Преступления против правосудия

Редакционная коллегия серии «Теория и практика уголовного права и уголовного процесса»

А. И. Бойцов (отв. ред.), Н. И. Мацнев (отв. ред ), Б. В. Волженкин, Ю. Н. Волков, Ю. В. Голик, И. Э. Звечаровский, В. С. Комиссаров, В. П. Коняхин, А. И. Коробеев, Л. Л. Кругликов, С. Ф. Милюков, М. Г. Миненок, А. Н. Попов, М. Н. Становский, А. П. Стуканов, А. Н. Тарбагаев, А. В. Федоров, А. А. Эксархопуло

Рецензенты:

Л. Л. Кругликов, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, зав. кафедрой уголовного права и процесса Ярославского гос. университета

А. И. Чучаев, доктор юридических наук, профессор МГЮА

А. С. Горелик — введение, гл. III §§ 1, 2 (кроме ст. 303 УК), § 3 Л. В. Лобанова — гл. I, II, III § 2 (ст 303 УК), § 4

Введение

С древнейших времен суд выполнял важную социальную задачу разрешения конфликтов между людьми. Особенность судебной деятельности заключается в том, что, с одной стороны, суд не наделен какой-либо властью, поскольку он не является вышестоящим органом по отношению к спорящим сторонам, поэтому не заинтересован в исходе дела в пользу какой-либо из них, а с другой — обладает неограниченной властью, так как его решения имеют общеобязательную силу. Это позволяет суду разрешать дела, основываясь на законе и справедливости.

В настоящее время в нашей стране роль суда весьма велика, так как исторический опыт человечества показывает, что без сильного и независимого правосудия невозможно создание правового государства, а без него — решение всех других социальных задач.

Конституция РФ, провозглашающая человека, его права и свободы высшей ценностью, а их признание, соблюдение и защиту — обязанностью государства (ст. 2), содержит ряд норм, определяющих важную роль суда: гарантия судебной защиты прав и свобод каждого; возможность обжалования решений и действий органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и должностных лиц в суде и межгосударственных органах по защите прав и свобод человека (ст. 46); запрет лишения права на рассмотрение дела в том суде и тем судьей, к подсудности которых оно отнесено законом (ст. 47); презумпция невиновности и возможность признания человека виновным в преступлении только по приговору суда (ст. 49); охрана законом прав потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью и обеспечение потерпевшим доступа к правосудию (ст. 52).

Для того чтобы суд мог выполнить свою роль, ст. 10 Конституции РФ придает ему высокий статус самостоятельной ветви власти (наряду с законодательной и исполнительной). Суд — единственный орган, призванный осуществлять правосудие (ст. 118 Конституции РФ), в других конституционных нормах закреплены принципы независимости судей, их несменяемости и неприкосновенности (ст. 120— 122 Конституции РФ).

Правосудие может быть эффективным лишь при условии строгого соблюдения закона как самими представителями судебной власти, так и другими должностными лицами и гражданами, оказавшимися так или иначе в сфере деятельности судебных органов. Поэтому закон предусматривает уголовную ответственность за посягательства на интересы правосудия.

В первых Уголовных кодексах РСФСР 1922 г. и 1926 г. некоторые нормы о преступлениях против правосудия размещались в главе о должностных преступлениях (преступления, совершаемые представителями власти, например, вынесение неправосудного приговора), другие — в главе о преступлениях против порядка управления (преступления, совершаемые иными лицами, например, ложный донос, ложные показания). Однако в конце 50-х годов появились работы, в которых обосновывалась необходимость консолидации преступлений против правосудия в самостоятельную группу посягательств. Первыми исследованиями в этой области были опубликованная лекция Ш. С. Рашковской[1], кандидатская диссертация А. Т. Гужина[2], статья Н. В. Лясс[3].

Отдельная глава восьмая «Преступления против правосудия» появилась впервые в УК РСФСР в 1960 г. Первоначально она включала 15 статей, однако постоянно изменялась: одна статья была исключена, но дополнительно введено 8 норм, и в последний период действия этого УК глава включала 22 статьи.

В ныне действующем УК РФ преступления против правосудия составляют главу 31, включающую 23 статьи, в которых предусмотрена ответственность за наиболее опасные посягательства на деятельность суда и других органов, обеспечивающих осуществление правосудия (прокуратура, органы расследования и структуры, обеспечивающие исполнения судебных актов). Менее значительные нарушения в сфере правосудия считаются проступками и влекут административную ответственность по нормам КоАП РФ.

За период с 1997, когда УК РФ вступил в силу, до конца 2003 г. в главу 31 было внесено немного изменений: в Федеральном законе от 9 марта 2001 г. была по-новому сформулирована ст. 314 УК, а Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. внесены изменения в диспозиции ряда норм: в ст. 295, 296, 302, 309 УК перечень потерпевших дополнен указанием на специалиста, в ст. 302 и 307 УК расширен круг субъектов, изменения ст. 306 и 313 УК коснулись описания квалифицирующих обстоятельств; также во многих нормах изменены санкции.

Появление самостоятельной главы УК, посвященной преступлениям против правосудия, а также множество спорных вопросов применения этих норм стимулировали научную разработку темы. Были изданы монографические работы Я. М. Кульберга[4], И. С. Власова и И. М. Тяжковой[5], С. И. Тихенко[6], Н. А. Носковой[7], диссертационные исследования Д. Б. Бектибаева[8], И. М. Черных (Тяжковой)[9], И. С. Власова[10].

В более поздний период разработку общих проблем ответственности за преступления против правосудия продолжили М. И. Бажанов[11], М. А. Гаранина[12], Е. Ю. Хлопцева[13], А. И. Чучаев[14].

Появление этих работ, а также многочисленных журнальных публикаций, статей и тезисов докладов в сборниках, соответствующих глав в учебниках, курсах и комментариях к УК РФ способствовали более углубленной разработке проблем и развитию дискуссий по спорным вопросам, в связи с чем появилась потребность в обобщении полученных результатов и дальнейших исследованиях. В последние годы изданы работы, в которых излагались общая характеристика преступлений против правосудия, принципы их систематизации, а также характеристики отдельных видов преступлений. К их числу относится учебное пособие Ю. И. Кулешова[15]; крупный вклад внесли монографии Л. В. Лобановой[16], С. А. Денисова[17], естественным результатом их исследований стали докторские диссертации[18]. В 2003 г. вышла в свет коллективная монография под редакцией А. В. Галаховой[19].

Помимо вопросов общего характера значительное внимание уделяется также характеристике отдельных составов преступлений против правосудия. В первую очередь это относится к ответственности за заранее не обещанное укрывательство и недонесение (которое было наказуемо до принятия УК РФ 1996 г.), ибо они как виды прикосновенности подверглись анализу в трудах об этом институте Общей части уголовного права[20]. Впоследствии вопросы ответственности за укрывательство подробно исследовались в специально посвященных им монографиях И. А. Бушуева[21] и М. X. Хабибуллина[22].

Значительное число работ было посвящено ответственности за ложный донос и ложные показания, что вполне объяснимо — из преступлений против правосудия указанные деяния наиболее часто встречаются в судебной практике. Следует назвать монографии М. X. Хабибуллина[23], А. Р. Ратинова и Ю. П. Адамова[24], А. А. Закатова[25], Л. В. Лобановой[26], В. А. Блинникова и В. С. Устинова[27].

Многие нормы об ответственности за преступления против правосудия тесно связаны с уголовно-процессуальными нормами и являются бланкетными, так что для их применения необходимо обращаться к статьям УПК. Поэтому появились работы, которые исследуют в комплексе вопросы права и процесса, связанные с ответственностью за ряд преступлений против правосудия. К их числу следует отнести монографию И. В. Дворянскова[28].

Можно сказать, что уголовно-правовая наука вступила в новый этап развития, содержанием которого стало появление монографий и диссертаций, посвященных отдельным составам (или группам родственных составов) преступлений против правосудия. Посягательствам на деятельность судей и лиц, производящих расследование, посвящены диссертации К. Н. Харисова[29] и Л. А. Поповой[30], ответственности за уклонение от осуществления уголовного преследования — диссертация А. В. Синельникова[31], за принуждение к даче показаний — работы И. Ю. Буневой[32], за провокацию взятки либо коммерческого подкупа — А. А. Мастеркова[33] и С. Н. Радачинского[34].

Значительное внимание уделяется исследованию вопросов ответственности за неисполнение судебных актов, в том числе за уклонение от отбывания различных видов наказания, особенно лишения свободы. В общем виде эти проблемы исследованы в монографии А. И. Друзина[35], а частные вопросы, касающиеся лишения свободы, в диссертациях М. Р. Гарафутдинова[36], М. Тагиева[37], Т. В. Тепляшина[38], еще в одной монографии А. И. Друзина[39] и др.

Появление значительного числа работ по теме свидетельствует о повышении интереса к ней. Однако, как известно, чем глубже ученые исследуют проблему, тем больше возникает неясных вопросов как теоретического, так и практически-прикладного характера, а они вызывают желание усовершенствовать действующее законодательство, тем более, что оно постоянно меняется, о чем свидетельствуют, в частности, изменения, внесенные в нормы гл. 31 УК Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. Этим объясняется стремление авторов настоящей работы внести свой вклад в разработку проблем ответственности за преступления против правосудия. Работа может быть полезна ученым, аспирантам, студентам, практикующим юристам и законодателям.

Глава I

Понятие и система преступлений против правосудия

§ 1. Преступления против правосудия. Исторический аспект

Нормы, предусматривающие наказания за общественно опасные деяния, совершаемые в сфере правосудия, содержатся уже в первых памятниках отечественного права. Так, статья 20 Пространной редакции «Русской правды» вполне может рассматриваться в качестве прообраза положения, устанавливающего ответственность за заведомо ложный донос. «А иже свержетъ виру, то гривна кун сметная отроку, а кто и клепал, а тому дата другую гривну; а от виры помечнаго 9 (кун)»[40]. Комментируя содержание нормы, А. Н. Щапов пишет: «Если обвиняемый свержет виру, т. е. докажет безосновательность обвинения в убийстве, то он не платит виры, но вносит лишь сметную (от слова сметати — отвергать, отметать) гривну кун — плату представителю княжеской власти — отроку — за участие в суде и оправдании... Обвинитель (кто и клепал) в качестве наказания за ложное обвинение также вносит отроку ту же сумму»[41].

Интерес представляет и статья 38 Краткой редакции Устава князя Ярослава «О церковных судах», где, по сути дела, закреплялся запрет на вмешательство в деятельность последних. «А кто установление мое нарушить, или сынове мои, или внуци мои, или правнуци мои, или от рода моего кто, или от бояр кто, а порушать ряд мои и вступятся, в суды митрополичьи, что есмь дал митрополиту и церкви и пископьям по всем градам по правилам святых отецъ, судивше, казнити по закону»[42]. Такое же значение имела и ст. 14 Синодальной редакции Устава святого князя Владимира.

Для «Русской правды» и княжеских наказов еще не характерно установление круга злоупотреблений правами представителей судебных органов. В этих нормативных актах нет положений, направленных на защиту правосудия «изнутри». Но подобные нормы обнаруживаются уже в документах, получивших наименование судных грамот. Так, ст. 26 Новгородской судной грамоты, определяющая порядок судопроизводства в суде высшей инстанции, запрещает брать взятки (посулы) и решать дела по дружбе: «А докладчикам от доклада посула не взять, а у доклада не дружить никоею хитростью, по крестному целованию...»[43] Сходный запрет содержится в ст. 4 Псковской судной грамоты[44]. Примечательна также ст. 48 последнего документа, устанавливающая ответственность за вымогательство взятки (посула) волостелем, отнявшим у стороны в процессе одежду или коня. В случае обращения в суд с иском волостель отвечал за свои действия как за грабеж[45].

В судных грамотах более разнообразны и уголовно-правовые средства защиты взятых под охрану еще раньше общественных отношений, в частности, независимости суда. «А истцю на истца наводки не наводить, ни на посадника, ни на тысяцкого, ни на владычна наместника, ни на иных судей или докладщиков. А кто наведет наводку на посадника, на тысяцкого, на владычна наместника, или на иных судей или докладщиков или истец на истца у суда или у доклада или у поля, ино взять великим князем и Великому Новгороду на виновном боярине 50 рублев, а на житьем 20 рублев, а на молодшем 10 рублей за наводку», — читаем в ст. 6 Новгородской судной грамоты[46]. Д. А. Донское, интерпретируя данную норму, правильно поясняет, что «наводить наводку в данном случае означает побуждать толпу к нападению на суд либо на противную сторону»[47].

Значительный шаг вперед в регламентации ответственности за преступления против правосудия был сделан с принятием Судебника 1550 г. В ст. 3 данного документа впервые намечается состав вынесения неправильного решения в результате получения взятки: «А которой боярин, или дворецкой, или казначей, или дьак в суде посул возьмет и обвинит не по суду, а обыщется то вправду, и на том боярине, или на дворецком, или на казначеи, или на дьаке взята исцов иск, а пошлины царя и великого князя, и езд., и правда, и пересуд, и хоженое, и правой десяток, и пожелезное взята втрое, а в пене, что государь укажет»[48]. Таким образом, виновные в вынесении за взятку неправосудного решения несли как материальную, так и уголовную ответственность. Они обязывались возместить истцу сумму иска и все судебные пошлины в троекратном размере. Что касается уголовной ответственности, то в соответствии с феодальным правом привилегий наказание в отношении высших должностных лиц указывал глава государства. За данное преступление последний определял меру наказания и представителю судебного аппарата более низкого чина — дьяку. Надо отметить, что Судебник 1550 г. проводил четкую грань между указанным должностным преступлением и добросовестным заблуждением, ошибкой судьи. В ст. 2 специально оговаривался случай, когда неверное решение вынесено судьями «бесхитростно». За это решение ответственности не наступало[49]. Интерес представляют также статьи 4 и 5 Судебника, которые, как можно предполагать, устанавливали ответственность за фальсификацию (подлог) судебных документов, совершенную за взятку: «А которой дьак, — гласит ст. 4, — список нарядит или дело запишет не по суду, не так, как на суде было, без боярьского, или без дворецкого, или без казначеева ведома, а обыщется то вправду, что он от того посул взял, на том дьаке взяти перед боярином вполы да кинута его в тюрьму»[50]. Это означало, что дьяк, составивший за взятку подложный протокол судебного заседания либо неправильно записавший показания сторон или свидетелей, уплачивал половину суммы иска. Другую половину возмещал боярин, который, будучи высшим по должности лицом, должен был следить за своим подчиненным. Дьяк, кроме того, подлежал тюремному заключению. Согласно ст. 5 Судебника подьячий за то же преступление подвергался торговой казни[51]. В том же документе обнаруживаем мы запрет на отказ в правосудии: «А которой боярин, или дворецкой, или казначей, или дьак жалобника своего приказу отошлет, а жалобницы у него не возьмет, и управы ему или указу не учинит, и царю государю, челом биться его не скажет, и учнет тоя жалобник биити челом государю, что ему управы не учинили, и государь ту его жалобницу отошлет тому, чей суд, и велит ему управу учинити, и бояре ему, или дворецкой, или казначей управы не учинят же, быти у государя в опале»[52]. Согласно ст. 53 Судебника, за отпуск (в результате получения взятки) задержанных, находящихся под следствием, недельщик (должностное лицо, на которое возлагалось обязанность поимки татей и разбойников) возмещал истцу причиненный ущерб, подвергался торговой казни и предварительному тюремному заключению до определения наказания государем[53]. Вместе с тем нельзя не обратить внимания на то, что в ст. 6-13 (наряду с ответственностью должностных лиц за неправосудие и лихоимство) предусматривается ответственность (и значительно большая — от торговой казни до тюремного заключения) за ложное обвинение в должностных преступлениях: умышленном неправосудии, произвольном увеличении пошлины и др. «Таким образом, — справедливо замечает С. И. Штамм, — формируется понятие нового состава преступления — преступления против судебной власти»[54]. Особенностью Судебника 1550 г. было также то, что ст. 99, воспроизводя ст. 67 Судебника 1497 г., дополняла ее санкцией в отношении послуха, давшего ложные показания. Помимо возмещения потерпевшему причиненного ущерба, лжесвидетель подвергался торговой казни.

Найдя недостаточной защиту правосудия нормами Судебника 1550 г., законодатель принял ряд дополнительных указов, направленных на усиление такой защиты. В Приговоре «О губных делах» от 22 августа 1555 г., в частности, обнаруживаем как предписания, предусматривающие строгие меры ответственности за лжесвидетельство, так и нормы, направленные против злоупотреблений должностных лиц. Так, в ст. 4 читаем: «Потому лживых казнити по приговору как и в разбойных делах...»[55] А в ст. 15 обнаруживаем: «А учнет староста тайные и разбойные дела делати, и обыскивати в разбойных и тайных делах и во всех обысках обыскивати ложно, не по государеву наказу, или учнет другу дружити, а недругу мстити, или не учнет того беречи, сыскивати [которые] семьями и заговоры в обысках говорит неправду, и не учнет ко государю на те семьи и на те заговоры отписывати, и старосту казнити без милости»[56]. Такое же значение имеет и «Приговор о лжесвидетельстве и ложных исках» от 12 марта 1582 г., который не только устанавливает санкции для лжесвидетелей и лжедоносчиков, но и содержит следующее предписание: «А который судна, боярин, или наместник, или казначей или диак, будет коему составнику или ябеднику помогати, или крамольника таити, и ябеду не учнет обличати, жалобницу примет не по делу, или в суде даст говорити, что не к делу, и на том судие взять истцов иск, пошлины и прожори, а в пене что государь укажет»[57].

Соборное уложение 1649 г. интересно не только тем, что им было расширено количество составов, которые могут рассматриваться как посягательства против правосудия, но и тем, что в этом памятнике феодального права прослеживается тенденция консолидировать нормы, предусматривающие ответственность за деяния такого рода. Весьма примечательна в этом отношении глава 10 Соборного уложения, именуемая «О суде». Конечно, далеко не все в данной главе имеет отношение к регламентации уголовной ответственности за деяния, совершаемые в сфере правосудия. Многие нормы данной главы носят процессуальный характер или могут быть отнесены к полицейскому праву. Однако в то же время в данной главе нашли свое отражение составы как должностных злоупотреблений судейских чиновников, так и посягательств на правосудие со стороны не обладающих властью в этой сфере частных лиц. Здесь получают свое дальнейшее развитие нормы об ответственности за вынесение неправосудного решения, сопряженное со взяточничеством, а также необоснованное обвинение в этом (ст. 5-9, 14), подлог процессуальных документов (ст. 11-13). В отличие от ст. 2 Судебника 1550 г., объявляющей ненаказуемым вынесение ошибочного судебного решения, ст. 10 Соборного уложения устанавливала ответственность, хотя и неопределенную, за подобные деяния: «А будет которой боярин или окольничий, или думной человек, или диак, или кто ни буди судия, просудится, и обвинит кто не по суду без хитрости, и сыщется про то допряма, что он то учинил без хитрости, и ему за то, что государь укажет»[58]. Статьи 15-17 Уложения были направлены на борьбу с волокитой, отказами от разбора дела, связанными с вымогательством взятки. Причем ответственность устанавливалась не только в отношении судей, но также в отношении дьяков и подьячих[59]. В этой же главе нашли свое отражение составы лжесвидетельства и отказа от дачи показаний на повальном обыске (ст. 162-166)[60]. Соборное уложение допускало доставку лица в суд приводом и предусматривало наказание за неисполнение предписания о явке в виде битья батогами (ст. 119)[61]. Особо хочется отметить, что в анализируемом документе уделено немалое внимание всякого рода нарушениям порядка в суде. Сконструированы, в частности, самостоятельные составы оскорбления суда и судьи, причинения судье телесных повреждений, убийства судьи (ст. 105-107)[62]. Вместе с тем Соборное уложение предостерегало судей от ложных обвинений в совершении подобных деяний: «А будет судия учнет государю бить челом на кого в бесчестье о управе ложно, и сыщется про то допряма, что он бил челом ложно, и ему за то по сыску учинити тот же указ, чего бы довелся тот, на кого он о управе бил челом»[63].

Конечно, нельзя не учесть, что вне рамок гл. 10 Соборного уложения оставались некоторые составы преступлений против правосудия: ложное обвинение в великом государевом деле или измене (ст. 17 гл. 2), ложный донос царю по обвинению бояр и воевод во взяточничестве (ст. 12 гл. 7), ложное обвинение военнослужащего в преступлении (ст. 31 гл. 7); лжеприсяга и лжесвидетельство (ст. 27-29 гл.11); ложное крестоцелование (ст. 49 гл. 21); подкидывание вещей с целью обвинения в краже (ст. 56 гл. 21); недоносительство и укрывательство некоторых преступлений (ст. 19 гл. 2; ст. 59-65 гл. 21). В ст. 2 гл. 12 определялась ответственность за злоупотребления лиц, осуществляющих правосудие в патриаршем суде[64].

Тенденция структурного обособления составов преступлений против правосудия получила дальнейшее развитие с принятием Уложения «О наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г. В данном нормативном акте была выделена отдельная глава (глава 5 раздела V), получившая наименование «О неправосудии». Здесь были объединены наиболее существенные отклонения от выполнения функции правосудия: неправосудное умышленное или ошибочное постановление приговора или решения по делу (ст. 394 и 398); незаконное освобождение от наказания и необоснованное его смягчение (ст. 396); назначение чрезмерно сурового наказания из корыстных или иных личных видов (ст. 395). Нормы данной главы, согласно ст. 399, могли быть распространены на должностных лиц, которым вверен надзор за правильностью и законностью судебных решений и приговоров, прокуроров, стряпчих, чиновников, скрепляющих судебные определения (секретарей) и т. п.[65]. Это, однако, не исключает вывода о том, что в анализируемом законодательном акте правосудие как самостоятельный объект уголовно-правовой охраны рассматривалось в узком смысле этого слова. Комментируя ст. 399 Уложения, С. М. Казанцев отмечает: «Секретарь суда не случайно оказался в перечне чиновников, вершащих правосудие. В дореформенном процессе, как гражданском, так и, в особенности, в уголовном, ему отводилась важная роль: он составлял доклад, он должен был заботиться о наличии в приговоре ссылок на ту или иную статью закона, он имел право и даже должен был указать суду на противоправность принимаемых решений и мог свое заявление занести в протокол заседания. Но и после введения судебных уставов секретарь суда мог способствовать, а в некоторых случаях и предопределить несправедливый приговор или решение суда (например, путем уничтожения вещественных доказательств по делу)...

Прокурор мог привлекаться к ответственности за неправосудие в случае, когда он умышленно отказывался от протеста на неправосудный приговор или решение либо от поддержания обвинения в судебном заседании без достаточных к тому оснований, если это привело к незаконному оправдательному приговору»[66]. Нарушения обязанностей и злоупотребления должностных лиц, призванных содействовать выполнению задач правосудия, нашли свое отражение в другой главе раздела V Уложения — главе одиннадцатой, содержащей несколько отделений, первое из которых именовалось «О преступлениях и проступках чиновников при следствии и суде», а третье — «О преступлениях и проступках чиновников полиции»[67]. От последних должностных лиц во многом зависело исполнение судебных актов.

Названная выше тенденция не была, однако, устойчивой. Во-первых, неидентично в разное время решался законодателем вопрос о круге общественно опасных деяний, относимых к соответствующей группе преступлений. Например, ответственность за различные формы противодействия осуществлению правосудия со стороны частных лиц регламентировалась не в упомянутом разделе Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, а предусматривалась в других разделах данного памятника права.

Напротив, в Уголовном уложении 1903 г. именно эти преступления (заведомо ложное заявление, заведомо ложное обвинение перед властью, лжесвидетельство, фальсификация доказательств, недонесение о достоверно известном замышленном или совершенном преступлении, укрывательство преступника, отказ от показаний, побег из-под стражи или мест заключения и др.) были объединены в одной главе (7) «О противодействии правосудию». Причем перечень данных преступлений свидетельствует о том, что понятие правосудия здесь имеет более широкое содержание, чем в Уложении «О наказаниях уголовных и исправительных». Консолидации норм, направленных на защиту правосудия от посягательств «изнутри», в Уголовном уложении не было[68].

Во-вторых, в советский период развития российского уголовного законодательства составы преступлений против правосудия обособлялись не всегда. Главы, специально посвященной ответственности за указанные посягательства, не было ни в УК 1922 г.[69], ни в УК 1926 г.[70] Например, в УК 1922 г. эти преступления были рассредоточены по четырем главам и относились к контрреволюционным преступлениям, к преступлениям против порядка управления, к должностным преступлениям против жизни, здоровья и достоинства личности[71].

Отрицание необходимости выделения составов посягательств против правосудия в самостоятельную главу Уголовного кодекса нашло в соответствующий период поддержку у некоторых ученых. М. Д. Шаргородский, в частности, писал, что «суд и прокуратура являются органами управления, и поэтому преступления против них должны находится в главе “Преступления против порядка управления”»[72].

Позднее российский законодатель вновь изменил свою позицию по вопросу определения места составов преступлений против правосудия в системе Особенной части уголовного закона, посвятив таковым гл. 8 УК РСФСР 1960 г.[73] Сходная глава имеется и в новом УК России (гл. 31).

Обособление анализируемых составов в отдельные структурные элементы уголовно-правового акта присуще отнюдь не только российскому законотворчеству. Тенденция признания необходимости самостоятельной защиты правосудия уголовно-правовыми средствами в последние годы наметилась и в законодательстве некоторых зарубежных стран.

Наглядным примером в этом отношении является УК Франции, вступивший в силу в 1994 г. Если в ранее действовавшем Code penal 1810 г. рубрикация «Преступления против правосудия» отсутствовала, то в новом французском УК содержится глава, именуемая «О посягательствах на деятельность суда» (глава 4 раздела III), объединяющая три отдела:

1. О воспрепятствовании судебному преследованию.

2. О воспрепятствовании отправлению правосудия.

3. О посягательствах на судебную власть.

Безусловно, подобный подход к решению проблемы уголовно-правовой охраны соответствующей группы общественных отношений является не единственным. Так, в УК Германии раздела, сходного с гл. 31 УК РФ, нет. Немецкий исследователь Томас Формбаум (Thomas Vormbaum) пишет, что термин «Rechtspflegedelikte» (Преступления против правосудия) не упоминается ни в одном промежуточном заголовке, ни в одном параграфе, что в комплексе «защита правосудия» упорядочены лишь некоторые деликты. Черта защиты правосудия видна только применительно к «Aussagedelikte» (криминальные показания), сгруппированным и выделенным законодателем[74]. Тот же автор, однако, отмечает, что между немецкими учеными достигнут консенсус о существовании понятия «Rechtspflegedelikte», хотя и считается спорным вопрос о принадлежности тех или иных деяний к кругу этих преступлений[75].

Но, если в ФРГ упомянутой категорией оперируют только в теории, то в России соответствующий термин употреблен законодателем в названии главы Уголовного кодекса, содержащей внушительное количество статей (23).

Представляется, что структурное обособление составов преступлений против правосудия в рамках УК РФ является не случайным шагом российского законодателя, а предпринятым в результате поиска эффективных средств дифференциации оснований и пределов уголовной ответственности и продиктованным необходимостью учета своеобразия существенных признаков рассматриваемых посягательств.

§ 2. Общая характеристика преступлений, включенных в гл. 31 УК РФ

Давно уже было отмечено ключевое значение объекта преступления для решения вопросов уголовного права. Ученые подчеркивали, что без определения такового нельзя познать сущность общественно опасного посягательства[76], что преступные посягательства различаются между собою ценностью общественных отношений, нарушаемых ими[77]. Обращалось внимание на зависимость между ошибками в установлении объекта преступления и неправильной квалификацией содеянного[78]. Обосновано также, что свойства объекта посягательства позволяют уяснить содержание и признаки других элементов состава преступления[79]. Многие из специалистов при этом в качестве базовой категории для выведения дефиниции понятия объекта преступления использовали категорию «общественные отношения»[80]. В последнее время все чаще в печати высказываются иные мнения. Активизируются концепции объекта — правового блага, объекта — интереса[81]. Предлагается, в частности, понимать под объектом преступления «охраняемые уголовным законом социально значимые ценности, интересы, блага, на которые посягает лицо, совершившее преступление, и которым в результате совершения преступного деяния причиняется или может быть причинен существенный вред»[82]. Мы же солидарны с теми, кто разделяет традиционную позицию[83]. Так, Р. Р. Галиакбаров, оценивая иные суждения, обращает внимание на то, что «в конечном счете они не выходят за пределы устоявшихся в теории уголовного права решений проблемы объекта преступления»[84]. Действительно, если мы говорим об объекте преступления как о социальном благе, то предполагается, что нечто должно быть признано таковым. А это вряд ли возможно вне рамок общественных отношений. Если мы рассуждаем об объекте преступления как о каком-либо интересе, то за последним явственно вырисовывается социальная связь, без которой данный интерес не может быть реализован.

С учетом всего сказанного можно предположить, что объединение законодательных конструкций преступлений против правосудия в рамках одного структурного элемента Уголовного кодекса диктовалось главным образом качественным своеобразием нарушаемых этими посягательствами общественных отношений.

Из наименования гл. 31 УК РФ вытекает, что центральное место среди этих отношений принадлежит деятельности по отправлению правосудия. В юридической литературе верно подчеркивается, что «преступления против правосудия всегда связаны со спецификой деятельности органов правосудия, поэтому иные посягательства, нарушающие нормальную их работу, но не связанные со спецификой правосудия, представляют собой преступления против интересов государственной службы (злоупотребление должностным полномочием, взяточничество и т. п.) либо против порядка управления (например, подделка документов)»[85].

Говоря об анализируемой нами группе преступлений, В. С. Власов справедливо замечает, что «органы, осуществляющие правосудие и способствующие ему, интересуют законодателя не как звено государственного аппарата и не как отрасль государственного управления, а как особый «механизм», выполняющий задачи исключительной важности»[86].

Именно своими целями, своей направленностью на защиту интересов личности, общества и государства прежде всего специфично правосудие как вид юрисдикционной деятельности. Не случайно на конституционном уровне оно объявлено гарантом прав и свобод человека и гражданина (ст. 18 Конституции РФ). Об охранительном характере деятельности по отправлению правосудия можно судить и на основе процессуального законодательства. Так, согласно ч. 1 ст. 6 УПК РФ «уголовное судопроизводство имеет своим назначением:

1) защиту прав и интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений;

2) защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод».

Нельзя, конечно, упускать из вида, что «государственная защита прав и свобод имеет и другие, внесудебные, формы реализации. Однако в отличие от остальных органов государственной власти, в том числе и правоохранительных, только суд имеет охрану прав и свобод человека своей главной задачей»[87]. Кроме того, судебная защита имеет ряд неоспоримых преимуществ перед иными механизмами охраны. Эти преимущества заключаются в следующем.

Во-первых, судебная защита распространяется на неограниченный круг лиц.

Во-вторых, она касается всех без исключения прав и свобод, принадлежащих индивиду, в том числе не нашедших прямого нормативного закрепления, но не противоречащих закону.

В-третьих, судебной защитой охвачены права и свободы, нарушенные или ограниченные любым органом государственной власти, местного самоуправления, общественного объединения, должностным лицом любого уровня.

В-четвертых, сама судебная защита относится к числу прав, которые не подлежат ограничению ни при каких условиях (ч. 3 ст. 56 Конституции РФ)[88].

Но своеобразие правосудия не только в свойственном ему правоохранительном характере, но и в методах функционирования, ибо «оно может осуществляться только конкретными способами, а не произвольно по усмотрению каких-то должностных лиц или органов»[89]. В Конституции Российской Федерации в качестве методов функционирования правосудия[90] названы конституционное[91], гражданское[92], административное и уголовное судопроизводство (ч. 2 ст. 118). При обращении к любому из этих методов суды стремятся к разрешению конфликтов в правовой сфере жизни общества.

В этом ракурсе правосудие следует рассматривать как деятельность познавательную и правоприменительную. И. Я. Фойницкий подчеркивал: «Как уголовное, так и гражданское производство стремятся к достижению правильного решения дела, сообразно с истиной, причем в основание кладутся общие логические приемы раскрытия истины. Решить судебное дело — значит дать ответ на два вопроса: произошло ли искомое и какая правовая норма должна быть применена к происшедшему? Второй вопрос решается на основании юридических учений о применении законов путем толкования и аналогии. Что же касается первого, то он есть лишь повторение общего вопроса об отыскании истины, и для судебного ответа на него необходимы те общие приемы, которые с этой целью применимы в области науки; подобно последней, судебное производство слагается из исследования (следствие, розыск) и оценки (решение, приговор); анализ и синтез составляют и для него могучие устои»[93].

Ученый в то же время обращал внимание на глубокое различие между областями теоретической и процессуальной. «Первая, — по его выражению, — покоится на свободе научного изыскания»[94]. А для второй «право становится не только целью, но и средством»[95]. Иными словами, специфичной чертой правосудия служит его достаточно жесткая регламентация процессуальным законом[96].

Деятельность суда, таким образом, является охранительной по своей направленности, познавательной и правоприменительной (познавательно-правоприменительной) — по методу осуществления, а также протекающей в особой процессуальной форме.

Думается, что именно наличие у правосудия трех вышеуказанных нами специфических свойств и предопределяет необходимость выделения его в качестве самостоятельного объекта уголовно-правовой охраны. Такое выделение предполагает создание комплекса норм, которые основным назначением имели бы защиту правосудия как охранительной и познавательно-правоприменительной деятельности, а также процессуальной формы последней и консолидации соответствующих предписаний и запретов в рамках одного структурного элемента Уголовного кодекса. Подобную роль, главным образом, и призвана выполнить гл. 31 УК. Вместе с тем следует подчеркнуть, что деятельностью по отправлению правосудия объект посягательств, предусмотренных в названной главе, не исчерпывается.

С помощью мер уголовной репрессии законодатель стремится не только организовать защиту данного вида деятельности, но и создать благоприятные условия для таковой, а прежде всего придать определенную направленность связанной с правосудием деятельности правоохранительных органов, должностных лиц и субъектов процесса. Можно в этом смысле согласиться с Н. А. Носковой, которая в своей работе отмечает: «Посягательство на интересы правосудия есть посягательство на нормальную деятельность суда, прокурора, органов дознания и предварительного следствия по осуществлению задач правосудия»[97]. Таким образом, в объект уголовно-правовой охраны гл. 31 УК РФ включаются, наряду с общественными отношениями, возникающими в ходе осуществления правосудия, такие общественные отношения, которые возникают и реализуются в ходе деятельности других органов и лиц, направленной на решение задач, стоящих перед судебной властью. Заметим далее, что гл. 31 УК РФ рассчитана не только на защиту процессуальных отношений. С такой позицией законодателя соглашаются не все ученые.

Некоторые авторы подчеркивают, что в главе о преступлениях против правосудия логичнее было бы сосредоточить, исходя из родового объекта, только нормы, охраняющие деятельность по отправлению правосудия[98]. Следуя логике подобных высказываний, необходимо было бы признать лишними в гл. 31 УК значительное число составов преступлений. Например, побег из места лишения Свободы, из-под ареста или из-под стражи (ст. 313 УК), уклонение от отбывания лишения свободы (ст. 314 УК) не посягают на деятельность по отправлению правосудия и, надо полагать, при вышеназванном подходе были бы исключены из главы о преступлениях против правосудия и помещены в соседнюю главу «Преступления против порядка управления». И все же место составов преступлений, предусмотренных ст. 313 и 314 УК, на наш взгляд, определено законодателем верно. Помещение этих составов в главу о преступлениях против правосудия означает, что законодатель направленность соответствующих норм видит не в защите порядка управления, а в обеспечении стоящих перед правосудием задач посредством гарантирования обязательности судебных и иных процессуальных актов. Последнюю не случайно подчас относят к неотъемлемым свойствам правосудия. «Судебные решения, — пишут, например, К. Ф. Гуценко и М. А. Ковалев, — принимаемые в процессе или по итогам отправления правосудия... в соответствии с законодательством наделяются особыми свойствами. Одно из них — обязательность»[99]. Можно, следовательно, заключить, что в объект уголовно-правовой охраны гл. 31 УК РФ включены общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных актов.

Учет природы преступлений, предусмотренных ст. 312-315 УК, позволяет правильно подойти к оценке ряда фактических ситуаций, в частности, исключить квалификацию по указанным статьям действий лиц, находящихся в местах лишения свободы или под стражей без законных на то оснований[100]. В этом плане излишне категоричным выглядит определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР по делу С. от 25 декабря 1946 г., в котором отмечается, что «побег из места заключения является уголовно наказуемым и в том случае, если впоследствии после совершенного побега прекращено дело, по которому обвиняемый был заключен под стражу»[101]. Данный тезис неверен, например, для случаев, когда принудительные меры применялись в ходе расследования не в процессуальных целях, а вопреки им.

При подобных обстоятельствах уклонение от осуществления этих мер не следует расценивать как преступное деяние.

И сама деятельность по отправлению правосудия, и связанная с нею процессуальная деятельность других органов и лиц, и деятельность, посредством которой обеспечивается обязательность процессуальных актов, требуют для своего надлежащего осуществления особых условий. Это главным образом объясняется тем, что все эти виды деятельности протекают в той сфере жизни общества, которая характеризуется повышенным уровнем конфликтности интересов. В наибольшей мере это, конечно, относится к уголовному судопроизводству. Отсюда потребность в усиленной уголовно-правовой охране жизни, здоровья и личной безопасности всех участвующих в этой деятельности лиц. Этим же обуславливается появление норм, непосредственно направленных на защиту таких ценностей, как авторитет судебной власти, честь и достоинство лиц, призванных содействовать суду, независимость судебной власти, процессуальная самостоятельность органов, осуществляющих предварительное расследование, тайна предварительного расследования.

Таким образом, к объекту уголовно-правовой охраны гл. 31 УК РФ нужно относить также общественные отношения, обеспечивающие предпосылки для надлежащего осуществления деятельности по отправлению правосудия, а также деятельности органов и лиц, призванных содействовать суду в осуществлении стоящих перед ним задач и деятельности по реализации результатов правосудия.

Встречаются в юридической литературе и предложения по изменению наименования гл. 31 УК, которая «рассчитана на охрану более широкой сферы общественных отношений — не только правосудия, но и деятельности, осуществляемой в ходе предварительного расследования»[102]. Думается, что к какому-либо уточнению прибегать нецелесообразно. Во-первых, вряд ли можно подобрать столь же лаконичное название. Во-вторых, следует помнить, что ни производство предварительного расследования, ни исполнение процессуальных решений не происходят во имя самих себя. Подобная деятельность есть обеспечение правосудия. Интересам последнего поэтому и причиняется вред (создается угроза причинения вреда) посягательствами, совершаемыми в рассматриваемой сфере.

Сказанное, на наш взгляд, позволяет предположить, что законодатель, обособив в гл. 31 УК ряд преступлений и дав им название «Преступления против правосудия», сосредоточил здесь конструкции преступных деяний, сущностью которых является посягательство на общественные отношения, призванные обеспечить предпосылки, осуществление в рамках закона, а также реализацию результатов охранительной, познавательно-правоприменительной деятельности суда и содействующих ему органов и лиц.

Названным отношениям способны причинить вред не только рассматриваемые нами преступления. Им угрожают и деяния, ответственность за которые предусмотрена статьями, содержащимися в других разделах (главах) Уголовного кодекса, так как они (деяния) либо совершаются после вынесения соответствующего судебного акта и заключаются в невыполнении возложенных на лицо этим актом обязанностей (ст. 157, ч. 2 ст. 169, ст. 177 УК), либо осуществляются с целью воспрепятствовать решению задач или выполнению функций правосудия (п. «к» ч. 2 ст. 105 УК), либо, наконец, хотя подобной цели и не преследуют, но существенно затрудняют или могут затруднить возникновение, развитие процессуальной деятельности (ст. 174, 174^1, 175 УК) либо деятельности по обеспечению исполнения уголовного наказания (ст. 321 УК).

Но эти преступные посягательства, в отличие от преступлений, которым посвящена гл. 31 УК, имеют в качестве основного объекта иное социальное благо[103].

Заметим, однако, что, придавая правосудию значение основного или дополнительного объекта уголовно-правовой охраны, законодатель, на наш взгляд, не сумел избежать ряда ошибок.

Одна из таких ошибок заключается в определении законодателем сущности состава легализации («отмывания») денежных средств или иного имущества, приобретенных другими лицами преступным путем.

Включение ст. 174 в УК непосредственно связано с присоединением России к принятой государствами — членами Совета Европы 8 ноября 1990 г. Конвенции «Об “отмывании”, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности»[104]. «Такого рода нормы, — пишет А. Э. Жалинский, — появившиеся в ряде стран, по замыслу законодателя направлены против лиц, которые получают деньги у преступников из первых рук, зная об их происхождении или имея обязанность знать, и нарушают установленные правила идентификации этих денег и сообщения о них»[105].

Действительно, описанные в анализируемой статье УК деяния способны значительно затруднить процесс обнаружения и раскрытия преступных посягательств, в результате которых незаконно получено имущество.

Думается, именно в этом заключается общественная опасность подобных деяний, а вовсе не в том, что «отмывание» такого имущества делает экономику криминальной, нарушает принципы осуществления экономической деятельности, как пытаются представить некоторые авторы[106]. Не соглашаясь с последними, Н. А. Егорова верно, по нашему мнению, замечает, что «вредоносность легализации преступных доходов для экономической деятельности как таковой не всегда очевидна»[107]. В самом деле, экономику делает криминальной вовсе не легализация. Скорее наоборот, последняя способствует перемещению денежных средств из «теневого» бизнеса в законный[108]. Но подобная деятельность, несмотря на то, что в ряде случаев она может служить социально полезным целям, скажем, финансированию убыточных отраслей или предприятий, не одобряется, а, напротив, в уголовном порядке преследуется государством, потому что мешает борьбе с преступными формами нелегальной экономики.

По указанным соображениям легализацию («отмывание») денежных средств или имущества, полученных незаконным путем, целесообразно было бы отнести к посягательствам на правосудие и рассматривать в качестве одного из проявлений прикосновенности к преступлениям. Так поступил, например, немецкий законодатель, поместив соответствующий параграф (§ 261) в раздел УК, посвященный различным формам укрывательства (Begunstigung und Hehlerei)[109]. Сходным образом решен вопрос о месте аналогичного состава преступления в УК Швейцарии. Статья 305 bis, именуемая «отмывание денег», помещена рядом со статьей, устанавливающей ответственность за укрывательство (ст. 305), и располагается в разделе XVII Кодекса «Преступления и проступки против правосудия»[110].

Свою позицию российский законодатель подтвердил, сконструировав состав легализации доходов, полученных путем совершения виновным основного преступления (ст. 174^1 УК РФ). Если бы законодатель исходил из того, что «отмывание» преступных денег есть разновидность укрывательства, подобное решение вряд ли было бы им принято.

Сомнения, на наш взгляд, возможны и относительно правильности выбора законодателем места расположения ст. 295 УК «Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование». Помещение последней в главу о преступлениях против правосудия должно означать, что основной непосредственный объект посягательства на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование, лежит в плоскости общественных отношений, обеспечивающих предпосылки для выполнения процессуальных функций, а также гарантирующих обязательность судебных актов[111]. Но тогда становится непонятным, почему в указанной статье предусматривается ответственность и за посягательство на жизнь определенных лиц, совершенное из мести за деятельность по осуществлению правосудия или предварительного расследования. Причем никакой оговорки относительно того, что речь идет о деятельности, имеющей место в настоящем, в законе нет. Следовательно, в ст. 295 УК имеется в виду и деятельность, которая уже осуществлена, и которой никакого ущерба не причинено[112]. В этой связи подчеркнем, что высказанное В. Н. Кудрявцевым мнение относительно цели преступившего запрет, содержащийся в данной норме, нуждается в уточнении. Автор пишет, будто таковая достигается физическим устранением указанных в статье лиц и «(одновременно) психологическим воздействием (запугиванием других участников процесса)»[113]. Но подобное суждение может быть признано верным лишь при условии, что имеется в виду не конкретный процесс, а процесс в абстрактном смысле. Думается, что не утратила своей актуальности высказанная в начале прошлого века рекомендация следующего содержания: «Если уголовное правонарушение содержит в себе несколько посягательств на несколько благ различного разряда, пользующихся уголовно-правовой охраной, но одно из этих благ страдает при всех преступлениях или проступках этой категории, а другие блага страдают не при всех, а только при некоторых из этих преступных деяний; то в таком случае это уголовное правонарушение классифицируется по постоянно страдающему благу»[114].

Представляется, что признаки, дифференцирующие ответственность за квалифицированное убийство и посягательство, предусмотренное ст. 295 УК, находятся не в области объекта преступления, а в области мотивации последнего. Жизнь судьи и других лиц, которых, говоря словами Г. В. Ф. Гегеля, можно отнести к «всеобщему сословию»[115], должна защищаться особым образом не только потому, что она является непосредственным условием осуществления определенного рода деятельности, но и потому, что итог последней способен вызвать недовольство отдельных людей, чьи интересы противоречат интересам правосудия. Поэтому логичнее было бы поместить анализируемый состав преступления в главу 16 «Преступления против жизни и здоровья»[116]. Именно таким образом решен вопрос о месте нормы, предусматривающей ответственность за умышленное убийство магистрата, судьи, адвоката, какого-либо должностного лица системы правосудия и т. п., в УК Франции. Французский законодатель поместил данную норму (п. 4 ст. 221-4) в главу I «О посягательствах на жизнь человека», хотя, как уже было сказано, в Уголовном кодексе данного государства имеется отдельная глава (гл. IV) «О посягательствах на деятельность суда».

Подобный подход представляется верным и в свете ценностной иерархии объектов уголовно-правовой охраны[117], «вершину которой должна составлять жизнь человека как наиболее ценное социальное и личное благо, ради обеспечения которого, в конечном счете, и функционируют все социальные институты»[118].

При конструировании составов преступлений, которыми умышленно причиняется вред этой высшей ценности, именно последней необходимо придавать значение основного защищаемого общественного отношения. Все же иные социальные блага могут занимать по отношению к ней лишь место дополнительного объекта уголовно-правовой охраны.

Небезупречными выглядят и конструкции составов преступлений, предусмотренных ст. 157 УК. Согласно этой статье привлечение к уголовной ответственности за злостное уклонение от уплаты средств на содержание детей или нетрудоспособных родителей возможно лишь при условии, что виновный был обязан к уплате решением суда. Таким образом, охрана основного объекта, в качестве которого применительно к данной статье выступают общественные отношения, обеспечивающие интересы семьи, ставится в зависимость от необходимости обеспечения обязательности судебного акта, выступающей в качестве дополнительного объекта. Не разделяя мнения Ю. Е. Пудовочкина, полагающего, что в этом случае интересы правосудия превращаются в основной объект преступления[119], мы в то же время согласны с его предложением о необходимости реконструирования упомянутой статьи. Право несовершеннолетних или нетрудоспособных детей получать от родителей средства на содержание, а равно и право нетрудоспособных родителей на материальную поддержку от детей относятся к числу жизненно важных. Оно возникает и реализуется в рамках семейно-правовых отношений. Злостное уклонение от выполнения корреспондирующей этому праву обязанности, думается, должно регламентироваться в качестве преступного посягательства независимо от того, состоялось ли судебное решение, обязывающее лицо уплачивать алименты, либо об уплате таковых заключено нотариально удостоверенное соглашение между сторонами. Именно так подошел к вопросу о регламентации ответственности за нарушение обязанности по материальному содержанию законодатель Испании. В ч. 1 ст. 228 УК данного государства говорится: «Тот, кто перестал в течение шести месячных заработных плат регулярно или три месяца подряд выплачивать материальную помощь в пользу своего супруга или своих детей, которая была установлена договором или судебным решением при разводе, объявлении брака недействительным, в процессе установления родства или алиментов на детей, рожденных вне брака, наказывается арестом от восьми до двадцати выходных дней»[120].

Еще более кардинально поступил законодатель Швейцарии. В соответствии со ст. 217 УК данного государства тюремным заключением (по жалобе) наказывается тот, кто не выполняет свою семейно-правовую обязанность по содержанию или по материальной поддержке, хотя он располагает средствами для этого или может располагать[121].

Специфика объекта рассматриваемых посягательств определяет и особенности их объективной стороны. Дело, конечно, не только и не столько в том, что многие преступления против правосудия смоделированы законодателем как составы активных действий[122]. Возможно, это-то как раз следует считать упущением российского правотворца. Как будет показано в последующих главах работы, недостатком целого ряда статей, включенных в гл. 31 УК РФ, является то, что они не охватывают собой невыполнение ответственными лицами возложенных на них процессуальным законом или иными нормативными актами обязанностей. Такой упрек можно сделать в адрес ст. 294, 300, 302, 303 УК. Важно же, думается, обратить внимание на другую особенность. Нарушение соответствующего объекта уголовно-правовой охраны проявляется в одной из следующих форм:

— в форме существенного отклонения субъекта от своих процессуальных функций или невыполнения обязанностей, связанных с реализацией процессуальных актов;

— в форме воспрепятствования осуществлению подобных функций и обязанностей, в том числе в виде понуждения (принуждения) носителей таковых к поведению, мешающему решению задач правосудия.

Подавляющее большинство неквалифицированных составов преступлений, включенных в гл. 31 УК, по своей законодательной конструкции являются формальными. Даже приводимые в качестве примеров материальных составов нормативные модели незаконных действий в отношении имущества, подвергнутого описи или аресту либо подлежащего конфискации (ст. 312)[123], весьма специфичны, на наш взгляд, в этом отношении. Диспозиция соответствующей статьи содержит указание отнюдь не на основные последствия преступного посягательства, а лишь на дополнительные, от которых защищается дополнительный объект[124]. Что же касается основных последствий, характеризующих вред, причиняемый основному объекту уголовно-правовой охраны, то они оказываются за рамками и данных составов преступлений.

Выбор законодателем именно такой конструкции при описании посягательств против правосудия, думается, не случаен. Он обусловливается не только неопределенностью нематериального вреда, преимущественно являющегося следствием подобных общественно опасных деяний, но и способностью последних, как правило, причинять значительный урон важным социальным отношениям, что порождает естественное стремление обезопасить данные отношения от названных посягательств[125].

Урон этот выражается в том, что либо цели правосудия вообще оказываются недостижимыми, либо создаются неблагоприятные условия для их достижения.

Можно предположить следующее. Если в описание, например, составов злоупотребления должностными полномочиями или их превышения законодатель включает указание на существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций либо охраняемых законом интересов общества или государства, то он тем самым предвидит типичность случаев, когда злоупотребление или превышение не обладает соответствующей вредоносностью. Отсутствие же среди конструктивных признаков некоторых составов преступлений против правосудия, сходных с посягательствами, предусмотренными ст. 285-286 УК (ст. 299-303, 305 УК), такого рода последствий должно означать, напротив, признание нестандартности подобной ситуации. Соответственно, нетипичный случай следует рассматривать с позиции ч. 2 ст. 14 УК.

Сказанное относится и ко многим другим составам преступлений против правосудия.

Логично, однако, и иное предположение. Если в судебной практике законодательная презумпция вредоносности тех или иных посягательств, предусмотренных в гл. 31 УК, опровергается слишком часто, то не может не возникнуть сомнения либо в правильности выбора конструкции состава преступления, либо даже в обоснованности криминализации такого рода деяний[126].

Специфика объекта преступлений против правосудия нашла отражение и в определении законодателем свойств их субъектов. Поскольку оказать негативное влияние на развитие процессуальных и связанных с ними отношений в целом ряде ситуаций способно далеко не любое лицо, постольку для многих субъектов составов посягательств, включенных в гл. 31 УК, характерны специальные признаки (ст. 299-303, 305-308, 310, 311, 313, 314 и отчасти ст. 312 и 315 УК).

В юридической литературе отмечается, что преступления против правосудия характеризуются только умышленной формой вины, причем, как правило, умысел может быть лишь прямым[127].

Действительно, содержание употребляемых в гл. 31 УК терминов («воспрепятствование», «угроза», «оскорбление», «уклонение» и т. д.), а равно указание законодателя в ряде статей на признак заведомости поведения виновного убеждают в справедливости такого вывода по отношению к большинству рассматриваемых посягательств. Этого, однако, нельзя сказать о составе разглашения данных предварительного расследования.

В связи с изменением редакции ч. 2 ст. 24 УК не представляется возможным однозначно ответить на вопрос о форме вины в данном преступлении. Формулировка ст. 310 УК такова, что допускает не только умысел в преступном распространении соответствующих сведений.

Не позволял такой категоричный вывод сделать и УК РСФСР 1960 г. Поэтому встречались утверждения, что данное преступление может быть совершено и по неосторожности[128]. Критикуя подобную позицию, ученые каких-либо весомых аргументов против нее чаще всего не приводили[129].

Но оправдано ли установление ответственности за разглашение по неосторожности данных предварительного расследования, в то время как посягательства, наносящие более серьезный вред правосудию, наказуемы лишь при умысле виновного? Вряд ли. Сказанным, на наш взгляд, может быть обоснована необходимость уточнения формы вины в составе преступления, предусмотренном ст. 310 УК[130].

Следует в то же время заметить, что единообразие в определении формы вины применительно к составам преступлений против правосудия не вполне оправдано.

Еще в 1884 г. присяжный поверенный Л. Э. Бардзкий пытался обосновать необходимость привлечения к уголовной ответственности должностных лиц судебного ведомства за принятие ошибочных решений. «Самые обширные полномочия, — писал он, — даны суду — власть его самая широкая; судьба человека, его жизнь, имущество, честь и свобода — все это в руках судьи, как шашки, которые он передвигает, хотя и согласно закону, но закону, толкуемому по его усмотрению. Раз судья взялся за эту игру, так отвечай же за всякий неосмотрительный ход, за всякое незаконное усмотрение»[131].

Важность осуществляемой вершителями правосудия функции, необходимость особо тщательного исполнения ими принятых на себя обязанностей порождают, на наш взгляд, обоснованные сомнения в правильности нормативного определения формы вины в составе преступления, предусмотренного ст. 305 УК.

Указание законодателя на заведомую неправосудность судебного акта исключает вывод о возможности совершения данного преступления по неосторожности. Последнее может быть осуществлено лишь с прямым умыслом. Субъект не только осознает, что принимает участие в вынесении неправосудного (не соответствующего закону или необоснованного) судебного решения, но и желает его постановления. Свое желание субъект выражает в том случае, когда судебный акт выносится коллегиально, путем соответствующего голосования. Отсюда следует сделать вывод о том, что судья, оставшийся при голосовании в меньшинстве, но вынужденный в силу указания закона подписать вынесенный путем голосования судебный акт, не должен нести ответственность по ст. 305 УК[132].

В период действия ст. 177 УК РСФСР 1960 г., послужившей прообразом названной статьи действующего Уголовного кодекса, в юридической литературе подчеркивалось, что соответствующая норма почти не применяется, поскольку при вынесении неправосудных приговоров судьи обычно утверждают, что действовали неумышленно, доверились следователю и прокурору, допустили невнимательность, и что опровергнуть такие утверждения практически невозможно. Предлагалось также «изменить закон, предусмотрев уголовную ответственность судей не только за умысел, но и за грубую небрежность, повлекшую осуждение невиновных»[133].

Проблема предупреждения уголовно-правовыми средствами принятия вершителями правосудия ошибочных решений, явившихся причиной наступления тяжких последствий, не снята, как представляется, до сих пор. Более того, можно предположить, что она еще более обострилась в связи с изменением состава халатности. Статья 293 УК в ее новой редакции имеет ограниченную сферу применения. Оценка ошибочного судебного решения в качестве халатности возможна лишь при наступлении определенного вида последствий, а именно крупного ущерба (ч. 1), причинения тяжкого вреда здоровью или смерти (ч. 2), причинения смерти двум или более лицам (ч. 3). При этом понятие крупного ущерба законодатель связывает исключительно с материальном вредом. Согласно примечанию к упомянутой статье таковым «признается ущерб, сумма которого превышает сто тысяч рублей»[134]. К подобным видам вреда все тяжкие последствия недобросовестного отношения судей к своим обязанностям сведены быть не могут. Достаточно, например, указать на такие специфические последствия от деяний, совершаемых в данной сфере, как осуждение невиновных к лишению свободы, уход от уголовного наказания лиц, совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления, и т. п. В целях повышения внимательности и предусмотрительности судей при вынесении судебных актов — выполнении действия, требующего высокой гражданской и профессиональной ответственности, было бы целесообразно учесть опыт тех государств, уголовные кодексы которых предусматривают ответственность за неизвинительные судебные ошибки. Так, согласно ст. 447 Уголовного кодекса Испании, судья или магистрат, который по грубой неосторожности или непростительному незнанию вынесет явно незаконный приговор или решение, наказывается лишением права занимать соответствующие должности или государственный пост на срок от двух до шести лет[135]. Как указывалось ранее, уголовная ответственность за ошибочные судебные решения предусматривалась и дореволюционным российским законодательством (ст. 398 Уложения «О наказаниях уголовных и исправительных»)[136].

Если уж законодатель, признавая исключительную важность правовой охраны правосудия, пошел по пути создания специальных составов для умышленных преступлений против интересов службы в государственных органах, он, по нашему мнению, тем более должен был сделать это по отношению к неосторожным деяниям.

Для большинства составов преступлений против правосудия цель и мотив не являются обязательными признаками. Но если уж законодатель придает такое значение факультативным признакам субъективной стороны, то наполняет их особым содержанием. Специфика последнего заключается в следующем. Во-первых, ответственность ни за одно из преступлений, предусмотренных в гл. 31 УК, не ставится в зависимость от наличия корыстной или иной личной заинтересованности, в отличие, например, от некоторых конструкций посягательств против интересов службы в государственных органах или порядка управления (ст. 285, 292, ч. 1 ст. 325 УК). Во-вторых, определяемый в законе идеальный результат соответствующих преступлений против правосудия всегда противоположен задачам последнего (ст. 294, 295, 304, 309 УК). Что же касается указанных в статьях анализируемой главы Кодекса мотивов преступных деяний, то их особенности заключаются в механизме формирования, а именно в возникновении стремления совершить преступление под влиянием процессуальной деятельности или деятельности, значимой для исполнения процессуальных решений (ст. 295, 296, 298 УК).

Нельзя не обратить внимание на особенности изложения нормативного материала при описании составов преступлений против правосудия. Во-первых, в гл. 31 УК законодатель иногда прибегает к бланкетной форме конструирования диспозиции статьи уголовного закона (ст. 300, 301, 305 УК). Во-вторых, подавляющее большинство запретов и предписаний, содержащихся в данной главе, сформулированы с использованием бланкетных признаков[137]. И тот, и другой вариант предопределяют необходимость внимательного ознакомления правоприменителя с ГПК (АПК), УПК или УИК, другими нормативными актами аналогичного характера для уяснения содержания соответствующих уголовно-правовых положений. В то же время несовершенство и пробелы процессуального либо уголовно-исполнительного законодательства в ряде случаев могут затруднить уяснение смысла и применение уголовного закона, негативно повлиять на эффективность последних.

Приведем здесь лишь один пример подобного рода[138].

На наш взгляд, при сохранении в УПК положения, ранее закрепленного в ч. 2 ст. 96, ч. 2 ст. 301 УК, вряд ли существовала бы надежная гарантия от необоснованного заключения под стражу лица при обвинении последнего в тяжком или особо тяжком преступлении. Упомянутое процессуальное положение было по своей сути дозволением правоохранительным органам избирать в отношении обвиняемого наиболее суровую меру пресечения по мотивам одной лишь тяжести инкриминируемого ему преступления. Но такое разрешение могло быть воспринято и как предоставление права на заключение под стражу лица, обвиняемого в тяжком или особо тяжком преступлении, и без достаточных оснований для применения мер пресечения, установленных ранее в ст. 89 УПК. Оно не исключало вывода, что само по себе обвинение в подобном деянии является достаточным основанием. Более того, ориентируясь на ч. 2 ст. 96 УПК, следователи нередко искусственно «завышали» квалификацию содеянного, чтобы применить к гражданину заключение под стражу[139]. Не случайно Пленум Верховного Суда РФ в п. 8 постановления № 3 от 27 апреля 1993 г. «О практике судебной проверки законности и обоснованности ареста или продления срока содержания по стражей» вынужден был напомнить судам, что указание в ч. 2 ст. 96 УПК РСФСР на перечень преступлений, за совершение которых возможно применение заключения под стражу в качестве меры пресечения по мотивам одной лишь опасности преступления, не освобождает судью от обязанности тщательно проверить законность и обоснованность избрания такой меры пресечения и не лишает его права отменить, либо изменить ее при наличии к тому оснований»[140].

Отрадно заметить, что новое уголовно-процессуальное законодательство не имеет оговорки, подобной замечанию, содержавшемуся в ч. 2 ст. 96 УПК РСФСР.

Специфика признаков, характеризующих основание уголовной ответственности за преступления против правосудия, обусловливает и особенности в определении законодателем ее пределов. В обобщенном виде эти особенности могут быть представлены следующим образом.

Во-первых, нередко изменяются нижняя и (или) верхняя границы относительно-определенных или альтернативных санкций по сравнению с минимумом и (или) максимумом санкций за сходные составы преступлений, предусмотренные в других главах Уголовного кодекса (ср. санкции ч. 2 ст. 105 и ст. 295; ч. 1-2 ст. 296 и ст. 119; ч. 1-2 ст. 297 и ст. 130, а также ст. 319; ч. 1 ст. 299 и ст. 300, ч. 1 ст. 302, ч. 1 ст. 305 и ч. 1 ст. 285 и ч. 1 ст. 286; ч. 2 ст. 303 и ст. 292; ч. 1-2 ст. 301 и ч. 1 ст. 127 УК; и др.).

Во-вторых, обнаруживаются некоторые особенности в конструировании квалифицированных составов преступлений, а также в содержании квалифицирующих признаков[141].

В-третьих, возможности освобождения от уголовной ответственности за преступления против правосудия, предусмотренные в Общей части УК, расширяются за счет формулирования специальных оснований для такого освобождения (см. примечание к ст. 307 УК). Однако, как будет показано далее, стимулирующие свойства уголовного закона использованы здесь не в полной мере.

§ 3. Классификация преступлений против правосудия

В гл. 31 УК РФ содержатся 23 статьи. Регламентируемые последними преступные посягательства имеют не только общие черты, но, естественно, и различия. В то же время есть признаки, которые одним составам преступления присущи, а в других они отсутствуют. Это, видимо, и служит основой для классификации преступлений, ответственность за которые предусмотрена в рассматриваемой главе Уголовного кодекса.

Долгое время в юридической литературе в качестве основания построения группировки преступлений против правосудия избиралась общность признаков субъекта посягательства.

Безусловно, классификация по данному признаку имеет не только теоретическое, но и практическое значение. Она, во-первых, помогает сориентироваться, от кого именно защищено правосудие посредством уголовно-правовых ограничений, и, соответственно, правильно определить лицо, подлежащее уголовной ответственности за конкретное посягательство.

Во-вторых, она позволяет увидеть и некоторые недостатки уголовного закона. Так, не всегда оправдано произведенное законодателем объединение в одной части статьи Особенной части УК нескольких составов преступлений. Речь идет о тех случаях, когда один из ассоциированных составов включает в себя качества специального субъекта, а другой — нет. Подобное объединение нежелательно, ибо при толковании уголовно-правовой нормы правоприменитель может ошибочно предположить наличие в той или иной законодательной конструкции признаков, которыми она (конструкция) не обладает. Это, собственно говоря, уже происходит в теории при характеристике составов преступлений, описанных в ч. 2 ст. 312, ст. 315 УК[142].

Кроме того, при конструировании санкций за посягательства на один и тот же объект не учтено должным образом, в какой мере это посягательство связано со злоупотреблением специальными полномочиями или игнорированием должностных обязанностей. А. А. Нечепуренко правильно, на наш взгляд, в качестве одного из правил построения санкций за преступления против правосудия называет следующее. «В тех случаях, — отмечает он, — когда субъектом преступления является работник правоохранительных органов, в санкциях должно указываться как дополнительное наказание лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью»[143].

В свете сказанного невозможно, думается, привести веские аргументы для оправдания того, что в санкциях действующего УК обязательное лишение лиц, совершивших преступление против правосудия с использованием служебного положения, права занимать определенные должности выглядит скорее как исключение, а не как правило. Таким исключением служат ч. 2 и 3 ст. 303 УК. Еще в трех санкциях (ч. 3 ст. 294, ст. 304, ст. 315 УК) это дополнительное наказание названо в качестве факультативной меры. Совсем необъяснимым выглядит отсутствие указания на лишение данного права в ст. 299-302 УК.

