и здравомыслие. И его поведение было вполне пристойным — он был собран и логичен, хотя никогда не угадаешь, что Гарви выкинет в следующий момент.

Премьер-министр снова встал у окна, повернувшись спиной к Брайену Ричардсону. Теперь на улице было меньше прохожих. Те, кто спешил на сессию парламента, которая начнется через несколько минут, уже вошли в Центральный блок.

— Правилами допускаются незапланированные дебаты в палате общин? — спросил Ричардсон.

— Обычно нет,— ответил Хауден.— Но сегодня как раз тот день, когда проводятся запросы, и оппозиция может затронуть любую тему. До меня дошел слух, что Бонар Диц решил сделать запрос по поводу иммиграции.

Ричардсон вздохнул. Он уже представил себе содержание передач радио и телевидения в выпусках вечерних новостей и заголовки утренних газет завтра.

Послышался легкий стук в дверь, которая приоткрылась, и в кабинет проскользнула Милли. Хауден повернулся к ней.

— Почти половина,— объявила она,— если вы хотите поспеть к началу благодарственной молитвы...— Милли улыбнулась и кивнула Ричардсону. Когда она проходила мимо него, он сунул ей в руку свернутую записку, написанную в характерном для Ричардсона стиле: «Жди меня в семь. Важно».

— Да,— сказал премьер-министр,— сейчас иду.

Над их головами на Башне мира раздался звон курантов.

2

Когда Хауден вошел в кулуары зала заседаний, он услышал окончание молитвы, зачитанной звучным аристократическим голосом спикера палаты. Как всегда, подумал Хауден, он устраивает из молитвы целый спектакль. Через ближайшую дверь до него доносились знакомые слова: «...Умоляем тебя даровать нам... ниспошли свою милость на всех нас, особенно на генерал-губернатора, сенат и палату общин... да снизойдет твое благословение и мудрость на все их деяния... дабы мир и счастье, истина и справедливость, вера и благочестие осенили нас и наших потомков».

Вот такие милые пошлости, подумал Хауден, ежедневно возносятся по-английски и по-французски к двуязычному, по-видимому, Богу. Какая жалость, что все эти слова забудутся скоро в жарких политических схватках.

Затем из зала донеслось мелодичное «Аминь», исполненное хором, которым продирижировал клерк палаты общин, что составляло его особую привилегию.

В зал со всех сторон устремились министры и члены парламента, торопившиеся поспеть к началу запросов. Они обтекали Хаудена, стоявшего перед дверью в зал, почтительно приветствуя его. Хауден не торопился заходить в зал заседаний, перебрасываясь короткими фразами с министрами Кабинета или просто кивая рядовым парламентариям. Подождав, пока заполнятся галереи, он вошел в зал.

Как всегда, его появление было отмечено некоторым оживлением, головы присутствующих повернулись в его сторону. Словно не замечая всеобщего внимания, он медленно прошел к двойной скамье в переднем ряду правительственного сектора, которую он делил со Стюартом Костоном. Поклонившись спикеру, восседавшему на троноподобном кресле под балдахином в северном конце продолговатого зала с высоким потолком, Джеймс Хауден уселся на свое обычное место. Чуть позже он вежливо кивнул Бонару Дицу, сидевшему на скамье лидера оппозиции по другую сторону от центрального прохода.

Посыпался обычный град вопросов к министрам Кабинета.

Депутат от Ньюфаундленда был обеспокоен большим количеством дохлой трески у берегов Атлантики. Что правительство полагает предпринять в этой связи? Министр рыболовства дал путаный и пространный ответ на запрос.

Сидевший рядом Стюарт Костон прошептал на ухо Хаудену:

— Я слышал, Диц избрал темой запроса иммиграцию. Дай Бог, чтобы Гарви выдержал бой.

Хауден кивнул и оглянулся на второй ряд правительственных скамей, туда, где сидел Гарви Уоррендер, внешне невозмутимый, однако его внутреннее напряжение время от времени выдавал нервный тик на лице.

Запросы продолжались сыпаться, а вопрос об Анри Дювале не возникал. Стало ясно, что проблема иммиграции, служившая излюбленным предметом нападок на правительство со стороны оппозиции, была отложена Бонаром Дицем и его сторонниками до развернутых дебатов, которые начнутся через несколько минут.

Галерею для прессы заполнили до отказа. Были заняты не только первые ряды, множество репортеров толпилось позади них.

Запросы кончились. Улыбчивый Стю поднялся и внес предложение приступить к дебатам.

Подобрав шелковую мантию, дородный спикер кивнул в знак согласия. Тут же вскочил лидер оппозиции.

— Господин председатель...— решительно обратился Бонар Диц и замолчал, повернувшись сухим лицом ученого к спикеру палаты. Тот, похожий на черного жука под балдахином из резного дуба, снова кивнул.

Некоторое время Диц молчал, уставившись по привычке в высоченный сводчатый потолок зала. Со стороны Хаудену казалось, что его основной оппонент старается отыскать на кремовой поверхности и золоченых лепных карнизах потолка слова, способные передать все его собственное благородство.

— Никогда еще репутация нынешнего правительства,— начал он,— не была столь плачевной благодаря той иммиграционной политике, которую проводит его министерство гражданства и иммиграции. Я смею утверждать, что ноги данного правительства крепко увязли в болоте девятнадцатого века, откуда их не в силах извлечь ни перемены, происходящие в мире, ни соображения гуманности.

Вступление неплохое, решил Хауден, хотя словам, найденным Бонаром Дицем в результате пристального разглядывания потолка, явно не удалось передать его собственное благородство. Многие из них так или иначе уже звучали в речах прошлых лидеров оппозиции.

Это соображение навело его на мысль нацарапать Гарви Уоррендеру записку: «Приведите примеры, когда оппозиция, находясь у власти, следовала точно такой же практике, как мы теперь. Если вы не располагаете подробностями, пошлите в министерство за материалами». Он подозвал к себе парламентского пажа и, указав ему на Гарви, велел передать записку министру иммиграции.

Минуту спустя Гарви повернул лицо к премьер-министру и кивнул, дотронувшись до одной из папок, лежавших перед ним. Тогда все в порядке, решил Хауден, хороший заместитель всегда заранее беспокоится о своем министре, просчитывая любую ситуацию.

Бонар Диц продолжал:

— ...В своей резолюции о вотуме недоверия... трагический пример того, как правительство безосновательно пренебрегает соображениями гуманности и правами человека...

Как только Диц сделал паузу, чтобы перевести дух, оттуда, где сидела оппозиция, загрохотали крышки столов, а какой-то заднескамеечник из правительственного сектора выкрикнул:

— Захотим, так можем пренебречь и вами!

На мгновение лидер оппозиции смешался. Политические схватки не были чем-то новым для Бонара Дица, но он не собирался им потакать. С тех пор как он впервые стал депутатом парламента, палата общин сильно напоминала ему спортивную арену, на которой соперничающие команды стараются набрать очки при первой возможности. Правила игры до наивности просты: если какое- нибудь предложение выдвигается своей партией, то это, естественно, хорошее предложение, и, наоборот, все, что исходит от чужой партии, автоматически отвергается. Середины, за некоторым исключением, быть не может. Подвергнуть сомнению точку зрения своей партии — значит проявить дурной вкус, а признать, что другая партия оказалась в чем-то правой или более дальновидной, не только предосудительно, но просто недопустимо.

Диц, ученый и интеллектуал, был изрядно потрясен, узнав, что истинная поддержка своей партии ее членами состоит в том, чтобы стучать крышками столов на манер расшалившихся школьников и выкрикивать колкости в адрес противников, зачастую с той же мерой эрудиции. Со временем — еще задолго до того, как он стал лидером оппозиции,— Бонар Диц научился и тому и другому, хотя делал это не без чувства неловкости.

Заднескамеечник снова выкрикнул:

— Захотим, так можем пренебречь и вами!

Простое благоразумие подсказывало Бонару Дицу оставить глупую и грубую реплику без ответа. Но его сторонники, как он знал, ожидали от него реакции на оскорбительное замечание, поэтому он парировал:

— Мне понятно желание почтенного депутата, поскольку правительство, которое пользуется его поддержкой, уже давно пренебрегает слишком многим.— Он укоризненно потряс пальцем в сторону правительственных рядов.— Но наступит такое время, когда народ не позволит вам пренебречь его совестью!

Не очень-то удачно, мысленно решил Диц и позавидовал Хаудену, более находчивому в перебранках такого рода, способному отыскать более остроумный ответ. Но даже слабые потуги на остроумие вызвали мощный грохот крышками депутатов от оппозиции, сидевших позади него.

В ответ посыпался град насмешек и выкриков: «Ого!», «Ишь ты!», «Это вы-то — наша совесть!».

— Тихо! Тихо! — Спикер палаты поднялся на ноги и нахлобучил на голову треуголку. Спустя некоторое время гвалт затих.

— Я сослался на совесть народа,— заявил Бонар Диц,— а теперь позвольте мне сказать, что подсказывает мне моя собственная совесть. А она не может умолчать о том, что мы не только одна из самых богатых наций, но и самая малонаселенная страна в мире. Тем не менее правительство устами министерства иммиграции утверждает, что в ней нет места для одного-единственного несчастного существа.

Где-то в глубине сознания лидер оппозиции понимал, что допускает сейчас оплошность. Выражать так недвусмысленно свое мнение, которое будет занесено в протокол, было по меньшей мере неосторожно, поскольку любая пришедшая к власти партия испытывает на себе давление влиятельных кругов, с которыми она не может не считаться. Когда-нибудь, догадывался Диц, ему придется раскаяться в своих неосторожных словах, высказанных в запальчивости.

Но как ему надоели все эти жалкие компромиссы, как опротивели сладенькие речи! Пусть только раз, но он выскажет прямо и без обиняков то, что думает, и наплевать ему на последствия!

Он заметил, с каким жадным вниманием слушают его на галерее для прессы.

Диц продолжил свое выступление в защиту Анри Дюваля, ничтожного человечка, которого он и в глаза никогда не видел.

Сидя по другую сторону центрального прохода, Джеймс Хауден слушал его выступление краем уха. В течение нескольких последних минут он следил за стрелками часов, висевших на южной стене палаты под галереей для дам, заполненной сегодня на три четверти. Он догадывался, что галерея для прессы вскоре опустеет, так как приближался последний срок подачи материала для дневных выпусков газет. Прежде чем корреспонденты уйдут, ему нужно воспользоваться удобным случаем...

— Несомненно, бывают такие моменты,— продолжал ораторствовать Бонар Диц,— когда следует руководствоваться соображениями гуманности, а не следовать слепо букве закона!

В тот же миг премьер-министр вскочил на ноги:

— Господин председатель, прошу вашего разрешения задать вопрос лидеру оппозиции!

Бонар Диц заколебался — он не мог отказать в такой законной просьбе, поэтому буркнул: «Пожалуйста».

— Насколько я понял, лидер оппозиции предлагает,— Хауден внезапно впал в риторику,— чтобы правительство игнорировало законы нашей страны, одобренные и утвержденные парламентом...

Со скамей оппозиции раздались выкрики: «Вопрос!», «Задавайте вопрос!», «Это речь, а не вопрос!». В ответ подняли крик его собственные сторонники: «Тихо!», «Слушайте вопрос! Чего вы боитесь?». Бонар Диц, усевшийся было на свое место, опять вскочил.

— Я подхожу к самой сути вопроса,— загремел Хауден, заглушая другие голоса.— Она заключается в следующем,— подождав, когда установится относительная тишина, премьер-министр продолжил.— Поскольку ясно, что этот несчастный молодой человек никоим образом не может быть допущен в Канаду в соответствии с нашими законами, я хочу спросить лидера оппозиции, не будет ли он возражать против того, чтобы передать дело Анри Дюваля в Организацию Объединенных Наций? В любом случае я заявляю, что правительство намерено передать это дело на рассмотрение в ООН.

Зал разразился ревом. Снова со всех сторон посыпались упреки, оскорбления, обвинения. Спикер палаты поднялся на ноги. Бонар Диц с покрасневшим лицом и сверкающими глазами выкрикнул в сторону премьер- министра:

— Это грязная уловка...

Чем она в действительности и была.

Репортеры стали поспешно покидать галерею. Заявление Хаудена было как нельзя более кстати.

Теперь Хауден легко мог представить себе, как будут выглядеть многочисленные сообщения в газетах и по радио, разнесенные на всю страну по телефонным проводам и телетайпам: «Как заявил премьер-министр сегодня в палате общин, дело Анри Дюваля, человека без родины, передается на рассмотрение в ООН». Телеграфное агентство Канады разошлет срочные телеграммы в агентства печати всего мира, застучат телетайпы; вечно спешащие редакторы газет, жаждущие нового поворота событий, поместят на первых страницах заголовок: «Премьер- министр: дело Дюваля направлено в ООН». Конечно, в отчетах будут упомянуты и запрос оппозиции, и речь Бонара Дица, но они займут второстепенное место.

Внутренне взволнованный, премьер-министр набросал Артуру Лексингтону записку в одну строчку: «Составьте письмо!» Если его потом спросят, он может со всей ответственностью заявить, что обещание направить письмо в ООН выполнено министерством иностранных дел.

Бонар Диц продолжил свою речь, но уже с меньшим апломбом: излишек пара был выпущен. Джеймс Хауден понял это, как, вероятно, и сам Диц.

Когда-то, давным-давно, премьер-министр любил и уважал Бонара Дица, несмотря на пропасть партийных разногласий, разделявшую их. В нем чувствовалась цельность характера и честная прямота в поступках, которые не могли не вызывать уважения. Однако со временем Хауден переменил к нему отношение и теперь считал, что тот не заслуживает ничего, кроме легкого презрения.

Виноват в этом отчасти был сам Диц, руководивший оппозицией слишком мягко. Он неоднократно упускал возможность наступления, когда Хауден подставлял себя под удар в одних случаях, а в других его действия (или отсутствие таковых) были малоэффективными. Задача лидера оппозиции, как считал Хауден, состояла в том, чтобы вести политическую борьбу, и по возможности вести ее жестоко и безжалостно. Политику нельзя делать в белых перчатках, и путь к власти неизбежно усеян разбитыми надеждами и поверженными честолюбиями противников.

Именно безжалостности не хватало Бонару Дицу.

Зато он обладал другими качествами: глубоким интеллектом и ученостью, аналитическими способностями и даром предвидения. Но при всех своих достоинствах он как политик не годился в подметки ему, Джеймсу Маккаллему Хаудену.

Разве можно себе представить Бонара Дица, думал Хауден, без колебаний руководящего Кабинетом министров, заправляющего парламентом, маневрирующего, притворяющегося и изворачивающегося, наносящего молниеносные удары, как только что сделал он, Хауден, с единственной целью — добиться временного преимущества в дебатах.

Или взять хотя бы Вашингтон. Разве смог бы он противостоять президенту и его страшилищу адмиралу? Разве дано ему отстоять свои позиции и вернуться домой с таким успехом, с каким вернулся Хауден? Вероятно, он вел бы себя благоразумнее, но не проявил должной твердости и уступил бы больше, чем добился.

Эта мысль напомнила Хаудену, что через десять дней ему предстоит выступить здесь, в парламенте, с заявлением о союзном договоре и его условиях. Это будет пик его славы и начало великих дел, а всякие мелочи, вроде нелегального пассажира, иммиграции и тому подобного, будут забыты и похоронены.

Наконец, проговорив около часа, Бонар Диц закончил свою речь.

— Господин председатель, сейчас еще не поздно,— заявил лидер оппозиции напоследок,— еще не поздно нашему правительству проявить милосердие и великодушие, разрешив этому молодому человеку, Анри Дювалю, обрести пристанище в Канаде. Еще не поздно вызволить несчастного юношу из трагического заключения, в котором он оказался в силу стечения обстоятельств, связанных с его рождением. Еще не поздно дать ему возможность — с нашей помощью и при нашем участии — стать полезным и счастливым членом общества. Я молю правительство о сострадании и взываю к его совести, я надеюсь, что наша мольба будет услышана.

Огласив формулировку резолюции, согласно которой «парламент сожалеет об отказе правительства действовать с полной ответственностью в вопросах иммиграции», Бонар Диц уселся под грохот крышек со стороны оппозиции.

Сразу же поднялся Гарви Уоррендер.

— Господин председатель,— начал министр иммиграции глухим басом,— как обычно, оппозиция приправила факты фантазией, напустила сентиментального тумана вокруг простой проблемы и умудрилась представить, в общем-то, нормальное делопроизводство департамента как садистский заговор против человечества.

Опять оппозиция разразилась криками протеста и требованиями лишить Уоррендера слова, зато он был встречен одобрительными возгласами и грохотом крышек со стороны правящей партии. Не обращая внимания на крики, Гарви Уоррендер горячо продолжил:

— Если бы правительство было виновно в нарушении законодательства, мы заслуживали бы укора парламента. Или если бы министерство гражданства и иммиграции допустило небрежность в исполнении своего долга, игнорируя статьи закона, утвержденного парламентом, я первый склонил бы голову и покорно принял бы ваше осуждение. Но поскольку не было ни того, ни другого, то я не принимаю ни укора, ни осуждения.

Напрасно Гарви выступает на таких повышенных тонах, подумал Хауден, не худо быть сдержаннее в парламенте. Бывают случаи, когда требуется рубить сплеча, не боясь обидеть противника, но только не сегодня — сейчас особенно нужна спокойная рассудительность. Кроме то-го, премьер-министр с тревогой отметил нотки истеричности в голосе Уоррендера, и они усиливались по мере того, как Уоррендер продолжал свою речь:

— Что за нелепые обвинения в бесчестье и бессердечии выдвинул против правительства лидер оппозиции? В чем они заключаются? В том, что правительство не нарушило закон? В том, что министерство гражданства и иммиграции действовало точно в соответствии с нормами, не уклоняясь ни на йоту от существующего законодательства?

Вот здесь все в порядке — это именно то, что нужно было сказать. Беспокоит только, что Гарви говорит это слишком горячо.

— Лидер оппозиции обрисовал нам человека по имени Анри Дюваль чуть ли не ангелом. Но давайте на миг отвлечемся от вопроса, следует ли нам брать на себя бремя, которое никто на себя не взвалил, следует ли нам открывать двери для всякого человеческого отребья, прибывающего к нам из-за моря...

Рев протеста, разразившийся в зале заседаний палаты общин, превзошел все, что творилось до сих пор. Нет, решил Хауден, Гарви Уоррендер слишком зарвался — даже депутаты на правительственных скамьях были шокированы, лишь немногие из них неохотно ответили на шумные протесты оппозиции. С места встал Бонар Диц.

— Господин председатель, по порядку ведения... я заявляю протест...— Его поддержал новый взрыв негодующих выкриков.

Среди полного гвалта Гарви Уоррендер продолжал гнуть свое:

— Я повторяю: давайте отбросим шелуху сентиментальности и обратимся к требованиям закона. А закон был строго соблюден нами...— Его слова потонули в нарастающем шуме, среди которого выделялся чей-то голос:

— Господин председатель, пусть министр иммиграции объяснит, что он подразумевает под человеческим отребьем?

С беспокойством Хауден узнал того, кто задал вопрос,— это был Арнолд Джини, член оппозиционной фракции, депутат от одного из самых бедных районов Монреаля.

Арнолд Джини был примечателен в двух отношениях: он был калекой с частично парализованным и искривленным телом, пяти футов ростом. Его лицо было настолько безобразным и неправильным, что казалось, сама природа специально постаралась произвести на свет образец человеческого уродства. И все же вопреки своим внешним данным он проделал замечательную карьеру парламентария, приобретя репутацию защитника угнетенных и борца за справедливость. Лично Хауден испытывал к нему крайнюю неприязнь, считая его пустозвоном, бесстыдно спекулирующим на собственном уродстве. Однако Хауден хорошо понимал, что калека всегда вызывает сочувствие у народа, и поэтому остерегался ввязываться с ним в пререкания.

Джини снова повторил свой вопрос:

— Пусть министр объяснит смысл слов: «человеческое отребье». Кого он имеет в виду?

Мускулы на лице Уоррендера нервно дернулись. Ответ, который сейчас получит Джини, было нетрудно предугадать: «Кому, как не вам, знать в точности смысл этих слов». Такому ответу нужно было во что бы то ни стало помешать, Хауден вскочил на ноги и закричал, перекрывая шум:

— Уважаемый депутат от Восточного Монреаля делает упор на словах, в которые, как я уверен, мой коллега не хотел вложить никакого оскорбительного смысла!

— Тогда пусть так и скажет! — крикнул Джини, неуклюже поднимаясь с места на костылях. Вокруг него раздались одобрительные крики и требования: «Пусть он возьмет свои слова обратно!»

— Тихо! Я требую тишины! — Голос спикера едва пробивался сквозь шум.

— Я не откажусь от своих слов! — выкрикнул Гарви Уоррендер, набычившись и покраснев.— Слышите — ни от единого слова!

Новый взрыв негодования, снова спикер потребовал тишины, но напрасно: шум не стихал. Довольно редкий случай, подумалось Хаудену, такая перепалка, какая случилась здесь сегодня, бывает лишь при возникновении кардинальных разногласий между партиями либо при обсуждении проблем, связанных с правами человека.

— Я требую, чтобы министр дал ответ на поставленный вопрос,— снова прозвучал настойчивый, пронзительный голос Арнолда Джини.

— Тихо! Ставлю депутатам палаты на вид...— Наконец-то спикера можно было расслышать. В знак уважения к председательствующему премьер-министр и Гарви Уоррендер уселись на свои места, шум в разных концах зала постепенно стал стихать. Только Арнолд Джини, шатаясь на костылях, продолжал стоять, бросая вызов авторитету спикера.

— Господин председатель, министр иммиграции высказался о «человеческом отребье», я требую...

— Тихо, я попрошу депутата занять свое место.

— По порядку ведения...

— Если депутат сейчас же не сядет, я буду вынужден наказать его.

Было похоже, что Джини напрашивается на неприятности, поскольку приказы спикера, отданные стоя, непреложны и, когда спикер встает, все остальные должны ему подчиниться. К нарушителям применяются особые меры. Если Джини будет упорствовать, потребуется та или иная форма дисциплинарного воздействия.

— Я даю уважаемому депутату еще одну возможность, прежде чем наказать его,— сурово предупредил спикер.

Арнолд Джини вызывающе бросил:

— Я защищаю человеческое существо, находящееся за три тысячи миль отсюда и презрительно именуемое нашим правительством «отребье».

Хаудена вдруг осенило, что замысел происходящего очень прост: калека Джини желает разделить мученическую долю Анри Дюваля-скитальца. Это был хитрый, хотя и циничный политический маневр, которому Хауден был обязан помешать. Поднявшись, он воскликнул:

— Господин председатель, я считаю, это дело можно уладить...— Он решил от имени правительства взять назад оскорбительные слова Гарви Уоррендера, как бы тот к этому ни отнесся.

Но было поздно.

Не обращая внимания на премьер-министра, спикер твердо заявил:

— Мне выпадает неприятная обязанность наказать уважаемого депутата от Восточного Монреаля.

Взбешенный из-за проигранной партии, Джеймс Хауден уселся.

К наказанию члена парламента прибегали в редких случаях. Но когда возникала такая необходимость, дисциплинарные меры становились автоматическими и неизбежными. Авторитет спикера поддерживали все депутаты, ибо это был авторитет самого парламента, который стоил народу нескольких веков борьбы.

Премьер-министр передал коротенькую записку Стюарту Костону, лидеру парламентского большинства. В ней было два слова: «Минимальное наказание». Министр финансов ответил кивком.

Посоветовавшись с генерал-почтмейстером Голдом, сидевшим позади, Костон встал и объявил о том, что «уважаемый депутат от Восточного Монреаля наказывается изгнанием из палаты на весь срок сегодняшнего заседания».

К своему огорчению, премьер-министр заметил, что галерея для прессы опять заполнилась. Корреспонденты газет, радио и телевидения готовили материал для вечерних выпусков новостей.

Голосование по предложению Костона заняло не более двадцати минут: голоса «за» подал 131 депутат, «против»— 55. Спикер официально объявил: «Предложение принято». Палата замерла в ожидании.

Осторожно, покачиваясь на костылях, Арнолд Джини поднялся с места, проковылял шаг за шагом мимо скамей оппозиции и потащил свое искривленное тело к центральному проходу. Джеймсу Хаудену, знавшему Джини много лет, казалось, что тот еще никогда не двигался так медленно. Остановившись перед спикером, калека неуклюже склонился в жалком подобии поклона, и всем почудилось, что он вот-вот упадет. Затем, восстановив равновесие, калека повернулся и медленно двинулся к выходу, где вновь повернулся и поклонился спикеру. Когда Джини исчез за дверями, распахнутыми для него парламентским приставом, раздался дружный вздох облегчения.

Спикер спокойно продолжил:

— Слово имеет министр гражданства и иммиграции.

Гарви Уоррендер, несколько присмиревший и пристыженный, продолжил речь с того, на чем остановился. Но Джеймс Хауден знал: все, что теперь происходит, уже не имеет значения — главное событие позади. И хотя Джини был справедливо изгнан за грубое нарушение правил палаты, пресса раздует происшествие, а публика, которой нет дела до парламентских правил, поймет лишь то, что два несчастных человека — калека и бездомный скиталец — стали жертвами жестокого, деспотичного правительства.

Впервые Хауден задумался, долго ли еще его правительство может позволить себе терять популярность, которая стала падать с того времени, как Анри Дюваль появился в Канаде.

3

В записке Брайена Ричардсона говорилось: «Жди меня в семь».

Без пяти минут семь, когда Милли, мокрая после купания, вышла из ванной, еще ничего не было готово к приему гостя, и ей оставалось надеяться, что он опоздает.

Милли часто пыталась понять, правда особенно не анализируя, как получается так, что на работе ей удается организовать свою и Хаудена служебную деятельность с эффективностью хорошо отлаженной машины, тогда как дома она вела хозяйство безалаберно, спустя рукава. Точная и пунктуальная до секунды на Парламентском холме, дома она была разгильдяйкой. В канцелярии премьер-министра царил образцовый порядок и в шкафах с бумагами, и в картотеке, откуда она могла моментально изъять нужное письмо пятилетней давности, написанное бог весть кем, а у себя дома сроду не могла найти нужную вещь, как, например, сейчас, когда она перерыла все шкафы в поисках запропастившегося свежего лифчика.

Она объясняла свою домашнюю безалаберность — когда изредка задумывалась об этом — внутренним протестом против чужого влияния и чуждых привычек. По своей натуре она была бунтаркой, которая часто подвергала сомнению чужие поступки, расхожие взгляды и чьи-то намерения, затрагивавшие ее лично.

И еще она терпеть не могла, если кто-то пытался определять за нее ее будущность. Когда она училась в колледже, отец пытался уговорить ее пойти по его стопам и изучать юриспруденцию. «Ты добьешься большого успеха, Милл,— говорил он,— ты умна и сообразительна, у тебя именно такой ум, который способен проникать в самую суть вещей. Если ты захочешь, ты сможешь заткнуть за пояс таких юристов, как я».

Потом она поняла: если бы выбор пришлось делать самостоятельно, то она так бы и поступила, но тогда Милли взбунтовалась — всякая попытка повлиять на нее, даже со стороны отца, которого она любила, расценивалась ею как посягательство на право самой распоряжаться своей судьбой.

Конечно, в ее рассуждениях было много противоречий: вести совершенно независимый образ жизни невозможно, так же как нельзя полностью отделить служебную жизнь от личной. Иначе, подумала Милли, надевая лифчик, который наконец отыскался, в ее жизни не было бы романа с Хауденом, да и Брайена Ричардсона она бы сегодня не ждала.

Только вот вопрос: а следует ли ему вообще сюда приходить? Не лучше ли пресечь все с самого начала, оставив свою личную жизнь в неприкосновенности — ту самую личную жизнь, которую она тщательно оберегала от вторжения посторонних после того, как окончательно оборвалась связь между нею и Хауденом.

Она натянула легкие трусики и снова задумалась. Самостоятельность в жизни — вещь хорошая, с ней приходит довольство собой и душевное спокойствие. Встречаясь с Брайеном Ричардсоном, она только потеряет с таким трудом обретенное равновесие и ничего не получит взамен.

Ей потребовалось время — и немалое — после разрыва с Хауденом, чтобы привыкнуть к мысли об одиночестве и приспособиться к одинокому образу жизни. Но скромная решать личные дела самостоятельно, она устроил свою жизнь так, что чувствовала себя довольной, уравновешенной и преуспевающей.

Сейчас Милли не завидовала, как бывало когда-то, своим подругам, нашедшим опору в мужьях, пропахших табаком, и счастье в ползающих по полу ребятишках. И чем чаще она наблюдала за ними, тем более скучной и однообразной казалась ей их жизнь в сравнении с собственной независимостью и свободой.

Вопрос стоял так: были ли ее чувства к Брайену Ричардсону сильнее привязанности к привычной устоявшейся жизни?