Разумеется, группируя преступления против правосудия с учетом общности признаков субъекта преступления, необходимо стремиться выдержать единство основания классификации. Как представляется, достигнуто это не было.

Анализ различных позиций, касающихся классификации преступлений против правосудия, привел нас к выводу, что такие группировки произведены на основе не одного, а нескольких критериев, характеризующих разнопорядковые качества субъекта: 1) наличие специальных признаков; 2) отнесение к должностным лицам правоохранительных органов; 3) наличие обязанности содействовать правосудию; 4) возложение обязанности подвергнуться мерам принуждения или исполнить их[144].

Требование же единства критерия при построении классификации предполагало, на наш взгляд, осуществление не простой, а сложной группировки. Давно ведь уже было сказано П. П. Пусторослевым: «Где много глубоких различий между классификационными явлениями, там необходимо должна быть и многоступенчатая классификация»[145].

В практическом отношении первоначально важно отделить преступления против правосудия, совершаемые специальным субъектом, от тех посягательств, которые могут быть осуществлены лицами, обладающими лишь общими признаками. Последняя группа при этом оказывается не слишком многочисленной. Сюда относятся преступления, предусмотренные в ч. 1 и 2 ст. 294, ст. 295-298, 304, 309 УК, а равно в ст. 315 УК в части воспрепятствования исполнению судебного акта.

В свою очередь преступления, совершаемые в сфере правосудия специальными субъектами, могут подвергаться дальнейшей классификации с учетом тех особых качеств, которыми наделены их исполнители.

Можно увидеть, что большую часть этих качеств составляет наличие у лица дополнительных обязанностей или полномочий. Лишь для субъекта укрывательства необходимо только отсутствие признаков близкого родства или супружеских отношений[146], о чем свидетельствует примечание к ст. 316 УК РФ[147]. Думается, что укрывательство поэтому может быть обособлено от других посягательств против правосудия, совершаемых специальными субъектами. Оставшиеся же такие преступления представляется целесообразным разбить на две группы:

1) совершаемые лицами, использующими свои служебные полномочия (ч. 3 ст. 294, ст. 299-302, ч. 2 и 3 ст. 303, ст. 305, 311, ч. 1 ст. 312 УК (в части осуществления банковских операций с денежными средствами, на которые наложен арест), ст. 315 УК (в части злостного неисполнения судебного акта);

2) совершаемые иными лицами (иные преступления со специальным субъектом за исключением укрывательства).

В дальнейшем вторая группа может быть также разделена на две подгруппы:

1) совершаемые лицами, призванными содействовать органам правосудия (ст. 307, 308 УК);

2) совершаемые лицами, в отношении которых применена мера наказания, мера процессуального принуждения или на которых на основании процессуального закона возложена дополнительная обязанность, не связанная с содействием правосудию (ст. 310, 312-314 УК).

Дальнейшей классификации могут быть подвергнуты и преступления, совершаемые лицами, использующими свои служебные полномочия. Ведь особую опасность представляют случаи, когда преступные посягательства против правосудия совершают работники органов, призванных решать стоящие перед правосудием задачи, а также лица, осуществляющие правозащитную функцию. Эти преступления следует обособить от преступных посягательств против правосудия, совершаемых лицами, использующими иные служебные полномочия. Именно о первой подгруппе преступлений в юридической литературе принято говорить как о преступлениях, «совершаемых изнутри».

Но классификация преступлений против правосудия, производимая на основании признаков субъекта, при всей своей важности не должна освобождать ученых от группировки данных посягательств по традиционному, зарекомендовавшему себя критерию — с учетом признаков основного непосредственного объекта преступления. Без такой группировки, думается, невозможно наглядно представить себе, что именно в правосудии подлежит особой опеке со стороны уголовного закона, а следовательно, нельзя показать наиболее значимые свойства соответствующих уголовно наказуемых деяний. Ведь классификация есть «способ обнаружения существенных качеств подразделений системы, от которых зависят другие, производные от них признаки каждого из элементов подразделения»[148].

Специфика субъектов преступлений, как уже говорилось, не первична, а во многом предопределена своеобразием нарушаемых социальных отношений, поэтому именно группировка общественно опасных посягательств по объекту, судя по большинству глав Уголовного кодекса, лежит в основе построения системы Особенной части.

Следует согласиться с утверждением Ю. И. Ляпунова и П. Я. Мшвениерадзе, что «понятие систематизации норм права охватывает не только объединение в обособленные группы по признакам сходства (тождественности) родового объекта и формирование на данной основе отдельных глав УК, но и порядок группировки и последовательности расположения норм внутри главы»[149]. Авторы при этом отмечают: «В основе первого уровня систематизации норм лежит родовой объект, а второго — главным образом, видовой (непосредственный) объект преступления. В отдельных случаях, когда указанные разновидности объектов совпадают... приходится изыскивать иные классификационные критерии, относящиеся к элементам состава преступления»[150].

Но в том-то и дело, что непосредственные объекты преступлений против правосудия отнюдь не одинаковы. Уже было сказано в предшествующем параграфе, что правосудие как объект уголовно-правовой охраны ввиду многообразия включаемых в его содержание общественных отношений не может быть представлено в качестве односложного защищаемого блага.

В философской литературе и психологии замечено, что «любая органическая система, в том числе и деятельность, развивается не за счет сведения многоуровневых образований к общему знаменателю, а как раз наоборот — путем порождения из некоторой “клеточки” многообразных явлений, непохожих друг на друга»[151], что всякая деятельность характеризуется определенной структурой[152]. Не составляет исключения и деятельность по осуществлению задач правосудия. В ходе ее возникают различные отношения. Они складываются на разных этапах развития процессуальной деятельности и после ее окончания; характеризуют разные формы судопроизводства; обеспечивают разные свойства такой деятельности. К тому же, как выяснено ранее, к этой деятельности объект уголовно-правовой охраны гл. 31 УК РФ не сводится. Думается, следует усомниться в правильности традиционного подхода к определению непосредственных объектов преступлений против правосудия. Подход этот заключается в том, что данные объекты отождествляются с объектом преступлений, включенных в соответствующую главу. При этом ученые либо избегают вообще упоминаний о непосредственных объектах отдельных посягательств против правосудия[153], либо называют в качестве таковых нормальную деятельность органов прокуратуры, следствия и суда[154] и т. п. Иногда в качестве основного непосредственного объекта указываются деятельность отдельных судов, непосредственно осуществляющих функции правосудия, и деятельность органов, в этом им содействующих[155].

Естественно, что при таком подходе классификация преступлений против правосудия и не могла строиться по принципу общности основного непосредственного объекта преступления.

Не можем мы с учетом сказанного согласиться и с мнением М. А. Гараниной, считающей, что система преступлений против правосудия, построенная по непосредственному объекту, отличается сложностью и неудобна для практического использования[156].

Нельзя сказать, что в юридической литературе не предпринималось усилий для выяснения структуры правосудия как объекта уголовно-правовой охраны. Так, отнюдь не бесперспективной была попытка построить систему преступлений против правосудия с учетом признаков их объекта, предпринятая И. С. Власовым и И. М. Тяжковой в 1968 г. «Имеет смысл, — подчеркивали авторы, — выделить использование судебно-следственными работниками их прав в интересах осуществления задач правосудия, а не вопреки им в качестве подгруппового объекта преступлений, предусмотренных ст. 176-179 УК РСФСР»[157]. Развивая эту мысль[158], И. С. Власов и И. М. Тяжкова подчеркивали, что в отличие от этих преступлений остальные преступления, названные в гл. 8 УК РСФСР, посягают на правосудие как бы «извне». При этом ученые отмечали, что преступления, предусмотренные ст. 180, 181, 183, 184 УК РСФСР, «всегда препятствуют поступлению от граждан в распоряжение правосудия доброкачественных сведений и доказательств, которые представляют собой важное условие осуществления задач правосудия», что объектом преступлений, предусмотренных ст. 182, 189, 190 УК РСФСР, является беспрепятственное получение необходимых сведений, а преступлений, регламентированных в ст. 185-188 УК РСФСР, — реализация осуществления приговора[159].

Наиболее удачной считает классификацию преступлений против правосудия по их непосредственному объекту М. Голоднюк. Автор указывает, что такая классификация в наибольшей степени отражает те общественные отношения, которым определенные группы данных преступлений причиняют вред, и пишет: «По непосредственному объекту преступления против правосудия можно дифференцировать следующим образом.

1. Преступления, препятствующие исполнению работниками правоохранительных органов их обязанностей по осуществлению целей и задач правосудия.

2. Преступления, совершаемые в процессе отправления правосудия должностными лицами (судьями, прокурорами, лицами, производящими дознание и предварительное расследование).

3. Преступления, препятствующие осуществлению мер государственного принуждения, указанных в приговорах, решениях суда или иных судебных актах»[160].

Тенденция перехода от классификации рассматриваемых преступлений по признакам субъекта к группировке с учетом особенностей непосредственного объекта преступлений наметилась и в учебной литературе. Так, автор соответствующего раздела учебника «Российского уголовного права» считает указанный критерий положенным в основу следующей группировки преступлений, предусмотренных в гл. 31 УК:

а) посягательства на судей и сотрудников органов предварительного расследования (ст. 294-298);

б) служебные преступления участников уголовного судопроизводства (ст. 299-302, 305, 310, 311);

в) фальсификация и сокрытие доказательств (ст. 303, 304, 306-309, 316);

г) невыполнение процессуальных решений (ст. 312-315)[161].

В «Учебнике Особенной части уголовного права» также, наряду с группировкой преступлений против правосудия по признаку субъекта преступления, сделана попытка классифицировать посягательства, содержащиеся в гл. 31 УК, с учетом объекта преступления. Авторы считают, что предпочтительнее говорить о закреплении в данной главе трех разновидностей уголовно-противоправных деяний: а) воздействие на лиц, участвующих в отправлении правосудия; б) злоупотребление правами и обязанностями со стороны представителей правосудия; в) неисполнение гражданского, служебного или общественного долга в сфере правосудия со стороны лиц, не являющихся его представителями по конкретному делу[162].

Получила относительное распространение и классификация, заключающаяся в выделении следующих пяти групп преступлений:

а) посягательства, направленные на отношения по реализации конституционных принципов правосудия (ст. 299-301, 305 УК);

б) посягательства на деятельность органов правосудия в соответствии с его целями и задачами (ст. 294-298, 311 УК);

в) посягательства на процессуальный порядок получения доказательств по делу (ст. 302-304, 306-309 УК);

г) посягательства на деятельность органов правосудия по своевременному пресечению и раскрытию преступлений (ст. 310, 316 УК);

д) посягательства на отношения по реализации судебного акта[163].

Однако приведенные классификации в большей или меньшей степени страдают некоторыми недостатками. Эти недостатки выражаются как в том, что единство основания классификации не выдерживается, так и в том, что основной объект преступления как критерий классификации в действительности подменяется другим. Подтвердим сказанное на примере некоторых классификаций.

Неоправданным, в частности, представляется объединение под наименованием «Посягательства на судей и сотрудников органов предварительного расследования» преступлений, предусмотренных ст. 294-297 УК, ибо далеко не все из этих посягательств соответствуют данному наименованию. Состав преступления, предусмотренный ст. 294 УК, вообще может иметь место без какого-либо воздействия на лиц, участвующих в отправлении правосудия или осуществляющих предварительное расследование. Нехарактерно посягательство на судей и для состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 297 УК, где установлена ответственность за неуважение к суду, выразившееся в оскорблении участника судебного разбирательства.

Выделенные преступления действительно могут быть отнесены к одной классификационной группе, но по другому общему свойству. Объединяет указанные преступления то, что ими нарушаются общественные отношения, призванные обеспечить предпосылки для выполнения участниками процесса и последующей деятельности своих функций.

Отнюдь не по признаку основного непосредственного объекта объединены в одну классификационную группу служебные преступления участников уголовного судопроизводства (ст. 299-302, 305, 310, 311)[164]. Если уж и говорить об общности нарушаемых данными преступлениями отношений, то лишь применительно к дополнительным объектам, которые характеризуют престиж и осуществляемую в рамках закона деятельность государственного аппарата. Что же касается группы преступлений, объединенных авторами под рубрикой «фальсификация и сокрытие доказательств» (ст. 303, 304, 306-309, 316), то к ней некоторые из названных преступлений либо имеют слишком отдаленное отношение, либо не имеют такого отношения вообще. Простой состав ложного доноса, в частности, не имеет ничего общего с воздействием на процесс доказывания. А укрывательство преступления далеко не всегда является сокрытием доказательств, ибо оно возможно и в иных формах оказания помощи преступнику после совершения им основного посягательства. К тому же наименование рубрики характеризует скорее объективную сторону преступления, чем его объект. Последнее касается и такой классификационной группы, как невыполнение процессуальных решений (ст. 312-315 УК).

В классификации, предложенной М. Голоднюк, в действительности в качестве основания выделения некоторых групп легко угадываются все те же признаки субъекта преступления («преступления, совершаемые в процессе отправления правосудия должностными лицами (судьями, прокурорами, лицами, производящими дознание и предварительное расследование)»).

Сходные критические замечания могут быть отнесены и ко многим другим имеющимся в юридической литературе группировкам преступлений против правосудия.

Думается, что при построении классификации преступлений против правосудия необходимо учитывать, во-первых, различия в общественных отношениях, складывающихся в этой сфере, а во-вторых, насколько таковые учтены в Уголовном кодексе.

Располагая нормативный материал в гл. 31, законодатель далеко не всем этим различиям придал значение при дифференциации ответственности. Прежде всего следует обратить внимание на то, что законодателем практически не предусмотрено особых средств защиты для гражданского процесса. Лишь одна норма УК специально создана для охраны общественных отношений, возникающих в ходе производства по гражданским делам (ч. 1 ст. 303). Остальные нормы либо посвящены защите уголовного процесса (а также его результатов) (ч. 2 ст. 294, ст. 299-302, ч. 2 ст. 303, ст. 304, 306, 310, 311, ч. 2 ст. 312, ст. 313, 314, 316), либо направлены на охрану правосудия в целом (ст. 295-298, 305, 307-309, ч. 1 ст. 312, ст. 315 УК).

Нельзя также утверждать, что законодатель произвел группировку преступлений с учетом тех этапов развития процессуальной деятельности, на которых развиваются общественные отношения, являющиеся защищаемым уголовным правом социальным благом.

Так, преступления, предусмотренные ст. 295, ч. 2 ст. 303, ст. 307-309, 311, ч. 1 ст. 312, ст. 316 УК, могут быть совершены, когда соответствующая деятельность находится на любой (или за некоторым исключением любой) стадии.

Преступление, предусмотренное в ч. 1 ст. 306 УК, посягает на деятельность по решению вопроса о возбуждении уголовного дела (преследования). Указанный вопрос может быть разрешен неправильно в связи с провокацией взятки или коммерческого подкупа (ст. 304 УК). Однако последнее преступление может быть совершено и тогда, когда уголовный процесс находится в стадии предварительного расследования. Тогда же могут быть выполнены преступления, предусмотренные ч. 2 ст. 294, ч. 2 ст. 296, ч. 2 ст. 298, ст. 299-302, ст. 310 УК, или по крайней мере важно, что указанный этап уже начался.

Без прохождения дела в судебных стадиях не могут быть совершены преступления, предусмотренные ч. 1 ст. 294, ч. 1 ст. 296, ч. 1 и 2 ст. 297, ч. 1 ст. 298, ч. 1 ст. 303, ст. 305 УК.

Преступления, предусмотренные ч. 2 ст. 296, ч. 2 ст. 298, ч. 2 ст. 312, ст. 313-315 УК, посягают на отношения, развивающиеся на этапе исполнения процессуальных актов.

Представляется, что среди большого массива составов преступлений против правосудия можно, прежде всего, с учетом компактного расположения норм выделить две группы посягательств:

1) преступления, нарушающие общественные отношения, являющиеся предпосылками для осуществления процессуальных функций и обязанностей по исполнению процессуальных актов (ст. 294-298, 310, 211 УК);

2) преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие заданную законом направленность процессуальной деятельности и деятельности по исполнению процессуальных актов (ст. 299 309, 212-316 УК).

Преступления, включенные в соответствующую группу, имеют некоторые общие черты. Так, посягательства, содержащиеся в первой группе, заключаются в создании препятствий для реализации носителями данных функций их прав и выполнения обязанностей. Лица, подлежащие ответственности за подобное преступление, определяются законодателем без учета процессуального положения виновных. Как правило, субъект указанных преступлений наделен лишь общими признаками. Таковы преступления, предусмотренные ч. 1 и 2 ст. 294, ст. 295-297, 309 УК. Но если даже субъект преступлений, отнесенных к данной группе, и является специальным, его отличительные признаки характеризуют отнюдь не его особые функции в процессе либо при исполнении судебного решения. Для некоторых из этих посягательств обязательны цель воспрепятствования соответствующей деятельности или мотив мести за подобного рода деятельность, хотя в законе это не всегда выражено прямо (ч. 1 и 2 ст. 294, ст. 295, 296, 298 УК).

Ответственность за указанные преступления наступает независимо от того, насколько их совершение в действительности осложнило решение стоящих перед правосудием задач.

Посягательства, включенные во вторую группу, объединяет то, что в большинстве своем эти деяния выражаются в существенном отклонении субъектов от возложенных на них функций, нарушении обязанностей, которыми эти лица обременены. Не случайно субъект данных преступлений, как правило, специальный. Особые качества такого субъекта составляют либо его процессуальное положение, либо роль в исполнении судебных решений. Обладает спецификой и субъективная сторона подобных преступлений, поскольку в содержание умысла виновного в обязательном порядке включается осознание им своего особого статуса.

Сказанное в полной мере касается преступлений, предусмотренных в ст. 299-303, 305, 307, 308, 312-314 УК.

Некоторым исключением выглядят составы провокации взятки (ст. 304 УК) и укрывательства (ст. 316 УК). То и другое преступления способны создать препятствия для решения конкретных задач уголовного процесса, но лица, подлежащие ответственности за данные деяния, не обязательно должны быть обременены особыми обязанностями.

Отдельные особенности присущи и конструкции состава преступления, предусмотренного ст. 315 УК. Признаками специального субъекта, как будет показано в последней главе нашей работы, обладает лишь лицо, не исполняющее судебный акт. А субъект воспрепятствования не наделен такими качествами.

Преступления, включенные в каждую из этих двух групп, могут быть подвергнуты дальнейшей классификации с учетом других различий в нарушаемых общественных отношениях.

Так, в рамках группы посягательств на общественные отношения, являющиеся предпосылками для осуществления процессуальных функций и обязанностей по исполнению процессуальных актов, могут быть выделены следующие подгруппы:

1) посягательства на независимость судебной власти и процессуальную самостоятельность лиц, осуществляющих расследование (ст. 294 УК);

2) посягательства на жизнь, здоровье и безопасность участников процессуальной и постпроцессуальной деятельности (ст. 295, 296, 311 УК);

3) посягательства на авторитет суда, честь и достоинство должностных лиц, отправляющих правосудие или содействующих ему (ст. 297, 298 УК);

4) посягательства на общественные отношения, обеспечивающие тайну предварительного расследования (ст. 310 УК).

При группировке преступлений, посягающих на общественные отношения, обеспечивающие заданную законом направленность процессуальной деятельности и деятельности по реализации процессуальных актов, необходимо принять во внимание те свойства правосудия, которые гарантируются посредством данных отношений. Соответственно целесообразно выделить:

1) преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие охранительный характер правосудия (ст. 299, 300, 304, 316 УК);

2) преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие познавательно-правоприменительный метод осуществления правосудия (ст. 303, 305-309 УК);

3) преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие процессуальную форму осуществления правосудия и связанной с ним деятельности (ст. 301, 302 УК);

4) преступления, нарушающие общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных актов (ст. 312-315 УК).

Поясним некоторые моменты приведенной классификации. Преступления, включенные в первую подгруппу, могут быть совершены только в сфере уголовного судопроизводства и соответственно мешают решению задач именно уголовного процесса. Гарантия реализации последних с помощью уголовно-правовых средств, думается, заключается в следующем.

Во-первых, в охране общественных отношений, обеспечивающих ограждение от необоснованного осуждения и обвинения невиновных лиц, а также исключающих нецелесообразную реализацию уголовной ответственности или применение чрезмерно сурового наказания к лицам, изобличенным в совершении преступления (ст. 299, 304 УК).

Во-вторых, в охране общественных отношений, гарантирующих уголовное преследование виновных, обеспечение реализации уголовной ответственности, если нет оснований для освобождения от нее, применение соразмерного наказания (ст. 300, 316 УК).

Защита правосудия как строго регламентированной законом деятельности, его процессуальной формы непосредственно связана с решением сформулированных выше задач уголовного процесса. С одной стороны, для изобличения лиц, совершивших преступление, обеспечения целесообразной реализации уголовной ответственности и применения справедливого наказания законодатель дозволяет правоохранительным органам применять принудительные меры, ущемляющие интересы граждан. Однако решение другой охранительной задачи требует установления в этой области пределов, соблюдение которых является исключительно важным для сохранения самой сущности уголовного процесса. В частности, нельзя переоценить значение строгой регламентации применения средств принуждения, облегчающих получение доказательственной информации либо выражающихся в лишении человека личной свободы[165]. Думается, что именно в качестве гарантий от произвольного осуществления подобных мер сконструированы составы преступлений, предусмотренные ст. 301 и 302 УК.

Подобное восприятие упомянутых статей УК может объяснить помещение составов заведомо незаконных задержания или заключения под стражу в главу о преступлениях против правосудия. Статья 301 УК не соседствует с предписаниями ст. 126 и 127 УК, поскольку объектом (основным) регламентируемого ею преступления является не свобода, не личная неприкосновенность как таковые, а общественные отношения, исключающие применение процессуального задержания, заключения под стражу или содержания под стражей в качестве меры пресечения без предусмотренных для этого процессуальным законом оснований или с нарушением установленного данным законом порядка. Подобные отношения являются неотъемлемой частью нормально развивающейся процессуальной деятельности. Личная свобода гражданина применительно к преступлениям, предусмотренным ст. 301 УК, выступает лишь в качестве дополнительного, хотя и обязательного, объекта.

Острие запрета, содержащегося в ст. 302 УК, направлено на защиту такого порядка получения доказательственной информации, который исключает незаконное воздействие на лиц, являющихся источником сведений.

Что касается охраны общественных отношений, обеспечивающих познавательно-правоприменительный метод осуществления правосудия, то она является равным образом важной как с точки зрения защиты правосудия по уголовным делам, так и с точки зрения защиты других видов судебного процесса. Заметим, однако, что цель установления истины[166] в уголовном процессе отражает специфику его других задач. Она может быть в этой связи сформулирована как цель обеспечения в пределах, установленных уголовно-процессуальным законом, полного и объективного исследования обстоятельств дела. Наличие пределов для решения познавательных задач не может не учитываться при регламентации ответственности за посягательства на общественные отношения, призванные обеспечить установление истины в процессуальной деятельности. Ярким проявлением этого является ограничение круга субъектов таких преступлений, как лжесвидетельство, отказ от дачи показаний (ст. 307, 308 УК). К этой же группе преступлений следует отнести и состав фальсификации доказательств (ст. 303 УК).

Особого рассмотрения заслуживает вопрос о месте среди преступлений, посягающих на общественные отношения, обеспечивающие заданную законом направленность процессуальной деятельности, состава вынесения заведомо неправосудного судебного акта (ст. 305 УК). Справедливости ради его следовало бы обособить от других преступлений, входящих в данную группу. Названный состав выделяется своим наиболее общим характером. Совершение упомянутого преступления возможно во всех сферах осуществления правосудия. Вынесение неправосудного судебного акта может свидетельствовать о невыполнении любой задачи уголовного и других видов процесса, а чаще всего это связано с тем, что ни одна из целей правосудия не была достигнута, поскольку произошло существенное отклонение от важнейшей процессуальной функции. Это лишний раз доказывает взаимосвязь и процессуальных задач, и свойств правосудия.

Однако с некоторой долей условности этот состав может быть объединен с составами преступлений, предусмотренных ст. 303, 307, 308 УК, если считать верной мысль о тождестве неправосудного и неистинного судебного акта. О таком тождестве нельзя говорить лишь применительно к оправдательному приговору, вынесенному на основе правила о толковании неустранимых сомнений в пользу подсудимого, поскольку такой приговор, не отражая объективной истины, тем не менее должен рассматриваться как правосудный.

Надо отметить, что в юридической литературе вопрос о содержании истины обвинительного приговора также являлся спорным. Можно выделить, по крайней мере, три точки зрения, касающиеся ответа на него. По мнению М. С. Строговича, «понятие материальной истины относится к установлению фактов, обстоятельств уголовного дела, но не к юридической (уголовно-правовой) оценке, квалификации этих фактов и не к определению наказания за совершенное преступление»[167]. Аналогичную позицию занимает М. Л. Шифман, который полагает, что «квалификация преступления не может трактоваться как нечто объективное, существующее вне нашего сознания и независимо от него»[168]. Другие ученые исходят из того, что в истину приговора должны входить выводы не только о фактах по делу, но и об уголовно-правовой квалификации[169]. И, наконец, ряд авторов связывает содержание судебной истины как с выводами о фактических обстоятельствах и квалификации преступления, так и с выводами суда о мере наказания[170].

Нам представляется правильной последняя точка зрения.

Истина, согласно диалектическому материализму, —правильно отражающее объективную действительность знание, которое явилось результатом познавательной деятельности человека. Ответить на вопрос, что входит в содержание истины судебного приговора, — значит, прежде всего, определить, что познает суд в ходе процессуальной деятельности, и, во-вторых, установить, должны ли результаты такого познания соответствовать действительности.

То, что установление фактических обстоятельств дела является деятельностью познавательной, сомнений не вызывает. Значительно сложнее обстоит дело при решении вопроса о юридической квалификации установленных фактов, поскольку последняя является деятельностью оценочной, ибо лицо, квалифицирующее деяние, оценивает его с позиций уголовного закона. Однако нельзя в данном случае деятельность оценочную противопоставлять деятельности познавательной, ибо оценка того или иного деяния производится судом не иначе, как путем познания уголовно-правовой нормы в ее связи с данным деянием. «Квалифицировать деяние, — отмечал Н. Н. Полянский, — значит установить, что в нем действительно (в действительности) имеются признаки, образующие состав преступления по закону. То, что закон предусматривает определенный состав преступления, — это факт; то, что деяние содержит в себе определенные признаки, — это тоже факт; то, что эти признаки соответствуют тем, которые предусмотрены законом как образующие состав определенного преступления, тоже факт. Установить все эти факты действительности — в этом и заключается квалификация преступления»[171].

Поскольку квалификация преступления является деятельностью познавательной, постольку выводы суда в этой части должны быть отнесены к категории истинных или ложных. Если отношение между деянием и нормой познано правильно, то при квалификации устанавливается объективная истина, если нет, то вывод о квалификации является ложным. «Поскольку данная оценочная норма или критерий существуют объективно, то в случае правильного приложения этого «масштаба» к оценочным фактам (которые тоже существуют объективно) результат должен получиться объективным»[172]. А это имеет огромное практическое значение. Если бы понятие объективной истины не распространялось на квалификацию преступления, «каждый судья смог бы мерить на свой аршин и его выводы нельзя было бы ни проверить, ни поправить»[173].

В защиту точки зрения, отрицающей характер объективной истины за юридической квалификацией деяния, приводятся различные аргументы. Так, М. Л. Шифман ссылается на то, что «один и тот же факт объективной действительности может сегодня образовать один состав преступления, в другой момент — иной состав преступления, а может вообще перестать оцениваться как преступное деяние в силу изменившихся обстоятельств»[174].

Верно, конечно, что предусмотренные уголовными законами составы преступлений не только различны в разных общественных системах, но и изменяются с течением времени в нашем обществе. Однако это не исключает того, что каждое преступление есть для своего времени реальный конкретно-исторический факт, познать который необходимо таким, каков он есть. Аргументы, приводимые М Л. Шифманом, свидетельствуют лишь о конкретности истины, поскольку «истина и заблуждение, подобно всем логическим категориям, движущимся в полярных противоположностях, имеют абсолютное значение только в пределах чрезвычайно ограниченной области»[175]. Поэтому следует, на наш взгляд, признать допустимым применение категории «истинность» к выводам о квалификации деяния.

Нам представляется также, что неправильно оставлять за пределами истины приговора и выводы суда о мере наказания, поскольку мера уголовной ответственности лица, виновного в совершении преступления, тоже характеризуется известными объективными факторами. В данном вопросе мы не согласны с высказываниями Н. Н. Полянского, который считал, что, «назначая наказание, суд не констатирует фактов прошлого или настоящего, не делает вывода из наблюдаемых в действительности закономерностей... а предъявляет требование, которое надлежащими органами должно быть осуществлено в действительности... наказание есть приказ, а приказ может быть только целесообразным или нецелесообразным, справедливым или несправедливым»[176].

Назначение наказания есть применение санкции уголовно-правовой нормы, которая существует так же объективно, как и ее диспозиция. Суд, решая вопрос о наказании, устанавливает взаимосвязь между тем или иным наказанием, тяжестью совершенного преступления и личностью преступника. Вывод суда по этому вопросу также может соответствовать или не соответствовать действительности, то есть быть или истинным, или ложным.

Отметим далее, что решение вопроса о том, распространяется ли категория «истинность» на квалификацию преступления и назначение наказания, вовсе не является решением вопроса о взаимоотношении процессов установления фактов и применения права. Между тем, в литературе эти проблемы иногда смешиваются. Так, М. С. Строгович указывал, что применение категории истины к содержанию выводов суда о квалификации преступления и применении наказания «настолько расширяет понятие материальной истины, что оно теряет свою определенность, и в нем смешиваются вопросы правильного установления фактов с вопросами применения норм права»[177]. А. С. Шляпочников, наоборот, отмечал, что отрицание истинности в квалификации «приводит к искусственному разрыву процесса установления факта и процесса применения права, которые тесно между собой связаны»[178].

Установление фактов и применение права — два различных, хотя и связанных между собой процесса, каждый из которых должен завершиться установлением истины. Но «суждение о фактах и выводы юридической квалификации могут быть охарактеризованы как высказывания, устанавливающие не одну “единую неделимую” истину, а две различные истины: истину факта, заключающуюся в соответствующем объективной действительности знании о произошедшем деянии и лице, его совершившем, и истину правовой оценки, выражающуюся в ее тождественности описанию преступления, которое дает норма уголовного закона»[179].

В связи со сказанным состав вынесения заведомо неправосудного приговора в дальнейшем рассматривается нами в подгруппе составов преступлений, посягающих на общественные отношения, обеспечивающие познавательно-правоприменительный метод осуществления правосудия.

Конечно, как и всякая классификация, построенная нами группировка преступлений против правосудия является условной. Можно, например, обратить внимание на промежуточный характер такого посягательства, как укрывательство (ст. 316 УК), которое, с одной стороны, есть нарушение условий для осуществления как процессуальной деятельности, так и деятельности по исполнению приговора, а с другой — мешает выполнению вполне определенной задачи правосудия — изобличения виновных, определения меры их вины и применения к ним заслуженного наказания. Возможно, «пограничность» данного состава и послужила одной из причин того, что законодатель поместил его в конце гл. 31 УК. Подобная двойственность присуща и некоторым другим законодательным моделям преступлений против правосудия, например, провокации взятки (ст. 304 УК), подкупу, принуждению к даче показаний или уклонению от дачи показаний, к неправильному переводу (ст. 309 УК).

Причин тому, как представляется, несколько.

Во-первых, устанавливая уголовно-правовые нормы, направленные на защиту соответствующих отношений, законодатель не мог не учесть взаимосвязи различных направлений процессуальной деятельности[180] и сложившейся иерархии процессуальных задач. Так, дача правдивых показаний, с одной стороны, является объективированием самостоятельной функции — содействия правосудию (расследованию преступлений)[181], осуществляемой свидетелем, а с другой стороны, она есть важное условие правильного разрешения дела по существу. Отсюда вытекает и специфика ч. 2-4 ст. 309 УК, служащих гарантией безопасности свидетеля, без которой затруднительно выполнение лежащих на этом субъекте обязанностей. Реализация же последних способствует решению процессуальных задач, прежде всего, установлению истины. Учитывая это, законодатель включил в число признаков субъективной стороны составов преступлений, регламентируемых в упомянутой статье, определенного рода цель[182].

Второе объяснение, думается, можно усмотреть в стремлении законодателя достигнуть оптимального соотношения при установлении оснований и пределов ответственности за преступления против правосудия двух противоположных направлений уголовной политики — дифференциации и унификации (интеграции)[183]. Там, где не обнаруживается существенной разницы в уровне общественной опасности, скажем, между отклонением от процессуальной функции и воспрепятствованием реализации последней, предпочтение отдается конструкциям общего характера. Так, желая создать дополнительные гарантии для решения отдельных задач правосудия, законодатель иногда предусматривает единые пределы ответственности как непосредственно за поведение, противоположное деятельности, в результате которого соответствующая цель может быть достигнута, так и за деяние, которое лишь создает преграды для такой деятельности, нарушает условия осуществления последней. Это, например, целесообразно при регламентации уголовно-правовых средств защиты невиновного от необоснованного осуждения.

Противодействие осуществлению названной задачи судопроизводства невозможно оправдать, кем бы подобное противодействие ни осуществлялось.

Процессуальный закон не отдает какой-либо задаче процесса предпочтения, напротив, в нем подчеркнута их равнозначность. «Уголовное преследование и назначение виновным справедливого наказания, — гласит ч. 2 ст. 6 УПК РФ, — в той же мере отвечают назначению уголовного судопроизводства, что и отказ от уголовного преследования невиновных, освобождение их от наказания, реабилитация каждого, кто необоснованно подвергся уголовному преследованию». И все же нельзя не заметить разницы в отношении законодателя к данным задачам, ибо не вполне тождественны процессуальные средства их решения. Назначение виновному справедливого наказания находится в жесткой зависимости от того, удалось ли в ходе судебного разбирательства подтвердить совокупностью исследованных судом доказательств виновность подсудимого в совершении преступления. Ибо только при этом условии может быть вынесен обвинительный приговор; такой приговор не может быть основан на предположениях (ч. 4 ст. 302 УПК РФ). Из закрепленного в УПК принципа презумпции невиновности (ст. 14) вытекает, что решение задачи ограждения невиновного от необоснованного осуждения не зависит напрямую от установления истины. Прав был, на наш взгляд, Я. О. Мотовиловкер, который утверждал: «В той части, в какой суд в соответствии с принципом презумпции невиновности оправдывает подсудимого за недоказанностью обвинения или признает установленными обстоятельства в пользу подсудимого, основываясь не на доказательствах, достоверно подтверждающих вывод суда, а на толковании непреодолимых сомнений в интересах подсудимого, речь должна идти не о применении принципа объективной истины, а об исключении из этого принципа»[184].

Можно также согласиться с Р. Н. Ласточкиной в том, что задача ограждения невиновного от необоснованного осуждения благодаря презумпции невиновности во всех случаях является единственной реально достижимой целью[185]. Подобное обеспечение рассматриваемой задачи не случайно. Еще Н. Н. Полянский подчеркивал, что уголовный процесс развивался не под влиянием потребности в наиболее энергичном осуществлении карательной власти государством, а под влиянием роста прав граждан, а также постепенного связывания власти законом[186].

М. А. Чельцов-Бебутов, проанализировав содержание процедуры разрешения конфликта между людьми с помощью посредника у различных народов, явившейся прообразом уголовного суда, пришел к выводу, что ее появление диктовалось необходимостью защиты первобытного общества от необоснованного уничтожения его членов[187]. Вовсе не абсурдным, а логичным с учетом сказанного является, на наш взгляд, и суждение Е. Б. Мизулиной, полагающей, что задача ограждения невиновного от необоснованного осуждения отражает исходное предназначение уголовного процесса, ради выполнения этой задачи последний и возник[188].

Автор права, спрашивая: «Зачем потерпевшему-обвинителю суд? Он мог обойтись и обходился, применяя возмездие непосредственным образом к причинителю вреда, и без всякого суда. Только лишившись возможности самостоятельно назначать и применять наказание, он вынужден был признать суд в качестве единственного средства реализации своей цели и для себя.

Иное дело — обвиняемый. Для него обращение к суду — лучший из всех способов защиты от необоснованного обвинения, которые он когда-либо имел (сравни: кровная месть, поединок)»[189].

Не случайно, как только указанное предназначение уголовного процесса игнорируется, применение уголовного права начинает тяготеть к непроцессуальным формам. Ю. В. Мещеряков правильно обращает внимание на то, что «в условиях дореформенной России уголовный процесс не являлся единственным средством реализации уголовного права. Характер значительного круга уголовных правоотношений устанавливался в рамках административного процесса»[190].

Соображениями унификации можно объяснить, например, «пограничность» упомянутой ст. 304 УК, а равно мотивировать отсутствие ограничения какими бы то ни было рамками круга субъектов предусмотренного данной статьей преступления.

Однако подобная унификация оснований и пределов уголовной ответственности не всегда оправдана. Так, на наш взгляд, нет в законе должной дифференциации ответственности за заведомо ложное сообщение о совершении преступления. Часть 1 ст. 306 УК, судя по формулировке ее диспозиции, рассчитана как на случаи ложного сообщения о совершении преступления с указанием на конкретное лицо, так и на случаи, когда в заведомо не соответствующем действительности заявлении о преступном посягательстве подобное указание отсутствует. Именно так толкуется названная статья большинством современных авторов[191]. До сих пор по этому пути шла и судебная практика. Так, Урюпинским районным судом Волгоградской области был осужден по ч. 1 ст. 306 УК гр. Ч. Он признан виновным в преступлении, совершенном при следующих обстоятельствах.

4 января 1998 г. Ч. вместе со своим другом Н. катался на принадлежащей ему автомашине ВАЗ 2101 по улицам города Урюпинска. Следуя по улице Мичурина, около 19 часов он передал руль управления Н., который в переулке Безымянный совершил касательное столкновение с автомашиной ВАЗ 2106, которой управляла гражданка Б. После дорожно-транспортного происшествия Ч. и Н. скрылись с места происшествия. Оставив автомобиль во дворе на улице Московской, они через некоторое время пошли пешком в сторону места столкновения. Проходя мимо Б., спросили, запомнила ли она номер. Получив отрицательный ответ, Ч. решил уйти от уголовной ответственности и возмещения материального вреда. Утром следующего дня он подал заявление об угоне своей автомашины неизвестным лицом, о чем следственными органами было возбуждено уголовное дело. Ложь Ч., однако, была обнаружена[192].

Ознакомление с действующим УПК РФ, однако, заставляет задуматься над вопросом: не будет ли подобная практика сейчас ошибочной? Так, ч. 2 ст. 148 названного нормативного акта обязывает прокурора, следователя, орган дознания при вынесении постановления об отказе в возбуждении уголовного дела по результатам проверки сообщения о преступлении, связанного с подозрением в его совершении конкретного лица или лиц, рассмотреть вопрос о возбуждении уголовного дела за заведомо ложный донос в отношении лица, заявившего или распространившего ложное сообщение о преступлении. Подобной обязанности на правоохранительные органы в тех случаях, когда ложное сообщение не содержит указания на конкретного виновника, УПК не возлагает. Это, думается, полностью согласуется с названием ст. 306 УК. Дело в том, что в русском языке слово «донос» увязывается обычно с информацией о порочащей кого-либо деятельности. Например, в «Словаре В. И. Даля» находим: «Донос, довод на кого, не жалоба за себя, а объявление о каких-либо незаконных поступках другого; извет»[193]. Тот же смысл в это слово вкладывает С. И. Ожегов: «Донос — тайное сообщение представителю власти, начальнику о чьей-то предосудительной с их точки зрения деятельности, поступках»[194]. В дореволюционной юридической литературе термин «заведомо ложный донос» также распространялся не на всякое ложное сообщение о преступном деянии. П. П. Пусторослев, например, писал: «Преступным ложным доносом называется запрещенное уголовным законом виновное умышленное ложное обвинение человека в уголовном правонарушении человеком, находящимся в состоянии вменяемости, учиненное перед органом власти, компетентным, т. е. управомоченным или обязанным к возбуждению уголовного преследования, но учиненное до возбуждения этого преследования»[195]. Ту же позицию занимал и И. Я. Фойницкий, утверждая, что «ложный донос есть заведомо лживое обвинение человека перед органами судебной власти в наказуемом деянии»[196].

В ряде зарубежных стран законодатель дифференцирует ответственность за заведомо ложный донос с обвинением кого-либо в совершении преступления и за ложное заявление о преступном деянии без указания на лицо, его совершившее. Так, УК Франции предусматривает наказание в виде 6 месяцев тюремного заключения и штрафа в 50 000 франков за ложное сообщение органам судебной или административной власти о фактах, образующих преступление или проступок, заставившее судебные власти проводить бесполезное расследование (ст. 434-26). Клеветнический же донос карается более сурово — пятью годами тюремного заключения и штрафом в 300 000 франков (ст. 226-10). Различает подобные деяния и УК ФРГ. Так, § 145 «Vortauschen einer Straftat» действует в том случае, когда подозрения падают на неизвестного, а § 164 «Falsche Verdachtigung» предполагает подозрения против конкретного лица[197].

Интерес представляет и решение данного вопроса в УК Испании. В разных статьях этого Кодекса предусматривается ответственность за ложное обвинение в совершении преступления другого лица (ст. 456) и за сообщение о несуществующем уголовном нарушении либо за ложное заявление о себе как о виновном либо как о жертве уголовного нарушения (ст. 457). Наказание за второе преступление предусмотрено в виде штрафа на сумму от шести до двенадцати месячных заработных плат. При конструировании санкции за первое посягательство законодатель Испании учел тяжесть обвинения. Так, наказание за ложное обвинение в менее тяжком преступлении установлено в виде штрафа на сумму от двенадцати до двадцати четырех месячных заработных плат (п. 2 ч. 1 ст. 456), а за ложное обвинение в тяжком преступлении — в виде тюремного заключения на срок от шести месяцев до двух лет со штрафом на сумму от двенадцати до двадцати четырех месячных заработных плат (п. 1 ч. 1 ст. 456)[198].

Подобный законодательный подход нам представляется оправданным.

Уголовно-процессуальное правоотношение в отличие от уголовно-правового порождается не преступлением, а получением информации, указывающей на признаки преступления. Осуществляемая при этом деятельность правоохранительных органов перспективна лишь при условии, что предоставленная информация о совершенном или готовящемся преступном посягательстве соответствует действительности. Получение же ложного сообщения побуждает компетентных должностных лиц к бесполезной работе, отвлекает их от деятельности по расследованию действительно имевших место преступлений. Поэтому в законе должна устанавливаться уголовная ответственность за ложное сообщение также о факте совершения преступления, а равно за ложную явку с повинной. Однако необходимо учесть и повышенный уровень общественной опасности ложного сообщения о совершении преступления, сопряженного с обвинением в нем другого лица. Ведь в результате деятельность компетентных органов приобретает опасную направленность, она осуществляется или может осуществляться не в соответствии с предназначением уголовного процесса, а вопреки ему, выполнение же задачи ограждения невиновного от необоснованного осуждения и обвинения в этом случае поставлено под угрозу.

Думается, что подобное различие в степени общественной опасности ложных сообщений о совершении преступления свидетельствует о целесообразности регламентации ответственности за такие посягательства в разных статьях Уголовного кодекса РФ.

Из вышеизложенного вытекает, что построенная нами классификация преступлений против правосудия позволяет оценить обоснованность выбора законодателем одного из направлений уголовной политики при регламентации ответственности за посягательства подобного рода.

Думается, что предложенная классификация значима и для правоприменения. Верное определение целевого назначения той или иной статьи, включенной в гл. 31 УК РФ, а следовательно, и защищаемого соответствующей нормой социального блага облегчает решение вопроса о соотношении различных составов преступлений против правосудия, в ряде случаев помогает уяснить содержание признаков, недостаточно четко выраженных в законе. В настоящей работе, в частности, с помощью данной группировки преступлений против правосудия мы пытаемся осветить ряд проблем, касающихся квалификации общественно опасных деяний. Ведь правильное применение закона об ответственности за преступления против правосудия практически невозможно без ответа на следующий вопрос: нарушает ли преступное деяние условия осуществления правосудия и какие именно, или оно непосредственно препятствует решению одной или нескольких задач процессуальной деятельности?

Глава II

Преступления, нарушающие общественные отношения, являющиеся предпосылками для осуществления процессуальных функций и обязанностей по исполнению процессуальных актов

§ 1. Посягательства на независимость судебной власти и самостоятельность лиц, осуществляющих расследование

1.1. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования (ст. 294 УК)

Одной из важнейших демократических основ организации судебной власти является конституционный принцип независимости судей и их подчинения только закону. Без действия этого принципа, как верно замечено учеными, правосудие вообще немыслимо, его задачи неосуществимы[199]. Правильно также подчеркивается, что «независимость — это не привилегия судей, это, скорее, их ответственность перед обществом и гражданином»[200].

Закрепленный в ст. 120 Конституции РФ принцип независимости судей и подчинения их только закону находит свое конкретное выражение в целом ряде нормативных актов[201], процессуальном законодательстве. «При осуществлении правосудия, — гласит, в частности, ч. 1 ст. 8 ГПК РФ, — судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону». А в ч. 2 ст. 8 подчеркивается: «Судьи рассматривают и разрешают гражданские дела в условиях, исключающих постороннее на них воздействие. Любое вмешательство в деятельность судей по осуществлению правосудия запрещается и влечет за собой установленную законом ответственность». Сходные положения закреплены в ст. 5 АПК РФ. В силу содержания ч. 5 и 6 ст. 19 последнего нормативного акта эти положения распространяют свое действие и на арбитражных заседателей.

В действующем УПК РФ рассматриваемый принцип не нашел текстуального воплощения. Из этого, однако, не следует делать вывод, что в уголовном процессе данное принципиальное положение не действует. Во-первых, не следует забывать о значении конституционных норм для регулирования общественных отношений. Во-вторых, о независимости судей в уголовном процессе и подчинении их только закону свидетельствуют отдельные статьи УПК, посвященные свободе оценки доказательств (ст. 17), преюдиции (ст. 90), тайне совещания судей (ст. 298) и др. Ряд положений УПК свидетельствует о стремлении законодателя защитить от неправомерного внешнего воздействия и присяжных заседателей (ч. 2 и 4 ст. 333, ст. 341, 342 и др.).

Указанный принцип снабжен законодателем целой системой гарантий, среди которых важное, хотя и не решающее место отводится уголовно-правовым средствам, ибо, как справедливо подчеркивает В. Божьев, к сожалению, не все «понимают, что непроцессуальные методы воздействия на суд — это проявление не демократии, а хаоса, вседозволенности, что несовместимо с подлинным правосудием»[202]. Одной из таких гарантий, думается, выступает ч. 1 ст. 294 УК. Основным объектом предусмотренного здесь преступления, надо полагать, являются общественные отношения, обеспечивающие независимость судебной власти, защищенность правосудия от неправомерного вмешательства кого-либо.

Данная норма была создана не на пустом месте. Ее прообразом послужила ст. 176^1 Уголовного кодекса РСФСР 1960 г., которой последний был дополнен вслед за принятием Закона СССР от 2 ноября 1989 г. «Об ответственности за неуважение к суду»[203]. Названная статья устанавливала ответственность за воздействие в какой бы то ни было форме на судей, народных или присяжных заседателей с целью воспрепятствовать всестороннему, полному и объективному рассмотрению конкретного дела либо добиться вынесения незаконного судебного решения.

Часть 1 ст. 294 УК, будучи направлена на защиту тех же общественных отношений, что и ст. 176^1 УК РСФСР 1960 г. (в ред. 1989, 1992, 1993 гг.), имеет и существенные отличия от нее.

Изменения, в частности, коснулись признаков объективной стороны предусмотренного ч. 1 ст. 294 УК состава преступления. Деяние здесь обрисовано как «вмешательство в какой бы то ни было форме в деятельность суда». Объем понятия «вмешательство в деятельность» не ограничивается противоправным воздействием на лиц, участвующих в отправлении правосудия, как это иногда пытаются представить в юридической литературе[204]. Ведь в русском языке слово «вмешательство» равным образом обозначает как «вторжение в чьи-либо дела, отношения, деятельное участие в них», так и «действия, пресекающие, останавливающие что-либо»[205]. С учетом этого термин «вмешательство» может обозначать не только какое-либо воздействие на вершителей правосудия, но и любое другое активное неправомерное поведение, создающее существенные препятствия для выполнения ими своей основной функции по внутреннему убеждению и в соответствии с законом. Так, на практике в качестве форм воспрепятствования осуществлению правосудия рассматривают похищение, уничтожение или повреждение материалов дела[206]. Подтверждением сказанному может служить следующий пример.

К., будучи хорошо знакомым с А. и В., уголовное дело по обвинению которых в разбое и вымогательстве находилось на рассмотрении районного суда, решил им помочь избежать уголовной ответственности, похитив уголовное дело.

С этой целью он пришел в здание суда, где спрятался. Вечером, убедившись, что все работники ушли, он, взломав заранее приготовленным предметом дверь, проник в кабинет секретаря, у которого в сейфе находилось интересовавшее его уголовное дело. Найдя в столе ключ, К. открыл сейф и забрал дело. Чтобы замаскировать свои намерения, К. прихватил еще ряд материалов. Все похищенное он затем сжег на берегу Волги. Ярославский областной суд квалифицировал содеянное К. по ч. 1 ст. 294 и ч. 1 ст. 325 УК РФ[207].

В приведенном примере вмешательство в деятельность суда происходило без воздействия на лиц, участвующих в отправлении правосудия.

В то же время не прав, на наш взгляд, В. В. Мальцев, отмечающий, что такое вмешательство, когда речь заходит о квалифицированных его видах, возможно и путем бездействия. Речь идет о тех ситуациях, когда лица, обязанные создавать условия для отправления правосудия, скрывают необходимую для разрешения дела информацию[208].

Этимологическое толкование приведенного термина «вмешательство» исключают такое предположение. Он обладает более узким смыслом, чем категория «воспрепятствование», охватывая лишь активные формы последнего. По сути дела название ст. 294 УК оказалось более широким по сравнению с ее содержанием, и к этому, на наш взгляд, не следует относиться одобрительно. Невыполнение некоторыми участниками процесса своих обязанностей в ряде случаев способно стать непреодолимым препятствием для осуществления правосудия. Таковым может являться, например, поведение адвоката, без уважительных причин покидающего зал судебного заседания или злостно уклоняющегося от явки в суд[209]. Думается, что в ч. 1 ст. 294 УК целесообразно было бы установить запрет не только на вмешательство в деятельность суда, но и на иное создание препятствий для отправления правосудия.

Тем не менее следует признать, что вмешательство в деятельность суда в большинстве случаев осуществляется путем воздействия на судей и других вершителей правосудия. В то же время важно подчеркнуть, что не всякое, а лишь незаконное воздействие на этих лиц может квалифицироваться по ст. 294 УК. Незаконность в данном случае не следует понимать как наличие прямого запрета на тот или иной способ влияния, ведь сам принцип независимости судей и подчинения их только закону подразумевает общий запрет на вмешательство в деятельность суда, на создание помех для такой деятельности. Напротив, законным в данном случае может быть признано только то, что прямо разрешено законодателем. Так, в качестве правомерных способов поведения участников процесса рассматриваются обращения последних с ходатайствами, жалобами. Разумеется, подобное поведение не может расцениваться как вмешательство в деятельность суда[210].

Сходный характер имеет воздействие на суд через средства массовой информации. Представляется, что прав Ф. Кравченко, полагающий, что «нет ничего плохого в том, что стороны или третьи лица выражают свое мнение через СМИ, оказывая при этом воздействие на судью и на присяжных, на народных заседателей и просто на обывателя»[211]. Автор при этом утверждает, что судья, как и любой человек, волен воспринимать или не воспринимать информацию, распространяемую через СМИ[212]. Верно также, что «за кон должен обеспечить независимость судей, но не может застраховать их от критики»[213].

Несколько сложнее оценить ситуацию, при которой группы, а то и толпы людей требуют вынесения или отмены того или иного судебного решения. Причем далеко не всегда судьи выдерживают напор митинговой стихии. В печати описывается немало случаев, когда «право толпы» оказывалось сильнее закона[214]. Не случайно в уголовном законодательстве других государств прямо предусматривается ответственность за подобные действия. Так, ст. 434-16 УК Франции за публикацию до принятия окончательного судебного постановления комментариев, преследующих цель оказать давление и тем самым повлиять на заявления свидетелей или на решение следственного органа или судебной инстанции, устанавливает ответственность в виде шести месяцев тюремного заключения и штрафа в 50 000 франков.

В соответствии со ст. 1507 главы 73 Свода законов США карается штрафом в размере до 5 000 долларов или тюремным заключением на срок до 1 года либо обоими наказаниями вместе тот, кто с целью помешать или воспрепятствовать отправлению правосудия или с целью оказать влияние на какого-либо судебного чиновника при исполнении им служебных обязанностей проводит пикетирование или манифестацию в зале суда или около него, а также около жилых помещений, занимаемых перечисленными участниками судебного процесса[215].

УК России такой специальной нормы не содержит. Оценка подобных ситуаций должна, думается, осуществляться с учетом тех целей, которые ставят митингующие. Если эти цели соответствуют целям, предусмотренным ст. 294 УК, то квалифицировать деяние по названной статье вполне возможно. Если митинговые мероприятия вызваны принятием компетентными органами незаконных решений, то оценка должна даваться с позиции ст. 20.2 КоАП РФ, предусматривающей административную ответственность за нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования.

Создание для судьи неблагоприятных бытовых условий (организация ночных телефонных звонков, враждебных акций соседей и т. п.) также может рассматриваться как форма вмешательства в деятельность суда[216]. А вот к просьбам заинтересованных лиц о вынесении заведомо неправосудного судебного акта следует, на наш взгляд, подходить дифференцированно, в зависимости от того, насколько сильное психологическое воздействие могут оказать эти просьбы. В данном вопросе мы не разделяем позицию В. В. Мальцева, полагающего, что «просьбы заинтересованных лиц о вынесении заведомо неправосудного приговора следует рассматривать лишь как необоснованные заявления и жалобы»[217]. Ведь просьба может носить систематический, настойчивый характер, сопровождаться обещаниями предоставления материальных и нематериальных благ, исходить от нескольких лиц. Во всех этих случаях просьба способна оказать неблагоприятное влияние на беспристрастность лица, участвующего в отправлении правосудия. Просьбу, не способную вызвать у судьи серьезные психологические затруднения, мешающие объективному отношению к делу, думается, можно оценивать как малозначительное деяние (ч. 2 ст. 14 УК).

Законодатель сформулировал данный состав преступления как формальный. Соответственно посягательство следует признавать оконченным с момента совершения действий, непосредственно направленных на создание препятствий для осуществления правосудия, независимо от того, изменилась ли в результате подобных действий деятельность суда.

Субъект преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 294 УК, должен обладать только общими признаками, то есть речь идет о физическом вменяемом лице, достигшем возраста 16 лет.

Субъективная сторона данного посягательства характеризуется прямым умыслом и специальной целью. Виновный осознает, что вмешивается в деятельность суда по отправлению правосудия и при этом преследует цель воспрепятствовать осуществлению последнего. Прав В. В. Мальцев, отмечающий, что цель воспрепятствования осуществлению правосудия необходимо устанавливать с учетом характера деятельности каждого из видов судов российской судебной системы и процессуального законодательства на основе фактических обстоятельств и соответствующего материального закона. Однако в содержании этой цели преобладает стремление лица склонить, вынудить суд принять такое решение по делу, которое заведомо нарушает нормы закона[218]. Уточним, однако, что осознание незаконности решения обязательно лишь для воздействующего на судью лица. Если такого осознания нет у судьи, это не исключает квалификацию действий лица, вмешивающегося в деятельность суда, по ст. 294 УК. Заметим также, что при воспрепятствовании осуществлению правосудия, не связанном с воздействием на судей, субъект может стремиться к тому, чтобы исключить вообще вынесение судебного акта, определяющего судьбу дела.

В период действия ст. 176^1 УК РСФСР в юридической печати высказывалось суждение, что «формулировка данной статьи о том, что вмешательство осуществляется ради незаконного решения... вряд ли правильна» и что «данная норма могла бы быть ограничена следующей формулировкой: попытка каких-либо лиц склонить к принятию какого бы то ни было решения по делу, предпринятого вне рамок установленного законом порядка рассмотрения судебных дел, наказывается...»[219].

Подобная позиция, кстати сказать, нашла отражение в одном из Проектов Уголовного кодекса. В ч. 1 ст. 299 Проекта Особенной части УК России о вмешательстве в деятельность по отправлению правосудия говорилось как о вмешательстве «в какой бы то ни было форме в деятельность суда с целью оказать воздействие на осуществление правосудия». Думается, что законодатель не напрасно отказался от такой регламентации цели данного преступления. Воздействие может быть и положительным. Обоснованием принятию законодателем именно такого решения может служить и то, что норма, содержащаяся в ст. 294 УК, служит для защиты не независимости судебной власти самой по себе, а такой независимости судей, которая является условием вынесения ими законного и обоснованного судебного акта. Правы были ученые, утверждавшие, что независимость судей и их подчинение только закону — единый принцип; что судьи потому и независимы, что они подчиняются только закону; что судейская независимость без подчинения судей закону превратилась бы в судейский произвол[220]. Поэтому побуждение судей к вынесению правосудных актов само по себе, не связанное с совершением других самостоятельных составов преступлений, не может, на наш взгляд, рассматриваться как общественно опасное деяние[221].

Представляется также, что прежде всего особая цель отличает вмешательство в деятельность суда от нарушения порядка в судебном заседании, являющегося процессуальным правонарушением и влекущего соответствующие меры воздействия (см., например, ч. 4 и 5 ст. 154 АПК РФ, ст. 258 УПК РФ).

Часть 2 ст. 294 УК призвана обеспечить процессуальную самостоятельность производящего расследование лица как необходимое условие осуществления всестороннего, полного и объективного расследования уголовного дела.

Одним из ключевых положений УПК РФ, характеризующих правовой статус следователя, является предписание, закрепленное в п. 3 ч. 2 ст. 38, согласно которому следователь уполномочен «самостоятельно направлять ход расследования, принимать решения о производстве следственных и иных процессуальных действий, за исключением случаев, когда в соответствии с настоящим Кодексом требуется получение судебного решения и (или) санкции прокурора»[222]. О процессуальной самостоятельности дознавателя свидетельствует положение, закрепленное в п. 1 ч. 3 ст. 41 УПК.

Должная реализация предписаний уголовно-процессуального законодательства о процессуальной самостоятельности лиц, производящих предварительное расследование, возможна лишь в обстановке защищенности указанных лиц от всякого внепроцессуального вмешательства в их деятельность[223].

Формы деяния, входящего в объективную сторону состава преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 294 УК, те же, что и деяния, предусмотренного ч. 1 данной статьи, с той лишь разницей, что влияние в данном случае осуществляется на прокурора, следователя, дознавателя, осуществляющих расследование по конкретному уголовному делу. Думается, что следует согласиться с Ю. И. Кулешовым в том, что «воздействие на должностных лиц органа дознания при проведении ими оперативно-розыскной деятельности либо на прокурора, осуществляющего надзор, не связанных с расследованием уголовного дела, не влечет ответственность по данной статье Уголовного закона»[224].

Субъект в данном составе преступления также не обладает какими-либо специальными свойствами.

Помимо умышленной формы вины в субъективную сторону данного преступления входит также специальная цель — воспрепятствовать всестороннему, полному и объективному расследованию уголовного дела. В зависимости от конкретных обстоятельств дела эта цель может иметь разное проявление: стремление побудить к принятию незаконного процессуального решения, к отказу от проведения того или иного следственного действия, необходимость которого диктуется ходом расследования, к необоснованному освобождению из-под стражи подозреваемого или обвиняемого, к необоснованному исключению из доказательственной базы того или иного доказательства и т. п., однако во всех случаях речь идет о желании субъекта создать реальные препятствия для исполнения предусмотренной ст. 21 УПК РФ обязанности по установлению события преступления, изобличению лица или лиц, виновных в совершении преступления.

Ответственность за воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования повышается, если проанализированные выше деяния совершены лицом с использованием служебного положения. Санкция, предусмотренная в ч. 3 ст. 294 УК, сравнима с санкцией за простой состав вынесения заведомо неправосудного судебного акта (ч. 1 ст. 305 УК). И это закономерно. Влияние лиц, обремененных служебными полномочиями, на отправление правосудия остается все еще существенным.

Думается, что справедливым было высказанное В. Басковым еще до того, как норма о вмешательстве в деятельность суда нашла отражение в законе, утверждение, что такая норма должна «удерживать не в меру ретивых должностных лиц, пытающихся воздействовать на суды в противозаконных интересах»[225].

О наличии рассматриваемого квалифицирующего признака можно говорить в том случае, если в целях создания препятствий для осуществления соответствующей деятельности субъект пользуется теми возможностями, которые вытекают из служебного положения, которое он занимает.

Круг субъектов данного преступления более широк, нежели указанный в примечаниях к ст. 201 и 285 УК, поскольку служебные отношения не могут быть сведены к выполнению управленческих полномочий.

По данным исследования, проведенного В. В. Намнясевым, к таким субъектам могут относиться:

1) должностные лица, которым судьи и лица, производящие расследование, подчинены по службе (председатели судов, прокуроры, начальники следственных подразделений, начальники ОВД, ФСБ и т. д.);

2) лица, которым сотрудники правоохранительных органов, перечисленные в ч. 1 и 2 ст. 294 УК, не подчинены по службе, но с которыми они связаны выполнением профессиональных обязанностей в сфере процессуальных отношений: судья — прокурор; прокурор — следователь и т. д.;

3) должностные лица, обладающие властными полномочиями в государстве, республике, регионе, городе или районе: депутаты различных уровней, лица, занимающие должности в правительстве, главы администраций и т. д.;

4) лица, от служебной деятельности которых соответствующие работники зависят при решении ряда профессиональных, бытовых, хозяйственных и иных вопросов[226]. По результатам проведенного автором анкетирования указанные категории должностных лиц и служащих оказывали незаконное воздействие на судей и субъектов, осуществляющих уголовное преследование, соответственно в 17,78%, 55,56%, 15,55% и 11,11% случаев[227].

В то же время важно подчеркнуть, что при совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 294 УК, лицами, указанными в примечаниях к ст. 201 и 285 УК, дополнительной квалификации по названным статьям не требуется[228].

Поскольку преступление, предусмотренное ст. 294 УК, нередко совершается путем прямого воздействия на лиц, осуществляющих правосудие или предварительное расследование, возникает вопрос о соотношении анализируемого состава преступления с законодательной конструкцией, закрепленной в ст. 296 УК. Вопрос этот должен решаться с учетом того, что действующий УК не ставит привлечение к ответственности на основании ч. 1 ст. 296 УК в зависимость от цели, которую преследует угрожающий, и от влияния его деятельности на отправление правосудия. Поэтому, несмотря на более высокий верхний предел санкции ч. 1 ст. 296 УК по сравнению с ч. 1 ст. 294 УК (до трех лет лишения свободы вместо двух), воздействие с целью побуждения к вынесению незаконного судебного акта посредством угроз убийства, причинения вреда здоровью, уничтожения имущества в отношении судьи, присяжного, арбитражного или народного заседателя должно квалифицироваться по совокупности, ибо существующая редакция ст. 296 УК РФ не отражает того факта, что посягательство осуществляется не только на безопасность соответствующего участника процесса, но и на общественные отношения, обеспечивающие реализацию принципа независимости судей и подчинения их только закону. Вряд ли поэтому правы ученые, рассматривающие состав преступления, предусмотренный в ст. 296 УК, как специальный по отношению к составу, содержащемуся в ст. 294 УК, и отличающийся от последнего только способом воздействия[229].

Совокупность преступлений, как верно замечено в литературе, образует и подкуп лиц, осуществляющих правосудие и предварительное расследование, если он избран в качестве способа вмешательства в их деятельность (ст. 291 и 294 УК)[230].

§ 2. Посягательства на жизнь, здоровье и безопасность участников процессуальной и постпроцессуальной деятельности

2.1. Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование (ст. 295 УК)

Любая процессуальная функция может успешно выполняться ее носителем лишь при условии, что последний не опасается за свою жизнь, здоровье и безопасность. В то же время в области судопроизводства, особенно уголовного, где взаимодействуют лица, преследующие различные интересы, обеспечение указанных благ является проблематичным. Сфера процессуальной деятельности является зоной повышенной опасности. При этом опасность для субъектов процесса исходит как от других участников процессуальной деятельности, так и извне, от лиц, каким-либо образом связанных с носителями процессуальных функций. То же самое касается и сферы реализации процессуальных решений. Учитывая это, законодатель устанавливает повышенную ответственность, в частности, за посягательство на жизнь человека, если оно совершено в связи с рассмотрением дел или материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнением судебного акта (ст. 295 УК).

Усиление ответственности за посягательство на жизнь судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, защитника, эксперта, специалиста, судебного пристава, судебного исполнителя, а равно их близких проявляется не только в увеличении нижнего предела санкции в сравнении с общей нормой, предусмотренной п. «б» ч. 2 ст. 105 УК («убийство лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга»), с восьми до двенадцати лет, но и в конструировании законодателем состава посягательства на жизнь указанных лиц как «усеченного», т. е. в перенесении момента юридического окончания преступления на более ранний этап развития преступной деятельности — этап покушения на преступление. А коль скоро в соответствии с ч. 3 и ч. 4 ст. 66 УК «срок или размер наказания за покушение на преступление не может превышать трех четвертей максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного соответствующей статьей Особенной части настоящего Кодекса за оконченное преступление», а смертная казнь или пожизненное лишение свободы за покушение на преступление не применяются, то можно считать, что благодаря предписанию, содержащемуся в ст. 295 УК, превышен и верхней предел наказания за покушение на убийство лиц, упомянутых в последней статье[231].

Регламентация ответственности за посягательство на жизнь указанных субъектов вряд ли может быть признана безукоризненной. Это касается не только определения законодателем места данного состава преступления, о чем уже шла речь в настоящей работе (§ 2 гл. I).

В глаза бросается явное несоответствие наименования статьи («Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование») ее содержанию. Ясно, что понятие «осуществление правосудия или предварительного расследования» не охватывает собой деятельность защитника, эксперта, специалиста, судебного пристава и судебного исполнителя, а тем более близких всех особо упомянутых в анализируемой статье лиц. Неточность наименований статей уголовного законодательства не может, на наш взгляд, не затруднять поиск соответствующей правовой нормы. Она способна помешать уяснению содержания признаков состава преступления. В частности, в рассматриваемом случае не без особых усилий устанавливается круг общественных отношений, служащих объектом уголовно-правовой охраны для ст. 295 УК. Высказываемые в литературе по этому вопросу суждения явно свидетельствуют о затруднениях ученых. Так, Т. Агузаров пишет: «Непосредственным объектом преступлений, предусмотренных ст. 295, 297 и 298 УК, является конституционный принцип неприкосновенности судьи. Указанными нормами обеспечивается также посягательство на жизнь, здоровье, честь и достоинство сотрудников правоохранительных органов (прокуратуры, следствия, дознания) и участников судебного процесса, но эти деяния посягают на другой объект...»[232] Во-первых, вряд ли правильно говорить об объекте группы преступлений как о непосредственном объекте. Во-вторых, столь же неверно, раскрывая содержание объекта, охраняемого соответствующей статьей (или тем более несколькими статьями), называть только часть защищаемых общественных отношений. В-третьих, нельзя упускать из виду, что неприкосновенность сотрудников правоохранительных органов защищается не только ст. 295, 297 и 298 УК. В частности, от посягательства на жизнь эти субъекты охраняются ст. 317 УК.

На наш взгляд, основной объект преступления, предусмотренного ст. 295 УК, можно определить как общественные отношения, обеспечивающие безопасность жизни упомянутых в данной статье субъектов как необходимое условие для надлежащего осуществления деятельности, направленной на выполнение стоящих перед правосудием задач.

Представляется, что название ст. 295 УК целесообразно было бы уточнить. Одним из вариантов наименования, более соответствующим тексту закрепленной здесь нормы, мог бы, на наш взгляд, быть следующий: «Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или содействующего выполнению его задач, а равно на жизнь близких данного лица».

К числу потерпевших от данного преступления законодатель отнес судью, присяжного заседателя, иное лицо, участвующее в отправлении правосудия, прокурора, следователя, лицо, производящее дознание, защитника, эксперта, специалиста, судебного пристава, а равно близких указанных субъектов.

Правильное восприятие приведенного перечня невозможно без обращения к действующим нормативным актам, регламентирующим вопросы организации осуществления судебной власти, и процессуальному законодательству. Анализ конституционных положений (ст. 118-119, 121-128), положений Федерального закона от 31 декабря 1996 г. «О судебной системе Российской Федерации» (ст. 11)[233], а также УПК (п. 54 ст. 5, ст. 30), АПК (ст. 17), ГПК (ст. 14), целого ряда других нормативных источников[234] позволяет согласиться с высказанным в литературе мнением, что термином «судья» в настоящее время обозначается должностное лицо, «наделенное законом полномочиями осуществлять правосудие на профессиональной основе и выполняющее эту функцию в одном из судов, установленных законодательством Российской Федерации»[235].

Судебная система России включает в себя суды федерального уровня и суды субъектов Российской Федерации.

К федеральным судам относятся:

— Конституционный Суд Российской Федерации;

— Верховный Суд Российской Федерации, Верховные суды республик, краевые и областные суды, суды городов федерального значения, суды автономной области и автономных округов, районные суды, военные и специализированные суды, образующие систему судов общей юрисдикции;

— Высший Арбитражный Суд Российской Федерации, федеральные арбитражные суды округов, арбитражные суды субъектов Российской Федерации, составляющие в совокупности систему федеральных арбитражных судов.

К судам субъектов Российской Федерации отнесены конституционные (уставные) суды субъектов Российской Федерации, а также институт мировых судей.

Согласно ч. 4 ст. 123 Конституции РФ «в случаях, предусмотренных федеральным законом, судопроизводство осуществляется с участием присяжных заседателей». Последние, как показывает ознакомление с нормативными источниками, участвуют только в уголовном процессе. В соответствии с п. 29 ст. 5 УПК «присяжный заседатель — лицо, привлеченное в установленном настоящим Кодексом порядке для участия в судебном разбирательстве и вынесения вердикта». Судопроизводство с участием присяжных заседателей осуществляется только при наличии соответствующего ходатайства подсудимого и только по делам, подсудным Верховному суду республики, краевому или областному суду, суду города федерального значения, суду автономной области и суду автономного округа (п. 2 ч. 2 ст. 30, ч. 3 ст. 31 УПК).

В юридической литературе нет должного единообразия в толковании понятия иного лица, участвующего в отправлении правосудия. Некоторые авторы под таковым понимают только народного заседателя[236] либо народного и арбитражного заседателя[237]. Другие относят к таковым также общественных обвинителя и защитника[238]. Третьи еще более расширяют перечень за счет представителей организаций и трудовых коллективов[239].

Думается, что относить к числу иных лиц, участвующих в отправлении правосудия, общественных обвинителей, общественных защитников, представителей трудовых коллективов или общественных организаций ошибочно. Во-первых, названные субъекты никогда не участвовали[240] в осуществлении функций правосудия ни совместно с судьями, ни вместо них. Во-вторых, вряд ли законодатель, имея в виду под иными лицами, участвующими в отправлении правосудия, именно данных субъектов, упомянул бы о них раньше, чем о прокуроре или защитнике.

К числу лиц, участвующих в отправлении правосудия, нельзя относить и народного заседателя. С 1 января 2004 г.[241] соответствующий институт исчез из уголовного процесса[242], а со вступлением в силу ГПК РФ — и из гражданского судопроизводства. Федеральный закон от 2 января 2000 г. № 37-ФЗ «О народных заседателях федеральных судов общей юрисдикции в Российской Федерации»[243] утратил силу[244].

Думается, что нет также оснований включать в число иных лиц, участвующих в отправлении правосудия, третейских судей, как это делает Т. Агузаров[245].

Третейские суды не включены в судебную систему РФ, их деятельность не обладает свойствами правосудия. Что же касается ссылки автора на п. 3 ст. 3 упомянутого Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации», в котором установлен запрет для судьи совмещать должность судьи с другими занятиями[246], в частности быть третейским судьей, то она представляется неудачным аргументом. Ведь тем же пунктом названного Закона судье запрещено быть депутатом. Однако ясно, что последний не относится к числу лиц, участвующих в отправлении правосудия.

К иным лицам, участвующим в отправлении правосудия, Т. Агузаров относит также арбитров[247]. Но последние, осуществляя правосудие в арбитражных судах на профессиональной основе, охватываются термином «судья».

Полагаем, что действующее законодательство позволяет считать искомым лицом только арбитражных заседателей. Последние сохранены Арбитражно-процессуальным кодексом Российской Федерации от 24 июля 2002 г. (ст. 17, 19).

В литературе высказано мнение, что законодатель не случайно не дал расшифровки термину «иные лица, участвующие в отправлении правосудия». Так, отдельные авторы связывали это с ожиданием нового УПК[248], с тем, что в процессе дальнейшего осуществления судебной реформы право участвовать в отправлении правосудия может быть предоставлено другим лицам и т. п.[249] В настоящее время приходится констатировать, что появление новых процессуальных фигур, участие которых в судопроизводстве подчеркивало бы народный характер последнего, вряд ли реально. В этой связи термин «иные лица, участвующие в отправлении правосудия» целесообразно было бы заменить на то понятие, которое указанный термин в действительности обозначает— арбитражный заседатель.

С учетом положений Федерального закона РФ от 17 ноября 1995 г. (с послед, изм. и доп.) «О прокуратуре Российской Федерации» под прокурором в анализируемой статье следует понимать Генерального прокурора Российской Федерации, подчиненных ему прокуроров, а также их заместителей и помощников[250].

Согласно УПК следователь является должностным лицом, уполномоченным в пределах компетенции, предусмотренной Уголовно-процессуальным кодексом, осуществлять предварительное следствие по уголовному делу (п. 41 ст. 5, ч. 1 ст. 38 УПК).

В действующем уголовно-процессуальном законе законодатель не оперирует категорией «лицо, производящее дознание». Как отмечено в процессуальной литературе, взамен этого неуклюже многословного термина используется понятие «дознаватель»[251], обозначающее должностное лицо, уполномоченное начальником органа дознания осуществлять предварительное расследование в форме дознания (п. 7 ст. 5, ст. 41 УПК). Именно такое содержание и следует вкладывать в категорию «лицо, производящее дознание», употребленную в анализируемой статье Уголовного кодекса, пока в последний не будут внесены соответствующие терминологические изменения.

Со вступлением в силу нового Кодекса об административных правонарушениях (с 1 июля 2002 г.) расширился круг лиц, охватываемых понятием «защитник». На это верно обращает внимание Ю. И. Кулешов, который пишет: «Данное понятие включает в себя: а) лицо, которое в соответствии с уголовно-процессуальным законом осуществляет защиту прав и законных интересов подозреваемых и обвиняемых и оказывает им юридическую помощь при производстве по уголовному делу...; б) лицо, которое оказывает юридическую помощь гражданину, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении»[252].

По общему правилу, в качестве защитника допускаются адвокаты (ч. 2 ст. 49 УПК, ст. 25.5 Кодекса об административных правонарушениях). Однако в уголовном процессе по определению или постановлению суда в качестве защитника могут быть допущены наряду с адвокатом один из близких родственников обвиняемого или иное лицо, о допуске которого ходатайствует обвиняемый. При производстве у мирового судьи указанное лицо допускается вместо адвоката (ч. 2 ст. 49 УПК).

Под экспертом следует понимать лицо, обладающее специальными знаниями и назначенное в порядке, установленном законодательством РФ, для производства судебной экспертизы и дачи заключения (ст. 57, 195-207 УПК; ст. 29.5 Кодекса об административных правонарушениях; ст. 79-87 ГПК; ст. 55, 82-87 АПК).

В качестве потерпевшего от рассматриваемого преступления ст. 295 УК в редакции Федерального закона от 8 декабря 2003 г. называет и специалиста.

Согласно ст. 58 УПК специалист — это лицо, обладающее специальными знаниями, привлекаемое к участию в процессуальных действиях в порядке, установленном ст. 168 и 270 Кодекса, для содействия в обнаружении, закреплении и изъятии предметов и документов, для применения технических средств в исследовании материалов уголовного дела, для постановки вопросов эксперту, а также для разъяснения сторонам и суду вопросов, входящих в его профессиональную компетенцию. Сходные функции имеет специалист и в гражданском судопроизводстве. «В необходимых случаях, — гласит ч. 1 ст. 188 ГПК, — при осмотре письменных доказательств, воспроизведении аудио- или видеозаписи, назначении экспертизы, допросе свидетелей, принятии мер по обеспечению доказательств суд может привлекать специалистов для получения консультаций, пояснений и оказания непосредственной технической помощи (фотографирования, составления планов и схем, отбора образцов для экспертизы, оценки имущества)».

К числу потерпевших от преступления, предусмотренного ст. 295 УК, законодатель относит также судебного пристава и судебного исполнителя. Нельзя не обратить внимание на некоторое терминологическое несоответствие названной статьи Федеральному закону Российской Федерации от 21 июля 1997 г. «Об исполнительном производстве»[253], определяющему порядок принудительного исполнения судебных актов. Вместо использованной ранее в гражданско-процессуальном законе категории «судебный исполнитель» (ст. 348 ГПК РСФСР) в названном нормативном акте употреблен термин «судебный пристав-исполнитель». Именно на это должностное лицо возложено непосредственное осуществление функций по исполнению судебных актов и актов других органов (ч. 4 ст. 3). Надо полагать, что судебный пристав-исполнитель теперь и имеется в виду в ст. 295 УК под термином «судебный исполнитель», а категория «судебный пристав» в данной статье охватывает только судебных приставов, обеспечивающих установленный порядок деятельности судов.

На наш взгляд, с учетом содержания ст. 4 Федерального закона РФ от 4 июля 1997 г. «О судебных приставах»[254] от упоминания в ст. 295 УК судебного исполнителя вполне можно было бы отказаться, ограничившись указанием только на судебного пристава. В ч. 1 названной статьи достаточно четко разъяснено: «В зависимости от исполняемых обязанностей судебные приставы подразделяются на судебных приставов, обеспечивающих установленный порядок деятельности судов (далее — судебный пристав по обеспечению установленного порядка деятельности судов), и судебных приставов-исполнителей, исполняющих судебные акты и акты других органов (далее — судебный пристав-исполнитель). Полномочия и требования, предусмотренные настоящим Федеральным законом, в равной мере распространяются на судебных приставов по обеспечению установленного порядка деятельности судов и судебных приставов-исполнителей (далее — судебных приставов)»[255].

Наконец, ст. 295 УК РФ охраняет от посягательства на жизнь также лиц, близких названным выше субъектам.

При толковании понятия «близкие лица» мы не можем полностью согласиться с Ю. И. Кулешовым, считающим, что толковать данное понятие иначе, нежели это сделано в УПК, нет оснований[256]. Дело в том, что уголовно-процессуальный закон за рамками содержания указанного термина оставляет близких родственников и родственников (п. 3 ст. 5). Более соответствует смыслу ст. 295 УК определение близкого лица, приведенное в п. 6 постановления № 1 Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ». Здесь говорится: «К близким потерпевшему лицам, наряду с близкими родственниками, могут относиться иные лица, состоящие с ним в родстве, свойстве (родственники супруга), а также лица, жизнь, здоровье и благополучие которых заведомо для виновного дороги потерпевшему в силу сложившихся личных отношений»[257].

Таким образом, термином «близкие» в ст. 295 УК охватываются близкие родственники (п. 4 ст. 5 УПК); родственники (п. 37 ст. 5 УПК); а также иные лица, близкие субъектам, прямо упомянутым в данной статье. Для всех этих лиц общим является то, что их жизнь, здоровье, благополучие в силу сложившихся личных отношений дороги одному из этих субъектов.

Нельзя не обратить внимания на то, что законодатель не совсем верно подошел, по нашему мнению, к определению круга потерпевших от данного преступления. По сравнению с соответствующим перечнем в зарубежном законодательстве этот круг оказался значительно более узким. Так, французский законодатель предусматривает повышенную ответственность не только за убийство лиц, участвующих в отправлении правосудия и т. п., но и за убийство свидетеля, потерпевшего или пострадавшего либо с тем, чтобы помешать им сообщить факты, подать жалобу или дать показания в суде, либо в связи с сообщением ими фактов, подачей жалобы или дачей показаний в суде (п. 5 ст. 221-4). Причем санкция за данный вид убийства такая же, как и за умышленное убийство судьи, т. е. предусматривающая наказание в виде пожизненного заключения. Подобный подход представляется правильным. Участие свидетеля (а иногда и потерпевшего) в уголовном процессе происходит без учета желания данного лица. За отказ свидетеля и потерпевшего от дачи показаний предусмотрена уголовная ответственность (ст. 308 УК). За заведомо ложные показания свидетель и потерпевший несут такую же ответственность, как и эксперт за дачу заведомо ложного заключения или показания. Но последний относится к кругу охраняемых ст. 295 УК лиц, а свидетель — нет. Вряд ли в этом можно усмотреть логику.

Попытка объяснить подобное положение тем, что ст. 295 УК сконструирована для защиты безопасности жизни должностных лиц (или их близких) вряд ли будет признана удачной. Ни эксперт, ни специалист не могут быть сочтены таковыми, поскольку не обладают полномочиями, предусмотренными в примечании к ст. 285 УК. Заключение эксперта, консультация специалиста даже не обязательны для органов, осуществляющих правосудие и предварительное расследование. Об этом, например, прямо сказано в ч. 3 ст. 86 ГПК.

Следует, на наш взгляд, принимать во внимание и то обстоятельство, что свидетель относится к числу тех фигур в процессе, которые не могут быть заменены другими. Именно поэтому они нередко выступают в качестве жертв убийств, совершаемых в связи с расследованием и рассмотрением в суде уголовных дел.

Представляется, что отбор субъектов процесса для определения круга лиц, чья жизнь требует усиленной охраны, должен осуществляться не только с учетом того, занимают ли они должностное положение и какую именно функцию они выполняют, но и с принятием во внимание степени опасности для субъекта его включения в сферу судопроизводства. Не исключено, что это как раз тот случай, когда требуется равная охрана жизни всех субъектов процесса (а следовательно, и их близких).

Объективная сторона преступления, предусмотренного в ст. 295 УК, характеризуется законодателем как посягательство на жизнь указанных в статье лиц в связи с рассмотрением дел или материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта.

Толкование понятия «посягательство на жизнь» и ранее было связано с определенными трудностями. Вопрос о том, что означает указанный термин, в частности, поднимался в свое время применительно к составу посягательства на жизнь работника милиции или народного дружинника (191^2 УК РСФСР), поскольку сам этот термин давал повод к различной интерпретации. Дело в том, что в русском языке слово «посягательство» имеет разные оттенки значения: от замысла, намерении, покушения, притязаний[258] до попытки завладеть кем-либо или чем-либо, нанести ущерб кому-либо, чему-либо, лишить кого-либо чего-либо[259].

Можно предположить, что данное слово равным образом может означать как умышленное деяние, непосредственно направленное на причинение вреда, но не завершившееся успехом по причине, не зависящей от субъекта, так и подобное же деяние безотносительно к тому, успешной ли оказалась попытка.

Еще больший простор для толкования давали положения Общей части действовавшего в то время Уголовного кодекса. Так, термин «преступное посягательство» в ч. 1 ст. 1 УК РСФСР охватывал собой как умышленные преступления (оконченные и неоконченные), так и неосторожные деяния, а понятие «общественно опасное посягательство», использованное в ст. 13 данного нормативного акта, скорее относилось к незавершенной вредоносной деятельности. Неслучайно некоторые ученые исходили из того, что посягательство на жизнь работника милиции означает лишь покушение на жизнь последнего. Так, С. В. Бородин, давая оценку ситуации, когда посягательство на жизнь работника милиции или народного дружинника в связи с их служебной или общественной деятельностью по поддержанию общественного порядка завершилось лишением жизни потерпевшего, подчеркивал, что такие действия должны квалифицироваться по совокупности ст. 191^2 и п. «в» ст. 102 УК РСФСР[260].

Имела место и другая крайняя точка зрения по данному вопросу. Так, по мнению П. Ф. Гришанина и М. П. Журавлева, «посягательство на жизнь может выразиться в убийстве работника милиции или в покушении на убийство, а равно в нанесении тяжких телесных повреждений»[261].

Впервые прояснил эту ситуацию Пленум Верховного Суда СССР, в постановлении от 3 июля 1963 г. «О судебной практике по применению законодательства об ответственности за посягательства на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции и народных дружинников» разъяснив, что под посягательством на жизнь работника милиции или народного дружинника надлежит понимать убийство или покушение на убийство работника милиции или народного дружинника в связи с их деятельностью по охране общественного порядка, и подчеркнув, что такое преступление следует квалифицировать только по ст. 191^2 без дополнительной квалификации по ст. 102 или ст. 15 и 102 УК РСФСР[262]. Подобной позиции высшие судебные инстанции СССР и Российской Федерации придерживались и в дальнейшем[263]. Такое же содержание должно вкладываться в понятие «посягательство на жизнь» и применительно к ст. 295 УК. К такому выводу приводит использование метода систематического толкования Уголовного кодекса, учет того, что санкция данной статьи является более высокой по сравнению с санкцией за квалифицированный состав убийства, а также того, что за другие насильственные действия в отношении тех же потерпевших установлена ответственность в самостоятельной статье — ст. 296 УК.

Наличие связи между деятельностью по рассмотрению дел или материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта и посягательством на жизнь также может быть понято по-разному:

1) как совершение деяния при выполнении потерпевшим соответствующей деятельности;

2) как совершение преступления, являющегося выражением отношения к деятельности конкретного лица по осуществлению производства по конкретному делу (материалу).

При толковании указанного понятия в судебной практике высших судебных инстанций первый вариант никогда не принимался за основу, поскольку не позволял в полной мере учесть общественную опасность преступления, совершенного по мотивам мести за выполнение законной деятельности по осуществлению служебных полномочий или выполнено общественного долга. Так, в п. 7 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 22 декабря 1992 г. «О судебной практике по делам об умышленных убийствах» подчеркивалось, что «по п. “в” ст. 102 УК РСФСР следует квалифицировать убийство, совершенное с целью воспрепятствовать правомерной деятельности потерпевшего по выполнению служебного либо общественного долга, а также по мотивам мести за такую деятельность»[264]. Аналогичное разъяснение дано и в п. 6 действующего постановления № 1 Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)»[265].

Вряд ли формулировка «в связи с деятельностью» должна определяться как-то иначе применительно к составу посягательства на жизнь субъектов процессуальной или постпроцессуальной деятельности. Наличие у виновного цели воспрепятствовать такой деятельности или мотива мести за ее выполнение уже означает констатацию искомой связи.

Для данного состава преступления специфично, однако, то, что деятельность, отношение к которой выражено в факте посягательства на жизнь, есть деятельность по рассмотрению конкретных дел или материалов в суде, по производству расследования по конкретному уголовному делу, деятельность, связанная с исполнением конкретного судебного акта.

Прав, на наш взгляд, был Волгоградский областной суд, который признал неверной квалификацию по ст. 295 УК РФ действий гр. П.

Около 4 часов 5 мая 1997 г. гр. П., находясь в состоянии алкогольного опьянения, пришел к зданию прокуратуры Серафимовичского района Волгоградской области, где в окне увидел прокурора, по которому произвел выстрел с расстояния менее 2 метров из имевшегося у него ружья. Жизнь прокурору спасло лишь то, что в момент выстрела он наклонил голову. Квалифицируя деяние П. по ст. 295 УК, следственные органы исходили из того, что он в 1994 г. был осужден Серафимовичским судом по ч. 2 ст. 144 УК РСФСР, а в 1997 г. вновь задерживался по подозрению в совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 147 УК РСФСР, и по этой причине считал, что правоохранительные органы относятся к нему несправедливо и предвзято. Изменяя квалификацию на ст. 30 и п. «и» ч. 2 ст. 105 УК, Волгоградский областной суд отметил, что судом не установлены взаимоотношения П. и прокурора, которые бы свидетельствовали о посягательстве на жизнь прокурора в связи с его служебной деятельностью. Прокурор и П. не были знакомы. Данный работник прокуратуры никаких решений в отношении П. не принимал[266].

Верно, думается, рассуждает Т. В. Досюкова относительно случаев, когда посягательство осуществляется только потому, что потерпевший относится к числу сотрудников милиции, следователей, прокуроров, судей и т. д. Она пишет: «Такие посягательства сродни тем преступлениям, которые совершаются по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды»[267]. Автор при этом полагает целесообразным «включение в ряд статей УК в качестве квалифицирующего признака следующего дополнения: “то же деяние, совершенное в связи с принадлежностью данного лица к определенной профессии (службе)”»[268].

Таким образом, применительно к ст. 295 УК необходимо установление мотивационной связи между посягательством на жизнь определенного потерпевшего и его участием в производстве по конкретному делу (материалу) либо в исполнении принятого по нему судебного акта.

Однако сама деятельность, лежащая в основе формирования цели и мотива преступления, предусмотренного ст. 295 УК, обозначена в законе недостаточно, на наш взгляд, полно. Обращает на себя внимание тот факт, что незащищенными от посягательств на жизнь остаются субъекты, действующие в стадии возбуждения уголовного дела, отделенной законом от стадии предварительного расследования. Думается, что так быть не должно. Ведь от того, правильно ли будут решены вопросы, рассматриваемые в указанной стадии, напрямую зависит выполнение задач уголовного процесса[269].

Ответственность за преступление, предусмотренное ст. 295 УК, наступает с 16 лет. Однако за деяния, описанные в указанной статье, ответственность лиц, не достигших данного возраста, но достигших 14 лет, не исключается вообще, поскольку в данном случае резервной нормой является п. «б» ч. 2 ст. 105 УК. Думается, что повышение возраста, с которого возможна уголовная ответственность за данное преступление, по сравнению с квалифицированным убийством объясняется не столько невозможностью подростков осознавать в полной мере общественную опасность данного преступления, сколько отсутствием признака распространенности данного деяния в подростковой среде. Дополнение ст. 88 УК пунктом 6^1, предписывающим сокращение наполовину нижнего предела наказания, предусмотренного соответствующей статьей Особенной части Уголовного кодекса, при назначении наказания несовершеннолетнему за совершение тяжкого или особо тяжкого преступления[270] сделало возможным реальное применение ст. 295 УК к лицам, достигшим 16, но не достигшим 18 лет. Ведь нижний предел санкции анализируемой статьи выше той общей границы, которая установлена относительно определения срока лишения свободы для данной категории подростков (ч. 6 ст. 88 УК).

Метод систематического толкования закона позволяет сформулировать также вывод об умышленном характере вины в рассматриваемом преступлении. В юридической литературе распространено мнение, что умысел в данном посягательстве может быть только прямым. При этом обращается внимание на наличие специального мотива или специальной цели преступного деяния[271].

На наш взгляд, наличие специальной цели или мотива не исключает возможности совершения рассматриваемого преступления с косвенным умыслом. Прямой умысел обязателен лишь для посягательства на жизнь, не увенчавшегося успехом.

Примечательно, что в отношении ст.1912 УК РСФСР Пленум Верховного Суда РСФСР в п. 10 постановления № 3 от 24 сентября 1991 г. давал следующее разъяснение: «Поскольку под посягательством на жизнь работника милиции или народного дружинника в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка понимается убийство этих лиц, судам следует в соответствии со ст. 314 УПК РСФСР обосновывать в приговоре установленный по делу характер вины, учитывая при этом, что убийство указанных лиц совершается как с прямым, так и с косвенным (выделено нами. — Л. Л.) умыслом, а покушение на их убийство — лишь с прямым умыслом»[272]. Если же субъект в целях воспрепятствования законной деятельности, скажем, защитника избирает такой способ действия, который в конечном итоге приводит к смерти потерпевшего, компетентное лицо в применении ст. 295 УК не должно останавливать то, что субъект этой смерти не желал, а относился к ней безразлично.

В то же время важным представляется указать на то, что в содержание умысла виновного, помимо прочего, входит осознание либо процессуального статуса потерпевшего, либо наличия у последнего полномочий по исполнению судебного акта.

Как уже было упомянуто выше, цель или мотив анализируемого преступления формируются под влиянием законной деятельности указанных в Уголовном кодексе субъектов, связанной с рассмотрением дел или материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта. Субъект либо стремится создать препятствия для подобной деятельности (например, предотвратить вынесение правосудного решения, предупредить или пресечь производство законного следственного или иного процессуального действия), либо руководствуется побуждениями мести за такую деятельность.

Представляется, что с учетом всех высказанных выше относительно содержания ст. 295 УК замечаний, ее диспозицию целесообразно изложить следующим образом: «Убийство, а также иное умышленное деяние, непосредственно направленное на лишение жизни судьи, присяжного или арбитражного заседателя, прокурора, следователя, дознавателя, защитника, эксперта, специалиста, судебного пристава либо иного лица, содействующего выполнению задач правосудия, а равно их близких в целях воспрепятствования всестороннему, полному и объективному рассмотрению дел или материалов в суде, основанной на законе деятельности по возбуждению и расследованию уголовного дела, исполнению приговора, решения или иного судебного акта либо из мести за такую деятельность».

В юридической литературе вносились предложения о дифференциации ответственности за посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование. Так, К. Н. Харисов предлагает сделать это, сконструировав «в ч. 2 ст. 295 УК РФ квалифицированный состав преступления в зависимости от последствия умышленного посягательства на жизнь судьи, прокурора и т. д. в виде смерти потерпевшего (убийства указанных лиц)»[273]. С. Ф. Милюков считает целесообразным предусмотреть в качестве квалифицирующих признаков данного преступления следующие:

— совершение деяния по найму;

— организованной группой;

— в отношении двух или более лиц[274].

К реализации подобных предложений, думается, следует подходить с осторожностью, учитывая и целевое назначение нормы, закрепленной в ст. 295 УК, и те соображения, которые лежали в основе ее включения в Уголовный кодекс, и без того высокую санкцию данной статьи, а также выработанные наукой правила построения квалифицированных составов.

2.2. Угроза или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования (ст. 296 УК)

Уголовная ответственность за угрозу или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования предусмотрена в ст. 296 УК. Данная статья содержит четыре части, выделяя которые законодатель дифференцирует типовые пределы наказания в зависимости от того, во-первых, в отношении каких субъектов процессуальной или постпроцессуальной деятельности осуществляется психическое насилие; во-вторых, в зависимости от того, дополняется ли психическое насилие физическим и каким по характеру это насилие является.

Опасения за свою жизнь, здоровье, сохранность имущества, а также беспокойство за безопасное существование своих близких способны не только повлиять на позицию субъекта в конкретном деле, на принятие по этому делу решения, но и выработать у него такую линию поведения, при котором его действия и решения по другим делам будут полностью зависеть от обстоятельств.

В юридической литературе в качестве объекта данного преступления иногда называется законная деятельность судебных, прокурорских и следственных органов[275] либо нормальная деятельность по отправлению правосудия, а также жизнь, здоровье либо имущественные интересы потерпевшего[276].

Как нам представляется, подобные определения объекта рассматриваемого вида преступления недостаточно конкретны. К тому же имущественные отношения вряд ли вообще нарушаются в процессе данного преступления[277].

Думается, что не совсем соответствует действительности и определение объекта преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 296 УК, предложенное К. Ф. Амировым, Б. В. Сидоровым и К. Н. Харисовым. Указанные авторы признают таковым независимость судей[278]. При этом подвергается критике позиция С. Э. Асликяна, утверждающего, что защищаемым указанной статьей благом является принцип неприкосновенности судей[279]. С учетом формулировок положений ст. 296 УК эта критика представляется не вполне справедливой. Содержащиеся здесь составы преступления сконструированы не как составы посягательств на деятельность по осуществлению задач правосудия и не как составы преступлений, нарушающих одно из условий этой деятельности — независимость судебной власти, а как модель преступления, нарушающего другое не менее важное условие функционирования органов правосудия и содействующих правосудию органов — безопасность лиц, чья будущая, настоящая или прошлая деятельность связаны с отправлением правосудия (ч. 1), с производством предварительного расследования или исполнением судебного акта (ч. 2). Причем применительно к простым составам преступления речь идет о психической безопасности указанных в законе лиц.

Таким образом, основной объект преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 296 УК, можно определить следующим образом. Это общественные отношения, обеспечивающие психическую безопасность (состояние психической защищенности) лиц, участвующих в отправлении правосудия, а также их близких как условие надлежащего осуществления этой деятельности. Объектом преступления, предусмотренного ч. 2 данной статьи, соответственно выступают общественные отношения, обеспечивающие психическую безопасность указанных в данной части статьи лиц как условие надлежащего осуществления предварительного расследования, законного и обоснованного рассмотрения дел или материалов в суде, беспрепятственного исполнения судебных актов.

Нынешняя редакция ст. 296 УК, так же как и редакция ее предшественницы (ст. 176^2 УК РСФСР), не исключает квалификацию по данной статье угроз, адресованных определенным лицам, в частности, и в том случае, когда мотивом совершаемого деяния выступает мотив расплаты за причиненную соответствующей деятельностью обиду. Случаи подобной квалификации имели место в сравнительно недавней практике применения ст. 176^2 УК РСФСР. В этом отношении примером может послужить определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 18 октября 1994 г. по делу гр. Ю.

Ю. признан виновным в том, что 24 февраля 1994 г. он по телефону угрожал убийством судьям Петрозаводского городского народного суда Глушковой Г. Н. и Гашкиеву М. А., а также жене последнего — Гашкиевой З. А. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ, рассмотрев дело по кассационным жалобам Ю. и его адвоката, приговор оставила без изменения, согласившись с квалификацией действий осужденного по ст. 176^2 и 207 УК РСФСР.

Коллегия обратила внимание на следующее.

Из имеющихся в деле материалов выясняется, что за совершение ряда преступлений Ю. 30 мая 1986 г. Ленинским районным народным судом г. Петрозаводска под председательством Глушковой Г. Н. был осужден к лишению свободы. Обвинение поддерживал прокурор Гашкиев М. А., впоследствии (и в тот момент, когда Ю. угрожал ему убийством) работавший народным судьей.

24 февраля 1994 г. Ю. неоднократно звонил по телефону Глушковой и Гашкиеву, высказывал обиду за несправедливое, по его мнению, осуждение в 1986 г. Он называл себя и разговаривал по телефону не только с судьями, но и с женой Гашкиева (Гашкиевой З. А.), также угрожая ей убийством.

Коллегия указала, что доводы осужденного и его адвоката о неправильной квалификации действий осужденного по ст.176^2 УК несостоятельны, так как народному судье Глушковой Ю. угрожал убийством в связи с постановленным под ее председательством приговором, т.е. в связи с осуществлением ею правосудия.

Действия Ю. в отношении Гашкиева и Гашкиевой обоснованно квалифицированы судом по ст. 207 УК[280]. Учитывая, что Ю. угрожал убийством неоднократно (ему был известен адрес Гашкиевых и другие сведения о них), суд пришел к правильному выводу о том, что они имели основания опасаться осуществления этих угроз.

Необоснованными признаны доводы, изложенные в кассационных жалобах, о недоказанности вины Ю[281].

Деятельность, направленную на решение задач правосудия, независимость судебной власти можно было бы рассматривать в качестве основного объекта рассматриваемого преступления, если бы состав последнего был сконструирован как модель принуждения к прекращению либо изменению соответствующей деятельности. Таким образом сформулирована, например, норма ст. 434-8 УК Франции, предусматривающая ответственность за угрозу и запугивание в отношении магистрата, присяжного либо другого лица, заседающего в судебных подразделениях, арбитра, переводчика, эксперта или адвоката одной из сторон с целью оказать влияние на их поведение при исполнении ими своих обязанностей[282]. То же можно сказать и о положениях, содержащихся в ч. 2-4 ст. 309 УК РФ, устанавливающих запрет принуждать свидетеля, потерпевшего, эксперта, специалиста и переводчика к нарушению обязанности содействовать правосудию в решении его задач. В статье же 296 УК нет указания как на обязательный признак состава преступления ни на содержание требований, предъявляемых угрожающим потерпевшему, ни на цель принудить последнего изменить свою деятельность[283].

Как и в преступлении, предусмотренном ст. 119 УК, механизм совершения рассматриваемого посягательства состоит в том, что виновный дает обещания, заверения совершить в отношении потерпевшего деяние определенного характера и эти обещания, заверения вызывают у потерпевшего беспокойство, тревогу за свою жизнь, здоровье, сохранность имущества. И здесь спокойствие выступает тем защищаемым благом, для охраны которого сконструирована уголовно-правовая норма, с той лишь разницей, что охраняемыми, во-первых, оказываются лишь определенные лица, а во-вторых, их безопасность выступает непременным условием выполнения ими своих служебных обязанностей или процессуальных функций. Сама же деятельность по выполнению задач правосудия является факультативным объектом преступления, несмотря на наличие связи между этой деятельностью и рассматриваемым посягательством.

Формулировка ст. 296 УК не исключает, к сожалению, применения названной статьи и в том случае, когда угроза вызвана неудовлетворенностью качеством выполняемой потерпевшим работы, поскольку законодатель даже не предъявляет к упоминаемой здесь деятельности требований законности (в отличие от ст. 295 УК). Такой законодательный подход представляется недостаточно продуманным и уже подвергался критике в юридической печати[284].

Он не оправдан, во-первых, потому, что таит в себе опасность ситуации, при которой непосредственный объект преступления, предусмотренного ст. 296 УК, будет восприниматься вне плоскости объекта преступлений, включенных в гл. 31 Уголовного кодекса. Ведь незаконная деятельность не имеет с правосудием ничего общего.

Во-вторых, при подобном правотворческом решении не в должной мере используются дифференцирующие свойства уголовного закона в том случае, когда дифференциация ответственности являлась бы вполне обоснованной. Вряд ли можно игнорировать тот факт, что уровень общественной опасности преступных деяний, продиктованных сознанием несправедливости осуществленных по отношению к субъекту действий и принятых в отношении него решений, значительно ниже, чем степень общественной опасности преступлений, мотивированных недовольством тем, что субъекты процесса действовали в отношении виновного в соответствии со своими функциями. В то же время можно увидеть существенную разницу между уровнем общественной опасности обоих этих деяний, с одной стороны, и уровнем общественной опасности угроз, продиктованных стремлением воспрепятствовать осуществлению соответствующих функций и обязанностей, с другой.

На наш взгляд, было бы гораздо логичнее, если бы в гл. 31 УК предусматривалась ответственность не за всякую угрозу по отношению к субъектам процессуальной деятельности в связи с осуществлением последней, а лишь за угрозу, сопровождающуюся требованиями прекратить или изменить подобную деятельность с целью придать ей незаконный характер. Что же касается угрозы в отношении соответствующих лиц, осуществленной по мотивам мести за законно выполненную деятельность по осуществлению процессуальных функций или обязанностей по исполнению судебного акта, то она должна преследоваться в рамках главы о преступлениях против жизни и здоровья. Не исключено, что подобное решение предполагает конструирование квалифицированного состава угрозы, в котором в качестве квалифицирующего признака выступало бы совершение преступления по мотивам мести за осуществление деятельности по выполнению служебных, иных юридических обязанностей или общественного долга.

Но уж если сохранять состав угрозы в рамках главы о преступлениях против правосудия в качестве модели посягательства на безопасность участников процессуальной деятельности, лиц, выполняющих обязанности по исполнению судебных актов, а равно их близких, то делать это надо, избегая упреков в нарушении принципа равенства граждан перед законом и судом.

Безопасность — важнейшая предпосылка осуществления любой процессуальной функции. По этой причине она может выступать объектом уголовно-правовой охраны не только для гл. 16 УК, но и для гл. 31 Уголовного кодекса. Л. В. Брусницын, на наш взгляд, верно подчеркивает: «Если государство возлагает на индивида исполнение уголовно-процессуальных обязанностей, сопряженных с возникновением для него опасности, то оно в свою очередь обязано усилить правовые средства обеспечения его безопасности»[285]. Автор пишет лишь об участниках уголовного судопроизводства, но то же самое можно сказать обо всех лицах, вовлеченных в сферу правосудия и связанной с ним деятельности. С этих позиций вряд ли можно получить резонные, убедительные ответы на следующие вопросы:

1. Почему безопасность потерпевших, указанных в ч. 1 ст. 296 УК, охраняется строже, чем безопасность лиц, перечисленных в ч. 2 той же статьи? Почему, например, закон охраняет равным образом жизнь судьи и прокурора, здоровье судьи и прокурора, но этого равенства нет, когда речь заходит об охране безопасности и спокойствия указанных лиц?

2. Почему некоторые участники процессуальной деятельности вообще не защищены нормами гл. 31 УК от угроз, осуществляемых в связи с этой деятельностью (например, представители потерпевшего, гражданского истца, гражданского ответчика, истцы, ответчики, понятые и другие), а угроза по отношению к свидетелям, потерпевшим, переводчикам образует самостоятельный состав преступления лишь тогда, когда угроза есть средство принуждения к нарушению обязанности содействовать правосудию?

3. Какими соображениями руководствовался законодатель, признавая эксперта и специалиста потерпевшими как от преступления, предусмотренного ст. 296 УК, так и от преступления, предусмотренного ст. 309 УК?

Эти вопросы, на наш взгляд, должны заставить задуматься еще раз об обоснованности уголовно-правовых запретов, закрепленных в упомянутых статьях УК, о технике их выражения в законе. Нам же необходимо вернуться к анализу состава преступления, предусмотренного ст. 296 УК, в его нынешнем виде.

В ч. 1 данной статьи в качестве потерпевших от преступления названы судья, присяжный заседатель, иное лицо, участвующее в отправлении правосудия, а равно их близкие. А в ч. 2 в качестве таковых упомянуты прокурор, следователь, лицо, производящее дознание, защитник, эксперт, специалист, судебный пристав, судебный исполнитель, а также их близкие. Необходимые пояснения, касающиеся указанных субъектов, давались применительно к ст. 295 УК.

Объективная сторона преступления, предусмотренного ч. 1 и ч. 2 ст. 296 УК, выражается в угрозе убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества потерпевшего

В русском языке слово «угроза» определяется как запугивание, обещание причинить кому-либо вред, зло[286]. В теории уголовного права также обращается внимание на то, что «содержание угрозы заключается в передаче информации о готовности причинить тот или иной вред определенному благу»[287].

Встречается, однако, и другое понимание угрозы. Так, некоторыми авторами она рассматривается как «психологическое воздействие на потерпевшего с целью изменения его поведения в интересах угрожающего лица»[288]. По этому признаку угрозу как самостоятельный состав предлагается отграничивать от так называемого обнаружения умысла, т. е. высказывания намерения совершить преступление, при котором подобная цель не ставится[289].

На наш взгляд, угроза как самостоятельное преступление не всегда преследует цель изменения поведения потерпевшего, ее не следует смешивать с психическим принуждением. Угрожающий, руководствующийся мотивами мести, чаще всего такой цели не преследует. Ему важно породить в потерпевшем чувство страха, беспокойства, неуверенности, незащищенности. По словам Н. С. Таганцева, угроза наказывается как самостоятельное преступление «благодаря тому беспокойству, волнению, которое угроза или похвальба производит в угрожаемом лице или обществе»[290]. И именно в непосредственном воздействии на один из объектов уголовно-правовой охраны, в причинении вреда тому или иному виду безопасности заключается отличие угрозы от обнаружения умысла. Кроме того, угрожающий может в действительности и не иметь намерения привести свою угрозу в исполнение.

Как верно отмечается в литературе, информационность угрозы предопределяет ее персонифицированность[291]. Применительно к ст. 296 УК это означает, что адресатами угрозы выступают только лица, названные в данной статье в качестве потерпевших. При этом лица, которым непосредственно передается содержание угрозы, могут и не быть соответствующими адресатами. Важно, однако, чтобы у виновного была цель довести угрозу до сведения адресата[292]. В этой связи актуальным представляется и вопрос о моменте окончания данного преступления. При его решении нельзя ограничиваться только указанием на формальный характер состава преступления или на то, что данное преступление окончено с момента совершения описанных в законе действий.

Информационность и персонифицированность угрозы предполагают, что оконченным преступление, предусмотренное ч. 1 и 2 ст. 296 УК, может считаться лишь с того момента, когда содержание угрозы доведено до сведения соответствующего адресата[293].

В свете сказанного не совсем точным представляется утверждение Ю. И. Кулешова, который, рассматривая признаки состава преступления, предусмотренного ч. 1 и 2 ст. 296 УК, пишет: «Для квалификации не имеет значения то, в какой форме и кому (самому потерпевшему или окружающим) была высказана эта угроза»[294]. Автор прав в том, что форма выражения угрозы может быть различной: устной, письменной, публичной, непубличной. Но при этом угроза не может признаваться оконченным преступлением, если, будучи адресованной конкретному лицу, она не достигла его. В этом случае можно говорить лишь о покушении на преступление. А высказанная в присутствии других лиц угроза в отношении указанных в ст. 296 УК субъектов лицом, не имеющим намерения довести ее до адресата, и вовсе не может оцениваться как преступное деяние.

Содержание угрозы, адресованной указанным в ст. 296 УК лицам, конкретизировано. Виновный должен угрожать совершением одного из следующих деяний:

— убийством;

— причинением вреда здоровью;

— уничтожением или повреждением имущества.

Таким образом, по своему содержанию предусматриваемая ст. 296 УК угроза шире, чем угроза, о которой идет речь в ст. 119 УК, «ибо включает угрозу не только убийством или причинением тяжкого, но и любого другого вреда здоровью, а также повреждением или уничтожением имущества»[295]. В то же время за рамками содержания состава преступления, предусмотренного ст. 296 УК, оказалась угроза совершения целого ряда деяний, обладающих повышенной общественной опасностью, например, изнасилования, похищения человека, захвата заложника и др. Не случайно в юридической литературе поднимается проблема законодательного расширения содержания угрозы в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования. Так, Б. С. Райкес справедливо признает более удачной в этом отношении редакцию ст. 176^2 УК РСФСР, предусматривавшей ответственность не за угрозу причинения вреда здоровью, а за угрозу насилием, охватывавшую и угрозы указанного характера[296]. В то же время автор обращает внимание на недопустимость квалификации по ч. 1 и 2 ст. 296 УК угроз совершения действий, прямо не указанных в данной статье[297]. И в этом с ним также можно согласиться.

В юридической литературе спорным является вопрос о реальности угрозы как признаке рассматриваемого состава преступления. Одни авторы, ссылаясь на то, что в отличие от ст. 119 УК в ст. 296 УК этот признак прямо не называется, считают, что реальность угрозы не является обязательным условием для квалификации деяния по данной статье[298]. Б. С. Райкес при этом поясняет: «Думается, именно потому, что перечисленные в ст. 296 УК РФ угрозы посягают на нормальное осуществление правосудия, законодатель предусмотрел ответственность за них независимо от того, насколько они реальны»[299].

Другие ученые высказываются за то, что угроза должна быть реальной, хотя при этом реальность и понимается по-разному[300].

Мы также полагаем, что реальность — это качество, внутренне присущее угрозе как преступному деянию. Не будучи реальной, угроза не способна причинить вред ни одному объекту уголовно-правовой охраны. Что же касается содержания данного признака, то мы разделяем по данному вопросу позицию Л. В. Сердюка, полагающего, что реальность угрозы следует понимать как «объективный фактор, который воздействует на психику потерпевшего, убеждая его в возможности и неотвратимости осуществления этой угрозы и тем самым нарушает свободу волеизъявления потерпевшего и причиняет ему психическую травму»[301].

Субъект предусмотренного ст. 296 УК преступления — физическое вменяемое лицо, достигшее возраста 16 лет.

Формой вины в данном составе преступления является умысел. При этом виновный осознает, что дает потерпевшему обещания угрожающего характера, нарушая тем самым его психическую безопасность, он осознает содержание этих угроз, а также те особые свойства, которыми обладает потерпевший, а именно то, что на последнего возложено осуществление соответствующих процессуальных функций или выполнение обязанностей по принудительному исполнению судебного акта.

Особенность умысла в данном составе преступления также заключается в механизме его формирования. Его возникновение напрямую связано с рассмотрением дел или материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнением судебного акта.

Хотя законодатель и не называет прямо в качестве признаков рассматриваемого преступления цели и мотивы его совершения, наличие одного из этих свойств обязательно. Субъект либо преследует цель воспрепятствовать осуществлению соответствующей деятельности, либо стремится отомстить потерпевшему за участие в ней.

Ответственность за преступления, предусмотренные ч. 1 и 2 ст. 296 УК, существенно повышается, если они совершены с применением насилия. Наказание устанавливается в виде лишения свободы до пяти лет, если насилие не было опасным для жизни или здоровья (ч. 3), и в виде лишения свободы на срок от пяти до десяти лет, если насилие оказалось опасным для жизни или здоровья (ч. 4).

Уголовный закон, оперируя понятием «насилие», вкладывает в него различное содержание. При этом в отдельных случаях указанным понятием охватываются и некоторые формы психического воздействия на человека, в том числе и различного рода угрозы.

Однако из контекста ст. 296 УК ясно, что в ч. 3 и 4 речь идет лишь о сопряженном с угрозой физическом насилии. Это вытекает хотя бы из того, что ответственность за угрозу совершения наиболее опасного деяния — убийства — предусмотрена в ч. 1 и 2 названной статьи.

Физическое насилие предполагает причинение вреда физической безопасности, выступающей в качестве обязательного дополнительного объекта преступлений, предусмотренных ч. 3 и 4 ст. 296 УК. Под физической безопасностью в данном случае следует понимать общественные отношения, обеспечивающие состояние защищенности таких физических благ, как жизнь, здоровье и физическая свобода[302]. Реальное причинение вреда здоровью также охватывается ч. 4 ст. 296 УК, хотя и не является обязательным для этого преступления. Поэтому здоровье может рассматриваться в качестве факультативного объекта посягательства, предусмотренного данной частью анализируемой статьи.

Понятие насилия, не опасного для жизни и здоровья, в составе преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 296 УК, по своему содержанию такое же, что и в других составах преступления. Такое насилие, как верно замечает В. И. Ткаченко, по своему содержанию не сопряжено с причинением фактического вреда. Этим понятием охватываются побои, а также иные насильственные действия, связанные с причинением потерпевшему физической боли или ограничением его свободы[303].

Понятие насилия, опасного для жизни или здоровья, следует связывать с таким физическим воздействием на потерпевшего, которое при беспрепятственном развитии или без приостановления приведет к смертельному исходу (сдавливание руками или шнуром шеи, перекрытие дыхательных путей с помощью набрасывания мешка из пленки, запирание лица в холодную камеру, перегретое или наполненное газами помещение и т. п.) или которое может привести к расстройству здоровья (подключение к телу электрического тока среднего напряжения, приложение к нему нагревательного утюга, ущемление ткани щипцами, нанесение ударов по лицу и т. д.)[304]. Вряд ли в этом случае верно утверждение, что насилие, опасное для жизни или здоровья, — это такое насилие, которое повлекло причинение потерпевшему тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью[305]. Оно неточно, во-первых, потому, что фактическое причинение вреда здоровью — не единственный вариант насилия, опасного для жизни или здоровья. Во-вторых, угроза указанным в ст. 296 УК потерпевшим, сопровождающаяся насилием, повлекшим кратковременное расстройство здоровья или незначительную стойкую утрату трудоспособности (т. е. причинение легкого вреда здоровью), также должна квалифицироваться по ч. 4 ст. 296 УК.

Актуален и вопрос о том, любой ли степени тяжести вред здоровью охватывается ч. 4 ст. 296 УК. Эта проблема по-разному решается в литературе. Некоторые ученые полагают, что причинение тяжкого вреда здоровью в процессе рассматриваемого преступления требует дополнительной квалификации[306]. Другие полагают, что «насилие, опасное для жизни и здоровья, включает в себя причинение тяжкого и средней тяжести и легкого вреда здоровью (ст. 111, 112, 115 УК)»[307].

Более взвешенной представляется третья позиция, занимаемая, в частности, Б. С. Райкесом. Автор пишет: «Поскольку санкция ч. 4 ст. 296 УК РФ более строгая, чем санкции ч. 1 и 2 ст. 111, ст. 112—115 и 117 УК РФ, предусматривающих ответственность за все виды насилия, не опасного и опасного для жизни или здоровья, все названные виды насилия полностью охватываются ч. 4 ст. 296 УК РФ и дополнительной квалификации не требуют.

Однако если тяжкий вред здоровью лиц, указанных в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ, причиняется при обстоятельствах, указанных в ч. 3 и 4 ст. 111 УК РФ, то содеянное должно квалифицироваться по совокупности преступлений по соответствующей части ст. 111 и по. ч. 4 ст. 296 УК РФ»[308]. Приведенные рассуждения вполне соответствуют выработанным теорией уголовного права правилам разграничения идеальной совокупности преступлений и конкуренции норм. «Сложный состав охватывает включенные в него простые, — пишет, например, А. С. Горелик, — лишь в той мере, в какой характер и степень опасности последних не превышают опасности деяния, предусмотренного сложным составом, причем роль критериев опасности выполняют размеры соответствующих санкций. В зависимости от соотношения санкций простых и сложных составов следует сделать вывод о том, идет ли речь о конкуренции между ними или же об их совокупности»[309].

Как соотношение сложного и простых составов можно представить и взаимосвязь между составом преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 296 УК, с одной стороны, и сочетанием ч. 1 (2) ст. 296 УК со ст. 111, 112 и 115 УК — с другой. Поскольку, судя по санкциям указанных статей, более тяжким, чем преступление, предусмотренное ч. 4 ст. 296 УК, является причинение тяжкого вреда здоровью, ответственность за которое установлена в ч. 3 и 4 ст. 111 УК, дополнительная квалификация требуется лишь в этом случае.

Формулировки диспозиций ч. 3 и 4 ст. 296 УК позволяют сформулировать только один вывод о целевом назначении насилия в данных квалифицированных видах угрозы. Оно (насилие) служит средством подкрепления последней, призвано убедить потерпевшего в возможности реализации таковой.

Таким образом, в объективную сторону рассматриваемых квалифицированных видов преступления включаются два деяния:

1) угроза;

2) насилие.

Конечно, в реальной действительности подобное соединение в одном преступлении двух деяний вполне возможно. Однако, существующая редакция ч. 3 и 4 ст. 296 УК не учитывает другого возможного варианта развития событий — ситуации, когда посягательство направлено непосредственно на физическую безопасность указанных в ст. 296 УК лиц, которая, так же, как и психическая неприкосновенность, выступает важным условием для осуществления правосудия, предварительного расследования или исполнения судебного акта. Насилие, таким образом, может иметь самостоятельное значение, а не только подкреплять угрозу. Более того, оно способно быть само по себе средством принуждения. Такой вариант, однако, учтен законодателем в наименовании ст. 296 УК, в котором угроза и насильственные действия представлены как альтернативные признаки, характеризующие деяние[310].

Подобное несоответствие содержания и наименования рассматриваемой статьи иначе, как недостатками законодательной техники объяснить невозможно.

Думается, что для конструирования квалифицированных составов преступлений, предусмотренных ч. 3 и ч. 4 ст. 296 УК, законодателю целесообразнее было бы избрать нетрадиционный способ построения диспозиции, предполагающий воспроизведение в тексте последней признаков основного состава, которые обязательны и для квалифицированного[311].

В то же время мы считаем нецелесообразной реализацию предложения о структурном обособлении составов насилия и угрозы его применения в отношении указанных в ч. 1 и 2 ст. 296 УК лиц в связи с осуществлением правосудия и предварительного расследования в разных статьях Уголовного кодекса[312]. Ведь основной и квалифицированный составы как разновидности одного и того же состава преступления «разумно располагать в одной статье, хотя и в разных ее частях»[313].

2.3. Разглашение сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении судьи и участников уголовного процесса (ст. 311 УК)

Прообразом для нормы, содержащейся в ст. 311 УК РФ, послужила ст. 184^1 УК РСФСР, включенная в последний Законом от 24 апреля 1995 г. и озаглавленная «Разглашение сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении судьи, должностного лица правоохранительного или контролирующего органа и их близких»[314]. В юридической литературе применительно к последней статье подчеркивалось, что «основным объектом нового состава преступления выступают надлежащие условия для отправления правосудия, выражающиеся в безопасности судьи, прокурора, следователя, судебного исполнителя, лица, производящего дознание, должностного лица правоохранительного или контролирующего органа, сотрудника федерального органа государственной охраны в связи с их служебной деятельностью, народного заседателя и присяжного заседателя в связи с их участием в отправлении правосудия, а также их близких родственников и иных лиц, на жизнь и здоровье которых совершено посягательство с целью воспрепятствовать законной деятельности; дополнительным — жизнь, здоровье и имущество охраняемых лиц»[315].

Норма, содержащаяся в ст. 311 действующего УК, сконструирована также в целях защиты безопасности отдельных категорий субъектов, но перечень таковых выглядит несколько иначе. Во-первых, этот перечень включает в себя не только должностных лиц (и их близких), но и некоторых частных лиц (и их близких). Во-вторых, в него не входят должностные лица, не являющиеся участниками процессуальной деятельности и не выполняющие обязанности по исполнению процессуальных актов[316].

Основной объект преступления, предусмотренного указанной статьей, думается, может быть определен как безопасность участников процесса и их близких, а также лиц, выполняющих обязанности по исполнению процессуальных актов, и их близких, как условие надлежащего отправления правосудия и беспрепятственной реализации результатов последнего.

Нам представляется, что круг потерпевших от данного преступления не следует ограничивать лицами, являющимися только участниками уголовного судопроизводства и их близкими[317]. Ни название ст. 311 УК, ни ее содержание не дают основания для такого вывода. Внимательное ознакомление с текстом названной статьи позволяет выделить не одну, а несколько категорий субъектов, чья безопасность берется под особую опеку и в отношении которых может возникнуть потребность в применении специальных средств, обеспечивающих их защищенность от различного рода угроз.

Во-первых, это лица, участвующие в отправлении правосудия. Законодатель прямо называет при этом судью и присяжного заседателя, но одновременно упоминает и иных лиц, выполняющих ту же функцию. В уголовном процессе последнюю могут осуществлять только упомянутые уже субъекты — профессиональные судьи (судьи федерального суда общей юрисдикции и мировые судьи, судьи арбитражных судов) и присяжные заседатели (ст. 30 УПК РФ). Соответственно понятие «иные лица, участвующие в отправлении правосудия» может иметь отношение только к другим сферам судопроизводства. К числу таких лиц, как было выяснено при анализе состава преступления, предусмотренного ст. 295 УК, реально могут быть отнесены только арбитражные заседатели.

Соответственно и термином «судья» в ст. 311 УК охватываются не только судьи, функционирующие в уголовном судопроизводстве, но все лица, управомоченные законом на профессиональной основе осуществлять правосудие (судьи федеральных судов общей юрисдикции, мировые судьи, судьи Конституционного Суда РФ и уставных судов субъектов РФ, судьи арбитражных судов (арбитры)).

Во-вторых, это должностные лица, выполняющие обязанности по принудительному исполнению судебных актов. Хотя в ст. 311 УК это лицо обозначено термином «судебный исполнитель», в действительности речь может идти теперь только о судебном приставе-исполнителе, поскольку именно на него, как мы выяснили выше, возложено непосредственное осуществление функций по исполнению судебных актов.

В-третьих, к числу потерпевших от данного преступления принадлежит и должностное лицо, призванное обеспечить порядок судебного заседания — судебный пристав.

В-четвертых, такими лицами, как явствует из содержания ст. 311 УК, являются участники уголовного процесса. Среди них уголовный закон особо выделил потерпевшего и свидетеля. Соответственно понятие «другие участники уголовного процесса» должно объединять всех лиц, помимо потерпевшего и свидетеля, которые принимают участие в уголовном судопроизводстве. К последним, кроме названных субъектов и лиц, участвующих в отправлении правосудия, УПК прямо отнес прокурора, следователя, начальника следственного отдела, органы дознания, дознавателя, частного обвинителя, гражданского истца, подозреваемого, обвиняемого, законных представителей несовершеннолетнего подозреваемого или обвиняемого, защитника, гражданского ответчика, представителя гражданского ответчика, эксперта, специалиста, переводчика, понятого (гл. 5-8 УПК). Но и этот перечень, думается, не следует считать исчерпывающим. Уголовно-процессуальный закон упоминает и о других лицах, участвующих в уголовном процессе и обладающих в этой связи определенными процессуальными правами и обязанностями. Например, хотя в специальной статье не определен правовой статус секретаря судебного заседания, это лицо также следует признать участником уголовного процесса. Подтверждением сказанному, как справедливо отмечено в литературе, служат, например, положения ч. 1 ст. 62 и ст. 68 УПК об основаниях и процедуре отвода секретаря судебного заседания[318].

Из содержания ч. 5 ст. 189 УПК вытекает, что к участникам уголовного судопроизводства необходимо относить и адвоката, явившегося на допрос со свидетелем. Такой адвокат вправе не только присутствовать при допросе, но и по окончании допроса делать заявления о нарушениях прав и законных интересов свидетеля. Указанные заявления подлежат занесению в протокол допроса.

Можно привести и другие примеры участвующих в уголовном судопроизводстве лиц, чей процессуальный статус регламентирован не так скрупулезно, как статус участников процесса, упомянутых в гл. 5-8 УПК. Такое отношение законодателя может быть объяснено разными причинами. Статус одних субъектов не получил четкой регламентации в виду их ситуативного участия в процессе. Правовое положение других неопределенно по своей сути в силу того, что их правовой статус только начинает складываться, ввиду начальности стадии процесса, в которой они принимают участие[319]. К последним могут быть отнесены, например, лицо, сообщившее о преступлении (заявитель) в порядке, оговоренном в ч. 1 ст. 140 УПК; лицо, давшее объяснение при рассмотрении сообщения о преступлении дознавателю, органу дознания, следователю и прокурору (ст. 144 УПК).

Представляется, что нет никаких оснований исключать названных субъектов из числа лиц, в отношении которых могут быть применены меры безопасности. Противоположный вывод не соответствует положениям уголовно-процессуального закона о назначении уголовного процесса (ст. 6 УПК) и принципах последнего.

Наконец, потерпевшими от рассматриваемого преступления могут быть лица, близкие всем указанным выше субъектам. Как и в ст. 295 УК, понятие «близкие» употреблено в ст. 311 УК в широком Значении и объединяет близких родственников (п. 4 ст. 5 УПК), родственников (п. 37 ст. 5 УПК) и близких лиц (п. 3 ст. 5 УПК).

Безопасность всех названных субъектов охраняется ст. 311 УК, что называется, «на дальних подступах», путем охраны соответствующей информации, поскольку объективная сторона предусмотренного данной статьей преступления выражается в разглашении сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении указанных лиц.

Многие из подобных мер, если данные о них перестают быть конфиденциальными, не могут быть результативными. Защищаемые лица в этом случае снова становятся уязвимыми, доступными для противоправного воздействия. В итоге — решение стоящих перед правосудием задач осложняется.

Основание и содержание мер безопасности, применяемых в отношении судей, других должностных лиц, участвующих в процессуальной деятельности либо выполняющих обязанности по принудительному исполнению судебных актов, а равно их близких, раскрываются в Федеральном законе Российской Федерации от 20 апреля 1995 г. (с послед, изм. и доп.) «О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов»[320].

В соответствии со ст. 1 и 5 указанного Закона меры безопасности применяются для обеспечения защиты жизни и здоровья защищаемых лиц и сохранности их имущества при наличии достаточных данных, свидетельствующих о реальности угрозы безопасности защищаемого лица[321].

К мерам безопасности закон отнес: установление личной охраны, охраны жилища и имущества; выдачу оружия, специальных средств индивидуальной защиты и оповещения об опасности; временное помещение в безопасное место; обеспечение конфиденциальности сведений о защищаемых лицах; перевод на другую работу (службу), изменение места работы (службы) или учебы; переселение на другое место жительства; замена документов, изменение внешности.

В законе также предусматривается возможность проведения в целях реализации предусмотренных законом мер безопасности оперативно-розыскных мероприятий[322].

Отметим, однако, наличие пробела в законодательном определении круга должностных лиц, подлежащих государственной защите. Хотя в ст. 2 упомянутого нормативного акта неоднократно вносились изменения, она по-прежнему не называет среди лиц, в отношении которых на основании данного Закона могут применяться меры безопасности, ни судебного пристава, ни судебного пристава-исполнителя, ни арбитражного заседателя. Ничего не говорится о подобных мерах ни в Федеральном законе «Об исполнительном производстве» от 21 июля 1997 г.[323], ни в Федеральном законе «О судебных приставах» от 4 июня 1997 г.[324]

Такое положение вряд ли можно объяснить отсутствием необходимости в регламентации оснований и содержания соответствующих мер, применяемых в отношении рассматриваемых субъектов. Скорее следует упрекнуть законодателя в невнимательности в решении указанного вопроса.

Правовую основу применения мер безопасности в отношении участников уголовного судопроизводства, а также их близких составляют положения Уголовно-процессуального кодекса РФ.