Открыв дверцу платяного шкафа, Милли постояла, размышляя, что надеть. Помнится, в канун Рождества Брайен отметил, что она выглядит очень аппетитной в брючках... Она выбрала ярко-зеленые дамские брюки и, покопавшись в ящиках гардероба, отыскала открытую блузку. Когда она натянула на себя брюки и надела блузку, а босые ноги сунула в изящные белые босоножки, было уже десять минут восьмого. Ей оставалось сделать на лице легкий макияж, который она носила в любое время дня, и можно было считать, что она готова.

Она провела пальцами по волосам, затем решила, что лучше все-таки причесаться, и поспешила в ванную. Смотрясь в зеркало, она сказала себе: мне не о чем, абсолютно не о чем тревожиться. Если честно, я могла бы полюбить Брайена, а может быть, уже его люблю. Но Брайен — как тот журавль в небе, которого руками не достать. Так что вопрос исчерпан.

И все-таки вопрос остается, билась в ее мозгу мысль. Что будет с ней потом, когда они расстанутся, когда опять наступит одиночество?

Милли замерла в неподвижности, вспомнив, как это все было девять лет назад — пустые дни, унылые ночи, долгая череда безутешных недель... Она громко сказала себе: «Нет, второй раз я такого не переживу». И про себя добавила: «Так не покончить ли с этим сегодня?»

Она все еще стояла в раздумье, когда в дверях прозвенел звонок.

Не снимая зимнего пальто, Брайен поцеловал ее. Его лицо слегка заросло щетиной и пахло табаком. Милли охватила слабость, решимость сразу же испарилась. Мне нужен этот человек, подумала она, нужен на любых условиях, и тут же ей припомнилось решение навсегда расстаться с ним сегодня вечером.

— Милли, куколка,— сказал он спокойно,— ты выглядишь сногсшибательно.

Она отступила от него на шаг, внимательно вглядываясь ему в лицо, и озабоченно проговорила:

— Брайен, у тебя усталый вид.

— Знаю, и, кроме того, я не брит. Я только что из парламента.

Безразличным тоном она осведомилась:

— Как прошло заседание?

— А ты не слышала?

— Нет.— Она покачала головой.— Я ушла из канцелярии рано и не включала радио. А что, нужно было?

— Нет, скоро и так услышишь.

— Так скверно прошли дебаты?

Он мрачно кивнул:

— Я был на галерее. Черти меня понесли туда, лучше бы сидел дома. Завтра газеты разнесут нас в пух и в прах.

— Давай лучше выпьем чего-нибудь,— сказала Милли.— Я вижу, тебе необходимо подкрепиться.

Она смешала два мартини, слегка добавив вермута. Выйдя из кухоньки с бокалами в руках, она произнесла почти весело:

— Вот что тебя взбодрит. Обычно мартини тебе помогает.

Сегодня рвать с ним отношения нельзя, подумала она. Может быть, через неделю или через месяц. Только не сегодня.

Ричардсон отпил из бокала и поставил его на стол. Внезапно, без всяких предисловий, объявил:

— Милли, выходи за меня замуж.

Несколько секунд, показавшихся часами, длилось молчание. Тогда он повторил, на этот раз тихо:

— Милли, ты слышала, что я сказал?

— Я могла бы поклясться, что минуту назад ты сделал мне предложение.— Слова были легковесными, чужими, словно произносила их не она, а кто-то другой. К тому же у нее закружилась голова, мысли смешались.

— Не шути,— проворчал Ричардсон,— я говорю серьезно.

— Брайен, милый,— сказала она нежным голосом.— Я не шучу, я тоже серьезно.

Он подошел к ней, и они поцеловались — поцелуй был долгим и жарким. Она положила голову ему на плечо, вдыхая слабый запах табака.

— Держи меня,— прошептала она,— держи крепче!

— Когда ты вспомнишь, о чем мы говорили,— сказал он ей в волосы,— то дашь мне какой-нибудь ответ.

Все ее женское естество готово было крикнуть: «Да!» И чувства и момент располагали к быстрому согласию. Разве не этого она ждала? Разве только что она не говорила себе, что согласна оставить Брайена на любых условиях? Почему же она колеблется теперь, когда ей предложили лучшие из условий: брак, постоянство...

Стоило только пробормотать согласие, и все бы кончилось— назад путь был бы отрезан.

Но именно бесповоротность испугала ее. Это была реальность, а не мечта. Реальность требовала трезвого подхода, тогда как ее осаждали сомнения. Кто-то предостерегающе нашептывал: «Подожди!»

— Я понимаю, что я не очень-то завидный подарок,— звучал голос Брайена в ее волосах, в то время как его рука нежно гладила ей шею.— Я несколько растерял внешний лоск, и мне еще нужно развестись, но за этим дело не станет: с Элоиз на этот счет имеется договоренность.— После небольшого молчания он добавил: — Я люблю тебя, Милли, поверь мне — люблю по-настоящему.

Она подняла на него глаза, полные слез, и поцеловала его.

— Брайен, милый, я это знаю и думаю, что тоже люблю тебя. Но мне нужно убедиться. Пожалуйста, дай мне время подумать.

Его губы растянулись в жалком подобии улыбки.

— Вот так,— сказал он с горечью.— Я репетировал разговор всю дорогу, а оказалось, все напрасно.

Вероятно, решил он, я слишком затянул с этим делом. Женщины объясняют такую медлительность неуверенностью в собственных чувствах и в отместку тянут с ответом. А может быть, это расплата за нелепое начало нашей любви, когда я всячески увиливал, стараясь избежать прочной связи с ней. Теперь я сам напрашиваюсь на брачные узы, а меня отставили в сторону, как лишнего игрока в покере. Но ведь с этого момента, утешал он себя, наступил конец всяким колебаниям, конец мучительным сомнениям последних дней и осталась уверенность, что Милли для него дороже всего на свете. Если она откажет ему, впереди его ждет лишь пустота...

— Брайен, дорогой,— говорила Милли успокоившись, к ней вернулись твердость духа и самообладание.— Я, конечно, польщена твоим предложением и думаю, ответ будет положительным. Но я хочу увериться окончательно — ради нас обоих, — что мы не совершаем ошибки. Дорогой, дай, пожалуйста, мне немного времени.

Он резко спросил:

— Сколько?

Они уселись на кушетку, сблизив головы и сплетя руки.

— Честно говоря, я не знаю, и не нужно ограничивать меня сроками. Я терпеть не могу, когда меня связывают обязательствами. Но я обещаю, что сама скажу, как только приму решение.

Она подумала: что это со мной? Неужели я опасаюсь перемен в жизни? Зачем эта отсрочка? Почему бы не решить сразу? Но что-то останавливало: подожди, не торопись!

Брайен обнял ее, она приникла к нему. Он яростно целовал ее снова и снова. Она обмякла в его руках, чувствуя, как бешено колотится ее сердце.

Где-то ближе к ночи Ричардсон вошел в гостиную с двумя чашками кофе в руках — для себя и для Милли, которая в кухне нарезала сандвичи с салями. Она кинула взгляд на груду немытой посуды в раковине, оставшейся после завтрака, и подумала: вот уж действительно не мешало бы перенять у самой себя свои некоторые служебные привычки.

Ричардсон подошел к столику, где стоял портативный телевизор. Включив его, он крикнул:

— Милли, давай послушаем новости. Не знаю, смогу ли я их вынести, но, думаю, о плохом всегда лучше знать.

Когда Милли внесла в гостиную тарелку с сандвичами, по национальному каналу Си-би-си начали передавать выпуск новостей. Как обычно в последние дни, первым шел репортаж об ухудшающейся международной обстановке. В Лаосе вспыхнул очередной мятеж, подстрекаемый Советами: Кремль ответил воинственной нотой на американский протест; в просоветских странах Европы наблюдается сосредоточение войск; произошел обмен сердечными посланиями между Москвой и Пекином.

— Напряжение растет с каждым днем,— пробормотал Ричардсон.

Затем наступила очередь истории с Дювалем.

Хорошо поставленным голосом диктор вещал: «Сегодня в палате общин в Оттаве разразился скандал по делу Анри Дюваля, человека без родины, ожидающего в настоящее время высылки из Канады в порту Ванкувера. В разгар споров между правительством и оппозицией Арнолд Джини, депутат от Восточного Монреаля, был удален из парламента на все оставшееся время сегодняшнего заседания».

На экране за спиной диктора возник портрет Дюваля, затем крупным планом показали калеку-депутата. Как опасались Хауден и Ричардсон, инцидент с изгнанием и фраза Уоррендера о «человеческом отребье», послужившая причиной изгнания, заняли центральное место в новостях. И каким бы беспристрастным и объективным ни был репортаж, в глазах обывателя жалкий беглец и калека-парламентарий выглядели жертвами безжалостного и неумолимого правительства.

— Корреспондент Си-би-си Норман Дипинг,—сказал диктор,— так описывает эпизод, происшедший в палате общин...

— Больше мне не выдержать,— проговорил Брайен,— ты не будешь возражать, если я выключу?

— Пожалуйста.— Милли было все равно. Хотя она могла оценить важность происходящих событий, ей с трудом удавалось проявлять к ним интерес. Ее ум был занят более важными проблемами.

Брайен Ричардсон указал на потемневший экран телевизора:

— Черт бы его побрал! Милли, ты представляешь, какая у него аудитория? Его смотрят на всей территории Канады, от моря и до моря. А прибавить сюда еще радио, местное телевидение, завтрашние газеты... С ума сойти! — Он беспомощно пожал плечами.

— Знаю,— сказала Милли. Она тщетно пыталась отвлечься от личных забот.— Жаль, что я ничего не могу поделать.

Ричардсон принялся мерить шагами комнату.

— Кое-что ты уже сделала, Милли. Взять хотя бы ту записку...— Он не закончил фразу, задумавшись. Они оба вспомнили о фотокопии, о секретном фатальном соглашении между Хауденом и Уоррен дером.

Она осторожно спросила:

— А тебе не удалось...

Он резко бросил:

— Ничего, абсолютно ничего, черт бы его побрал!

— Знаешь, Брайен, мне всегда казалось, что в Уоррендере есть какая-то странность. В манере поведения, в речах... словно он все время нервничает. А потом, это его чудачество с идолопоклонством перед сыном, тем, которого убили на войне...

Она замолчала, удивленная выражением лица Ричардсона. Тот стоял, уставившись на нее широко раскрытыми глазами, разинув рот.

— Милли, куколка,— прошептал он,— повтори еще раз то, что ты сказала!

— О господине Уоррендере? Я сказала, что он странно ведет себя по отношению к сыну. Я слышала, в его доме имеется что-то вроде алтаря. Раньше люди много болтали об этом.

— Да,— кивнул Ричардсон, стараясь скрыть волнение,—да, болтали. Что же тут такого? Ничего особенного...

Ему хотелось как можно скорее исчезнуть из квартиры Милли. Нужно было позвонить по телефону — но только не от Милли. Есть некоторые вещи... в частности те, которыми ему придется заняться... о которых Милли лучше не знать...

Через двадцать минут он звонил из ночной аптеки по соседству.

— Мне наплевать на то, что уже ночь,— кричал управляющий партийными делами в трубку.— Вам следует немедленно явиться на встречу со мной, буду ждать вас в кафе «Веранда Джаспера».

4

Бледный молодой человек в черепаховых очках, которого Ричардсон поднял с постели среди ночи, поправил на носу очки и жалобно проговорил:

— Я действительно не знаю, справлюсь ли с этим делом.

— Отчего же? — настаивал Ричардсон.— Вы же служите в министерстве обороны. Вам только нужно попросить своего коллегу об одолжении.

— Не все так просто, как кажется. Между отделами существуют информационные барьеры, а то, что вы просите, касается секретной информации.

— Черт,— выругался Ричардсон.— Ведь речь идет о далеком прошлом, кому нужно такое старье?

— По-видимому, вам нужно,— возразил молодой человек, решившись проявить характер. — И мне не известно зачем, вот это-то меня больше всего и беспокоит.

— Даю честное слово,— сказал Ричардсон,— как бы я ни использовал материал, полученный от вас, ваше имя ни в коем случае не будет упомянуто в связи с ним.

— Но его трудно будет найти. Эти старые досье хранятся в подвале, в глухих закоулках здания. Поиски, возможно, займут несколько дней или недель.

— Это ваша проблема,— сказал Ричардсон резко. Он подозвал к себе официанта: — Повторите то же самое.

— Нет, благодарю вас, мне достаточно,— стал отнекиваться молодой человек.

— Как хотите.— Ричардсон кивнул официанту:— Принесите одну порцию.

Когда официант отошел, молодой человек сказал:

— Я сожалею, но вынужден отказаться от вашего предложения.

— Я тоже сожалею,— ответил Ричардсон,— потому что ваше имя идет одним из первых в списке. Вы знаете, о каком списке я говорю, верно?

— Да,— ответил молодой человек,— знаю.

— По роду своей деятельности я имею самое непосредственное отношение к отбору кандидатов в депутаты парламента. Как считают многие, фактически это я отобрал всех новых кандидатов из нашей партии, которые потом прошли в парламент.

— Да,— сказал молодой человек,— я слышал и об этом.

— Конечно, местные организации имеют право выдвигать свою кандидатуру, но, как правило, они поступают так, как им рекомендует премьер-министр. Или, вернее, делают то, что советую премьер-министру я.

Молодой человек ничего не сказал, а только молча облизал кончиком языка пересохшие губы. Брайен Ричардсон тихо произнес:

— Давайте заключим соглашение: сделайте для меня то, что я прошу, и я поставлю ваше имя во главу списка. И не в каком-нибудь захолустном избирательном округе, а в таком, где вы наверняка будете избраны.

Щеки молодого человека покрылись румянцем, когда он спросил:

— А что будет, если я откажусь?

— В таком случае,— сказал Ричардсон ласково,— я гарантирую, что, пока я нахожусь в партии, вы никогда не будете баллотироваться в палату общин. Вы останетесь заместителем председателя местной организации до самой своей кончины, и никакие денежки вашего отца не помогут вам изменить свое положение.

Молодой человек с горечью произнес:

— Вы предлагаете мне начать мою политическую карьеру с подлости?

— Отнюдь. Если подумать, я оказываю вам услугу. Я знакомлю вас с некоторыми обстоятельствами жизни, о которых другие узнают через долгие годы.

Официант принес заказ, и Ричардсон осведомился:

— Вы уверены, что не передумали и не хотите выпить еще? — Он пододвинул стакан к собеседнику.

Молодой человек осушил стакан и сказал:

— Хорошо, я согласен.

Дождавшись, когда официант отойдет, Ричардсон спросил:

— Сколько времени вам понадобится, чтобы достать документы?

— Ну...— Молодой человек помялся.— Думаю, пара деньков понадобится.

— Глядите веселей! — Брайен Ричардсон похлопал молодого человека ладонью по колену.— Через два года, ручаюсь, вы забудете о том, что с вами случилось.

— Да,— сказал тот с несчастным видом.— Именно этого я и боюсь больше всего.

«Подлежит задержанию и будет выслан»

Алан Мейтланд уставился пустыми глазами на указ о высылке Анри Дюваля, лежавший перед ним на поверхности стола:

...а посему вы подлежите задержанию и будете высланы туда, откуда вы прибыли в Канаду, либо в страну, подданным или гражданином которой вы являетесь, либо в страну, где вы родились, либо в такую страну, какая будет вам указана...

За пять дней со времени издания указа он въелся в мозги Алана так прочно, что молодой адвокат мог воспроизвести его слово в слово по памяти. Он не переставал повторять его про себя, чтобы найти в официальной формулировке малейшую лазейку, слабенькую зацепку, которую можно было бы использовать для опротестования в суде.

Такой зацепки не было.

С утра до вечера, а часто и до поздней ночи Алан корпел над толстенными томами со сводами законов и судебных дел, с трудом продираясь сквозь их суконный канцелярский язык; он читал их сначала десятками, потом сотнями, пока у него от бессонницы не плыли красные круги перед глазами, а тело не начинало ныть от усталости. В дневное время ему на помощь приходил Том Льюис, и они вместе работали в библиотеке верховного суда, изучая справочники, просматривая конспекты и листая протоколы в древних запыленных томах. «Я так наглотался пыли, что мне не нужен завтрак»,— сказал Том на следующий день.

Они были заняты поисками судебного прецедента, который бы позволил доказать, что решение службы иммиграции в деле Дюваля было ошибочным, а потому незаконным. Том Льюис выразился об этом так: «Нам нужно нечто такое, что можно выложить на стол перед судьей и сказать: “Джек, нас пытались обдурить, и вот вам доказательство”». Через некоторое время, оседлав верхнюю ступеньку библиотечной стремянки, он заявил: «Юрист не тот, кто много знает, а тот, кто знает, где искать источник информации, а мы его найти не можем».

Они так и не нашли того, что искали, за оставшиеся в их распоряжении дни. «Слишком большой материал, чтобы мы могли его перерыть,— сдался наконец Алан.— Полагаю, нам придется отказаться от дальнейших поисков».

Это было во вторник, 9 января, в два часа пополудни.

Только вчера они позволили себе перерыв в беспрестанных поисках, когда на заседании правления департамента расследовалась апелляция Анри Дюваля на решение специального дознания. Но это была сугубо формальная процедура, исход которой был предрешен, поскольку она проходила под председательством Эдгара Креймера в присутствии двух чиновников департамента. Алана выслушали с вежливым вниманием, но тут же объявили решение в пользу прежнего вердикта. После заседания Алан сказал Тому Льюису:

— Спорить с ними было так же бесполезно, как с королевой из «Алисы в Стране чудес», только еще скучнее.

Покачиваясь в откидном кресле своего крошечного стеклянного кабинета и подавляя зевоту от усталости, Алан с сожалением думал о том, что дело фактически зашло в тупик. Больше ему нечего предпринять. Через четыре дня «Вастервик» выйдет в море — ремонт закончился, и теплоход стоял в порту под погрузкой. До его отхода Алану предстоит посетить корабль и сообщить новость Анри Дювалю, для которого она не будет неожиданной— молодой скиталец слишком часто встречался с людской черствостью, чтобы удивляться ей.

Оттолкнувшись от кресла, Алан выпрямился во весь свой почти двухметровый рост, поскреб макушку, стриженную ежиком, и вышел из стеклянной клетушки в скромную приемную. Она была пуста. Том уехал в город по делу о недвижимости, которое ему посчастливилось на днях заполучить. Не было и старенькой машинистки— переутомившись от работы, обрушившейся на нее в последние дни, она ушла из конторы в обеденный перерыв, чтобы, как она сказала, «вздремнуть на сутки, чего и вам советую, господин Мейтланд». Что ж, совет здравый, подумал Алан. Его неудержимо потянуло домой на Гилфорд-стрит, где он мог откинуть свою кровать-полку, улечься и забыть обо всем, в том числе о несчастном скитальце, иммиграционном ведомстве и неблагодарном человечестве. Обо всем, кроме Шарон. Вот именно — он сосредоточит мысли на Шарон. Интересно, где она сейчас, как провела два последних дня, когда они не виделись, о чем думает, улыбается ли лукаво или хмурит брови, что случается с ней иногда.

Он решил позвонить ей. У него было время: он закончил все дела. Подняв трубку внешнего телефона, Алан набрал номер Деверо. Ответил дворецкий. Да, мисс Деверо дома. Не будет ли господин Мейтланд добр подождать? Через минутудругую он услышал, как приближаются легкие шаги.

— Алан,— заговорила Шарон взволнованно,— вы отыскали что-нибудь?

— К сожалению, ничего,— ответил он.— Боюсь, мы бросили поиски.

— Нет! —В ее голосе слышалось искреннее огорчение.

Он объяснил бессмысленность дальнейших попыток, бесполезность их продолжения.

— Все равно,— сказала Шарон,— не могу поверить, что это конец. Продолжайте думать, пока не надумаете что-нибудь, как было раньше.

Он был тронут верой в него, но не разделял ее надежды.

— Впрочем, у меня есть одна идея,— сказал он.— Я сделаю макет Эдгара Креймера и буду втыкать в него иголки. Это единственное, что мы еще не испробовали.

Шарон рассмеялась.

— Раньше я лепила фигуры из глины.

— Вот и займемся этим сегодня вечером,— предложил он, приходя в восторг от своей идеи.

— Простите, Алан, но сегодня я не могу.

У него непроизвольно вырвался вопрос:

— А почему?

После небольшой паузы Шарон ответила:

— Я уже договорилась о встрече.

Вот так, подумал Алан, задаешь вопрос — получаешь ответ. Интересно было бы узнать, с кем у нее встреча, верно с кем-нибудь, кого она давно знает. Он почувствовал укол ревности, затем упрекнул себя в безрассудстве: в конце концов, Шарон вела светскую жизнь задолго до того, как он появился на сцене, и у нее должна быть масса знакомых. По какому праву он претендует на исключительность после одного-единственного поцелуя?

— Я очень сожалею, Алан, поверьте мне. Но не могу отказаться.

— А я и не хочу, чтобы вы отказывались,— сказал он с показной решимостью.— Развлекайтесь, как можете. Если у меня будут новости, я позвоню вам.

Шарон неуверенно сказала: «До свидания»,— и телефон смолк.

Когда он положил трубку, контора показалась ему еще более тесной и неуютной, чем прежде. Жалея о том, что позвонил, он бесцельно прошелся по комнате.

На столике машинистки ему бросилась в глаза пачка телеграмм. Он никогда в жизни не получал столько телеграмм, как в последние дни. Взяв в руки верхнюю из них, Алан прочитал:

Поздравляем с блестящей битвой тчк Каждый сознательный гражданин желает Вам успеха

К. Р. Браун

Интересно, кто это — К.Р. Браун, мужчина или женщина? Богат этот человек или беден? Что собой представляет? Действительно так переживает от несправедливости и угнетения? Или это минутное настроение, подогретое газетной шумихой? Он бросил телеграмму на стол и взял другую:

Иисус сказал если Вы сделали благо малым сим из братьев моих тако же Вы сделали для меня тчк Будучи матерью четырех сыновей молюсь за Вас и того бедного парня

Берта Маклши

Его внимание привлекла третья телеграмма, более длинная, чем другие:

Двадцать восемь членов клуба киванианцев из Степлтона округ Манитоба собрались здесь чтобы приветствовать Вас и пожелать дальнейших успехов на благородном поприще гуманности тчк Мы гордимся Вами славным сыном канадского народа тчк Пустили по кругу шляпу высылаем чек тчк Используйте деньги как сочтете нужным

Джордж Эрндт секретарь

Чек, вспомнил Алан, поступил утром. Он его отправил вместе с другими в банковский трест Британской Колумбии, который предложил свои услуги по вкладам на счет Анри Дюваля. С сегодняшними взносами всего на его счет поступило около тысячи ста долларов.

Спасибо вам, К. Р. Браун, вам, миссис Маклиш, и вам, степлтонские киванианцы, а также всем другим, подумал Алан. Хотя я и оказался неудачником, но все равно, спасибо вам всем.

На полу, в углу комнаты, валялись две большие кипы газет и еще одна на стуле. В основном это были газеты из других городов: Торонто, Монреаля, Виннипега, Реджайны, Оттавы; одна, как он заметил, поступила из такой дали, как Галифакс в Новой Шотландии. Их прислали навещавшие Алана репортеры, в этих газетах были репортажи о нем и Анри Дювале. А сосед по лестничной площадке добавил к ним еще и «Нью-Йорк тайме», очевидно из тех же соображений. До сих пор у Алана не было на них времени. Вероятно, скоро он будет настолько свободен, что сможет внимательно прочитать все материалы и даже составить подшивку из статей о себе. Вряд ли когда-нибудь еще он будет так знаменит. Как же ему озаглавить подшивку? Вероятно, вот так: «Память о проигранном деле».

— Отставить, Мейтланд,— приказал он сам себе вслух,— ты начинаешь жалеть себя больше, чем Анри Дюваля.

На последнем слове в наружную дверь раздался стук. Дверь приоткрылась, и в щели показалось румяное щекастое лицо Дэна Орлиффа. Вслед за головой в контору втиснулось и дородное тело ее владельца. Оглядевшись вокруг, Дэн спросил:

— Ты один?

Алан кивнул.

— Мне послышалось, ты с кем-то разговаривал.

— Правильно, я разговаривал с самим собой. До того уже дошел.

— Вот-вот, значит, требуется помощь. Как ты смотришь, если я устрою тебе общение с более интересным собеседником?

— С кем, например?

Дэн Орлифф небрежно бросил:

— Для начала с премьер-министром. Он прибывает в Ванкувер послезавтра.

— Сам Хауден?

— Никто иной.

— Ого! — Алан упал в кресло и положил ноги на столик рядом со старенькой разбитой машинкой.— Скажи, что нужно для этого сделать? Снять в гостинице роскошный номер и пригласить его погостить в моих апартаментах?

— Послушай, я не шучу,— принялся убеждать его Дэн.— Дело серьезное. Вашу встречу можно устроить, и, может быть, она окажется полезной. Что еще ты можешь сделать для Анри Дюваля? Юридические меры все испробованы, так ведь?

Алан утвердительно кивнул головой.

— Да, мы уперлись в глухую стену.

— Значит, терять тебе нечего?

— Пожалуй, что и нечего. Но какой смысл в свидании с премьер-министром?

— Ты можешь обратиться к нему с просьбой,— настаивал Дэн,— как это у вас говорится: «даровать милость», так, что ли? Для чего другого нужны защитники?

— Предполагается, для этого защитники должны иметь ряд солидных аргументов. Я могу представить себе, как это все произойдет.— Алан поморщился.— Я опускаюсь на колени, и премьер-министр в умилении утирает слезы. «Алан, мальчик мой,— говорит он,— я был ужасно не прав. Если вы не возражаете, мы все забудем, и вы можете поступать, как найдете нужным». Так ты себе представляешь нашу встречу?

— Что ж, пусть это будет нелегким делом,— согласился Дэн,— а что тебе давалось легко? Почему ты сдаешься и прекращаешь борьбу?

— По одной простой причине,— ответил Алан спокойно.— Наступает время, когда нужно набраться мужества и признаться, что ты потерпел поражение.

— Не разочаровывай меня,— сказал Дэн, постукивая носком вытянутой ноги по ножке столика.

— Прости, я больше ничего не могу сделать.— Помолчав, Алан с любопытством спросил: — А зачем премьер-министр прилетает в Ванкувер?

— Он совершает турне по стране. Довольно скоропалительное. Об этом сейчас идет много толков.— Репортер пожал плечами.— Поэтому у меня возникла идея свести вас вместе.

— Да никогда в жизни он не согласится принять меня!— заявил Алан.

— Если его хорошенько попросят, он не посмеет отказать.— Дэн указал на кучу газет на стуле.— Не возражаешь, если я их уберу?

— Валяй.

Дэн стряхнул газеты на пол, повернул стул и оседлал его, положив локти на спинку.

— Послушай сюда, дружок. Если до тебя еще не дошло, я выложу тебе все, как на блюдечке. Для десятков миллионов людей, тех, кто читает газеты, смотрит телевизор и слушает радио, ты — Рыцарь без страха и упрека.

— Рыцарь без страха и упрека? — повторил Алан.— Это тот, который из «Пути Пилигрима», что ли?

— Возможно,— подтвердил Дэн равнодушно.

— Помню, читал когда-то. В воскресной школе, кажется.

— Ну, воскресная школа уже давно в прошлом,— сказал репортер,— от нее в памяти ничего не осталось.

— Так ты продолжай,— велел Алан.— Ты говорил о миллионах людей...

— Для них ты стал национальным героем,— убежденно проговорил Дэн.— Чем-го вроде кумира. Откровенно говоря, прежде мне не приходилось наблюдать ничего подобного.

— Не впадай в сентиментальность,— сказал Алан,— когда все это закончится, меня тотчас же забудут.

— Может быть,— согласился Дэн,— но пока ты общественная фигура, все должны относиться к тебе с почтением, даже премьер-министр.

Алан усмехнулся: идея показалась ему забавной. Слишком разителен был контраст между сознанием собственного бессилия и верой в него людей.

— Хорошо, если бы я попросил у премьер-министра свидания, каким образом его можно устроить?

— Этим займется «Пост»,— ответил Дэн.— Хауден здорово недолюбливает нас, но он не может с нами не считаться. Кроме того, завтра я опубликую заключительный репортаж, в котором мы заявим, что ты попросил у премьер-министра свидания и ждешь от него ответа.

— Вот теперь вырисовывается нечто конкретное. — Алан сбросил ноги со столика.— Я так и думал, что обнаружится новый подход к делу.

Выражение серьезной озабоченности не сходило с лица Дэна.

— У каждого свой подход, но мы должны помогать друг другу и все вместе — Анри Дювалю. Мне кажется, если о встрече объявить заранее, Хауден не посмеет отказать.

— Не знаю, просто не знаю.— Поднявшись с кресла, Алан устало потянулся. Есть ли в этой затее смысл, подумал он, что даст ему новая попытка?

Затем он представил себе лицо Дюваля, а рядом торжествующего и насмешливого Эдгара Креймера. Внезапно Алан встрепенулся и окрепшим голосом заорал:

— Какого черта! Давай раскручивать дело!

Брайен Ричардсон

1

Молодой человек в черепаховых очках сказал: «Через два дня».

На самом деле прошло четыре, учитывая выходные.