«При наличии достаточных данных о том, что потерпевшему, свидетелю или иным участникам уголовного судопроизводства, — говорится в ч. 3 ст. 11 УПК, — а также их близким родственникам, родственникам или близким лицам угрожают убийством, применением насилия, уничтожением или повреждением их имущества либо иными опасными противоправными деяниями, суд, прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель принимают в пределах своей компетенции в отношении указанных лиц меры безопасности, предусмотренные статьями 166 частью девятой, 186 частью второй, 193 частью восьмой, 241 пунктом 4 части второй и 278 частью пятой настоящего Кодекса».

В упомянутых статьях УПК в качестве мер безопасности названы:

— действия по исключению из протокола следственного действия данных о личности защищаемого лица;

— контроль и записи телефонных и иных переговоров;

— проведение опознания в условиях, исключающих возможность наблюдения опознающего опознаваемым;

— проведение закрытого судебного заседания;

— проведение допроса свидетеля в условиях, исключающих визуальное наблюдение.

Однако меры безопасности, применяемые в отношении частных лиц, участвующих в уголовном судопроизводстве, не могут быть сведены только к средствам, прямо указанным в УПК. Возможность их применения предусмотрена и другими нормативными актами, в том числе Законом РСФСР от 18 апреля 1991 г. «О милиции» (п. 24 ст. 10)[325] и Федеральным законом РФ от 12 августа 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности» ( ч. 7 ст. 18)[326]; Федеральным законом РФ от 15 июля 1995 г. «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» (ст. 19)[327] и др.

Это особо важно подчеркнуть, поскольку ни одна из процессуальных мер безопасности, как справедливо замечено в юридической литературе, не обеспечивает реальной защиты участников уголовного судопроизводства[328].

Проблема заключается в том, что система мер безопасности названными и другими нормативными актами не конкретизирована. К тому же не создан механизм реализации подобных мер. В последнем отношении несколько иначе обстоит дело со средствами, используемыми при государственной защите судей, а также должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов. Еще 20 декабря 1995 г. был издан Приказ министра внутренних дел РФ № 483 «О мерах по реализации Федерального закона “О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов”», которым не только детализируется содержание мер безопасности, но и разъясняется порядок их применения[329].

Неплохие перспективы в обеспечении безопасности частных лиц, участвующих в уголовном судопроизводстве, имел, на наш взгляд, проект Федерального закона «О государственной защите потерпевших, свидетелей и других лиц, содействующих правосудию». В ст. 12 названного проекта были предусмотрены следующие меры:

1) личная охрана, охрана жилища и имущества защищаемого лица;

2) выдача защищаемому лицу специальных средств индивидуальной защиты, связи и оповещения об опасности;

3) наложение временного или постоянного запрета на выдачу сведений из информационно-справочных и иных документальных фондов;

4) переселение защищаемого лица на другое место жительства;

5) замена документов;

6) изменение внешности защищаемого лица;

7) изменение места работы (службы) или учебы защищаемого лица;

8) временное перемещение защищаемого лица в безопасное место;

9) объявление защищаемого лица безвестно отсутствующим или признание его умершим[330].

Однако это хорошее начинание не получило своего логического завершения, хотя соответствующий закон был принят Государственной Думой РФ еще в декабре 1994 г. В январе 1995 г. Закон был отклонен Президентом Российской Федерации и направлен в Государственную Думу для повторного рассмотрения. Вновь принятый ею Закон был отклонен Советом Федерации. Наконец, в мае 1997 г. Закон был принят Государственной Думой в третий раз и после одобрения его Советом Федерации направлен Президенту РФ для подписания и обнародования. Однако и в этот раз Президент воспользовался своим правом вето[331].

Ни одна из указанных в проекте мер не нашла отражения в действующем УПК.

На наш взгляд, пока в законе не будут достаточно четко определены основания, содержание и порядок применения мер безопасности в отношении частных лиц, участвующих в уголовном судопроизводстве[332], ст. 311 УК будет не уголовно-правовой гарантией безопасности данных субъектов, а пустой декларацией. Реальное применение указанной статьи проблематично, поскольку виновные в разглашении сведений о принятых мерах всегда могут сослаться на то, что осуществление последних было незаконным. Соответственно и в описании признаков объективной стороны анализируемого состава преступления не может не возникать трудностей.

Под разглашением сведений о мерах безопасности следует понимать любое деяние, в результате которого указанные сведения становятся достоянием лица, которое до этого данными сведениями не обладало и не имеет права на ознакомление с таковыми. Как верно замечено в литературе, форма предания соответствующих данных огласке не имеет значения. Преступление может выразиться в устном и письменном сообщении, демонстрации документов, различных выступлениях. Не исключена возможность совершения данного преступления путем бездействия. Речь идет о ситуациях, когда лицо не выполняет действий, направленных на обеспечение конфиденциальности сведений, например, оставляет документы, содержащие соответствующие данные, в доступном для посторонних лиц месте[333].

С того момента, когда сведения преданы огласке, т. е. стали достоянием посторонних лиц, данное преступление следует считать оконченным. Однако при этом важно, чтобы «ставшие известными сведения могли быть использованы в посягательстве на безопасность защищаемого лица»[334]. Необходимо также, чтобы постороннее лицо «воспринимало истинный смысл сообщенных сведений»[335].

Субъект анализируемого преступления охарактеризован в законе как лицо, которому эти сведения были доверены или стали известны в связи с его служебной деятельностью.

Указание на такой признак субъекта, как «лицо, которому сведения были доверены...», имеется и в других статьях Уголовного кодекса, в частности в ст. 283 УК. Однако применительно к последней статье больших трудностей в описании субъекта не возникает благодаря тому, что законом определены правила и порядок допуска должностных лиц, граждан и организаций к государственной тайне[336]. Иначе обстоит дело с установлением круга лиц, которые могут быть привлечены к уголовной ответственности по ст. 311 УК, поскольку нормативное регулирование порядка допуска лиц к сведениям о мерах безопасности, применяемых в отношении участников процесса, отсутствует. Можно только высказать предположение, что речь идет о субъектах, до которых сведения соответствующего характера специально доведены органами, на которые возложена обязанность по обеспечению мер безопасности, либо в целях реализации самих этих мер, либо в целях обеспечения законных прав и интересов защищаемых граждан.

Под лицами, которым сведения о мерах безопасности стали известны в связи с их служебной деятельностью, следует понимать тех, до кого эти данные специально не доводились компетентными органами, но стал обладателем таковых в связи с осуществлением своих служебных полномочий. Казалось бы, круг подобных субъектов не ограничивается должностными лицами. Однако усомниться в этом правильном по смыслу УК РФ выводе заставляют положения ст. 19 упомянутого Федерального закона РФ «О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов», именуемой «Ответственность за нарушение требований, установленных настоящим Федеральным законом». В соответствии с этой статьей ответственность за разглашение сведений о мерах безопасности возлагается лишь на должностных лиц органов, обеспечивающих безопасность, и на должностных лиц предприятий, учреждений и организаций, в адрес которых направлены решения органов, обеспечивающих безопасность. Думается, что адресатом Закона необходимо признавать не только должностных лиц, но и других работников, от которых зависит реализация мер безопасности, для чего следует внести соответствующие уточнения в названную статью.

Решение вопроса о субъективной стороне анализируемого состава преступления также не лишено определенных сложностей.

В юридической литературе наиболее распространено суждение, согласно которому разглашение сведений о мерах безопасности является умышленным преступлением[337]. Однако после изменения редакции ч. 2 ст. 24 УК такой вывод выглядит слишком категоричным. Чтобы в этом убедиться, необходимо, думается, определиться в части следующих проблем.

Во-первых, возможно ли в принципе предание соответствующих данных огласке без того, чтобы это не охватывалось сознанием субъекта?

Во-вторых, вытекает ли из содержания употребленных в законе терминов, что по ст. 311 УК должны квалифицироваться только умышленные деяния?

Ситуация, при которой сведения о мерах безопасности могут стать достоянием постороннего лица в результате неосмотрительного поведения субъекта, вполне допустима. Это возможно, например, в случае ошибки в личности гражданина, которому передается информация; при сообщении последней другому компетентному лицу в условиях, когда ее обладателем становится посторонний, о присутствии которого передающий сведения не знает, хотя должен и мог бы об этом знать, и т. д.

Что же касается употребленных в законе терминов, то они также не исключают вывода о возможности совершения анализируемого преступления по неосторожности.

Так, в русском языке глагол «разгласить», от которого, надо полагать, произошло существительное «разглашение», означает «рассказать, оповестить, сделать известным всем (что-нибудь тайное)»[338].

Безусловно, актуален и вопрос о том, достигает ли неосторожное разглашение сведений о мерах безопасности уровня общественной опасности, присущего преступному посягательству. Сомнения в правильности положительного ответа на поставленный вопрос, думается, возможны лишь в отношении деяния, предусмотренного ч. 1 ст. 311 УК. Предание огласке соответствующих данных в том случае, когда оно повлекло тяжкие последствия (ч. 2 ст. 311 УК), на наш взгляд, представляет опасность и тогда, когда произошло в результате неосмотрительного поведения виновного. Нам представляется, что вопрос о форме вины в составах разглашения данных о мерах безопасности следовало бы в законе решить дифференцировано. В ч. 1 ст. 311 УК целесообразно было бы указать на умышленный характер деяния, а применительно к квалифицированному составу — допустить возможность неосторожной формы вины. При этом формулировку диспозиции ч. 2 данной статьи следовало бы изменить, отказавшись от конструкции типа «то же деяние...» и воспроизведя в тексте названной части указание на другие признаки простого состава преступления.

Раскрывая содержание квалифицирующего признака, необходимо, думается, исходить из целевого назначения нормы, закрепленной в ст. 311 УК. Тяжкие последствия могут, во-первых, выразиться в существенном фактическом нарушении безопасности защищаемых лиц (убийство, причинение вреда здоровью, причинение значительного имущественного ущерба и т. п.), во-вторых, в отклонении охраняемого субъекта от выполнения его процессуальной функции или обязанностей по исполнению судебного акта (вынесение судьей неправосудного приговора, отказ свидетеля от дачи показаний или дача им заведомо ложных показаний и т. п.), в-третьих, такие последствия могут заключаться в материальных и людских потерях, которые связаны с пресечением или предотвращением посягательств на лиц, в отношении которых были применены меры безопасности (лишение жизни работника правоохранительного органа либо причинение вреда его здоровью, существенные материальные затраты на применение дополнительных мер безопасности и т. д.).

Закономерен и вопрос о субъекте данного квалифицированного состава преступления. Он актуален в связи с содержанием ч. 3 ст. 19 Федерального закона «О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов». Здесь говорится: «Разглашение защищаемым лицом сведений о применяемых в отношении него мерах безопасности в случае, если это привело к тяжким последствиям для других лиц, влечет за собой уголовную ответственность»[339]. К сожалению, это справедливое указание Закона не подкреплено уголовно-правовой санкцией. Существующая формулировка ч. 2 ст. 311 УК позволяет относить к числу субъектов предусматриваемого ею преступления лишь лиц, которые могут привлекаться к уголовной ответственности на основании ч. 1 данной статьи. Но так называемые защищаемые субъекты могут, во-первых, вовсе не находиться в отношениях службы (присяжные заседатели). А во-вторых, находясь в подобных отношениях, информацию о мерах безопасности они получают отнюдь не в связи непосредственно со служебной деятельностью, а постольку, поскольку именно в целях обеспечения их безопасности применяются соответствующие меры. Предложенное выше изменение конструкции квалифицированного состава преступления позволило бы устранить и эту несогласованность между упомянутым Законом и УК. На наш взгляд, уголовная ответственность за разглашение сведений о мерах безопасности, повлекшее тяжкие последствия, не должна ставиться в зависимость от наличия у лица каких-то специальных свойств.

Разумеется, наступившие последствия должны находиться в причинной зависимости от предания сведений о мерах безопасности огласке, хотя причинная связь в этом случае не всегда может быть прямой. Психическое отношение виновного к рассматриваемому квалифицирующему признаку, как представляется, может выразиться как в умысле, так и в неосторожности.

§ 3. Посягательства на авторитет суда, честь и достоинство должностных лиц, отправляющих правосудие или содействующих ему

3.1. Неуважение к суду (ст. 297 УК)

Авторитет суда, честь и достоинство лиц, участвующих в отправлении правосудия, являются важным условием осуществления Данной процессуальной функции. Проявления неуважения к суду могут отрицательно сказаться на ходе процессуальной деятельности, затруднить исследование судом доказательств, а также лишить судебный процесс той воспитательной роли, которую он призван выполнять. Умаление авторитета суда и достоинства судьи отнюдь не способствует надлежащему восприятию вынесенных судебными инстанциями правоприменительных актов, ибо «авторитет судебной власти — это общепризнанное в стране ее влияние на всех субъектов права»[340]. Его основанием является «признание достоинств суда, судебного разбирательства как способа, наиболее гарантирующего объективное, справедливое решение правовых вопросов, споров»[341].

Понимание этого имело место уже в XVII веке. Так, в Соборном Уложении специально разбирается казус с оскорблением суда и судьи. В ст. 106 значится: «А будет кто ни буди, пришед в которой приказ к суду для иного какова дела, судью обесчестит неприложным словом, а сыщется про то допряма, и того за государеву пеню бита кнутом или батоги, что государь укажет, а судье велеть на нем доправити бесчестие»[342]. В УК РФ также содержатся нормы, специально созданные законодателем для защиты авторитета суда, чести и достоинства судьи как условия осуществления ими функции правосудия.

Общественные отношения, обеспечивающие авторитет суда, выступают основным непосредственным объектом преступления, предусмотренного ст. 297 УК. Названное социальное благо, думается, имеет самостоятельное, а не подчиненное значение. Авторитет — столь же важный атрибут судебной власти, как и ее независимость. Вряд ли поэтому верно рассматривать неуважение к суду только как завуалированную форму вмешательства в его деятельность по осуществлению правосудия[343].

Честь и достоинство указанных в ст. 297 УК лиц следует рассматривать в качестве дополнительного объекта преступления, поскольку посягательство в данном случае связано с определенным психическим воздействием на этих субъектов.

В отличие от законодательства ряда государств, где понятие «неуважение к суду» толкуется довольно широко[344], в нашем уголовном законе этот термин имеет более узкий смысл. По ст. 297 УК преследуется лишь такое неуважение к суду, которое выразилось в оскорблении либо судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия (ч. 2 ст. 297 УК), либо участников судебного разбирательства (ч. 1 ст. 297 УК).

Соответственно специфичен круг потерпевших от данного преступления.

В качестве потерпевших от посягательства, предусмотренного ч. 1 ст. 297 УК, законодатель называет участников судебного разбирательства. В прежнем процессуальном законе понятие «судебное разбирательство» использовалось лишь для обозначения центральной стадии процесса (см., например, раздел 3 УПК РСФСР). Процессуальная деятельность в других судебных стадиях этим понятием не охватывалась. В связи с этим мы высказывали сомнение относительно того, что законодатель под участниками судебного разбирательства имел в виду лиц, выполняющих процессуальные функции лишь в центральной стадии процесса. Не менее ярким проявлением неуважения к суду выглядело, например, оскорбление участников процесса при рассмотрении дела в кассационной инстанции, особенно если учесть, что рассмотрение дела в этой стадии также осуществлялось открыто (ст. 334 УПК РСФСР). Круг таких участников был не так уж узок (ст. 335 УПК РСФСР). На этой основе мы заключали, что законодатель, говоря об участниках судебного разбирательства, имел в виду участников всех судебных стадий[345].

Данное суждение в большей мере соответствует действующему процессуальному закону. УПК РФ, в частности, под термином «судебное разбирательство» понимает «судебное заседание судов первой, второй и надзорной инстанции» (п. 51 ст. 5 УПК РФ). Можно поэтому предположить, что все лица, принимающие участие в судебном заседании судов первой, второй и надзорной инстанции, за исключением тех, которые названы в качестве потерпевших в ч. 2 ст. 297 УК, могут быть признаны субъектами, чья честь и достоинство охраняются частью первой названной статьи[346].

Круг участников судебного разбирательства, безусловно, зависит от вида судопроизводства (конституционное, гражданское, в том числе и арбитражное, административное и уголовное).

Например, в уголовном процессе к таким лицам должны быть отнесены секретарь судебного заседания (ст. 245 УПК), государственный обвинитель (ч. 2-10 ст. 246 и др. УПК), подсудимый, осужденный или оправданный (ст. 247, 376 и др. УПК), защитник (ст. 248 УПК), потерпевший, представитель потерпевшего (ст. 249 и др. УПК), гражданский истец, гражданский ответчик, а также их представители (ст. 250 и др. УПК), специалист (ст. 251, 270 и др. УПК), судебный пристав, обеспечивающий порядок судебного заседания (ч. 4 ст. 257 УПК), переводчик (ст. 263 и др. УПК), свидетель (ст. 264, 278 и др. УПК), эксперт (ст. 269, 282 и др. УПК), педагог или психолог (ч. 1 ст. 280, ч. 3-6 ст. 425 УПК), законный представитель несовершеннолетнего потерпевшего, свидетеля (ч. 4 ст. 280 УПК), частный обвинитель (п. 2 ч. 4 ст. 321 УПК), его представитель (ч. 5 ст. 321 УПК), законный представитель несовершеннолетнего подсудимого, осужденного, оправданного (ст. 428 УПК), законный представитель лица, в отношении которого ведется производство о применении принудительной меры медицинского характера (ст. 437 УПК).

К числу участников судебного разбирательства могут быть, на наш взгляд, отнесены и участники предварительного слушания, поскольку последнее осуществляется в форме судебного заседания при производстве в суде первой инстанции (гл. 34 УПК).

В подготовительной части судебного заседания в суде присяжных фигурирует и такой субъект, как кандидат в присяжные заседатели (ст. 328 УПК). Как лицо, наделенное определенными правами и обязанностями по участию в судебном разбирательстве, но не в отправлении правосудия, данный субъект также должен признаваться потерпевшим от преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 297 УК.

В юридической литературе высказано мнение, что в качестве потерпевших от преступления, предусмотренного ст. 297 УК, должны быть указаны только представители судебной власти, осуществляющие правосудие, что оскорбление других участников судебного разбирательства «лишь с большой натяжкой можно рассматривать как неуважение к суду»[347].

Нам подобная позиция представляется небесспорной. Адресованное участникам судебного разбирательства неприличное высказывание или действие, имевшее место в судебном заседании, не только задевает их честь и достоинство, но и свидетельствует о пренебрежении ко всей судебной процедуре, о непризнании суда органом, способным наилучшим образом разрешать правовые споры, о том, что с судом как носителем судебной власти не считаются, т. е. проявляют неуважение к нему. Ведь в русском языке глагол «уважать» означает «считаться с кем-чем-н., принимать во внимание и соблюдать что-н., чьи-н. интересы»[348].

Из этого же исходят и в судебной практике.

Так, Ярославский областной суд, обосновывая квалификацию действий П. по ч. 2 ст. 296 и ч. 1 ст. 297 УК, мотивировал свое решение следующим образом. Он обратил внимание на то, что виновный, назвав государственного обвинителя «скотиной», «лысой тварью», «мразью» и «козлом», а также пообещав прокурору после освобождения из мест лишения свободы расправиться с ним, своим оскорбительным поведением создал в зале суда обстановку нервозности, мешавшую полному, всестороннему рассмотрению дела и подрывающую авторитет суда[349].

По нашему мнению, круг потерпевших от преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 297 УК, законодателю следовало бы определить шире, чем он есть в настоящее время, включив в него и участников судебных заседаний в досудебном производстве, а также тех, кто занимается решением вопросов, возникающих при исполнении приговора (ст. 125, 165, 396-400 УПК).

Согласно п. 50 ст. 5 УПК «судебное заседание — процессуальная форма осуществления правосудия в ходе досудебного и судебного производства по уголовному делу». Отсюда вытекает, что понятие «правосудие» имеет непосредственное отношение к деятельности суда в ходе досудебного производства. Защита авторитета суда, думается, актуальна и на этом, и на любом другом этапе судопроизводства. Круг же участников судебных заседаний, не охватываемых термином «судебное разбирательство», отличается от перечня участников судебных заседаний в судах первой, второй и надзорной инстанций. Здесь функционируют, в частности, и такие субъекты, как подозреваемый, обвиняемый, следователь, дознаватель, заявитель и другие.

По указанным соображениям термин «участник судебного разбирательства» в ч. 1 ст. 297 УК целесообразно было бы заменить термином «участник судебного заседания».

Потерпевшими от преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 297 УК, являются судьи, присяжные заседатели и иные лица, участвующие в отправлении правосудия. Необходимые пояснения относительно названных лиц были даны в § 2.1 настоящей главы.

Сущность деяния, характеризующего объективную сторону рассматриваемого преступления, составляет, как вытекает из закона, проявление неуважения к суду. Соответствующее поведение виновного должно с очевидностью свидетельствовать о его пренебрежительном отношении к суду как органу, призванному отправлять правосудие, к этой самой важной процессуальной функции как таковой. Причем внешнее выражение подобного неуважения имеет, как уже было сказано, уголовно-правовое значение: оно должно выразиться в оскорблении указанных выше лиц. «Другие, кроме оскорбления, формы проявления неуважения к суду, — верно было замечено в учебной литературе, — например, неисполнение распоряжения судьи о прекращении действий, нарушающих установленные в суде правила, влекут административную ответственность по ст. 17.3 КоАП»[350].

Понятие «оскорбление» в юридической литературе толкуется обычно в соответствии с определением, данным этому понятию в ст. 130 УК, согласно которой оскорбление есть умышленное унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме[351]. Высказана и другая позиция по этому вопросу. Так, И.М. Тяжкова пишет, что «применительно к составу “неуважение к суду” требование неприличной формы выражения оскорбления является излишним»[352]. Автор, однако, не приводит каких-либо веских аргументов в защиту своей позиции. Высказанное ею суждение, что «неприличная форма» предполагает нарушение моральных и этических норм, непристойные высказывания или действия, рассчитанные на унижение чести и достоинства перечисленных лиц, вряд ли может считаться таким аргументом, хотя и верно по существу.

Попытку обосновать подобное мнение предприняли К. Ф. Амиров, Б. В. Сидоров и К. Н. Харисов. Правильно обращая внимание на различие основных объектов преступлений, предусмотренных ст. 130 и 297 УК, авторы заключают, что «нельзя исключить наличие этого состава преступления и в тех случаях, когда унизительная оценка квалификации и других профессиональных качеств судьи, способностей присяжного или арбитражного заседателя или, например, государственного обвинителя была выражена во вполне приличных словах и действиях виновного»[353]. Приведенный аргумент нам также представляется недостаточно убедительным. Своеобразие объекта преступления не предполагает абсолютной разницы в признаках объективной стороны составов преступлений. Если эти признаки обозначены одними и теми же терминами, то следует предполагать, что они имеют сходное содержание. Трудно возразить упомянутым ученым в том, что высказанное пристойно отрицательное мнение о судьях свидетельствует о неуважении к суду. Но не всякое неуважение к суду должно быть признано преступным деянием. Думается, что если бы законодатель решил возвести в ранг преступных посягательств другие формы проявления неуважения к суду, помимо тех, которые охватываются понятием «оскорбление», определенным в ст. 130 УК, он вряд ли бы прибег к этому понятию. Поэтому оскорбление в составе преступления, предусмотренного ст. 297 УК, специфично отнюдь не своей формой, а тем, что, как уже было сказано, оно является проявлением неуважения к суду.

Оскорбление участников судебного разбирательства, не участвующих в отправлении правосудия, может рассматриваться как неуважение к суду лишь в том случае, если оно имело место во время судебного заседания и было способно нарушить ход последнего. Оскорбительные действия и высказывания, адресованные участникам закончившегося процесса либо осуществленные вне судебной процедуры (скажем, во время перерыва), либо незаметно для состава суда лишены окраски неуважения к этому органу.

Пренебрежительное отношение к носителям функции правосудия в подобных ситуациях не проявляется, даже если мотивационно оскорбление и было связано с участием потерпевшего в судебном разбирательстве.

В составе преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 297 УК, время совершения преступления, думается, не выступает в качестве обязательного признака. Оскорбление вершителя правосудия будет проявлением неуважения к суду и в том случае, когда оно осуществлено вне судебного заседания, но мотивационно было связано с последним. Ведь в этом случае демонстрируется пренебрежительное отношение к тем, кто является носителем функции правосудия.

Статья 176^3 УК РСФСР 1960 г. (с изм. и доп.) предоставляла правоприменителю возможность для оценки подобных ситуаций как преступления против правосудия, поскольку указывала на признак «в связи с осуществлением правосудия».

Так, по данной статье Волгоградским областным судом был осужден К., который после провозглашения приговора, будучи недоволен назначенным ему наказанием, ворвался в кабинет судьи, где она находилась в это время с народными заседателями и секретарем судебного заседания, и стал приближаться к ней, высказываясь при этом нецензурно. Вошедшие работники милиции пресекли его действия[354].

При обсуждении проектов УК РФ также вносились предложения предусмотреть в статье, устанавливающей ответственность за неуважение к суду, указание на названный признак. Так, А. С. Горелик, высказывая замечания к тексту ст. 296 Проекта Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации, пишет: «При буквальном толковании получается, что речь идет об оскорблениях, нанесенных именно в суде, а следовало бы указать на оскорбление в связи с судебным разбирательством...»[355].

Комментируя же ст. 297 УК, автор исходит из того, что данный состав будет иметь место лишь тогда, когда оскорбление нанесено во время судебного разбирательства. «Оскорбление, связанное с отправлением правосудия, но в другом месте (например, после процесса на почве мести), — подчеркивает ученый, — квалифицируется по ст. 319»[356]. Представляется, что с А. С. Гореликом в данном случае можно согласиться не во всем.

Во-первых, ст. 319 УК рассчитана лишь на случаи публичного оскорбления представителя власти.

Во-вторых, о неуважении к суду равным образом можно говорить как применительно к фактам пренебрежительного отношения к судебной процедуре, так и к ситуациям такого же отношения к носителям функции правосудия, к составу суда. С учетом этого мы и утверждали выше, что время совершения преступления для состава посягательства, предусмотренного ч. 2 ст. 297 УК, значения не имеет, если прослеживается мотивационная связь с судебным разбирательством. С другой стороны, важно подчеркнуть, что наличие связи именно с данным судебным разбирательством, в котором происходит оскорбление, также не обязательно. В этом отношении показателен следующий пример.

А., узнав об отказе судьи З. в принятии искового заявления В., пришел в суд, чтобы забрать документы последней. В это время судья З. в своем кабинете завершала судебное разбирательство по иску Г. к АОЗТ «Волгоградинвест». Зная об этом, А. тем не менее вошел в кабинет и попросил у секретаря судебного заседания С. документы В. Судья З. запретила секретарю выполнять просьбу А. и объяснила последнему, что документы может забрать либо сама истица, либо имеющий доверенность от нее. Тогда А. стал в повышенном тоне предъявлять претензии судье, а на просьбу выйти из кабинета ответил оскорбительным высказыванием.

Волгоградский областной суд, учитывая, что в момент оскорбления виновным судья З. осуществляла производство по гражданскому делу, что осознавалось подсудимым, осудил А. по ст. 176^3 УК РСФСР[357].

Учет различных вариантов проявления неуважения к суду достаточно хорошо прослеживается во французском уголовном законодательстве. В ч. 1 ст. 434-24 УК этой страны устанавливается ответственность за оскорбление лица, заседающего в судебном подразделении, находящегося «при исполнении своих обязанностей или в связи с их исполнением», если это оскорбление направлено «на причинение вреда достоинству этого лица или уважению, которое надлежит оказывать той должности, которую он занимает». А в ч. 2 данной статьи подчеркивается, что наказание увеличивается, когда «оскорбление совершено в заседании какого-либо суда, трибунала или какого-либо судебного органа»[358]. Таким образом, совершение преступления во время судебного заседания в УК Франции рассматривается в качестве не конструктивного, а квалифицирующего признака состава преступления[359].

Преступление, предусмотренное ст. 297 УК, имеет формальный состав. Соответственно с момента совершения оскорбительных действий оно признается оконченным.

Субъект данного преступления не отличается какими-либо процессуальными признаками. Однако это вовсе не значит, что таковым может быть любое физическое вменяемое лицо, достигшее 16-летнего возраста. На наш взгляд, таким субъектом не может быть лицо, участвующее в отправлении правосудия, но вовсе не потому, что оскорбляющее достоинство участников судебного процесса поведение судей является редкостью или что такое поведение не является проявлением неуважения к той функции, которую они сами выполняют, а следовательно, и к суду. Дело в том, как нам представляется, что оскорбительные высказывания судей по отношению к участникам процесса дают основание для квалификации действий вершителя правосудия по ст. 286 УК, так как свидетельствуют о явном выходе их за пределы предоставленных судьям полномочий, ведь подобные действия не дано совершать никому. Конституционное предписание о том, что достоинство личности охраняется государством и что ничто не может служить основанием для его умаления, в УПК РФ нашло, наконец, свой процессуальный аналог, приобрело статус процессуального принципа (ст. 9). Однако последний нуждается в подкреплении с помощью других положений.

Важным, в частности, представляется закрепление в уголовно-процессуальном законе правила о разъяснении участникам процесса и присутствующим обязанности воздерживаться от оскорбительных действий и высказываний и о предупреждении об ответственности за подобные деяния. Не исключено, что удобнее всего это сделать в статье, посвященной открытию судебного разбирательства (ст. 261 УПК).

Указанное преступление может быть совершено только умышленно, Виновный осознает, что унижает честь и достоинство соответствующего участника процесса, что избранная им форма обращения с человеком является не принятой в обществе, что оскорбительные действия или высказывания одновременно являются проявлением пренебрежительного отношения к суду и осуществляемой им функции.

Неуважение к суду следует отличать от оскорбления, предусмотренного ст. 130 УК. Критериями разграничения выступают основной объект преступления, поскольку оскорбление не затрагивает авторитета суда; круг потерпевших, ибо, в отличие от перечня потерпевших в составе неуважения к суду, в составе оскорбления он не ограничен участниками судебного разбирательства; наличие связи с судебным разбирательством или совершение оскорбительных действий в ходе такового, что является обязательным для неуважения к суду и не характерно для обычного оскорбления.

Названные специфичные для состава неуважения к суду признаки позволяют отличить это общественно опасное деяние от преступления, предусмотренного ст. 319 УК. Публичное оскорбление судьи должно квалифицироваться по данной статье, а не по ч. 2 ст. 297 УК, если оно хотя и было связано с выполнением судьей служебных обязанностей, но было осуществлено вне судебного разбирательства и не в связи с отправлением правосудия.

3.2. Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя (ст. 298 УК)

На усиление ответственности за подрыв авторитета органов, задействованных в осуществлении задач правосудия, направлена и ст. 298 УК РФ, предусматривающая наказание за клевету в отношении судьи, присяжного заседателя, других лиц, участвующих в отправлении правосудия в связи с рассмотрением дел или материалов в суде (ч. 1), а также в отношении прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава и судебного исполнителя в связи с производством предварительного расследования либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта (ч. 2). Дискредитация путем клеветнических измышлений лиц, являющихся носителями функции правосудия, расследования преступлений или исполняющих судебные акты, осложняет осуществление подобной деятельности, способна создать трудности в получении доказательственного материала ввиду недоверия к компетентным должностным лицам, спровоцировать участников процесса на заявление отвода судье, прокурору, лицу, производящему дознание. Вполне обоснованно некоторые авторы усматривают в данной разновидности клеветы угрозу дезорганизации правосудия[360]. Надо полагать, что подобными соображениями и руководствовался законодатель, выделяя клевету в отношении указанных в ст. 298 УК лиц в специальный состав[361].

В качестве основного объекта преступлений, предусмотренных в названной статье, в литературе верно называется авторитет суда, органов уголовного преследования или органов, исполняющих судебный акт[362]. Честь и достоинство упомянутых в ст. 298 УК лиц следует рассматривать в качестве дополнительного, всегда нарушаемого объекта рассматриваемого преступления. Следует также согласиться с утверждением, что данный вид клеветы способен причинить вред независимости суда и процессуальной самостоятельности судей, присяжных заседателей, прокуроров, следователей и т. д.[363]

Круг потерпевших от данного преступления ограничен в ч. 1 ст. 298 УК лицами, участвующими в отправлении правосудия, к которым относятся судьи, присяжные и арбитражные заседатели. В ч. 2 указанной статьи в качестве таковых названы прокурор, следователь, лицо, производящее дознание, судебный пристав и судебный исполнитель[364].

Называя две категории потерпевших и производя в связи с этим дифференциацию ответственности за клевету в отношении названных в статье лиц, законодатель, можно предположить, принял во внимание важность функции правосудия, причинение вреда осуществлению которой было бы особо ощутимо с точки зрения охраны отношений, составляющих объект преступлений, включенных в гл. 31 УК. Однако сходного результата в принципе можно ожидать и от клеветы в адрес должностных лиц, упомянутых в ч. 2 ст. 298 УК, поскольку эти субъекты призваны содействовать осуществлению правосудия. Не случайно дифференциация пределов ответственности за преступления, предусмотренные в ч. 1 и 2 ст. 298 УК, является незначительной. В самом деле, в санкциях данных частей названной статьи предусмотрены одни и те же четыре вида наказания: штраф, исправительные работы, арест и лишение свободы.

Пределы двух (самых суровых видов) совпадают полностью. Идентичны также верхние пределы наказания в виде исправительных работ. Разница усматривается лишь в нижнем пределе данного вида наказания, а также в возможных верхних границах штрафа (исправительные работы по ч. 1 имеют нижний предел в 1 год; по ч. 2 таким пределом служит предел данного вида наказания — 2 месяца; штраф по ч. 1 ст. 298 УК назначается в границах от двух тысяч пятисот до двухсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух недель до восемнадцати месяцев, а по ч. 2 данной статьи — от двух тысяч пятисот до восьмидесяти тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух недель до шести месяцев).

В связи со сказанным вполне резонен вопрос: так ли уж необходимо было подчеркивать эту (не столь значительную) разницу в охране авторитета судебной власти и престижа органов, способствующих ей в осуществлении стоящих перед правосудием задач? Думается, что вполне приемлемым в данных условиях было бы конструирование общего состава клеветы в связи с осуществлением правосудия, производством предварительного расследования либо исполнением судебного акта.

В юридической литературе правильно обращается внимание на наличие существенного сходства объективной стороны состава преступления, предусмотренного ст. 298 УК, с признаками объективной стороны общего состава клеветы. При этом подчеркивается, что употребленный в анализируемой статье термин «клевета» идентичен по содержанию понятию, раскрытому в ст. 129 УК[365]. Представляется, что нет каких-либо веских оснований не соглашаться с подобным мнением.

В ч. 1 ст. 129 УК клевета определена как «распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию». Соответственно и для вменения в вину лицу преступления, предусмотренного ст. 298 УК, важно установить как сам факт распространения сведений, так и наличие у этих сведений определенных свойств. Эти сведения должны быть заведомо ложными и в то же время порочащими потерпевшего или подрывающими его репутацию. Высшие судебные инстанции понятие «распространение сведений» связывают с передачей информации о конкретных фактах[366] хотя бы одному лицу, чье поведение в этой информации не находит отражения[367]. Качество заведомо ложных сведений толкуется ими как несоответствие действительности при условии, что лицо об этом знает[368]. Порочащими признаются такие сведения, которые ущемляют честь и достоинство гражданина с точки зрения действующего законодательства и общепринятых норм и принципов морали[369]. Согласно УК РСФСР 1960 г. сведения, подрывающие репутацию потерпевшего, рассматривались как разновидность сведений, порочащих его. По действующему УК РФ соответствующие признаки являются альтернативными. Можно говорить о целесообразности применения законодателем такого решения, но это не освобождает от необходимости дать толкование понятию «сведения, подрывающие репутацию лица».

Репутация — одна из составляющих достоинства, характеризующая отражение в общественном сознании, в восприятии окружающих совокупности интеллектуальных, деловых и нравственных качеств человека, это «создавшееся общее мнение о достоинствах и недостатках кого-либо, чего-либо»[370]. Следовательно, подрывающими репутацию должны признаваться такие сведения, которые существенно ухудшают сложившееся в обществе представление о потерпевшем.

Клевета в отношении лица, участвующего в отправлении правосудия, должна быть связана с рассмотрением дел или материалов в суде, а в отношении прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя — с производством предварительного расследования либо исполнением судебных актов. Связь, о которой идет речь, может иметь предметный или мотивационный характер. В первом случае клевета своим предметом имеет заведомо ложные сведения, содержанием которых является деятельность по рассмотрению в суде материалов и дел по осуществлению предварительного расследования и исполнению судебных актов. Здесь мотивы и цели виновного не имеют значения (пока не встает вопрос о разграничении данного состава с заведомо ложным доносом)[371]. Во втором случае, когда содержанием клеветнических сведений не является соответствующего рода деятельность, именно мотивам и целям придается решающее значение.

По аналогии с другими преступлениями можно предположить, что мотивационная связь данного преступления с деятельностью указанных в статье лиц предполагается двоякого рода. Она может, во-первых, выразиться в стремлении виновного посредством клеветы затруднить основанную на законе деятельность по осуществлению правосудия, исполнению судебных актов, производству предварительного расследования. Во-вторых, побуждением виновного может быть месть за подобную деятельность. И в данном случае Орудием мести избирается клевета. Здесь уже различие допустимо Относительно самого содержания заведомо ложных сведений. Это, например, может быть заведомо ложная информация о наличии у потерпевшего вредных привычек, о недостатке способностей для выполнения подобной работы, о его связях с отрицательно характеризующимися людьми, преступным элементом и т. д. «Учитывая специфику деятельности данных лиц, требования, предъявляемые к ним в общественном сознании, — справедливо отмечает А.И. Чучаев, — измышления о нарушениях закона, правил общежития, принципов нравственности и общечеловеческой морали позорят их, унижают честь и достоинство, подрывают репутацию, колеблют авторитет судебной власти»[372].

Данное преступление, так же как и обычная клевета, имеет формальный состав и считается оконченным с момента, когда заведомо ложные сведения стали известны хотя бы одному лицу.

Для преступления, предусмотренного ст. 298 УК, так же как и для деяния, ответственность за которое установлена ст. 129 УК, не имеет значения ни способ распространения сведений, ни авторство измышлений, ни факт ознакомления с этими сведениями самого потерпевшего.

Субъект преступления, предусмотренного ст. 298 УК, должен обладать общими признаками.

Безусловно, особенности объективной стороны данного вида клеветы находят свое отражение и в специфике содержания умысла виновного. Помимо общих признаков клеветы сознанием виновного охватывается как принадлежность потерпевшего к кругу лиц, чья честь и достоинство охраняются ст. 298 УК, так и наличие связи содержания распространяемой информации с соответствующей деятельностью, в том случае, когда связь эта носит предметный характер. Во втором случае, когда указанная связь осуществляется на мотивационном уровне, особенность клеветнического умысла выражается в его природе, в его формировании под влиянием вышеназванных мотивов и целей.

Законодателем предусмотрен и квалифицированный вид данный составов преступлений путем указания на такой признак, как соединенность с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления[373].

Хотя понятие «обвинение» имеет и сугубо процессуальное толкование[374], надо полагать, что в ч. 3 ст. 298 УК оно употреблено скорее в обыденном значении. К такому выводу приводит использование метода систематического толкования уголовного закона, выражающееся в учете положений ст. 299 УК. По этой статье, а не по ч. 3 ст. 298 УК должно будет квалифицироваться выдвинутое в установленном УПК порядке обвинение, содержащее клеветнические измышления.

Рассмотренный квалифицирующий признак в свете сказанного означает, что содержанием заведомо ложных сведений является утверждение о совершении указанными в анализируемой статье в качестве потерпевших лицами преступления, относимого ст. 15 УК РФ к категории тяжких и особо тяжких преступных посягательств (ч. 4 и 5).

В практике при вменении в вину лицу данного квалифицирующего признака иногда допускаются ошибки: действия гражданина квалифицируются по ч. 3 ст. 298 УК, хотя из содержания распространяемой им информации нельзя сделать однозначный вывод о совершении потерпевшим именно тяжкого либо особо тяжкого преступления.

В этом отношении примечателен следующий пример.

14 августа 1997 г. А. зашел в кабинет, в котором находились старший следователь УВД Ярославской области Е., следователь С. и гражданка Л. В присутствии указанных лиц А. заявил Е. о том, что тот получил взятку от С., которая привлекалась к уголовной ответственности по одному из дел. При этом А. знал, что С. никакой взятки старшему следователю не давала. Таким образом, А. оклеветал как Е., так и С.

Органы следствия квалифицировали действия А. по ч. 3 ст. 298 и ч. 3 ст. 129 УК.

Ярославский областной суд переквалифицировал его действия по ч. 1 ст. 129 и ч. 2 ст. 298 УК, так как А. при распространении клеветы в отношении Е. и С. не говорил, за какие конкретно действия или бездействия была получена взятка[375].

Рассматриваемый квалифицированный вид преступления, предусмотренного ст. 298 УК, необходимо отличать от заведомо ложного доноса, предусмотренного в ч. 2 ст. 306 УК.

Критерием разграничения служит, прежде всего, основной непосредственный объект преступления. При заведомо ложном доносе таковым выступает не авторитет суда, не честь и достоинство указанных в ст. 298 УК лиц, а познавательно-правоприменительная деятельность органов, призванных содействовать суду в решении вопроса о возбуждении уголовных дел. В отличие от круга потерпевших, указанных в ст. 298 УК, круг потерпевших от квалифицированного заведомо ложного доноса не ограничен. Различаются эти преступления и по признакам объективной стороны, поскольку круг адресатов заведомо ложного доноса ограничен, о чем подробнее речь пойдет в последующих главах работы. Клевету, предусмотренную ст. 298 УК, как было выяснено, характеризует наличие связи с деятельностью по отправлению правосудия, осуществлению предварительного расследования либо исполнению судебных актов. Для заведомо ложного доноса это не обязательно. Дополнительным критерием служит содержание целей и мотивов распространения заведомо ложной информации. Клевета, в том числе и предусмотренная в ст. 298 УК, не преследует целей добиться привлечения потерпевшего к уголовной ответственности, возбуждения уголовного дела, а для заведомо ложного доноса эти стремления характерны, хотя и не обязательны.

Клевету в связи с осуществлением правосудия или предварительного расследования необходимо отграничить и от неуважения к суду. Это преступление, в отличие от предусмотренного ст. 297 УК, не всегда затрагивает авторитет судебной власти. В последнем посягательстве, если сравнивать ч. 2 ст. 298 и ч. 1 ст. 297 УК, несколько иной круг потерпевших.

Различие в признаках объективной стороны сравниваемых преступлений в основном выражает разницу в свойствах клеветы и оскорбления, касающихся содержания информации, формы ее передачи, лица, воспринимающего эту информацию. Для неуважения к суду, выразившегося в оскорблении участников судебного разбирательства, важное значение имеет время его совершения (в судебном заседании), тогда как для преступления, предусмотренного ст. 298 УК, этот признак несуществен.

Нет абсолютного тождества, как выяснено выше, в целепологании и мотивации сравниваемых преступлений.

Приводимый ниже пример свидетельствует о том, что в судебной практике не всегда уделяют должное внимание специфическим особенностям рассматриваемых составов преступлений.

Архангельским областным судом Л. осужден по ч. 2 ст. 297, ч. 2 ст. 298 УК. Он признан виновным в клевете и оскорблении судьи, а также клевете и оскорблении работников Виноградовской районной прокуратуры.

В кассационной жалобе он просил о переквалификации его действий с ч. 2 ст. 298 на ч. 1 ст. 130 УК, ссылаясь на то, что заведомо ложные сведения не распространял, а считал, что ранее был осужден незаконно, т. е. не клеветал на работников прокуратуры.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ определением от 9 января 1998 г. приговор изменила, указав следующее.

Клевета по смыслу закона предполагает распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию. В данном случае в словах Л. в суде о якобы сфальсифицированном в отношении него деле содержится его оценка материалов дела. Поэтому в действиях Л. отсутствуют признаки преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 298 УК (клевета).

Обидные высказывания Л., привлеченного к уголовной ответственности по ст. 120, 207, ч. 2 ст. 112 УК РСФСР, о государственном обвинителе К-ве, поддерживавшем обвинение, содержат состав преступления, предусмотренный ч. 2 ст. 297 УК РФ, — оскорбление участников судебного разбирательства.

Обзывая прокурора Ш. и следователя К. (работников районной прокуратуры), Л. сознавал, что он наносит им оскорбление, унижая их честь и достоинство, выраженное в неприличной форме. Такие действия подлежат квалификации по ч. 1 ст. 130 УК РФ.

Поэтому Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ приговор Архангельского областного суда в отношении Л. изменила: его действия в отношении К-ва переквалифицировала с ч. 2 ст. 298 на ч. 2 ст. 297 УК РФ, а в отношении Ш. и К. переквалифицировала с ч. 2 ст. 298 на ч. 1 ст. 130 УК РФ[376].

§ 4. Посягательства на общественные отношения, обеспечивающие тайну предварительного расследования

4.1. Разглашение данных предварительного расследования (ст. 310 УК)

Разглашение данных предварительного расследования может быть отнесено к числу деяний, посягающих на общественные отношения, являющиеся предпосылками для осуществления процессуальных функций. Ведь одним из условий для беспрепятственного расследования по делу служит сохранение тайны следствия и дознания. В литературе верно подмечено, что разглашение сведений, которыми располагают соответствующие органы, «мешает обнаружению и закреплению доказательств и, в конечном счете, установлению истины по делу»[377]. В то же время опасность преступления, предусмотренного ст. 310 УК, можно усмотреть и в другом, на что обращает внимание В. М. Жуковский. Автор пишет: «Неразглашение (тайна) данных предварительного следствия выступает важнейшей предпосылкой независимости следователя. Доступ к подобным данным позволяет не только определить, что сделано следователем и каких результатов он достиг, но и прогнозировать его дальнейшее поведение... Без хотя бы минимальной осведомленности такого рода не может быть сколько-нибудь целенаправленного, а значит, результативного воздействия на следователя, в связи с чем гарантии неразглашения данных предварительного следствия уместно рассматривать в качестве гарантии независимости следователя»[378].

Таким образом, основным объектом анализируемого преступления выступают общественные отношения, обеспечивающие тайну предварительного следствия и дознания как необходимое условие для успешного расследования по уголовному делу.

Объективная сторона данного преступления выражается в разглашении без согласия прокурора, следователя или лица, производящего дознание, данных предварительного расследования. Для уяснения содержания признаков объективной стороны важно выяснить, что служит предметом разглашения, что из себя представляет само разглашение и как следует понимать указание закона о том, что такое разглашение осуществляется без согласия компетентных лиц.

Как явствует из ст. 310 УК, предметом разглашения выступают данные предварительного расследования. В литературе, однако, нет однозначного понимания того, какие именно сведения следует рассматривать в качестве данных предварительного расследования. Одни авторы относят к таковым лишь существенные сведения, относящиеся к предмету доказывания, например, выводы экспертизы, суть показаний обвиняемого, свидетелей, потерпевшего, наличие вещественных доказательств, результаты обыска и т. п.[379] Другие толкуют это понятие более широко, относя к таким данным «материалы, содержащиеся в уголовном деле»[380].

На наш взгляд, содержание понятия «данные предварительного расследования» действительно не сводятся к сведениям о предмете доказывания. Это может быть любая информация, которой располагают дознание и следствие. Сюда относятся не только данные о результатах следственных и иных процессуальных действий, но и сведения о принятых решениях, например, вынесении постановления о производстве обыска, наложения ареста на имущество, о заключении под стражу и т. п. Важным является лишь то, что недопустимость разглашения соответствующих сведений признана прокурором, следователем, лицом, производящим дознание, на момент предупреждения об этом соответствующего субъекта, ибо тайна в одном из значений — это «нечто уже известное, но с определенной целью скрытое от других людей»[381].

Следует также иметь в виду, что разглашение сведений о мерах безопасности, принятых в отношении участников процесса, образует другой состав преступления (ст. 311 УК).

«Разглашение данных предварительного расследования» определяется обычно как предание этих данных огласке, в результате которого они становятся известны хотя бы одному постороннему лицу[382].

При этом посторонним может быть признано любое лицо, не располагающее соответствующими сведениями, при условии, что оно не обладает в силу своих служебных, процессуальных полномочий или характера порученной работы правом получать указанные сведения и не относится к числу субъектов, на передачу которым соответствующей информации дано разрешение прокурором, следователем, лицом, производящим дознание[383].

На практике может возникнуть вопрос, каким требованиям должно отвечать согласие компетентного должностного лица, служащее исключающим уголовную ответственность обстоятельством?

Однако в УПК РФ порядок выражения компетентными органами согласия на разглашение сведений не определен. Законодатель ограничился следующим указанием: «Данные предварительного расследования могут быть преданы гласности лишь с разрешения прокурора, следователя, дознавателя и только в том объеме, в каком ими будет признано это допустимым, если разглашение не противоречит интересам предварительного расследования и не связано с нарушением прав и законных интересов участников уголовного судопроизводства. Разглашение данных о частной жизни участников уголовного судопроизводства без их согласия не допускается» (ч. 3 ст. 161 УПК). Представляется, что согласие на предание огласке тех или иных сведений должно, по меньшей мере, иметь письменную форму и находить отражение в материалах уголовного дела. Если бы подобные элементарные требования получили свое закрепление в уголовно-процессуальном законе, это исключило бы возможность ссылок виновных лиц на то, что они не знали об отсутствии согласия компетентных органов либо рассчитывали на получение такового.

Важно, думается, также обратить внимание и на терминологическое несоответствие в регламентации вопросов, касающихся обеспечения тайны предварительного расследования, между уголовным и уголовно-процессуальным законодательством. В соответствии с УПК одним из должностных лиц, уполномоченных давать разрешение на предание гласности данных предварительного расследования, равно как и предупреждать участников уголовного судопроизводства о недопустимости разглашения таких данных, является дознаватель (ч. 2 и 3 ст. 161 УПК). Последнее понятие, как замечено в литературе, используется в действующем УПК «взамен неуклюже многословного термина "лицо, производящее дознание"»[384]. А в Уголовном кодексе по-прежнему говорится о лице, производящем дознание, т. е. о субъекте, не упоминаемом в уголовно-процессуальном законе. На изменения в последнем уголовное законодательство, видно, еще не успело адекватно отреагировать.

Состав разглашения данных предварительного расследования сконструирован законодателем по типу формального. Деяние, следовательно, должно признаваться оконченным с момента, когда соответствующие данные стали достоянием хотя бы одного постороннего лица. Позволим, однако, высказать свои сомнения относительно законодательной конструкции данного состава преступления. Источником этих сомнений является то, что право распространять информацию является одним из основных прав человека и гражданина. Так, во Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г., о праве на свободу убеждений и свободное их выражение сказано как о свободе беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободе искать, получать или распространять информацию (ст. 19)[385]. В ряде случаев сообщение данных предварительного расследования другим гражданам диктуется необходимостью зашиты законных интересов данного лица, его сильными эмоциональными переживаниями и т. п., что не всегда в должной мере может быть учтено работниками правоохранительных органов. Поэтому включение в уголовный закон нормы, предусматривающей ответственность за разглашение данных предварительного расследования, можно было бы оправдать, если бы этот состав носил материальный характер. Однако законодатель предусматривает ответственность за указанные действия независимо от того, создало ли сообщение соответствующих сведений иным лицам препятствия для всестороннего, полного и объективного рассмотрения дела или нет[386].

Вполне правомерна, как нам представляется, и постановка вопроса о таком признаке анализируемого преступления, как время его совершения. Сохранение данных предварительного расследования в тайне необходимо лишь до тех пор, пока оно не будет завершено направлением дела в суд с обвинительным заключением (актом) либо прекращением уголовного преследования[387]. После этого причинение вреда объекту, для защиты которого создана ст. 310 УК, практически невозможно.

В качестве субъекта данного преступления законодатель называет лицо, которое в установленном законом порядке предупреждено о недопустимости разглашения данных предварительного расследования.

Соответствующий порядок предполагает соблюдение нескольких правил. Во-первых, предупреждение о неразглашении данных предварительного расследования должно осуществляться компетентным должностным лицом, к которым УПК РФ относит прокурора, следователя и дознавателя (ч. 2 ст. 161 УПК)[388].

Во-вторых, предупреждение адресовано участникам уголовного судопроизводства. Поскольку уголовный закон не предусматривает возможности предупреждения о недопустимости разглашения данных предварительного расследования иных лиц, мы не можем согласиться с утверждением, что субъектом преступления, предусмотренного ст. 310 УК РФ, «может быть как участник уголовного процесса, так и любое иное лицо»[389]. Под участниками уголовного судопроизводства законодателем понимаются только «лица, принимающие участие в уголовном процессе» (п. 58 ст. 5 УПК).

Не соответствует действующему закону и ранее высказанное в юридической литературе мнение о том, что по данной статье могут быть привлечены к ответственности и сотрудники средств массовой информации за разглашение данных в печати, по радио, телевидению при условии, что они давали подписку о неразглашении этих данных[390]. Сотрудники средств массовой информации к участникам уголовного процесса не относятся, следовательно, не могут предупреждаться о недопустимости разглашения данных предварительного расследования. К тому же сомнительна возможность такой ситуации, когда представители СМИ получают право присутствовать при производстве следственных действий, но при этом им запрещается публиковать добытую информацию. Во всяком случае ни один из опрошенных нами следователей или прокурорских работников такую возможность не допускает.

Думается, что из круга субъектов данного преступления не могут быть полностью исключены и обвиняемые, хотя в литературе и встречается утверждение противоположного содержания.

До вступления в силу действующего УК РФ, например, отмечалось, что «обвиняемый не может нести ответственность за это деяние, если он мешает следствию, в отношении него может быть избрана или изменена мера пресечения»[391]. Известно, что заключение под стражу может быть применено в отношении далеко не каждого обвиняемого. Иные же меры пресечения вряд ли способны помочь в достижении цели, которую преследует предупреждение о недопустимости разглашения данных предварительного расследования. К тому же все меры пресечения связаны с гораздо большим объемом ограничения прав, чем следование подписке о неразглашении. Если предупреждение обвиняемого позволяет предотвратить нарушение конфиденциальности данных предварительного расследования, то именно к этой мере пресечения следует прибегать компетентным органам для достижения соответствующей цели. Это может, в частности, касаться ситуации, когда обвиняемый, сотрудничает с правоохранительными органами, расследующими уголовное дело о групповом преступлении.

Нет каких-либо веских оснований для исключения из круга субъектов данного преступления и лиц, явившихся источником тех данных, которыми располагают следствие и дознание.

В-третьих, предусмотренный в уголовно-процессуальном законе порядок предполагает, что предупреждение участника уголовного судопроизводства содержит запрет передавать определенные сведения, которыми располагает следствие или дознание, посторонним лицам под угрозой уголовного наказания, предусмотренного ст. 310 УК.

Наконец, в-четвертых, такое предупреждение скрепляется подпиской участника уголовного судопроизводства.

Отметим, что ст. 310 УК РФ, так же как и послужившая ее прообразом ст. 184 УК РСФСР 1960 г., в судебной практике почти не применяется, хотя сами по себе факты разглашения данных предварительного расследования носят относительно распространенный характер, что признали в ходе проведенного опроса 50,38% практических работников. Но возможность уголовного преследования виновников нередко исключается в результате отказа следователей, прокуроров от предупреждения соответствующих лиц о недопустимости разглашения данных предварительного расследования. При ознакомлении с уголовными делами мы столкнулись лишь с единичными случаями, когда у субъектов процесса бралась соответствующая подписка. Только 6,25% адвокатов припомнили случаи, когда они получали соответствующее предупреждение, и при этом лишь 49,21% следователей и прокуроров приходилось производить данное процессуальное действие. На наш взгляд, каких-либо существенных препятствий для его производства на самом деле нет. Кроме необходимости реализации процессуальных гарантий обеспечения обвиняемому права на защиту практические работники ничем не связаны. Поэтому, если следователь убежден, что сохранение в тайне тех или иных сведений является необходимым для решения процессуальных задач, он должен предупредить лиц, ставших обладателями этих сведений, о недопустимости их разглашения, не дожидаясь, когда уже станут известны факты разглашения этими лицами соответствующих данных, как это иногда предлагается в юридической литературе[392].

В начале нашей работы уже приведены были аргументы в пользу того, что по ст. 310 УК должны квалифицироваться только случаи умышленного разглашения данных предварительного расследования. Содержанием умысла виновного при этом охватывается сам факт передачи этих сведений постороннему лицу, а также то, что это происходит до момента окончания предварительного расследования. Состав преступления также предполагает, что лицо сознательно давало подписку о неразглашении данных предварительного расследования и тем самым обязалось сохранить эти данные в тайне. Гражданину, кроме того, должно быть известно об отсутствии разрешения компетентных должностных лиц на нарушение соответствующего запрета.

Глава III

Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие заданную законом направленность процессуальной деятельности и деятельности по исполнению процессуальных актов

§ 1. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие охранительный характер правосудия

1.1. Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности (ст. 299 УК)

В соответствии со ст. 49 Конституции РФ виновность в совершении преступления может быть установлена только вступившим в законную силу приговором суда. Однако рассмотрению дела в суде предшествует расследование, важным этапом которого является привлечение лица к уголовной ответственности.

В ст. 299 УК предусмотрена ответственность за привлечение заведомо невиновного лица к уголовной ответственности. Опасность этого деяния заключается в том, что права лица, не совершившего какого-либо преступления, могут быть нарушены; к нему могут быть применены предусмотренные УПК меры пресечения, дело в отношении него может быть передано в суд, где разбирательство может привести к вынесению необоснованного обвинительного приговора. Кроме того, привлечение к ответственности невиновного, даже если впоследствии дело будет прекращено либо он будет оправдан, само по себе может причинить моральный и материальный ущерб. Поэтому объектами данного преступления являются интересы правосудия, а также законные права и интересы лиц, которые незаконно привлечены к уголовной ответственности. Это преступление нарушает обеспечивающие охранительный характер правосудия отношения, которые заключаются в ограждении от необоснованного осуждения невиновного лица[393].

Об опасности преступления свидетельствует и то, что, как отмечалось в литературе, это деяние достаточно часто встречается в жизни и выражается в весьма специфической форме вменения в вину преступнику, действительно совершившему какое-либо преступление, других аналогичных деяний («эпизодов»), к которым он не причастен, с целью повышения процента раскрываемости преступлений[394].

Объективная сторона заключается в привлечении невиновного лица к уголовной ответственности. Понятие уголовной ответственности — одно из наиболее сложных и спорных в науке уголовного права. Однако при изучении признаков данного состава нет необходимости анализировать все высказанные позиции. Достаточно исходить из того, что в соответствии со ст. 8 УК основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного УК. Общепризнано, что содержанием ответственности является, с одной стороны, обязанность лица, совершившего преступление, отвечать за него в соответствии с уголовным законом (в том числе подвергнуться мерам уголовно-правового принуждения), а с другой — право и обязанность государственных органов привлечь такое лицо к ответственности в случаях, предусмотренных уголовным законом, и при соблюдении процедур, установленных процессуальным законом.

Привлечение к ответственности — процессуальное действие, поэтому для уяснения его содержания необходимо обратиться к нормам УПК, которые регулируют порядок привлечения.

До принятия УПК РФ в литературе шли споры по поводу того, можно ли считать видом привлечения к ответственности уголовное преследование, однако эти споры велись на теоретическом уровне, ибо в УПК РСФСР такого понятия не было. Впервые оно появилось в УПК РФ, причем в ч. 2 ст. 6 УПК оно указано как одно из назначений уголовного судопроизводства, в п. 55 ст. 5 УПК дано определение уголовного преследования как процессуальной деятельности, осуществляемой стороной обвинения в целях изобличения подозреваемого, обвиняемого в совершении преступления. Глава 3 УПК целиком посвящена уголовному преследованию, в ней излагаются его виды (осуществление в публичном, частно-публичном и частном порядке), порядок возбуждения дел в каждом из этих случаев, обязанность прокурора, следователя и дознавателя осуществлять уголовное преследование, право потерпевшего на участие в нем и особенности привлечения к уголовному преследованию по заявлению коммерческой или иной организации. Наконец, в гл. 4 УПК, которая предусматривает основания отказа в возбуждении уголовного дела, прекращения уголовного дела и уголовного преследования, содержатся нормы (ст. 27-28 УПК), специально посвященные прекращению уголовного преследования.

Сопоставительный анализ норм, регулирующих, с одной стороны, основания и порядок возбуждения и прекращения уголовного дела, а с другой уголовного преследования, приводит к выводу, что единственным процессуальным способом уголовного преследования в его «чистом» виде (без привлечения лица к уголовной ответственности) является возбуждение уголовного дела.

Однако вряд ли это действие можно считать привлечением к уголовной ответственности в смысле ст. 299 УПК. Возбуждение дела в отношении определенного лица означает, что это лицо стало подозреваемым (п. 1 ч. 1 ст. 46 УПК); оно затрагивает его права и интересы. Такое постановление может быть обжаловано у вышестоящего прокурора или в суде. Но все же вынесение постановления само по себе не налагает на подозреваемого каких-либо определенных правовых обязанностей. Возможно, следовало бы установить уголовную ответственность не только за привлечение к ответственности, но и за уголовное преследование заведомо невиновного лица, тогда способом совершения преступления стало бы возбуждение против него уголовного дела. Но в этом случае необходимо иначе описать диспозицию ст. 299 УК, включив в нее возбуждение уголовного дела как отдельный способ (такое предложение вносила Л. В. Лобанова)[395], либо сформулировать норму шире, указав в ней на уголовное преследование заведомо невиновного лица. В настоящее же время в данной норме говорится не вообще об уголовном преследовании, а только о привлечении к уголовной ответственности, которое является специфическим процессуальным действием.

Привлечение к уголовной ответственности осуществляется по-разному в зависимости от того, в какой форме производится предварительное расследование — предварительного следствия или дознания. Распределение дел по этим формам урегулировано в ст. 150 УПК.

По тем делам, по которым проводится предварительное следствие, привлечение к уголовной ответственности заключается в привлечении в качестве обвиняемого. Его порядок предусмотрен в ст. 171 УПК, в которой указано, что следователь выносит процессуальный документ — постановление о привлечении лица в качестве обвиняемого. В соответствии со ст. 172 УПК это постановление (сокращенно — обвинение) должно быть предъявлено лицу не позднее 3 суток со дня его вынесения, а в случае неявки обвиняемого в назначенный срок или если местонахождение обвиняемого не установлено, постановление предъявляется в день фактической явки обвиняемого или в день его привода.

По тем делам, по которым расследование производится в форме дознания, постановление о привлечении в качестве обвиняемого не выносится. В соответствии со ст. 225 УПК формулировка обвинения указывается в обвинительном акте, который дознаватель составляет по окончании дознания. Обвиняемый должен быть ознакомлен с содержанием обвинительного акта, однако в УПК не указан срок, в течение которого это должно произойти.

Поскольку между вынесением постановления о привлечении (составлением обвинительного акта) и предъявлением его обвиняемому может пройти определенное время (иногда длительное, особенно если обвиняемый не является по вызову либо скрылся и находится в розыске), то возник вопрос о том, в какой из этих моментов деяние считается оконченным. В литературе обсуждаются два варианта. По мнению одних авторов, лицо становится обвиняемым, когда ему предъявлено обвинение[396], а если акт предъявления постановления не состоялся, следует считать, что привлечение лица к уголовной ответственности не имело места[397].

Однако многие авторы считают иначе. По мнению Ш. С. Рашковской, привлечение невиновного к уголовной ответственности — формальный состав, момент окончания преступления — вынесение постановления о привлечении в качестве обвиняемого, ибо с этого момента в отношении привлекаемого лица могут быть применены меры процессуального принуждения (заключение под стражу, отстранение от занимаемой должности, наложение ареста на имущество и др.)[398]. Такая же аргументация использовалась и другими авторами, которые придерживаются аналогичной позиции[399]. Она более соответствует современным представлениям о правах человека и способах их нарушений, так как указанные меры принуждения могут применяться независимо от того, ознакомлен ли обвиняемый с постановлением (обвинительным актом). Поэтому деяние следует считать оконченным в момент составления (точнее, подписания) постановления о привлечении в качестве обвиняемого либо обвинительного акта, а не при их предъявлении обвиняемому. Такое решение вытекает из формулировки ч. 1 ст. 47 УПК, в соответствии с которой обвиняемым признается лицо, в отношении которого вынесено постановление о привлечении его в качестве обвиняемого.