И вот он сидит в партийной штаб-квартире по Спаркс-стрит за столом напротив управляющего партийной канцелярией.

В убого обставленной канцелярии душно и жарко. Радиаторы парового отопления булькают, как закипевший чайник. Несмотря на позднее угро, венецианские ставни на окнах прикрыты, потрепанные гардины плотно задернуты, препятствуя проникновению сквозняков через щелистые окна ветхого здания. На беду, они одновременно не пропускают в комнату свежий воздух.

На улице, где арктический холод с воскресенья сковал в суровых объятиях Оттаву и всю провинцию Онтарио, температура опустилась ниже минус двадцати градусов, а в канцелярии, согласно настольному термометру, жара стояла плюс двадцать пять.

На лбу молодого человека выступила испарина.

Ричардсон пошевелился, устраивая поудобнее свое крупное плечистое тело в кресле-вертушке, и спросил:

—  Ну как?

— Я достал то, что вы просили,— спокойно сказал молодой человек. Он положил на середину стола большой конверт со штампом «Министерство национальной обороны».

— Молодчина! — Брайен Ричардсон почувствовал, как его охватывает волнение. Неужели предчувствие удачи не обмануло его и выстрел, сделанный наугад, поразил цель? Значит, не зря ему припомнилась случайная реплика — всего лишь мимолетный намек, — брошенная на вечеринке человеком, которого он совершенно не знал? Произошло это лет пятнадцать тому назад, а может быть, и все двадцать. Тогда он еще не помышлял о партийной карьере и не был связан с Хауденом. Как Хауден, так и Уоррендер были для него не более чем именами из газет. Слова, люди, ситуации, извлеченные из такого далекого прошлого, могут быть искажены памятью, и услышанный им когда-то намек может оказаться ложным. Немудрено, подумал Ричардсон, если он ошибется.

— Передохните немного, — предложил Ричардсон молодому человеку,— можете курить, если хочется.

Молодой человек вытащил золоченый портсигар, постучал по нему сигаретой и прикурил от маленького язычка пламени, выскочившего из уголка портсигара. Как бы передумав, он предложил закурить заведующему партийной канцелярией.

— Благодарю вас, нет.— Ричардсон нащупал в ящике стола коробку с табаком, набил трубку, разжег и только тогда открыл конверт и вытащил из него тощую зеленую папку. Когда трубка раскурилась, он принялся за чтение.

Он читал минут пятнадцать. Не дочитав до конца, он уже знал, что у него в руках именно то, что ему было нужно.

Закрыв досье, он сказал молодому человеку в черепаховых очках:

— Я задержу у себя это досье на двадцать четыре часа.

Не говоря ни слова, а только плотнее сжав губы, молодой человек кивнул.

— Я полагаю, вы ознакомились с его содержанием? — Ричардсон постучал пальцем по папке.

— Да, я прочитал.— На щеках молодого человека проступили красные пятна.— И вот что я скажу: если вы каким-нибудь образом используете этот материал, вы окажетесь более низким и грязным негодяем, чем я думал.

На миг обычно румяное лицо заведующего партийной канцелярией полыхнуло жаром, голубые глаза превратились в стальные колючие щелочки, затем он овладел собой и, видимо, успокоился.

— Мне нравится ваш боевой задор,— сказал он.— Но позвольте указать вам, что иной раз необходимо вываляться в грязи, как бы малоприятно это ни было.

Ответа не последовало.

— Что ж, пора поговорить о вас,— сказал Ричардсон. Он протянул руку к картотеке и, полистав бумаги, вытащил два сшитых скрепкой листа. Просмотрев их, он спросил:— Вы знаете, где находится Фоллингбрук?

— Да, на северо-западе Онтарио.

— Я хочу, чтобы вы собрали сведения об этом районе: его территории, людях, экономике, истории и всем прочем. В течение двадцати лет округ представлял Хэл Тедеско. К следующим выборам он подает в отставку, хотя об этом еще не объявлено. Фоллингбрук — традиционно наш избирательный округ, верняк, и премьер-министр порекомендует вас в качестве кандидатуры от нашей партии.

— Как я вижу,— сказал молодой человек угрюмо,— вы не теряли времени напрасно.

Ричардсон решительно проговорил:

— Мы заключили сделку. Вы выполнили свое обещание, теперь наступила моя очередь выполнить свое.— Указав на досье, лежавшее на столе, он добавил: — Я верну его вам завтра.

Молодой человек помешкал и неуверенно проговорил:

— Прямо не знаю, что и сказать...

— А ничего не говорите,— посоветовал Ричардсон.— Половина бед в политике от того, что много болтовни.

Через полчаса, прочитав досье еще раз, теперь более внимательно, он снял трубку с одного из телефонов, стоявших на его столе. Это был телефон прямой связи с правительственным коммутатором. Он попросил соединить его с министром иммиграции и, пробившись еще через одну телефонистку и двух секретарш, связался наконец с министром.

До него донесся громкий голос Уоррендера:

— Чем могу быть вам полезен, господин Ричардсон?

— Не могли бы мы увидеться, господин министр? — К большинству членов Кабинета Ричардсон обращался по имени — Уоррендер составлял одно из немногих исключений.

— Я освобожусь через час,— сказал Гарви Уоррендер,— приходите, если угодно.

Подумав, Ричардсон ответил:

— Нет, я предпочел бы поговорить у вас дома, если вы не возражаете. Разговор у нас будет частный. Извините за настойчивость: я прошу вас принять меня у себя дома, скажем, часиков в восемь.

Министр возразил:

— Почему не здесь? У меня в кабинете можно поговорить вполне приватно!

Управляющий партийными делами продолжал настаивать:

— И все же я предпочел бы увидеться с вами у вас дома.

Его настойчивость была явно не по вкусу Гарви, который ворчливо заявил:

— Не могу сказать, чтобы мне понравилась такая таинственность. В чем дело, вы можете объяснить?

— Нет, речь пойдет о личных делах. Вечером вы поймете, что эго не телефонный разговор.

— Слушайте, если вы опять об этом сукином сыне, нелегальном пассажире...

— Ни в коем случае,— оборвал его Ричардсон. По крайней мере, подумал он, если тут и есть связь, то не прямая, а через сложное переплетение противоборствующих сил, вступивших в игру благодаря ему, Анри Дювалю.

— Хорошо,— вынужден был уступить министр иммиграции,— если уж вам так нужно, приходите ко мне домой. Буду ждать вас в восемь часов вечера.

И с треском бросил трубку.

2

Достопочтенный Гарви Уоррендер занимал внушительный двухэтажный особняк в Роклифф-Парк-Виллидж, на северо-восточной окраине Оттавы. Где-то в начале девятого фары ричардсоновского «ягуара» высветили кривые улочки и бульвары местечка Виллидж, известного в народе под более прозаическим названием «Пустошь Маккея» и ставшего теперь аристократическим районом, где обитала столичная элита.

Особняк Уоррендера, к которому вскоре подъехал Ричардсон, был выстроен на живописном лесистом участке, к нему вела серповидная подъездная дорожка. Фасад дома, выложенный резным камнем, имел парадный вход через большие двустворчатые двери, украшенные по бокам белыми колоннами. Справа и слева от него, разделенные широкими газонами, находились дома французского посла и председателя верховного суда, а прямо напротив, по другую сторону улицы, жил лидер оппозиции Бонар Диц.

Оставив свой «ягуар» на дорожке, Ричардсон прошел мимо колонн к входной двери и нажал блестящую кнопку звонка. Внутри послышался мелодичный перезвон колокольчиков. Дверь открыл сам министр гражданства и иммиграции, в смокинге и красных кожаных шлепанцах. Он выглянул и, увидев Ричардсона, сказал: «А, это вы, можете входить».

Его тон и манеры не отличались любезностью. Кроме того, заметил Брайен, язык у него заплетался, вероятно в результате возлияния, поскольку в руках он держал бокал с виски. Такая обстановка не очень-то располагала к беседе, которую Брайен собирался вести. А может быть, и наоборот: влияние алкоголя на некоторых людей непредсказуемо.

Войдя в прихожую, Брайен Ричардсон ступил на мягкий персидский ковер, устилавший пол из дубового паркета. Гарви Уоррендер кивнул на деревянное кресло с высокой спинкой и бросил: «Оставьте пальто здесь и ступайте за мной». Не дожидаясь ответа, он направился через прихожую к открытой двери. Освободившись от тяжелой шубы, Ричардсон последовал за ним.

Комната, куда он вошел, оказалась просторной библиотекой, три стены которой, от пола до потолка, были уставлены полками с книгами — многие из них, как заметил Ричардсон, имели дорогие кожаные переплеты ручной работы. Четвертую стену, отделанную панелями красного дерева, украшал массивный мраморный камин. Недавно он пылал огнем, сейчас в нем тлели только головешки. С одной стороны камина стоял темный полированный стол, по всей комнате были расставлены группами кожаные кресла.

Но самым примечательным местом в библиотеке была ниша над камином. В квадратном углублении, образованном панелями и освещенном искусно скрытыми источниками света, висел портрет молодого человека в форме летчика канадских военно-воздушных сил. Это была копия, только большего размера, того портрета, что висел в служебном кабинете министра.

Под портретом, как заметил Ричардсон, имелось что- то вроде полки, на которой лежали три предмета: небольшая модель бомбардировщика времен второй мировой войны типа «москит», летный планшет с картой и между ними — офицерская фуражка с кокардой военно-воздушных сил. Как материал, так и кокарда на фуражке выцвели и потемнели от времени. Внутренне вздрогнув, управляющий партийными делами вспомнил слова Милли о домашнем алтаре.

Гарви Уоррендер подошел к нему сзади.

— Вы видите перед собой моего сына Говарда,— сказал он, дохнув перегаром. Теперь тон его был более приветлив, чем раньше.

— Да, я так и думал,— ответил Ричардсон. У него возникло ощущение, что он участвует в ритуале, через который прошли все посетители этого дома, том самом ритуале, которого ему хотелось бы избежать больше других.

Но Гарви Уоррендер был не из тех, кого можно легко остановить.

— Вас удивляют вещи, которые вы видите на полке?— продолжил он.— Они принадлежали когда-то Говарду. Мне их прислали после того, как он погиб в бою. В комоде полно его вещей, и я меняю их через каждые два-три дня. Завтра я уберу самолетик и положу на это место карманный компас. Через неделю я положу сюда бумажник Говарда. Фуражку я храню на полке большую часть времени. Иногда у меня бывает чувство, что он вот-вот войдет и наденет свою фуражку.

Что тут скажешь в ответ? — думал Ричардсон. Сколько посетителей этого дома испытали подобное чувство неловкости? Вероятно, многие, если верить слухам.

— Хороший он был мальчик,— сказал Уоррендер, его язык опять стал заплетаться.— Добрый и отзывчивый, и умер как герой. Я полагаю, вы слышали об этом.— И снова резким тоном: — Вы не могли не слышать об этом!

— Слышал,— начал Ричардсон и смолк. Он понял: что бы он ни сказал, ему не остановить поток слов Уоррендера — оставалось ждать, пока тот выговорится.

— Это произошло во время нашего налета на Францию,— продолжал министр потеплевшим голосом.— Они летели на «москитах», двухместных бомбардировщиках, вот таких, как эта модель. Говарду не нужно было лететь — он сделал положенное количество вылетов, но он вызвался добровольцем. Говард командовал звеном.

— Послушайте,— воскликнул Ричардсон,— не лучше ли нам...— Ему хотелось прервать этот тягостный разговор, прервать немедленно, сразу же.

Уоррендер даже не расслышал его слов, продолжая рокотать своим низким голосом.

— Благодаря Говарду налет прошел успешно. Хотя объект находился под мощной огневой защитой, они накрыли цель — летчики так и говорят: «накрыть цель».

С чувством обреченности управляющий партийными делами слушал рассказ, не в силах прервать собеседника.

— На обратном пути самолет Говарда был подбит, а сам Говард — смертельно ранен. Но он продолжал вести подбитый самолет, борясь за каждую милю пути... хотел спасти своего штурмана... хотя умирал сам. — Голос Уоррендера прервался, словно он пытался подавить рыдания.

Бог мой, думал Ричардсон, дай мне силы вынести все это, кончай скорее эту муку...

— И Говард долетел... посадил самолет. Жизнь штурмана была спасена, а Говард умер.— Теперь он заговорил жалобным тоном. — Его должны были посмертно наградить Крестом Виктории или по крайней мере медалью за боевые заслуги. Даже сейчас я думаю о том, чтобы похлопотать о них... ради Говарда.

— Бросьте.— Шеф партийной канцелярии повысил голос, чтобы Уоррендер наконец его услышал.— Пусть прошлое останется в прошлом. Не тревожьте его.

Министр осушил залпом бокал, затем кивнул Ричардсону:

— Если хотите выпить, наливайте себе сами.

— Спасибо.— Брайен Ричардсон повернулся к столу, на котором стоял поднос с бокалами, льдом и бутылками, налил себе щедрую порцию ржаного виски и добавил имбирного пива. Когда он обернулся, то заметил, что Уоррендер пристально наблюдает за ним.

— Вы мне никогда не нравились, — сказал он, — с самого начала не нравились.

Брайен Ричардсон пожал плечами.

— Думаю, что не одному вам, меня многие недолюбливают.

— Вы были человеком Хаудена, а не моим. Когда Джим предложил вашу кандидатуру на пост управляющего партийной канцелярией, я был против. Верно, Джим сказал вам об этом, чтобы восстановить вас против меня.

— Нет, он не говорил мне этого,— покачал головой Ричардсон.— Мне кажется, у него и в мыслях не было восстанавливать меня против вас. Какая ему в том выгода?

Внезапно Уоррендер спросил:

— Что вы делали на войне?

— О, я служил в армии недолго и не совершил ничего особенного. — Он воздержался от упоминания о трех годах, проведенных в пустынях Северной Африки, затем в Италии, где он участвовал в самых ожесточенных сражениях. Отставной сержант Ричардсон редко теперь рассказывал о войне, даже ближайшим друзьям. Бесконечные воспоминания о былых победах прискучили ему.

— Вот в том-то и дело, что таким, как вы, повезло, вы выжили, а те, кто был лучше вас,— Уоррендер поднял глаза на портрет сына,— многие из них... погибли.

— Господин министр,— сказал управляющий делами партии,— давайте присядем. Мне нужно поговорить с вами.— Ему не терпелось покончить со всем этим и поскорее убраться отсюда. Впервые в голову ему закралось сомнение, в здравом ли Уоррендер уме.

— Что ж, давайте.— Уоррендер кивнул на два кресла, стоявших друг против друга.

Ричардсон опустился в одно из указанных кресел, а министр тем временем, вернувшись к столу, плеснул в свой бокал еще виски. Усевшись в кресло, он скомандовал:

— Приступайте.

Вот теперь пора заняться делом, подумал Ричардсон и спокойно сказал:

— Мне известно о соглашении между вами и премьер-министром — о лидерстве в партии, уступке вам права контроля над телевидением и прочее.

Последовало тягостное молчание, затем Уоррендер рявкнул:

— Это Джим Хауден рассказал вам? Вот лицемерный обманщик...

— Нет.— Ричардсон энергично потряс головой.— Шеф ничего не говорил мне. Ему даже невдомек, что я знаю об этом, иначе он был бы поражен не менее вашего.

— Лжете, сукин вы сын! — Уоррендер вскочил на ноги, с трудом сохраняя равновесие.

— Можете думать все, что вам угодно,— спокойно сказал Ричардсон.— Какой мне смысл лгать? Впрочем, откуда я это знаю, не имеет значения. Важно то, что я знаю.

— Прекрасно! — бушевал Уоррендер.— И вы явились сюда, чтобы шантажировать меня. Так вот, позвольте заявить вам, господин управляющий марионеточными делами, мне наплевать на ваши угрозы. Я не стану ждать, пока вы устроите разоблачение, я первый посмеюсь над вами: приглашу сюда репортеров и расскажу им обо всем — здесь, сейчас же!

— Сядьте и успокойтесь,— стал уговаривать его Ричардсон.— И давайте говорить тише, чтобы не побеспокоить вашу жену.

— Ее нет дома, здесь никого нет, кроме нас с вами,— буркнул Уоррендер, но все же уселся в кресло.

— Я пришел сюда не для того, чтобы угрожать,— сказал управляющий партийной канцелярией.— Я пришел просить.

Сперва нужно испробовать простые средства, подумал Ричардсон, хотя на их успех у него было мало надежды. К крайним мерам он обратится лишь тогда, когда все другие способы будут использованы.

— Просить? — удивился Уоррендер.— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего особенного, я прошу освободить шефа от обязательств, навязанных ему распиской, прошу забыть прошлое и отдать мне подлинник соглашения.

— Как бы не так! — сказал саркастически Уоррендер.— Не слишком ли многого вы хотите?

Ричардсон заговорил самым убедительным тоном, на какой был способен:

— Какая от нее польза теперь, господин министр? Разве вам это не понятно?

— Я прекрасно понял, почему вы пошли на такое унижение. Вы пытаетесь защитить себя. Если я разоблачу Хаудена, он — конченый человек, а вместе с ним на дно пойдете и вы.

— Вполне может быть,— устало сказал Ричардсон.— Но хотите верьте, хотите нет, такая мысль не приходила мне в голову.

Это правда, рассудил он про себя, такую возможность он совсем не учитывал. Почему же тогда он занялся этим делом? Из личной привязанности к Джеймсу Хаудену? Только отчасти, решил он, но правильный ответ кроется где- то глубже. Возможно, в его вере, что Хауден, при всех своих недостатках, нужен сейчас стране в качестве премьер-министра, и, какие бы грехи ни отягощали его совесть, он все возвращает нации сторицею. Он не заслуживает— как и Канада — позора и бесчестья. Может быть, думал Брайен Ричардсон, то, что я делаю сейчас, можно объяснить высоким духом патриотизма или другим родственным ему чувством.

— Нет, — сказал Уоррендер. — Мой ответ — решительное и бесповоротное нет.

Итак, придется пустить в ход крайнее средство.

Наступило молчание, противники сидели молча, пристально глядя друг другу в глаза.

— Я должен сообщить вам, — проговорил управляющий делами, — что я располагаю сведениями, которые могут заставить вас переменить свое решение... сведениями, которые мне не хотелось бы использовать даже сейчас. Не измените ли вы свое решение в таком случае?

Министр иммиграции твердо заявил:

— На свете нет таких сведений, ради которых я переменил бы свое решение.

— Думаю, что есть,— возразил спокойно Ричардсон,— я знаю правду о вашем сыне.

Казалось, тишина в комнате никогда не нарушится. Наконец побледневший Гарви Уоррендер прошептал:

— Что вы знаете?

— Ради всего святого,— проговорил Ричардсон, — разве недостаточно того, что я знаю? Не вынуждайте меня говорить об этом.

Вновь шепот: «Скажите, о чем вы знаете?»

Итак, не осталось места для недосказанного, для намеков и недомолвок — суровая и трагическая правда должна родиться на свет, чтобы решить исход дела.

— Хорошо,— сказал Ричардсон тихо,— только вы пожалеете, что настояли на своем. Ваш сын Говард вовсе не был героем. Его судили военно-полевым судом за трусость в бою с врагом, за то, что он предал товарищей по оружию и погубил своего штурмана. Трибунал признал его виновным по всем этим пунктам и приговорил к расстрелу. Не дожидаясь исполнения приговора, он покончил с собой, повесившись в военной тюрьме.

Лицо Гарви Уоррендера помертвело от ужаса.

С мрачной решимостью Ричардсон продолжал:

— Да, налет на Францию был. Но ваш сын не командовал звеном, он был простым пилотом, и под его началом был один человек — штурман. И он не был добровольцем—это был его первый вылет, самый первый боевой вылет.

Губы Брайена пересохли. Он облизал их языком и с трудом продолжил:

— Звено летело боевым строем. Близ цели они подверглись нападению истребителей. Все же бомбардировщики прорвались к цели и отбомбились, некоторые из них были подбиты. Ваш сын, вопреки мольбам штурмана, нарушил строй и повернул назад, оставив своих товарищей по звену без прикрытия.

Дрожащими руками Уоррекдер поставил бокал на стол — он был не в состоянии держать его в руках.

— На обратном пути самолет поразило снарядом. Штурман был тяжело ранен, а ваш сын остался целым и невредимым. Тем не менее он отказался вести самолет дальше. Штурман, несмотря на ранения, взял управление на себя и повел самолет, хотя не был опытным пилотом.— Закрыв глаза, Ричардсон мог легко представить себе эту сцену: тесная пилотская кабина, залитая кровью штурмана, рев моторов, дыра в полу, там, куда ударил снаряд, ветер, врывающийся через нее в кабину, треск рвущихся снарядов снаружи... и страх, всепоглощающий страх... а в углу кабины маленькая жалкая фигурка пилота, съежившегося от страха.

Бедняга, подумал Ричардсон, бедный заблудший ребенок. Ты сломался, не выдержав первого сражения, вот и все. Ты преступил черту, которую многие из нас легко могли бы преступить, но удержались. Ты сделал то, что многие, видит Бог, хотели бы сделать на этой войне. Кто мы такие, чтобы осуждать тебя теперь, бедняга?

Слезы текли по лицу Уоррендера. Поднявшись, он убито сказал:

— Я ничего не хочу больше слышать...

Ричардсон замолчал. Он мало что мог еще добавить: аварийная посадка в Англии — все, что штурман мог сделать. Их вытащили из-под обломков: Говарда Уоррендера — живым, штурмана — умирающим... Впоследствии врачи утверждали, что он мог бы выжить, если бы не большая потеря крови из-за усилий при управлении самолетом... Военно-полевой суд и приговор: виновен. Самоубийство... и, наконец, скрытые рапорты и досье, упрятанное в архивах.

Но Гарви Уоррендер знал, знал обо всем, когда выдумывал нелепую и лживую легенду о героической смерти своего сына.

— Что вы хотите? — спросил он судорожно.— Что вам нужно от меня?

Ричардсон ответил ровным голосом:

— Письменное соглашение между вами и шефом.

— А если я его не отдам? — Уоррендер сделал последнюю попытку взбунтоваться.

— Я надеялся, что не услышу от вас такого вопроса.

— А я вот спрашиваю!

Управляющий делами тяжко вздохнул:

— Тогда я обобщу материалы заседания трибунала и размножу их. Копии анонимно разошлю в простых конвертах всем, кто что-либо значит в Оттаве: членам парламента, министрам, корреспондентам, государственным служащим, главам вашего собственного министерства...

— Сволочь! — Уоррендер захлебывался словами — Проклятая сволочь!

Ричардсон пожал плечами:

— Я не сделаю этого, если вы не вынудите меня.

— Люди поймут,— сказал Уоррендер. На его лице опять проступила краска.— Уверяю вас — они поймут и посочувствуют. Говард был молод — всего лишь мальчик.

— Люди всегда сочувствуют,— сказал Ричардсон,— и они, скорее всего, пожалеют вашего сына, но не вас. Вам они могли бы посочувствовать раньше, но не теперь, после стольких лет обмана.— Он указал на портрет в освещенной нише, на глупые, бесполезные реликвии на полке.— Они вспомнят это глумление над памятью сына, и вы станете посмешищем всей Оттавы.

В душе Ричардсон вовсе не был в этом уверен. Сплетни и толки, конечно, возможны, но многим будет не до смеха. Люди порой способны возвыситься до понимания несчастий и сострадания к ближним. Многие задумаются над гем, какие причуды ума вынудили Гарви Уоррендера прибегнуть к обману. Не перенес ли он собственные мечты о славе на своего сына, а горечь разочарования и трагедия его смерти не послужили ли поводом для помешательства? Ричардсон сам испытывал к нему щемящее чувство жалости.

Но Уоррендер поверил в то, что станет всеобщим посмешищем. Мускулы на его лице судорожно задергались. Вдруг он бросился к камину и схватил кочергу. Приподнявшись на цыпочки, он изо всех сил ударил кочергой по портрету. Он наносил удар за ударом, пока от портрета не остались лишь рама да обрывки полотна. Одним ударом он разбил модель самолета, затем швырнул планшет и фуражку в камин. Повернувшись, он спросил, тяжело переводя дух:

— Ну, вы довольны?

Ричардсон стоял, наблюдая за свержением кумира. Он спокойно сказал:

— Я сожалею о вашем поступке, он был совершенно напрасным.

Слезы опять навернулись на глаза министра. Присмиревший, он вернулся к креслу и машинально опять взял бокал с виски.

— Ладно,— тихо сказал он,— я отдам вам расписку.

— И копии тоже, вместе с заверением, что других больше нет.

Уоррендер согласно кивнул.

— Когда?

— Потребуется два или три дня. Мне нужно съездить в Торонто. Расписка хранится там, в банковском сейфе.

— Хорошо, когда вы добудете расписку, отдайте ее в руки лично шефу. И он не должен знать, что здесь произошло. Это входит в наш с вами договор, поняли?

Снова кивок. Их договор мог быть основан только на доверии, но на этот раз обмана не последует. В этом Ричардсон был уверен.

Гарви Уоррендер поднял голову, взгляд был исполнен ненависти. Просто удивительно, подумал Ричардсон, как быстро меняются чувства и настроение этого человека.

— Было время,— медленно произнес Уоррендер,— когда я мог легко разделаться с вами.— С оттенком раздражения в голосе он добавил: — Не забудьте, я все еще член правительства.

Ричардсон равнодушно пожал плечами.

— Может быть, но, откровенно говоря, я не думаю, что за вами сохранилось хоть какое-нибудь влияние.— У дверей он остановился и бросил через плечо: — Не провожайте. Я выйду из дома сам.

3

Реакция наступила в машине, когда он отъехал от дома Уоррендера: стыд, отвращение, бесконечная усталость.

Сейчас он особенно нуждался в дружеском тепле и участии. Добравшись до центра, он остановился у телефонной будки и, не заглушая мотора, позвонил Милли. Набирая номер, он повторял про себя с мольбой: Милли, пожалуйста, будь дома, ты нужна мне, Милли, ну пожалуйста... Телефон не отвечал. В конце концов он повесил трубку.

Ехать было некуда, и он отправился домой, с удивлением обнаружив, что надеется на присутствие там Элоиз. Ее не было.

Он прошел по анфиладе пустых, заброшенных комнат, затем взял бокал, открыл бутылку ржаного виски и напился.

Двумя часами позже Элоиз Ричардсон, раскрасневшаяся от мороза, прелестная и элегантная, открыв дверь собственным ключом, вошла в дом и остановилась на пороге гостиной, скользнув взглядом по ее стенам цвета слоновой кости и шведской ореховой мебели. Тут она увидела мужа, распростертого и пьяно храпевшего на грязно-белом ковре. Рядом валялась пустая бутылка и опрокинутый бокал.

Сморщив носик в презрительной усмешке, Элоиз прошла в свою спальню и закрыла по обыкновению дверь на ключ.

Судья Виллис

1

В номере отеля «Ванкувер» Джеймс Хауден протянул однодолларовую бумажку своему ответственному секретарю Эллиоту Праузу и приказал:

— Спуститесь в холл и купите мне шесть плиток шоколада.

Если он когда-нибудь будет писать мемуары, то обязательно заметит, что одно из преимуществ должности премьер-министра состоит в возможности послать кого- то купить себе сладостей. Наверняка это соображение разожжет честолюбие у любого ребенка!

Когда молодой человек — как всегда преисполненный серьезности — вышел, Хауден прикрыл дверь в соседнюю комнату, чтобы не слышать звонки телефонов и стук пишущих машинок: там работали добровольные помощники из местных партийных активистов. Устроившись в удобном кресле, он стал размышлять о ходе своего молниеносного турне по стране.

Без всякого сомнения, он добился блестящего личного успеха.

Еще никогда за свою политическую жизнь Хауден не достигал таких высот ораторского искусства и не приковывал к себе такого внимания публики, как в ходе этого турне. Составители речей, нанятые Брайеном Ричардсоном — один из Монреаля, другой из нью-йоркского журнала «Тайм энд лайф»,— отлично справлялись с работой. Но еще лучше Хаудену удавались импровизации, когда, отступив от конспекта речи, он говорил так убедительно и взволнованно, что воздействовал на большинство слушателей.

В основном он говорил — имея подготовленный текст или импровизируя — о тех ценностях, которые унаследовала Северная Америка, и об угрозе, которой они подвергаются со стороны противоборствующих чуждых идеологий. Наступило время, заявлял он, положить конец эгоистическим раздорам и ссорам по пустякам, время подняться выше мелких обид и объединиться ради великого дела человеческой свободы.

Люди реагировали так, словно ждали именно этих слов и именно такого лидера...

Согласно плану, премьер-министр не упоминал о союзном договоре, по конституции полагалось сначала обсудить его в парламенте. Но своевременность этого соглашения чувствовалась повсюду — нация была готова к более тесному союзу с Соединенными Штатами, а политическое чутье назревших перемен редко обманывало его.

В Торонто аудитория стоя аплодировала ему в течение нескольких минут. Почти такой же прием был оказан в Форт-Уильямсе, Виннипеге, Реджайне, Калгари, Эдмонтоне, и теперь, как заключительный аккорд поездки, прибытие в Ванкувер, где вечером в театре Королевы Елизаветы он выступит перед собранием горожан числом не менее трех тысяч.

Освещение его турне в печати, так же как и комментарии обозревателей, были исключительно доброжелательными. В газетах, на телевидении и по радио его речам отводилось основное место. Ему здорово повезло, думал Хауден, что за время поездки не произошло никаких чрезвычайных происшествий, которые отвлекли бы внимание средств массовой информации от нее,— ни катастроф, ни жутких убийств на сексуальной почве, ни внезапных местных войн.

Правда, досадные мелочи все же имели место. Так, инцидент с несостоявшимся иммигрантом Анри Дювалем по-прежнему муссировался в прессе, в газетах встречалась критика позиции правительства по этому вопросу. В тех городах, где останавливался премьер-министр, даже возникали демонстрации в поддержку Анри Дюваля. Раздавались критические замечания и в адрес главы правительства, особенно на митингах, где собирался простой народ. Но Хауден чувствовал, что накал страстей утихал, ослабевал — скорее всего потому, что нет ничего более непостоянного, чем энтузиазм в проигранном деле.

Куда запропастился Прауз, подумал он, за смертью его посылать, что ли. В этот момент на пороге появился объект его мыслей, с карманами, оттопырившимися от шоколада.

— Хотите пожевать? — предложил премьер-министр, снимая обертку с одной плитки и принимаясь за нее.

— Благодарю вас, сэр, нет,— сказал ответственный секретарь.— По правде говоря, я не люблю сладкого.

Куда тебе, подумал Хауден, а вслух спросил:

— Вы побеседовали с директором местного департамента иммиграции?

— Да, он был здесь утром. Его зовут Креймер.

— Что он сообщил по делу Дюваля?

— Он заверил меня, что у покровителей Анри Дюваля не осталось на руках никаких юридических ходов. Судя по всему, это дело фактически мертвое.

Никому, кроме Прауза, не пришло бы в голову использовать слова «фактически мертвое» в разговорной речи.

— Ну и хорошо,— сказал Хауден,— будем надеяться, что это так, хотя, по правде говоря, я буду рад, если труп все же уберется из Канады. Когда отплывает теплоход?

— Послезавтра вечером.

В тот самый день, подумал Хауден, когда он огласит в парламенте соглашение о союзе.

— Мистер Креймер просил передать, что он очень хочет повидаться с вами. Кажется, он хочет объяснить вам свои действия. Но я сказал, что это абсолютно невозможно.

Хауден одобрительно кивнул. Многие государственные служащие хотели бы объяснить свои действия, особенно тогда, когда они проваливают дело. Вероятно, Креймер не был исключением.

— Можете передать ему, — сказал премьер-министр, решив, что небольшая встряска не повредит Креймеру. — Можете передать, что я крайне недоволен его действиями в суде. Ему не следовало соглашаться на специальное слушание дела в департаменте. Это лишь подогрело интерес публики к нему, когда оно фактически было закрыто.

— Именно это он и хотел объяснить.

— Скажите ему, что я ожидаю от него более удачного исполнения обязанностей в будущем, — твердо добавил Хауден, давая понять, что тема исчерпана.

Ответственный секретарь помялся, затем сказал извиняющимся тоном:

— Но есть еще один вопрос, тоже связанный с Анри Дювалем. Защитник этого человека, Мейтланд, прибыл в отель для встречи с вами. Вы не забыли, что дали согласие...

— Черт бы вас побрал, Прауз.— В сердцах Хауден стукнул кулаком по столу.— Будет ли когда-нибудь этому конец?..

— Сам удивлен этим, сэр.— Год-два тому назад один из таких взрывов негодования расстроил бы Эллиота Прауза на несколько дней. Теперь он относился к ним спокойно. Премьер-министр сердито осведомился:

— Эта идея выдвинута той самой паршивой газетенкой, не так ли?

— Да, ванкуверской газетой «Пост». Они предложили...

— Знаю сам, что это они предложили,— бушевал Хауден.— Теперь газеты уже не довольствуются тем, что сообщают новости, они их сами организуют.

— Но вы ведь согласились...

— Да знаю я, что согласился. Почему вы, черт побери, без конца повторяете то, что я и сам знаю!

С одеревеневшим лицом Прауз заметил:

— Потому что я не совсем был уверен, помните ли вы.

Иной раз Хауден недоумевал, на самом ли деле его помощник настолько туп, что абсолютно не воспринимает юмора.

Просьба принять молодого юриста поступила вчера по телефону в Калгари после того, как ванкуверская газета «Пост» напечатала сообщение, что адвокат Мейтланд хотел бы встретиться с премьер-министром, когда тот прибудет на Западное побережье. Средства массовой информации подхватили новость и распространили ее по стране.

Посовещавшись по телефону с Брайеном Ричардсоном, Хауден пришел к выводу, что встречи избежать не удастся, и вынужден был дать положительный ответ. И вот Мейтланд явился.

— Ладно,— сказал премьер-министр помощнику холодно,— пусть войдет.

Алан Мейтланд прождал в приемной апартаментов, отведенных премьер-министру, сорок пять минут, и с каждой минутой в нем росла нервозность и неуверенность. Теперь, когда его ввели во внутренние покои, он вообще перестал понимать, зачем он здесь.

— Доброе утро,— отрывисто приветствовал его премьер-министр.— Как мне сообщили, вы хотели встретиться со мной.

Они исподтишка бросили друг на друга оценивающие взгляды. Когда нервное напряжение спало, уступив место любопытству, Алан увидел перед собой высокого сутуловатого человека, развалившегося в мягком кресле. Тяжелое хищное лицо, пытливые глаза и длинный клювообразный нос — все эти черты были ему хорошо знакомы по фотографиям в газетах и благодаря телеэкрану. И все же лицо было более старым и более морщинистым, чем на портретах. Неожиданно для себя Алан подметил выражение усталости на нем.

— Благодарю вас за то, что приняли меня, господин премьер-министр. Я хочу обратиться к вам с просьбой от имени Анри Дюваля.

Молодые юристы нынче моложе, чем когда-либо, подумал Хауден. Или так кажется только потому, что чем старше становишься сам, тем моложе выглядят люди вокруг? Неужели лет сорок тому назад он казался окружающим таким же юным, как этот молодой атлет с прической ежиком, растерянно стоящий перед ним?

— Хорошо, садитесь,— премьер-министр указал на кресло рядом с собой, куда Алан тут же присел.— Вы должны быть кратким, господин Мейтланд, я могу вам уделить лишь несколько минут.

— Я так и полагал, сэр.— Алан старался говорить почтительно.— И поэтому я не буду касаться фактической стороны дела. Вы, очевидно, кое-что слышали о ней.

— Слышал! — Хауден едва сдержал истерический смех.— Боже милостивый, да я не слышу ни о чем другом последние недели!

Алан улыбнулся — у него была радушная мальчишеская улыбка, которая быстро появлялась и исчезала. Затем, сразу же посерьезнев, он начал:

— В этом деле много такого, господин премьер-министр, о чем факты ничего не говорят: положение бедного арестанта на судне, запертого в каюте размерами не больше клетки для дикого зверя. Человеческое существо, лишенное свободы, надежды...

— А вам не приходит в голову, господин Мейтланд,— воскликнул Хауден,— что это не канадский корабль, а условия, о которых вы говорите, существовали задолго до настоящего времени и, наконец, они никак не касаются нашей страны.

— Кого же тогда они касаются, сэр, я спрашиваю вас! — Глаза Алана сверкнули, он забыл о своем смущении.— Разве мы должны оставаться равнодушными к бедствиям человеческого существа только потому, что он не является членом нашего приятного тесного клуба для избранных?

Хауден принялся терпеливо втолковывать ему:

— Вот вы говорите о тесном клубе для избранных, а знаете ли вы, что, по статистике, Канада — одна из самых благополучных стран мира в смысле иммиграции?

Алан наклонился всем телом к Хаудену.

— А много ли у нас соперников по этой части? Раз-два и обчелся, не правда ли?

Это туше, подумал Хауден, а вслух резко ответил:

— Но дело не в этом. Дело в том, что существуют законы и правила, регулирующие такого рода вопросы, и, поскольку они есть, их нужно соблюдать.

— Некоторые законы довольно спорны,— сказал Алан,— особенно те, что имеют отношение к правам человека.

— Если у вас такое мнение, вам следует обратиться в суд.

— А шеф иммиграционного ведомства считает иначе. По его мнению, суд не имеет права вмешиваться в юрисдикцию ведомства.

— Тем не менее вы обратились в суд и проиграли процесс.

Алан смущенно признался:

— Да, мы проиграли. Поэтому-то я здесь. Я пришел просить вас...— Снова блеснула улыбка.— Если хотите, я встану на колени.

— Нет,— на этот раз улыбнулся и Хауден,— этого я не хочу.

— Я могу рассказать вам, сэр, об Анри Дювале.— Если ему отвели мало времени, то по крайней мере он постарается использовать его как можно лучше.— Это очень добрый человечек, крепкий и здоровый, работящий. Я убежден, из него получится отличный гражданин. Правда, он плохо говорит по-английски, и у него нет образования...

— Господин Мейтланд,— прервал его твердо премьер-министр.— Причина, по которой этот человек не может быть допущен в Канаду, очень проста. В мире множество людей, которые по своим достоинствам заслуживают нашей помощи. Но эта помощь нуждается в каком-то упорядочении, в определенном плане действий, вот почему у нас существует Закон об иммиграции.

Кроме того, думал Хауден упрямо, он не должен уступать глупым и необоснованным требованиям публики. Еще не прошло чувство обиды и унижения, перенесенное им в аэропорту Оттавы. Даже если не принимать во внимание угрозу Уоррендера, то и тогда уступка будет выглядеть слабостью правительства. Как его глава, он принял решение, широко известное всей стране, и ему не пристало его менять.

Алан продолжал настаивать:

— Анри Дюваль здесь, в Ванкувере. Не в Венгрии, не в Эфиопии или Китае. Он здесь,— добавил Алан с горечью,— в той самой стране, где неимущие и бесправные рассчитывают найти свою счастливую судьбу.

Неимущие и бесправные! На мгновение у Хаудена мелькнуло воспоминание о детском приюте, о случайной, неожиданной встрече с человеком, таким же, как этот Мейтланд, как-то однажды выручившим его из беды. Кем бы он, Хауден, был сейчас, если бы не помощь этого человека? Однако его преимущество состояло в том, что он родился здесь, в этой стране. Но хватит, решил Хауден, наша встреча и так затянулась.

— Закон об иммиграции — это закон нашей страны, господин Мейтланд. Несомненно, у него имеются недостатки, но он таков, каким его желает иметь народ Канады. Исходя из требований закона, я, к сожалению, должен сказать вам «нет».

При поспешном прощании были соблюдены все правила вежливости. Поднявшись с кресла, Джеймс Хауден пожал руку Алану.

— Позвольте пожелать вам успехов на вашем поприще,— сказал он.— Возможно, когда-нибудь вы займетесь политикой. Я предсказываю вам блестящее будущее.

Алан спокойно ответил:

— Не думаю, сэр, в политике есть много такого, что мне не по нраву.

Когда Алан Мейтланд вышел, премьер-министр раскрыл вторую плитку шоколада и принялся задумчиво ее грызть. Потом вызвал своего ответственного секретаря и раздраженным тоном велел ему подать проект вечерней речи.

2

В фойе отеля «Ванкувер» Алана Мейтланда поджидал Дэн Орлифф. Он осторожно спросил:

— Что-нибудь новенькое?

Алан отрицательно покачал головой.

— Что ж,— бодро сказал Дэн,— по крайней мере мы поддерживали у публики интерес к теме, а это уже кое-что.

Алан кисло спросил:

— Неужели?! Тогда скажи: что публика может сделать против правительства, которое не желает уступать?

— А ты не слыхал? Она может сменить правительство, вот и все.

— Ах, как просто! Будем ждать следующих выборов, а тогда пошлем Анри Дювалю открытку с приятной новостью. Если только сможем отыскать его на этом свете.

— Давай пошевеливаться,— велел Дэн.— Я отвезу тебя в контору, а по дороге ты расскажешь мне о разговоре с Хауденом.

Том Льюис работал в своей клетушке, когда вошел Алан. Дэн Орлифф высадил его у подъезда, а сам отправился, по всей вероятности, в редакцию. Еще раз, теперь Тому, Алан повторил то, что произошло между ним и премьер-министром.

— Вот что я тебе скажу,— заявил Том, — нельзя выпускать кость из пасти, если уж вцепился в нее.

Алан кивнул. Он раздумывал, под каким предлогом позвонить Шарон... Прошло уже два дня с тех пор, как они разговаривали по телефону последний раз.

— Между прочим, тебя ждет посылка, доставленная шофером. Она лежит в твоем кабинете.

Полный любопытства, Алан вошел в свою клетушку. В центре стола лежал упакованный в бумагу квадратный ящик. Он снял упаковку и поднял крышку. Под слоем тисненой бумаги находился бюст — голова и плечи. Записка, лежавшая сверху, гласила: «Я старалась сделать нечто, похожее на Креймера, но у меня получилось то, что получилось. Так что, пожалуйста, без иголок! С любовью — Шарон».

Он приподнял бюст, и глаза его засветились: он увидел вполне сносное изображение самого себя.

3

Не далее чем в четверти мили от отеля «Ванкувер», где остановился премьер-министр, в личном кабинете судебной палаты беспокойно расхаживал из угла в угол судья Стэнли Виллис, член верховного суда провинции Британская Колумбия.

Дело в том, что в душе судьи, на внешний вид сурового и неприступного, шла жестокая борьба.

Противоборствующие силы были четко разграничены: с одной стороны, судейская честность, с другой — человеческая совесть судьи. Объектом противоборства был человек по имени Анри Дюваль.

Эдгар Креймер сказал секретарю премьер-министра: «У покровителей Анри Дюваля не осталось на руках никаких юридических ходов». Алан Мейтланд, после недели тщетных поисков прецедента, пришел к такому же выводу. А судья Виллис был убежден в обратном — в его распоряжении имелся документ, подтверждавший ложность их выводов. Если его пустить в ход немедленно, то выяснится, что Анри Дюваль подлежит освобождению из корабельного заточения сразу же, пока временно, потом, возможно, навсегда.

Ключ к решению вопроса давал тяжелый, переплетенный в кожу и лежавший сейчас на столе судьи том «Протоколы суда Британской Колумбии», выпуск 34-й, год 1921. Том был открыт на странице, озаглавленной Rex Ahmed Singh[6]. Бумага, на которой был отпечатан текст, выцвела и пожелтела, но толкование закона — ratio decidendi[7]— было определенным и недвусмысленным, а судебное решение являлось таким же безусловным, будто его вынесли только вчера.

В 1921 году канадский судья постановил: Ахмед Сингх в 1921 году... а поэтому Анри Дюваль ныне... не может быть депортирован лишь на корабль.

Любой человек (как заявил в 1921 году почивший судья) должен быть депортирован в ту страну, откуда он прибыл, а не в какое-либо иное место.

Но «Вастервик» не направлялся в Ливан, страну, откуда Анри Дюваль прибыл... где он сделал посадку на судно. Теплоход «Вастервик» был обыкновенным морским бродягой, следующий порт его назначения — Белфаст, дальнейший рейс — неизвестен.

Таким образом, на основании прецедента приказ о депортации Анри Дюваля незаконен и недействителен.

Судья Стэнли Виллис тайком навел справки о «Бастервике», как и вообще тайком расследовал детали дела. До него дошли слухи о безуспешных попытках Мейтланда и Льюиса найти судебный прецедент, который мог бы помешать высылке Анри Дюваля, и он узнал также о неудаче, постигшей их, чему не удивился: дело Rex vs Ahmed Singh было ошибочно оформлено и помещено в другой раздел «Справочника судебных дел Канады», что бывает довольно часто. Судья сам бы не знал о нем, если бы по чистой случайности не наткнулся на старый протокол несколько лет назад, и он ему запомнился.

Владея такими сведениями, размышлял судья, и являясь защитником Дюваля, он сразу же обратился бы в суд за новым предписанием о нарушении прав человека. А в качестве судьи он выдал бы полноправное предписание, если бы ему предъявили такой иск, и не ограничился бы полумерой ордера nisi, как прежде.

Но он был судьей, а не адвокатом и никак не мог быть одновременно тем и другим.

Дело судьи — справедливо и вдумчиво разобраться в материалах, представленных ему сторонами. В его функции не входит вмешательство в юридическое обоснование, выдвигаемое адвокатами, или какие-либо действия, ставящие одну сторону в более выгодные условия по сравнению с другой. Конечно, судья может время от времени подсказать меры, которые, по его мнению, способны привести к справедливому решению дела. Так было, в частности, с Аланом Мейтландом при разбирательстве ордера nisi, касающегося Анри Дюваля.

Но за пределами этого судейское вмешательство считается предосудительным и, более того, нарушением служебного долга.

Судья снова прошелся из угла в угол ковра между окном и столом. Его широкие костлявые плечи еще больше ссутулились, словно под тяжестью ответственности, лежавшей на них. На вытянутом худом лице застыло выражение беспокойства.

Если бы я не был судьей, думал Виллис, все было бы просто: я снял бы трубку, позвонил Алану Мейтланду и сказал: «Посмотрите «Протоколы суда Британской Колумбии», выпуск 34-й, год 1921, страница 191, дело Rex vs Ahmed Singh». Больше ничего бы не потребовалось. Этот проницательный молодой адвокат все бы понял и явился сюда за предписанием о нарушении прав личности прежде, чем закроется регистратура.

Этого было бы достаточно, чтобы воспрепятствовать отплытию Дюваля на теплоходе.

И я бы желал этого, подумал судья, потому что этого желает Алан Мейтланд. Но поскольку я тот, кто есть, то не могу... прямо или опосредованно... поступить так.

И все же... ведь существует негласное допущение.

Это понятие он усвоил со студенческой скамьи — ему учат в юридических колледжах, но о нем редко говорят в суде.

Это негласное допущение состоит в том, что ни один судья, каковы бы ни были его намерения, не может оставаться совершенно беспристрастным. Судья тоже человек, поэтому он никогда не держит весы правосудия в равновесии. Сознательно или бессознательно, но на каждую его мысль или поступок влияют события и впечатления всей его прошлой жизни.

Судья Стэнли Виллис принимал этот постулат и знал, что обладает необходимым для этого чувством справедливости. Его можно было выразить одним словом: Бельзен.

Шел 1945 год.

Судейская карьера Стэнли Виллиса, как и многих его ровесников, была прервана второй мировой войной. Он служил в канадских вооруженных силах в Европе с 1940 года до конца войны. В самом конце войны майор Стэнли Виллис, офицер связи Второй Британской армии, участвовал в освобождении нацистского концлагеря в Берген-Бельзене.

Он пробыл в Бельзене целый месяц и насмотрелся там такого, что ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Ужасы тех тридцати дней возвращались к нему в ночных кошмарах и поныне. Покинув Бельзен, Стэнли Виллис — ученый, впечатлительный человек с суровой внешностью — поклялся в душе посвятить остаток своей жизни служению справедливости во имя несчастных и бесправных в той мере, в какой это будет возможно.

Ему нелегко было следовать своей клятве в качестве судьи. Бывали случаи, когда он выносил обвинительный приговор, хотя инстинкт подсказывал ему, что в преступлении виновато общество, а не подсудимый. Но иногда несчастный воришка, не питавший надежды на спасение, получал незначительное наказание лишь потому, что тень прошлого... не давала покоя... и влияла на решение грозного судьи Виллиса.

Так было и на сей раз.

Плачевное положение Анри Дюваля не переставало его тревожить с тех пор, как прошло слушание по делу ордера на временное задержание.

Человек страдал в заключении, а справедливость требовала его освобождения.

Между тюрьмой и свободой стояло его понимание судейской чести.

Уничижение паче гордости, подумал он и подошел к телефону.

Не обязательно звонить прямо Алану Мейтланду. Это было бы неблагоразумно. Но можно поступить иначе. Он мог поговорить со своим бывшим партнером по адвокатской конторе, теперь старшим советником юстиции, который поймет его затруднительное положение. Переданная ему информация попадет в нужные руки без указания на источник. Но бывший партнер — такой же строгий законник, как он сам,— может отнестись к вмешательству судьи неодобрительно.

Судья Виллис тяжело вздохнул. Заговорщик он был никудышный.

Связь быстро наладилась. Он сказал в трубку:

— Говорит Стэнли Виллис.

Низкий голос любезно ответил:

— Какой приятный сюрприз, ваша честь!

Судья быстро изменил интонацию:

— Совершенно приватный разговор, Бен!

По проводам до него донесся смешок:

— Как поживаешь, Стэн, старина, давненько мы с тобой не болтали.

— Знаю. Нам следовало бы чаще встречаться.— Он сам не верил в искренность своих слов: судья, по роду обязанностей, обречен нести крест одиночества.

— И чем же, Стэн, я могу быть тебе полезен? Хочешь кого-нибудь засадить в каталажку?

— Нет,— ответил Виллис. Он никогда не был склонен к праздной болтовне.— Я думаю, до тебя дошли слухи о деле Дюваля?

— Еще бы, дело о нелегальном пассажире. Я читал твое постановление. Конечно, жаль, но ты ничего не мог предпринять.

— Да,— признался судья,— не мог, и все же Алан Мейтланд — молодец, очень способный адвокат.

— Согласен,— подтвердил голос,— когда-нибудь он будет гордостью нашей профессии.

— Я слышал, у него какие-то трудности с поисками судебного прецедента?

— Насколько я знаю,— ответил низкий голос насмешливо,— Мейтланд со своим партнером перерыли всю судейскую библиотеку, но им не повезло.

— Вот я и удивляюсь,— медленно и внушительно произнес судья Виллис,— почему они не заглянули в дело Rex vs Ahmed Singh, в «Протоколах суда Британской Колумбии», выпуск 34-й, год 1921, страница 191. Я думаю, что на основании этого прецедента они могли бы получить предписание о нарушении прав личности, вне всякого сомнения.

На другом конце провода наступило молчание. Судья представил себе, как от недоумения поползли вверх брови его собеседника. Затем, более официальным тоном, голос сказал:

— Повтори-ка еще раз, я не все запомнил.

Повторив сказанное и попрощавшись, судья повесил трубку. «Платить приходится за все, что мы делаем»,— подумал он. Но информация, он знал, будет передана.

Судья Виллис взглянул на часы, прежде чем заняться разбором дел, накопившихся на его столе.

Спустя четыре с половиной часа, когда сумерки начали опускаться на город, на пороге кабинета возник пожилой сухонький клерк из регистратуры и объявил:

— Милорд, господин Мейтланд с иском о нарушении прав человека!

4

При ярком свете переносных прожекторов «Вастервик» загружался пиленым лесом.

Алан, переполненный радостью, уверенно влетел по ржавым сходням на палубу, заваленную грузами. Запах удобрений исчез — его унес крепкий бриз, дувший с моря. Теперь палубу окутывал душистый аромат сосны и кедра.

Ночь была холодной, ясное небо над головой мерцало звездами.

С полубака спустился третий помощник капитана; его Алан встретил, когда пришел сюда первый раз рождественским утром.

— Мне нужно повидаться с капитаном Яабеком,— закричал Алан, не дожидаясь, когда тот подойдет к нему.— Если он в своей каюте, то я знаю дорогу.

Худой, жилистый моряк приблизился к Алану.

— Ну, если знаете, так найдете,— сказал он.— А если бы и не знали, то все равно нашли бы — такое у вас настроение.

— Верно,— согласился Алан,— у меня такое настроение.— Бессознательно он коснулся рукой нагрудного кармана, где лежали драгоценные бумаги.

Перед дверью, ведущей в жилые помещения корабля, он обернулся и крикнул:

— Как ваша простуда? Не прошла?

— Она пройдет, как только мы выйдем в море,— ответил третий помощник.— Через двое суток.

Двое суток, подумал Алан, осталось двое суток, мы едва не опоздали. Еще в полдень он сидел в своей квартире, мучаясь от безделья, когда Том Льюис передал ему сообщение, полученное от какого-то доброжелателя: «Посмотрите дело Rex vs Ahmed Singh».

Решив, что нельзя упускать ни малейшего шанса, но не питая больших надежд, он отправился в библиотеку. Однако стоило ему прочитать постановление судьи от 1921 года, как он почувствовал, что сердце запрыгало у него в груди. Он едва успел оформить документы, требующиеся по закону. В каком бы критическом положении ты ни был, чрево бюрократического чудовища необходимо ублажить надлежащими бумагами. Затем бегом, наперегонки со временем, помчался в регистратуру суда, чтобы успеть до ее закрытия. Он успел,— успел в последнюю минуту, и вот, весь взмыленный, предстал перед судьей Виллисом, который опять дежурил в судебной палате.

Судья, как всегда суровый и неприступный, внимательно выслушал его, затем, задав несколько вопросов, распорядился выдать ордер на освобождение Дюваля из- под стражи по иску о нарушении прав человека — ордер непреложный, а не условное предписание типа nisi. Это был волнующий, полный драматизма момент, и теперь в кармане Алана лежал оригинал документа и его копия:

«Мы, Елизавета, милостью Божьей королева Англии, Канады и других наших владений и территорий, защитница веры... повелеваем немедля по получении сего указа... освободить человека по имени Анри Дюваль из-под стражи».

Конечно, потом будет судебное слушание, которое назначено на послезавтра. Но исход его предрешен — «Вастервик» отплывет без Анри Дюваля.

Завтра, решил Алан, надо выкроить время, чтобы позвонить адвокату, который подсказал им дело Ахмеда Сингха, и поблагодарить его.

Подойдя к двери капитанской каюты, Алан постучался. Голос изнутри приказал: «Войдите».

Капитан Яабек, в майке и тапочках, окутанный облаком табачного дыма, делал в журнале какие-то записи при свете настольной лампы. Положив ручку, он приподнялся с места, любезный как всегда, и указал посетителю на зеленое кожаное кресло напротив.

Закашлявшись от дыма, проникшего в легкие, Алан сказал:

— Простите, что помешал вашим занятиям...

— Ерунда, на сегодня довольно писанины.— Капитан захлопнул журнал и добавил:—Будущие археологи, которые займутся изучением нашего мира, никогда его не поймут. Мы оставляем после себя слишком много слов.

— Кстати, о словах,— сказал Алан,— я прихватил с собой еще несколько.— Улыбаясь, он вытащил из кармана предписание о нарушении прав человека и подал его Яабеку.

Капитан медленно прочитал его, шевеля губами и спотыкаясь на юридических терминах. Наконец он поднял глаза и недоверчиво спросил:

— Неужели вам все же удалось?

— Да,— ответил Алан счастливым голосом.— Предписание означает, что с этой минуты Анри Дюваль подлежит освобождению. Он не отплывает с вами в море.

— И прямо сейчас...

— Да, капитан,— заявил Алан решительно.— Пусть он складывает пожитки, я забираю его с собой. Согласно предписанию, он поступает под мой надзор. Если у вас есть какие-то сомнения, то можно позвонить в полицию.

— Нет, не нужно, не вижу никакой необходимости.— Капитан Яабек положил на стол ордер, расплывшись в обаятельной улыбке.— Мне не понятно, как это вам удалось, господин Мейтланд, но все равно поздравляю вас с успехом. Все так неожиданно...

— Знаю,— сказал Алан,— я и сам еще никак не приду в себя.

Через десять минут в капитанской каюте появился Анри Дюваль с сияющими глазами и глупо счастливой улыбкой от уха до уха. На нем была спортивная куртка, слишком просторная для него, в руках он держал облезлый картонный чемодан, перевязанный веревочкой. Первое, что нужно сделать завтра, решил Алан,— это купить ему новую одежду на общественные деньги, чтобы он мог появиться в суде в приличном виде.

— Господин Мейтланд забирает тебя с собой, Анри,— объявил капитан.

Молодой скиталец кивнул, лицо его просветлело от радости и волнения.

— Я готовый уже.

— Ты не вернешься на судно, поэтому давай попрощаемся.

На миг лицо юноши затуманилось, словно он только теперь понял смысл своего освобождения. Он неуверенно сказал:

— Это очень хороший корабль.

— Многие вещи зависят от того, как на них взглянуть.— Капитан протянул руку Дювалю.— Я желаю тебе счастья, Анри, и да благословит тебя Господь. Работай честно, не забывай молиться и слушайся господина Мейтланда.

Скиталец кивал головой на каждое пожелание в немом горе. Странная сцена, подумал Алан, смахивает на прощание отца с сыном. Ему почудилось, что их прощание может длиться бесконечно.

— Нам пора идти,— сказал Алан. Он взял оригинал ордера, оставив на столе копию. Пожимая руку капитану, он сказал:

— Встреча с вами, капитан Яабек, доставила мне удовольствие. Надеюсь, мы встретимся снова.

— Если у меня на борту появится новый «заяц»,— улыбнулся капитан,— я буду считать вас его лучшим другом.

Новость быстро распространилась по кораблю. Когда Алан и Анри Дюваль появились на палубе, команда бросила работу и собралась у трапа. Слышался гул взволнованных голосов. Из толпы матросов выступил, волоча ноги, Крепыш Гейтс.