Поскольку действие указанных процессуальных актов не ограничено каким-либо сроком, то способом совершения преступления может быть и бездействие — когда при вынесении постановления имелись данные о совершении преступления определенным лицом, однако после того, как выяснилась его невиновность, постановление не было отменено.

Важное значение имеет толкование понятия «невиновное лицо». Лицо считается невиновным, если отсутствуют фактические или юридические основания привлечения его к ответственности. К фактическим основаниям относятся событие преступления и доказанность совершения его данным лицом; к юридическим — наличие в содеянном состава преступления. С. А. Денисов правильно отметил, что закон, оперируя термином «невиновное лицо», не раскрывает в процессуальном тезаурусе его содержания, и внес предложение включить в УПК следующее определение: «Невиновным признается лицо, если не установлено событие инкриминируемого ему преступления, либо в его действиях отсутствует состав преступления, либо нет достаточных доказательств его участия в совершении преступления»[400].

Возможны ситуации, когда лицо, совершившее деяние, предусмотренное уголовным законом, по тем или иным причинам не подлежит привлечению к ответственности либо должно быть освобождено от нее. Вопрос о том, имеется ли в случае привлечения таких лиц состав, предусмотренный ст. 299 УК, решается в зависимости от характера оснований, препятствующих уголовному преследованию. Если лицо, совершившее преступление, не подлежит ответственности за него по не реабилитирующим основаниям (ввиду истечения срока давности, издания амнистии, последующей декриминализации деяния), то привлечение такого лица не образует объективную сторону анализируемого состава, так как в действительности преступление было совершено. Однако признаки ст. 299 УК имеются, если уже в момент привлечения было очевидно, что лицо не подлежит уголовной ответственности, например, не совершало инкриминируемого ему деяния и т. д.

С субъективной стороны преступление может быть совершено только с прямым умыслом, на что указывает признак заведомости в диспозиции нормы. Заведомость относится к невиновности привлекаемого и означает, что лицо, выносящее постановление, осознает, что привлекаемый невиновен, но желает, чтобы он был привлечен к уголовной ответственности.

Мотивы могут быть различными (личная заинтересованность, корыстные побуждения, карьеризм, стремление отчитаться о якобы раскрытом преступлении и т. д.); на квалификацию они не влияют.

Субъект преступления в диспозиции ст. 299 УК прямо не указан, однако его признаки вытекают из характеристики объективной стороны. Это лицо, которое в соответствии с процессуальными нормами производит расследование и может привлекать к ответственности, т. е. составлять постановление о привлечении либо обвинительный акт, — следователь, прокурор, дознаватель. К ним приравниваются другие работники правоохранительных органов, которые в силу своего процессуального положения имеют право принимать дела к своему производству или производить следственные действия (например, начальник следственного отдела). Иные сотрудники органов, производящих расследование, умышленно способствовавшие привлечению невиновного к ответственности, рассматриваются как соучастники (ст. 33 и ст. 299 УК).

Судьи не являются субъектами этого преступления, так как суд не решает вопросы привлечения к уголовной ответственности. В случае осуждения заведомо невиновного лица судья отвечает по ст. 305 УК.

Установление субъективной стороны представляет сложность, так как привлечение невиновного может быть вызвано или объяснено ошибкой в оценке доказательств, толковании закона и т. д., а в этих случаях признаки ст. 299 УК отсутствуют. Об их наличии могут свидетельствовать осведомленность о совершении преступления другим лицом, доказанность алиби привлеченного, фальсификация следственных материалов и др.

Квалифицирующим обстоятельством по ч. 2 ст. 299 УК является привлечение к ответственности, соединенное с обвинением в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, т. е. деяний, перечисленных в ч. 4 или 5 ст. 15 УК.

Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности может сочетаться с другими преступлениями против конституционных прав и свобод человека и гражданина, например, с нарушением неприкосновенности жилища (ст. 139 УК) или против правосудия, например, с незаконными задержанием, заключением под стражу или содержанием под стражей (ст. 301 УК). Высказано мнение, что эти действия фактически являются приготовлением к привлечению невиновного к уголовной ответственности и самостоятельной квалификации не требуют, однако дополнительная квалификация необходима, если рассматриваемое деяние сопровождалось совершением других, более опасных преступлений, например, вымогательством взятки (ст. 290 УК), принуждением к даче показаний (ст. 302 УК) и др.[401].

Эти выводы представляются ошибочными. Соотношение тяжести преступлений (максимальных санкций за них) влияет на квалификацию содеянного как единого преступления или как совокупности нескольких преступлений в случае конкуренции целого и части (частей), однако перечисленные составы не находятся в соотношении конкуренции со ст. 299 УК. Они совершаются различными действиями, которые не всегда связаны друг с другом (например, привлечение невиновного к ответственности может сопровождаться его незаконным арестом или принуждением к даче показаний, но каждое из данных деяний может совершаться и без другого). Поэтому они представляют собой самостоятельные преступления и должны квалифицироваться по совокупности со ст. 299 УК (реальная совокупность).

1.2. Незаконное освобождение от уголовной ответственности (ст. 300 УК)

Одной из задач уголовного судопроизводства является быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных с тем, чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию. Для решения этой задачи ст. 21 УПК возлагает на прокурора и органы расследования обязанность в каждом случае обнаружения признаков преступления осуществить уголовное преследование, т. е. принять предусмотренные законом меры по установлению события преступления и изобличению лиц, виновных в его совершении.

Незаконное освобождение от уголовной ответственности противоречит этим требованиям, а в более широком смысле — принципу неотвратимости наказания и тем самым нарушает нормальную работу органов правосудия по выполнению их задач, которыми в соответствии с ч. 1 ст. 2 УК являются охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений.

Незаконное освобождение от ответственности создает атмосферу безнаказанности, поощряет дальнейшую преступную деятельность. Оно может быть связано с совершением других тяжких преступлений против интересов государственной власти и интересов государственной службы, в частности, с коррупцией. Наконец, оно может причинить вред потерпевшему от преступления, который заинтересован в том, чтобы оно было раскрыто и виновный в его совершении наказан. Поэтому основным непосредственным объектом данного преступления являются общественные отношения, обеспечивающие целесообразную реализацию уголовной ответственности граждан, совершивших преступления[402], а дополнительным — отношения, обеспечивающие права потерпевших от преступлений на восстановление социальной справедливости путем привлечения к ответственности лиц, причинивших вред.

Объективная сторона преступления описана в диспозиции ст. 300 УК как незаконное освобождение от уголовной ответственности лица, подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления. В связи с этим, как правильно отметила Л. В. Лобанова, возникают три вопроса: во-первых, что из себя представляет освобождение от уголовной ответственности; во-вторых, когда это освобождение будет считаться незаконным; в-третьих, все ли случаи незаконного освобождения охватываются данной нормой?[403]

Поставленные вопросы касаются не только толкования ст. 300 УК в ее нынешней редакции, но и ее совершенствования в целях усиления борьбы с фактами незаконного освобождения от уголовной ответственности. Однако вначале нужно рассмотреть пределы действия ст. 300 УК в ее нынешнем виде, обратив в первую очередь внимание на то, что она может быть применена при освобождении от ответственности только подозреваемых или обвиняемых.

В соответствии с ч. 1 ст. 46 УПК подозреваемым является лицо:

1) в отношении которого возбуждено уголовное дело по основаниям и в порядке, которые установлены гл. 20 УПК;

2) которое задержано в соответствии со ст. 91 и 92 УПК;

3) к которому применена мера пресечения до предъявления обвинения в соответствии со ст. 108 УПК.

Обвиняемым в ч. 1 ст. 47 УПК признается лицо, в отношении которого:

1) вынесено постановление о привлечении его в качестве обвиняемого;

2) вынесен обвинительный акт.

Первый из этих актов выносится по тем делам, расследование по которым производится в форме предварительного следствия, второй — в форме дознания.

При применении ст. 300 УК необходимо учесть, что понятие подозреваемого в УПК РФ значительно шире, чем это было в УПК РСФСР: ранее им считалось лицо, либо задержанное по подозрению в совершении преступления, либо к которому применена мера пресечения до предъявления обвинения (ст. 52 УПК РСФСР), а в ст. 46 УПК РФ подозреваемым именуется также лицо, в отношении которого возбуждено уголовное дело. Поэтому незаконное освобождение от уголовной ответственности может выражаться в прекращении дела не только после вынесения постановления о привлечении в качестве обвиняемого, но и тогда, когда такое постановление не выносилось — достаточно, чтобы было прекращено дело, ранее возбужденное в отношении определенного лица.

Основным способом освобождения от уголовной ответственности является вынесение постановления о прекращении уголовного дела.

Однако прекращение уголовного дела — не единственный способ освобождения от ответственности, другим способом может быть отмена вышестоящим прокурором постановления о возбуждении уголовного дела. Такая ситуация практически почти не встречается, но в принципе возможна (особенно если по возбужденному делу не проводились следственные действия), так как ст. 123 УПК не ограничивает круг вопросов, по которым можно обжаловать действия дознавателя, следователя или прокурора, и, следовательно, можно обжаловать в том числе и постановление о возбуждении уголовного дела.

Высказано также мнение, что состав рассматриваемого преступления будет и в том случае, если содеянное квалифицируется заведомо неправильно, чтобы незаконно освободить лицо от уголовной ответственности за значительно более серьезное преступление, сохранив его ответственность за менее значительное деяние! Например, если при наличии признаков убийства при отягчающих обстоятельствах (ч. 2 ст. 105 УК) применяется норма об убийстве в состоянии аффекта (ст. 107 УК) или о превышении необходимой обороны (ст. 108 УК) и т. д.[404]

Преступление считается оконченным в момент вынесения соответствующего постановления.

Обязательным признаком состава является незаконность освобождения. Сразу же отметим, что понятие освобождения от ответственности нельзя ограничивать применением тех норм УК, в которых прямо говорится об освобождении от ответственности (ст. 75, 76, 78, 84 УК и многие другие), сфера незаконного освобождения значительно шире. Оно считается незаконным, если имелись фактические и юридические основания для привлечения лица к уголовной ответственности, от которой лицо, однако, было освобождено. К фактическим основаниям относятся доказанность события преступления и совершения его данным лицом; к юридическим — наличие в содеянном состава преступления и отсутствие законных оснований для освобождения лица от уголовной ответственности, предусмотренных в нормах УК и УПК.

Отсутствие фактических оснований привлечения к ответственности означает, что привлечение изначально было ошибочным, в результате дело прекращается по реабилитирующим основаниям. Поэтому ссылка на данные основания может использоваться для незаконного освобождения от ответственности лишь путем искажения фактических обстоятельств дела (например, в деле не фиксируются или из дела изымаются доказательства виновности лица в совершении преступления и в результате дело в отношении этого лица незаконно прекращается).

Значительно многообразнее поводы, которые можно использовать для незаконного освобождения от ответственности по не реабилитирующим основаниям, когда факт совершения преступных действий данным лицом установлен и зафиксирован в процессуальных документах, а для прекращения дела используются основания, предусмотренные законом, но отсутствующие в данном случае.

В Общей части УК к ним относятся освобождение от ответственности в связи с деятельным раскаянием (ст. 75 УК), примирением с потерпевшим (ст. 76 УК), истечением сроков давности (ст. 78 УК). В первоначальной редакции УК РФ основанием освобождения от ответственности могло быть также изменение обстановки (ст. 77 УК), но Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. эта норма была перенесена в главу 12 «Освобождение от наказания» (ст. 80 УК).

Уголовная ответственность не наступает также в случае декриминализации деяния после его совершения (ст. 10 УК), признания лица невменяемым во время совершения общественно опасного деяния (ст. 21 УК), объявления амнистии (ст. 84 УК), применения принудительных мер воспитательного воздействия к несовершеннолетним (ст. 90 УК).

Специальные виды освобождения от ответственности предусмотрены в примечаниях к ряду норм Особенной части (ст. 122, 126, 127^1, 151, 204, 205, 205^1, 206, 208, 222, 223, 228, 275, 276, 278, 282^1, 282^2, 291, 307, 337, 338 УК). Это поощрительные нормы, большинство которых связано с деятельным раскаянием преступника, стремлением государства стимулировать виновного отказаться от дальнейших преступных действий или же оказать помощь в раскрытии преступлений.

Кроме того, в УПК содержится ряд дополнительных оснований для прекращения уголовного дела или уголовного преследования. Это главным образом нарушения, допущенные при возбуждении уголовного дела (отсутствие заявления потерпевшего по делам частного и частно-публичного обвинения, отсутствие согласия суда или другого органа, когда оно требуется на возбуждение уголовного дела или на привлечение в качестве обвиняемого определенных лиц и некоторые другие).

Во всех перечисленных случаях освобождение от уголовной ответственности будет незаконным, если для принятия такого решения не было оснований, указанных в соответствующих нормах.

Субъект преступления прямо указан в диспозиции ст. 300 УК — это прокурор, следователь или лицо, производящее дознание, т. е. лицо, имеющее право вынести указанные выше процессуальные документы. Судья не является субъектом данного преступления, а незаконное освобождение им кого-либо от уголовной ответственности может расцениваться при наличии соответствующих условий как вынесение заведомо неправосудного судебного акта (ст. 305 УК). Такими актами могут быть оправдательный приговор, постановление о прекращении уголовного дела на предварительном слушании (п. 4 ч. 1 ст. 236 УПК), а также акт, которым судья незаконно отменяет постановление о возбуждении уголовного дела в отношении подозреваемого — определенного лица.

Субъективные признаки состава в диспозиции ст. 300 УК не изложены, в частности, в ней нет указания на заведомость, которое присутствует в диспозициях сходных составов, таких, как незаконное привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности (ст. 299 УК), заведомо незаконные задержание, заключение под стражу или содержание под стражей (с. 301 УК), вынесение заведомо незаконного судебного акта (ст. 305 УК). Однако общепризнано, что, исходя из общего смысла ст. 24 УК и характера преступления, направленного против интересов правосудия, деяние может быть совершено только с прямым умыслом: виновный осознает незаконность своих действий по освобождению от ответственности и желает освободить от нее лицо, совершившее преступление.

Таковы основные характеристики состава, предусмотренного ст. 300 УК в ее нынешней редакции.

Однако проблема ответственности за незаконное освобождение от уголовной ответственности значительно шире, ибо формулировки ст. 300 УК оставляют неясными некоторые юридические вопросы и не отвечает социальным потребностям борьбы с этим явлением, препятствующим реализации принципа неотвратимости наказания.

Особенность данной нормы (как и ряда других, похожих на нее) заключаются в ее тесной связи с уголовно-процессуальными предписаниями. Она является бланкетной, поэтому для уяснения ее содержания необходимо обратиться к процессуальным правилам, а в таких случаях весьма желательно и даже необходимо «привязать» ее текстуально к соответствующим нормам УПК, ибо только тогда норма УК станет действующей. Для этого необходимо непосредственно в диспозиции статьи УК описать конкретные процессуальные способы совершения деяния. Такого рода предложение внес В. Сверчков, который, правильно отметив необходимость уменьшить возможности правоприменителей в произвольной оценке и принятии решений о прекращении уголовных дел, считает необходимым изложить диспозицию ст. 300 УК в следующей редакции: «Незаконное прекращение уголовного дела прокурором, следователем или лицом, производящим дознание»[405].

В литературе предпринимались попытки расширить пределы действия ст. 300 УК, признать одним из способов совершения преступления вынесение постановления об отказе в возбуждении уголовного дела[406]. С точки зрения действующего закона это предложение подверглось обоснованной критике, так как в ст. 300 УК говорится об освобождении от уголовной ответственности конкретных процессуальных фигур: подозреваемого или обвиняемого, которые могут возникнуть только после возбуждения уголовного дела[407].

Однако проблема остается, одним из способов ее решения является предложение Л. В. Лобановой сформулировать анализируемую норму как «освобождение прокурором, следователем или лицом, производящим дознание, от уголовной ответственности, лица, совершившего преступление, при отсутствии оснований и условий, указанных в уголовном законе»[408]. В этой формулировке привлекает отсутствие указания на то, что освобождение возможно только в отношении подозреваемых или обвиняемых, а следовательно, должно быть распространено и на освобождение от ответственности в виде отказа в возбуждении уголовного дела. Тем самым сфера действия ст. 300 УК будет охватывать также случаи, когда факт совершения преступления определенным лицом известен сотрудникам правоохранительных органов, но они не принимают мер, направленных на привлечение виновного к ответственности (например, не возбуждают уголовное дело или не предъявляют обвинение). Такое бездействие власти причиняет вред интересам борьбы с преступностью и по своим результатам аналогично прямому освобождению от ответственности путем прекращения уголовного дела.

Поддерживая в целом изложенные выше предложения, сформулированные в период действия УПК РСФСР, мы считаем необходимым обратить внимание на то, что в УПК РФ появилось новое понятие — уголовное преследование, которое по смыслу ст. 20 УПК РФ заключается в возбуждении уголовного дела. Поэтому способом освобождения от уголовной ответственности следовало бы считать не только прекращение уголовного дела, но также и отказ в его возбуждении, что должно быть отражено и в наименовании нормы («Незаконное освобождение от уголовного преследования или уголовной ответственности»), и в ее диспозиции, в которой следует прямо указать на формы освобождения (отказ в возбуждении уголовного дела либо прекращение уголовного преследования или уголовного дела).

Однако и при таком расширении содержания нормы все же остается нерешенным вопрос о других способах оставления преступника безнаказанным, когда отказ в возбуждении уголовного дела или его прекращение не оформляются процессуальными документами (соответствующими постановлениями). Такая ситуация вполне возможна, если правоохранительные органы обладают оперативной или иной информацией (заявлениями потерпевших) о совершении кем-либо преступлений, но не проводят расследования либо вообще не реагируют на заявления граждан о совершении против них преступлений, в том числе отказывают в регистрации заявлений, не проводят проверку и т. д. Подобное явление получило широкое распространение, его назвали скрываемой (искусственно-латентной) преступностью. Она включает преступления, которые стали известны правоохранительным органам, но по разным причинам не нашли отражения в статистике преступности[409]. С социальной точки зрения такое бездействие можно рассматривать как своеобразную форму незаконного освобождения от ответственности в том смысле, что виновные в совершении преступлений остаются безнаказанными, то есть нарушается принцип неотвратимости наказания. В связи с этим заслуживает внимания предложение дополнить УК специальной нормой — ст. 300^1 «Укрытие от регистрации в документах уголовно-статистического учета преступлений и сообщений о преступлениях», в ч. 1 которой предусмотреть ответственность за укрытие от регистрации в документах уголовно-статистического учета сообщений о преступлениях путем заведомо неправомерного отказа в принятии или регистрации сообщения о преступлении, в ч. 2 — за те же действия путем заведомо неправомерных отказа в возбуждении уголовного дела либо прекращения уголовного дела, а в ч. 3 — за те же деяния, совершенные в отношении тяжких и особо тяжких преступлений[410].

В приведенных формулировках привлекает конкретность описания действий субъектов. Однако вряд ли обоснованно устанавливать уголовную ответственность за любой факт сокрытия преступления от учета, в ряде случаев можно ограничиться дисциплинарной ответственностью, если она станет реальной и неотвратимой. Другой недостаток приведенного предложения — неизбежные трудности в доказывании заведомой неправомерности отказов в регистрации и возбуждении дел. Пока же, при наличии достаточных доказательств умышленного незаконного бездействия представителей власти, в том числе в указанных выше формах, можно ставить вопрос о привлечении их к ответственности по ст. 285 УК за злоупотребление должностными полномочиями.

Борьба с незаконным освобождением от уголовной ответственности может быть усилена не только путем введения новых карательных мер, но также посредством расширения процессуальных прав заявителей — жертв преступлений. Заявитель упоминается в ст. 141, 144 145 УПК в связи с тем, что его заявление может служить одним из поводов для возбуждения уголовного дела, а права заявителя заключаются лишь в том, что ему выдается документ о принятии сообщения о преступлении, он может обжаловать отказ в приеме такого сообщения, а также ему должны сообщить о принятом решении и разъяснить право обжаловать данное решение и порядок обжалования. Обратим внимание на то, что объем этих прав значительно меньше, чем прав потерпевших (ст. 42 УПК), хотя по существу речь идет об одном и том же лице — жертве преступления. Установленная в ч. 2 ст. 145 УПК возможность обжаловать постановление об отказе в возбуждении уголовного дела или его прекращении, но без права знакомиться с материалами проверок или уголовных дел (как это предусмотрено в отношении потерпевшего в п. 12 ч. 2 ст. 42 УПК) выглядит чисто формальной, так как жалоба может быть эффективной при условии, что в ней приводятся доводы с учетом изученных материалов. Поэтому расширение прав заявителей (и их законных представителей), предоставление им процессуальных возможностей, предусмотренных для потерпевших, может стать одним из средств борьбы с незаконным освобождением от уголовной ответственности, осуществляемым путем необоснованных отказа в возбуждении уголовного дела или его прекращения (если дело было возбуждено, но заявителя не признали потерпевшим).

При этом следует опираться на определение Конституционного Суда РФ № 119-0 от 22 января 2004 г. по жалобе Семеновой Л. М. на нарушение ее конституционных прав ч. 4 ст. 354 УПК РФ.

Районный суд отказал Семеновой в удовлетворении жалобы на отказ дознавателя в возбуждении уголовного дела по факту нанесения ей телесных повреждений. Семенова обратилась с кассационной жалобой на это решение суда, но в рассмотрении жалобы ей было отказано со ссылкой на ч. 4 ст. 354 УПК, предоставляющую право кассационного обжалования лишь указанным в данной норме лицам, к числу которых, по мнению суда, Семенова не относится, так как она не была признана потерпевшей в установленном законом порядке.

Конституционный Суд РФ признал такое толкование ч. 4 ст. 354 УПК неправильным, указав, что обеспечение гарантируемых Конституцией РФ прав и свобод в уголовном судопроизводстве обусловлено не формальным признанием лица тем или иным участником производства по уголовному делу, а наличием определенных сущностных признаков, характеризующих фактическое положение этого лица как нуждающегося в обеспечении соответствующего права. Исходя из этого, Конституционный Суд РФ определил, что ч. 4 ст. 354 УПК по своему конституционно-правовому смыслу не исключает возможность обжалования судебного решения, принятого по результатам проверки законности и обоснованности отказа в возбуждении уголовного дела, лицом, чьи права и законные интересы были затронуты этим решением[411].

Таким образом, Конституционный Суд РФ по существу признал, что лицо, которому, по его мнению, причинен вред, но которое не признано потерпевшим, обладает теми же процессуальными правами, что и лицо, признанное потерпевшим. Следовательно, необоснованный отказ такому лицу на его заявление в возбуждении уголовного дела следует рассматривать как один из видов незаконного освобождения от уголовной ответственности (ст. 300 УК).

1.3. Провокация взятки либо коммерческого подкупа (ст. 304 УК)

Государство заинтересовано в том, чтобы раскрывались все совершенные преступления, но не стремится к тому, чтобы путем провокаций увеличивалось количество преступлений или искусственно создавалась видимость их совершения и обнаружения там, где никто не намеревался стать преступником. Для борьбы с этим явлением уголовное законодательство предусматривает ответственность за провокацию взятки.

Такая ответственность была предусмотрена в ст. 115 УК РСФСР 1922 г., которая определяла этот состав как заведомое создание должностным лицом обстановки и условий, вызывающих предложение взятки, в целях последующего изобличения дающего взятку. Соответствующий состав был и в ст. 119 УК РСФСР 1926 г., в которой деяние было сформулировано шире — как заведомое создание должностным лицом обстановки и условий, вызывающих предложение или получение взятки, в целях последующего изобличения давшего или принявшего взятку, т. е. включало провокацию не только дачи, но и получения взятки. В УК РСФСР 1960 г. аналогичного состава не было, а в УК РФ он появился вновь, но в виде, сильно отличающемся от формулировок ст. 115 УК РСФСР 1922 г. и ст. 119 УК РСФСР 1926 г.

В ст. 304 УК РФ провокация взятки либо коммерческого подкупа определяется как попытка передачи должностному лицу либо лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческих или иных организациях, без его согласия денег, ценных бумаг, иного имущества или оказания ему услуг имущественного характера в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа.

Потребность во включении такого состава в УК обсуждалась до его принятия, когда соответствующая норма появилась в проекте УК. Одна из причин этой потребности заключалась в том, что взяточничество всегда было высоколатентным преступлением. Борьба с ним представляла значительные трудности, так как дача-получение взятки являются составами необходимого соучастия, при котором уголовной ответственности подлежат оба участника, вследствие чего они не заинтересованы в обнаружении данного преступления. С целью увеличить раскрываемость взяточничества закон освобождает от ответственности взяткодателя, если он после дачи взятки добровольно сообщил об этом органу, имеющему право возбудить уголовное дело. Это в какой-то мере стимулирует позитивное посткриминальное поведение взяткодателя, является своего рода благодарностью ему за то, что он помог разоблачить более опасного преступника — взяткополучателя. Однако эффективность данной нормы невелика, случаи добровольного заявления довольно редки, и их число несопоставимо с количеством совершенных преступлений.

Ситуация обострилась в начальный период экономических реформ, когда резко увеличилось количество коррупционных преступлений, особенно взяточничества, что характерно для периода приватизации, сопровождавшейся неконтролируемым перераспределением собственности. В. П. Котин правильно отметил, что в этих условиях правоохранительные органы с целью усилить борьбу со взяточничеством стали использовать средства и методы, которые не всегда соответствовали закону, но позволяли добиться положительного результата. Одним из таких методов стали направленные на выявление взяточничества провокационные действия сотрудников правоохранительных органов, которые стали причинять существенный вред не только правам и свободам граждан, но и общественным интересам[412]. А. А. Мастерков указывал, что осуществление провокационных махинаций в борьбе с преступлениями зачастую наносит больший вред правоохраняемым общественным отношениям, чем многие из самих этих преступлений[413].

О распространенности данного явления свидетельствуют специальные исследования. А. А. Мастерков в результате экспертного опроса сотрудников ряда оперативных подразделений МВД и ФСБ установил, что половина опрошенных считает возможным провоцировать лицо, подозреваемое в совершении преступлений, на совершение того или иного преступления с целью последующего изобличения, еще двадцать процентов опрошенных имеют опыт осуществления таких провокаций[414].

Указанные обстоятельства вызвали необходимость криминализации провокационных действий, применяемых в борьбе со взяточничеством. Однако формулирование соответствующего состава вызвало определенные трудности. Необходимо было соблюсти баланс, с одной стороны, общественных интересов, заключающихся в разоблачении взяточников, а с другой — также представляющих социальную ценность свобод, которые можно нарушить путем изобличения граждан в преступлениях, которые они не намеревались совершать. В данном случае граждане оказываются жертвами незаконных провокационных действий правоохранительных органов. Поэтому закон должен был дать ответ на принципиальные вопросы: какие действия следует считать провокационными; следует ли устанавливать ответственность за провокацию как дачи, так и получения взятки (или коммерческого подкупа); какими должны быть условия уголовной ответственности за провокацию (признаки объективной стороны, субъекта и субъективной стороны); чем отличаются провокационные действия от правомерных оперативно-розыскных мероприятий, проводимых с целью изобличения взяточников, и т. п.

Исходя из приведенной характеристики общественной опасности провокации взятки можно определить объект этого деяния. В широком смысле объектом являются общественные отношения в сфере правосудия. Конкретный объект Н. Егорова определяет как предусмотренный уголовно-процессуальным законом порядок сбора, проверки и оценки доказательств[415]. По мнению Л. В. Лобановой, ст. 304 УК защищает общественные отношения, обеспечивающие выполнение такой задачи правосудия, как ограждение невиновного от необоснованного осуждения[416]. И. В. Дворянсков полагает, что общественная опасность преступления обусловлена тем, что оно создает ложное основание для возбуждения уголовного дела, привлечения лица к уголовной ответственности, наносит урон авторитету правоохранительных органов, а также посягает на репутацию должностного лица, престиж и авторитет представляемых им учреждений. Поэтому непосредственным объектом преступления являются общественные отношения, обеспечивающие объективность получения доказательств совершения преступления; дополнительным же объектом являются отношения, обеспечивающие репутацию личности, защиту от необоснованного привлечения к ответственности и осуждения[417]. В принципе, приведенные определения не противоречат друг другу, так как ограждение от необоснованного осуждения возможно лишь при соблюдении порядка сбора, проверки и оценки доказательств, условием чего является объективность их получения.

Потерпевшим является должностное лицо либо лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческих или иных организациях, на которого направлены провоцирующие действия. Признаки этих лиц приведены в примечании 1 к ст. 285 УК и в примечании 1 к ст. 201 УК.

Объективная сторона провокации заключается в попытке передать должностному лицу либо лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческих или иных организациях, без его согласия предмета взятки (подкупа).

При характеристике преступления, предусмотренного ст. 304 УК, неизбежно должны быть затронуты понятия взятки и коммерческого подкупа, в частности, их предмета. Полный анализ этих деяний подробно изложен в ряде работ, посвященных взяточничеству (ст. 290 и 291 УК) и коммерческому подкупу (ст. 204 УК)[418], и в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе». Следует лишь остановиться на некоторых расхождениях между формулировками, использованными в нормах о взяточничестве либо коммерческом подкупе (ст. 290 и 204 УК) и о провокации взятки либо коммерческого подкупа (ст. 304 УК).

Такое различие имеется по поводу предмета этих преступлений. Во всех трех нормах указаны деньги, ценные бумаги, иное имущество, но в ст. 290 УК также упоминаются выгоды имущественного характера, а в ст. 204 и 304 УК вместо выгод — услуги имущественного характера. Это отличие вряд ли существенно, оно носит чисто редакционный характер, в указанном постановлении Пленума выгоды и услуги приведены в одном ряду и описаны как оказываемые безвозмездно, но подлежащие оплате (предоставление туристических путевок, ремонт квартиры, строительство дачи и т. п.). Под выгодами имущественного характера следует понимать, в частности, занижение стоимости передаваемого имущества, приватизируемых объектов, уменьшение арендных платежей, процентных ставок за пользование банковскими ссудами.

Важным признаком провокации является указание в ст. 304 УК на попытку передать взятку как признак объективной стороны. Понятие попытки связано с установлением момента окончания преступления.

Н. Егорова полагает, что имеется в виду неудавшаяся попытка, которая ничем не отличается от покушения на дачу взятки[419]. С таким пониманием попытки не согласна Л. В. Лобанова, которая считает, что понятие «попытка» в контексте «попытка передачи ... с целью искусственного создания доказательств совершения преступления» не может толковаться буквально как покушение, ибо это несовместимо с целью предусмотренного в ст. 304 УК преступления[420]. С. Н. Радачинский также не согласен с пониманием попытки в ст. 304 УК как покушения: системно-логическое толкование диспозиции ст. 304 УК позволяет предположить, что законодатель употребил термин «попытка», не придавая ему тождества с невозможностью завершить деяние по причинам, не зависящим от воли виновного, когда, например, взяткодателю либо взяткополучателю в момент передачи взятки стало плохо и т. п. Термин «попытка» лишь подчеркивает возможность квалификации провокационного деяния уже на стадии покушения[421].

Соглашаясь с приведенными доводами, отметим, что состав ст. 304 УК формальный, т. е. саму попытку (даже если назвать ее покушением) следует считать оконченным преступлением. И ничего не меняется оттого, что попытка удалась, т. е. провоцируемое лицо приняло взятку, — ее фактическое принятие находится за рамками состава ст. 304 УК[422] и поэтому не может повлиять на квалификацию действий провокатора. Как правильно указывал Б.В. Волженкин, законодатель, используя такое описание преступления, просто переносит момент окончания преступления на более ранний, не связывая таким образом состав провокации взятки с той или иной реакцией провоцируемого лица[423]. Смысл ст. 304 УК заключается в предотвращении провокационных действий, направленных на искусственное создание условий для совершения преступлений лицами, которые ранее не намеревались их совершать. Поэтому реализация попытки дать взятку, когда спровоцированное лицо фактически приняло ее, не исключает ответственность за оконченный состав провокации.

Такую же позицию в отношении момента окончания преступления занял Пленум Верховного Суда РФ: в п. 25 постановления от 10 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» указано, что данное преступление является оконченным с момента попытки передачи денег или материальных ценностей либо попытки оказания услуг материального характера.

Следующее условие применения ст. 304 УК — отсутствие согласия получателя на принятие предмета взятки (подкупа). При этом возникают два вопроса: во-первых, будет ли провокатор отвечать по ст. 304 УК, если провоцируемое лицо приняло взятку, т. е. было получено согласие получателя, и, во-вторых, за что он будет отвечать в данной ситуации — за оконченное получение взятки или за покушение на него.

Для ответа на первый вопрос рассмотрим возможные варианты поведения провоцируемого.

Во-первых, потенциальный взяткополучатель может вообще не осознавать, что в отношении него совершаются действия, имитирующие получение им взятки, т. е. по существу обманные действия (например, деньги вкладываются в папку с документами, незаметно оставляются в столе, передаются родственникам должностного лица якобы с его согласия и т. д.). Во-вторых, предложение взятки может быть открытым, но провоцируемый может отклонить его, отказаться брать взятку. Поскольку в обоих случаях согласия на принятие взятки не было, то с точки зрения наличия у провокатора состава ст. 304 УК оба варианта равноценны.

Третий вариант — когда взяткополучатель вначале отказывается от принятия взятки, но затем под влиянием уговоров провокатора принимает ее. По нашему мнению, в этом случае провокатор также отвечает по ст. 304 УК, ибо первоначально согласия получателя не было, т. е. данное условие применения ст. 304 УК соблюдено.

Наконец, последний, самый сложный вариант, когда взяткополучатель соглашается принять взятку сразу же, после первого предложения провокатора. Именно в данном случае отсутствует предусмотренное в ст. 304 УК условие — «без согласия».

Н. Егорова не различает два последних варианта и приходит к выводу, что, поскольку передача (а не попытка передачи) предмета взятки состоялась и согласие получателя было достигнуто, то квалификация действий провокатора по ст. 304 УК сомнительна. В подобной ситуации он должен отвечать не по ст. 304 УК, а за подстрекательство к получению взятки по ст. 33 и 290 УК[424].

Разумеется, между последними вариантами поведения получателя (когда его пришлось уговаривать и когда он сразу согласился принять взятку) есть отличия, но они несущественны с точки зрения оценки поведения провокатора, ибо характеризуют только степень активности его действий, но не сам факт провокации. Если же исходить из того, что провокация как способ борьбы с преступностью в принципе недопустима, то согласие получателя вообще не должно влиять на оценку действий провокатора — он всегда должен отвечать по ст. 304 УК.

Предложение квалифицировать его действия как подстрекательство к получению взятки имеет определенные основания — признаки этого деяния действительно есть, причем во всех случаях провокации, независимо от согласия провоцируемого. Но предложение Н. Егоровой не может быть воспринято, так как провокация — своеобразная разновидность подстрекательства, которая предусмотрена в ст. 304 УК как самостоятельное преступление. В этом смысле ст. 304 УК является специальной нормой по отношению к квалификации по ст. 33 и ст. 290 УК, и по правилам конкуренции должна применяться именно ст. 304 УК.

Конечно, можно порассуждать о том, что специальная норма применяется лишь при наличии всех ее признаков, а если какой-то ее признак отсутствует, то применяется общая норма (в данном случае о подстрекательстве), так как нет обязательного элемента ст. 304 УК — отсутствия согласия на принятие взятки. Однако нельзя не учитывать своеобразия состава провокации как действий, совершенных по инициативе провокатора. Ю. И. Кулешов правильно указывал, что при характеристике провокации важное значение будет иметь то, насколько намерение совершить преступление порождено изобретательными действиями провокатора, а не самого провоцируемого[425]. Решающим критерием должно быть наличие у лиц, склоняющих к получению взятки с провокационными целями, обоснованных данных о желании провоцируемого получить взятку. Если таких данных нет, то следует прийти к выводу, что до предложения принять взятку согласия не было, а потому нет препятствий для применения ст. 304 УК.

Предлагаемая конструкция выглядит несколько искусственно, ее реализация неизбежно вызовет трудности в доказывании фактов, поэтому радикальным решением вопроса было бы исключение из ст. 304 УК признака «без согласия». Отметим, что этого признака не было в прежних нормах о провокации взятки — ни в ст. 115 УК РСФСР 1922 г., ни в ст. 119 УК РСФСР 1926 г., он появился лишь в ст. 304 УК РФ. Признак явно излишний — если считать провокацию в принципе недопустимым способом борьбы с преступлениями, то не должно иметь значения, кому она адресована: лицу, которое может поддаться на провокацию, или же тому, кто решительно отклонит ее. А если инициатива получения взятки изначально исходила от взяткополучателя, то передача ему взятки под контролем правоохранительных органов вообще не является провокацией, о чем будет сказано дальше, при отграничении провокации от законных оперативно-розыскных действий по изобличению взяточничества.

Далее обратимся к вопросу о квалификации действий получателя, принявшего взятку, предложенную ему провокатором. По нашему мнению, если лицо согласилось принять предмет взятки (подкупа), передаваемый с провокационной целью, то в его поступке нет всех признаков получения взятки (подкупа), так как она передавалась не с целью добиться совершения действий в пользу взяткодателя. Со стороны получателя имеется фактическая ошибка, поэтому он подлежит ответственности за покушение на получение взятки или подкупа по ст. 30 и ст. 290 или ч. 3 ст. 204 УК[426]. К такому же выводу пришел Б. В. Волженкин — именно как покушение следует рассматривать действия получателя, поскольку давать взятку должностному лицу не собирались, а лишь с помощью имитации дачи взятки провоцировали его к совершению действий, направленных на получение взятки[427].

С таким выводом не согласна с Н. Егорова, которая полагает, что при принятии взятки (коммерческого подкупа) деяние следует считать оконченным, так как ошибочное представление должностного лица о направленности умысла взяткодателя, для которого важно само принятие взятки, а не выполнение служебных действий за вознаграждение, не должно иметь юридического значения[428]. Эти доводы представляются неубедительными.

Субъективное вменение предполагает обязательный учет осознания виновным всех объективных элементов состава, а особенность уголовно-правовой оценки взяточничества заключается еще в том, что дача и получение взятки — составы необходимого соучастия, т. е. одно не может быть совершено без другого[429]. Судебная практика давно установила, что субъективная сторона дачи взятки включает осознание того, что передается именно взятка, а не что-либо другое (например, вознаграждение за произведенную работу, штраф за совершенное правонарушение и т. п.). И взяткополучатель осознает, что взяткодатель осведомлен о том, что он именно дает взятку. Этот вывод четко сформулирован в определении Судебной коллегии Верховного Суда СССР по делу С.: «Субъективная сторона получения взятки, как это следует из смысла закона, предполагает прямой умысел виновного: должностное лицо осознает, что получает незаконную материальную выгоду за выполнение или невыполнение им в интересах дающего определенных действий, связанных с использованием служебного положения. При этом умысел взяткополучателя должен включать в себя сознание того, что и взяткодатель сознает указанные обстоятельства, а также незаконный характер своих действий»[430]. Следовательно, если тот, кто вручает вознаграждение, не считает это взяткой, то он и не дает взятки, значит, тот, кто принимает вознаграждение, ее не получает. В противном случае образуется неразрешимое противоречие: имеется оконченное получение взятки, а ее дачи нет (так как провокатор отвечает не за дачу взятки, а по ст. 304 УК), чего в принципе быть не может. Квалификация же действий получателя как покушения вполне возможна, поскольку налицо его фактическая ошибка.

В ст. 304 УК нет указаний на признаки субъекта преступления, поэтому субъектом может быть любое лицо. Действительно, провокационные действия может совершить каждый. Однако, как видно из предыдущего изложения, специальные вопросы возникают тогда, когда эти действия совершают сотрудники правоохранительных органов (выдавая их за оперативный эксперимент), в связи с чем следует обсудить варианты квалификации их действий либо только по ст. 304 УК, либо по совокупности с преступлением против интересов службы. Тот же вопрос возникает, когда другие должностные лица либо лица, выполняющие управленческие функции в коммерческих или иных организациях, совершают провокационные действия с использованием своих служебных полномочий.

Бесспорно, использование служебных полномочий для совершения провокационных действий содержит признаки как ст. 304 УК, так и служебного преступления, и вопрос заключается в том, охватывается ли все содеянное одной из указанных норм либо требуется квалификация по совокупности. Сторонником применения только ст. 304 УК является С. Ф. Милюков, который обосновывает свой вывод тем, что реально чаще всего провокационные действия совершают сотрудники правоохранительных органов, и законодатель учел это, закрепив в санкции ст. 304 УК лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью[431].

Среди сторонников квалификации по совокупности нет единства по поводу того, всегда ли нужна такая квалификация, а если нужна, то какую норму следует применять наряду со ст. 304 УК. М. Н. Голоднюк полагает, что провокационные действия, совершенные должностным лицом, всегда следует квалифицировать как злоупотребление должностным положением и провокацию взятки либо коммерческого подкупа[432].

В. П. Малков считает, что в случае совершения провокационных действий лицом, занимающим государственную должность государственной службы РФ или государственную должность ее субъекта, а равно главой органа местного самоуправления, содеянное следует квалифицировать по совокупности ст. 285 и ч. 2 ст. 304 УК[433] (очевидно, в тексте опечатка, имелось в виду применение ч. 2 ст. 285 и ст. 304 УК, так как ст. 285 УК разделена, а ст. 304 УК не разделена на части). Следовательно, при отсутствии признаков ч. 2 ст. 285 УК применять квалификацию по совокупности по ч. 1 ст. 285 УК не следует — видимо, потому, что санкция ч. 1 ст. 285 УК мягче, а ч. 2 ст. 285 УК строже, чем санкция ст. 304 УК.

С. Н. Радачинский пишет, что при совершении провокационных действий должностным лицом общественная опасность деяния существенно повышается, в содеянном имеются признаки идеальной совокупности провокации взятки либо коммерческого подкупа, но не со злоупотреблением полномочиями, а с их превышением (ст. 286 УК), так как в действиях субъекта содержатся признаки еще одного самостоятельного преступления, предусмотренного ст. 304 УК[434].

Вопрос о квалификации провокационной деятельности должностных лиц только по ст. 304 УК либо по совокупности с нормами о должностных (служебных) преступлениях является частью более общей проблемы о квалификации случаев, когда должностные лица (либо лица, выполняющие управленческие функции в коммерческих и иных организациях) совершают так называемые общеуголовные преступления, объективную сторону которых могут выполнять как общие субъекты (их можно назвать частными лицами), так и указанные специальные субъекты с использованием своего служебного положения, причем важная особенность подобных норм в том, что в их диспозициях (и простых, и квалифицированных видов составов) нет указаний на совершение деяний специальными субъектами с использованием своего служебного положения. К числу этих норм относится и ст. 304 УК.

Решение этого вопроса зависит от того, имеется ли в составе (основном или квалифицированном его виде) указание на возможность совершения данного преступления с использованием служебного положения. Если такого указания нет, то содеянное посягает на два объекта (первый — соответствующего деяния, второй — объект должностных (служебных) преступлений) и должно квалифицироваться по их совокупности; если же оно есть, то тоже имеется посягательство на два объекта, но применять две нормы нельзя, так как все содеянное охватывается одной нормой. К таким выводам неоднократно приходили высшие судебные инстанции в руководящих постановлениях по различным категориям дел.

Например, Пленум Верховного Суда РФ в п. 10 постановления от 5 ноября 1998 г. «О практике применения судами законодательства об ответственности за экологические правонарушения» разъяснил: «Обратить внимание судов на то, что в случаях, когда виновным в совершении экологического преступления признается должностное лицо государственного предприятия, учреждения, организации или лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, оно должно нести ответственность по соответствующей статье за экологическое преступление, а при наличии в действиях признаков злоупотребления должностными полномочиями или полномочиями лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, несет также ответственность соответственно по статьям 285 и 201 УК РФ.

При этом необходимо учитывать, что в статьях 256, 258 и 260 УК РФ специально предусматривается ответственность за преступления, совершенные с использованием служебного положения. Исходя из этого содеянное следует квалифицировать только по указанным нормам об экологических преступлениях без совокупности со статьями, предусматривающими ответственность за должностные преступления, либо за злоупотребление полномочиями лицами, выполняющими управленческие функции в коммерческой или иной организации».

К аналогичному выводу пришел Пленум Верховного Суда РФ, который в п. 25 постановления от 10 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» разъяснил: «Если провокация взятки или коммерческого подкупа совершена должностным лицом с использованием своего служебного положения, содеянное им следует дополнительно квалифицировать по ст. 285 УК РФ». Обоснование такого решения очевидно: налицо явление, которое принято называть учтенной в законе совокупностью (составным преступлением), когда в один состав объединяются деяния, которые часто совершаются вместе и в этом сочетании представляют повышенную общественную опасность по сравнению с каждым из них, рассматриваемым как отдельное преступление. Заметим лишь, что, поскольку речь идет не только о взятке, но также о коммерческом подкупе, в аналогичных случаях в отношении лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческих или иных организациях, следует применять дополнительно ст. 201 УК.

Следовательно, квалификация по совокупности необходима лишь потому, что в ст. 304 УК нет указаний на совершение провокационных действий специальным субъектом. В перспективе же следует согласиться с предложением С.Н. Радачинского дополнить ст. 304 УК частью 2 «те же действия, совершенные лицом с использованием своего служебного положения»[435].

Субъективная сторона преступления — только прямой умысел, виновный осознает, что пытается передать взятку без согласия получателя, т. е. провоцирует его. Кроме того, в законе указаны специальные цели: искусственное создание доказательств совершения преступления либо шантаж. В первом случае конечной целью является изобличение лица как якобы получившего взятку и привлечение его к ответственности за это. Искусственное создание доказательств может выражаться в подбрасывании предмета якобы врученной взятки и совершении других имитационных действий, а для провокаций, совершаемых оперативными сотрудниками правоохранительных органов, также в составлении фиктивных протоколов и других процессуальных документов.

Шантаж как цель провокации заключается в угрозах изобличить должностное лицо в получении взятки (не имеет значения — была она фактически получена или ее вручение было только имитировано) для того, чтобы добиться от него определенного поведения. При этом следует установить, что цель шантажа сформировалась у провокатора до передачи взятки, о чем может свидетельствовать отсутствие у него потребности в совершении в его пользу служебных действий. Если же взятка была дана для того, чтобы добиться совершения получателем выгодных для взяткодателя действий, а впоследствии взяткодатель по каким-то причинам (например, если должностное лицо не совершило все обещанные действия) стал угрожать взяткополучателю разоблачением, то в данном случае провокации в смысле ст. 304 УК нет, взяткодатель должен отвечать за дачу взятки или коммерческий подкуп по ст. 291 УК или ч. 1 ст. 204 УК, а при добровольном сообщении о даче взятки он вообще освобождается от уголовной ответственности, так как сама по себе угроза изобличения преступника, без совершения заранее спланированных провокационных действий, не содержит признаков какого-либо состава преступления.

Провокацию взятки следует отличать от правомерной передачи взятки под контролем сотрудников правоохранительных органов с целью изобличения взяточников («подконтрольная взятка»). Речь идет о проведении оперативного эксперимента, основанием которого в соответствии с п. 2 ст. 7 Федерального закона от 5 июля 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности» являются полученные органами, осуществляющими эту деятельность, сведения о признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного противоправного деяния, а также о лицах, его подготавливающих, совершающих или совершивших, при отсутствии достаточных данных для решения вопроса о возбуждении уголовного дела. Необходимость проведения четкой границы между провокацией и экспериментом вызвана, в частности, тем, что провокацию иногда пытаются представить как оперативный эксперимент.

Основное их различие заключается в том, что, как следует из приведенного текста закона, проведение эксперимента допустимо лишь при условии, что правоохранительные органы располагают достоверной информацией о подготавливаемом, совершаемом или совершенном преступлении В. П. Котин правильно писал, что при проведении оперативно-розыскных мероприятий сотрудники имеют для этого основания и фиксируют события и факты, а при провокации таких оснований нет и сотрудники инициируют преступное поведение провоцируемых[436]. Л. В. Лобанова уточняет, что проведение оперативного эксперимента продиктовано стремлением поставить под контроль правоохранительных органов уже начавшиеся процессы, связанные с посягательством на объект уголовно-правовой охраны, и, в конечном счете, прервать их развитие. При этом эксперимент должен производиться на основании информации, носящей отнюдь не предположительный характер[437].

С этим согласен Б. В. Волженкин, который подчеркивает, что простое предоставление возможности совершить преступление без элементов подстрекательства к нему (например, сознательное нарушение правил движения на глазах у инспектора ГИБДД, чтобы проверить, как он поведет себя в данной ситуации) не является недопустимой провокацией[438]. И это верно, так как в приведенном примере сотрудники, нарушившие правила движения, не высказывали прямое предложение дать взятку.

По существу тот же критерий проведения отличий содержится в п. 25 упомянутого постановления Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2000 г.: «Не является провокацией взятки или коммерческого подкупа проведение предусмотренного законодательством оперативно-розыскного мероприятия в связи с проверкой заявления о вымогательстве взятки или имущественного вознаграждения при коммерческом подкупе».

Соглашаясь в принципе с приведенным предписанием, следует все же отметить одну содержащуюся в нем неточность. В постановлении говорится о проверке заявления о вымогательстве взятки. В п. 15 того же постановления вымогательство взятки определяется как требование должностного лица дать взятку под угрозой совершения действий, которые могут причинить ущерб законным интересам гражданина. Последний оказывается вынужден дать взятку с целью предотвращения вредных последствий для своих правоохраняемых интересов. Следовательно, важным признаком вымогательства является угроза не любым, а только законным (правоохраняемым) интересам взяткодателя. Такое толкование представляется вполне обоснованным, ибо вымогательство является не только квалифицирующим признаком получения взятки (ч. 4 ст. 290 УК), но одновременно и обстоятельством, освобождающим взяткодателя от ответственности (примечание к ст. 291 УК). Понятие вымогательства в обоих случаях должно быть одинаковым. Угроза законным интересам гражданина повышает опасность получения взятки и одновременно снижает опасность дачи взятки, так как ставит гражданина в положение, содержащее некоторые признаки крайней необходимости, чего нет при угрозе нарушения его незаконных интересов.

Приведенные соображения, касающиеся признаков вымогательства взятки, однако, не имеют отношения к установлению различий между провокацией взятки и оперативно-розыскными мероприятиями по изобличению взяточников. С этой точки зрения совершенно безразлично, имело ли место со стороны взяткополучателя простое предложение дать взятку либо требование, сопровождавшееся угрозой причинения вреда любым (как законным, так и незаконным) интересам взяткодателя, ибо важно только то, от кого исходила инициатива передачи взятки. Если инициатором был взяткополучатель, то провокации нет, а если лицо, пытавшееся дать (или фактически давшее) взятку, то провокация есть, и она должна влечь ответственность по ст. 304 УК. Поэтому в постановлении Пленума следовало указать на проверку заявления не о вымогательстве, а о любом предложении дать взятку, независимо от наличия признаков вымогательства.

Установление в ст. 304 УК ответственности за провокацию получения взятки породило ряд вопросов, связанных с криминализацией провокаций совершения других преступлений. В первую очередь это касается провокации дачи взятки. В ст. 115 УК РСФСР 1922 г. предусматривалась ответственность только за провокацию дачи взятки, которая определялась как заведомое создание должностным лицом обстановки и условий, вызывающих предложение взятки, в целях последующего изобличения дающего взятку. В ст. 119 УК РСФСР 1926 г. говорилось о провокации как дачи взятки, так и ее получения. В ст. 304 УК РФ предусмотрена ответственность за провокацию только получения взятки. Возможно, это вызвано тем, что такая провокация типична для действий сотрудников правоохранительных органов, более опасна и встречается чаще, чем провокация ее дачи. Однако, несмотря на указанные различия, следует согласиться с авторами, которые полагают, что следовало бы предусмотреть в отдельном составе ответственность и за провокацию дачи взятки[439].

Пока отдельной нормы о провокации дачи взятки в УК нет, вопрос о квалификации следует решать с учетом общих положений уголовного закона. Эта проблема обсуждалась еще в период действия УК РСФСР 1960 г., в котором не было отдельной нормы о провокации взятки. М. X. Хабибуллин рассматривал провокацию как вид подстрекательства и предлагал квалифицировать ее по правилам о соучастии[440]. Действительно, провокация дачи взятки является видом подстрекательства к совершению этого преступления и квалифицировать ее нужно по ст. 33 и ст. 291 УК (коммерческого подкупа — по ст. 33 и ч. 1 ст. 204 УК).

Однако провокационные действия не всегда содержат признаки подстрекательства. Необходимо, чтобы предложение дать или получить взятку было доведено до сведения провоцируемого лица, стало ему известно. Если же провокация заключается в совершении действий, о которых провоцируемое лицо вообще не знало, то нет признаков склонения к совершению преступления, а следовательно и подстрекательства. В связи с этим А. А. Мастерков внес два заслуживающих поддержки предложения о совершенствовании уголовного законодательства с целью борьбы с провокационными действиями. Первое из них: сформулировать в Общей части УК отдельную норму, регулирующую ответственность за провокацию (ст. 34^1 УК), включив в нее, помимо определения провокации, также следующее правило: «Провокация преступления влечет за собой уголовную ответственность, в зависимости от роли провокатора, в соответствии с положениями статей 33-34 настоящего Кодекса»[441].

Второе: дополнить УК ст. 304^1 «Нарушение законодательства Российской Федерации об оперативно-розыскной деятельности» следующего содержания: «Осуществление оперативно-розыскной деятельности для достижения целей и решения задач, не предусмотренных законом, либо в нарушение установленного законодательством Российской Федерации порядка, а равно не уполномоченными на ее осуществление лицами, если это действие повлекло существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций»[442]. Эти предложения представляются обоснованными. Однако, поскольку они выходят за пределы уголовно-правовой оценки провокаций, ибо распространяются на более широкий круг оперативно-розыскной деятельности, их подробный анализ выходит за рамки настоящей работы. Можно лишь предварительно заметить, что при их реализации возникнут новые юридические проблемы — например, о соотношении ст. 304^1 УК со ст. 304 УК и др.

Ряд вопросов возникает в связи с тем, что провокация взятки похожа на другие преступления, которые совершаются (или, по крайней мере, в ряде случаев могут совершаться) с целью, аналогичной провокационной, т. е. с целью добиться привлечения к ответственности невиновного лица. В этом смысле близкими к ст. 304 УК являются нормы о заведомо ложном доносе, соединенном с искусственным созданием доказательств обвинения (ч. 3 ст. 306 УК), и о фальсификации доказательств по уголовному делу (ч. 2 ст. 303 УК). Соотношение между ними рассматривается дальше, при анализе указанных норм.

Завершая изложение проблемы ответственности за провокацию взятки, мы не можем не отметить, что дискуссии о содержании этой нормы вышли за рамки ее признаков и затронули более общие проблемы уголовно-правовой оценки провокаций как метода борьбы с преступностью. Это тем более актуально, что использование провокаций в деятельности правоохранительных органов не ограничивается расследованием дел о взяточничестве, а встречается и в отношении других деяний. Типичным является незаконный оборот наркотических средств, причем речь идет не об их подбрасывании (такие факты являются фальсификацией, а не провокацией), а о случаях действительной продажи, инициированной сотрудниками оперативных служб. По многим уголовным делам основным доказательством являются результаты так называемого «контрольного закупа». Суть его в том, что оперативные сотрудники сами или через других лиц (как правило, задержанных наркоманов) обращаются к кому-либо с просьбой продать наркотическое средство, приобретают его, расплачиваясь мечеными купюрами, а затем задерживают продавца и привлекают его за сбыт наркотических средств. В таких ситуациях возникает два вопроса: во-первых, как оценивать с точки зрения уголовного права действия оперативных сотрудников, и, во-вторых, подлежат ли ответственности лица, совершившие преступные действия в результате провокации.

В этом отношении несомненный интерес представляет позиция Европейского Суда по правам человека, изложенная в решении от 9 июня 1998 г. по делу Тейксейра де Кастро против Португалии (44/1997/828/1034).

В рамках операции по наблюдению за незаконным оборотом наркотиков два переодетых сотрудника полиции общественной безопасности неоднократно вступали в контакт с гражданином В. С. Он подозревался в незначительном незаконном сбыте наркотиков — в основном, гашиша. Сотрудники полиции надеялись, что через В. С. они смогут определить его поставщика, и обратились к В. С. с просьбой о покупке нескольких килограммов гашиша. Не зная о том, что это сотрудники полиции, В. С. выразил согласие найти поставщика. Однако, несмотря на давление со стороны этих сотрудников, ему не удалось найти его.

Около полуночи 30 декабря 1992 г. эти два сотрудника отправились к В. С. домой и сообщили ему, что сейчас они заинтересованы в покупке героина. В. С. упомянул имя Тейксейра де Кастро как одного из тех, кто смог бы найти героин; однако В. С. не знал нужного адреса и должен был узнать его у Ф. О. Затем все четверо отправились домой к заявителю (Тейксейра де Кастро) в машине предполагаемых покупателей. Заявитель вышел по просьбе Ф. О. и сел в машину, где его ждали два сотрудника вместе с В. С. Сотрудники сказали, что они хотят купить 20 граммов героина за 200 000 эскудо (Португалии) и достали пачку банкнот Банка Португалии.

Тейксейра де Кастро согласился предоставить героин и в сопровождении Ф. О. проехал в своем автомобиле к дому другого гражданина, Дж. П. О. Последний приобрел три пакетика героина, один из них весом десять граммов, а два других — по пять граммов каждый, у кого-то еще и в свою очередь передал их заявителю за некоторую плату, точная величина которой неизвестна.

После этого заявитель доставил наркотики домой к В. С. Сотрудники вошли в дом по приглашению В. С.; затем заявитель достал один из пакетиков из своего кармана, после чего сотрудники представились и произвели арест заявителя, В. С. и Ф. О. Был произведен обыск всех троих, в результате которого у заявителя было обнаружено два других пакетика с героином, 43 000 португальских эскудо наличными и золотой браслет.

6 декабря 1993 г. суд признал заявителя виновным и приговорил его к заключению сроком на шесть лет. Суд счел, что использование переодетых сотрудников полиции или даже «агентов-провокаторов» не запрещено португальским законодательством при условии, что пожертвование личной свободой обвиненного оправдывается защищаемыми ценностями. Поскольку Ф. О. изначально обратился к заявителю, поведение сотрудников полиции общественной безопасности не явилось «решающим» при совершении преступления. Суд разъяснил, что вынес свой приговор на основании заявлений свидетеля Ф. О., соответчика В. С., самого заявителя и, «в основном», двух сотрудников полиции.

Тейксейра де Кастро обратился с жалобой в Верховный Суд Португалии, указывая на нарушение права справедливого рассмотрения дела и ссылаясь на ст. 6 Конвенции. Верховный Суд отклонил жалобу, отметив, что в данном случае является неоспоримым, что сотрудники полиции были предельно настойчивыми до момента знакомства с Тейксейра де Кастро. Однако вполне естественно, что так и следовало поступить. Сотрудникам полиции было известно, что В. С. является потребителем наркотиков, и они старались выявить лицо, снабжающее его наркотиками. Поскольку гашиша не оказалось в наличии, сотрудники постарались добыть героин и узнали о Тейксейра де Кастро, который согласился с их ложными просьбами, поскольку хотел извлечь выгоду из этой сделки, для чего воспользовался одним из главных бедствий нашего времени. Настойчивость сотрудников полиции была вознаграждена, так как они арестовали заявителя в момент нахождения у него достаточно большого количества наркотиков. Как заявил государственный обвинитель в своей речи, сотрудники полиции действовали в рамках закона и их поведение не делает полученные улики неприемлемыми.

Тейксейра де Кастро обратился в Европейский Суд по правам человека с жалобой на то, что в его отношении не было обеспечено справедливое рассмотрение дела, в рамках которого переодетые сотрудники полиции склонили его к совершению преступления, в котором его впоследствии обвинили. Он основывал свои претензии на ст. 6 § 1 Конвенции, часть которой, имеющая отношение к данному случаю, гласит:

«При вынесении... любого уголовного обвинения каждый имеет право на справедливое... рассмотрение... судом в разумный срок».

Он заявлял, что ранее не был судим и никогда бы не совершил преступления, если бы его не вынудили к этому «агенты-провокаторы».

Правительство Португалии не согласилось с этим требованием и выдвинуло аргумент, что во многих государствах, в том числе в странах — членах Совета Европы, допускается применение специальных мер расследования, в частности, в рамках борьбы с незаконным оборотом наркотиков. Общество вынуждено изыскивать способы сдерживания уголовной деятельности, подрывающей основы демократического общества. Два сотрудника полиции, вовлеченные в данное дело, не могут быть сочтены «агентами-провокаторами». Следует проводить различие между случаями, когда действия тайного агента создают преступное намерение, ранее отсутствовавшее, и случаями, в которых обвиняемый уже был предрасположен к совершению преступления. В рассматриваемом случае сотрудники просто разоблачили скрыто существовавшее преступное намерение, предоставив Тейксейра де Кастро возможность его осуществления. Ф. О. (один из соучастников) не оказывал давления на заявителя, который сразу же проявил интерес к приобретению наркотиков и осуществил сделку. Кроме того, в момент ареста заявитель имел при себе большее количество наркотиков, чем требовали «покупатели».

Европейский Суд по правам человека отметил, что юристы-теоретики в Португалии (и других европейских странах) в рамках термина «внедрение» определили различие между «тайным агентом» и «агентом-провокатором». Первый ограничивается сбором информации, тогда как второй фактически подстрекает людей к совершению уголовного преступления. В Португалии согласно закону юристы-эксперты рассматривали доказательства, полученные «тайным агентом», как допустимые, но были более сдержанными в отношении доказательств, полученных «агентами-провокаторами».

По мнению Европейского Суда по правам человека, в рассматриваемом случае необходимо определить, выходила ли деятельность двух сотрудников полиции за рамки деятельности тайных агентов. Суд отмечает, что Правительство не оспаривало факта вмешательства сотрудников полиции в оборот наркотиков в рамках операции по борьбе с ним под судебным надзором. Однако не является очевидным, что компетентные органы имели достаточные основания подозревать Тейксейра де Кастро в участии в незаконном обороте наркотиков, напротив — он не привлекался к суду и в отношении него не велось предварительных следствий. В самом деле, он не был известен сотрудникам полиции, которые смогли войти в контакт с ним только через посредничество В. С и Ф. О.

Кроме того, наркотики не находились в доме заявителя, он приобрел их у третьего лица, которое в свою очередь приобрело их у другого человека. Не существует доказательств, поддерживающих довод Правительства о предрасположенности заявителя к совершению преступления. Выводом, вытекающим из сложившихся обстоятельств, является то, что два сотрудника полиции не только не ограничились исключительно пассивным расследованием преступной деятельности Тейксейра де Кастро, но и оказали влияние в виде подстрекательства к совершению преступления.

Применение тайных агентов должно быть ограничено, законные гарантии должны быть обеспечены даже в случае борьбы с незаконным оборотом наркотиков — государственные интересы не могут оправдывать применение доказательств, полученных в результате провокационных действий полиции.

Два сотрудника полиции не ограничились беспристрастным расследованием преступной деятельности заявителя, но оказали давление, выразившееся в провокации к совершению преступления. Действия двух сотрудников полиции вышли за рамки деятельности тайных агентов — их вмешательство и его использование в оспариваемом судебном разбирательстве означало, что изначально заявитель был преднамеренно лишен справедливого разбирательства.

В свете вышеизложенного Суд пришел к заключению, что действия двух сотрудников полиции вышли за рамки действий тайных агентов, поскольку они спровоцировали совершение преступления, и нет никаких оснований считать, что без их вмешательства преступление имело бы место. Такое вмешательство и его использование изначально означает, что заявитель был определенно лишен справедливого рассмотрения дела. Следовательно, имело место нарушение ст. 6 § 1 Конвенции[443].

Приведенное решение представляет интерес, так как в нем содержатся общие положения, которые применимы к провокациям не только в сфере незаконного оборота наркотических средств, но и относительно других преступлений, в том числе к провокации взятки. Особенный интерес представляют рассуждения о различиях между «тайным агентом» и «агентом-провокатором»: первый занимается сбором информации о совершенных (или планируемых) преступлениях, тогда как второй фактически подстрекает людей к совершению уголовного преступления. Признавая допустимым в борьбе с преступностью внедрение тайных агентов, Европейский Суд по правам человека полагает, что использование агентов-провокаторов противоречит принципу справедливости судебного разбирательства, а из этого вытекает, что лица, не намеревавшиеся совершать преступление, но совершившие его в результате провокации, не подлежат ответственности.

1.4. Укрывательство преступлений (ст. 316 УК)

В ст. 316 УК предусмотрена ответственность за заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений. Заранее не обещанное укрывательство — разновидность более общего понятия укрывательства, которое относится к двум различным институтам Общей части — соучастию и прикосновенности.