— Прощай, кореш,— сказал он.— Желаю тебе удачи. Вот тебе от меня и других ребят.— Небольшая пачка банкнот перешла в руки Дюваля. Когда они стали спускаться по трапу, команда разразилась криками прощания и напутствий.

— Стойте, где стоите,— из темноты на причале послышался повелительный голос. Алан остановился, на них обрушился залп фотовспышек.

— Эй,— закричал Алан,— что происходит?

— Пресса, что же еще,— ответил голос Дэна Орлиффа.— Мы собираем материал для газет.

Алана и Анри Дюваля со всех сторон окружили репортеры.

— Вы стали чересчур осторожным, Мейтланд,— сказал кто-то весело,— но мы вас выследили.

Другой голос одобрительно заметил:

— Молодец, Мейтланд! Отменно провернул дело!

— Послушайте,— стал протестовать Алан,— я ничего не могу сказать вам сейчас. Возможно, завтра мы сделаем заявление для печати.

— А как насчет Анри? Он скажет что-нибудь?

— Нет,— твердо ответил Алан,— сегодня — нет!

Дэн Орлифф спокойно спросил Алана:

— Как ты сюда добрался?

— На такси,— ответил Алан.

— Тогда прошу вас в мой драндулет, он стоит у причала. Я отвезу вас, куда пожелаете.

Под возмущенные крики собравшихся репортеров они втиснулись в машину Дэна. Фотовспышки продолжали освещать их. Анри Дюваль довольно улыбался.

Когда они покинули территорию порта, Дэн спросил:

— Куда ты его везешь?

У Алана было столько хлопот, голова его была так занята...

— А я еще не думал об этом,— ответил Алан,— не до того было.— Моя квартира, стал размышлять он, слишком тесна для двоих. Может быть, Том и Лилиан приютят его на пару ночей...

— Зато я подумал,— сказал Дэн.— Газета сняла для него номер в отеле «Ванкувер». Мы берем расходы на себя.

Алан неуверенно произнес:

— Тогда все в порядке. Хотя я рассчитывал на что-нибудь поскромнее.

— Какого черта, пусть парень хоть немножко поживет по-человечески.— Дэн прибавил скорость, чтобы проскочить на желтый свет, потом добавил: — Кстати, совсем забыл, этот номер находится на одном этаже с апартаментами премьер-министра.— Он булькнул радостным смехом.— Вряд ли такое соседство понравится Хаудену!

Маргарет Хауден

1

— Боже! — воскликнула Маргарет.— Сроду не видела такого огромного заголовка!

На столе в гостиной дома Хауденов лежал свежий номер ванкуверской «Пост». На первой странице через все колонки красовалась, как знамя, строчка:

Анри Дюваль ступил на берег!

Остальная часть страницы была целиком отведена фотоснимкам Анри Дюваля и Алана Мейтланда и репортажам о них, набранным жирным шрифтом.

— Этот шрифт называется «Второе пришествие Христа»,— сообщил шеф партийной канцелярии.— Его используют только в особых случаях, таких, например, как отставка правительства,— прибавил он язвительно.

Вышагивая по комнате, Джеймс Хауден сердито обрезал:

— Нельзя ли приберечь свой юмор до другого раза?

— Нужно же скрасить шуткой свое поражение,— ответил Ричардсон.

Наступал вечер, за окнами становилось темно, сыпал снег. Сразу после митинга в Ванкувере премьер-министр совершил ночной перелет в Восточную Канаду, в полдень произнес речь в Квебеке и через час должен был лететь в Монреаль, чтобы выступить там на вечернем собрании. Завтра, в четыре часа пополудни, в палате общин будет объявлено о союзном договоре. На Хаудене начало сказываться напряжение последних дней.

Ванкуверская газета, вышедшая несколькими часами ранее, была специально доставлена в Оттаву по распоряжению Ричардсона. Он лично забрал ее в аэропорту и привез прямо в резиденцию премьер-министра, на Сассекс-драйв, 24. Освещение события в «Пост», как он и предполагал, было типичным для всех других газет страны.

Джеймс Хауден внезапно остановился и язвительно спросил:

— Надеюсь, у них нашлось место, чтобы упомянуть о моей речи? — Она была одной из самых удачных за все время поездки и в других обстоятельствах оказалась бы в центре внимания газет.

— Вот она,— сказала Маргарет, переворачивая газетный лист.— На третьей странице.— Она старалась подавить приступ веселости.— Только, Боже мой, какая она короткая!

— Я рад, что ты находишь в этом повод для забавы,— заметил муж ледяным тоном.— Лично я не вижу причин веселиться.

— Прости, Джими.— Она пыталась говорить с раскаянием, но ей это плохо удавалось.— Честное слово, я никак не могу избавиться от мысли, что вы все, целое правительство, что-то там решаете, а этот молодой человек, фактически мальчик, перечеркивает ваши решения.

Брайен Ричардсон спокойно заметил:

— Я согласен с вами, миссис Хауден. Мы получили отличный щелчок по носу от этого одаренного адвоката.

— Раз и навсегда запомните,— объявил Хауден сердито,— меня не интересует, кто, от кого и что получил.

— Пожалуйста, не кричи, Джими,— сказала Маргарет с упреком.

— А меня очень даже интересует,— упорствовал Ричардсон.— Это может сказаться на результатах выборов.

— Единственное, о чем я прошу,— это придерживаться фактов.

— Что ж,— сказал Ричардсон резко,— давайте примерим к себе факты.— Он вытащил из кармана свернутый лист бумаги.— Опрос общественного мнения, проведенный Институтом Гэллапа, свидетельствует, что популярность правительства за последние две недели упала на семь процентов. На вопрос: «Одобряете ли вы смену правительства?» — шестьдесят два процента ответили утвердительно, тридцать один — отрицательно и семь процентов воздержались.

— Присядь, Джими,— попросила Маргарет,— и вы тоже, Брайен. Я сейчас велю принести чаю, и мы спокойно посидим, почаевничаем.

Хауден опустился в кресло возле камина. «Разожги его, будь добр»,— сказал он Ричардсону, указывая на камин, где уже были приготовлены дрова. Чиркнув спичкой по коробку, Ричардсон подержал огонек в ладонях, давая ему разгореться, затем наклонился и сунул спичку под кучу березовой коры. Через некоторое время показалось пламя.

В другом конце комнаты Маргарет разговаривала по внутреннему телефону, заказывая чай.

Успокоившись, Хаудек продолжил:

— Я и не думал, что дела обстоят так плохо.

— Хуже некуда, просто удручающе скверно. Письма не перестают поступать, а телеграммы сыпаться, и все против нас.— Вторя спокойному тону премьер-министра, он спросил: — А что вы скажете на предложение отложить завтрашнее оглашение союзного договора?

— Об этом не может быть и речи.

— Я предупреждаю: мы не готовы к выборам.

— Обязаны быть готовы. Мы должны пойти на риск.

— И проиграть?

— Соглашение о союзе важно для выживания Канады. Если это хорошо объяснить людям, они поймут.

— Разве? А не помешает ли им понять это ваша позиция в деле Дюваля?

Готовый вспылить, Хауден сдержался. Вопрос все же не лишен логики, подумал он, и кроющееся в нем предположение вполне может осуществиться.

Потеря популярности из-за Дюваля могла послужить причиной поражения правительства при обсуждении в парламенте вопроса о союзном договоре. Впервые такая опасность встала перед Хауденом со всей определенностью.

И не странно ли, не ирония ли судьбы, размышлял он, что такая мелочь, как нелегальный пассажир, может повлиять на ход истории целой нации?

Впрочем, что гут странного и такая ли уж это мелочь? На протяжении многих веков именно личности потрясали мир, творили историю, подвигали человечество к просвещению, едва брезжущему в никому неведомом грядущем. Не для того ли появляются в нашей жизни Дювали, чтобы мы смиряли свою гордыню, учились смирению, карабкаясь вверх...

Однако пора заняться практическими делами, и он сказал:

— У нас нет веских причин откладывать оглашение союзного договора. Нам дорог каждый день, который наступит после его заключения. От того, как мы будем использовать время, зависит оборона и выживание Канады. Кроме того, промедление может вызвать утечку информации, способную ухудшить наше положение в политическом плане.

Управляющий партийными делами кивнул:

— Я ждал от вас этих слов, но хотел знать наверняка.

Маргарет присоединилась к ним со словами:

— Я заказала чай. Вы останетесь с нами, Брайен, выпить чашечку чая?

— Спасибо, миссис Хауден, с удовольствием.— Ричардсону всегда нравилась Маргарет. Он завидовал Хаудену, у которого такой прочный брак и крепкий семейный тыл, обеспечивавший ему душевное равновесие и комфорт.

— Я не думаю, что разрешение министерства иммиграции на допуск Дюваля в страну принесет нам теперь какую-нибудь пользу,— сказал премьер-министр. Ричардсон энергично потряс головой:

— Ни малейшей. Кроме того, он и так уже в стране. Каково бы ни было решение суда, насколько я понимаю, он не может быть депортирован завтра на теплоход.

Кора в камине прогорела, и теперь занялись огнем березовые поленья. Тепло распространялось по комнате, и без того хорошо отапливаемой.

Ричардсон размышлял: очевидно, его мучительная схватка с Гарви Уоррендером была напрасной. Она запоздала, чтобы оказать какое-нибудь воздействие на решение дела Анри Дюваля. Но в будущем ее исход, безусловно, развяжет Хаудену руки. Если только оно ждет его, это будущее, мрачно подумал Ричардсон.

Слуга принес чайный прибор с кувшином кипятка и удалился. Маргарет разлила чай по чашкам. Ричардсон принял от Маргарет чашку из тончайшего фарфора и отказался от пирожного.

Маргарет осторожно спросила:

— Тебе действительно нужно лететь в Монреаль, Джими?

Муж устало провел ладонью по лицу.

— Жаль, но ничего не поделаешь. Можно было бы послать кого-нибудь вместо себя, но только не сейчас. Я должен лететь сам.

Управляющий партийной канцелярией глянул на окна с раздвинутыми шторами: за окнами совсем стемнело, и по-прежнему сыпал снег.

— Я справлялся о погоде, прежде чем ехать сюда. Для полета нет никаких помех — монреальский аэропорт открыт, там вас ожидает вертолет, который сразу же доставит в город.

Джеймс Хауден кивнул.

В дверях послышался легкий стук, и в комнату вошла Милли Фридмен. Ричардсон с удивлением взглянул на нее: он не подозревал, что Милли находится в доме. Но в этом не было ничего необычного, она и премьер-министр часто работали в кабинете наверху.

— Извините.— Милли улыбнулась Ричардсону и Маргарет, затем обратилась к Хаудену: — Белый дом на проводе. Они хотят знать, удобно ли вам поговорить сейчас с президентом.

— Иду,— сказал премьер-министр, поднимаясь с кресла.

Ричардсон поставил на стол чашку и поднялся.

— Мне тоже пора идти. Благодарю за чай, миссис Хауден — Он любезно пожал руку Маргарет, коснулся руки Милли. Уже в дверях, когда мужчины выходили, послышался голос Ричардсона: «Я подъеду в аэропорт, шеф, чтобы проводить вас».

— Милли, не уходите, давайте выпьем чаю вместе, — попросила Маргарет.

— Спасибо.— Милли присела в кресло, на котором только что сидел Ричардсон.

Занимаясь заваркой чая в серебряном чайничке, Маргарет заметила:

— Как видите, у нас довольно суматошное хозяйство. Покой может длиться лишь несколько минут, а так все бурлит и волнуется.

— Кроме вас. Вы одна умеете сохранять спокойствие.

— А что мне остается делать, дорогая? События проходят мимо меня. Не могу же я переживать из-за всего, что творится вокруг.— Она подала Милли чай и подлила себе в чашку свежего, потом задумчиво добавила: — Хотя, полагаю, мне есть от чего волноваться.

— Не вижу, зачем вам это,— ответила Милли.— Если хорошенько разобраться, все они стоят один другого.

— И я того же мнения.— Маргарет улыбнулась, она пододвинула Милли сахарницу и молочник.— Но мне странно слышать такое от вас. Я всегда считала вас энтузиасткой и правой рукой Хаудена.

Милли, к своему удивлению, вдруг сказала:

— Энтузиазм со временем истощается, а руки устают.

Маргарет рассмеялась:

— Мы с вами ужасные изменщицы, не правда ли? Но должна сказать, что временами хочется облегчить душу.

Наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием горящих поленьев в камине. На потолке играли световые блики. Поставив чашку, Маргарет тихо спросила:

— Вам было очень горько от того, что тогда произошло? Я имею в виду между вами и Джими.

На мгновение у Милли перехватило дыхание, в комнате воцарилось молчание, исполненное смысла. Значит, Маргарет знала, знала все эти годы и молчала. Милли часто подозревала это и теперь, когда удостоверилась, почувствовала облегчение. Она ответила вполне искренне:

— Я никогда не была в нем уверена. А теперь вообще перестала думать обо всем, что было между нами в прошлом.

— Конечно,— сказала Маргарет,— время все лечит. Тогда казалось, что рана никогда не заживет. Но время проходит, все забывается, и раны заживают.

Милли помешкала в поисках подходящих слов, наконец тихо спросила:

— А вы... вы, должно быть, были ужасно возмущены и обижены?

— Да, помнится, я была оскорблена до глубины души. Любая женщина на моем месте чувствовала бы то же. Но в конце концов справляешься с собой. Ничего не поделаешь — долг обязывает.

Милли сочувственно произнесла:

— Вряд ли я смогла бы проявить такое великодушие. — И тут же импульсивно добавила: — А знаете, Брайен Ричардсон сделал мне предложение.

— И как вы?

— Еще не решила.— Милли озабоченно потрясла головой. — То мне кажется, что я люблю его, то не совсем в этом уверена.

— Жаль, я не могу вам помочь.— В голосе Маргарет проскользнули материнские нотки.— Я уже давно убедилась: нельзя жить по подсказке других. Каждый должен отвечать за себя и последствия своих решений, прав ты или ошибся.

Да, мысленно согласилась Милли и задала себе вопрос: сколько же можно тянуть с решением?

2

Плотно закрыв за собой дверь кабинета, Хауден снял трубку красного телефона — двойника того, что стоял у него в канцелярии Восточного блока. Это был «дежурный» телефон прямой связи с Белым домом.

— У телефона премьер-министр,— произнес он.

Голос телефониста ответил:

— Минуточку, сэр. Президент вас ждет.

Послышался щелчок, а затем грубовато-добро-душный голос спросил:

— Джим, это вы?

Хауден улыбнулся, услышав его тягучий говор Среднего Запада.

— Да, Тайлер,— ответил он.— Хауден на проводе.

— Как поживаете, Джим? Вам досталось в последнее время!

Он признался:

— Немного переутомился. Я объездил порядочный кусок страны за последние дни.

— Слышал. У меня был ваш посол, он показывал мне маршрут вашей поездки.— В голосе президента прозвучала озабоченность.— Но вы не вгоняйте себя в гроб от переутомления, Джим, вы еще нам нужны.

— Я остановился у края могилы,— ответил Хауден,— и рад слышать, что еще нужен. Будем надеяться, мои избиратели того же мнения.

Голос президента посерьезнел.

— Вы уверены, что вытянете избирательную кампанию? Уверены в ее успехе?

— Да, будет нелегко, но я справлюсь, если все условия, которые мы обсуждали, будут выполнены.— Он многозначительно добавил: — Все условия.

— Затем и звоню.— Хрипловатый голос в трубке сделал паузу.— Кстати, как у вас с погодой?

— Идет снег.

— Так я и думал.— Президент хохотнул.— Вы уверены, что вам еще нужны снега? Аляски, например.

— Да, нужны,— сказал Хауден.— Мы умеем обращаться со льдом и снегом. Мы живем среди них.— Он удержался от замечания, которое сделал министр природных ресурсов на заседании Кабинета: «Географически Аляска похожа на котел, в котором просверлены две дыры, а крышка закрыта плотно. Если снять крышку, мы получим большую территорию для развития сельского хозяйства, строительства, промышленности. А когда научимся побеждать холод, мы продвинемся еще дальше на север». Хаудену не хотелось думать об Аляске только как о факторе грозящей войны.

— Так вот,— сказал президент,— мы решили провести на Аляске плебисцит. Правда, мне еще предстоит повоевать за него — наши люди не любят снимать звездочки с флага, раз уж они на нем появились. Но, подобно вам, я надеюсь настоять на своем.

— Я рад,— сказал Хауден,— всей душой рад.

— Вы получили проект нашего совместного коммюнике?

— Да,— подтвердил Хауден.— Сердитый прилетал ко мне на Запад. Я сделал несколько замечаний и велел ему вместе с Артуром Лексингтоном подработать отдельные детали.

— Тогда завтра утром его можно будет опубликовать. После оглашения союзного договора между нашими странами я заявлю о самоопределении Аляски. Полагаю, что вы одновременно сделаете то же самое.

— Да,— сухо подтвердил Хауден,— Аляски и Канады.

— Значит, ровно в четыре часа пополудни.— Он добавил со смехом: — Давайте сверим наши часы!

— Да, в четыре,— ответил премьер-министр, чувствуя себя так, словно все дороги назад теперь отрезаны и наступил финал.

По проводам донесся тихий голос президента:

— Джим!

— Да, Тайлер?

— Международное положение все ухудшается, вы заметили?

— Что там говорить,— отозвался Хауден,— хуже некуда.

— Помните, я сказал, что молюсь, чтобы нам был дарован еще один мирный год. Это самое большее, на что мы можем рассчитывать.

— Да,— сказал Хауден,— я помню.

Наступила пауза, словно президент старался подавить свое волнение, потом он сказал спокойным голосом:

— Мы делаем с вами славное дело, Джим... Лучшее из всего, что было... для наших детей... для внуков и всех тех, кому еще предстоит родиться.

Президент помолчал, затем раздался легкий щелчок, и линия отключилась. Положив трубку на красный телефон, Хауден постоял в задумчивости, оглядывая тихий кабинет, уставленный книжными шкафами. Со стены на него смотрел портрет Джона Макдоналда, основателя Канадской Конфедерации, государственного деятеля, бонвивана и отчаянного пьяницы.

Вот он, миг моего торжества, решил Хауден. Минутой назад президент в шутливой форме поступился Аляской, но шутка была всего лишь пилюлей, помогавшей проглотить горькое лекарство. Если бы не настойчивость и упорство Хаудена, президент никогда не пошел бы на такую уступку. Вместе с другими выгодами соглашения о союзе премьер-министр поднесет нации Аляску как большой великолепный апельсин на блюдечке в обмен на утрату Канадой части своего суверенитета. Непроизвольно ему вспомнилась детская разрезная азбука: А — апельсин. Нет, решил он, для канадских детей букву А должна символизировать Аляска: А — Аляска.

В дверь кабинета коротко постучали, и в ответ на разрешение премьер-министра войти на пороге появился Ярроу, престарелый управляющий резиденции Хаудена.

— Сэр, приехал господин Костон. Он говорит, что у него срочное дело.— За спиной Ярроу в коридоре выросла фигура министра финансов в тяжелой зимней шубе и шарфе. В руках он держал мягкую фетровую шляпу.

Хауден пригласил: «Входите, Стю!»

Войдя в кабинет, Костон махнул рукой Ярроу, подошедшему к нему, чтобы помочь раздеться.

— Не надо, я всего на несколько минут. Разденусь здесь.—Он сбросил шубу на стул, положив рядом шляпу и шарф. Повернувшись лицом к премьеру, он по привычке улыбнулся, провел ладонью по лысеющей голове, но, как только за Ярроу захлопнулась дверь, его лицо приняло озабоченное и даже мрачное выражение.

Хауден молча ждал.

Костон с трудом проговорил:

— Кабинет раскололся — прямо по центру.

Джеймс Хауден помолчал, осмысливая услышанное, а потом проговорил:

— Не понимаю. У меня создалось впечатление...

— Да и у меня тоже,— подтвердил Костон.— Я считал, что вы их всех уговорили — всех нас.— Он пренебрежительно махнул рукой.— Кроме одного или двух, от которых мы могли ожидать отставки.— Хауден кивнул. После возвращения из Вашингтона он провел два заседания Кабинета министров по вопросу о союзе. Первое напоминало совещание Комитета обороны, состоявшееся в канун Рождества. На втором энтузиазм членов Кабинета заметно возрос, так как преимущества союзного договора начали овладевать умами большинства. Как и следовало ожидать, у него нашлись противники — Хауден предвидел неизбежность прошения об отставке от одного-двух министров, не согласных с идеей союза. Эти прошения, конечно, будут удовлетворены и дальнейшие попытки противостояния подавлены. Но такого раскола Кабинета... нет, этого он не ожидал!

Хауден хрипло приказал:

— Рассказывайте подробности!

— В отставку подают девять человек.

— Девять! — Значит, Костон не преувеличивал —это более трети кабинета.

— Я уверен, их было бы меньше,— извиняющимся тоном произнес Улыбчивый Стю,— если бы они не подпали под влияние...

— Влияние? — рявкнул Хауден.— Чье влияние?!

— Вы будете поражены, сэр,— Костон замялся, словно предчувствуя взрыв ярости со стороны премьер-министра,— когда узнаете, что во главе бунта стоит Адриан Несбитсон.

Ошеломленный, полный недоумения, Джеймс Хауден молча уставился на Костона, который поспешно пояснил:

— Сомневаться не приходится — это Адриан Несбитсон. Он начал действовать два дня назад и распропагандировал остальных.

— Идиот, старый безмозглый тупица!

— Нет,— запротестовал Костон,— это не совсем так. Этим от него не отделаетесь.

— Но между нами было соглашение, мы заключили сделку.— Договор, заключенный в самолете между ним и генералом Несбитсоном, был определенным: генерал-губернаторство за его поддержку соглашения о союзе.

Костон решительно заявил:

— Какую бы сделку вы ни заключили, он ее нарушил.

Они оба продолжали стоять. Премьер-министр угрюмо спросил:

— Кто же другие?

— Борден Тейн, Джордж Иоркис, Аарон Голд, Рита Бьюкенен... — Улыбчивый Стю бегло перечислил имена остальных.— Но Адриан — самый главный, все держится на нем.

— Люсьен Перро на нашей стороне? — Первым делом он подумал о Квебеке, о важности поддержки со стороны франкоканадцев.

Костон кивнул.

Неужто это не дурной сон, подумал Хауден, не кошмар, в котором голоса чудовищ заглушили голос разума? Может быть, через некоторое время он проснется и ничего этого не будет?

В дверь снаружи постучались, и вошел Ярроу.

— Автомобиль ожидает вас, сэр. Пора ехать в аэропорт.

Костон настойчиво сказал:

— Адриан стал совсем другим человеком. Похоже на то, как если бы...— Он пощелкал пальцами в поисках метафоры.— Как если бы в мумию влили кровь, и она ожила. Мы с ним поговорили, и должен вам сказать...

— Не нужно ни о чем говорить,— прервал его Хауден. Дело зашло слишком далеко.— Я поговорю с ним сам.

Хауден быстро рассчитал: время стремительно уходит, до оглашения союзного договора остались считанные часы.

— Адриан знает, что вы захотите поговорить с ним,— сказал Костон.— Остается только позвонить ему, чтобы назначить встречу.

— Где он?

— Вся эта группа собралась сейчас у Артура Лексингтона. Артур пытается переубедить их, но, боюсь, безуспешно.

Стюарт выжидающе кашлянул. Сегодня распорядок дня был исключительно плотным. Хауден представил себе автомобиль у входа, персональный «Авангард», разогревающий моторы в аэропорту, вертолет, ожидающий его в Монреале, зал, наполненный людьми... И он решительно сказал:

— Несбитсон полетит со мной в Монреаль. Если он сейчас же выедет в аэропорт, то успеет к моему самолету.

Костон быстро кивнул: «Хорошо, я беру это на себя».

Как только Хауден вышел, Костон взялся за телефон.

3

«Олдсмобиль» премьер-министра подкатил прямо к поджидавшему его самолету.

Сигнальные огни «Авангарда» уже ритмично вспыхивали во тьме. Аэродромная команда в меховых парках с капюшонами суетилась вокруг самолета, заканчивая последние приготовления к полету. Батарейная тележка была подключена к фюзеляжу, готовая к запуску моторов.

Шофер распахнул дверцу машины, и премьер-министр вышел. У края посадочной платформы его уже поджидал Брайен Ричардсон в шубе с поднятым воротником, чтобы защититься от ветра. Без всяких предисловий он сказал:

— Старика уже погрузили в самолет, он сидит в вашем салоне, пристегнутый к креслу, с бокалом виски в руках.

Хауден приостановился: «Стю уже рассказал вам?» — Ричардсон кивнул.

— Постараюсь урезонить его,— пообещал Хауден.— Не представляю себе, что еще можно сделать.

— А не попробовать ли сбросить его с самолета,— ухмыльнулся управляющий партийными делами мрачно.— Скажем, с высоты пять тысяч футов?

Несмотря на скверное настроение, Хауден рассмеялся.

— Чтобы получить двух мучеников: одного в Ванкувере, другого здесь.— Поднявшись на несколько ступенек по трапу, он прокричал через плечо: — Кроме того, послезавтра ожидаются новости получше!

— Счастливого пути, шеф! — пожелал управляющий партийными делами, но ветер отнес его слова в сторону.

В уютном салоне, освещенном мягким светом плафонов, в одном из четырех кресел с откинутой спинкой сидел генерал Несбитсон. Как и сказал Ричардсон, в руках у министра обороны был бокал с выпивкой, который он тут же поставил на столик, увидев премьер-министра.

Вслед за Хауденом в салоне появился сержант-стюард. Хауден кивнул головой и велел ему:

— Оставьте все как есть. Мне ничего не надо, и мы хотим остаться наедине.— Он бросил верхнюю одежду на одно из свободных кресел, а сам уселся в другое, напротив Несбитсона. Лампочка для чтения была включена, бросая сноп света на лысеющий череп и склеротические щеки генерала, подобно лампе, которую используют при допросе арестованных. А что, подумалось Хаудену, может быть, именно такой линии ему и следует придерживаться?

— Полет короткий, и у нас мало времени,— сказал он повелительным тоном.— Я полагаю, вы должны объяснить мне свое поведение.

«Авангард» уже двигался к взлетной полосе и, судя по движению, набирал скорость. Задержек не предвидится: сегодня, как знал Хауден, созданы все условия для их беспрепятственного и безопасного полета.

На миг старый вояка вспыхнул от обиды, но овладел собой и ответил с поразительной твердостью:

— А я считаю, что мое поведение ясно без всякого объяснения, премьер-министр. Я намерен подать в отставку в знак протеста против ваших действий, и вместе со мной на этот шаг решились еще несколько министров.

Джеймс Хауден спокойно осведомился:

— А не забыли ли вы кое о чем, генерал? Например, о нашем договоре — том самом, который мы заключили с вами здесь, в самолете, десять дней назад?

Взор старика был тверд и непреклонен, когда он ровным голосом ответил:

— Я стыжусь, вспоминая о нем. И думаю, что нам обоим должно быть стыдно.

— Говорите о собственном стыде,— вспылил Хауден,— а не о моем. Я пытаюсь спасти страну. А вы и такие, как вы, только губите ее, оглядываясь на прошлое.

— Если вы спасаете Канаду, то почему тогда предаете ее? — В его словах звучала неожиданная уверенность. Хауден вспомнил о том, что недавно сказал ему Стю Костон: «Адриан стал совсем другим человеком». Даже внешне он казался не таким сморщенным и согбенным, как прежде. В нем появилась какая-то особая стать.

— Если вы намекаете на соглашение о союзе,— завел спор премьер-министр,— то тут нельзя не согласиться, что мы выигрываем больше, чем теряем.

Старик горько усмехнулся:

— Роспуск собственной армии, приток в страну неограниченного числа янки, передача в их руки внешней политики страны — все это вы называете выигрышем?

Самолет на миг остановился, затем покатил вперед, набирая скорость для взлета. Цепочка сигнальных огней на взлетной полосе слилась в одну линию, мелькнула и пропала. Самолет поднялся в воздух. Спустя минуту со стуком встали на место шасси.

Премьер-министр прикинул: полет продлится двадцать минут, если не меньше. Как всегда в таких случаях, времени было в обрез. Он сказал:

— Страна стоит на грани войны, а вы принимаете в расчет только одну сторону.

— Почему? Я рассматриваю проблему всесторонне и вот что скажу: война или нет, ваш союзный договор означает начало конца. Американцы никогда не остановятся перед частичным союзом, они захотят иметь его во всем и проглотят нас полностью. Мы потеряем британский флаг, королеву, наши традиции...

— Нет,— возразил Хауден,— все это мы сохраним.

Старик фыркнул:

— Каким это образом? При открытой границе, когда американцы хлынут к нам потоком, включая негров и пуэрториканцев? Наша целостность как нации исчезнет, потому что мы превратимся в меньшинство. Более того, у нас возникнет неведомая нам доселе расовая проблема. Вы превратите Торонто во второе Чикаго, а Монреаль — в Новый-Орлеан. У нас имеется Закон об иммиграции, который вы так доблестно защищали в деле Дюваля. Зачем же выбрасывать его на свалку вместе с другими нашими завоеваниями?