Укрывательство — это сокрытие преступника или преступления, т. е. орудий и средств совершения преступления, следов преступления либо предметов, добытых преступным путем. Оно происходит, если одно лицо совершило какое-либо преступление (убийство, хищение и т. д.), а другое лицо (укрыватель) — скрыло (спрятало) самого преступника (исполнителя) или предметы, которые можно было бы использовать для его изобличения.

Любое укрывательство является оказанием помощи основному преступнику, поэтому в течение длительного времени оно не делилось на виды и всегда считалось соучастием (пособничеством). Так был решен вопрос в ст. 16 УК РСФСР 1922 г. и ст. 17 УК РСФСР 1926 г., в которой прямо указывалось, что пособниками считаются, в частности, лица, содействующие сокрытию преступника или следов преступления.

Это положение в течение длительного периода подвергалось обоснованной критике, ибо оно явно не соответствовало понятию пособничества как оказания помощи преступнику в совершении преступления. Такая помощь могла быть оказана лишь до совершения им преступления, ибо после того, как оно было окончено, помочь в его совершении в принципе уже невозможно. Однако есть вариант, когда укрыватель может помочь преступнику в совершении самого преступления — для этого он, укрыватель, должен что-то сделать до совершения преступления исполнителем. Практически это может быть данное исполнителю обещание скрыть его самого или орудия, средства, следы преступления либо предметы, добытые преступным путем. Такое обещание укрепляет решимость исполнителя совершить преступление и является видом пособничества. На основании приведенных соображений было выдвинуто предложение считать пособничеством только заранее обещанное укрывательство, а укрывательство, заранее не обещанное, отделить от пособничества и рассматривать как самостоятельное деяние — разновидность прикосновенности.

Это предложение было реализовано в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г.: ст. 17 Основ устанавливала, что пособничеством является только заранее обещанное укрывательство, а ст. 18 Основ — что заранее не обещанное укрывательство влечет ответственность лишь в случаях, специально установленных законом. Данные положения были воспроизведены в ст. 17-18 УК РСФСР 1960 г., причем в Особенной части появились нормы (ст. 88^2 и 189 УК), которые содержали перечень преступлений, заранее не обещанное укрывательство которых наказуемо. Такая же система ответственности сохранилась и в УК РФ: в соответствии с ч. 5 ст. 33 УК РФ пособником признается лицо, совершившее заранее обещанное укрывательство, а ответственность за заранее не обещанное укрывательство предусмотрена в ст. 316 УК как за самостоятельное преступление против правосудия.

Под заранее не обещанным укрывательством понимается деятельность лица, которое не участвовало в совершении преступления в качестве исполнителя или другого соучастника, т. е. не оказывало и заранее не обещало оказать какую-либо помощь исполнителю, но после совершения им преступления приняло меры по сокрытию преступника или следов преступления.

Опасность поведения такого укрывателя заключается в том, что оно создает помехи в раскрытии преступлений, препятствует изобличению преступника и тем самым нарушает нормальную деятельность органов правосудия по борьбе с преступностью. Возможно также нарушение интересов отдельных лиц — жертв преступлений, так как укрывательство может, например, препятствовать обнаружению похищенных вещей и возврату их потерпевшему.

Для уяснения объективной стороны укрывательства необходимо обратиться к ч. 5 ст. 33 УК, в которой дано общее определение укрывательства как сокрытия преступника, средств или орудий совершения преступления, следов преступления либо предметов, добытых преступным путем.

Сокрытие преступника состоит в действиях, которые затрудняют его поимку или изобличение в совершении преступления. Конкретные способы сокрытия преступника многообразны, составить их полный перечень невозможно. Это предоставление убежища, оказание помощи в изменении внешности или одежды (чтобы затруднить задержание или опознание), обеспечение поддельными документами либо транспортными средствами и т. д.

Укрывательство средств или орудий совершения преступления, а также следов преступления — это их сокрытие, в том числе хранение, изменение внешнего вида или уничтожение. Средства совершения преступления — предметы, которые облегчают действия преступника (например, надетые на лицо маски); орудия преступления — это вещи, которые использовались для непосредственного воздействия на предмет преступления или тело потерпевшего (оружие, отмычки и т. д.); следы преступления — получившиеся в результате действий преступника отображения, которые могут использоваться как вещественные доказательства (отпечатки пальцев, следы крови, вмятины от орудий взлома и др.). К предметам, добытым преступным путем, относятся вещи, которые были похищены либо созданы противоправным способом, например, в результате занятия запрещенными уголовным правом видами деятельности (фальшивомонетничество, подделка документов и т. д.).

Интерес представляет решение вопроса о квалификации сокрытия таких предметов (радиоактивные материалы, оружие, наркотические средства и др.), хранение которых представляет собой самостоятельное преступление (ст. 220, 222, 228 УК). Следует ли квалифицировать содеянное только по указанным нормам Особенной части или же еще по совокупности и по ст. 316 УК? Поскольку речь идет о предметах, незаконный оборот которых считается самостоятельным преступлением, то, строго говоря, здесь можно найти признаки идеальной совокупности, однако на практике подобная квалификация не применяется и это, видимо, верно, так как содеянное охватывается нормами о незаконном обороте предметов, за который предусмотрены строгие наказания.

Может ли быть предметом укрывательства потерпевший от преступления? Если потерпевший несет на себе следы преступления (например, побоев), то его сокрытие является, несомненно, разновидностью сокрытия следов преступления. Однако потерпевшего можно прятать и в других целях, например, чтобы лишить его возможности подать заявление о совершенном против него преступлении. Закон не упоминает потерпевшего как предмет укрывательства, в литературе этот вопрос не обсуждался. Однако в жизни такие факты возможны, их можно приравнять к сокрытию следов преступления и, следовательно, квалифицировать по ст. 316 УК. Если при этом потерпевшего прячут (содержат в определенном месте) против его воли, в связи с чем в содеянном имеются признаки преступления против личной свободы, то следует применять также нормы об ответственности за похищение человека (ст. 126 УК) или незаконное лишение свободы (ст. 127 УК).

Помощь, оказываемая укрывателем исполнителю, должна быть существенной, затрудняющей установление или поимку преступника. Поэтому не влекут уголовную ответственность действия, которые содержат некоторые признаки укрывательства, но в силу своей малозначительности не могут рассматриваться как существенное содействие исполнителю (например, знакомые преступника разрешили ему недолго находиться в их квартире и т. д.).

Споры, касающиеся объективной стороны заранее не обещанного укрывательства, возникли по вопросу о том, можно ли совершить это преступление путем бездействия. В качестве примера приводится ситуация, когда гражданин видит, как преступник прячется сам или складывает похищенное имущество в здании или на территории, которые принадлежат этому гражданину, а он, сознавая, что эти действия связаны с преступлением, не препятствует преступнику. Такое пассивное поведение большинство авторов не считает укрывательством[444]. Видимо, это правильно — на частном лице, владеющем зданиями или территориями, не лежит юридическая обязанность воспрепятствовать их использованию преступниками для сокрытия следов уже совершенных преступлений. Иначе может решаться вопрос в отношении руководителей организаций, если в их служебные обязанности входит следить за тем, чтобы здания и территории использовались только для определенных целей.

Следующий спорный вопрос: можно ли совершить укрывательство только физическими действиями, или возможно также интеллектуальное укрывательство. Истоки этой дискуссии восходят к традиционному делению пособничества на физическое и интеллектуальное (советы, указания), по аналогии с которым таким же образом стали называть виды укрывательства. Однако эта терминология несколько устарела, в настоящее время интеллектуальное укрывательство точнее следует называть информационным, так как оно заключается в передаче информации разными способами (устно, письменно, путем условных сигналов, жестов, мимики), причем укрыватель таким поведением может помочь преступнику избежать задержания, привлечения к ответственности и осуждения.

Вопрос об интеллектуальном (информационном) укрывательстве обсуждался применительно к сообщениям органам следствия ложных сведений с целью воспрепятствовать поимке преступника и доказыванию совершения им преступления. В этих рамках некоторые авторы признают укрывательством только физические действия по укрытию преступника и отрицают возможность укрывательства путем оказания интеллектуального содействия ему[445]. Но столь категорический вывод представляется ошибочным.

Л. В. Лобанова правильно указывала, что вопросы о возможности интеллектуального укрывательства и о соотношении укрывательства с ложными показаниями не являются идентичными[446]. Проблема действительно шире, для ее решения необходимо рассмотреть весь спектр проблем, касающихся передачи информации с целью сокрытия преступления, для чего следует классифицировать эту информацию по ее адресату (преступник или органы следствия), содержанию (правдивая или ложная), способам передачи (в беседах, при допросах). От этого и будет зависеть наличие состава и возможность применения ст. 316 УК.

Остановимся на передаче преступнику правдивой информации, направленной на оказание ему содействия в том, чтобы избежать привлечения к ответственности. Например, знакомые скрывшегося (спрятавшегося) преступника, чтобы помочь ему избежать задержания, сообщают ему, как ведется розыск, изготовлен ли фоторобот, похож ли он на оригинал, где он размещен, где и как проверяются пассажиры автомашин, какие обнаружены следы преступления и т. д. Или, если в месте вероятного появления преступника организована засада, извещают его каким-то условным знаком, чтобы он знал, снята ли она, и т. д. Все подобные поступки, как направленные на оказание помощи преступнику, по своему значению не отличаются от предоставления ему убежища и от других способов сокрытия преступника и поэтому должны быть признаны информационными способами укрывательства.

Способом укрывательства следует признать также передачу с той же целью (оказать содействие преступнику) ложной информации оперативным сотрудникам милиции во время бесед при проведении оперативно-розыскных мероприятий.

Иначе следует решать вопрос, если потерпевший или свидетель, преследуя цель укрыть преступника от ответственности, сообщает ложную информацию при допросе. М. X. Хабибуллин, подробно проанализировав позиции разных авторов, пришел к выводу, что содеянное следует квалифицировать не как укрывательство, а как дачу ложных показаний, ибо указанные действия прямо предусмотрены специальными нормами о заведомо ложном доносе и заведомо ложных показаниях[447].

Д., присутствовавшая при совершении К. убийства, по договоренности с К. на допросах во время предварительного следствия отрицала причастность его к убийству. Д. была осуждена за укрывательство. Верховный Суд РСФСР признал это решение неправильным, так как Д. не принимала мер по сокрытию следов преступления, а дача ею ложных показаний не может считаться укрывательством. Поэтому действия Д. были квалифицированы как недонесение (которое в период рассмотрения дела признавалось преступлением)[448]. Вряд ли верно, что действия Д. были всего лишь недонесением, ибо они содержат признаки ложных показаний, однако следует согласиться с тем, что дача ложных показаний с целью освободить преступника от ответственности не может рассматриваться как способ укрывательства.

Исключение составляет ложная информация в виде самооговора, когда лицо выгораживает подлинного преступника путем признания себя виновным в этом преступлении. Такие действия, по нашему мнению, содержат как объективные (создание препятствий для установления подлинного виновника), так и субъективные (действия совершаются именно с этой целью) признаки укрывательства и тем самым причиняют правосудию вред, типичный для данного преступления. Поэтому такого рода самооговоры должны влечь ответственность по ст. 316 УК[449].

Укрывательство является длящимся преступлением. Оно начинается тогда, когда совершены действия, направленные на сокрытие преступления или преступника (или, при бездействии, когда лицу стало известно, что у него спрятался преступник либо хранятся следы преступления). Момент окончания укрывательства зависит от его способа: при уничтожении орудий, средств, следов преступления деяние окончено во время совершения указанных действий; если же укрыватель прячет преступника или следы преступления, то деяние длится до тех пор, пока оно не будет прекращено по воле виновного (явка с повинной, отказ преступнику в дальнейшем предоставлении убежища) либо помимо его желания (задержание преступника, изъятие укрываемых предметов). С одного из перечисленных событий и начинает течь срок давности привлечения к ответственности за укрывательство.

Вопрос о видах преступлений, заранее не обещанное укрывательство которых наказуемо, решался в законодательстве по-разному. В УК РСФСР были перечислены виды таких преступлений, в ст. 316 УК указана категория особо тяжких преступлений, к которым относятся умышленные деяния, за совершение которых предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше 10 лет или более строгое наказание (ч. 5 ст. 15 УК); следовательно, укрывательство всех других преступлений не наказуемо. Избирательное отношение к наказуемости заранее не обещанного укрывательства является в принципе правильным, так как само укрывательство относится к преступлениям небольшой тяжести, поэтому было бы неверно наказывать за укрывательство любых преступлений. Можно было бы установить ответственность за укрывательство также тяжких преступлений, но законодатель счел это нецелесообразным.

Субъективная сторона укрывательства заключается в прямом умысле: виновный осознает, что своим поведением способствует сокрытию преступления, совершенного исполнителем, и желает оказать подобное содействие. Спорными являются вопросы о возможности укрывательства также с косвенным умыслом и о пределах осознания того вида преступления, которое укрывается.

В литературе высказано мнение, что укрывательство возможно с косвенным умыслом, когда виновный сознательно допускает сокрытие преступника или следов преступления[450], другие же признают только прямой умысел, мотивируя это тем, что укрывательство — формальный состав и поэтому форма вины к последствиям не должна учитываться[451]. Не вдаваясь подробно в эту дискуссию (тем более, что она не имеет большого практического значения), все же отметим, что укрывательство как вид прикосновенности — понятие, родственное соучастию и, поскольку соучастие возможно с косвенным умыслом (в том числе в преступлениях с формальным составом), то допустимо с такой формой вины и укрывательство.

Так как наказуемо укрывательство только определенных преступлений (по ст. 316 УК — особо тяжких), возникает вопрос о том, обязательно ли виновный должен осознавать преступность укрываемого деяния, а также его тяжесть, подлежит ли учету его ошибка в этом отношении. Л. В. Лобанова вначале рассматривает частный случай, когда лицо укрыло общественно опасные действия другого, который впоследствии был признан невменяемым, и приходит к выводу, что в таком случае имеется фактическая ошибка, при которой укрыватель должен отвечать за покушение на укрывательство. В подтверждение этого вывода приводится соответствующий пример из судебной практики[452].

Вопрос об ответственности за укрывательство деяния, совершенного невменяемым, был предметом рассмотрения Верховным Судом РФ по делу М. В школу, директором которой была М, пришла за своей дочерью К., уединилась с ней в библиотеке и нанесла ей многочисленные побои, от которых дочь скончалась. Узнав об этом, М. предложила К. скрыть факт насилия, а затем С. по просьбе М. скрыл следы преступления. При рассмотрении дела К. об убийстве она была признана невменяемой.

М. была осуждена за подстрекательство к укрывательству по ст. 33 и ст. 316 УК. Заместитель Председателя Верховного Суда РФ внес протест, в котором поставил вопрос об отмене приговора и прекращении дела за отсутствием в действиях М. состава преступления, так как ст. 316 УК предусматривает уголовную ответственность за заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений, а К. совершила не преступление, а общественно опасное деяние. Однако Президиум Верховного Суда РФ оставил протест без удовлетворения, так как совершенное К. общественно опасное деяние предусмотрено п. «в», «д» ч. 2 ст. 105 УК и за заранее не обещанное укрывательство такого деяния, как и за укрывательство любого особо тяжкого преступления, наступает уголовная ответственность по ст. 316 УК. То обстоятельство, что впоследствии К. была признана невменяемой в отношении инкриминируемого ей деяния, не может влиять на оценку действий М.[453]

При рассмотрении этого дела вопрос о квалификации содеянного М. как покушения, видимо, вообще не обсуждался — возможно, потому, что М. совершила не укрывательство, а подстрекательство к нему. Однако по существу позиция Л. В. Лобановой соответствует правилам квалификации при фактической ошибке.

Далее Л. В. Лобанова рассматривает более общий случай и пишет, что формулировка ст. 316 УК не исключает объективное вменение, так как если гражданин еще способен провести грань между преступным и непреступным, то вряд ли ему по силам определить, каким по характеру и степени общественной опасности является укрываемое преступление[454].

По нашему мнению, необходимо различать две ситуации, касающиеся, во-первых, осознания укрывателем фактических обстоятельств совершенного исполнителем преступления и, во-вторых, его юридических признаков, от которых зависит категория преступления и отсюда наказуемость его укрывательства Например, исполнитель попросил кого-то спрятать похищенное имущество, сообщив, что завладел им путем кражи, хотя на самом деле был совершен разбой при особо квалифицирующих обстоятельствах (ч. 3 или 4 ст. 162 УК). В данном случае имеется фактическая ошибка, и если укрыватель не знал, не должен был и не мог знать о том, что был совершен разбой, то он не подлежит уголовной ответственности ввиду отсутствия вины.

Иначе следует решать вопрос, если фактические обстоятельства совершенного исполнителем особо тяжкого преступления укрывателю были известны, но он вообще не знал, что существуют категории преступлений, и тем более, что укрытое преступление относится к категории особо тяжких и за его сокрытие наступает уголовная ответственность. В этом случае налицо юридическая ошибка, которая, по общему правилу, не влияет на решение вопроса об ответственности, которая должна наступать на общих основаниях.

Субъектом укрывательства может быть любое вменяемое лицо, достигшее возраста уголовной ответственности. Однако не подлежат ответственности лица, совершившие укрываемое преступление, причем не только его исполнители, но и другие соучастники, так как ответственность за эти действия поглощает состав укрывательства.

В силу примечания к ст. 316 УК не подлежат ответственности супруг и близкий родственник того, кто совершил преступление. Близкими родственниками в соответствии с п. 4 ст. 5 УПК являются родители, дети, усыновители, усыновленные, родные братья и родные сестры, дедушка, бабушка, внуки.

Обстоятельством, исключающим ответственность укрывателя, может быть состояние крайней необходимости либо физическое или психическое принуждение (ст. 39, 40 УК).

К. в присутствии Ш. угрожал ножом С. Увидев нож, Ш. испугался и убежал. В его отсутствие К. убил С., затем, угрожая Ш., заставил его вернуться, взять деньги, принадлежавшие С., и вытереть следы ног, испачканных кровью. Верховный Суд СССР признал, что Ш. не подлежит ответственности ни за хищение денег, ни за укрывательство, так как он находился в состоянии крайней необходимости[455].

Заранее не обещанное укрывательство следует отличать от иных, похожих на него видов поведения. Это — пособничество в форме заранее обещанного укрывательства, другие действия, которые фактически затрудняют раскрытие преступлений, и, наконец, недонесение о преступлении.

Еще раз подчеркнем, что в ст. 316 УК говорится об укрывательстве, заранее не обещанном. Термин "заранее" относится не к самому укрывательству, а к моменту совершения преступления исполнителем. Если обещание укрыть было дано преступнику после совершения им преступления, но до укрывательства, оно считается заранее не обещанным. Следовательно, заранее обещанным признается укрывательство, которое было обещано исполнителю до или во время совершения им преступления. Такое укрывательство, как указывалось выше, является видом пособничества. Следовательно, различия между заранее обещанным и заранее не обещанным укрывательством заключаются в следующем: ответственность за заранее обещанное укрывательство наступает в отношении любых преступлений и квалифицируется по правилам о соучастии, т. е. по ст. 33 и соответствующей статье Особенной части о преступлении, совершенном исполнителем (при эксцессе исполнителя квалификация его действий и деяния пособника-укрывателя может наступать по разным нормам Особенной части УК); при заранее не обещанном укрывательстве ответственность наступает только за сокрытие особо тяжких преступлений и содеянное всегда квалифицируется по ст. 316 УК независимо от того, как квалифицированы действия исполнителя.

В п. 2 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 июля 1962 г. «О судебной практике по делам о заранее не обещанном укрывательстве преступлений, приобретении и сбыте заведомо похищенного имущества» указано, что укрывательство может быть признано соучастием не только если эти действия были обещаны исполнителю до или во время совершения преступления, но также и тогда, когда они по другим причинам (например, в силу систематического их совершения) давали основание исполнителю преступления рассчитывать на подобное содействие.

Следовательно, к заранее данному обещанию приравнивается прежнее поведение укрывателя, когда он ранее прятал самого преступника или следы преступлений, в связи с чем исполнитель, хотя и не договаривался заранее о сокрытии преступления в данном конкретном случае, но рассчитывал на подобное содействие. Такая помощь исполнителю обоснованно считается видом пособничества.

Укрывательство имеет общие черты с заранее не обещанными приобретением или сбытом имущества, заведомо добытого преступным путем (ст. 175 УК), ибо в результате, например, приобретения посторонним лицом похищенного кем-либо имущества или оказания услуги по его сбыту становится сложнее установить самого похитителя. Но между этими составами имеются различия. Первое из них заключается в том, что укрывать можно как самого преступника, так и предметы, имеющие отношение к преступлению, а приобретение и сбыт возможны только в отношении указанных предметов. Второе различие — в объективной стороне: по ст. 316 УК квалифицируется сокрытие предметов, т. е. ситуация, когда укрыватель только прячет их, владеет ими временно, но не приобретает их, не становится их собственником или не сбывает их, а для применения ст. 175 УК необходимо установить приобретение или сбыт таких предметов. Третье различие в том, что ст. 316 УК предусматривает ответственность за укрывательство только особо тяжких преступлений, а ст. 175 УК касается имущества, добытого путем совершения любых преступлений. Наконец, укрыватель стремится помочь исполнителю уклониться от ответственности, а при приобретении и сбыте виновный чаще всего преследует корыстную цель.

Действиями, похожими на укрывательство, является пользование плодами преступления (получение в дар, потребление и т. д.). М.Х. Хабибуллин, подробно исследовавший проблему и позиции разных авторов, пришел к выводу, что при пользовании плодами преступлений умысел не направлен на укрывательство и поэтому такое поведение не содержит признаков укрывательства, но при определенных условиях может влечь ответственность за приобретение имущества, добытого преступным путем[456].

С таким решением следует согласиться, так как в то время, когда обсуждался этот вопрос, пользование плодами преступления не представляло значительной общественной опасности — хотя оно встречалось нередко, но размеры этих плодов в большинстве случаев были сравнительно небольшими. Ситуация существенно изменилась с развитием рыночной экономики, когда появились крупные состояния, добытые незаконным путем, и у виновных возникла необходимость ввести их в легальный оборот. Поэтому среди преступлений в сфере экономики появилась ст. 174 УК (легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных незаконным путем). Ее недостатком в первоначальной редакции было то, что в ней не уточнялось, чьи средства отмываются — самого субъекта или других лиц. Федеральным законом от 7 августа 2001 г. норма была разделена на две — легализация средств, приобретенных другими лицами (ст. 174 УК) и самим лицом (ст. 174^1 УК). Первая из этих норм содержит некоторые признаки укрывательства, о котором говорится в ст. 316 УК, так как легализация направлена на сокрытие фактов приобретения имущества преступным путем. Однако, во-первых, в ст. 174 УК перечислены такие способы легализации (совершение финансовых операций и других сделок с денежными средствами или иным имуществом), которые возможны только в отношении имущественных преступлений, а укрывательство, предусмотренное ст. 316 УК, касается сокрытия любых преступлений и может совершаться и путем других действий.

Во-вторых, в ст. 174 УК указана специальная цель: придание правомерного вида владению, пользованию и распоряжению денежными средствами и имуществом, а укрывательство совершается с целью помочь преступнику избежать ответственности. Но такая же цель может преследоваться дополнительно и при легализации. Поэтому, если в конкретном случае налицо признаки и легализации, и укрывательства, то применяется ст. 174 УК, так как в данном отношении легализацию можно рассматривать как специальный вид укрывательства.

Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. УК дополнен ст. 127^1 (торговля людьми), в диспозиции которой одним из способов совершения преступления названо укрывательство. Как и любое укрывательство, оно заключается в сокрытии, но в ст. 127^1 УК, в отличие от ст. 316 УК, скрываемым является человек, ставший предметом торговли, и, кроме того, его укрывательство является частью процесса торговли людьми, а в ст. 316 УК указанные признаки отсутствуют.

От укрывательства следует отличать недонесение, которое ранее считалось преступлением (ст. 190 УК РСФСР 1960 г.), но не предусмотрено действующим законодательством. Недонесение — это несообщение органам власти о достоверно известном готовящемся или совершенном преступлении. Отличие заключается в том, что укрыватель оказывает помощь преступнику, чтобы он мог избежать ответственности, и тем самым противодействует раскрытию преступлений, а роль недоносителя иная: никаких действий в пользу преступника он не совершает, он бездействует — не сообщает органам власти об известных ему фактах чьего-либо преступного поведения и тем самым не содействует предупреждению и раскрытию преступления или поимке преступника.

Приведем типичный пример. Ф. присутствовал, когда З. выстрелом из ружья убил П. Поведение Ф. первоначально было квалифицировано как укрывательство. Однако Верховный Суд РФ признал такую квалификацию неправильной, ибо Ф. не совершил никаких действий по сокрытию преступления, он, будучи очевидцем преступления, лишь не сообщил об этом в соответствующие органы. Следовательно, его поведение является не укрывательством, а недонесением[457].

Декриминализация недонесения означает, что государство отказалось от возложения на всех граждан общей правовой обязанности оказывать содействие в предупреждении и расследовании преступлений под страхом уголовной ответственности за уклонение от выполнения указанной обязанности. Граждане не должны мешать расследованию, укрывая преступников; оказание же помощи властям становится обязанностью только в специально предусмотренных случаях, таких, как дача свидетельских показаний или совершение должностным лицом определенных действий, вытекающих из возложенных на него функций. Для остальных граждан участие в борьбе с преступностью — не юридическая обязанность, а моральный долг.

§ 2. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие познавательно-правоприменительный метод осуществления правосудия

2.1. Фальсификация доказательств (ст. 303 УК РФ)

Фальсификация доказательств как самостоятельный состав преступления в старом УК РСФСР не предусматривался. Его закрепление в УК РФ соответствует положению, возведенному в ранг конституционного: «При осуществлении правосудия не допускается использование доказательств, полученных с нарушением Федерального закона» (ст. 50 Конституции РФ).

Поскольку познание в процессуальной деятельности осуществляется преимущественно путем доказывания, ни уголовное, ни гражданское дело не может быть справедливо разрешено, если в основу процессуальных решений будет положена недоброкачественная доказательственная информация. Разоблачение же фальсификации сопряжено с немалыми трудностями, неоправданными затратами сил, времени и т. п. Поэтому, как верно замечено в юридической литературе, «преступным объявляется сам факт фальсификации независимо от наступивших последствий»[458].

В ст. 303 УК предусмотрено два самостоятельных основных состава преступления: в ч. 1 речь идет о фальсификации доказательств по гражданскому делу, а в ч. 2 — о фальсификации доказательств по уголовному делу.

Оба посягательства способны причинить вред процессу доказывания. Однако имеется и различие в объектах указанных преступлений.

Преступление, предусмотренное ч. 1 ст. 303 УК, своим основным объектом имеет общественные отношения, обеспечивающие поступление в распоряжение суда только доброкачественных (достоверных) доказательств по гражданскому делу. При этом понятие гражданского дела включает в себя дела, рассматриваемые не только по правилам ГПК, но и по правилам АПК[459]. В то же время следует подчеркнуть, что указанная норма не рассчитана на случаи фальсификации доказательств в конституционном либо административном судопроизводстве, поскольку эти виды процесса отделены на законодательном уровне от гражданского судопроизводства (ч. 2 ст. 118 Конституции РФ). Некоторые ученые справедливо считают такое положение пробелом в уголовном законодательстве[460].

Преступление, предусмотренное ч. 2 ст. 303 УК, посягает на общественные отношения, обеспечивающие поступление в компетентные органы и использование последними в уголовном процессе только достоверных доказательств.

Круг деяний, образующих объективную сторону, и в том, и в другом составе характеризуется в уголовном законе практически идентично. И в ч. 1, и в ч. 2 ст. 303 УК говорится о фальсификации доказательств.

Сам термин «фальсификация» (лат. «falsificare» — подделывать) обозначает подделывание чего-либо, искажение, подмену чего-либо подлинного ложным, мнимым[461].

Употребление этого термина в ст. 303 УК позволяет предположить, что Уголовным кодексом РФ предусматривается ответственность за подделывание доказательств, искажение доказательств и подмену доказательств.

Большинство ученых-процессуалистов разделяют мнение о неразрывном единстве содержания (фактических данных) и процессуальной формы (источников, в которых такие данные содержатся)[462]. Высказанные в юридической литературе иные суждения, в частности, суждение С. А. Голунского[463] вряд ли согласуются с содержанием процессуального законодательства.

Так, в соответствии с ГПК РФ доказательствами по делу являются полученные в предусмотренном порядке сведения, на основе которых суд устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования и возражения сторон, а также иные обстоятельства, имеющие значение для правильного разрешения дела. Эта сведения могут быть получены из объяснений сторон и третьих лиц, показаний свидетелей, письменных и вещественных доказательств, звукозаписей и видеозаписей, заключений экспертов (ч. 1 ст. 55). Сходная норма закреплена в ст. 64 АПК РФ. Принципиально не отличается и определение доказательств, данное в ч. 1 ст. 74 УПК РФ. Разница усматривается лишь в круге средств доказывания. В ч. 2 упомянутой статьи говорится: «В качестве доказательств допускаются:

1) показания подозреваемого, обвиняемого;

2) показания потерпевшего, свидетеля;

3) заключение и показания эксперта;

3.1) заключение и показания специалиста;

4) вещественные доказательства;

5) протоколы следственных и судебных действий;

6) иные документы».

Учеными-процессуалистами подчеркивается, что доказательства, рассматриваемые как неразрывное диалектическое единство содержания фактической информации с процессуальной формой ее получения и закрепления источника этих сведений, должны обладать такими свойствами, как допустимость, относимость, достоверность и конкретность[464].

В теории уголовного права высказаны обоснованные сомнения в том, что доказательства как предмет преступления, предусмотренного ст. 303 УК, обладают всеми этими признаками. «Достаточно лишь того, — пишут, например, А. Чучаев и И. Дворянсков, — чтобы они соответствовали условию относимости к делу (по крайней мере, чтобы это охватывалось сознанием виновного) и представлялись (собирались) надлежащим субъектом. Нельзя увязывать наличие предмета данного преступления с процедурой процессуального оформления доказательства. В противном случае деяния, направленные на искажение (фальсификацию) доказательств до их приобщения к делу, останутся ненаказуемыми»[465].

Системный подход к анализу ст. 303 УК, думается, позволяет заключить, что в ней идет речь не о всех доказательствах, перечень которых определен процессуальным законом, а лишь о таких, носителями которых являются неодушевленные предметы[466]. Искажение фактических данных самими живыми носителями информации либо воздействие на их волю в целях добиться подобного искажения предусмотрено другими нормами Уголовного кодекса (ст. 302, 307, 309 УК).

В юридической литературе в этой связи закономерно поднимается вопрос о том, могут ли быть предметом фальсификации показания различных лиц[467]. Думается, что сами показания как сведения, сообщенные на допросе, проведенном в ходе досудебного производства по уголовному делу или в суде (см., например, ст. 76-79 УПК РФ), сфальсифицированы быть не могут. Однако возможна фальсификация протоколов, посредством которых показания подвергаются закреплению, а также иных средств фиксации (звукозаписи, видеозаписи).

На основании изложенного о фальсификации доказательств можно говорить и как об искажении определенными способами фактических данных, имеющих существенное значение по делу, и как о видоизменении источников доказательств.

С учетом содержания самого термина «фальсификация» к ее способам следует относить подделку и подмену доказательств.

Названным термином, однако, не охватываются такие способы изменения совокупности фактических данных, имеющихся в деле, как уничтожение или изъятие доказательств. Но такие действия способны привести к тем же общественно опасным последствиям, что и, скажем, замена одних доказательств другими. Ведь умышленное искажение истины может иметь место и при выявлении доказательственных фактов, и при их процессуальном закреплении, и при их исследовании[468].

Трудности в установлении истины могут быть созданы и в результате отказа компетентного должностного лица в приобщении к делу имеющих значение данных. Но подобные действия не являются ни подменой, ни искажением, ни подделкой доказательств.

В свете сказанного представляется необходимым, чтобы в ст. 303 УК предусматривалась ответственность не только за применение тех способов искажения или сокрытия истины по делу, которые охватываются термином «фальсификация доказательств», но и за использование с той же целью других приемов воздействия на содержание или форму доказательств, а также за отказ либо уклонение от процессуального закрепления полученных фактических данных или от приобщения к делу существующих и имеющих доказательственное значение документов[469].

К вопросу о моменте окончания данного преступления следует, на наш взгляд, подходить дифференцированно, учитывая разницу в способах подделки или подмены доказательств, специфика которых в свою очередь зависит от субъекта фальсификации, от круга его полномочий в доказывании.

Если подделка или подмена производится на этапе представления доказательства лицом, участвующим в деле, его представителем (ч. 1 ст. 303 УК) либо защитником (ч. 2 ст. 303 УК), то преступление должно признаваться оконченным с момента приобщения этих доказательств к делу, поскольку только при этом условии таковые приобретают доказательственное значение. Если указанные лица осуществляют фальсификацию уже приобщенных к материалам дела предметов и документов при ознакомлении с ними, то преступление следует считать оконченным с момента искажения содержания или видоизменения подлинных доказательств либо их подмены.

Для фальсификации доказательств лицом, производящим расследование, моментом окончания преступления следует считать приобщение к материалам дела фальсифицированных доказательств[470].

Общим для всех этих случаев является то, что для квалификации деяния по ч. 1 и 2 ст. 303 УК не имеет значения, повлияла ли фальсификация на содержание процессуального акта. Важно, чтобы произошло изменение доказательственной базы (совокупности доказательств).

Фальсификация доказательств — преступление со специальным субъектом.

В качестве субъектов фальсификации доказательств по гражданскому делу (ч. 1 ст. 303 УК) закон называет лицо, участвующее в деле, и его представителя.

Согласно ст. 34 ГПК участвующими в деле признаются стороны; третьи лица; прокурор; лица, обращающиеся в суд за защитой прав, свобод и охраняемых законом интересов других лиц и вступающие в процесс с целью дачи заключения в случаях, предусмотренных ст. 4, 46 и 47 ГПК; заявители и заинтересованные лица по делам особого производства.

АПК к лицам, участвующим в деле, относит стороны, заявителей и заинтересованных лиц, третьих лиц, прокурора, государственные органы, органы местного самоуправления и иные органы, обратившиеся в арбитражный суд в случаях, предусмотренных данным законодательным актом (ст. 40).

Круг представителей лиц, участвующих в деле, конкретизирован в гл. 5 ГПК и гл. 6 АПК. При этом понятием «представитель» охватываются как законные представители, уполномоченные представители органов и организаций, так и представители, действующие на основании договора. В процессуальном законе при этом подчеркивается, что представителем в суде может быть дееспособное лицо с надлежащим образом оформленными и подтвержденными полномочиями. Определен также круг лиц, которые не могут быть представителями (ст. 59-60 АПК; ст. 49 ГПК).

Важно при этом подчеркнуть, что при составлении перечня субъектов преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 303 УК, необходимо учесть положения ст. 19-21 УК. Принимая это во внимание, мы можем заключить, что в качестве субъекта фальсификации доказательств по гражданскому делу может рассматриваться достигшее 16-летнего возраста вменяемое физическое лицо, занимающее в гражданском либо арбитражном процессе положение одного из участвующих в деле либо его представителя.

Субъектами фальсификации доказательств по уголовному делу в законе названы лицо, производящее дознание, следователь, прокурор и защитник. Характеристика указанных лиц дана при анализе ст. 295 УК. Соответственно фальсификация доказательств, совершенная другими, не указанными в ст. 303 УК лицами, не может преследоваться по данной статье и при наличии соответствующих признаков может оцениваться по ст. 292 или ст. 327 УК.

Возникает, однако, вопрос, а почему вне круга лиц, являющихся субъектами фальсификации доказательств, остался судья? Далеко не вся деятельность судьи протекает в условиях гласности. Процессуальные правила, к сожалению, не исключают изменение вершителями правосудия содержания или формы доказательств. В практике имели место случаи подлога судьями документов, в частности, протокола судебных заседаний[471].

Непонятно, почему подобные деяния либо вообще не наказываются в уголовном порядке, либо влекут ответственность в меньшем объеме. Ведь «резервная» ст. 292 УК может применяться лишь при условии совершения служебного подлога из корыстных или иных личных побуждений и только в том случае, если предметом подлога выступает официальный документ. Соответственно на случаи фальсификации доказательств, совершенной по другим мотивам, и на ситуации фальсификации иных доказательств данная статья не рассчитана. Затем, ее санкция менее сурова как по своему минимуму (штраф до 80 тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до шести месяцев), так и верхнему пределу (до двух лет лишения свободы), чем санкция ч. 2 ст. 303 УК (до трех лет лишения свободы с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет). Кроме того, квалификация по ст. 292 УК фальсификации доказательств, совершенной судьей, не учитывает природы данного посягательства, его направленности на правосудие как познавательно-правоприменительную деятельность.

В юридической литературе высказаны и другие предложения о расширении субъектного состава лиц, которые могут подлежать ответственности за фальсификацию доказательств по уголовному делу. К таким субъектам предлагается отнести потерпевшего, гражданского истца, гражданского ответчика и их представителей[472]. Такое предложение не лишено рационального зерна, поскольку названные лица, будучи наделены правом собирать и представлять письменные документы и предметы для приобщения их к уголовному делу в качестве доказательств (ч. 2 ст. 86 УПК), а также правом на ознакомление с материалами дела (ст. 216 УПК), не лишены возможности подделать либо подменить доказательства. В то же время мы полагаем, что пределы ответственности за фальсификацию доказательств, совершенную лицами, осуществляющими производство по делу, с одной стороны, и за фальсификацию доказательств, совершенную иными лицами, — с другой, должны различаться, поскольку во втором случае гораздо больше шансов для предотвращения влияния недостоверных данных на судьбу дела.

С этих же позиций представляется неоправданным уравнивание ответственности защитника за данное преступление с ответственностью за фальсификацию доказательств, совершенную лицом, производящим дознание, следователем либо прокурором. Роль защитника в процессуальном доказывании принципиально отличается от участия в этой деятельности дознавателя, следователя и прокурора. Принимать решения о приобщении к делу тех или иных предметов, документов и т. д. защитник не компетентен. Не вправе он и обязать к этому должностных лиц, осуществляющих предварительное расследование[473]. Не обладая же данными полномочиями, защитник не имеет возможности совершить действия, направленные на формирование недоброкачественных доказательств, которые по уровню общественной опасности отличались бы от подделки или подмены доказательств, совершенной потерпевшим, гражданским истцом, гражданским ответчиком либо лицами, участвующими в гражданском деле, а также представителями всех этих лиц.

Кроме того, при фальсификации доказательств, совершенной лицами, осуществляющими производство по делу, неизбежно причиняется вред и другому объекту уголовно-правовой охраны — отношениям службы в государственных органах.

Подводя итог сказанному, полагаем, что ответственность за фальсификацию доказательств должна быть дифференцирована в зависимости не от вида судопроизводства, а от объема полномочий, которыми наделен соответствующий субъект относительно участия в процессуальном доказывании.

Формой вины в составах фальсификации доказательств является прямой умысел. Виновный осознает, что он подделывает или подменяет соответствующие предметы или документы, создавая тем самым препятствия для установления истины по делу, и желает, чтобы они были приобщены к делу в качестве доказательств и (или) использованы как таковые. В содержание умысла лиц, осуществляющих производство по делу, включается также осознание факта процессуального закрепления недостоверных доказательств.

В ч. 3 ст. 303 УК законодатель предусматривает ответственность за фальсификацию доказательств по уголовному делу о тяжком или об особо тяжком преступлении, а равно за фальсификацию доказательств, повлекшую тяжкие последствия.

Если установление содержания признака фальсификации доказательств по уголовному делу о тяжком или об особо тяжком преступлении не вызывает особых трудностей в связи с тем, что понятие тяжкого и особо тяжкого преступления дано в законе (ч. 4 и 5 ст. 15 УК), то толкование понятия «фальсификация доказательств, повлекшая тяжкие последствия» такие затруднения способно вызвать.

Возникает, в частности, вопрос о том, какое значение имеет признак наступления тяжких последствий. Является ли он квалифицирующим признаком по отношению к деяниям, предусмотренным в ч. 1 и 2 ст. 303 УК[474], либо только по отношению к деянию, предусмотренному в ч. 2 данной статьи[475], или он входит в число признаков самостоятельного состава преступления?

На наш взгляд, используемая законодателем конструкция не исключает и третьего варианта ответа, хотя он, как правило, не принимается во внимание в юридической литературе. Рассмотрение состава преступления, предусмотренного в ч. 3 ст. 303 УК, в качестве самостоятельного дает возможность предположить, что он отличается от других разновидностей фальсификации доказательств не только тем, что деяние повлекло наступление тяжких последствий, но и другими признаками, в частности, субъектным составом. Круг субъектов данного преступления может быть установлен с учетом санкции рассматриваемой части анализируемой статьи. Санкция является кумулятивной, предусматривающей в качестве дополнительного наказания лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет. Соответственно и субъектом данного преступления может быть только лицо, чья должность или профессиональная либо иная деятельность связана с участием в процессе доказывания (прокурор, следователь, лицо, производящее дознание, лицо, занимающееся адвокатской практикой). Рассмотрение состава преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 303 УК, как самостоятельного позволяет относить к субъектам такого посягательства и судью.

Важно также выяснить, какие последствия фальсификации должны рассматриваться как тяжкие. Таковыми, безусловно, могут быть признаны те вредные результаты, которые вообще неисправимы или трудноисправимы и которые должны рассматриваться как тяжкие последствия любого деяния, в причинной связи с которым они находятся: смерть потерпевшего, его серьезное заболевание, психическое расстройство, самоубийство. В этом случае «тяжесть вреда должна определяться исходя не из специфики способа причинения, а из одинакового по значению объекта — жизни и здоровья»[476].

В то же время с учетом природы рассматриваемого преступления к его тяжким последствиям должны быть отнесены также результаты фальсификации, которые свидетельствуют о невыполнении задач правосудия: осуждение невиновного, назначение чрезмерно сурового наказания, уход от ответственности лица, виновного в преступлении, и др.

Психическое отношение к тяжким последствиям фальсификации доказательств, надо полагать, может выразиться как в умысле, так и в неосторожности.

Представляет интерес и выяснение соотношения фальсификации доказательств с некоторыми другими составами преступления, в частности, с предусмотренными ст. 292, 299, 300, 301, 302 и 309 УК.

Сопоставление диспозиций и санкций ст. 292 и ч. 2, 3 ст. 303 УК привело нас к выводу, что фальсификация доказательств, предметом которой выступают официальные документы, и служебный подлог должны квалифицироваться только по ч. 2 или ч. 3 ст. 303 УК, предусматривающей более суровое наказание, поскольку субъект не совершает каких-либо действий, не входящих в содержание объективной стороны данного преступления и не нарушает каких-либо объектов, которые бы охранялись только по ст. 292 УК РФ. В подобной ситуации подлог, совершенный следователем, дознавателем либо прокурором, есть один из возможных учтенных законодателем способов совершения фальсификации доказательств. Отсюда можно заключить, что одновременное применение ст. 292 и ч. 2 ст. 303 УК возможно лишь при реальной совокупности преступлений.

Иное соотношение между фальсификацией доказательств и преступлениями, предусмотренными ст. 299-301 УК. В том случае, когда она выступает способом совершения указанных преступлений, содеянное должно квалифицироваться по совокупности, поскольку состав фальсификации доказательств не является обязательным признаком для указанных составов преступлений. К тому же, как было установлено при построении нами классификации преступлений против правосудия, названные посягательства причиняют вред разным отношениям, складывающимся в сфере правосудия.

С учетом сказанного мы не разделяем отстаиваемого В. В. Демидовым мнения о том, что в случаях, когда фальсификация доказательств повлекла за собой последствия, предусмотренные ст. 299-301 УК, содеянное охватывается названными статьями и дополнительной квалификации по ст. 303 УК не требуется[477]. Существенная разница в признаках всех этих составов преступлений не позволяет рассматривать нормы, закрепленные в ст. 299-301 УК, с одной стороны, и ч. 2 ст. 303 УК, с другой, в качестве соотносящихся между собой специальных и общей норм.

В юридической литературе высказано суждение, будто принуждение к даче заведомо ложных показаний образует совокупность преступлений, предусмотренных ст. 302 и ст. 303 УК[478]. Нам эта позиция представляется неверной. Указанные посягательства предполагают совершенно разные, можно сказать, несовместимые способы получать искаженную информацию. Совершение преступления, предусмотренного ст. 302 УК, всегда есть воздействие на живых носителей доказательственной информации незаконными методами. Сам термин «фальсификация» означает, что недоброкачественные доказательства получаются без такого воздействия. Точно так же несовместимы составы преступлений, предусмотренные ст. 303 и 309 УК.

Фальсификация доказательств, сопряженная с получением взятки, также требует квалификации по совокупности.

Так, следователь прокуратуры Е. был осужден Волгоградским областным судом по п. «б», «в», «г» ч. 4 ст. 290 и ч. 3 ст. 303 УК.

Осуществляя производство по делу А., обвиняемого в убийстве, Е. потребовал от его матери взятку в размере 20 000 рублей за прекращение уголовного преследования. Получив ее согласие, Е. изъял из материалов дела и уничтожил уличающее А. письмо, в котором он фактически признавал свою вину в убийстве, просил брата оказать давление на свидетелей и договориться с экспертами о даче заведомо ложного заключения. Данное письмо Е. заменил другим, не имеющим значения для расследования. После этого Е. получил от матери А. обещанную денежную сумму[479].

Применительно к данной судом юридической оценке действий Е. возможны сомнения в части вменения в вину квалифицирующего признака «получение взятки путем вымогательства» и отсутствия в квалификации содеянного им указания на приготовление к незаконному освобождению от уголовной ответственности. Однако, квалифицировав действия Е. не только как получение взятки, но и как фальсификацию доказательств, Волгоградский областной суд поступил, на наш взгляд, правильно.

2.2. Вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта (ст. 305 УК)

В соответствии со ст. 118 Конституции РФ правосудие в Российской Федерации осуществляется только судом, причем судебная власть осуществляется посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства. Это значит, что только суд имеет право в результате рассмотрения дел выносить общеобязательные решения, которые затрагивают права и свободы граждан, интересы государственных, муниципальных, общественных и иных организаций. Поэтому одним из самых тяжких преступлений против правосудия, совершаемых должностными лицами его органов, является вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта (ст. 305 УК).

Основным объектом этого преступления является нормальная работа органов правосудия в самом широком ее смысле, а в более конкретном значении — общественные отношения, которые обеспечивают познавательно-правоприменительную деятельность суда[480]. В роли дополнительных объектов могут выступать отношения, содержанием которых в зависимости от конкретного дела выступают права и законные интересы граждан, общества и государства, нарушаемые в случае вынесения неправосудного судебного акта.

Объективная сторона преступления заключается в вынесении судьей (судьями) заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта. Значительный интерес представляет вопрос о том, о каких неправосудных актах идет речь в ст. 305 УК. В процессе развития законодательства их перечень претерпел значительные изменения. Вначале была предпринята попытка сделать его исчерпывающим: в ст. 111 УК РСФСР 1922 г. говорилось только о приговорах, первоначальная редакция ст. 114 УК РСФСР 1926 г. была такой же, однако в 1927 г. эта норма была дополнена указанием на решения и определения; в ст. 177 УК РСФСР 1960 г. были перечислены, кроме приведенных выше актов, также и постановления. В диспозиции ст. 305 УК РФ законодатель отказался от исчерпывающего перечисления видов судебных актов и указал на приговор, решение или иной судебный акт, в связи с чем возник вопрос о том, какие иные акты имеются в виду. Для ответа на него необходимо обратиться к конституционному и процессуальному законодательству (нормам УПК, ГПК, АПК, а также КоАП).

Прежде всего необходимо установить перечень всех судебных актов, выносимых при осуществлении конституционного, уголовного, гражданского и административного судопроизводства, а затем выделить те из них, которые могут быть предметом преступления, предусмотренного ст. 305 УК.

В соответствии со ст. 71 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» решения Конституционного Суда РФ выносятся в форме постановления или определения (решение по запросу о соблюдении установленного порядка выдвижения обвинения Президента РФ именуется заключением).

Значение видов судебных актов, выносимых при рассмотрении уголовных дел, содержится в ст. 5 УПК. Приговор — решение о виновности или невиновности подсудимого и назначении ему наказания либо об освобождении его от наказания, вынесенное судом первой или апелляционной инстанции (п. 28). К иным судебным актам следует отнести: вердикт — решение о виновности или невиновности подсудимого, вынесенное коллегией присяжных заседателей (п. 5); определение — любое решение за исключением приговора, вынесенное судом первой инстанции коллегиально, а также решение, вынесенное вышестоящим судом, за исключением суда апелляционной или надзорной инстанции, при пересмотре соответствующего судебного решения (п. 23); постановление — любое решение, за исключением приговора, вынесенное судьей единолично; решение, вынесенное президиумом суда при пересмотре соответствующего судебного решения, вступившего в законную силу (п. 25). Конкретно формы судебных актов, выносимых в отдельных видах производства, указаны в ст. 236, 316, 367, 378 и 408 УПК.

Дефиниции судебных актов по гражданским делам содержатся в ГПК. Решение — это постановление суда первой инстанции, которым дело разрешается по существу (ст. 191 ГПК). К иным судебным актам относятся: судебный приказ — судебное постановление, вынесенное судьей единолично на основании заявления кредитора о взыскании денежных сумм или об истребовании движимого имущества от должника по требованиям, предусмотренным ст. 125.2 ГПК (ст. 125.1 ГПК); определение — судебное постановление суда первой инстанции, которое не разрешает дела по существу (ст. 223 ГПК); кассационное определение — постановление, которым разрешается вопрос о правильности решения суда первой инстанции в пределах кассационной жалобы (ст. 311 ГПК), апелляционное решение или определение, которые выносятся в результате рассмотрения апелляционной жалобы на решение мирового судьи (ст. 318.10 ГПК); определение и постановление суда надзорной инстанции (ст. 332 ГПК). Кроме того, предусмотрена возможность вынесения судами частных определений (ст. 225, 313 ГПК).

В соответствии со ст. 15 АПК арбитражный суд принимает судебные акты в форме решения, постановления, определения. Решения выносятся арбитражным судом первой инстанции при рассмотрении дела по существу; арбитражные суды апелляционной и кассационной инстанций, а также Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ по результатам пересмотра судебных актов в порядке надзора выносят постановления; все иные акты арбитражных судов именуются определениями.

Судебные акты, выносимые в процессе рассмотрения дел об административных правонарушениях, именуются в ст. 29.9 КоАП постановлениями или определениями, а ст. 29.13 предусматривает также возможность вынесения представлений об устранении причин и условий, способствовавших совершению административного правонарушения. Наименования актов, которые выносит вышестоящий суд при рассмотрении жалоб на постановления нижестоящих судов, законом не установлены, практически их называют постановлениями.

К сфере действия ст. 305 УК относятся только такие судебные акты, которые решают вопросы по существу, поэтому не являются ее предметом акты, которыми разрешаются организационные вопросы, возникающие во время ведения судебных процессов (например, о порядке исследования доказательств, переносе судебного заседания и т. д.); соответственно не относятся к предмету преступления также частные определения[481], представления об устранении причин и условий, способствовавших совершению административного правонарушения. Таким образом, суть не в названии судебного акта, а в его содержании. В этом смысле бесспорно, что в ст. 305 УК имеются в виду судебные акты, которыми завершается рассмотрение дела в суде любой инстанции (приговор по уголовному делу, решение по гражданскому делу, постановление по делу об административном правонарушении и т. д.) либо предопределяется вывод о виновности (невиновности) по уголовному делу (вердикт присяжных заседателей).

К иным судебным актам, о которых говорится в ст. 305 УК, следует отнести также решения, которые, хотя и не завершают рассмотрение дела, но затрагивают основные права и свободы человека, в частности, гарантированную ст. 46 Конституции РФ судебную защиту прав и свобод, важнейшими составляющими которой являются доступ к правосудию и возможность обжалования в суде решений и действий (или бездействия) органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и должностных лиц. К таким актам следует отнести постановление суда о заключении под стражу, которое может содержать все признаки состава, предусмотренного ст. 305 УК. Однако ответственность за незаконное заключение под стражу прямо предусмотрена в специальной норме — ч. 2 ст. 301 УК. Поэтому по правилам конкуренции должна применяться ст. 301 УК. В то же время незаконное решение об изменении меры пресечения с заключения под стражу на другую либо о ее отмене способно повлечь ответственность по ст. 305 УК, так как подобные действия могут содержать все признаки неправосудного акта.

То же можно сказать и о решениях, принимаемых во время предварительного слушания по уголовному делу, если они предопределяют дальнейшее разрешение дела по существу — например, об исключении доказательств (ст. 235 УПК) или прекращении уголовного дела (п. 4 ч. 1 ст. 236 УПК).

Неправосудными в смысле ст. 305 УК могут быть также некоторые акты, вынесенные судом при рассмотрении вопросов, подлежащих рассмотрению при исполнении приговора (ст. 397 УПК) — например, о замене одного вида наказания другим, об условно-досрочном освобождении, об отмене условного осуждения, об исполнении приговора при наличии других неисполненных приговоров (ибо в этом случае суд определяет размер наказания, назначенного окончательно, по совокупности), о зачете времени содержания под стражей. К этой же группе следует отнести постановления судов о приведении приговора в соответствие с принятым после его вступления в силу новым более мягким уголовным законом либо о применении амнистии к лицам, отбывающим наказание.

Судебными актами, ограничивающими доступ к правосудию, являются также постановления по уголовным делам, вынесенные по жалобам на решения органов расследования или прокурора об отказе в возбуждении уголовного дела или его прекращении, ибо такие решения препятствуют расследованию дел и привлечению виновных к ответственности.

Аналогичные выводы следует сделать и в отношении судебных определений по гражданским делам, если эти акты хотя и не разрешают дело по существу, но препятствуют дальнейшему движению дела, т. е. это касается прекращения производства по делу (ст. 220 ГПК, ст. 151 АПК) или оставления заявления без рассмотрения (ст. 222 ГПК, ст. 149 АПК).

Важное значение для применения ст. 305 УК имеет уяснение понятия неправосудности судебного акта[482]. В общем виде можно сказать, что акт следует считать неправосудным, когда он вынесен с нарушением закона. Однако очевидно, что не любое отступление от требований закона содержит признаки анализируемого преступления, некоторые нарушения могут быть оценены как дисциплинарные проступки.

В общем виде судебный акт следует признать незаконным, во-первых, при отсутствии фактических оснований для его вынесения, когда выводы, которые сделаны в приговоре, решении и т. д., не соответствуют установленным фактам и подтверждающим их доказательствам; во-вторых, если были нарушены нормы материального права; в-третьих, если были существенно нарушены процессуальные условия вынесения судебного акта.

Конкретные проявления неправосудности акта, вынесенного по уголовному делу, могут заключаться в вынесении приговора, которым осужден невиновный или оправдан виновный, неправильно квалифицировано содеянное или за него назначено необоснованно суровое либо мягкое наказание.

Наиболее сложным является вопрос о том, нарушение каких процессуальных правил может свидетельствовать о наличии признаков состава ст. 305 УК. С. Ф. Милюков ссылался на ст. 342 УПК РСФСР, ибо в ней весьма четко были закреплены признаки неправосудности приговора, которые затем конкретизировались в ст. 343-347 УПК РСФСР[483], т. е. на нормы, регулирующие основания отмены или изменения судебного решения в кассационном порядке (в настоящее время это ст. 379 и ст. 380-383 УПК РФ).

Предложение С. Ф. Милюкова привлекает своей простотой, но вряд ли оно верно целиком. Следует согласиться с тем, что приговор будет неправосудным, если выводы суда не соответствуют фактическим обстоятельствам дела (ст. 380 УПК РФ); если был неправильно применен уголовный закон ввиду нарушения требований Общей части УК или неверной квалификации по норме Особенной части УК (ст. 382 УПК РФ); если приговор был несправедливым ввиду назначения необоснованно сурового или мягкого наказания (ст. 383 УПК РФ). Однако всегда ли можно признать приговор неправосудным в смысле ст. 305 УК, если при рассмотрении дела был нарушен уголовно-процессуальный закон, т. е. требования ст. 345 УПК РСФСР, а теперь аналогичной ей ст. 381 УПК РФ?

Сопоставление этих двух норм показывает, что принципиально они не отличаются друг от друга. Одно из отличий заключается в том, что в ст. 345 УПК РСФСР основанием было существенное нарушение уголовно-процессуального закона, а в названии ст. 381 УПК РФ термин «существенное» отсутствует; общая характеристика нарушений в той и другой норме практически совпадает, однако конкретный перечень абсолютных оснований отмены или изменения приговора разный; в обеих нормах содержится по семь одинаковых оснований, но в ст. 381 УПК РФ указаны еще четыре: нарушение права подсудимого пользоваться языком, которым он владеет, и помощью переводчика, непредоставление подсудимому права участвовать в прениях сторон и последнего слова, обоснование приговора доказательствами, признанными судом недопустимыми.

Видимо, не все нарушения процессуальных норм, даже если они обязательно влекут отмену либо изменение приговора, могут приравниваться к неправильному разрешению дела по существу, что является непременным условием неправосудности приговора как признака ст. 305 УК. На это обращено внимание в литературе: ряд авторов полагает, что состав, предусмотренный ст. 305 УК, есть лишь тогда, когда имело место существенное нарушение процессуального закона. При этом Ю. И. Кулешов указывает на то, что нарушение должно быть существенным, а непосредственная оценка отступления от закона в целях разграничения уголовно наказуемого деяния и дисциплинарного проступка должна даваться в каждом конкретном случае[484]. Другие авторы иногда приводят следующие примеры существенных нарушений: рассмотрение дела в отсутствие подсудимого в тех случаях, когда его присутствие обязательно, нарушение права на защиту[485], в том числе непредоставление последнего слова[486]. Приводится и пример противоположного характера: председательствующий, собственноручно написавший приговор, по рассеянности не подписал его, в результате, хотя все другие требования материального и процессуального права были соблюдены, приговор был отменен. По мнению В. К. Глистина такой судебный акт в уголовно-правовом смысле нельзя признать неправосудным, так как действия судьи не посягают на охраняемый анализируемой нормой объект — они не направлены на неправильное принятие решения по делу[487]. Это мнение представляется правильным.

Таким образом, не все нарушения уголовно-процессуального закона, перечисленные в ч. 2 ст. 381 УПК и безусловно влекущие отмену или изменение судебного решения, составляют объективную сторону ст. 305 УК, а лишь те из них, которые существенно нарушают принципы уголовного процесса, сформулированные в гл. 2 УПК, и, особенно, основные права и свободы его участников. К таковым относится большинство оснований, указанных в ч. 2 ст. 381 УПК), но приговор нельзя считать неправосудным, если нарушения заключались в отсутствии подписи судьи либо протокола судебного заседания (п. 10-11 ч. 2 ст. 381 УПК) (даже при заведомости этих нарушений), но все другие нормы материального или процессуального права были соблюдены.

Обязательным условием привлечения к уголовной ответственности по ст. 305 УК является отмена или изменение незаконного (неправосудного) судебного акта вышестоящим судом, ибо только тогда можно утверждать, что акт был незаконным; кроме того, при отмене (изменении) обязательно указывается, какие нарушения послужили основанием для такого решения.

Общепризнано, что состав анализируемого преступления формальный, однако различные мнения высказываются по поводу момента его окончания: большинство авторов полагает, что преступление окончено, когда судебный акт подписан судьей (судьями)[488], другие — когда этот акт оглашен[489], а Ю. И. Кулешов — когда принятый неправосудный акт порождает значимый для судопроизводства результат[490]. Правильной представляется первая из приведенных позиций — общественно опасным следует признать сам факт подписания неправосудного судебного акта, ибо в дальнейшем он должен и может быть исполнен в любое время (оглашение акта, а тем более вступление его в законную силу находятся за пределами данного состава).

Несмотря на формальный характер состава, возможна и неоконченная преступная деятельность. Приготовление может заключаться в подготовке документов, на основе которых планируется вынести неправосудный акт. Покушение как действия, непосредственно направленные на совершение преступления (ч. 3 ст. 30 УК), практически возможно, когда вопрос решается коллегией в составе нескольких судей и при составлении текста судебного акта в совещательной комнате кто-либо из них предлагает вынести заведомо для этого судьи неправосудное решение (тем более представляет его проект), а другие судьи не соглашаются с этим[491].

Субъектами преступления в диспозиции ст. 305 УК назван судья (судьи). Несомненно, речь идет о профессиональных судьях всех судов. Однако в литературе обсуждается вопрос, относятся ли к судьям в смысле ст. 305 УК непрофессиональные участники вынесения судебных решений, т. е. арбитражные и присяжные заседатели? Практически все авторы сходятся на том, что к судьям относятся арбитражные заседатели, но спорным оказался вопрос о статусе присяжных заседателей. Многие авторы прямо указывают на них как субъектов анализируемого преступления[492]; Л. В. Лобанова полагает, что в настоящее время они не могут нести ответственность за это деяние, но предлагает установить ее путем дополнения уголовного закона[493]; с этой позицией солидарен Ю. И. Кулешов[494].

Вряд ли есть сомнения в том, что судьями следует признавать всех, кто принимает участие в принятии судебных решений, в том числе заседателей. Конечно, между арбитражными заседателями, с одной стороны, и присяжными, с другой, имеются определенные отличия в функциях и формах участия в принятии решений. Арбитражные заседатели составляют одну скамью с профессиональными судьями и участвуют в решении всех вопросов по существу дела. Присяжные заседатели в соответствии с ст. 339 УПК решают только вопросы факта (доказано ли, что деяние имело место; доказано ли, что это деяние совершил подсудимый; виновен ли подсудимый в совершении этого деяния), а также, в случае признания подсудимого виновным, заслуживает ли он снисхождения, причем делают это отдельно от профессиональных судей и в результате выносят вердикт, вопросы же юридической квалификации и размера наказания решает судья без участия присяжных. Однако приведенные отличия не означают, что присяжные не являются судьями, ибо они решают важнейшие вопросы виновности и своим вердиктом в значительной мере предопределяют приговор судьи. Поэтому, с нашей точки зрения, вердикт присяжных — один из иных судебных актов, о которых говорится в ст. 305 УК, а присяжные заседатели и при нынешнем состоянии законодательства должны признаваться субъектами данного состава. В то же время следует согласиться с тем, что для устранения споров весьма желательно уточнить это положение путем внесения соответствующего дополнения в диспозицию ст. 305 УК.

Субъективная сторона преступления вытекает из диспозиции состава, в которой содержится указание на заведомость вынесения неправосудного приговора. Следовательно, формой вины может быть только прямой умысел — судья осознает, что вынесенный им приговор является неправосудным, и желает этого. При неосторожной вине, а тем более при добросовестном заблуждении судьи, типичных для многих судебных ошибок, уголовная ответственность по ст. 305 УК наступить не может. В этих случаях при определенных условиях может возникнуть вопрос о привлечении судьи к ответственности за халатность по ст. 293 УК; кардинальным же решением было бы установление в отдельной норме УК ответственности за вынесение неправосудного приговора по неосторожности[495].

Квалифицирующими обстоятельствами по ч. 2 ст. 305 УК являются вынесение незаконного приговора суда к лишению свободы или наступление иных тяжких последствий. Безусловно, под лишением свободы имеется в виду осуждение к этому виду наказания как на определенный срок (ст. 56 УК), так и пожизненно (ст. 57 УК). Однако при анализе данного обстоятельства возникают два вопроса. Первый из них — считать ли лишением свободы в смысле ч. 2 ст. 305 УК другие виды наказания, имеющие много общего с лишением свободы, а именно ограничение свободы (ст. 53 части (ст. 55 УК), арест (ст. 54 УК) и содержание в дисциплинарной воинской части. Эти виды наказаний по характеру правоограничений похожи на различные виды лишения свободы. Ограничение свободы имеет сходство с колонией-поселением (осужденный ограничен в свободе передвижения, находится под надзором и т. д.). На осужденных к аресту распространяются условия содержания, установленные для отбывающих лишение свободы в тюрьме (ч. 2 ст. 69 УИК); сходство ареста с лишением свободы подчеркивается и тем, что в соответствии с п. «а» ч. 1 ст. 71 УК при сложении наказаний одному дню лишения свободы соответствует один день ареста. Весьма похоже на лишение свободы содержание в дисциплинарной воинской части — помимо такого же, как и при аресте, равного соотношения между этими видами наказания при их сложении, в ст. 55 УК указано на возможность замены лишения свободы содержанием в дисциплинарной воинской части и, кроме того, при характеристике режима в ней ст. 157 УИК прямо отсылает к гл. 12 УИК, которая является составной частью раздела IV УИК, регулирующего исполнение наказания в виде лишения свободы.

Однако, несмотря на отмеченное сходство лишения свободы с арестом и содержанием в дисциплинарной воинской части, указание в ч. 2 ст. 305 УК на вынесение незаконного приговора к лишению свободы нельзя толковать расширительно и распространять его на другие виды наказания. Аргументом в пользу такого вывода является также и то, что максимальные сроки для этих видов значительно меньше (при аресте — 6 месяцев, при содержании в дисциплинарной воинской части — 2 года), чем при лишении свободы (до 30 лет или пожизненно).

Второй вопрос, дебатируемый в литературе, касается того, включает ли указание ч. 2 ст. 305 УК на осуждение к лишению свободы также условное осуждение с применением ст. 73 УК (аналогичная ситуация возникает и тогда, когда суд на основании ст. 82 УК применяет отсрочку отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей). Некоторые авторы полагают, что под приговором к лишению свободы в ч. 2 ст. 305 УК следует понимать и условное осуждение к этому виду наказания[496], другие же считают, что с таким мнением вряд ли можно согласиться[497].

При решении поставленного вопроса необходимо учитывать характер правоограничений, налагаемых при условном осуждении, по сравнению с теми случаями, когда лишение свободы подлежит фактическому отбыванию, а также изменения, внесенные в уголовное законодательство Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. Впервые в законе появился термин «реальное отбывание наказания», в противовес условному. Этот термин указан непосредственно в ст. 73 УК, где говорится о возможности исправления осужденного без реального отбывания наказания, а также в ст. 18 УК, регулирующей признаки рецидива. В п. «а» ч. 3 ст. 18 УК установлено, что рецидив признается опасным при совершении лицом тяжкого преступления, за которое оно осуждается к реальному лишению свободы, а в соответствии с п. «в» ч. 4 ст. 18 УК при признании рецидива не учитываются судимости за преступления, осуждение за которые признавалось условным либо по которым предоставлялась отсрочка исполнения приговора, если признание приговора условным или отсрочка не отменялись и лицо не направлялось для отбывания наказания в места лишения свободы. Таким образом, законодатель четко различает условное и реальное осуждение к лишению свободы, что вполне обоснованно, так как характер и содержание правоограничений в том и другом случае различаются весьма существенно.

Другое соображение вытекает из сопоставления между собой квалифицирующих обстоятельств, указанных в ч. 2 ст. 305 УК, где наряду с лишением свободы предусмотрено причинение иных тяжких последствий. По общему правилу стоящие в одном ряду квалифицирующие обстоятельства должны рассматриваться как равноценные, так как они могут влечь одинаковое наказание. И если реальное лишение свободы можно сопоставить с иными тяжкими последствиями, то было бы неверным распространить это и на лишение свободы, назначенное условно (ст. 73 УК), а также на случай отсрочки реального отбывания (ст. 82 УК). Поэтому представляется, что в этих случаях ч. 2 ст. 305 УК не должна применяться.

Иные тяжкие последствия, о которых говорится в ч. 2 ст. 305 УК, относятся к оценочным понятиям, не поддающимся точному определению; можно привести лишь их примерный перечень. Примерами могут служить осуждение невиновного или оправдание виновного в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления; самоубийство или покушение на самоубийство осужденного, ответчика, истца или его близких; психическое заболевание; крупный имущественный ущерб; разорение предприятия и т. п.[498] Этот перечень можно дополнить незаконным осуждением (или оправданием) нескольких лиц, причинением не только психического расстройства, но и других видов тяжкого вреда здоровью и т. д. Хотя в целом отношение к неправосудности приговора выступает в виде умысла, но вина к указанным последствиям может быть и неосторожной (ст. 27 УК).

2.3. Заведомо ложный донос (ст. 306 УК)

В ст. 306 УК предусмотрена ответственность за заведомо ложный донос о совершении преступления.

Термин «донос» в широком смысле слова означает сообщение кому-либо о чем-либо. Хотя с этической точки зрения этот термин несет в себе отрицательный заряд, однако сам по себе он не содержит ничего отрицательного, так как сообщение может касаться поступка, в действительности кем-либо совершенного, причем распространение такой информации может быть в принципе общественно полезным (например, сообщение о готовящемся преступлении, способствовавшее его предотвращению, либо о совершенном преступлении, когда это помогло найти и изобличить виновного).

Уголовные кодексы РСФСР 1926 г. и 1960 г. предусматривали уголовную ответственность за недонесение о некоторых видах готовящихся или совершенных преступлений, т. е. лицо подлежало ответственности, если ему было известно о преступлении, но оно не сообщило об этом.

При подготовке УК РФ в одном из вариантов проекта также предусматривалась ответственность за недонесение, но оно было названо несколько иначе — несообщение (что в общем-то не меняло сути дела, но несколько смягчало морально-этическую окраску оценки поведения доносителя), однако в окончательную редакцию УК РФ эта норма не вошла. Декриминализация недонесения означает, что сообщать или не сообщать кому-либо (в первую очередь, органам власти) о чьем-то преступлении стало личным делом каждого. Но терминологические колебания (недонесение-несообщение) показывают, что с этической точки зрения имеются некоторые сомнения в моральной оценке поведения того, кто сообщил (донес) о кем-то готовящемся или совершенном преступлении.

Принципиально иначе относятся и мораль, и право к лицам, совершающим ложный донос, под которым следует понимать заведомо ложное сообщение о совершении преступления.

Общественная опасность этого деяния заключается, во-первых, в том, что оно нарушает нормальную работу органов предварительного следствия, которые впустую тратят силы и средства на проверку или расследование преступления, вообще никем не совершенного (при этом практически неизбежны вызовы граждан, иногда проведение ревизий и экспертиз и других следственных действий). Во-вторых, если преступление фактически имело место, следствие может пойти по ложному пути, отвлекаясь от поиска действительного преступника. В-третьих, нарушаются интересы того лица, в отношении которого сделан ложный донос, особенно когда донос приводит к аресту, привлечению к уголовной ответственности и осуждению невиновного.

Опасность ложных доносов еще и в том, что они порождают в обществе атмосферу подозрительности и неуверенности, а в тоталитарных политических системах нередко используются как внешне законный способ борьбы с действительными или мнимыми противниками режима.

Таким образом, ложный донос посягает на нормальную работу органов правосудия, более конкретно — на урегулированную нормами уголовно-процессуального права деятельность органов дознания, следствия, прокуратуры и суда по решению вопроса о возбуждении уголовного дела (уголовного преследования)[499]. Следует добавить, что ложный донос может повлечь за собой не только возбуждение уголовного дела, но также привлечение к ответственности и осуждение невиновного лица, поэтому, когда донос делается в отношении определенного лица, нарушаются также и его интересы.

С объективной стороны ложный донос выражается в сообщении сведений, не соответствующих действительности. Это должны быть сведения о конкретном якобы совершенном преступлении, поэтому не может рассматриваться как ложный донос сделанное в общей форме сообщение о том, что на территории района, области совершаются преступления или что их совершает какое-то должностное лицо, например, берет взятки, но без указания конкретных фактов. Такое сообщение может быть основанием для возбуждения дела о клевете[500].

Если в момент ложного сообщения его содержанием было деяние, предусмотренное в то время уголовным законом, а впоследствии оно было декриминализировано, то, по нашему мнению, это означает декриминализацию одновременно и ложного доноса, т. е. ответственность за него исключается на основании ст. 10 УК.

Сведения о преступлении могут быть нескольких видов в зависимости от того, идет ли речь либо только о факте преступления, либо также о лице, якобы его совершившем. С учетом данного обстоятельства в Уголовном уложении 1903 г. ответственность предусматривалась в разных статьях: в ст. 156 речь шла о заведомо ложном сообщении органам власти о преступном деянии без указания на лицо, его совершившее, а в ст. 157 говорилось о заведомо ложном обвинении определенного лица.

В соответствии с Декретом СНК РСФСР от 24 ноября 1921 г. «О наказаниях за ложные доносы» и ст. 177 УК РСФСР 1922 г. обязательным признаком ложного доноса считалось указание в нем на совершение преступления определенным лицом, но в ст. 95 УК РСФСР 1926 г. и ст. 180 УК РСФСР 1960 г. таких указаний уже не было.

Нет их и в ст. 306 УК РФ. Следовательно, ложный донос будет, во-первых, когда сообщено о преступлении, которое вообще не было совершено, и даже без указания на лицо, якобы его совершившее. Практике известны случаи, когда виновный сообщал, будто кто-то его ограбил и забрал деньги, которые были выданы организацией под отчет для приобретения имущества, хотя фактически он израсходовал средства на свои нужды, и т. д. Второй вариант — когда преступление действительно было совершено, но не тем лицом, о котором сообщается в информации лжедоносчика, причем «исполнитель» преступления также может быть не указан, но может быть и прямо назван (например, указана фамилия «грабителя»). При этом не имеет значения, совершил ли преступление сам лжедоносчик или же кто-либо другой (например, сам сжег свою дачу, чтобы получить страховое возмещение, и подал заявление о поджоге или совершил автоаварию, а затем заявил, что ее совершил кто-то другой, угнавший его автомобиль). Возможны также случаи, когда лжедоносчику известен преступник, а в доносе указывается другое лицо, чтобы запутать следствие и помочь преступнику избежать ответственности.

Все перечисленные варианты не влияют на квалификацию преступления по ст. 306 УК, но могут быть учтены при назначении наказания, ибо при прочих равных условиях преступление более опасно, когда содержит указание на невиновное лицо как якобы совершившее преступление. Поэтому de lege ferenda следует поддержать предложение о дифференциации ответственности за эти виды доноса с тем, чтобы донос с указанием на определенное, фактически невиновное лицо наказывался строже, чем при отсутствии такого указания[501]. Более высокая степень опасности такого доноса вызвана тем, что в первом случае совершается посягательство на два объекта, а во втором — только на один из них.

Когда ложный донос связан с имитацией преступления, устроенной лжедоносчиком в соучастии с другими лицами, и целью доноса является направить следствие по ложному пути, то возможна квалификация по совокупности. Кассир договорился со своими знакомыми, что они инсценируют разбойное нападение на кассу и изымут деньги, которые впоследствии разделят с кассиром. После «нападения» кассир сообщил о происшедшем в милицию, но преступники были разоблачены. В данном случае кассир должен нести ответственность за участие в хищении и ложный донос.

Как прямо следует из текста ст. 306 УК, содержанием ложного доноса могут быть сведения только о преступлении, т. е. деянии, которое прямо предусмотрено в норме Особенной части и при наличии условий уголовной ответственности, предусмотренные в нормах Общей части. Ложное сообщение о каком-либо ином деликте (административном или дисциплинарном проступке, нарушении норм гражданского, семейного и других отраслей права), а также об аморальном поступке не является ложным доносом, но при наличии соответствующих признаков может служить основанием уголовной ответственности за клевету (ст. 129 УК).

Донос может касаться как оконченного, так и якобы готовящегося преступления, однако имеется в виду сообщение о приготовлении только к тяжкому или особо тяжкому преступлениям, так как в силу ч. 2 ст. 30 УК за приготовление к преступлениям других категорий уголовная ответственность не наступает, а поэтому в ложном сообщении не будет всех признаков ст. 306 УК. Ложное сообщение об обнаружении умысла (якобы кто-то высказал намерение совершить преступление) не может повлечь ответственность по ст. 306 УК, но при определенных условиях может рассматриваться как клевета (ст. 129 УК) либо как заведомо ложное сообщение об акте терроризма (ст. 207 УК).

В соответствии со ст. 140 УПК поводом для возбуждения уголовного дела является, в частности, заявление о преступлении. Однако спорным является вопрос об адресате такого заявления. В ст. 95 УК РСФСР 1926 г. прямо говорилось о заведомо ложном доносе органу судебно-следственной власти или иным, имеющим право возбуждать уголовное преследование должностным лицам. Но уже ст. 180 УК РСФСР 1960 г. не содержала такого указания, нет его и в ст. 306 УК РФ. Поскольку речь идет о сообщении о преступлении, то бесспорно, что состав будет, если сведения сообщаются властям, имеющим право возбуждать уголовное дело, к которым ст. 144-145 УПК относят орган дознания, дознавателя, следователя или прокурора.

Длительная дискуссия развернулась по поводу того, будет ли состав ложного доноса, если сообщения направляются в другие государственные учреждения, не имеющие права возбуждать уголовные дела, например, в органы законодательной (представительной) или исполнительной власти, общественные или другие организации.

Большинство авторов считает, что ложный донос будет и тогда, когда сообщение о преступлении направлено не только правоохранительным органам, но также другим государственным и общественным органам, призванным бороться с правонарушениями[502]. Однако есть и другое мнение: для ложного доноса необходимо, чтобы сведения сообщались именно органам, имеющим право возбуждать уголовное дело[503].

Более правильной представляется первая точка зрения. Во-первых, органы законодательной и исполнительной власти, получив сообщение о преступлении, обязаны передать его в ведомства, занимающиеся борьбой с преступностью, на что лжедоносчики и рассчитывают. Во-вторых, нужно учитывать российский менталитет — многие граждане, не доверяя правоохранительным органам, уверены в том, что обращение будет наиболее эффективным, когда оно направляется в самые высокие инстанции (Президенту РФ, депутатам Федерального Собрания, губернаторам субъектов Федерации), в средства массовой информации и т. д., ибо заявление получит широкую огласку и его проверка будет находиться под контролем. Более того, многие не знают, кто имеет право возбуждать уголовные дела, и могут ошибочно полагать, что таким правом обладает, например, налоговая инспекция.

Некоторые особенности касаются сообщений, направленных в суд. В соответствии с п. 6 ст. 108 УПК РСФСР суд имел право самостоятельно возбуждать уголовные дела, однако Конституционный Суд РФ в постановлении от 14 января 2000 г. № 1-П признал эту норму противоречащей Конституции РФ и тем самым аннулировал ее действие. В УПК РФ право суда возбуждать уголовные дела вообще не предусмотрено, но в соответствии со ст. 318 УПК РФ заявления по делам частного обвинения потерпевший может подавать непосредственно в суд. Поэтому в подобных случаях направление заведомо ложного заявления в суд содержит, безусловно, признаки ложного доноса. В иных же случаях суд можно приравнять к указанным выше органам власти, которые хотя и не имеют права возбуждать уголовные дела, но, с точки зрения лжедоносчика, могут этому способствовать.

Особенности связаны также с ложными сообщениями, направленными в средства массовой информации и опубликованными в них. Это весьма актуальный вопрос, связанный, в частности, с широким распространением «черного пиара» в период избирательных кампаний. Ряд авторов относят СМИ также к организациям, куда может быть направлен ложный донос[504]. Эта позиция представляется верной, тем более, что в ч. 2 ст. 144 УПК содержится предписание правоохранительным органам проводить проверку по сообщению о преступлении, распространенному в средствах массовой информации.

Однако круг адресатов ложного доноса не следует понимать слишком широко. Этого деяния не будет, если заявление адресуется руководителям предприятий и учреждений, которые не относятся к органам власти и которые, очевидно для доносчика, не имеют права возбуждать уголовное преследование (коммерческие организации, учреждения образования и культуры и т. д) и не обязаны передавать эти сведения в органы власти. В подобных случаях речь может идти об ответственности за клевету (ст. 129 УК).

Форма сообщения (способ передачи информации) может быть любой — устной или письменной, в том числе при направлении по почте, телеграфу. В связи с развитием сети Интернет и электронной почты возник вопрос, можно ли использовать их для ложного доноса. Интернет предназначен для распространения информации, причем помещать ее можно на определенный сайт и только в порядке, установленном владельцем этого сайта. Такая информация будет доступна всем, в том числе и правоохранительным органам. Однако если она не адресуется непосредственно им или кому-либо персонально, то подобные сообщения не могут рассматриваться как способ ложного доноса. В отличие от этого сообщение, направленное непосредственно на электронный адрес соответствующего органа власти, содержит все признаки ложного доноса.

Спорным является вопрос о том, можно ли считать ложным доносом анонимное заявление При этом речь может идти о двух видах такого заявления: во-первых, оно может быть вообще не подписано, и, во-вторых, в нем может содержаться подпись, но не подлинного автора заявления, а какого-либо другого лица, существующего в действительности или вымышленного (подобные заявления также следует считать анонимными). Ряд авторов считает, что анонимное сообщение следует рассматривать как ложный донос[505]. До принятия УПК РФ эта позиция не вызывала возражений, поскольку в ст. 110 УПК РСФСР, которая касалась заявлений о преступлении как повода для возбуждения уголовного дела, не содержалось никаких ограничений по поводу анонимных заявлений. Ситуация стала спорной с введением в действие нового УПК РФ, так как в ч. 7 ст. 141 УПК прямо указано, что анонимные заявления о преступлении не могут служить поводом для возбуждения уголовного дела. Отсюда сделан вывод о том, что анонимное заявление не может расцениваться как ложный донос[506].

Думается, что столь категоричное суждение является неправильным. В ч. 7 ст. 140 УПК содержится запрет возбуждать уголовное дело на основании лишь одного анонимного заявления, но это не исключает возможность проводить проверку анонимного сообщения, предусмотренную ст. 144 УПК, а в результате такой проверки при наличии определенных данных уже может быть возбуждено уголовное дело. Такого рода проверки по ложным анонимным заявлениям приводят к результатам, аналогичным результатам расследования по ложному доносу, т. е. мешают нормальной работе правоохранительных органов и могут нарушить интересы граждан, поэтому ложные анонимные заявления следует рассматривать как вид ложного доноса.

Уголовно-правовая оценка подобных действий обладает некоторыми особенностями, причем этот вопрос связан с более общей проблемой квалификации действий, заключающихся не в прямом обращении в органы, а в имитации (инсценировке) тем или иным способом якобы совершенных кем-либо уголовно наказуемых деяний (например, распространение листовок, плакатов, писем, содержащих призывы к совершению преступных действий, от имени лица, которое фактически не является их автором), когда автор (распространитель) указанных материалов рассчитывает на то, что эта информация дойдет до правоохранительных органов.

Одним из способов создания видимости совершения кем-либо определенных (противоправных или аморальных) действий является подбрасывание предметов, которые могут выполнить роль вещественных доказательств. Этот прием неоднократно использовался для завязки сюжета художественных произведений: роль таких подброшенных и неправильно оцененных доказательств играли носовой платок в трагедии Шекспира «Отелло» и браслет в драме Лермонтова «Маскарад». Хотя эти «вещдоки» были подброшены не властям, а супругам, т. е. речь может идти не о доносе, а о клевете, суть постановки проблемы не меняется.

Вот пример из собственной практики. В конце 50-х годов в поселке появилось несколько листовок с призывом к рабочим ломать механизмы, срывать выполнение плана и т. д. На одной листовке стояла слегка замаскированная подпись жительницы поселка, на другой — ее инициалы. Следствие выяснило, что автором листовок был житель поселка, который изготовил их на почве личной мести этой женщине с целью добиться ее ареста. Действия виновного по внешним признакам напоминали подстрекательство к диверсии, однако такая квалификация была бы неправильной ввиду отсутствия цели подрыва экономики. С учетом направленности умысла он был осужден за заведомо ложный донос с обвинением в тяжком преступлении и с искусственным созданием доказательств обвинения по ч. 2 ст. 95 УК РСФСР 1926 г. (ныне это была бы ч. 3 ст. 306 УК РФ).

Решение представляется правильным с точки зрения объекта и субъективной стороны. Некоторые сомнения могут касаться объективной стороны. Для уяснения этого вопроса обратимся к анализу, проведенному Л. В. Лобановой. По ее мнению, поводом к возбуждению уголовного дела является и непосредственное обнаружение органом дознания, следователем или прокурором признаков преступления, причем указанные признаки могут быть обнаружены компетентными органами и в результате инсценировки преступления. Подобные действия столь же опасны для правосудия, как и заведомо ложный донос. Квалифицировать их как фальсификацию доказательств по ч. 2 ст. 303 УК нельзя, так как там предусмотрен специальный субъект. Поэтому Л. В. Лобанова делает вывод, что содержание признаков объективной стороны состава преступления, предусмотренного ст. 306 УК, должно быть более широким, чем донос как таковой, и должно включать в себя все случаи совершения действий, направленных на то, чтобы компетентные органы получили ложную информацию о совершении преступления[507].

В. В. Векленко, анализируя проблему, указывал, что введение следствия в заблуждение может проявляться не только в ложном сообщении о преступлении, но и в активных физических действиях, направленных на привлечение к уголовной ответственности лица, непричастного к его совершению. Такими формами поведения могут выступать:

— полное либо частичное изменение обстановки после совершения действительного преступления с целью направить расследование в ложном направлении;

— инсценировка совершения невиновным преступления;

— фальсификация отдельных обстоятельств того или иного события для придания ему видимости совершенного преступления и т. п.

В результате В. В. Векленко делает вывод, что такие действия прямо не подпадают под признаки заведомо ложного доноса, поэтому требуется дополнить УК специальной нормой об ответственности за умышленные действия, направленные на введение органов дознания, следствия и суда в заблуждение относительно виновности лица, непричастного к совершению преступления[508].

Таким образом, позиции Л. В. Лобановой и В. В. Векленко в принципе совпадают. По их мнению, для квалификации указанных действий как ложного доноса требуется дополнение УК новой нормой. Однако, пока закон не изменен, вполне правомерным является толкование, которое позволяет привлекать к ответственности за ложный донос в случаях, когда виновный использовал своеобразные, «нетрадиционные» способы распространения ложной информации (как в приведенном примере распространения листовок), так как в ст. 306 УК не содержится никаких ограничений по поводу способа совершения преступления. В подобных случаях можно говорить о допустимом расширительном понимании объективной стороны ложного доноса, но не о применении закона по аналогии, которая запрещена в уголовном праве.

Однако не любое ложное сообщение о преступлении содержит признаки ложного доноса. Практике известны случаи, когда в имитации похищения человека участвует сам «похищенный», который просит родственников уплатить выкуп, намереваясь разделить его с «похитителями». В содеянном имеются признаки вымогательства (ст. 163 УК) и некоторое сходство с ложным доносом, но квалифицировать такие действия дополнительно по ст. 306 УК нельзя, так как нет посягательства на деятельность правоохранительных органов — наоборот, «лжепотерпевшие» настаивают на том, чтобы сведения о похищении не были сообщены властям.

С. Юдушкин высказал своеобразную точку зрения, существенно ограничивающую основания ответственности за ложный донос с учетом процедуры его оформления. Согласно его позиции состав ложного доноса будет только тогда, когда заявитель был предупрежден об ответственности за это деяние, о чем сделана отметка в протоколе. Вывод обосновывался тем, что такое требование содержалось в ст. 110 УПК РСФСР[509]. В настоящее время аналогичный порядок предусмотрен в ч. 6 ст. 141 УПК РФ.

Однако приведенный аргумент не нашел поддержки ни в литературе, ни в судебной практике. М. X. Хабибуллин писал, что, хотя предупреждение об ответственности за ложный донос имеет большое превентивное значение, но закон не требует, чтобы лжедоносчик во всех случаях был предупрежден об уголовной ответственности. Оттого, что он не предупрежден, общественная опасность его действия не становится меньше. Кроме того, при подобном понимании состава ложного доноса не было бы речи о привлечении к ответственности в случаях использования почты и в иных случаях, когда не было сделано предупреждение[510]. А. Д. Прошляков указывал, что факт письменного предупреждения заявителя об уголовной ответственности за заведомо ложный донос имеет лишь предупредительное значение и не является обязательным признаком состава преступления, предусмотренного ст. 306 УК[511]. Соглашаясь с этим выводом, Ю. И. Кулешов приводит пример из судебной практики. Верховный Суд РФ при рассмотрении дела В. указал: «Диспозиция статьи 180 УК РСФСР (статья 306 УК РФ) не содержит требований о том, что уголовной ответственности по указанному закону подлежит лицо, обратившееся в соответствующие органы с заведомо ложным доносом лишь будучи предупрежденным об уголовной ответственности за последствия такого обращения»[512].

Хотя требование предупредить об ответственности за ложный донос содержится в ч. 6 ст. 141 УПК, все же более важным является уголовно-правовой принцип, в соответствии с которым незнание уголовного закона не освобождает от ответственности, тем более, что общественная опасность (социальная вредность) ложных доносов очевидна для любого человека.

С объективной стороной ложного доноса связан вопрос о конструкции этого состава (материальный или формальный), а следовательно, и о возможности приготовления, покушения и добровольного отказа. Все авторы признают, что данный состав формальный, поэтому последствия доноса в виде возбуждения уголовного дела, привлечения к ответственности и осуждения жертвы доноса находятся за пределами состава. Однако по поводу критериев «формальности» состава и отсюда момента его окончания высказаны различные мнения. Бесспорно, если доносчик передает сообщение непосредственно сотруднику правоохранительного органа, в этот момент состав преступления окончен. Споры касаются случаев, когда между направлением сообщения и его получением компетентным органом имеется разрыв во времени, например, когда сообщение направляется в эти органы через другое лицо, по почте или подается в другие органы власти, которые сами не могут возбудить уголовное дело.

Большинство авторов считает, что ложный донос окончен, когда сообщение получено органами, имеющими право возбудить уголовное дело[513]. Эта позиция представляется правильной, а потому следует признать, что возможны приготовление к ложному доносу и покушение на него.

Приготовлением будет изготовление заведомо ложного сообщения, но наказуемо оно лишь тогда, когда содержит признаки ч. 3 ст. 306 УК, т. е. соединено с искусственным созданием доказательств обвинения. Приготовление к ложному доносу, предусмотренному в ч. 1 и 2 ст. 306 УК, не наказуемо в силу ч. 2 ст. 30 УК, так как эти деяния относятся к преступлениям небольшой или средней тяжести.

Покушением на ложный донос следует считать направление сообщения, которое еще не поступило в органы, имеющие право возбудить уголовное дело. Поэтому до окончания преступления (получения сообщения этими органами) возможен добровольный отказ, который исключает уголовную ответственность за приготовление или покушение. Добровольный отказ при приготовлении может заключаться в окончательном прекращении дальнейших действий, а при покушении обязательно совершение активных действий по предотвращению поступления сообщения в правоохранительные органы (например, если сообщение передается через другое лицо, то виновный должен забрать у него сообщение до передачи в правоохранительный орган).

Возможно также деятельное раскаяние, когда после получения органами ложного доноса его автор обращается в эти органы и заявляет, что сообщение было ложным. Такие действия следует рассматривать как добровольную явку с повинной и способствование раскрытию преступления, которые в силу ч. 1 ст. 75 УК могут быть основаниями для освобождения от уголовной ответственности. Однако это касается только ложного доноса, предусмотренного ч. 1 или 2 ст. 306 УК, так как квалифицированный ложный донос (ч. 3 ст. 306 УК) относится к тяжким преступлениям, а специального примечания об освобождении от ответственности в ст. 306 УК нет. Следует согласиться с Л. В. Лобановой в том, что желательно дополнить УК такой поощрительной нормой[514].

Субъектом ложного доноса может быть любое лицо. Но некоторые особенности имеются в отношении дел частного и частнопубличного обвинения и в тех случаях, когда донос совершило должностное лицо.

В соответствии со ст. 20 УПК дела частного и частнопубличного обвинения возбуждаются не иначе, как по заявлению потерпевшего, поэтому субъектом ложного доноса по таким делам может быть только лицо, выдающее себя за потерпевшего.

Когда донос совершает должностное лицо с использованием своего служебного положения, при наличии всех других признаков преступного злоупотребления ответственность должна наступать за злоупотребление должностными полномочиями по ст. 285 УК[515]; соответственно для лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческой или иной организации, — по ст. 201 УК. Высказано также мнение, что в подобных случаях содеянное следует квалифицировать либо только как злоупотребление, либо по совокупности с ложным доносом с учетом соотношения их санкций[516], либо что квалификация всегда должна даваться по совокупности этих преступлений[517]. Последняя позиция представляется более предпочтительной, так как составы ложного доноса и должностного злоупотребления посягают на разные объекты и не находятся в отношениях конкуренции.

Специального рассмотрения заслуживает весьма спорный вопрос о возможности привлечения к уголовной ответственности за ложный донос лица, совершившего преступление (или, по крайней мере, подозреваемого либо обвиняемого в этом), если это лицо с целью избежать ответственности сообщает заведомо ложную информацию о совершении преступления каким-либо другим лицом. Речь идет о ситуациях, когда, например, лицо приписывает совершение преступления, в котором его обвиняют, другому либо преуменьшает свою роль за счет соучастников и т. д., причем эти заявления оказываются ложными. Частным случаем являются ложные заявления о том, что при допросах применялись незаконные принудительные меры, в результате чего допрашиваемые признались в преступлении. Впоследствии эти лица отказываются от сделанных признаний, причем заявления о незаконных методах воздействия делаются с целью добиться исключения признаний из числа доказательств.

В литературе предложен ряд критериев для решения поставленного вопроса.

В. А. Блинников и В. С. Устинов утверждают, что ложный донос лица, совершившего преступление, должен квалифицироваться по ст. 306 УК в тех случаях, когда оговор невиновного лица совершается субъектом до возбуждения против него уголовного преследования, а оговор после этого не образует ложного доноса[518]. На такой вывод повлияло, видимо, то обстоятельство, что после возбуждения дела производится допрос, при котором оговор оформляется как ложное показание, а лицо, подозреваемое или обвиняемое в совершении преступления, не подлежит ответственности за ложные показания по ст. 307 УК. Однако приведенный критерий не может быть положен в основу отграничения наказуемого доноса от ненаказуемого, ибо суть проблемы не в процессуальном статусе лица и форме ложной информации (в виде заявления или показаний), а в том, относится ли эта информация к предмету доказывания, а также была ли она предоставлена с целью самозащиты от обвинения (путем обвинения в данном преступлении другого лица) либо с другой целью (например, опорочить следствие).

Господствующая в литературе и судебной практике позиция заключается в том, что, если ложные сведения относятся к предъявленному обвинению (предмету доказывания) и сделаны с целью самозащиты, ответственность за ложный донос не наступает, в иных же случаях она наступает на общих основаниях. Однако не все авторы полностью согласны с таким решением.

Анализ их позиций начнем с примеров из судебной практики. В обзоре судебной практики Верховного Суда РФ за второе полугодие 1997 г. приведен следующий тезис по делу Н.: «Заведомо ложные показания подозреваемого о совершении преступления другим лицом заведомо ложный донос не образуют, поскольку были даны с целью уклониться от уголовной ответственности и являлись способом защиты от обвинения. Приговор по ч. 2 ст. 306 УК РФ отменен, и дело прекращено за отсутствием состава преступления»[519]. Хотя в тезисе обстоятельства дела изложены кратко, смысл понятен и заключается в том, что суд не признал ложным доносом ложное заявление Н. о том, будто инкриминируемое ему преступление совершил кто-то другой.

Более развернуто позиция Верховного Суда РСФСР изложена в постановлении Президиума по делу С. Приговором районного суда С. был осужден по ч. 2 ст. 180 УК РСФСР за ложный донос о совершении преступления, соединенный с обвинением в тяжком преступлении (соответствует ч. 2 ст. 306 УК РФ).

Будучи привлечен к уголовной ответственности за совершение автотранспортного преступления, С. с целью отомстить следователю К. за неблагоприятный исход следствия сделал заведомо ложное заявление о том, что К. и другой следователь — Т. избили его, причинив сотрясение мозга. Для подтверждения этого факта С. обращался в медицинские учреждения с жалобами на головную боль, головокружение и т. п. Тем самым он необоснованно обвинил следователей в совершении тяжкого преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 171 УК РСФСР (превышение служебных полномочий, сопровождавшееся насилием).

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР приговор отменила и дело прекратила за отсутствием состава преступления, сославшись на то, что С. совершил ложный донос с целью скомпрометировать следователя К. и тем самым поставить под сомнение результаты следствия по обвинению его в совершении преступления, предусмотренного ст. 211 УК РСФСР (ст. 264 УК РФ). Расценив названные действия С. как метод защиты от предъявленного обвинения, Судебная коллегия указала, что С. не может быть привлечен за них к уголовной ответственности, поскольку таковая для обвиняемого, подсудимого и осужденного уголовно-процессуальным законом не предусмотрена.

Президиум Верховного Суда РСФСР отменил определение Судебной коллегии и оставил приговор в силе. В обоснование этого решения Президиум указал, что, реализуя право на защиту, обвиняемый действительно вправе активно воздействовать на ход расследования и судебного разбирательства, представляя доказательства по поводу предъявленного обвинения с целью оправдать себя или смягчить ответственность. При этом обвиняемый не подлежит ответственности за заведомо ложные показания о любых обстоятельствах, имеющих значение для дела.

Заявление же С., содержащее ложный донос, не было продиктовано соображениями защиты по поводу предъявленного обвинения и не имело отношения к расследуемому в отношении него делу об автотранспортном преступлении. С. совершил ложный донос, желая отомстить следователям, при этом его действия были направлены не только против их законных интересов, но и против правильной деятельности органов предварительного следствия.

Далее Президиум указал, что субъектом заведомо ложного доноса может быть любое лицо, в том числе подозреваемое или обвиняемое в совершении другого преступления. Поэтому ложное сообщение С. в соответствующие органы о якобы имевшем место избиении его следователями образует состав преступления, предусмотренный ч. 2 ст. 180 УК РСФСР (ст. 306 УК РФ).

К постановлению дан редакционный комментарий, в котором указано, что диспозиция ст. 180 УК РСФСР (ст. 306 УК РФ) не содержит каких-либо специальных указаний о субъекте данного состава в отличие от диспозиции ст. 181 УК РСФСР (ст. 307 УК РФ), устанавливающей, что субъектом заведомо ложного показания является только свидетель или потерпевший. В том случае, когда обвиняемый дает заведомо ложные показания, касающиеся других лиц, заявляя, например, что преступление совершил не он, и указывает на другое лицо как на преступника или принижает свою роль в совершении преступления за счет соучастников, его действия следует рассматривать как допустимый метод защиты. Если же обвиняемый совершает заведомо ложный донос, выходя за пределы предъявленного ему обвинения, как в случае с С., он подлежит ответственности за ложный донос[520].

Сопоставление решений по приведенным делам Н. и С. показывает, что они вполне согласуются между собой, и означает, что решение вопроса об ответственности за ложный донос, в котором содержится сообщение о совершении кем-то преступления, зависит в первую очередь от цели доноса: если целью была самозащита от предъявленного обвинения, то ответственность не наступает, а если лжедоносчик преследовал другую цель (например, отомстить следователю) и это никак не могло сказаться на доказанности вины лжедоносчика по предъявленному ему обвинению, то ответственность за ложный донос наступает на общих основаниях.

Привлечение к ответственности по ст. 306 УК за оговор невиновного лица, когда он не был средством самозащиты от обвинения, никем не оспаривается. Однако ряд авторов полагает, что ответственность должна наступать также тогда, когда ложный донос используется как средство самозащиты.

Л. В. Лобанова аргументирует свою позицию следующим образом: «Не беззащитны ли перед ложными заявлениями обвиняемого те лица, которых он решил оговорить в инкриминируемом ему преступлении?» И далее: «Честь и достоинство гражданина должны быть надежно защищены, в том числе и от посягательства тех лиц, чьи показания не могут быть расценены как лжесвидетельство»[521].

Еще более серьезные доводы приводят прокурор Республики Татарстан С. Нафиев и его помощник А. Васин, которые утверждают, что сложившаяся практика, не признающая возможности привлечения к ответственности лжедоносчика, противоречит Конституции РФ, которая допускает не любые способы защиты, а только те, которые не запрещены законом. Это означает, что право на защиту не является абсолютным и его осуществление не должно нарушать права и свободы других граждан. Стремясь же обелить себя перед следствием и судом посредством необоснованного перекладывания вины на другого человека, обвиняемый (подозреваемый) посягает на ряд прав и свобод, гарантированных Конституцией и законами РФ: достоинство личности, права на свободу и личную неприкосновенность и на защиту чести и доброго имени. Поэтому сообщение заведомо ложной информации такого рода должно квалифицироваться по ст. 306 УК[522]. Эту позицию поддержал прокурор одного из районов Республики Татарстан М. Николаев, который привел в пример ситуацию, когда обвиняемый «уличал» сотрудника милиции в применении насилия для получения «нужных» показаний, однако эти обвинения оказались надуманными, в связи с чем обвиняемый был осужден по ст. 306 УК[523].

Несмотря на сходство аргументации в приведенных высказываниях, все же выводы их авторов различаются между собой: по мнению С. Нафиева, А. Васина и М. Николаева, оговор заведомо невиновного лица как средство самозащиты уже в настоящее время следует квалифицировать по ст. 306 УК, а Л. В. Лобанова полагает, что в подобных случаях возможно привлечение к ответственности за клевету (ст. 129 УК), но такая квалификация оговора заведомо невиновного лица в совершении преступления вряд ли полностью отражает общественную опасность и специфику преступления, ибо потерпевший от оговора становится объектом внимания правоохранительных органов или оказывается в более затруднительном положении, чем находился ранее[524]. Выход из положения Л. В. Лобанова видит в конструировании самостоятельного состава, которым бы охватывались не только случаи оговора заведомо невиновного лица, но и факты искусственного создания обвиняемым доказательств совершения преступления другим лицом. При этом, поскольку оговор является средством самозащиты, данное деяние должно наказываться менее строго, чем ложный донос[525].

Заметим, что оговор заведомо невиновного лица предусматривался как отягчающее обстоятельство в п. 11 ст. 39 УК РСФСР, но не включен в перечень отягчающих обстоятельств в ч. 1 ст. 63 УК РФ. И причина не только в том, что суды не ссылались на это обстоятельство, а в том, что оно было практически неприменимо. Его нельзя было учесть при осуждении за ложный донос или ложные показания, так как в этих составах оговор является конструирующим признаком, который в принципе нельзя учитывать повторно еще и как отягчающее обстоятельство. Нельзя было его учитывать и при привлечении к ответственности за другое преступление, причем не только потому, что оговор выступает средством самозащиты, а главным образом потому, что он не имеет прямого отношения к обвинению в этом другом преступлении. Следует ли, как это предлагается, вводить его в УК в виде самостоятельного состава?

Безусловно, законные интересы жертв оговора должны быть защищены. Однако естественным видится и стремление обвиняемого использовать разные меры самозащиты. Следовательно, суть проблемы в балансе интересов участников конфликта.

С этим явлением уголовное право встречается довольно часто, например, при формулировании условий правомерности причинения вреда, когда имеются обстоятельства, исключающие преступность деяния — необходимая оборона, задержание преступника, крайняя необходимость, физическое и психическое принуждение, обоснованный риск, исполнение приказа или распоряжения (ст. 37-42 УК). Примером учета баланса интересов, более близким к рассматриваемой проблеме, является недопустимость уголовной ответственности обвиняемого за дачу ложных показаний по ст. 307 УК и отказ от дачи показаний по ст. 308 УК, а также его супруга и близких родственников за отказ от дачи показаний или за заранее не обещанное укрывательство преступлений (примечания к ст. 308, 316 УК). Эти правила основаны на ст. 51 Конституции РФ, в соответствии с которой никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников. Конечно, из этого положения прямо не вытекает освобождение от ответственности за ложь в виде оговора заведомо невиновного лица. Однако заметно, что в данных нормах государство жертвует интересами правосудия, полагая, что есть более (по крайней мере, не менее) важные ценности — сохранение семьи и родственных отношений. Одновременно приносятся в жертву интересы потерпевших от преступлений, ибо они также заинтересованы в том, чтобы совершенное против них преступление было раскрыто.

Следовательно, на одной чаше весов оказываются интересы самозащиты обвиняемого (подозреваемого, подсудимого), а на другой — интересы жертвы оговора, и весь вопрос в том, что для общества дороже. Несомненно, важной социальной ценностью являются гарантии того, что ни один невиновный (т. е. не совершивший преступления либо, что то же самое, тот, чья вина не доказана) не будет осужден. Поэтому на стороне обвиняемого презумпция невиновности и вытекающее из нее предоставление ему возможности защищаться от обвинения любыми законными способами. Именно законными, так как обвиняемый подлежит ответственности за некоторые способы незаконного воздействия на свидетелей, потерпевших, экспертов, специалистов, переводчиков — за их подкуп или принуждение (ст. 309 УК). Эти воздействия, как и оговор невиновного лица, также могут повлечь искажение истины, но принципиально отличаются от оговора: результатом подкупа или принуждения может быть искажение реально существующих доказательств, а при оговоре предъявляются доказательства, которых в действительности не было.

Приведенные соображения позволяют сделать вывод, что оговор с целью самозащиты не всегда должен рассматриваться как ложный донос либо что такой оговор необходимо криминализировать как самостоятельное преступление. Достаточным критерием отграничения преступного оговора от непреступного являются его цели, что наглядно видно из соображений, изложенных выше в судебных решениях по делам Н. и С.

При рассмотрении вопроса об ответственности за оговор нельзя не затронуть постоянно возникающие и весьма острые ситуации, когда обвиняемые (подсудимые) отказываются от данных во время следствия явок с повинной, чистосердечных признаний и других форм показаний о совершении ими преступлений, ссылаясь на то, что показания были даны под принуждением. Типичные рассуждения на эту тему изложил А. Д. Прошляков. Как он отмечает, судебная и следственная практика свидетельствуют о том, что по многим уголовным делам обвиняемые, подсудимые и осужденные заявляют о применении к гам лицами, производящими дознание и предварительное следствие, незаконных методов расследования — насилия, угроз, принуждения к даче показаний и т. д. Правоохранительные органы проверяют такого рода заявления, а если они оказываются заведомо ложными, не имеющими под собой никаких оснований, в возбуждении уголовного дела отказывают за отсутствием события преступления. Этим постановлением, констатирующим факт заведомо ложного сообщения о применении незаконных методов расследования, все и ограничивается, никакой ответственности обвиняемые за свои заявления не несут. Между тем эти заявления содержат все признаки ложного доноса[526]. Аналогичные рассуждения можно встретить и у других авторов.

В приведенных выводах есть зерно истины: если при проверке такого заявления бесспорно установлено, что оно заведомо ложное, то его автор подлежит привлечению к ответственности по ст. 306 УК. И для такого решения, казалось бы, достаточно того, что в возбуждении дела по его заявлению отказано за отсутствием события преступления. В реальной жизни все обстоит несколько иначе.

Вопрос о том, было ли совершено преступление, решается на основе оценки доказательств, на которую сильно влияют субъективные факторы. При этом, особенно по данной категории дел, смешиваются два разных понятия: «доказано, что события преступления не было» и «не доказано, что событие преступления было».

Представим типичную ситуацию: подозреваемый (обвиняемый) обращается с жалобой на то, что его избили при допросе, и представляет медицинские документы о побоях, которые по времени нанесения совпадают со временем задержания. Сотрудники милиции не признают факты нанесения побоев, а других доказательств нет (нередко потому, что их и не ищут). Поскольку побои все же есть, то налицо признаки преступления и в соответствии с ч. 2 ст. 140 УПК имеются основания для возбуждения уголовного дела. Другой вопрос — будет ли доказано, что побои нанесли работники милиции или кто-то другой (например, сокамерники либо заявитель сам себе), но это может быть выяснено в результате расследования. При недостаточности доказательств того, что побои были результатом насилия со стороны сотрудников милиции, нужно констатировать, что лицо, действия которого были причиной побоев, не установлено, т. е. дело должно быть не прекращено за отсутствием события преступления, а приостановлено на основании п. 1 ч. 1 ст. 208 УПК.

Однако такое решение крайне невыгодно работникам прокуратуры, во-первых, из чисто прагматических соображений: приостановление дела на основании п. 1 ч. 1 ст. 208 УПК означает, что преступление было совершено, но не раскрыто, а это явный брак в работе следственных органов; отказ же в возбуждении дела за отсутствием события преступления недостатком в работе не считается. Кроме того, прокурорские работники, которые вместе с сотрудниками милиции раскрывают преступления, зачастую не заинтересованы в обнаружении фактов насилия по отношению к допрашиваемым, которые признались в совершении преступления, ибо это повлечет исключение признания из числа доказательств.

Следовательно, в подобных случаях (а они типичны) отказ в возбуждении дела за отсутствием события преступления вовсе не означает, что этого события точно не было, поэтому такая мотивировка отказа не может считаться достаточным основанием для привлечения заявителя к ответственности за ложный донос[527].

Для наглядной иллюстрации того, к чему привела бы реализация критикуемой позиции, можно привести пример из художественной литературы — гоголевского «Ревизора», когда унтер-офицерская вдова обвинила городничего в том, что по его приказу ее высекли, а городничий заявил, что она сама себя высекла. Если бы чиновники, подчиненные городничему, провели расследование, то они наверняка прекратили бы дело в отношении городничего за отсутствием события преступления. После чего, реализуя предложения авторов критикуемой позиции, бедную вдову привлекли бы за ложный донос и она оказалась бы дважды потерпевшей — и от городничего, и от суда...

Но проблема существует и решать ее нужно. По жалобам на незаконные действия сотрудников милиции необходимо в обязательном порядке проводить расследования, причем презумпция невиновности будет на их стороне, т. е. неустранимые сомнения в доказанности следует толковать в пользу этих сотрудников. Но если дело прекращается, в связи с чем возникает вопрос о привлечении заявителя за ложный донос, то при расследовании этого дела презумпция невиновности будет уже на стороне заявителя. И сам факт прекращения дела, возбужденного по его заявлению, не может считаться достаточным доказательством того, что сообщение было ложным. Ответственность за ложный донос должна наступить только тогда, когда ложность сообщения будет безусловно доказана.

Разновидностью оговора является самооговор, когда лицо ложно сообщает, будто оно совершило преступление. «Чистый» самооговор в виде доноса на самого себя без каких-либо оснований встречается крайне редко, чаще он происходит при даче ложных показаний (например, когда лицо «берет на себя» чужую вину с целью освободить действительного преступника от ответственности). Квалификация самооговора является предметом острых дискуссий, так как разные авторы видят в нем либо отсутствие состава преступления, либо признаки различных преступлений (ложного доноса, ложных показаний или укрывательства преступлений), поэтому более целесообразно рассмотреть этот вопрос дальше, при анализе состава ложных показаний (ст. 307 УК).

Субъектом ложного доноса может быть любое лицо, в том числе, при указанных выше условиях, подозреваемый, обвиняемый или подсудимый.

С субъективной стороны ложный донос характеризуется прямым умыслом, на что указывает содержащийся в диспозиции ст. 306 УК признак заведомости. Виновный сознает, что сообщаемые им сведения не соответствуют действительности, уверен в этом, и желает, чтобы эти сведения поступили-в органы правопорядка. При этом вовсе не обязательно, чтобы лжедоносчик точно осознавал, что поступок, о котором он сообщает, является преступлением, уголовная ответственность за которое предусмотрена в определенной норме Особенной части УК, так как в соответствии со ст. 25 УК преступление признается умышленным, если виновный осознавал его общественную опасность, но не требуется осознание противоправности. В большинстве случаев ложные доносы совершаются в отношении действий, преступность которых не вызывает сомнений (убийства, хищения и т. д.). Если же лжедоносчик ошибочно полагает, что уголовная ответственность за сообщаемые им действия предусмотрена, но на самом деле это не так (например, виновный сообщил, будто кто-то занимается изготовлением по заказу курсовых работ или дипломных проектов), налицо юридическая ошибка — мнимое преступление, за которое уголовная ответственность по ст. 306 УК не наступает.

Если лицо не осознает ложность сообщаемых сведений, добросовестно заблуждается в этом отношении, так как сведения были получены им из какого-либо источника, то ложного доноса нет. Такое толкование дано судебными органами по многим делам.

Примером может служить дело Н. Он, будучи заведующим складом детдома, сообщил в райторготдел о хищении продуктов поваром детского дома К., в результате чего К. была осуждена за хищение, но впоследствии приговор был отменен и дело прекращено, а Н. был привлечен к ответственности и осужден за ложный донос.

Однако из дела видно, что Н. сообщил о хищении продуктов, совершенном К., на основании информации, переданной ему М, которая подтвердила это. Следовательно, Н. не знал о ложности сообщенных им сведений, поэтому Верховный Суд СССР приговор по его делу отменил и дело прекратил[528].

Другой пример. П. был осужден за ложный донос в связи с тем, что он писал в органы предварительного расследования заявления о получении взяток Т. Однако из дела видно, что П. сообщал о взяточничестве на основе информации, полученной от других лиц, назвал их фамилии и они подтвердили, что такие разговоры велись. На этом основании Верховный Суд РСФСР приговор отменил и дело прекратил за отсутствием состава преступления[529]. К сожалению, суд не использовал еще один аргумент — поскольку речь шла не о конкретном факте получения взятки, а о получении взяток вообще, то, как было указано выше, в подобных сообщениях нет признаков ложного доноса, т. е. речь могла идти об ответственности за клевету (ст. 129 УК).

Аналогичное решение вынесено по делу Т., который был осужден за заведомо ложный донос. Он подал в прокуратуру заявление, в котором указал, что деньги в сумме 700 руб. по расходному ордеру из кассы он не получал, а его подпись кем-то подделана. Сотрудники бухгалтерии же утверждали, что деньги получил лично Т. и сам расписался в ордере. Графическая экспертиза не смогла установить, кем выполнена подпись от имени Т.

Верховный Суд РСФСР указал, что, поскольку сотрудники бухгалтерии являются заинтересованными в исходе дела лицами, осуждение Т. следует признать необоснованным, приговор отменил и дело прекратил. При этом суд дополнительно указал, что само содержание заявления Т., в котором он просил установить, кем получены за него деньги, поскольку сам он их не получал, не могло служить основанием для привлечения его за заведомо ложный донос, так как ложный донос состоит в сообщении заведомо ложных сведений с целью добиться осуждения или привлечения к уголовной ответственности заведомо невиновного лица, а в действиях Т. указанных признаков не усматривается[530].

В ст. 306 УК нет никаких указаний на цель и мотив, поэтому они находятся за пределами состава и практически все авторы считают, что цели и мотивы доноса могут быть различными. Типичным является желание добиться привлечения невиновного к уголовной ответственности либо освободить от ответственности подлинного преступника. Однако цели могут быть и иными. Известны случаи, когда ложный донос совершался для того, чтобы изобразить себя жертвой преступления (виновный заявляет о хищении имущества, хотя фактически истратил или потерял его). С этой точки зрения нельзя согласиться с приведенным выше доводом суда по делу Т. об обязательности цели добиться привлечения к ответственности или осуждения кого-либо. Если бы было доказано, что заявитель сам получил деньги и подал заявление, чтобы получить их еще раз (а не для того, чтобы опорочить сотрудников бухгалтерии), то в его действиях были бы все признаки заведомо ложного доноса.

В ч. 2 ст. 306 УК содержится квалифицирующее обстоятельство — обвинение в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, т. е. деяний, указанных в ч. 4 или 5 ст. 15 УК. При этом виновный не обязан точно осознавать, что эти деяния относятся к данным категориям, ибо повышенная их опасность, как правило» очевидна.

Квалифицирующее обстоятельство по ч. 3 ст. 306 УК — искусственное создание доказательств обвинения, заключающееся в имитации улик обвинительного характера путем составления фиктивных документов, подбрасывания предметов (например, вещественных доказательств) на место происшествия или какому-либо лицу, склонение кого-либо к даче ложных показаний обвинительного характера и т. д.

Заведомо ложный донос имеет сходство с рядом смежных и конкурирующих норм. Он похож на дачу заведомо ложных показаний (ст. 307 УК), но этот вопрос целесообразно изложить после анализа последнего состава. Донос имеет общие признаки также с клеветой (ст. 129 УК), заведомо ложным сообщением об акте терроризма (ст. 207 УК), фальсификацией доказательств по уголовному делу (ч. 2 и 3 ст. 303 УК), провокацией взятки либо коммерческого подкупа (ст. 304 УК).

Соотношение между ложным доносом и клеветой общеизвестно. Сходство заключается в том, что в обоих случаях сообщаются заведомо ложные сведения. Основные различия основываются на том, что ложный донос и клевета — конкурирующие нормы, причем клевета является общей нормой, а ложный донос — специальной, точнее, частично специальной. Особенность конкуренции общей и частично специальной норм в том, что у специальной нормы имеется собственный основной объект, отличающийся от основного объекта общей нормы, а основной объект общей нормы становится в специальной норме дополнительным и факультативным, т. е. нарушается не всегда[531]. Поскольку структура Особенной части УК построена на основе основного объекта, то общая и частично специальная нормы находятся в разных главах УК.

В соответствии с ч. 3 ст. 17 УК при конкуренции общей и специальной нормы применяется специальная норма. Однако это правило отражает лишь одну сторону взаимодействия между ними. По нашему мнению, следует сделать важное дополнение: специальная норма применяется, когда в содеянном имеются все ее признаки, а если какой-либо из них отсутствует, то применяется общая норма (разумеется, если налицо также все ее признаки)[532].

Эти особенности хорошо заметны при анализе соотношений между клеветой и ложным доносом. Непосредственный объект клеветы — честь и достоинство, а у ложного доноса два объекта: основной — нормальная работа органов правосудия и дополнительный — честь и достоинство. Но этот дополнительный объект нарушается только тогда, когда в ложном доносе указано лицо, якобы совершившее преступление, а если этой информации нет, то нет и нарушения дополнительного объекта. Поэтому норма о ложном доносе — частично специальная, она конкурирует с нормой о клевете только при указании на конкретного преступника.

Следовательно, клевета, а не ложный донос, будет тогда, когда сообщение содержит лишь общие рассуждения о совершении кем-то (без указания определенного лица) преступлений или же информацию о совершении преступления определенным лицом, но без указания конкретных фактов преступного поведения (например, в такой-то организации берут взятки или такой-то берет взятки).

Следующее отличие связано с содержанием сведений: при доносе это данные только о совершении преступления, а при клевете— о любых правонарушениях (в области административного, гражданского права и др.) или аморальных поступках. Возможна квалификация содеянного как ложного доноса и клеветы по совокупности, но лишь при реальной совокупности, когда виновный сообщает сведения и о преступном, и об аморальном поведении потерпевшего.

Различными являются адресаты, которым направляются сведения: донос адресуется в правоохранительные или другие указанные выше органы, а клевета распространяется в любых организациях или среди любых лиц.

Еще одно отличие касается целей, но оно не является абсолютным. Поэтому нельзя полностью согласиться с утверждением, содержащимся в п. 14 постановления № 4 Пленума Верховного Суда РСФСР от 25 сентября 1979 г. (в редакции от 21 декабря 1993 г.) «О практике рассмотрения судами жалоб и дел о преступлениях, предусмотренных ст. 112, ч. 1 ст. 130 и ст. 131 УК РСФСР», в котором сказано, что клевета, соединенная с обвинением в совершении преступления, отличается от заведомо ложного доноса тем, что при заведомо ложном доносе умысел лица направлен на привлечение потерпевшего к уголовной ответственности, а при клевете — на унижение его чести и достоинства. Это верно лишь частично, ибо при ложном доносе цель может состоять в привлечении невиновного к ответственности, но может быть и другой. Цель же клеветника — опорочить потерпевшего в глазах окружающих.

Эти же различия можно использовать и для отграничения ложного доноса от специального вида клеветы в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя (ст. 298 УК), который отличается от общего состава клеветы (ст. 129 УК) объектом, кругом потерпевших и связью клеветы с их служебной деятельностью в сфере правосудия. Следовательно, при наличии всех признаков ложного доноса содеянное должно квалифицироваться не по ст. 298 УК, а по ст. 306 УК.

Как разновидность ложного доноса следует рассматривать заведомо ложное сообщение об акте терроризма (ст. 207 УК). Основные сходство и различия между ними подробно проанализировала Л. В. Лобанова. Сходство заключается в том, что оба преступления выражаются в ложном сообщении об общественно опасном деянии. Различия же заключаются, во-первых, в объекте (по ст. 207 УК это общественная безопасность); во-вторых, в адресатах сообщения: вымышленная информация об акте терроризма может быть направлена не только в органы власти, но и обращена к отдельным гражданам. Еще одно различие касается объективной стороны: заведомо ложное сообщение об акте терроризма выражается в предоставлении информации не о любом преступлении (как при ложном доносе), а только о деянии, которое еще не произошло и которое способно нарушить обстановку общественного спокойствия способами, указанными в ст. 207 УК[533].

Следует упомянуть еще несколько различий. На одно из них обратил внимание В. С. Комиссаров: поскольку обязательным признаком терроризма является специальная цель, указанная в ст. 205 УК (нарушение общественной безопасности, устрашение населения либо оказание воздействия на принятие решений органами власти), постольку она также должна отражаться при псевдотерроризме (ст. 207 УК). Поэтому если в сообщении говорится об иных целях (уничтожении имущества, мести, хулиганстве и т. п.), то содеянное не образует признаков заведомо ложного сообщения об акте терроризма и, следовательно, квалифицироваться такие действия должны иначе, в частности, при определенных условиях как ложный донос[534].

Различие состоит также в том, что ответственность по ст. 207 УК возможна за заведомо ложное сообщение только о готовящемся акте терроризма, поэтому в случае сообщения о якобы совершенном акте терроризма действия виновного следует квалифицировать по ст. 306 УК[535]. Наконец, лжетеррорист чаще всего сообщает о действиях, совершенных якобы им самим, а лжедоносчик — о преступлениях других лиц.

Ложный донос может сочетаться с фальсификацией доказательств по уголовному делу (ч. 2 ст. 303 УК), особенно когда донос соединен с искусственным созданием доказательств обвинения (ч. 3 ст. 306 УК), ибо такое создание доказательств представляет собой именно их фальсификацию. Однако между ними есть существенное различие — в составе фальсификации, как прямо указано в ч. 2 ст. 303 УК, субъект специальный (лицо, производящее дознание, следователь, прокурор или защитник), а субъект ложного доноса — любое лицо. Кроме того, ложный донос совершается с целью обвинения невиновного, а фальсификация может преследовать как такую же цель, так и, наоборот, оправдания виновного, и, кроме того, может совершаться из каких-то других побуждений (карьеристских и т. д.). Когда доказательства фальсифицируются для того, чтобы привлечь к ответственности невиновного, то в содеянном, строго говоря, содержатся одновременно все признаки ложного доноса, однако квалификация по совокупности вряд ли уместна, тем более, что санкции ст. 303 УК строже, чем ст. 306 УК.

У ложного доноса имеются некоторые общие признаки с составом провокации взятки или коммерческого подкупа (ст. 304 УК), по крайней мере, тогда, когда ложный донос сопровождается искусств венным созданием доказательств обвинения (ч. 3 ст. 306 УК), ибо в этом отношении совпадают цели лжедоносчика и провокатора — изобличить в преступлении невиновное лицо, в связи с чем провокация может выглядеть как способ ложного доноса. Однако между указанными составами имеются существенные различия.

Провокация взятки или коммерческого подкупа не совпадает с ложным доносом, если единственной целью провокации был шантаж, т. е. виновный в провокации не намеревался сообщать в органы власти о том, что провоцируемый якобы получил взятку. Не будет ложного доноса также тогда, когда должностное лицо в результате провокации фактически приняло взятку, так как сообщение о получении взятки (точнее, о покушении на него) не будет ложным. И. В. Дворянсков правильно писал, что объективная сторона преступления, предусмотренного ст. 304 УК, состоит не в ложном сообщении о совершении преступления, а в создании видимости последнего[536]. Следовательно, провокация пересекается с ложным доносом лишь тогда, когда провоцируемый либо не знал о совершенных провокационных действиях, либо знал о них, но отказался получить взятку, а провокатор утверждает, будто тот ее принял, и обращается с заявлением в соответствующие органы власти.

Н. Егорова рассмотрела несколько вариантов решения вопроса о соотношении между провокацией взятки и ложным доносом. Если доказан умысел на заведомо ложное сообщение о совершенном преступлении, но действия, указанные в ст. 306 УК, не имели места по не зависящим от виновного обстоятельствам, содеянное следует квалифицировать по совокупности ст. 304 УК, ст. 30 ст. 306 УК (как приготовление к заведомо ложному доносу). Если же оба преступления (и провокация, и донос) доведены до конца и совершены одним и тем же субъектом, ответственность должна наступать только по ст. 306 УК. Далее, если провокация была совершена одним лицом, а донос другим, и эти лица действуют по предварительному сговору, содеянное первым субъектом нужно квалифицировать по совокупности ст. 304 УК и ст. 33 и ст. 306 УК, а вторым — только по ст. 306 УК. Наконец, если второй субъект выполнял функцию организатора, подстрекателя или пособника (но не был исполнителем) преступления, предусмотренного ст. 304 УК, содеянное им должно квалифицироваться по совокупности ст. 33 и ст. 304 УК и ст. 306 УК[537].

Таким образом, по мнению Н. Егоровой, в большинстве случаев сочетания провокации и ложного доноса содеянное квалифицируется по совокупности обеих норм с той лишь разницей, что при участии нескольких лиц с учетом их ролей некоторые из них отвечают либо как исполнители, либо как иные соучастники. Провокация же, совершенная одним лицом и доведенная им до логического конца, т. е. закончившаяся ложным доносом, полностью охватывается ст. 306 УК, и дополнительно применять ст. 304 УК не следует.

Последнее положение вызывает сомнения. Все же виновный совершает два отдельных действия (провокация и ее реализация в виде доноса), что отличается от ситуации, когда совершено лишь одно из них. Непонятно также, почему в случае, когда донос фактически не был сделан по причинам, не зависящим от виновного, требуется, помимо приготовления к доносу, квалификация еще и по ст. 304 УК, а при оконченном доносе она уже не нужна. Следовательно, провокацию, за которой последовал заведомо ложный донос о взятке, необходимо квалифицировать по совокупности обоих преступлений Исключения составляют только случаи, когда, во-первых, должностное лицо фактически приняло взятку, в связи с чем сообщение об этом факте не является ложным, и, во-вторых, когда провокация преследовала цель шантажа и не была связана с сообщением в правоохранительные органы, поэтому квалификация содеянного ограничивается ст. 304 УК.

2.4. Заведомо ложные показание, заключение эксперта, специалиста или неправильный перевод (ст. 307 УК)

Без свидетелей практически не обходится ни один судебный процесс. В этой роли может оказаться любой гражданин — и очевидец преступления, и тот, чье сообщение об обстоятельствах, казалось бы, второстепенных, на самом деле обладает большой информационной ценностью. Поэтому правосудие заинтересовано в том, чтобы свидетели, как предусмотрено в тексте свидетельской присяги некоторых стран, говорили всю правду, только правду, ничего, кроме правды.

С древнейших времен искажение свидетелями истины считается тяжким проступком. Одно из основных правил поведения, изложенных в десяти христианских заповедях, гласит: «Не лжесвидетельствуй!». Ложные показания вводят следственные органы и суд в заблуждение, могут привести к осуждению невиновного или оправданию виновного, к неправильному решению по гражданскому делу и тем самым причинить большой вред правам и интересам граждан. Поэтому процессуальное законодательство обязывает всех граждан, которые вызваны в органы дознания, следствия или в суд как свидетели или потерпевшие, явиться и рассказать все, что им известно по делу, причем только правду, а уголовный закон предусматривает ответственность за отказ от дачи показаний (ст. 308 УК) и за дачу заведомо ложных показаний (ст. 307 УК).

Объектом ложных показаний являются общественные отношения, исключающие получение органом дознания, следствия и судом недоброкачественной доказательственной информации[538]. В некоторых случаях, когда в результате ложных показаний принимаются неверные правоприменительные решения, могут пострадать также интересы граждан.

Лжесвидетельство особенно опасно по делам с ограниченной доказательственной базой, где единственными доказательствами являются показания немногочисленных свидетелей (иногда даже одного), в связи с чем резко повышается вероятность вынесения неверного решения.

Необходимо отметить также, что результаты борьбы с этим деянием неудовлетворительны. Органы следствия, прокуратура и суды недооценивают опасность лжесвидетельства, редко возбуждают дела и привлекают виновных к ответственности[539]. Ранее одной из причин подобного поведения было то, что действовавшее уголовно-процессуальное законодательство затрудняло возбуждение уголовных дел. В соответствии с ч. 3 ст. 256 УПК РСФСР дела о ложных показаниях возбуждались судом одновременно с постановлением приговора по делу, по которому давались эти показания. Тем самым органы расследования и прокуратура были лишены возможности самостоятельно возбуждать дела, даже если факт ложных показаний был установлен в период расследования. В настоящее время это правило уже не действует — постановлением Конституционного Суда РФ от 14 января 2000 г. № 1-П установлено, что суды вообще не должны возбуждать уголовные дела, в связи с чем ч. 3 ст. 256 УПК РСФСР признана противоречащей Конституции РФ. В новом УПК РФ отсутствует норма, ограничивающая возможность возбуждения таких дел на стадии расследования. Но недооценка опасности лжесвидетельства осталась.