— Да ничего мы не выбрасываем! — закричал Хауден в ярости.— Мы лишь приспосабливаемся к новым условиям. О да, проблемы возникнут, это бесспорно. Но они не будут так тяжелы, как в том случае, если мы останемся одинокими и беззащитными.

— Я этому не верю.

— Если говорить об обороне,—настаивал Хауден,— то соглашение о союзе гарантирует нам выживание. С точки зрения экономики Канада тоже получает огромные преимущества. А еще учтите аляскинский плебисцит, в результате которого Аляска станет канадской провинцией.

Несбитсон ворчливо сказал:

— Я учел то, что мы получим свои тридцать сребреников.

Слепой гнев едва не лишил Хаудена благоразумия. Подавив его усилием воли, он упрямо сказал:

— И все же, вопреки вашим утверждениям, мы не поступаемся своим суверенитетом.

— Нет? — сухо спросил генерал.— Но какой прок в суверенитете, если нам нечем будет его обеспечивать?

— Нам и сейчас нечем,— сердито возразил Хауден,— да и раньше наших сил хватало лишь на небольшие конфликты. Мощь у Соединенных Штатов. Передав нашу армию Соединенным Штатам и открыв границу, мы увеличиваем американскую мощь, которая становится нашей.

— Извините, премьер-министр,— сказал генерал Несбитсон с достоинством.— Тут я не могу с вами согласиться. То, что вы предлагаете, означает забвение нашей собственной истории, всего того, за что Канада боролась.

— Ошибаетесь! Я как раз пытаюсь это сохранить.— Хауден перегнулся к собеседнику, говоря серьезно и глядя прямо ему в глаза.— Я пытаюсь, пока еще не поздно, сохранить то, что нам дорого: свободу, честь, справедливость,— все прочее не имеет значения. Разве вам это не понятно?— заклинал он Несбитсона.

— Мне понятно одно: мы должны идти другим путем.

Бесполезно спорить с ним, подумал Хауден, но сделал еще одну попытку:

— Ответьте мне хотя бы на такой вопрос: как может Канада защитить себя от ядерных ракет?

Несбитсон несговорчивым гоном путано объяснил:

— Первым делом мы должны разместить по-новому наши обычные вооружения.

— Бросьте! — махнул рукой Хауден и угрюмо добавил:— Я не удивлюсь, если вы, будучи министром обороны, возродите кавалерию как род войск.

Утром, решил Хауден, он побеседует один на один с остальными министрами. Некоторых из них он сможет перетянуть на свою сторону. Но будут еще другие — в парламенте и повсюду,— которые займут ту же точку зрения, что и Адриан Несбитсон. Они последуют за ним, принимая желаемое за действительное... до последнего глотка радиоактивной пыли.

Но ведь он с самого начала предвидел неизбежность борьбы. Это будет жестокая борьба, и ему придется туго, даже если он сможет переубедить Несбитсона и заставит его распространять взгляды премьер-министра. Какое глупое невезение, что раскол Кабинета и поражение в деле Анри Дюваля совпали во времени.

Двадцать минут полета истекли, моторы сменили тон, и самолет пошел на снижение. Внизу показались огни, а где-то впереди небо озаряло сияние Монреаля.

Адриан Несбитсон снова взял в руки бокал с виски. Часть содержимого выплеснулась, но он все же допил остатки.

— Премьер,— сказал он,— лично я чертовски сожалею, что между нами произошел этот раскол.

Хауден безразлично кивнул:

— Вы, конечно, понимаете, что теперь я не могу рекомендовать вас на должность генерал-губернатора.

Старик вспыхнул:

— Я, кажется, уже дал вам понять...

— Да-да,— произнес Хауден резко.— Вы дали мне понять достаточно ясно.

Выбросив из головы мысли о Несбитсоне, он сосредоточился на делах, которые ему предстояло сделать до завтрашнего заседания парламента.

Анри Дюваль

1

Примерно в половине восьмого утра в квартире Алана Мейтланда на Гилфорд-стрит зазвонил телефон. Алан, все еще заспанный, в пижамных штанах без куртки — он никогда не надевал ее, и у него образовалась целая коллекция курток в магазинной упаковке,— в тот момент готовил себе завтрак на портативной двухкомфорной газовой плите. Выключив тостер, в котором он обычно сжигал хлеб до углей, если оставлял его без присмотра, он снял трубку на втором звонке.

— Доброе утро,— услышал он радостный голос Шарон.— Чем занимаетесь?

— Варю себе яйцо.— Потянув за собой телефонный провод, он глянул на песочные часы, стоявшие на кухонном столике.— Уже варится три минуты, осталась одна.

— Пусть варится еще пять минут,— предложила Шарон жизнерадостно.— Тогда вы съедите его завтра крутым. Дедушка приглашает вас на завтрак к нам.

Алан быстро прикинул возможности.

— Думается, я приму его предложение. — И тут же исправился: — По крайней мере спасибо, я хотел сказать.

— Хорошо, ждем вас.

Он торопливо добавил:

— Я полагаю, ваш дедушка знает, что сегодня утром состоится слушание дела Дюваля в суде?

— Именно об этом он и хочет с вами поговорить,— сказала Шарон.— Как скоро вы будете у нас?

— Через полчаса.

Одеваясь, он все же съел яйцо.

В особняке на Марин-драйв дворецкий, передвигавшийся так, словно у него болели суставы, проводил Алана в столовую со стенами, украшенными полированными панелями под цвет полотна. На узком раздвижном столе были приготовлены три столовых прибора, сверкавших серебром и белизной салфеток. В буфете из резного дуба виднелись покрытые крышками судки, вероятно с завтраком.

— Сенатор и мисс Шарон сейчас явятся сюда, сэр,— доложил дворецкий.

— Спасибо,— сказал Алан. В ожидании хозяев он прошелся по комнате и остановился возле окна, задрапированного атласными портьерами, с видом на широкую реку Фрейзер. Выглянув в окно, он увидел у берега большое скопление плотов, залитых лучами солнца, прорвавшимися сквозь утренний туман. Вот он, источник богатства этого дома и других, ему подобных, подумал Алан.

— Доброе утро, мой мальчик.— На пороге столовой стоял сенатор Деверо, рядом с ним — Шарон. Алан повернулся.

Как и в прошлый раз, голос сенатора звучал слабо. Сегодня он тяжело опирался на трость, с другой стороны его поддерживала под руку Шарон. Она тепло улыбнулась Алану. При виде ее у него опять перехватило дыхание.

— Доброе утро, сенатор,— поздоровался Алан. Он выдвинул из-за стола стул, в который сенатор уселся с помощью Шарон.— Надеюсь, вы здоровы?

— Я прекрасно себя чувствую, благодарю.— На какое-то время его голос обрел прежнюю звучность.— Единственная болезнь, которая временами мучает меня, — это недомогание под названием «старость». — Он оглядел Шарон и Алана. — Даже вы, молодые люди, не избежите этой болезни когда-нибудь.

Возле стола бесшумно возник дворецкий, который начал раскладывать завтрак на подогретые тарелки. Здесь были яичница по-флорентийски и омлет. Алан предпочел яичницу.

Шарон заботливо предложила:

— Если хотите, можно приготовить вареные яйца.

— Нет, благодарю вас.—Алан оглядел щедрую порцию, поданную ему. — Я их готовлю дома, потому что отлично умею кипятить воду.

— Что касается кипячения, то вы умеете кипятить не только воду,— заметил сенатор.— Я убедился, что ваше умение кипятить приводит к неожиданным результатам.

Когда дворецкий удалился, тихо прикрыв за собой дверь, Шарон объявила:

— Я иду сегодня в суд. Надеюсь, вы не возражаете?

— Зря вы сообщили мне об этом.— Алан улыбнулся Шарон.— Я буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Внезапно сенатор Деверо осведомился:

— А скажите, мой мальчик, ваша юридическая фирма процветает?

— Честно говоря, нет.— Алан грустно усмехнулся.— Сначала нам не повезло, и наши сбережения быстро испарились. Потом мы даже начали разоряться. И этот месяц, боюсь, не будет удачным.

Шарон нахмурилась в недоумении:

— Позвольте, разве известность не помогла вам приобрести клиентов? Не может быть, чтобы популярность не принесла свои плоды!

— Сначала я тоже так думал,— чистосердечно признался Алан,— но оказалось, что она только отпугнула клиентов. Мы с Томом не далее как вчера обсуждали эту проблему. — Он пояснил сенатору: — Том — мой партнер.

— Мне это известно,— признался старый сенатор.— Я навел кое-какие справки о вас обоих.

— Дело в том,— объяснил Алан,— что осторожные клиенты, такие, как, например, бизнесмены, не хотят, чтобы их адвокаты были чересчур популярны, а другие, у ко-го на руках мелкие юридические дела, считают нас слишком важными или слишком дорогими для них.

Сенатор согласился:

— Весьма здравая оценка ситуации, я бы сказал.

— Коли так,— воскликнула Шарон,— это ужасно несправедливо!

— Насколько я понял,— заметил сенатор,— господин Льюис интересуется корпоративным правом?

Алан с удивлением ответил:

— Верно, Том всегда проявлял к нему интерес. Он хотел бы специализироваться в этой области. — Полный любопытства, он пытался угадать, к чему сенатор затеял этот разговор.

— Мне пришла в голову мысль,—задумчиво произнес сенатор,— что было бы не худо оказать вам помощь, для чего нам нужно решить два вопроса. Во-первых, речь идет об авансе в счет гонорара за услуги в деле Дюваля. Я полагаю, две тысячи долларов удовлетворят вас?

От неожиданности Алан проглотил большой кусок непрожеванной яичницы. Ошеломленный, он ответил:

— Честно говоря, сенатор, я надеялся получить что- то в пределах этой суммы при окончательном расчете, не в виде аванса.

— Позвольте мне дать вам совет, мой мальчик.— Сенатор покончил с небольшой порцией яичницы и теперь, отодвинув тарелку, перегнулся через стол к Алану. Никогда не цените себя дешево. Среди профессионалов — в юриспруденции, медицине и других областях — самые высокие гонорары чаще всего получают те, у кого больше наглости или самоуверенности. Будьте самоуверенным, мой мальчик. Это поможет вам продвинуться по службе.

— А кроме того,— сказала Шарон, — выплата большого гонорара позволит дедушке снизить подоходный налог.

Алан улыбнулся:

— Благодарю вас, сэр. Если дело обстоит так, то я принимаю ваш совет... и аванс.

— Теперь обратимся ко второму вопросу.— Сенатор вытащил из кармана пиджака сигару и обрезал ее кончик. Закурив, он продолжил:—Фирма «Каллинер, Брайант и другие» занимается ведением большинства моих дел, требующих юридической помощи. В последнее время, однако, объем такой работы настолько возрос, что я подумываю о передаче части дел другой конторе. Надеюсь, вы и господин Льюис не будете возражать против того, чтобы взять на себя ведение дел фирмы «Деверо фористри лимитед». Фирма располагает значительными суммами на юридические услуги, которые составят солидную базу для вашей адвокатской конторы. Вопросы, связанные с вашим гонораром, мы обсудим позже.

— Не знаю, что и сказать,— промолвил Алан,— разве только то, что у меня сегодня потрясающее утро.— Он испытывал желание испустить восторженный крик. Нужно немедленно позвонить Тому и поделиться с ним радостной вестью.

Шарон улыбалась.

— Я так и думал, что вы обрадуетесь, мой мальчик. Но есть еще одно дело, которое нуждается в обсуждении. Однако, прежде чем мы займемся им...— Он глянул на Шарон.— Будь добра, милая, приготовь чек на две тысячи долларов, чтобы я только подписал его.— Подумав, добавил: — Лучше всего на банк «Консолидейтед фанд».

Когда купаешься в деньгах, иронически подумал Алан, главная забота состоит в том, чтобы решить, в каком банке снять со счета.

— Слушаюсь, дедушка,— весело отозвалась Шарон и вышла, забрав с собой чашку с кофе.

Когда дверь закрылась, сенатор повернулся лицом к гостю.

— Можно вас спросить,— обратился он к Алану прямо,— каковы ваши чувства к Шарон?

— Мы не говорили с ней об этом,— спокойно ответил Алан,— но как-нибудь на днях я попрошу у нее руки.

Сенатор довольно кивнул:

— Я так и предполагал. Вы, конечно, понимаете, что Шарон будет богата — по праву наследования.

— Я догадывался об этом.

— А вы не считаете, что разница в состоянии может помешать счастливому браку?

— Нет,— ответил Алан убежденно.— Я намерен упорно работать и добиться успеха. Если мы любим друг друга, было бы глупо видеть в этом препятствие нашему браку.

Сенатор Деверо вздохнул.

— Вы отменно здравомыслящий и способный молодой человек.— Он сплел пальцы рук на животе и, глядя на них, медленно сказал: — Мне бы хотелось, чтобы мой сын — отец Шарон — был больше похож на вас. На мою беду, он знает толк лишь в быстроходных моторных лодках, в женщинах того же пошиба и более ни в чем.

Что тут скажешь, подумал Алан, абсолютно нечего сказать. Лучше сидеть молча.

Наконец сенатор поднял глаза на Алана.

— Отношения между вами и Шарон — ваше личное дело. Шарон сама примет решение, так было всегда. Но со своей стороны я скажу, что, если ее решение будет в вашу пользу, я не буду вам препятствовать.

— Благодарю,— сказал Алан. Он чувствовал, как вместе с благодарностью его охватывает блаженство. Сколько событий за одно утро! Он вскоре сделает Шарон предложение, может быть, даже сегодня.

— И в завершение нашего сегодняшнего разговора,— сказал старик,— у меня есть к вам одна просьба.

Алан с готовностью ответил:

— Если это в моих силах, сэр, я ее выполню.

— Скажите: вы рассчитываете выиграть процесс в суде?

— Да, конечно, я уверен, что выиграю его.

— А есть ли возможность проиграть?

— Такая возможность всегда есть,— согласился Алан.— Служба иммиграции не уступит без борьбы. Но у нас на руках сильные козыри, гораздо сильнее, чем прежде.

— А что, если вы допустите небрежность в опровержении доводов ваших противников? Могли бы вы проиграть дело — так, чтобы все было шито-крыто,— проиграть намеренно?

Алан покраснел:

— Да, но...

— Мне нужно, чтобы дело было проиграно,— сказал сенатор Деверо тихо.— Я хочу, чтобы вы проиграли, а Анри Дюваль был депортирован. Такова моя просьба.

Прошло не менее минуты, пока смысл просьбы дошел до сознания Алана. Отказываясь верить своим ушам, Алан запротестовал сдавленным голосом:

— Вы отдаете себе отчет в том, о чем просите?

— Да, мой мальчик,— ответил сенатор осторожно.— Думаю, вполне отдаю. Я понимаю, что прошу многого, потому что знаю, как много значит для вас это дело. Но поверьте мне, у меня есть на то важные и веские причины.

— Выкладывайте,— потребовал Алан,— что за причины?

— Как вы понимаете, этот разговор должен остаться между нами, в пределах этой комнаты. Если вы согласитесь, на что я сильно надеюсь, то никто, даже Шарон, не узнает о том, что произошло между нами.

— Причины...— вполголоса настаивал Алан, — назовите причины!

— Их две. Сначала я укажу наименее важную. Ваш скиталец принесет больше пользы нашему делу — и делу других, таких, как он, если его выдворят из страны, несмотря на все усилия защитников. Некоторые люди достигают своего истинного величия в мученичестве. Пусть Анри продолжает нести венец мученика.

Алан спокойно заметил:

— А на самом деле, говоря языком политиков, вы добиваетесь, чтобы партия Хаудена выглядела хуже в глазах избирателей, потому что она вышвырнула Дюваля вон, а ваша партия — лучше, потому что вы пытались спасти его или по крайней мере делали вид, что пытались.

Сенатор чуть заметно пожал плечами:

— Вы сами выбрали слова, мой мальчик, я предпочел другие.

— А вторая причина?

— Я старик, и у меня безошибочный нюх на политические скандалы. Я чую его уже сейчас.

— Скандал?!

— Да, вполне вероятно, что вожжи управления страной перейдут в новые руки. Звезда Хаудена тускнеет, наша— восходит.

— Ваша собственная,— уточнил Алан,— не моя.

— Откровенно говоря, я надеялся, что со временем она станет и вашей. Но пока скажем так: фортуна повернулась лицом к партии, в которой я имею честь состоять.

— Вы сказали: скандал,— продолжал настаивать Алан,— объясните, о каком скандале идет речь?

Глаза Алана встретились с твердым взглядом сенатора.

— Ваш скиталец, если он останется в стране, обязательно превратится в постоянный источник беспокойства для его покровителей. Такие, как он, не могут приспособиться к новым условиям жизни. Я основываюсь на долгом опыте — подобные случаи уже бывали раньше. Если это произойдет, если он сорвется и натворит бед, возникнет повод для упреков в адрес нашей партии — нам будут колоть им глаза точно так, как мы делаем это сейчас своим противникам.

— Что же заставляет вас думать, что он, как вы выразились, сорвется?

Сенатор Деверо твердо ответил:

— Иначе не может быть! С его прошлым... в условиях нашего северо-американского общества...

— Не могу с вами согласиться, — горячо запротестовал Алан,— я готов оспаривать ваши слова, пока не охрипну.

— А вот ваш партнер по юридической конторе другого мнения,— мягко сказал сенатор.— Насколько я помню, он сказал, что в этом Дювале есть какой-то скрытый дефект, как он выразился, словно трещина прошла посередине, и что, если его пустить на берег, он, пользуясь словами вашего партнера, «развалится на куски».

Алан с горечью подумал: значит, Шарон передала деду разговор, состоявшийся у них в день разбирательства дела в суде. Знала ли она о том, что он может обернуться против Алана? Возможно, и знала. Он начал сомневаться в искренности поступков людей, которые его окружают.

— Очень жаль,— сказал он холодно,— что вы не подумали об этом раньше, прежде чем взяться за это дело.

— Даю слово, мой мальчик, если бы я знал, что оно так закончится, я ни за что не взялся бы за него. — В голосе старика слышалась искренность. — Я недооценил вас. Я считал дело абсолютно безнадежным, поэтому и взялся за него. Я и в мыслях не держал, что вы так замечательно справитесь с ним.

Нужно пошевелиться, подумал Алан, тронуться с места, может быть, мускульное усилие успокоит сумятицу в мыслях и приведет их в порядок. Отбросив ногой стул, он встал и подошел к окну, у которого стоял прежде. За окном он опять увидел реку. Солнце разогнало туман. Бревна, связанные в илоты, мерно покачивались на воде.

— Иной раз приходится принимать решение, которое причиняет нам боль, — говорил сенатор за его спиной, — но потом мы приходим к выводу, что оно было единственно верным и мудрым.

Повернувшись, Алан сказал:

— Мне бы хотелось выяснить кое-что, если вы не против.

Сенатор Деверо также отодвинулся вместе со стулом от стола, но продолжал сидеть, повернувшись к Алану.

— Прошу вас.

Если я откажу вам в просьбе, что тогда будет с предложениями, которые вы мне сделали: юридические консультации, работа в «Деверо фористри»... и всем остальным?

Сенатор поморщился.

— Я бы не хотел, чтобы вы так ставили вопрос, мой мальчик.

Но я ставлю его именно так,— сказал Алан резко и замолчал в ожидании ответа.

— Тогда... при известных обстоятельствах... я был бы вынужден передумать...

— Спасибо,— ответил Алан,— мне нужна была ясность.

С горечью он подумал, что перед ним уже открылась земля обетованная — и вот...

На мгновение его охватила слабость, соблазн поддаться искушению: никто... даже Шарон... никогда не узнает. И дело-то проще-простого: опустить одно, небрежно изложить другое, уступить в третьем... Он заслужит упрек профессионалов, но он же молод, неопытность будет ему оправданием. Такие вещи быстро забываются.

Затем он отбросил эту мысль так, словно она никогда не приходила ему в голову. Он заговорил ясно и твердо: Сенатор Деверо, я уже заявлял вам, что намерен победить в суде, а теперь и подавно — моя решимость окрепла в десятки раз,— я обязательно одержу победу, в чем готов поклясться всем самым святым для меня.

Ответа не последовало. Только глаза, устремленные в потолок, и уставшее от безмерных усилий лицо.

— И еще одно,— голос Алана приобрел язвительные нотки,— я хочу, чтобы вы уяснили себе: отныне вы не являетесь моим работодателем, мой клиент — Анри Дюваль, и только он.

Дверь в столовую открылась, на пороге появилась Шарон с узкой полоской бумаги в руке. Она неуверенно проговорила:

— Что-нибудь случилось?

Алан указал на чек:

— Он не понадобится. Не стоит беспокоить «Консолидейтед фанд».

— Почему, Алан, почему? — Шарон замерла с побледневшим лицом, забыв закрыть рот.

Внезапно ему захотелось причинить ей боль.

— Ваш дражайший дедушка сделал мне предложение,— ответил он бешено.— Какое — можете сами спросить у него. В конце концов, вы тоже входите в условия сделки.

Он протиснулся в дверь, грубо задев ее плечом, и не останавливался, пока не добрался до своего обшарпанного «шевроле» на подъездной дорожке.

Развернув машину, он погнал ее на большой скорости в город.

2

Алан Мейтланд резко постучал в наружную дверь номера, снятого для Анри Дюваля в отеле «Ванкувер». Спустя некоторое время дверь приоткрылась, и показалась широкая приземистая фигура Дэна Орлиффа. Распахнув дверь, репортер спросил:

— Где ты так задержался?

— У меня была еще одна встреча,— ответил Алан коротко. Войдя в номер, он оглядел уютную гостиную, где не было никого, кроме Дэна Орлиффа.— Пора ехать. Анри готов?

— Почти готов,— ответил репортер, кивнув на дверь в спальню.— Он там, одевается.

— Пусть оденет темный костюм,— сказал Алан.— Он больше подходит для суда.— Накануне они купили для Анри два новых костюма, туфли и другие мелочи туалета на деньги, пожертвованные ему поклонниками. Костюмы были куплены готовыми, после небольшой подгонки они выглядели на Анри вполне прилично.

Дэн покачал головой:

— Он не может надеть темный костюм — он его подарил.

Алан раздраженно спросил:

— Как так подарил?

— Так, как я сказал. К нему в номер зашел коридорный, одного с ним роста. И Анри отдал ему костюм. Просто так. Ах да, к костюму он присовокупил пару рубашек и туфли.

— Если это шутка,— рявкнул Алан,— я не вижу в ней ничего смешного.

— Послушай, приятель,— окрысился Орлифф,— если тебе прищемили хвост, это не значит, что ты должен набрасываться на меня. Говоря откровенно, я тоже не вижу здесь ничего смешного.

Алан поморщился.

— Извини. Это у меня от нервного переутомления.

— Все случилось до того, как я появился здесь,— объяснил Дэн.— Очевидно, парень сильно понравился Анри, и тот решил сделать ему подарок. Я позвонил администратору, чтобы вернуть костюм, но коридорный уже ушел с дежурства.

— А что говорит Анри?

— Да ничего. Только пожал плечами и сказал, что у него будет еще много костюмов и ему нравится делать подарки.

— Придется намылить ему голову,—сказал Алан мрачно. Он подошел к двери в спальню, распахнул ее и увидел Анри в светло-коричневом костюме, блестящих туфлях и белой рубашке с аккуратно завязанным галстуком. Тот стоял перед зеркалом, любуясь собой. При виде Алана он повернулся и просиял:

— Я выгляжу хорошо, правда?

Его простодушная мальчишеская радость была такой заразительной, что Алан не удержался и тоже улыбнулся. Волосы у Анри были подстрижены и аккуратно расчесаны на пробор. Было видно, что вчерашний день не прошел даром, а дел было много: медицинский осмотр, интервью для прессы и телевидения, покупки, примерка костюмов, посещение парикмахерской.

— Конечно, ты выглядишь прекрасно,— подтвердил Алан, пытаясь говорить суровым голосом,— но это не значит, что ты можешь раздаривать новые костюмы, купленные специально для тебя.

Лицо Анри Дюваля приняло обиженное выражение.

— Тот, кому я дал костюм,— мой друг.

— А как я выяснил,— заметил Дэн, стоявший позади Алана,— он встретился с этим другом сегодня утром впервые. Анри заводит друзей что-то слишком быстро.

Алан приказал:

— Ты не должен дарить новую одежду никому, даже друзьям. Понял?

Молодой скиталец надул губы, как ребенок. Алан вздохнул. Очевидно, ему не удастся избежать проблем с адаптацией Анри Дюваля к новым условиям. А вслух он сказал:

— Пора ехать, не то мы опоздаем в суд.

На пороге Алан остановился и, оглядев номер, сказал Дювалю:

— Если мы выиграем в суде, то сегодня же будем искать тебе комнату для постоянного проживания.

Молодой скиталец посмотрел на него с недоумением:

— А почему не здесь? Это место хорошее.

Алан резко ответил:

— Несомненно, только, к несчастью, у нас нет столько денег.

Анри Дюваль радостно заверил:

— Газета заплатит!

— Только за один сегодняшний день,— объяснил Дэн Орлифф. — Мой издатель уже ворчал, что номер слишком накладен для газеты. Ах да, вот еще что: Анри решил, что отныне мы должны ему платить, когда будем его фотографировать. Он объявил мне об этом утром.

Алан почувствовал, как его снова охватывает раздражение.

— Он ни черта не смыслит в этих вещах. Я надеюсь, ты не намерен напечатать такую чушь в газете?

— Я-то нет,— сказал Дэн,— но другие могут напечатать, если услышат от него такое. Полагаю, тебе придется серьезно поговорить с нашим молодым другом.

3

Перед залом, где должно было состояться заседание суда, бурлила толпа. Места для публики уже были заполнены, и швейцары вежливо, но твердо отклоняли попытки вновь прибывших проникнуть в зал. Протискиваясь сквозь толпу, оставляя без внимания вопросы репортеров, преследовавших его, Алан провел Анри Дюваля в зал через центральный вход.

Алан уже успел переодеться в адвокатскую мантию с накрахмаленным белым жабо. Сегодня состоится официальное заседание с соблюдением всех протокольных требований. Каждый раз, когда он бывал здесь, его поражали внушительные размеры зала с мебелью из резного дуба, дорогим красным ковром и под цвет ему темно-красными с золотом портьерами на высоких сводчатых окнах. Сквозь венецианские шторы зал наполнял яркий солнечный свет.

За одним из длинных адвокатских столов, перед судейским креслом под балдахином, украшенным королевским гербом, сидели на стульях с прямыми спинками Эдгар Креймер, А. Р. Батлер и представитель судоходной компании Толленд.

В сопровождении Анри Дюваля Алан прошествовал ко второму столу. Справа от него располагалась галерея для прессы, плотно забитая журналистами, к ним пробирался Дэн Орлифф, прибывший позднее других. У подножия судейского кресла, лицом к залу, сидели секретарь суда и стенограф. За спиной адвокатов, там, где располагались зрители, стоял приглушенный гул разговоров.

Скосив взгляд, Алан заметил, что двое адвокатов повернулись к нему. Они улыбнулись и закивали, он ответил поклоном на их приветствие. Только Эдгар Креймер упорно смотрел в сторону, как и прежде. Через минуту рядом с Аланом тяжело плюхнулся в кресло Том Льюис, тоже одетый в мантию. Оглядевшись по сторонам, он непочтительно заметил: «Похоже на нашу контору, только чуточку попросторнее». Затем кивнул Дювалю: «Доброе утро, Анри».

Алан не переставал ломать себе голову, как сообщить своему партнеру новость о том, что им теперь не приходится рассчитывать на гонорар за работу, которую они выполняют, что он в своей необузданной гордыне отверг плату, на которую они по всей справедливости имеют право, каковы бы ни были причины его ссоры с сенатором Деверо. Возможно, на этом закончится их партнерство, и, как бы там ни было, им обоим придется туго.

Он вспомнил о Шарон. Теперь он был убежден, что она ничего не знала о том предложении, которое собирался сделать ему ее дед. Иначе он не выслал бы ее из комнаты. Если бы она осталась рядом с ним, она бы тоже протестовала. А он как последний дурак обидел ее, заподозрив во всех грехах. Он вспомнил жестокие слова, которые бросил ей: «Вы тоже входите в условия сделки!» Ах, если б можно было взять их назад! Теперь он был уверен, что она не пожелает увидеться с ним снова.

Тут он вспомнил, что Шарон обещала быть сегодня в суде. Он вытянул шею, разглядывая места для публики. Как он и ожидал, ее в зале не было.

— Встать, суд идет! — прокричал секретарь суда.

Чиновники, адвокаты и публика поднялись с мест. Судья Стэнли Виллис, шурша мантией, вошел в зал и занял свое место.

Когда присутствующие уселись, секретарь объявил:

— Начинается заседание верховного суда, тринадцатое января, слушается дело Анри Дюваля.

Алан встал. Быстро покончив с вступительной частью, он сказал:

— Милорд, на протяжении многих веков любая личность, подпадающая под юрисдикцию короны, независимо от того, находится ли она в нашей стране временно или постоянно, имеет право обратиться к суду в поисках справедливости. Излагая суть дела вкратце, я заявляю, что именно нарушение прав человека служит основанием для обращения моего клиента в суд.

В определенном смысле, как знал Алан, нынешнее заседание будет сугубо формальным и сведется к обсуждению непонятных для публики пунктов закона между ним и А. Р. Батлером. Поэтому он заранее решил сделать упор на гуманной стороне процесса, чтобы не оставлять слушателей равнодушными к судьбе Дюваля. И он продолжил:

— Я прошу суд обратить внимание на ордер о депортации, выданный службой иммиграции.—Алан процитировал документ по памяти: — «А посему вы подлежите задержанию и будете высланы из страны туда, откуда вы прибыли в Канаду, либо в страну, подданным или гражданином которой вы являетесь, либо в страну, где вы родились, либо в такую страну, какая будет вам указана...» Ни один человек,— выдвинул довод Алан,— не может быть выслан из страны в четыре разных места одновременно. Поэтому должно быть вынесено конкретное решение, какое именно из четырех мест имеется в виду. Кто же должен вынести такое решение? — патетически воскликнул Алан.— Конечно же, власти, выдавшие данный ордер. Однако такого решения нет — ордер означает только то, что мой клиент Анри Дюваль подлежит заточению на корабле.

В силу этого документа, а вернее, его бессилия, заявил Алан, капитан судна был поставлен перед необходимостью выбора одного из четырех вариантов. И Алан страстно воскликнул: «Это походит на то, как если бы вы, ваша милость, приговорили преступника либо к трем годам тюрьмы строгого режима, либо к заключению в местной тюрьме на полгода, либо к дюжине гребков веслом и при этом заявили: пусть кто-либо из посторонних, за стенами данного суда, сам определит, чего он больше заслуживает».

Прервав на минуту речь, чтобы отхлебнуть глоток воды из стакана, наполненного Томом, Алан заметил на лице судьи тень улыбки. А. Р. Батлер с непроницаемым видом делал какие-то пометки.

Алан продолжил:

— Поэтому, милорд, я смею утверждать, что ордер о депортации, касающийся моего клиента Анри Дюваля, лишен законной силы, так как его решение не может быть выполнено точно.

Теперь он обратился к краеугольному камню своих доказательств, к делу Rex vs Ahmed Singh, для чего зачитал решение судьи из сборника судебных протоколов, который он захватил с собой. В деле 1921 года, если отсечь юридические хитросплетения, канадский судья вынес решение: отвергнутый иммигрант Ахмед Сингх не может быть депортирован лишь на корабль. Точно так же, настаивал Алан, этого нельзя сделать и в отношении Анри Дюваля.

— В глазах закона,— заявил Алан,— обе ситуации идентичны. Вот почему по иску о нарушении прав человека ордер о депортации должен быть отменен, а мой клиент выпущен на свободу.

А. Р. Батлер пошевелился и сделал еще одну пометку. Скоро ему представится возможность выдвинуть собственные возражения и встречные аргументы. А пока Алан продолжал разливаться соловьем, обосновывая свои доводы. Недаром он заявил сенатору Деверо, что намерен победить...

Сидя рядом с А. Р. Батлером, Эдгар Креймер прислушивался к затянувшемуся разбирательству с чувством обеспокоенности.

Он обладал практическими познаниями в юриспруденции, и эти знания, а также инстинкт подсказывали ему, что слушание идет не в благоприятном для департамента иммиграции направлении. Кроме того, он предчувствовал, что в случае оправдательного вердикта в департаменте начнут искать козла отпущения и самой очевидной кандидатурой будет он сам.

Креймер понял это во время грубого и резкого внушения по телефону, которое сделал ему секретарь премьер-министра два дня назад: «Премьер-министр крайне недоволен тем, как вы провели дело в суде... Вы не должны были соглашаться на специальное слушание... Премьер- министр ожидает более удачного исполнения вами ваших обязанностей в будущем». Секретарь передал нагоняй с плохо скрытым злорадством.

Эдгар Креймер снова закипел от обиды из-за допущенной к нему несправедливости. Ему даже отказали в возможности оправдаться, объяснить премьер-министру, что специальное дознание было ему навязано судьей и, оказавшись в ситуации, из которой было только два выхода, он выбрал наименее болезненный и самый скорый.

Все, что он делал за время своего пребывания в Ванкувере, было правильным. В Оттаве он получил от заместителя министра исчерпывающие и ясные инструкции: если скиталец Дюваль не соответствует требованиям Закона об иммиграции, он не должен быть допущен в страну ни при каких обстоятельствах. Более того, Эдгару Креймеру предписывалось принять все меры, включая юридические, чтобы воспрепятствовать его иммиграции. Особо подчеркивалось следующее обстоятельство: ни политическое давление, ни требования публики не должны учитываться при отправлении закона. Это указание, заявил заместитель министра, исходит от самого министра Уоррендера.

Эдгар Креймер скрупулезно следовал полученным инструкциям. Так он поступал всегда на протяжении всей своей жизни. Как утес, омываемый штормовыми волнами, он противился всем попыткам нарушить Закон об иммиграции, принятый парламентом. Он проявил непреклонность и преданность, ни в чем не отступил от служебных обязанностей. И не его вина, что выскочка-адвокат и введенный в заблуждение судья свели на нет все его старания.

Начальство, он надеялся, поймет его. И все же... недовольство премьер-министра тоже что-нибудь да значит.

Выговор, полученный от премьер-министра, может испортить карьеру государственного служащего, встать преградой на пути его дальнейшего продвижения по служебной лестнице. Даже после смены правительства мнение бывшего премьер-министра продолжает висеть дамокловым мечом над головой служащего.

Правда, в данном случае выговор не имел существенного значения, премьер-министр, вероятно, уже забыл о нем. Тем не менее Эдгар Креймер смутно ощущал, что на ясном небосклоне его будущего появились зловещие тучи. Он должен избегать любых опрометчивых шагов. Если его имя еще раз привлечет к себе внимание премьер-министра, ему несдобровать.

Тем временем в зале суда слова лились бесконечным потоком. В некоторых случаях судья прерывал прения отдельными вопросами, Алан Мейтланд и А. Р. Батлер вежливо оспаривали какую-то малозначительную деталь закона: «...Мой ученый друг утверждает, что ордер составлен точно в соответствии с разделом 36. Но отсутствие запятых меняет его смысл, поэтому я оспариваю точность изложенного...»

Эдгар Креймер всей душой возненавидел Алана Мейтланда. У него опять возникло желание помочиться, как всегда, когда им овладевали сильные чувства, особенно гнев. И вообще, у него теперь не оставалось сомнений, что его болезнь прогрессирует — боли из-за задержек стали сильнее. Он пытался отвлечься... забыться... думать о чем-либо постороннем.

Он скосил глаза на Анри Дюваля, тот широко ухмылялся, не понимая ни слова из того, что говорилось, его взгляд бесцельно блуждал по залу суда. Инстинкт, никогда не обманывавший Креймера... его прежний опыт... подсказывали ему, что этот человек не способен стать оседлым иммигрантом. На пути встанет его прошлое. Какую бы помощь ни оказывали ему, этот тип не сможет адаптироваться к условиям страны, которую он не в состоянии понять. У таких людей жизнь катится по наклонной плоскости: сперва короткий период трудолюбия, затем безделье, поиски легкой жизни, слабость и отчаяние, наконец — преступление и тюрьма. Множество подобных случаев содержит досье иммиграционной службы — вот она, грубая реальность, на которую закрывают свои лучистые глаза такие идеалисты, как этот юнец адвокат.

— ...Конечно же, милорд, единственная проблема в удовлетворении иска о нарушении прав человека — вопрос о законности содержания под стражей моего клиента...

Неотступная мысль об одном и том же, позывы помочиться, почти невыносимая боль, казалось, были выше его сил. Эдгар Креймер в отчаянии заерзал на стуле. Но нет, он не покинет своего места. Все, что угодно, только не привлекать к себе внимания. Закрыв глаза, он молил судьбу о перерыве.

Дело оказалось не таким пустяковым, как полагал сначала Алан Мейтланд. А. Р. Батлер сопротивлялся упорно, оспаривая каждый довод, цитируя прецеденты в опровержение дела Rex vs Ahmed Singh. Судья тоже был исключительно придирчив, заставляя Алана, по каким-то своим соображениям, рассматривать представленные факты со всех сторон.

Теперь наступила очередь А.Р. Батлера приступить к защите действий иммиграционной службы.

— Никто не отменял свободы личности, милорд,— заявил он.— Дюваль, находясь здесь, в зале суда, использовал свои законные права, как любой гражданин, но этим исчерпал их.

Алан отметил, что держится старый адвокат, как всегда, с помпой, а его звучный, любезный голос производит на публику сильное впечатление.

— Я утверждаю,— продолжал А. Р. Батлер,— что допуск в страну таких личностей, как Дюваль, при описанных обстоятельствах, неизбежно откроет ворота Канады для потока иммигрантов. Это будут не те иммигранты, с которыми мы привыкли иметь дело. Это будут иммигранты, не помнящие места своего рождения, не имеющие проездных документов и обладающие нечленораздельной речью.

Алан вскочил на ноги.

— Милорд, я протестую против замечания моего уважаемого оппонента. Вопрос о том, как изъясняется тот или иной человек...

Взмахом руки судья усадил его.

— Господин Батлер,— сказал он мягким голосом, — вряд ли вы сами или я можем помнить, где мы родились.

— Я хотел этим сказать, милорд...

— А кроме того,— твердо прервал его судья,— я полагаю, многие из местных семейств, ныне высокоуважаемые граждане, ведут свое происхождение от тех, кто сошел на берег Канады, не имея проездных документов. Я могу указать на некоторых из них.

— С позволения вашей милости...

— А что касается нечленораздельной речи, то я сам страдаю от косноязычия, когда бываю в провинции Квебек.— Судья спокойно кивнул: — Можете продолжать, господин Батлер.

На миг лицо старого адвоката покрылось краской, но, справившись с собой, он продолжил:

— Я хотел сказать лишь то... и, несомненно, выразился не вполне удачно, на что мне было указано вашей милостью, что канадский народ имеет право на защиту от засилья иммигрантов согласно уложениям Закона об иммиграции. — Со стороны казалось, что его слова звучат веско и убедительно, но, как знал Алан, теперь наступила очередь Батлера хвататься за соломинку.

Некоторое время после начала слушания Алан не мог отделаться от дурных предчувствий, он опасался, что при всех своих стараниях может проиграть процесс, и даже на этом последнем этапе Анри Дюваль будет приговорен к возвращению на «Вастервик», который отплывает в море нынче вечером. А сенатор Деверо сочтет, что его уговоры подействовали на Алана... Но теперь к нему вернулась уверенность в успехе.

Ожидая, когда закончится очередная порция аргументов Батлера, он переключился мыслями на Дюваля. Несмотря на собственную убежденность в том, что молодой скиталец окажется ценным приобретением для страны, утренний инцидент в гостинице не мог не обеспокоить его. С тревогой он вспомнил о сомнениях Тома Льюиса, высказанных им ранее: «В нем есть какая-то червоточина, какая-то слабина... не по его вине, возможно, только какой-то душевный надлом в нем произошел».

Все это ерунда, запротестовал Алан, для любого человека, каково бы ни было его прошлое, требуется время, чтобы приспособиться к новым условиям. А помимо всего прочего, важен сам принцип: свобода личности и гражданские права человека. Разглядывая зал, он на миг встретился глазами с Эдгаром Креймером. Что ж, он докажет этому выхолощенному чиновнику, что есть законы посильнее, чем его спорные административные уложения.

Снова центр внимания суда переместился на Алана — А. Р. Батлер, исчерпав свои аргументы, уселся. Алан хотел было вернуться к своим прежним доводам: к тому, как прошло заседание апелляционной комиссии департамента иммиграции. А. Р. Батлер запротестовал, судья отклонил протест, но тут же вскользь заметил:

— Если обе стороны не будут возражать, я считаю, что можно объявить небольшой перерыв.

Готовый из вежливости согласиться с предложением судьи, Алан увидел выражение глубокого облегчения на лице Эдгара Креймера. Он также заметил, что последние минуты директор департамента беспокойно ёрзал на стуле с высокой спинкой, словно ему было крайне неудобно на нем. Внезапная догадка... какой-то инстинкт... заставили его, поколебавшись, заявить:

— С разрешения вашей милости, я был бы признателен, если бы вы до перерыва позволили мне закончить эту часть моих аргументов.

Судья Виллис кивнул.

Алан приступил к анализу апелляционной процедуры, критикуя состав комиссии из трех человек, включая Эдгара Креймера и проводившего специальное дознание сотрудника иммиграционной службы Джорджа Тэмкинхила.

«Разве можно ожидать, чтобы комиссия в таком составе подвергла сомнению выводы своего ближайшего коллеги? С другой стороны, могла ли такая группа людей отклонить решение, объявленное самим министром иммиграции и гражданства в палате общин?» — задавал Алан риторические вопросы.

А. Р. Батлер, воздев руки, горячо воскликнул:

— Мой друг намеренно представляет дело в искаженном свете. Эта группа специально была создана с целью пересмотра...

Судья наклонился вперед. Судьи всегда ревниво относятся к административным судам — об этом Алану было отлично известно. Устремив взгляд на Креймера, он окончательно уразумел, что заставило его воспрепятствовать началу перерыва. Как ни говори, с его стороны дурно поддаваться порыву мстительной злобы, которой он никогда раньше не замечал за собой. А главное, для нее не было никакого повода: дело уже выиграно, и он знал это. С чувством тревоги Алан ждал последствий.

Заключительные тирады почти не доходили до сознания Креймера, отуманенного мучительной болью. Он молча умолял Алана закончить свою речь, надеясь на обещанный судьей перерыв.

Судья Виллис язвительно заметил:

— Насколько я понимаю, эта так называемая апелляция представляла собой не что иное, как простое штампование ведомством иммиграции собственного решения. Почему надо называть это апелляцией? — Устремив суровый взгляд на Креймера, судья продолжил: — Я заявляю представителю министерства иммиграции и гражданства, что суд питает серьезные сомнения...

Но Эдгар Креймер уже был не в силах слушать. Физическая боль, усилившиеся позывы помочиться истощили его терпение. Ум и тело не могли более ничего воспринимать. Согнувшись от боли, он отодвинул стул и устремился из зала.

— Остановитесь! — послышался резкий, повелительный окрик судьи.

Он не обратил внимания. Уже в коридоре, ускоряя шаги, он услышал голос судьи, обратившегося к А. Р. Батлеру: «Передайте этому должностному лицу... неуважение к суду... в другом подобном случае... штраф за оскорбление суда...» И тут же резкое восклицание: «Объявляется перерыв на пятнадцать минут!»

Перед глазами Креймера поплыли краткие хлесткие сообщения репортеров, которые будут немедленно переданы по телефону: «Сегодня в ходе слушания дела Дюваля в верховном суде Британской Колумбии Эдгар С. Креймер, директор департамента иммиграции, был обвинен в неуважении к суду. В то время, когда судья делал Креймеру критическое замечание, тот демонстративно покинул зал суда, игнорируя приказ судьи задержаться».

Такое появится во всех газетах и будет прочитано публикой, сослуживцами, подчиненными, начальством, министром иммиграции и самим премьер-министром.

Он никогда не сможет оправдаться.

Он знал, что его карьера кончена. Последуют выговоры, и если его оставят на службе, то без надежд на продвижение. Ему будут поручать менее ответственную работу, уважения убавится. А может быть, с ним поступят иначе: потребуют медицинского освидетельствования, после чего попросят уйти в отставку.

Наклонившись вперед, он прислонился лбом к прохладной стене туалета, с трудом удерживая безутешные слезы.

4

Том Льюис спросил:

— Ну и что дальше?

— Если хочешь знать,— ответил Алан,— то я сам в недоумении.

Они стояли на ступенях парадной лестницы верховного суда. День, переваливший на вторую половину, был необыкновенно теплым и не по сезону солнечным. Пятнадцать минут назад суд вынес благоприятный вердикт. Согласно приговору, Анри Дюваль не подлежал депортации на корабль, поэтому сегодня вечером он не отправится в плавание на теплоходе «Вастервик». Приговор был встречен аплодисментами, которые судья Виллис остановил сдержанным жестом. Алан задумчиво сказал:

— Анри еще не является законным иммигрантом, и полагаю, его в конце концов могут выслать в Ливан, где он пробрался на теплоход. Но я не думаю, что правительство пойдет на это.

— Я тоже так считаю,— согласился Том.— Вот глядя на Анри, не скажешь, что его гложут заботы.

Они посмотрели на лестничную площадку, где в окружении плотного кольца репортеров, фотокорреспондентов и поклонников стоял Анри Дюваль. Среди них было несколько женщин. Бывший скиталец с удовольствием позировал фотографам, улыбаясь и выпячивая грудь.

— Что за скользкий тип в верблюжьем пальто рядом с Анри? — спросил Том, указывая на красномордого рябого молодчика с сальными волосами. Тот положил руку на плечо Анри и позировал перед объективами вместе с ним.

— Какой-то зазывала из ночного клуба. Он прилип к Дювалю и говорит, что хочет, чтобы Анри выступал на сцене. Я против, но Анри уцепился за эту идею.— Алан медленно добавил: — Не знаю, как и повлиять на него.

— А ты говорил с Дювалем о работе, которую нам предлагали для него? Матрос на буксире — вполне подходящее дело.

Алан кивнул:

— Он ответил, что хотел бы оглядеться, прежде чем приступит к работе.

У Тома взметнулись брови.

— Вот как! Что-то он держится слишком независимо, верно?

Алан резко бросил: «Да!» Ему пришло в голову, что ответственность, которую он добровольно взвалил на себя, будет для него несколько обременительной.

После паузы Том заметил:

— Ты понял, почему Креймер выскочил из зала суда?

Алан медленно кивнул:

— Да, я вспомнил, о чем ты говорил мне прошлый раз после слушания дела в суде.

— И решил воспользоваться ситуацией? — спросил Том спокойно.

— Я же не предполагал, чем это обернется. Но я видел, что он готов взорваться.— Алан жалобно вздохнул.— И теперь сожалею об этом.

— Полагаю, что Креймеру тоже придется пожалеть,— сказал Том.— Ты его уделал. Я сейчас разговаривал с А. Р. Батлером, между прочим, неплохой парень, если приглядеться к нему поближе. Так вот, он сказал, что Креймер считается одним из лучших государственных служащих — честный и работящий. Если процитировать дословно, мой ученый коллега выразился так: «Учитывая жалкую плату, которую получают у нас государственные служащие, креймеры нашей страны гораздо лучше, чем мы того заслуживаем».

Алан промолчал.

— По словам Батлера,— продолжал Том Льюис,— Креймер уже заработал себе один выговор — от самого премьер-министра. Надо думать, случившееся с ним сегодня послужит поводом для второго. Можешь гордиться тем, что ты его добил.

Алан ответил не сразу.

— Мне стыдно за всю эту историю.

Том согласился:

— Тогда поделим стыд на двоих.

Дэн Орлифф отделился от группы людей, окружавших Анри Дюваля, и подошел к ним. Под мышкой он держал свернутую газету.

— Мы едем к Анри Дювалю,— объявил он.— Кое у кого припасена бутылочка, чтобы отметить событие. Едете с нами?

— Нет, благодарю,— ответил Алан. Том тоже отрицательно покачал головой.

— Как хотите! — Собираясь вернуться, он подал Алану газету.— Это дневной выпуск. О тебе здесь мало, больше будет в вечернем.

Под пристальными взглядами Алана и Тома компания с Анри Дювалем двинулась вниз по лестнице. В центре ее был мужчина в верблюжьем пальто. Одна из женщин подхватила Анри под руку. Бывший скиталец счастливо улыбался, польщенный общим вниманием к своей особе. Он даже не оглянулся.

— Он у меня за это получит,— сказал Алан,— я ему вправлю мозги. Не могу же я оставить его, бросить на произвол судьбы.

Том саркастически усмехнулся:

— Желаю тебе удачи!

— Он еще выправится,— стал убеждать его Алан,— у него же хорошие задатки. И никогда не знаешь заранее, никогда не предугадаешь наверняка, что из кого получится.

— Верно,— сказал Том,— наверняка не предугадаешь.

— Даже если из него ничего не получится,— настаивал Алан,— принцип важнее конкретного человека.

— Это уж точно,— ответил Том, спускаясь по лестнице вслед за Аланом,— так было всегда.

За дымящимися спагетти в итальянском ресторанчике Алан сообщил Тому новость о гонораре. К его удивлению, Том воспринял ее почти равнодушно.

— Я, вероятно, сделал бы то же самое,— сказал он.— Не переживай, как-нибудь выкрутимся.

У Алана защипало в глазах от чувства признательности и благодарности. Чтобы скрыть свои эмоции, он уткнулся в газету, полученную от Дэна Орлиффа.

На первой странице был помещен репортаж о слушании дела Дюваля в суде, но он был напечатан до вынесения приговора Дювалю и скандала с Эдгаром Креймером. По сообщению агентства «Канадиен пресс», сегодня в парламенте «с серьезным и важным заявлением» должен выступить премьер-министр. О характере заявления не сообщалось, но, по слухам, оно связано с ухудшением международной обстановки. Раздел новостей последнего часа содержал, помимо таблицы результатов скачек, единственную небольшую заметку:

Сегодня утром в своем ванкуверском доме скончался от сердечного приступа сенатор Ричард Деверо. Ему было семьдесят четыре года.

5

Дверь в дом была открыта, Алан вошел. Шарон была одна в гостиной.

— Ох, Алан! — Она подошла к нему, у нее были красные от слез глаза.

Он тихо сказал:

— Я поспешил сюда, как только узнал.— Он нежно взял ее за руки и повел к оттоманке. Они уселись рядышком.

— Ничего не говори,— сказал он,— если не хочется.

Спустя некоторое время Шарон сказала:

— Это случилось... примерно через час после твоего ухода.

Он начал было с раскаянием:

— Неужели это произошло из-за...

— Нет.— Ее голос звучал глухо, но твердо.— У него уже было два сердечных приступа. Весь год мы опасались следующего...

— Словами горю не поможешь,— продолжил он,— но мне все же хотелось сказать, что я очень огорчен.

— Я любила его, Алан. Он заботился обо мне с грудного возраста. Он был добрым, щедрым дедом...— Шарон всхлипнула.— О, я знаю все о политике: он был способен на низкие поступки, так же как и на

благородные. А иной раз казалось, что тут он просто не властен над собой.

Алан тихо сказал:

— Мы все такие. Наверно, так уж устроены.— Он подумал о себе и об Эдгаре Креймере, перед которым сам оказался небезгрешным.

Шарон подняла глаза и спросила:

— За всем этим я даже не узнавала... вы выиграли дело?

Он медленно кивнул:

— Да, выиграл.— Но его не оставляли сомнения, не больше ли он потерял, чем выиграл.

— Как только ты ушел,— сказала Шарон осторожно,— дедушка рассказал мне о том, что произошло между вами. Он сказал, что сожалеет о своей просьбе и намеревается сообщить тебе об этом.

Алан примирительно заметил:

— Теперь это уже не имеет значения.— Но в глубине души он чувствовал раскаяние от того, что не проявил утром больше терпимости.

— Дедушка хотел, чтобы ты знал...— говорила она прерывающимся голосом, глядя на него глазами, полными слез,— он сказал... что ты самый замечательный молодой человек из всех, кого он знает... и что если я не уцеплюсь за тебя и не выйду замуж...

У нее пресекся голос, она отвернулась. И очутилась в объятиях Алана.

Союзный договор

1

Было три часа двадцать минут пополудни. Оставалось сорок минут.

Ровно в четыре часа, одновременно в Оттаве и Вашингтоне, должно состояться оглашение союзного договора.

В помещениях парламента росло напряжение. Утром канцелярия премьер-министра оповестила, что ожидается «серьезное и важное заявление общенациональной значимости». О подробностях не сообщалось, поэтому на Парламентском холме снежным комом росли догадки и предположения.

И хотя в парламенте дела шли как обычно, чувствовалась атмосфера скрытого ожидания. Галереи для публики были уже заполнены, в дверях зала заседаний выстроилась очередь опоздавших. На дипломатической галерее рассаживались прибывшие послы, к соседней галерее устремились жены членов Кабинета, оспаривая друг у друга самые удобные места.

В кулуарах, коридорах, комнатах для прессы воздух гудел от разговоров. Слухи о расколе Кабинета широко распространились, но причины его, как знал Хауден, никому не были известны. Пройдя через правительственные кулуары, премьер-министр вошел в зал и занял свое обычное место. Спустя минуту разговоры смолкли.

Усевшись, он огляделся, затем открыл папку, которую принес с собой. Не слушая очередного оратора — какого-то заднескамеечника, обрадованного неожиданным вниманием к себе, — Хауден еще раз прочитал совместное заявление о переговорах и начало подготовленной им речи. Он работал над этой речью несколько дней урывками, наряду с другими делами, и закончил ее сегодня рано утром, после возвращения из Монреаля. Он почти не спал ночь, но чувствовал себя бодро — волнение и сознание важности момента будоражили нервы.

Речь, которую он произнесет сейчас в парламенте, в отличие от прежних была целиком и полностью составлена им самим. Никто, кроме Милли Фридмен, печатавшей тезисы, не видел ее и не работал над ней. Он знал: все, что он написал и сейчас скажет, идет от сердца. Парламент и народ услышат от него предложения, которые изменят ход истории страны. Для Канады они будут означать, по крайней мере на какое-то время, ограничение национального суверенитета. Но в конечном счете он был уверен, преимущества союза перевесят потери и обеспечат безопасность, которой страна была бы лишена, оставаясь в одиночестве. Осознание этого факта потребует мужества, и, вероятно, большего мужества, чем во времена, изобиловавшие бессмысленными восстаниями.

Но поймут ли это другие?

Да, некоторые поймут, решил Хауден, многие пойдут за ним из доверия, других убедит логика, а кое-кого и страх. Большинство населения уже настроено проамерикански — оно воспримет соглашение о союзе как логическое и верное продолжение отношений.

Но нельзя сбрасывать со счетов оппозицию, которая поднимется на жестокую борьбу с ним. Битва фактически началась.

Сегодня утром он имел беседу с восьмеркой раскольников из своего Кабинета во главе с Адрианом Несбитсоном. С помощью давления и личных просьб он склонил на свою сторону троих, пятеро остались непреклонны. Они подадут в отставку вместе с генералом Несбитсоном и поведут борьбу против союзного договора в качестве независимой оппозиционной группы. Несомненно, за ними последуют некоторые депутаты парламента, образовав костяк внутрипартийной оппозиции.

Это был серьезный удар, хотя и вполне предсказуемый. Его можно было бы легко перенести, если бы популярность правительства не понесла урон за последние недели. Как некстати подвернулся этот несчастный инцидент со скитальцем! Чтобы избежать новой вспышки гнева, Хауден решительно отмел все мысли о нем. Тут он заметил, что Гарви Уоррендер отсутствует на своей скамье. Не было и Бонара Дица, лидера оппозиции.

Чья-то рука опустилась на его плечо. Повернувшись, он увидел роскошную шевелюру из черных кудрей и залихватски закрученные усики Люсьена Перро. С обычной беспечностью франкоканадец поклонился спикеру и плюхнулся в свободное кресло Стюарта Костона, который ненадолго вышел из зала.

Наклонившись к премьер-министру, Перро прошептал:

— Как я слышал, нам предстоит жаркая схватка?

— Боюсь, что так,— пробормотал Хауден и тепло добавил: — Не могу передать, как много значит для меня ваша поддержка.

Перро пожал плечами с галльским безразличием, но в его глазах сияло озорство.

— Что ж, станем плечом к плечу и если падем в бою, то с грохотом! — Улыбнувшись, он пересел на свое место.

Парламентский паж положил перед премьер-министром конверт. Разорвав его, Хауден прочел записку, написанную рукой Милли Фридмен: «Президент готов покинуть Белый дом, чтобы отправиться в Капитолий». Милли поддерживала прямую связь с Вашингтоном. Так было предусмотрено на всякий непредвиденный случай. Пока все шло по плану.

У противоположного входа появился лидер оппозиции. Хаудену показалось, что он выглядит бледнее обычного и чем-то озабочен. Бонар Диц подошел к переднему ряду скамей и щелкнул пальцами, подзывая к себе пажа. Нацарапав записку, он свернул ее и передал подошедшему мальчику. К удивлению Хаудена, записка предназначалась ему самому: «Необходимо переговорить по неотложному личному делу, касающемуся Вас и Гарви Уоррендера. Встретимся тотчас же в комнате 16. Б. Д.».

Встревоженный, Хауден взглянул на скамью лидера оппозиции, тот уже вышел.

2

В тот момент, когда в зале появился Бонар Диц, в приемную канцелярии премьер-министра крупным шагом вошел Брайен Ричардсон. Лицо управляющего партийными делами было угрюмым. В руках он держал обрывок телетайпной ленты. Не тратя слов даром, он приказал Милли:

— Свяжитесь с шефом, где бы он ни был, быстро. Он мне нужен.

Милли показала на телефонную трубку, которую держала у уха, и одними губами беззвучно произнесла: «Вашингтон». Она вскинула глаза на стенные часы.

— Время еще есть,— сказал Ричардсон.— Если шеф в парламенте, вызовите его сюда.— Он положил перед Милли телетайпную ленту.— Это из Ванкувера. Первостепенной важности.

Милли быстро прочитала ленту, положила трубку рядом с аппаратом и торопливо написала записку. Сложив записку и ленту в конверт, она запечатала его и нажала кнопку вызова. Почти сразу постучался и вошел паж. Милли приказала ему:

— Отнеси это быстро и сразу же возвращайся,— Когда мальчик ушел, она подняла трубку и принялась слушать линию. Спустя некоторое время она спросила, прикрыв трубку ладонью:

— Что, на самом деле так плохо — то, как обернулось дело в суде?

Ричардсон с горечью ответил:

— Невозможно придумать ничего другого, что поставило бы правительство в более дурацкое, неприглядное и затруднительное положение, чем то, в каком оно находится сейчас.

— Можно что-нибудь сделать, чтобы изменить его? Или совсем ничего?

— Если повезет и шеф согласится на мое предложение, то можно снизить потерю голосов на два процента.— Управляющий партийными делами рухнул в кресло и мрачно добавил: — В нашем положении стоит спасать и два процента.

Милли прислушалась к голосу на линии.

— Да,— сказала она,— принято.— Закрыв трубку ладонью, она пояснила Ричардсону: — Президент покинул Белый дом и направился в Капитолий.

Тот мрачно отозвался:

— Ура президенту! Надеюсь, он не заблудится по дороге.

Милли отметила время: три часа тридцать минут.

Ричардсон поднялся и подошел к ней.

— Милли, пусть все катится к чертовой матери. Давай поженимся.— Он помолчал и добавил: — Я подал в суд на развод, Элоиз не возражает.

— Ох, Брайен.— Глаза Милли наполнились слезами.— Подходящее же времечко ты выбираешь для объяснений! — Ее рука еще сжимала телефонную трубку.

— Да нет у нас времени! — сказал он грубо.— Нужно пользоваться тем, что нам осталось.

— Мне бы твою уверенность,— сказала она.— Я много думала об этом.

— Послушай,— настаивал он,— по общему убеждению, скоро начнется война. И может случиться все что угодно. Давай урвем хоть немного счастья за оставшиеся дни.

— Все не так просто,— вздохнула Милли.

Он бросил с вызовом:

— Но все зависит от нас!

Она печально ответила:

— Брайен, милый, не знаю я. Честно говорю, не знаю.

Или знаю, тут же подумала она. Не слишком ли многого я хочу, пытаясь соединить независимость и замужество? Но ведь это невозможно, убеждала она сама себя. Вероятно, она пользуется независимостью слишком долго, и теперь ей трудно ломать свои привычки.

Он неловко признался:

— Я люблю тебя, Милли. Конечно, я говорил тебе это, и мои чувства не переменились.— Он проклинал свое косноязычие, не позволявшее ему выразить глубину того, что он чувствовал. В некоторых случаях очень непросто найти слова.

Милли жалобно произнесла:

— А не могли бы мы на какое-то время оставить все как есть?

На какое-то время. Такой вот выход, подумал Ричардсон, так было всегда и так будет. На какое-то время — а там, рано или поздно, кто-то из них решит, что время давно прошло.

— Пусть будет так,— ответил он, и ему показалось, что он потерял нечто такое, чем никогда не обладал.

3

Бонар Диц уже поджидал премьер-министра в комнате 16 — большом роскошном кабинете, который примыкал к служебному помещению спикера палаты. Кроме них, в комнате никого не было.

Диц спокойно сказал:

— Благодарю за то, что явились без задержки.

Хауден резко кивнул, его не покидала тревога, вызванная запиской. Он нетерпеливо спросил:

— Что вы хотите сообщить мне насчет Гарви Уоррендера?

Не отвечая на вопрос, Диц начал издалека:

— Вы знаете, что мы соседи с Гарви Уоррендером?

— Да.— Хаудену было известно, что Уоррендеры и Дицы владели земельными участками, расположенными друг против друга через улицу.

— Сегодня утром жена Гарви вызвала меня к себе домой. — Лидер оппозиции пояснил: — Наши жены — близкие подруги.

Хауден нетерпеливо бросил:

— Продолжайте.

Диц замялся, нахмурив худощавое лицо, затем сказал:

— Гарви заперся в кабинете. Он не хотел выходить. Когда мы окликнули его, он пригрозил, что убьет себя.

Хауден, пораженный вестью, спросил:

— Ну и что, на самом деле?..

— Нет,— Диц энергично затряс головой.— Люди, которые грозят, обычно не кончают с собой, насколько мне известно.

— Тогда что же...

— В конце концов мы ворвались в кабинет. У них есть слуга, вместе с ним мы взломали дверь.

Его медлительность приводила Хаудена в ярость, он рявкнул:

— Так что же?!

— Нашим глазам предстал какой-то кошмар. Гарви обезумел. Мы пытались утихомирить его, но он бесновался с пеной у рта...

Словно обсуждая нечто отвлеченное, Хауден заметил:

— Я полагал, что такого рода сцены происходят только в романах...

— Можете поверить, что не только.— Диц снял пенсне и провел рукой по лицу.— Не дай мне Бог увидеть подобное снова.

Рассказанное плохо соотносилось с реальностью. Хауден торопил: «И что же случилось дальше?» Он окинул взглядом хрупкую фигуру собеседника, которую злой карикатурист изобразил как-то в виде стручка фасоли.

— Боже мой! — Диц зажмурился, потом открыл глаза, пытаясь успокоиться.— К счастью, слуга оказался дюжим человеком. Он обхватил Гарви, и мы смогли привязать его к креслу... а он не переставал бушевать, вырываться.

Это трудно, нелепо было себе представить.

— Я не могу поверить,— сказал Хауден. Он чувствовал, как у него дрожат руки.— Просто не могу поверить.

— Поверите, когда сами увидите Гарви,— сказал Диц мрачно.

— Где он сейчас?

— В госпитале Иствью. В смирительной рубашке, так, кажется, ее называют. Когда это случилось, жена Гарви знала, куда надо обратиться.

Премьер-министр резко спросил:

— В каком смысле знала?

— Очевидно, для нее приступ сумасшествия не был сюрпризом. Гарви находился под наблюдением психиатров уже давно. Разве вы не знали?

В смятении Хауден ответил:

— Понятия не имел!

— Вероятно, никто не имел об этом понятия. Жена Гарви мне потом призналась: она сама узнала о том, что он состоит на учете в психиатрической лечебнице, только после того, как они поженились. С ним уже случались припадки, когда он еще преподавал, но тогда дело замяли.

— Боже мой! — выдохнул Хауден.— Боже мой!

Они разговаривали стоя. Почувствовав слабость в ногах, Хауден опустился в кресло. Диц присел рядом.

Лидер оппозиции тихо сказал:

— Странно, не правда ли, что мы знаем друг о друге так мало, пока что-нибудь не стрясется.

Хауден с трудом соображал. Он не знал, что и думать. Гарви Уоррендер и он никогда не были близкими друзьями, но многие годы они были коллегами. Он спросил:

— А как жена Гарви пережила все это?

Бонар Диц протер стекла пенсне платочком, затем надел его и ответил:

— Теперь, когда все закончилось, она на удивление спокойна. По-моему, даже испытывает облегчение. Я представляю себе, каково ей было жить рядом с ним.

— Да,— подтвердил Хауден,— полагаю, что ей было нелегко.— С Гарви вообще никто не мог ладить. Хаудену припомнились слова Маргарет: «Иногда мне кажется, что Гарви немного не в своем уме». Тогда он согласился с ней, но и не предполагал, насколько она была права.

Бонар Диц спокойно заявил:

— Теперь не приходится сомневаться, что Гарви Уоррендер будет признан душевнобольным. Обычно врачи не торопятся с подобным диагнозом, но в данном случае такое заключение требует чистой формальности.

Хауден тупо кивнул и по привычке потер горбинку на носу. Диц предложил:

— Мы постараемся сгладить этот инцидент в парламенте, насколько возможно. Я шепну своим людям, чтобы они не поднимали шума вокруг Гарви. Газеты, конечно же, тоже промолчат.

Да, подумал Хауден, иногда газеты проявляют деликатность.

Ему пришла в голову одна мысль. Он облизал губы и спросил:

— Когда Гарви бредил... он ничего не говорил такого... особенного?

Лидер оппозиции покачал головой.

— В основном что-то нечленораздельное... бессвязные слова... Что-то по латыни. Я ничего не понял в его бреде.

— И... больше ничего?

— Если вы имеете в виду вот это,— проговорил Бонар Диц спокойно,— то лучше вручить вам его сейчас.— Из внутреннего кармана он вытащил конверт, адресованный «Достопочтенному Джеймсу М.Хаудену». Почерк, хотя размашистый и неровный, несомненно, принадлежал Гарви Уоррендеру.

Хауден взял конверт и вскрыл его трясущимися руками.

Внутри было два документа, один из них был простым листом писчей бумаги, на котором тем же нетвердым почерком было прошение Гарви Уоррендера об отставке с поста министра. Другой лист представлял собой пожелтевшую от времени программу партийной конференции девятилетней давности, на обратной стороне которой было нацарапано роковое соглашение, заключенное между ним и Гарви Уоррен дером.

Бонар Диц пристально следил за лицом Хаудена.

— Конверт лежал раскрытым на столе Гарви,— сказал он.— Я решил запечатать его. Мне показалось, что так будет лучше.

Хауден медленно поднял на него глаза. Мускулы на его лице дергались. По телу прошла дрожь, словно в приступе лихорадки. Он прошептал:

— И вы... видели то... что там внутри?

— Я хотел бы ответить отрицательно, но это будет неправдой. Да, я заглянул в конверт. Тут мне нечем гордиться, но боюсь, любопытство оказалось сильнее меня.

Страх, леденящий душу страх охватил Хаудена. Значит, отставки не избежать. Этот злосчастный клочок бумаги все-таки погубил его... Собственное чрезмерное честолюбие, безрассудство... неверная оценка давнего прошлого уничтожили его. Возвращение ему оригинала расписки— не более чем обычная уловка. Конечно, Бонар Диц снял копию, копию можно в любой момент предъявить и опубликовать, как это не раз делалось в отношении лиц, обвиняемых во взятках, подложных чеках, тайных сговорах. Пресса поднимет вой, оппоненты начнут выставлять собственную добродетель. С ним, как с политической фигурой, будет покончено. Отрешенно, как о ком- то постороннем, он думал, что же будет дальше.

— Что вы намерены делать с документом? — спросил он Дица.

— Ничего.

Сзади послышался шум открываемой двери, приближающиеся шаги. Бонар Диц резко сказал: «Мы с премьер-министром желаем остаться наедине». Вошедший удалился, дверь закрылась.

— Ничего? — спросил Хауден голосом, полным недоверия.— Совсем ничего?

Лидер оппозиции осторожно проговорил:

— Я о многом размышлял сегодня утром. Мне следовало бы воспользоваться документом, который оставил Гарви. Если мои люди узнают, что я не пустил его в ход, они мне никогда этого не простят.

Верно, подумал Хауден, многим хотелось бы разделаться с ним любыми средствами. В его сознании забрезжила надежда: неужели возможно отменить смертный приговор — на условиях Дица, разумеется?

Диц тихо произнес:

— Но сам я, однако, не способен на такой поступок. Я не любитель копаться в грязи — слишком много ее пристает к тебе самому.

Но я поступил бы именно так по отношению к тебе, подумал Хауден, я поступил бы так, не колеблясь ни минуты.

— Возможно, я бы тоже решился на такой шаг, если бы не одно соображение. Видите ли, я могу одолеть вас другим способом.— Диц помолчал, потом со спокойной уверенностью сказал: — Страна и парламент никогда не примут соглашения о союзе. Вы потерпите поражение, а я одержу победу.

— Так вы знаете?

— Уже несколько дней.— Диц впервые улыбнулся.— Ваш дружок в Белом доме тоже имеет оппозицию. К ним просочились сведения. Два сенатора и конгрессмен прилетали в Канаду на встречу со мной. Они представляют группу политиков, которым не нравятся ни идея договора, ни его условия. Они проинформировали меня довольно подробно.

Хауден сказал:

— Отказ от союза с Соединенными Штатами равносилен самоубийству Канады — ее уничтожению.

— А я считаю, что объединение равносильно национальному самоубийству,— спокойно сказал Диц.— Мы уже пережили несколько войн. И пусть лучше мы переживем еще одну, но как независимая нация.

— Я надеюсь, вы измените свои взгляды,— сказал Хауден,— когда взвесите все обстоятельства серьезно и тщательно.

— Я уже все обдумал, и мы определили курс своей политики.— Лидер оппозиции улыбнулся.— Вы уж извините, если я приберегу свои аргументы для дебатов и предвыборной кампании. Вы, конечно, назначите выборы?

— Да,— сказал Хауден.

Диц кивнул:

— Я так и думал.

Как бы по общему согласию, они встали. Хауден промолвил, испытывая неловкость:

— Я полагаю, мне следует поблагодарить вас за услугу. — Он взглянул на конверт, который держал в руках.

— Не стоит, это поставит нас в неловкое положение.— Диц протянул руку.— Вскоре мы начнем сражение. Посыпятся оскорбления, как это обычно бывает. Хотелось бы надеяться, что они по крайней мере не будут носить личного характера.

Хауден пожал протянутую руку.

— Да, постараемся избежать личных выпадов.— Что ж, подумал он, при всей худобе в фигуре Бонара Дица больше благородства и статности, чем ему казалось раньше.

Чувствуя, с какой быстротой летят минуты, премьер-министр поспешно вошел в свой парламентский кабинет с пачкой бумаг в руке. Он был настроен решительно.

В кабинете его ждали четверо: Ричардсон, Милли Фридмен, Маргарет Хауден, только что прибывшая на заседание парламента, и Эллиот Прауз. Ответственный секретарь то и дело беспокойно поглядывал на часы.

— Время есть, но в обрез,— отрывисто бросил Хауден. Он обратился к Маргарет: — Подожди меня, дорогая, во внутреннем кабинете.

Когда она ушла, он вытащил из кипы бумаг телетайпную ленту, которую прислал ему Ричардсон. Это было сообщение о ванкуверском вердикте: освобождение Анри Дюваля, выговор судьи Эдгару Креймеру. Он прочитал ее несколько минут тому назад.

— Плохи наши дела,— начал Ричардсон,— мы можем спасти положение...

— Знаю,— прервал его Хауден,— именно этим я и собираюсь заняться.

Теперь им овладело сознание того, что у него развязаны руки. Как ни прискорбна трагедия с Гарви Уоррендером, он испытывал облегчение, освободившись от гнета висевшей над ним угрозы: письмо с отставкой Уоррендера — коряво написанное, но тем не менее имеющее силу — находилось в его распоряжении. Он велел управляющему партийными делами:

— Немедленно дайте в прессу заявление о том, что Дювалю будет выдана временная иммигрантская виза, и, сославшись на меня, можете добавить, что правительство не собирается опротестовывать решение ванкуверского суда и добиваться депортации Дюваля. А также укажите, что по моей личной рекомендации Кабинет предполагает издать указ о признании иммигрантского статуса Дюваля в самое ближайшее время. Можете вставить что-нибудь о том, что правительство относится с полным уважением к прерогативам суда и правам личности. Вам все ясно?

Ричардсон одобрительно кивнул:

— Черт возьми, еще бы не ясно. Давно бы так...

— Нет, еще не все.— Слова так и слетали с языка, тон был непререкаемым.— Не упоминая меня, дайте журналистам понять, что Креймер отстранен от обязанности директора департамента и отозван для дисциплинарного взыскания. Более того, если вы сможете внушить им, что Креймер неправильно истолковал намерения правительства в отношении Дюваля с начала до конца, то будет еще лучше.

— Отлично,— сказал Ричардсон,— я так и сделаю.

Повернувшись к ответственному секретарю, премьер-министр приказал:

— А вы, Прауз, вызовите заместителя министра и передайте ему мои инструкции насчет Креймера. Можете добавить, что, по моему мнению, Креймер не пригоден к ответственным постам и подлежит увольнению.

— Да, сэр,— ответил Прауз.

— Скажите также заместителю министра, что господин Уоррендер заболел, и я завтра назову имя его преемника — напомните мне об этом.

— Да, сэр,— ответил Прауз, поспешно записывая его распоряжения.

Премьер-министр на минуту замолчал, чтобы перевести дыхание.

— Вот новое сообщение.— Милли воспользовалась паузой. Она протянула ему телеграмму министерства иностранных дел, только что полученную от верховного комиссара Канады в Лондоне. Телеграмма начиналась словами: «Ее величество королева милостиво согласилась принять приглашение...»

Ага, значит, королева приезжает. Ее визит как нельзя кстати, размышлял Хауден, и окажет большую помощь. Мысленно прикинув, он сказал: «Я объявлю о ее визите в парламенте завтра». Сегодня еще преждевременно объявлять о согласии королевы, но завтра, после оглашения союзного договора, новость будет выглядеть как намек на королевское одобрение. Когда сообщение о договоре достигнет Лондона, в Букингемском дворце уже не смогут изменить решение.

— Получено шесть прошений об отставке,— добавила Милли серьезно,— как вы и ожидали.— Она держала в руках несколько листов бумаги, сшитых скрепкой. На верхнем из них Хауден увидел подпись Адриана Несбитсона.

— Я возьму их с собой в зал заседаний и ознакомлю с ними членов Кабинета.— Не стоит откладывать это дело на потом, подумал Хауден, нужно рубить узел сразу. Он сказал Милли:

— Есть еще одно прошение об отставке, но держите его при себе.— Он достал письмо Гарви Уоррендера и подал его Милли.— Мы задержим его на несколько дней, пока не подыщем подходящую кандидатуру.

Не стоит этим сообщением создавать дополнительное впечатление об отсутствии единства в Кабинете, а кроме того, отставка Гарви не имеет отношения к соглашению о союзе. Его заявление можно придержать недельку, а потом объяснить причину отставки ухудшением здоровья, что на этот раз соответствует действительности, усмехнулся Хауден.

Тут ему в голову пришла мысль, он обратился к Ричардсону:

— Я хочу получить от вас кое-какие сведения. За последние дни лидер оппозиции принял неофициальную делегацию из Соединенных Штатов: двух сенаторов и одного конгрессмена, представляющих группу политиков из Вашингтона. Мне нужны имена, даты, места встреч — все, что можете узнать.

Управляющий партийными делами кивнул:

— Постараюсь, дело нехитрое.

Он может использовать эту информацию в дебатах как оружие против оппозиции. Его встреча с президентом была официальной и освещалась в печати. Встреча Дица с делегацией из Вашингтона прошла тайно. Изображенная соответствующим образом, она приобретает запашок заговора. Народу такое не понравится, а разоблачение заговора, сделанное им самим, может стать чувствительным ударом по оппозиции. Он подавил укол совести. Это Бонар Диц может позволить себе проявление благородства и терпимости в политической борьбе, Хауден же не должен миндальничать, когда под угрозой находится его положение премьер-министра.

Эллиот Прауз нервно произнес: «Пора!»

Хауден кивнул. Войдя во внутренний кабинет, он закрыл за собой дверь. Маргарет стояла у окна. Повернувшись, она улыбнулась. С тех пор как ее попросили удалиться из приемной, она томилась от одиночества, но терпеливо ждала, зная, что есть вещи, предназначенные для ушей других людей, только не для ее собственных. Таков удел жены премьер-министра. В отличие от Милли Фридмен ее всегда ограждали от служебных дел мужа. Возможно, она виновата в этом сама: ее никогда не интересовала политика, и, как бы там ни было, теперь уже поздно протестовать. Она тихо сказала:

— Я пришла пожелать тебе удачи, Джими.

Он подошел к ней и поцеловал ее в обращенное к нему лицо.

— Благодарю, милая. Похоже, нам всем нужна удача.

Она спросила:

— Дела обстоят так скверно?

— Вскоре состоятся выборы,— сообщил он.— Говоря по чести, у партии мало шансов победить на них.

— Знаю, тебе бы этого не хотелось, но, если такое случится, я не стану огорчаться — мы будем жить для себя.

Он неохотно кивнул:

— Иногда мне кажется, что только эта мысль и поддерживает меня. Однако для себя у нас не останется много времени — русские не позволят.

Он физически ощущал, как уходят секунды.

— Если случится так, что я проиграю,— сказал он,— ты должна знать: у нас останется очень мало денег.

Маргарет грустно согласилась:

— Да, знаю.

— Могут поступить дары — возможно, крупные суммы денег. Я решил не принимать их.— Он спросил себя: поймет ли его Маргарет? Поймет ли, что в конце своей жизни — долгой дороги, идущей от детского приюта к высочайшему посту в государстве,— он не может опять зависеть от благотворительности.

Маргарет взяла его за руку, стиснув ее своей.

— Не беда, Джими,— произнесла она с волнением в голосе.— Конечно, позор для страны, в которой премьер-министр остается бедняком после того, как отдал столько сил бескорыстной службе на благо родины. Может быть, когда-нибудь такой порядок изменится. Но нам уже будет все равно.

Чувство благодарности и любви к ней переполняло его. Как велико их доверие друг другу? Он задумался и сказал:

— Есть одна вещь, в которой я должен был признаться тебе уже давно.— Он протянул ей старую программу партийной конференции — распиской вверх,— возвращенную ему Бонаром Дицем.

Маргарет внимательно прочитала ее.

— Откуда бы она ни взялась, расписку следует теперь сжечь.

Он спросил ее с любопытством:

— Ты не против?

— Нет,— ответила она,— хотя у меня есть возражение другого рода: почему ты не доверился мне раньше?

— Мне было стыдно.

— Что ж,— сказала Маргарет,— это понятно.— И, поколебавшись, добавила: — Ты можешь успокоить свою совесть тем, что эта бумажка не заставила тебя кривить душой, кроме как в отношении Гарви Уоррендера. Ты всегда оставался самим собой и поступал так, как должно.— Она вернула ему программу и, вздохнув, тихо добавила:— В каждом человеке есть и дурное, и хорошее. Сожги ее, Джими, ты оплатил ее своими трудами уже давно.

Подойдя к камину, он зажег спичку, наблюдая, как горит бумага. Он держал ее за уголок, пока пламя не коснулось руки. Уронив бумагу, он смотрел, как пламя поглощает то, что от нее осталось, а потом растер это каблуком в пепел.

Маргарет порылась в своей сумочке и вытащила оттуда вырезку из газеты.

— Я нашла это в утренней газете и сохранила для тебя.

Он взял вырезку и прочитал: «Для тех, кто рожден под знаком Стрельца, сегодня день удачи. Прилив начался...»

Не закончив читать, он смял газету в комок.

— Каждый сам кузнец своего счастья,— сказал он.— Я обрел его в тот день, когда женился на тебе.

5

Было без трех минут четыре, когда Артур Лексингтон дождался наконец премьер-министра в правительственных кулуарах. Увидев его, министр иностранных дел с облегчением вздохнул:

— Вы чуть не опоздали.

— Да,— согласился Хауден,— мне нужно было закончить кое-какие дела.

— А у меня плохие новости,— быстро сказал Лексингтон,— сразу же после вашей речи Несбитсон и пять других министров намереваются пересесть на скамью оппозиции.

Это был сокрушительный удар. Раскол Кабинета при отставке шести министров был сам по себе плох. Но чтобы отставные министры, демонстрируя свое полное отречение от правительства и партии, открыто перешли на сторону оппозиции — такое попахивало настоящим бедствием. На памяти одного поколения такие случаи, когда отдельный депутат в драматический момент переходил на сторону противной партии, бывали крайне редко. Но чтобы четвертая часть кабинета...

Хауден мрачно подумал: такой факт неизбежно привлечет нежелательное внимание общественности к оппозиции, к союзному договору и к нему самому.

— Они сделали нам предложение,— сказал Лексингтон,— если вы отложите оглашение договора, они воздержатся от акции до вашей новой встречи с ними.

На миг Хауден заколебался. Времени в обрез, но он еще успеет связаться с Вашингтоном. Милли поддерживает прямую связь.

Затем ему вспомнились слова президента: «У нас нет времени... По нашим расчетам и логике вещей мы его исчерпали... и если осталось какое-то время, то по милости Божьей. Я молюсь, чтобы нам был дарован еще один мирный год... Это самое лучшее из всего, что мы можем сделать для наших детей и внуков...»

Он решительно сказал:

— Отсрочки не будет.

— Так я и думал,— спокойно ответил Лексингтон.— Что ж, пройдемте в зал?

Палата общин была в полном составе — ни одного свободного места ни в зале, ни на галереях. Публика, пресса, дипломаты, знаменитости сидлли так тесно, что яблоку негде было упасть. Когда в дверях появились премьер-министр и Артур Лексингтон, державшийся сзади, публика зашевелилась. Выступавший с речью заднескамеечник от правящей партии стал закругляться, поглядывая на часы, чтобы точно уложиться в указанное ему партийным организатором время.

Джеймс Хауден второй раз за день поклонился спикеру палаты и занял свое место. Он чувствовал на себе множество взглядов. А совсем скоро, после того как его речь станет достоянием телеграфных агентств, к нему устремятся взоры всей Северной Америки и даже всего мира.

Прямо над собой, на дипломатической галерее, он мог видеть советского посла, чопорного и неулыбчивого, посла Соединенных Штатов Филлипа Энгрова, верховного комиссара Великобритании, послов Франции, Западной Германии, Италии, Индии, Японии, Израиля... и многих других стран. Их доклады, переданные по телеграфу или через курьеров, поступят сегодня во все основные столицы мира.

На галерее спикера палаты возникло оживление, когда Маргарет заняла оставленное для нее место на первой скамье. Она посмотрела вниз и, встретившись взглядом с мужем, улыбнулась ему.

По другую сторону центрального прохода сидел Бонар Диц, весь — напряженное внимание. За его спиной горбился Арнолд Джини, сверкая глазами. Справа от Хаудена, на правительственной скамье, уставился неподвижным взором перед собой Адриан Несбитсон, лишь красные пятна на щеках и молодцевато развернутые плечи выдавали его волнение.

Парламентский паж почтительно положил на стол перед премьер-министром записку от Милли Фридмен: «Конгресс собрался на совместное заседание. Президент вступил в Капитолий. Он был задержан на Пенсильванияавеню восторженными толпами, но начнет свое выступление вовремя».

Задержан восторженными толпами, подумал Хауден с внезапным приступом зависти. Популярность президента прочна и только растет, тогда как его собственная — постепенно падает.

И все же...

Ни одна битва не проиграна, пока не пробил последний час. Он будет бороться до конца, даже если ему суждено пасть. Шесть министров еще не нация, и он вручит судьбу договора, как прежде, в руки народа. Возможно, тогда он выстоит и победит. Он ощутил снова прилив энергии и уверенности в себе.

До четырех часов оставалось две секунды. Зал притих.

Здесь, в этом зале, можно услышать всякое: банальности, посредственные речи и мелкие препирательства. Но наступает момент, и депутаты осознают всю ответственность своего положения. Так, как сейчас. Наступил момент, который войдет в историю страны, сколько бы лет ей ни было отпущено.

В каком-то смысле, подумал Хауден, наши слабости и наше ничтожество, но наряду с ними и высоты, на которые человеческий дух способен подняться,— отражения самой жизни. Свобода, с какою меркой к ней ни подходи,— одна из этих высот. И стоит пожертвовать малым ради ее достижения.

Он постарается найти слова, чтобы указать дорогу к этим высотам.

На Башне мира отзвонили колокольчики, и затем большой колокол Бурдона торжественно пробил четыре часа.

Спикер палаты объявил:

— Слово имеет премьер-министр.

Сосредоточившись, еще не ведая, что ждет его в будущем, Хауден начал свою речь.

Примечания

1

Фамилия Энгров напоминает по звучанию английское прилагательное angry — сердитый.

2

Добрый вечер, господин Дюваль. Извините, что потревожил ваш сон. Мы из газеты и нам известно, что вы можете рассказать интересную историю (фр.)

3

Полковник Блимп — популярный персонаж политических карикатур английского карикатуриста Дэвида Лоу.

4

В стадии обсуждения (лат.)

5

Свершившийся факт (фр.)

6

Король против Ахмеда Сингха (лат.)

7

Решающий довод (лат.)

Content

Хейли Артур На высотах твоих

НА ВЫСОТАХ ТВОИХ

23 декабря

Премьер-министр

Теплоход «Вастервик»

Оттава. Канун Рождества

Сенатор Ричард Деверо

Алан Мейтланд

Гарви Уоррендер

Эдгар Креймер

Генерал Адриан Несбитсон

Ордер на временное задержание

Белый дом

Ванкувер, 4 января

Палата общин

«Подлежит задержанию и будет выслан»

Брайен Ричардсон

Судья Виллис

Маргарет Хауден

Анри Дюваль

Союзный договор

Примечания