Объективная сторона преступления, предусмотренного ст. 307 УК, заключается в:

— заведомо ложном показании свидетеля;

— заведомо ложном показании потерпевшего;

— заведомо ложном заключении или показании эксперта;

— заведомо ложном показании специалиста;

— заведомо неправильном переводе.

Каждый из этих видов требует отдельного рассмотрения. Однако прежде необходимо определить сферу действия ст. 307 УК в зависимости от вида судопроизводства и содержания рассматриваемых дел. В соответствии с ч. 2 ст. 118 Конституции РФ судебная власть осуществляется посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства. Однако это не Значит, что уголовная ответственность наступает за ложную информацию, сообщаемую при осуществлении всех этих видов судопроизводства. Безусловно, ст. 307 УК должна быть применена, когда ложная информация дается при расследовании и судебном рассмотрении уголовных и гражданских дел в судах общей юрисдикции (федеральных и мировых) и арбитражных судах.

Спорным оказался вопрос о распространении действия ст. 307 УК на конституционное судопроизводство. Т. В. Кондрашова полагает, что Конституционный Суд РФ хотя и относится к органам судебной власти, но не разрешает уголовные, гражданские и административные дела по существу, а является органом конституционного контроля[540]. Из этого можно сделать вывод, что Конституционный Суд РФ не является частью правосудия и, следовательно, действия, нарушающие его нормальную работу, не могут считаться преступлениями против правосудия. По этой логике ложные заключения экспертов и показания свидетелей, данные в Конституционном Суде РФ, не могут квалифицироваться по ст. 307 УК.

Однако с этим мнением согласиться нельзя. Конституционный Суд РФ действительно осуществляет конституционный контроль, т. е. проверяет конституционность законов и других актов. Но в процессе этого контроля он в соответствии со ст. 96-100 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» рассматривает дела о конституционности законов по жалобам на нарушение прав и свобод граждан. Практически это жалобы граждан на судебные решения, основанные на законах, примененных по данному делу, и если Конституционный Суд РФ признает эти законы противоречащими Конституции РФ, то следует предписание о пересмотре дела компетентным органом. Имеется много примеров, когда Конституционный Суд РФ давал такие предписания Верховному Суду РФ, в результате пересматривались решения по уголовным и гражданским делам. Следовательно, Конституционный Суд РФ оказывает существенное влияние на разрешение конкретных дел и в этом отношении является органом правосудия.

Еще одно соображение в пользу такого вывода привел Ю. И. Кулешов: в соответствии со ст. 63-64 указанного Федерального конституционного закона эксперты и свидетели, выступающие в Конституционном Суде РФ, приводятся к присяге и предупреждаются об ответственности за дачу соответственно заведомо ложных заключений или показаний[541]. Поэтому за дачу ложных заключений (показаний) они подлежат ответственности по ст. 307 УК, иначе предупреждение потеряло бы всякий смысл и юридическое значение.

Однако пробелом в этом Федеральном конституционном законе является то, что в нем ничего не говорится о переводчиках, поэтому следует считать, что уголовная ответственность за заведомо неправильный перевод при рассмотрении дела в Конституционном Суде РФ не предусмотрена.

В ряде субъектов Федерации созданы и продолжают создаваться суды для проверки соответствия нормативных актов, издаваемых органами власти субъектов, их основным законам (Конституциям, Уставам и т. д.). Эти суды, в зависимости от наименования основного закона субъекта, называются соответственно конституционными или уставными и в соответствии с Федеральным законом от 31 декабря 1996 г. «О судебной системе Российской Федерации» являются частью судебной системы Российской Федерации. По содержанию своей деятельности они аналогичны Конституционному Суду РФ, т. е. осуществляют конституционное (уставное) судопроизводство, но на территории не всей страны, а только определенного субъекта Федерации. В законах некоторых субъектов Федерации об уставных судах (например, в г. Санкт-Петербурге, Красноярском крае) указано, что по аналогии с Конституционным Судом РФ в эти суды могут вызываться эксперты и свидетели, причем они также приводятся к присяге и предупреждаются об ответственности за дачу заведомо ложных заключений или показаний. Из этого вытекает, что ст. 307 УК включает ответственность за дачу ложных заключений и показаний в конституционных и уставных судах субъектов Федерации.

Видом правосудия является административное судопроизводство, во время которого также может предоставляться ложная информация. По характеру нарушений и правовым последствиям административные проступки существенно отличаются от преступлений и гражданско-правовых деликтов. Поэтому за заведомо ложные показания свидетеля, заключение эксперта или заведомо неправильный перевод при рассмотрении дел об административно-правовых нарушениях предусмотрена не уголовная, а административная ответственность (ст. 17.9 КоАП), что исключает применение ст. 307 УК. Она не может также применяться за ложную информацию, предоставляемую в суды, которые не являются частью судебной системы (третейские суды, суды чести, товарищеские суды и др.).

Теперь необходимо изложить непосредственно признаки объективной стороны преступления, предусмотренного ст. 307 УК, начав с первого вида деяния — заведомо ложных показаний.

В соответствии со ст. 56 УПК свидетелем по уголовному делу является лицо, которому могут быть известны какие-либо обстоятельства, имеющие значение для расследования и разрешения уголовного дела, и которое вызвано для дачи показаний, а потерпевший согласно ст. 42 УПК — это физическое лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный, моральный вред.

Как указано в ст. 78-79 УПК, показания — это сведения, сообщенные потерпевшим или свидетелем в ходе досудебного производства (во время дознания или предварительного следствия) или в суде. Эти сведения сообщаются не только при допросе в узком смысле этого слова, но также и при производстве других процессуальных действий, когда свидетели или потерпевшие сообщают об известных им данных: на очной ставке, при опознании, проверке показаний на месте, следственном эксперименте (ст. 181, 192-194 УПК).

Не является показаниями в смысле ст. 307 УК информация, передаваемая при общении с органами дознания или следствия, но не в процессе расследования или судебного рассмотрения дел. В ст. 144 УПК предусмотрено, что органы дознания, следствия и прокурор могут, не возбуждая уголовных дел, проводить проверки сообщений о преступлениях. Во время проверок у граждан можно брать письменные объяснения. В соответствии с Законом об оперативно-розыскной деятельности оперативные сотрудники милиции могут проводить беседы. Темой объяснений и бесед нередко являются факты, касающиеся преступлений, участниками выступают лица, которые фактически выполняют роль свидетелей или потерпевших, однако объяснения и беседы не являются показаниями в процессуальном смысле и поэтому сообщение ложной информации в объяснениях и при беседах не образует признаков преступления, предусмотренного ст. 307 УК.

Свидетели и потерпевшие могут быть допрошены о любых обстоятельствах, подлежащих доказыванию по уголовному или гражданскому делу.

В соответствии с ч. 1 ст. 73 УПК предметом доказывания по уголовному делу являются:

1) событие преступления (время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления);

2) виновность лица в совершении преступления, форма его вины и мотивы;

3) обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого;

4) характер и размер вреда, причиненного преступлением;

5) обстоятельства, исключающие преступность и наказуемость деяния;

6) обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание;

7) обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности и наказания.

В ст, 78-79 УПК уточняется, что потерпевшие могут быть допрошены о любых относящихся к уголовному делу обстоятельствах, в том числе о своих взаимоотношениях с подозреваемым, обвиняемым, а свидетели — о тех же обстоятельствах и дополнительно о личности обвиняемого, потерпевшего и своих взаимоотношениях с ними и другими свидетелями. Следовательно, сведения об указанных личностях и взаимоотношениях с ними также относятся к предмету доказывания.

Ложными являются показания, не соответствующие действительности и искажающие подлинные факты, которые воспринимались свидетелем или потерпевшим. Анализируемый состав имеется независимо от того, какие ложные сведения содержались в показаниях — оправдывающие обвиняемого, смягчающие его вину или же, наоборот, усугубляющие его положение.

Однако не любая ложь, сообщенная на допросе, влечет ответственность по ст. 307 УК. Критериями ответственности считаются относимость показаний, их допустимость[542] и существенное значение для дела.

Установить конкретное содержание этих критериев для всех случаев жизни практически невозможно, так как любое событие обладает индивидуальными особенностями. Можно лишь выделить некие общие признаки.

Допустимость определяется с учетом требований ст. 75 УПК. К недопустимым относятся доказательства, полученные с нарушением требований УПК и не имеющие юридической силы — в частности, показания потерпевшего, свидетеля, основанные на догадке, предположении, слухе, а также показания свидетеля, который не может указать источник своей осведомленности. Такие показания не могут использоваться как доказательства, поэтому их ложность не может влечь ответственность по ст. 307 УК.

Более сложным является вопрос об относимости и связанной с ней существенности показаний для разрешения дела. Относимость показаний как доказательств определяется тем, входят ли они в предмет доказывания, а существенность — их значением, т. е. тем, насколько показания могут повлиять на вынесение решения органами расследования или судом. Отношение к существенности показаний как признаку состава ст. 307 УК породило вопрос о том, возможна ли «юридически безвредная ложь». М. X. Хабибуллин присоединяется к авторам, которые считают, что вообще нельзя говорить о безвредности лжи при рассмотрении дела в суде[543]. Иную позицию занимает Л. В. Лобанова: сообщаемые сведения должны касаться таких обстоятельств, которые имеют существенное значение для дела[544]. Оригинальную позицию высказал Ю. И. Кулешов: любая ложь, заявленная при расследовании или судебном разбирательстве, формально содержит признаки ст. 307 УК, однако в соответствии с ч. 2 ст. 14 УК сознательное искажение обстоятельств, не влияющих на принятие судом решения по делу, в силу малозначительности может быть признано не представляющим общественной опасности, а следовательно, непреступным, поскольку оно не затрагивает интересы правосудия[545].

По нашему мнению, в ст. 307 УК имеется в виду все же не любая ложь, а только такая, которая препятствует правильному разрешению дела. Если очевидец автоаварии правильно рассказывает о том, как все происходило, но сообщает неверные сведения о том, откуда он шел или куда направлялся, то эта информация безразлична для рассмотрения дела об автоаварии и поэтому не может расцениваться как дача заведомо ложных показаний в смысле ст. 307 УК. Причем в подобных случаях отсутствует не только общественная опасность, но и формальная противоправность, ибо вообще нет посягательства на интересы правосудия. О применении ч. 2 ст. 14 УК можно говорить в другой ситуации — когда свидетель дал в основном правдивые показания об основных обстоятельствах происшествия, но сказал неправду по поводу его деталей, которые не оказали существенное влияние на выводы по делу.

Ложные показания потерпевшего обладают теми же объективными признаками, что и показания свидетеля. Однако потерпевший, помимо обязанности давать правдивые показания, в силу ст. 42 УПК наделен определенными правами (заявлять ходатайства, приносить жалобы, поддерживать обвинение и т. д.). Соображения, выводы и предложения, изложенные при этом потерпевшим, даже заведомо неправильные, не являются показаниями, поэтому за их высказывание ответственность по ст. 307 наступать не может. Кроме того, ответственность потерпевшего обладает некоторыми особенностями в связи с его заинтересованностью в исходе дела. Решение этого вопроса тесно связано с признаками субъекта и будет изложено при анализе этого признака.

Весьма спорным является вопрос о том, обязательно ли ложные показания представляют собой действие или же могут быть осуществлены также путем бездействия, т. е. когда свидетель или потерпевший умалчивают об известных им существенных обстоятельствах дела. Поскольку умолчание может быть способом отказа от дачи показаний (ст. 308 УК), то данный вопрос целесообразно рассмотреть дальше, при изложении признаков отказа и его отграничения от дачи ложных показаний.

По гражданским делам доказыванию подлежат любые фактические данные, на основе которых суд устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования и возражения сторон, и иные обстоятельства, имеющие значение для правильного разрешения дела.

В ст. 307 УК, помимо ответственности свидетелей и потерпевших за ложные показания, предусмотрена также ответственность эксперта за дачу заведомо ложного заключения или показания, специалиста за дачу ложного показания и переводчика за заведомо неправильный перевод.

В ст. 57 УПК эксперт определяется как лицо, обладающее специальными знаниями и назначенное в порядке, установленном УПК, для производства судебной экспертизы и дачи заключения. В соответствии со ст. 80 УПК доказательствами являются заключение эксперта, т. е. изложенные в письменном виде содержание исследования и выводы по вопросам, поставленным перед экспертом, и показания эксперта — сведения, сообщенные им на допросе, проведенном после получения его заключения, в целях уточнения или разъяснения данного заключения.

Заведомо ложное заключение эксперта отличается от ложных показаний свидетеля или потерпевшего предметом информации, методами ее получения и предъявления. Эксперт получает исходные данные из материалов дела, проводит исследование на основе своих специальных познаний и предоставляет выводы в виде заключения, в котором отвечает на поставленные вопросы. Ложное заключение эксперта может выражаться в неправильном изложении фактов, явившихся исходным материалом для исследования, применении неверных методов исследования либо в ложных выводах. Показания эксперт в соответствии со ст. 205 и 282 УПК дает во время допроса с целью разъяснения или дополнения данного им заключения.

Специалистом в соответствии со ст. 58 УПК является лицо, обладающее специальными знаниями, привлекаемое к участию в процессуальных действиях для содействия в обнаружении, закреплении и изъятии предметов и документов, применении технических средств в исследовании материалов уголовного дела, для постановки вопросов эксперту, а также для разъяснения сторонам и суду вопросов, входящих в его профессиональную компетенцию. Следовательно, специалист дает не только показания, но также и разъяснения, которые также могут быть ложными. В этом смысле разъяснения приравниваются к показаниям, а отсутствие указаний на разъяснения в диспозиции ст. 307 УК можно объяснить лишь некоторыми техническими расхождениями между терминологией УК и УПК.

Наконец, в ст. 307 УК предусмотрена ответственность за заведомо неправильный перевод. Согласно ст. 59 УПК переводчик — лицо, привлекаемое к участию в уголовном судопроизводстве, свободно владеющее языком, знание которого необходимо для перевода. Участие переводчика необходимо, когда кто-либо из участников процесса не владеет либо недостаточно владеет языком, на котором ведется судопроизводство. Кроме того, переводчик привлекается для того, чтобы перевести знаки немого или глухого. Перевод не является самостоятельным доказательством, но он делает информацию понятной для тех, кто не владеет языком (знаками) источника показаний. При неправильном переводе искажается смысл переводимых с одного языка на другой письменных документов либо устных показаний.

В соответствии с правилами процедуры (ст. 164, 278 УПК) свидетель и потерпевший перед допросом предупреждаются об ответственности за дачу ложных показаний, о чем дают подписку. Будет ли наступать уголовная ответственность по ст. 307 УК при отсутствии такого предупреждения? В литературе на этот вопрос даны противоположные ответы: некоторые авторы считают, что ответственность не исключается, поскольку показания не теряют своей доказательственной силы[546]; другие — что в подобных случаях ответственность не может наступать[547].

Более правильной представляется первая точка зрения. Предупреждение об ответственности имеет важное информационное и профилактическое значение, но не более — опасность ложных показаний очевидна и общеизвестна независимо от того, было ли сделано предупреждение. Да и в диспозиции ст. 307 УК нет прямого указания на предупреждение как на условие уголовной ответственности. Предложения такого рода вносились[548], но пока они в законодательстве не реализованы.

В ряде стран для обеспечения истинности показаний свидетелей их приводят к присяге. Присяга существовала в дореволюционной России (ст. 263 Устава уголовного судопроизводства), обсуждаются предложения о введении присяги (клятвы) и в настоящее время[549]. Они не лишены оснований, но пока действующим законодательством присяга предусмотрена только при производстве в Конституционном Суде РФ.

Дискуссии развернулись вокруг момента окончания дачи ложных показаний. Все авторы считают, что этот состав формальный, т. е. преступление окончено в момент дачи показаний независимо от дальнейших последствий (вынесения неправильного решения по делу). Споры же касаются того, когда саму дачу показаний следует считать оконченной, причем вопрос рассматривается отдельно относительно показаний во время расследования и при рассмотрении дела в суде. От правильного его решения зависят выводы о возможности добровольного отказа либо деятельного раскаяния.

Относительно стадии расследования разногласий нет — преступление считается оконченным, когда показания свидетеля или потерпевшего занесены в протокол и удостоверены его подписью[550]. Этот в целом правильный вывод необходимо все же уточнить с учетом реальной ситуации, в которой происходят допросы. Допрос — это процесс, иногда весьма длительная беседа, которая ведется в устном виде, начинается с рассказа допрашиваемого, а затем допрашивающий задает вопросы. При этом допрашиваемый может изменять показания (ложные на истинные или наоборот, либо одни ложные на другие, тоже ложные) по личной инициативе или под влиянием допрашивающего, в том числе в результате предъявленных ему доказательств, что характерно, например, для проведения очной ставки. Показания могут записываться с использованием аудиотехники. Но изменение показаний в процессе допроса, пока протокол не подписан, даже если признать, что они формально содержат признаки оконченного преступления, все же не могут служить основанием для возбуждения уголовного дела о лжесвидетельстве — для этого необходимо, чтобы ложные сведения были занесены в протокол[551]. Строго говоря, фактическую дачу ложных показаний до занесения их в протокол можно было бы считать покушением, но вряд ли эту идею можно реализовать, ибо изменение ложных показаний на правдивые в процессе допроса практически влечет освобождение от уголовной ответственности на основании примечания к ст. 307 УК.

Ложное заключение эксперта, данное во время расследования, считается оконченным преступлением в момент представления письменного заключения, подписанного экспертом.

Момент окончания ложных показаний, заключения или перевода, данных в судебном заседании, в литературе определяется по-разному: это либо сам факт дачи ложных показаний[552], а также передачи в судебном заседании к рассмотрению подписанных документов (показаний, заключений, текста перевода)[553], либо окончание допроса[554], либо окончание судебного следствия[555], либо занесение показаний в протокол судебного заседания[556].

По нашему мнению, дачу ложных показаний в судебном заседании следует считать оконченной, когда эти показания фактически изложены перед судом, восприняты судьями как доказательства и подлежат оценке наряду с другими доказательствами. Подтверждением такого вывода может служить правовая оценка последующего заявления свидетеля о том, что данные им ранее показания были ложными, т. е. является ли это заявление добровольным отказом, который происходит до окончания преступления и всегда на основании ст. 31 УК служит основанием освобождения от ответственности, или же деятельным раскаянием, которое, по общему правилу, является смягчающим обстоятельством и только при наличии специального указания в законе освобождает от уголовной ответственности. Такое указание содержится в примечании к ст. 307 УК, в соответствии с которым свидетель, потерпевший, эксперт, специалист или переводчик освобождаются от уголовной ответственности, если они добровольно до вынесения приговора или решения суда заявили о ложности данных ими показаний, заключения или переводе. Подробный анализ этого примечания приводится ниже, однако очевидно, что в нем речь идет не о добровольном отказе, а о деятельном раскаянии, которое может иметь место только после окончания преступления, и, следовательно, само преступление должно считаться оконченным в момент дачи в суде ложных показаний, заключения или перевода.

В литературе внесено несколько предложений по совершенствованию ст. 307 УК. Н. С. Косякова считает, что, во-первых, дачу заведомо ложного заключения и заведомо неправильный перевод необходимо выделить из ст. 307 УК в отдельную норму, так как они имеют разную степень общественной опасности по сравнению с дачей ложных показаний свидетелями или потерпевшими и их значимость для разрешения уголовных дел по существу различна; во-вторых, нельзя уравнивать ответственность за дачу ложных показаний при рассмотрении гражданских и уголовных дел, когда на основе ложных показаний человека могут лишить свободы и даже жизни, поэтому целесообразнее было бы установить за ложные показания по гражданским делам административную ответственность (немедленную и решительную, с огромным штрафом)[557].

С первым из приведенных предложений можно согласиться, но второе вряд ли верно. Рассмотрение гражданских дел — вид правосудия, особенно важным оно становится в условиях рыночной экономики, когда предметом спора становятся многомиллионные суммы, от решения суда нередко зависит судьба крупных организаций и отсюда многих граждан. Поэтому лжесвидетельство по гражданским делам не следует декриминализировать, а более высокая степень опасности лжесвидетельства по уголовным делам нашла отражение в том, что ложные показания, соединенные с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, признаны в ч. 2 ст. 307 УК квалифицирующим обстоятельством.

Значительный интерес представляют признаки субъекта преступления. Исчерпывающий перечень субъектов изложен в диспозиции ст. 307 УК — это свидетель, потерпевший, эксперт, специалист, переводчик. Процессуальный статус каждого из них рассмотрен выше, при анализе объективной стороны.

Однако ложные показания могут давать и другие участники уголовного и гражданского процесса — подозреваемые (обвиняемые, подсудимые), гражданские истцы, ответчики, третьи лица, которые не подлежат ответственности по ст. 307 УК. Трудности возникают, в частности, в связи с тем, что одно и то же лицо в одном процессе может выполнять разные роли — например, по уголовному делу может быть одновременно и потерпевшим, и гражданским истцом либо вначале свидетелем, затем обвиняемым, а по делам частного обвинения — одновременно потерпевшим и подсудимым.

Для правильного понимания признаков субъекта преступления необходимо исходить из ст. 51 Конституции РФ: никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом. Первая часть этого положения (никто не обязан свидетельствовать против себя самого) получила наименование привилегии от самообвинения, вторая (никто не обязан свидетельствовать против своего супруга и близких родственников) называется свидетельским иммунитетом. Поскольку свидетельский иммунитет распространяется только на решение вопроса об ответственности за отказ от дачи показаний, его содержание и круг лиц, на которых он распространяется, рассматриваются дальше, при анализе ст. 308 УК. В данной же части работы следует рассмотреть содержание привилегии от самообвинения.

Обратим внимание на то, что термин «свидетельствовать» в ст. 51 Конституции РФ следует понимать не только как дачу свидетельских показаний, но и в более широком смысле как дачу показаний вообще в роли любого участника процесса. Более того, в первую очередь имеются в виду не свидетели как лица, непричастные к совершению преступления, а именно те, кто его совершил либо, как минимум, подозреваются или обвиняются в этом. Таких лиц принято обозначать как «свидетелей по собственному делу», хотя это название весьма неточное, ибо предметом расследования или судебного рассмотрения является их собственное неправомерное поведение (действительное или предполагаемое), в связи с чем их, строго говоря, не следует называть свидетелями.

Привилегия от самообвинения основана на важных социально-этических ценностях и практических соображениях, но отношение к ним различное, так как они в той или иной мере противоречат задачам борьбы с преступностью. Борьба с преступностью, бесспорно, важная социальная задача, однако в демократическом государстве, которое провозгласило человека высшей ценностью (ст. 2 Конституции РФ), в этой борьбе применимы не любые методы, а только те, которые соответствуют закону и нравственным началам и к тому же могут привести к положительным результатам. Этим постулатам не соответствовало бы положение, при котором преступники принуждались бы говорить правду и признаваться в совершении преступлений под страхом уголовной ответственности за ложь. Подобная практика в конце концов может привести к оправданию пыток как средства получения признаний и вернуть общество в средневековье. Целью же такой практики фактически было бы не только (а может быть, и не столько) усиление борьбы с преступностью, сколько облегчение работы правоохранительных органов по раскрытию преступлений, необходимое в силу их неумения организовать оперативно-розыскную деятельность. Подробнее об этом говорится дальше, при анализе состава принуждения к даче показаний (ст. 302 УК).

Возложение на обвиняемого обязанности оказывать помощь правосудию по изобличению себя самого выглядело бы противоестественно, не соответствовало бы элементарным основам построения отношений между государством и его гражданами. Кроме того, вряд ли это было бы эффективным и полезным, так как по делам о тяжких и особо тяжких преступлениях угроза получить дополнительно наказание за ложные показания оказалась бы минимальной по сравнению с грозящим наказанием за основное преступление.

Привилегия от самообвинения распространяется в первую очередь на подозреваемых (обвиняемых, подсудимых) в уголовном процессе, они не являются субъектами ложных показаний и не подлежат ответственности по ст. 307 УК. При этом не имеет значения, были ли они фактически причастны к преступлению, по делу о котором давали ложные показания, либо оказались в роли подозреваемых и т. д. в результате следственной ошибки.

К., который был задержан по подозрению в убийстве П. и содержался в изоляции, дал ложные показания о том, будто убийство совершил Ю., хотя на самом деле его совершил Ш, о чем К. знал. При этом за день до задержания и после него К. допрашивался как свидетель.

Суд, рассматривавший дело Ш. об убийстве П., одновременно с приговором вынес определение о возбуждении уголовного дела в отношении К. по признакам дачи заведомо ложных показаний, так как он, будучи предупрежден об ответственности за ложные показания, на предварительном следствии оговорил Ю.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР отменила это определение, так как К. давал ложные показания, будучи фактически подозреваемым, а уголовную ответственность за ложные показания несут только свидетели, потерпевшие[558].

Те же правила действуют и тогда, когда на каком-то этапе следствия, пока преступление еще не раскрыто, лицо, фактически совершившее его, допрашивается как свидетель и предупреждается от ответственности за ложные показания. В подобных случаях это предупреждение носит чисто формальный характер (УПК требует предупреждать каждого свидетеля!), но не имеет юридического значения и не влечет правовых последствий, предусмотренных ст. 307 УК. Иной взгляд привел бы к тому, что преступник, допрашиваемый как свидетель, оказался бы перед странным выбором: либо признать себя виновным в преступлении и понести за него ответственность, либо не признать себя виновным, но тогда, в случае раскрытия преступления, отвечать не только за него, но еще и за ложные показания. Иначе говоря, преступник был бы вынужден признавать себя виновным под страхом уголовной ответственности по ст. 307 УК, что прямо противоречит ст. 51 Конституции РФ (никто не обязан свидетельствовать против себя самого).

Однако сфера действия ст. 51 Конституции РФ еще шире, предусмотренная ею привилегия от самообвинения распространяется на показания не только против себя самого, своего супруга и близких родственников, но также против других лиц, когда предметом показаний были одновременно собственные преступные действия допрашиваемого. Речь идет о случаях, когда допрашиваемый так или иначе причастен (в уголовно-правовом смысле) к преступлению, совершенному кем-то другим, например, был его соучастником или лицом, прикосновенным к преступлению (при заранее не обещанном укрывательстве).

С. во время ссоры совершил убийство Р. На месте преступления присутствовала К., знакомая С., затем она спрятала нож, которым было совершено убийство. На допросе во время следствия, несмотря на предупреждение об уголовной ответственности, К. дала ложные показания об обстоятельствах убийства, отрицая, что его совершил С.

К. была осуждена за дачу заведомо ложных показаний и заранее не обещанное укрывательство. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР приговор в части осуждения за ложные показания отменила и дело прекратила, указав, что К., не уличая С. в совершении убийства, одновременно скрывала свои преступные действия, тесно связанные с убийством. Поэтому дача ею ложных показаний явилась средством собственной защиты от обвинения[559].

Привилегия от самообвинения действует независимо от того, грозит ли допрашиваемому привлечение к ответственности за это преступление или нет (например, ввиду истечения срока давности), был ли он уже осужден за него либо даже отбыл наказание.

С. во время следствия при неоднократных допросах в качестве свидетеля давал показания о том, что передал взятку Г., однако на судебном заседании С. показал, что взятку не давал. Суд признал эти показания ложными, в связи с чем впоследствии С. был осужден за дачу ложных показаний.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Украинской ССР приговор в отношении С. отменила и дело прекратила из-за отсутствия состава преступления. При этом суд указал, что к уголовной ответственности за дачу взятки С. не привлекался, дело было прекращено по мотивам нецелесообразности. Ответственность за ложные показания несут свидетели и потерпевшие, которые обязаны давать правдивые показания о преступлениях, совершенных другими лицами, к которым он лично не причастен, а данном случае С. давал показания о своих преступных действиях — даче взятки. При таких обстоятельствах независимо от того, что дело С. было прекращено, он не может рассматриваться как свидетель и нести ответственность за заведомо ложные показания[560].

Еще более наглядно эта идея проведена при рассмотрении дела Б. и Г. Им, а также Т. было предъявлено обвинение в совместном совершении краж. В связи с временным расстройством душевной деятельности Т. дело в отношении него было выделено в отдельное производство с направлением на принудительное лечение, а в отношении Б. и Г. суд вынес обвинительный приговор.

Впоследствии, рассматривая дело в отношении Т. после его выздоровления, суд допросил Б. и Г. как свидетелей. Они, будучи предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, дали в судебном заседании заведомо ложные показания, в которых отрицали, что Т. вместе с ними совершал кражи. В связи с этим суд вынес определение о возбуждении уголовного дела в отношении Б. и Г. за дачу ложных показаний.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР, оценивая это определение, указала, что сообщаемые свидетелем сведения касаются других лиц и обстоятельств, непосредственно не связанных с его (свидетеля) личностью. В связи с этим органы следствия и суд вправе требовать от свидетеля правдивых показаний и применять принудительные меры за дачу заведомо ложных показаний.

Но иным является процессуальное положение лица, ранее осужденного, когда это лицо допрашивается по делу соучастника преступления, выделенному в отдельное производство. Хотя такое лицо и допрашивается судом по правилам допроса свидетеля, однако таковым не является. Сообщаемые им сведения касаются не только лица, дело которого рассматривается, но определенным образом затрагивают его личные интересы.

Подсудимые и осужденные занимают в уголовном процессе такое же положение, как и обвиняемый, который не несет уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Поэтому коллегия признала определение о возбуждении уголовного дела по признакам ложных показаний в отношении Б. и Г. неправильным и отменила его[561].

Процессуальный смысл приведенного определения Верховного Суда РСФСР оставляет двойственное впечатление: с одной стороны, Б. и Г. правильно допрошены как свидетели, а с другой, они все же осужденные, т. е. как бы не совсем свидетели. Возникает неразрешимое противоречие — УПК требует предупреждать всех свидетелей об ответственности за заведомо ложные показания, но в отношении подобных лиц такое предупреждение не имеет смысла, так как они все равно не подлежат ответственности по ст. 307 УК. На эту проблему обратил внимание А. Гольдман, который предложил считать показания осужденных по выделенным делам их соучастников самостоятельным источником доказательств, что исключит необходимость их предупреждения об ответственности за ложные показания[562]. Сюда можно добавить и других лиц, находящихся в таком же положении (например, тех, кто не был осужден ввиду амнистии, истечения срока давности либо по иным причинам, которые не касаются привлеченных к ответственности других соучастников). Однако и новый УПК не содержит каких-либо указаний на этот счет.

Что же касается уголовно-правовой стороны вопроса, то позиция Верховного Суда РСФСР совершенно правильная: предметом показаний Б. и Г. были не только преступления, совершенные Т., но и их собственные, совершенные вместе с ним преступления, поэтому, в какой бы роли их не допрашивали, они не подлежат ответственности по ст. 307 УК. Важно отметить, что по данному делу этот принцип распространен на лиц, уже осужденных. Значит, его следует применять также тогда, когда осужденные уже отбыли наказание и повторное осуждение им не грозит. И при этих условиях они не должны отвечать за заведомо ложные показания.

Исходя из сказанного, можно сделать общий вывод: никакое лицо не подлежит ответственности за ложные показания, если их предметом было не только его собственное преступление, но одновременно преступное поведение других лиц, в том числе и в тех случаях, когда правдивые показания о «чужом» преступлении привели бы к изобличению допрашиваемым себя самого в своем собственном преступном деянии.

С этих позиций необходимо решить вопрос об ответственности потерпевшего, который указан в ст. 307 УК как один из субъектов состава. Нередко потерпевший фактически также совершал неправомерные действия в отношении обвиняемого (первым начал драку, оскорбил обвиняемого и т. д.) и не желает рассказывать об этом. В силу привилегии от самообвинения он не может отвечать за ложные показания о совершенных им лично противоправных действиях, что не исключает его ответственность за показания по другим вопросам.

Таким образом, субъекты ложных показаний — лица, поведение которых не является и не может быть предметом разбирательства как в данном, так и в другом уголовном процессе по обвинению иных лиц, если это обвинение связано с совершенными ими преступлениями. Поэтому не подлежат ответственности по ст. 307 УК участники преступления, которые первоначально допрашивались в качестве свидетелей; лица, которые были осуждены или оправданы и вызываются в качестве свидетеля по делу о ложных показаниях, которые ранее были даны другим лицом по их делу; соучастники, допрашиваемые в качестве свидетелей по делу, по которому они не могут быть осуждены ввиду истечения сроков давности, амнистии, отмены уголовного закона или на иных, предусмотренных законом, основаниях[563]. К таким основаниям следует отнести, например, прекращение дела в отношении одного из соучастников в связи с его личным добровольным отказом (ст. 31 УК), деятельным раскаянием, примирением с потерпевшим (ст. 75-76 УК), на основании многочисленных примечаний к нормам Особенной части об освобождении от ответственности в связи с последующим после преступления положительным поведением. Это в равной мере касается также лиц, которые до их допроса уже были осуждены и отбывают или полностью отбыли наказание.

И. В. Дворянсков считает эти выводы спорными. Во-первых, предупреждение об ответственности по ст. 307, 308 УК не может расцениваться как средство принуждения к даче показаний, поскольку является законной превентивной мерой, вытекающей из сути позитивной ответственности. Во-вторых, ст. 51 Конституции РФ закрепляет право свидетельского иммунитета, а не обязанность не свидетельствовать против себя, своего супруга и близких родственников, поэтому в случае ложности показаний лицо подлежит ответственности за это. В-третьих, процессуальный статус допрашиваемого лица должен быть официально определен на момент дачи показаний, а не определяться на будущую перспективу. Поэтому, если лицо официально, в соответствии с законом, признано свидетелем, если ему разъяснены его права и обязанности, то даже его фактическая причастность к преступлению не может служить основанием освобождения от ответственности за дачу ложного показания, поскольку процессуальным законодательством не установлено какого-либо исключения по этому поводу[564].

Приведенные аргументы представляются неубедительными. Предупреждение об ответственности является одновременно и превентивной мерой, и средством принуждения в отношении тех, кто не желает добровольно давать показания — одно не исключает другого. Далее, не следует смешивать привилегию от самообвинения со свидетельским иммунитетом: дача ложных показаний в отношении собственных преступлений — это привилегия от самообвинения, которая исключает ответственность по ст. 307 УК, а свидетельский иммунитет позволяет супругам и близким родственникам лишь отказаться от дачи показаний, в связи с чем они не являются субъектами ст. 308 УК, но что не исключает их ответственности за ложные показания по ст. 307 УК.

Последнее же (и основное) соображение И. В. Дворянскова вызывает принципиальные возражения. Действительно, в процессуальном законодательстве прямо не написано, что не наступает ответственность за ложные показания лиц, которые фактически причастны к преступлению, но допрашивались как свидетели и предупреждались об ответственности за лжесвидетельство. Но подобная процессуальная норма хотя и желательна, но вовсе не обязательна. Общий принцип изложен в ч. 1 ст. 51 Конституции РФ, которая является нормой прямого действия, а из нее однозначно вытекает, что никто не может быть привлечен к ответственности за то, что он не свидетельствовал против себя самого, причем не только путем отказа от дачи показаний, но и посредством дачи ложных показаний (например, не признавал себя виновным). Если же исходить из критикуемой позиции, то получится, что ответственность за ложные показания о собственном преступлении зависит от того, как следователь определил процессуальный статус допрашиваемого — если вначале он был допрошен в качестве свидетеля и не признался в совершении преступления, а впоследствии его вина была доказана, то он будет отвечать и за совершенное преступление, и за ложные показания. Тем самым на виновного возлагается обязанность признаваться в преступлении под страхом дополнительной уголовной ответственности по ст. 308 УК. Такой вывод по существу разрушит закрепленную в Конституции РФ привилегию от самообвинения, которая является абсолютной, так как из нее не может быть исключений.

Субъектами ст. 307 УК являются свидетели, эксперты, переводчики, выступающие не только в уголовном, но и в гражданском процессе (на это прямо указано в ч. 2 ст. 70 ГПК, ч. 5 ст. 55, ч. 4 ст. 56 и ч. 6 ст. 57 АПК), однако не подлежат ответственности за ложные показания иные его участники, лично заинтересованные в исходе дела, т. е. истцы, ответчики, третьи лица. Поэтому важно правильно установить процессуальный статус допрашиваемого лица.

Приведем пример из практики. Шофер, проезжая по улице деревни, задавил поросенка и уехал. Было установлено, что автомобиль принадлежит организации, к которой к как владельцу источника повышенной опасности собственник поросенка предъявил иск о возмещении ущерба. Шофер был вызван в суд в качестве свидетеля и дал ложные показания, отрицая факт наезда. Суд, однако, признал этот факт доказанным, удовлетворил иск и вынес определение о привлечении шофера к уголовной ответственности за ложные показания. Ошибка суда заключалась в том, что он неверно определил процессуальное положение шофера, который в данном процессе должен был выступать не как свидетель, а как третье лицо на стороне ответчика, поскольку в случае удовлетворения требований истца владелец автомобиля мог предъявить шоферу регрессный иск. А уголовная ответственность третьих лиц за ложные показания в ст. 307 УК не предусмотрена, да и не может быть предусмотрена в силу привилегии от самообвинения.

В связи с этим интерес представляет вопрос о пределах действия указанной привилегии в отношении различных видов правонарушений и ответственности. Распространяется ли эта привилегия на свидетеля, допрашиваемого по уголовному делу, если в случае дачи правдивых показаний ему грозит другой вид ответственности — гражданская, административная, дисциплинарная?

Безусловно, привилегия действует, если правдивые показания лица в любом виде процесса могут повлечь его привлечение к уголовной ответственности. Представляется также, что не подлежат ответственности по ст. 307 УК свидетели, давшие ложные показания по гражданскому делу, если правдивые показания могли повлечь для них отрицательные гражданско-правовые последствия[565]. А как быть, если ложные показания давались по уголовному делу, причем правдивые показания могли повлечь отрицательные последствия в других видах ответственности? Например, очевидец преступления утверждает, что его якобы не было на месте преступления, а мотивом ложных показаний послужило то, что он в это время отсутствовал на работе без уважительных причин и поэтому опасается привлечения к дисциплинарной ответственности за прогул.

Возможны два варианта ответа. Первый основан на соотношении ценностей, охраняемых нормами различных отраслей права. Поскольку уголовное право предусматривает ответственность за наиболее опасные посягательства, то соображения свидетеля о возможных неблагоприятных последствиях, которые в случае дачи им правдивых показаний о собственном поступке могут наступить для него по нормам других отраслей права, не должны считаться достаточным основанием для освобождения от ответственности за дачу ложных показаний по уголовному делу. Второе, противоположное решение исходит из абсолютного характера привилегии от самообвинения, которую следует понимать как гарантию не только от уголовной, но и от любых других видов ответственности. Буквальное толкование ч. 1 ст. 51 Конституции РФ приводит именно к этому выводу — «никто не обязан свидетельствовать против себя самого» означает, что никто не обязан давать правдивые показания, если они могут повлечь для него какие бы то ни было отрицательные правовые последствия. Но только правовые, данный принцип нельзя распространять на сферу морали, поэтому возможность отрицательных моральных последствий не должна приниматься в расчет.

Не все согласны с тем, что обвиняемый (подсудимый) не должен отвечать за дачу ложных показаний. Одним из аргументов является ссылка на законодательство зарубежных стран (например, США), где подсудимые могут быть привлечены к ответственности за ложные показания в суде, когда они выступают свидетелями по собственному делу. Этот довод приводят, в частности, старший помощник прокурора Кировоградской области А. Туменко и прокурор Ульяновской области Ю. Золотов[566].

Воспринимать этот опыт автоматически все же не следует. Ссылки на законодательство и практику зарубежных стран не совсем корректны, необходимо учитывать реальность осуществления права на защиту. В этих странах подсудимые, как правило, используют свое право отказаться от дачи показаний, а защиту осуществляют опытные адвокаты, в том числе и тогда, когда подсудимый не имеет личных средств для оплаты их труда. Россия еще не вышла на такой уровень массового обеспечения квалифицированной защитой, часто подсудимому приходится в одиночку бороться с обвинением и даже с судьей, исповедующим обвинительный уклон. Поэтому установление уголовной ответственности за дачу ложных показаний уничтожило бы остатки презумпции невиновности и во многих случаях лишило бы подсудимого реального права на защиту, тем более, что ложные показания могут быть способом не только уклониться от ответственности за действительно совершенное преступление, но и спастись от ложного обвинения в преступлении, совершенном другим лицом, что в жизни встречается не так уж редко.

Прямое отношение к понятию субъекта и определению пределов действия привилегии от самообвинения имеет вопрос об ответственности за самооговор (ложную информацию о том, что ее автор якобы совершил преступление). В литературе высказаны различные взгляды на уголовно-правовую оценку самооговора: его предлагают квалифицировать либо как ложный донос (ст. 306 УК), либо как дачу ложных показаний (ст. 307 УК), либо как укрывательство (ст. 316 УК), либо при определенных обстоятельствах как действия, не содержащие признаков какого-либо преступления (иногда с предложением криминализировать его путем принятия специальной нормы).

В реальной жизни самооговор встречается сравнительно редко, но постоянно, причем его мотивы многообразны. Одним из них может быть стремление оказаться в местах лишения свободы, «затеряться» там, чтобы отвлечь подозрения в совершенном более тяжком преступлении. Типичным мотивом является желание взять на себя вину в совершении «чужого» преступления, чтобы спасти от ответственности подлинного преступника. Это может быть результатом добровольного волеизъявления автора самооговора либо просьбы или давления со стороны действительного преступника, его родственников, причем часто используется расчет на то, что автора самооговора строго не накажут, особенно если это несовершеннолетний, престарелый либо многодетная женщина. Например, когда в период действия УК РСФСР преступлением считалось изготовление крепких спиртных напитков домашней выработки (самогоноварение), то при обнаружении в доме самогонного аппарата вину охотно брали на себя пожилые бабушки; в настоящее время аналогичным образом иногда поступают многодетные матери, если в квартире найдены наркотические средства. В результате может быть осужден невиновный человек, а подлинные преступники останутся безнаказанными.

Сразу же отделим случаи самооговора в преступлении, которое вообще никем не было совершено. Известен случай, когда молодой человек явился с повинной в совершении изнасилования, а когда выяснилось, что преступления не было вообще, он объяснил свое поведение тем, что не пользовался успехом у девушек и решил продемонстрировать, на что способен и что, во всяком случае, не является импотентом. Такое поведение нарушает интересы правосудия, так как отвлекает его внимание на бесполезные расследования. Однако степень опасности подобного поведения не столь велика, чтобы считать его преступлением, да и встречаются такие факты крайне редко. Поэтому достаточной реакцией может быть взыскание материального ущерба, причиненного правоохранительным органам.

Опасность самооговора существенно повышается, когда он причиняет вред еще и другим интересам, например, общественной безопасности, что наблюдается при распространившихся в последнее время случаях заведомо ложного сообщения об акте терроризма, якобы совершенном заявителем. Эти действия представляют собой самостоятельное преступление, предусмотренное ст. 207 УК.

Исходя из изложенного, сосредоточим внимание на ситуациях, когда самооговор совершен с целью освободить от ответственности лицо, фактически совершившее преступление. В этом случае нарушаются интересы правосудия, заключающиеся в том, чтобы каждый виновный в преступлении понес наказание, но ни один невиновный не был осужден.

М. X. Хабибуллин считает, что самооговор следует квалифицировать либо как ложный донос (если ложное самообвинение в совершении преступления совершается путем явки «с повинной» или подачи заявления в следственные органы), либо как дачу заведомо ложных показаний (если лицо делает самооговор в процессе его допроса на предварительном или судебном следствии). Однако самооговор не всегда может быть признан преступлением: субъектом дачи ложных показаний может быть только лицо, непричастное к совершению преступления, а если самооговор сделан с целью принятия на себя вины других соучастников, то такие действия нельзя квалифицировать как дачу заведомо ложных показаний, ибо субъектом данного состава не может быть подозреваемый, обвиняемый, подсудимый[567].

С критикой такого решения выступила С. С. Кузьмина, которая считает, что уголовно наказуемый ложный донос возможен только в отношении действий другого лица, поэтому самооговор не может квалифицироваться как ложный донос. Аналогично должен решаться вопрос и о самооговоре в процессе дачи ложных показаний свидетелем, поскольку последний сообщает сведения о преступном поведении других лиц, а не о собственных уголовно наказуемых действиях. Наконец, самооговор подозреваемого или обвиняемого также не может влечь ответственность за дачу ложных показаний, ибо эти лица не являются субъектами данного состава[568]. На невозможность квалификации самооговора как лжесвидетельства указывают также В. А. Блинников и В. С. Устинов, которые в подтверждение своего вывода отмечают, что на этот случай распространяется конституционное положение о свидетельском иммунитете[569].

Л. В. Лобанова полагает, что в настоящее время нет никаких препятствий для преследования за самооговор, причем как лиц, ложно заявляющих на себя (по ст. 306 УК), так и лиц, допрашиваемых в качестве свидетеля или потерпевшего и при этом оговоривших себя (по ст. 307 УК). Свидетельский иммунитет не является препятствием для такого решения, так как в содержание иммунитета может входить лишь освобождение от обязанности изобличать себя, своего супруга или близких родственников, т. е. освобождение от ответственности может быть объяснено интересами защиты от обвинения или отвращения подозрения в совершении преступления. Но конституционная норма о свидетельском иммунитете не распространяется на самооговор, совершенный по иным причинам. Исключение составляют лишь случаи самооговора, совершенного лицом, допрашиваемым в качестве обвиняемого (подозреваемого), так как он не является субъектом дачи ложных показаний. Далее Л. В. Лобанова предлагает установить в УК ответственность обвиняемого за самооговор как разновидность оговора невиновного лица[570].

Таким образом, в приведенных высказываниях даны разные толкования конституционной нормы о свидетельском иммунитете. Однако, по нашему мнению, в данном случае речь должна идти вовсе не о нем, а о другом положении, зафиксированном в ст. 51 Конституции РФ, а именно — о привилегии от самообвинения (никто не должен свидетельствовать против себя самого), при которой содержанием показаний является ложная информация о неправомерных действиях, якобы совершенных лицом, предоставляющим эти сведения. Поскольку самооговор заключается в заявлениях или показаниях о собственных действиях (пусть даже фактически не совершенных данным лицом), то в силу привилегии от самообвинения автор этих заявлений не может нести ответственность ни за ложный донос (ст. 306 УК), ни за дачу ложных показаний (ст. 307 УК)

Конечно, заслуживает внимания возражение, заключающееся в том, что при самооговоре речь идет о преступлении, которое автор самоотвода фактически не совершал. Но это соображение вряд ли является весьма существенным, так как привилегия от самообвинения, закрепленная в Конституции РФ, является абсолютной, из нее не может быть никаких исключений. Другое возражение — что самооговор причиняет вред интересам правосудия — также имеет под собой реальную основу, но такой же вред причиняет любая ложь, однако не любая ложь является преступлением (например, ложные показания обвиняемого, не признающего себя виновным в совершенном им преступлении).

Обсуждались также предложения квалифицировать самооговор с целью освободить от ответственности лицо, фактически совершившее преступление, как укрывательство. М. X. Хабибуллин выступил против такого решения, мотивируя это тем, что самооговор не является физическим действием по сокрытию преступления[571]. Эта позиция основана на том, что ее автор вообще отрицает возможность совершения укрывательства интеллектуальными способами[572]. Однако С. С. Кузьмина полагает, что самооговор следует квалифицировать именно как укрывательство[573]. К этому мнению присоединяется Н. С. Косякова, которая одновременно предлагает сделать дачу ложных показаний квалифицированным видом в составе укрывательства[574].

Возможность интеллектуального укрывательства была обоснована выше, при изложении объективной стороны этого состава. Другие авторы, как было показано выше, при обзоре разных позиций по поводу оценки самооговора, вносят предложения о применении норм о ложном доносе или ложных показаниях, но не приводят каких-либо аргументов против квалификации самооговора как укрывательства. В то же время самооговор содержит как объективные (препятствует установлению подлинного виновника), так и субъективные (когда совершается именно с этой целью) признаки укрывательства и тем самым причиняет правосудию вред, типичный для данного преступления. Поэтому такого рода самооговоры должны влечь ответственность по ст. 316 УК.

Субъективная сторона заведомо ложных показаний заключается в прямом умысле. Заведомость относится к ложности сообщения, т. е. виновный осознает, что излагаемые им сведения не соответствуют действительности, и желает, чтобы они стали известны следствию или суду. Сообщение не соответствующих действительности фактов ввиду ошибки восприятия, запамятования и т. д. не образует состава преступления.

Мотивы и цели заведомо ложных показаний могут быть различными: месть обвиняемому или, наоборот, жалость к нему, стремление оказать услугу истцу или ответчику и др. Как показывает практика, чаще всего ложные показания даются в пользу обвиняемого, а их мотивами выступают традиционные для российского менталитета сострадание, желание сохранить отношения со знакомыми, а нередко незаконное воздействие обвиняемого, его родственников и соучастников и вызванное им опасение мести. По данным И. В. Дворянскова в пользу обвиняемых (подсудимых) дается 88,1% ложных показаний, из них из-за боязни расправы 34,6%[575].

В ч. 2 ст. 307 УК содержится одно квалифицирующее обстоятельство — обвинение в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления. По содержанию это обстоятельство аналогично тому, которое указано в ч. 2 ст. 306 УК. В. Сверчков правильно отмечает, что для наличия данного обстоятельства не является обязательным предъявление потерпевшему от ложных показаний обвинения в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления — достаточно, чтобы представленные сведения способствовали привлечению к ответственности в совершении такого преступления[576].

Ряд авторов обоснованно предлагает расширить перечень квалифицирующих обстоятельств и включить в него наступление тяжких последствий (осуждение невиновного, длительное содержание под стражей, вред здоровью) и совершение преступления группой лиц[577]. Следовало бы «вернуть» в ст. 307 УК и создание искусственных доказательств обвинения, которое было в аналогичном составе ст. 182 УК РСФСР 1960 г. и сейчас существует в родственном составе заведомо ложного доноса (ч. 3 ст. 306 УК).

В соответствии с примечанием к ст. 307 УК свидетель, потерпевший, эксперт, специалист или переводчик освобождаются от уголовной ответственности, если они добровольно в ходе дознания, предварительного следствия или судебного разбирательства до вынесения приговора или решения суда заявили о ложности данных ими показаний, заключения или о заведомо неправильном переводе.

Споры возникли по поводу того, является ли это основание освобождения деятельным раскаянием, о котором в общем виде говорится в ч. 2 ст. 75 УК, и, следовательно, должны ли соблюдаться все условия, указанные в этой норме, либо достаточно установить обстоятельства, предусмотренные в примечании к ст. 307 УК. Подробно проанализировав этот вопрос и сформулированные по нему позиции разных авторов, Л. В. Лобанова приходит к обоснованному выводу, что примечание к ст. 307 УК (как и ко многим другим нормам Особенной части УК) является самостоятельным основанием освобождения от ответственности, которое не совпадает полностью с условиями деятельного раскаяния, описанными в ч. 2 ст. 75 УК[578]. Косвенным подтверждением этого вывода служит то, что в ч. 1 ст. 28 УПК отдельно предусмотрено прекращение уголовного преследования на основании ч. 1 ст. 75 УК и отдельно, в ч. 2 ст. 28 УПК, в случаях, специально предусмотренных соответствующими статьями Особенной части УК, при этом отсутствует ссылка на ч. 2 ст. 75 УК, на что правильно обратил внимание Ю. И. Кулешов[579].

Смысл освобождения в том, чтобы стимулировать изменение поведения и тем самым способствовать установлению истины. Указание на добровольность означает, что у свидетеля был выбор других вариантов поведения, он имел возможность не заявлять о ложности показаний, при этом мотивы заявления значения не имеют. Однако важно правильно истолковать понятие добровольности.

Ю. Щадин писал, что понятие добровольности не следует толковать расширительно. Отсутствия физического насилия либо иного незаконного воздействия в данном случае недостаточно, весьма сомнительна добровольность заявления после проведения очных ставок и ознакомления с другими доказательствами, с очевидностью уличающими во лжи, когда заявления о ложности прежних показаний являются вынужденными, обусловленными стремлением избежать уголовной ответственности[580].

Это утверждение заслуживает внимания особенно в связи с тем, что Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. в новых редакциях примечаний к ст. 222 и 228 УК существенно ограничены понятия добровольности при сдаче оружия и наркотических средств. До принятия указанных изменений возникали трудности в оценке ситуаций, когда сотрудники милиции перед производством обыска или при задержании предлагали добровольно выдать оружие или наркотические средства. В большинстве случаев такая выдача считалась добровольной. Однако примечания к ст. 222 и 228 УК в новой редакции дополнены указаниями на то, что не может считаться добровольной сдачей предметов их изъятие при задержании лица, а также при производстве следственных действий по их обнаружению или изъятию.

Общий смысл этих изменений заключается в том, что нельзя говорить о добровольности тогда, когда очевидно, что разоблачение виновного поведения стало неизбежным, ибо при задержании или обыске предметы преступлений будут обязательно обнаружены. Конечно, между незаконным оборотом оружия или наркотических средств и ложными показаниями имеются отличия, но сам принцип определения добровольности может быть одним и тем же, поэтому следует согласиться с приведенным выше предложением не признавать заявление о ложности предыдущих показаний добровольным, если фактически оно было вынужденным (например, сделанным под давлением неопровержимых улик).

В формулировке примечания к ст. 307 УК имеется существенный недостаток. По его буквальному смыслу достаточно, чтобы свидетель (потерпевший, эксперт, переводчик) заявил о ложности данных ранее показаний (заключения, перевода). Это, конечно, существенно, но еще не достаточно для оказания реальной помощи следствию или суду в установлении истины. Поэтому представляется обоснованным предложение дополнить примечание указанием на то, что для освобождения от ответственности необходимо, кроме признания ложности ранее данных показаний, еще дать правдивые показания (эксперт — правильное заключение, переводчик — верный перевод)[581].

Лжесвидетельство имеет общие черты с ложным доносом (ст. 306 УК). Они посягают в основном на один и тот же непосредственный объект и заключаются в сообщении заведомо ложных сведений; оба преступления совершаются заведомо, т. е. умышленно. В то же время между ними имеются весьма существенные отличия. Подробно и в основном правильно этот вопрос изложили В. А. Блинников и В. С. Устинов. Они отмечают, что в ст. 306 УК говорится о ложном доносе о совершении преступления, следовательно, ложный донос возможен только в уголовном процессе, а ложные показания могут быть по любому делу, как уголовному, так и гражданскому.

Далее, ложный донос содержит сведения только обвинительного характера, а ложные показания могут быть как обвинительными, так и оправдательными.

Важное значение для разграничения имеют процессуальные условия. Показания даются только после возбуждения уголовного дела, а донос, как правило, до возбуждения (и нередко служит основанием для него). Возможен донос и после возбуждения дела, но тогда встает вопрос о том, явилось ли лицо в правоохранительные органы по собственной инициативе или же было вызвано на допрос. В первом случае ложная информация квалифицируется по ст. 306 УК, во втором — как ложные показания по ст. 307 УК. Исключением из этого правила будет случай, когда лицо явилось по собственной инициативе для сообщения сведений оправдательного характера — поскольку такие сведения не могут считаться доносом, ответственность наступает за лжесвидетельство.

Значение имеет также содержание сведений. При ложном доносе это обязательно сведения, относящиеся к элементам состава преступления (основного или квалифицированного), т. е. имеющие значение для квалификации содеянного, а ложные показания могут касаться других фактов, влияющих на индивидуализацию ответственности и наказания (например, данные, характеризующие личность обвиняемого, его семейное положение и т. д.).

Если исходить из того, что ложный донос может подаваться не только в правоохранительные органы, то появляется еще одно отличие, так как ложными показаниями могут считаться только сведения, сообщаемые при проведении следственных действий и в суде[582].

Можно отметить еще одно отличие между указанными составами: субъект ложного доноса шире — им может быть любое лицо (в том числе и обвиняемый), тогда как в ст. 307 УК специальный субъект — свидетель, потерпевший, эксперт, переводчик.

Нередко лжедоносчик, по заявлению которого было возбуждено уголовное дело, при допросе в качестве свидетеля дает ложные показания в подтверждение своего доноса. Формально в этом поведении содержатся признаки двух составов — и ст. 306 УК, и ст. 307 УК. Однако по практически единодушному мнению всех авторов, квалификация по совокупности обоих преступлений недопустима, все содеянное охватывается ст. 306 УК. Доводом в пользу такого решения является то, что ложные показания, даваемые лжедоносчиком, являются продолжением доноса, и ответственность за них не может наступать, так как правдивые показания привели бы к изобличению себя самого в доносе, что противоречит привилегии от самообвинения.

2.5. Отказ свидетеля или потерпевшего отдачи показаний (ст. 308 УК)

Отказ от дачи показаний имеет некоторые общие черты с дачей ложных показаний, но опасность отказа несколько меньше, так как при лжесвидетельстве виновный препятствует установлению истины, направляя следствие по неверному пути, а при отказе не содействует ее установлению, хотя по закону обязан это делать. Поэтому объектом отказа от дачи показаний являются общественные отношения, обеспечивающие получение компетентными органами доказательственной информации в форме показаний свидетеля и потерпевшего[583].

С объективной стороны отказ выражается в бездействии и может быть прямым или завуалированным.

Прямой отказ — это открытое заявление лица о том, что оно не будет давать показания. При завуалированном отказе допрашиваемый не дает показания, ссылаясь на какие-то вымышленные обстоятельства (не видел, не помнит и т. д.). Отказ делается в устной или письменной форме, причем устный отказ должен быть зафиксирован в протоколе. Преступление считается оконченным в момент отказа.

Дискуссионным оказался вопрос о том, можно ли считать отказом от дачи показаний, подпадающим под действие ст. 308 УК, уклонение от дачи показаний. Одна из причин спора в том, что в ст. 182 УК РСФСР 1960 г. предусматривалась ответственность как за отказ, так и за уклонение от дачи показаний, причем его видом считалось уклонение от явки, т. е. неприбытие по вызову в судебно-следственные органы[584]. В отличие от этого в ст. 308 УК говорится только об отказе. Однако высказано мнение, что и по УК РФ замаскированной формой отказа может быть уклонение от явки в судебное заседание или к следователю по неуважительным причинам либо несмотря на неоднократные вызовы[585]; другие же авторы полагают, что уклонение от явки в суд не является отказом от дачи показании и не влечет уголовную ответственность[586].

Для решения вопроса необходимо прибегнуть к историческому и сравнительному толкованию, причем с учетом норм не только уголовного, но и административного права. Поскольку в ст. 308 УК РФ, в отличие от ранее действовавшей ст. 182 УК РСФСР, отсутствует указание на уклонение, то, следовательно, этот поступок декриминализирован. К такому же выводу приводит и сопоставление старого и нового Кодексов об административных правонарушениях — в ст. 165^1 КоАП РСФСР 1984 г. одной из форм неуважения к суду признавалось злостное уклонение от явки в суд, а в КоАП РФ 2002 г. аналогичной нормы нет. Поэтому уклонение от дачи показаний, в том числе и в виде уклонения от явки, не является ни преступлением, ни административным проступком. К свидетелю или потерпевшему, уклоняющимся без уважительных причин от явки по вызову для допроса по уголовному делу, могут быть применены меры процессуального принуждения, предусмотренные ч. 2 ст. 111 УПК: обязательство о явке (ст. 112 УПК), привод (ст. 113 УПК), денежное взыскание в размере до двадцати пяти минимальных размеров оплаты труда (ст. 117 УПК).

Спорным является вопрос о том, чем отличаются между собой отказ от дачи показаний (ст. 308 УК) и дача ложных показаний путем бездействия, умолчания об известных свидетелю обстоятельствах (ст. 307 УК). Ответ на него зависит от того, следует ли признать возможность дачи ложных показаний путем бездействия.

Например, если очевидец преступления заявляет, будто он ничего не знает, т. е. фактически говорит неправду, то такое поведение предлагается квалифицировать как дачу ложных показаний[587]. Однако более правильно считать содеянное отказом от дачи показаний[588], ибо в данном случае свидетель не оказывает активного противодействия установлению истины. Но нельзя согласиться с утверждением, что умолчание никогда не может считаться лжесвидетельством[589]. Решающим критерием является то, как влияет поведение виновного на установление истины: если оно препятствует ее выяснению, то налицо дача ложных показаний, если же лишь не содействует, то речь идет об отказе от дачи показаний.

С этих позиций рассмотрим ситуацию, когда свидетель частично дает правдивые показания, но умалчивает о других важных обстоятельствах. Например, очевидец убийства верно описывает действия виновного, но ничего не говорит о том, что потерпевший первым начал ссору, наносил виновному удары и т. д. В результате суд может оценить содеянное виновным как простое убийство (ч. 1 ст. 105 УК) или даже убийство при квалифицирующих обстоятельствах — например, из хулиганских побуждений (п. «и» ч. 2 ст. 105 УК), хотя фактически оно было совершено при смягчающих обстоятельствах, например, в состоянии аффекта (ст. 107 УК) или при превышении пределов необходимой обороны (ч. 1 ст. 108 УК) либо вообще не было преступным ввиду состояния необходимой обороны (ст. 37 УК). В подобных случаях допрашиваемый не просто не содействует, но прямо препятствует установлению истины, поэтому он должен отвечать не за отказ от дачи, а за дачу ложных показаний путем бездействия — сокрытия обстоятельств, о которых следовало сообщить на допросе.

В ст. 182 УК РСФСР 1960 г., наряду с отказом или уклонением от дачи показаний, предусматривалась также ответственность за воспрепятствование явке свидетеля или потерпевшего или даче ими показаний. В УК РФ такой нормы нет. Воспрепятствование путем принуждения к уклонению от дачи показаний предусмотрено в ч. 2 ст. 309 УК, однако оно наказуемо тогда, когда совершается способами, перечисленными в этой норме (шантаж, угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества) либо путем фактического применения насилия (ч. 3 или 4 ст. 309 УК). В других случаях воспрепятствование явке может влечь уголовную ответственность только за способы, если они предусмотрены как самостоятельные преступления, например, похищение человека (ст. 126 УК) или незаконное лишение свободы (ст. 127 УК). Иные виды воспрепятствования, когда свидетелю, например, не сообщают о вызове либо обманывают в отношении сроков явки или ее места, не содержат признаков какого-либо состава.

Субъекты отказа от дачи показаний прямо указаны в ст. 308 УК — свидетель или потерпевший. Поэтому за данное деяние не могут нести ответственность другие участники уголовного и гражданского процесса (обвиняемые, истцы, ответчики, третьи лица). Но потерпевшие и свидетели тоже далеко не всегда обязаны давать показания. Ряд норм конституционного, уголовного, уголовно-процессуального, гражданского процессуального, международного права предусматривает, что определенные лица имеют право отказаться от дачи показаний.

Основой решения вопроса является ст. 51 Конституции РФ, в ч. 1 которой указано, что никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом, а в ч. 2 — что федеральным законом могут устанавливаться иные случаи освобождения от обязанности давать свидетельские показания.

В п. 40 ст. 5 УПК право лица не давать показания против себя и своих близких родственников определено как свидетельский иммунитет. В этом отношении требуются некоторые уточнения. Во-первых, как указывалось при анализе ст. 307 УК, положение о том, что «никто не обязан свидетельствовать против себя самого» точнее следовало бы назвать привилегией от самообвинения, которая распространяется на показания лиц, совершивших неправомерные действия либо подозреваемых (обвиняемых) в этом. В данном смысле привилегия включает в себя свидетельский иммунитет, освобождающий от ответственности за отказ от дачи показаний, но им не исчерпывается, ибо означает также освобождение от ответственности и за дачу ложных показаний. Во-вторых, свидетельский иммунитет включает не только право не свидетельствовать против своих близких родственников, но также и многие другие основания освобождения от обязанности давать показания и отвечать за отказ от их дачи по ст. 307 УК, основанные на законах, о которых в общем виде говорится в ч. 2 ст. 51 Конституции РФ.

Хотя ч. 1 ст. 51 Конституции РФ является нормой прямого действия, ее положения продублированы в примечании к ст. 308 УК (лицо не подлежит ответственности За отказ от дачи показаний против себя самого, своего супруга или своих близких родственников) и в п. 1 ч. 4 ст. 56 УПК, которая закрепляет право свидетеля отказаться от дачи показаний против своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определен п. 4 ст. 5 УПК. Аналогичные положения содержатся в п. 1-3 ч. 4 ст. 69 ГПК и в ч. 6 ст. 56 АПК.

Спорным является вопрос о свидетельском иммунитете потерпевшего. Н. Кипнис полагает, что поскольку допрос потерпевшего производится по тем же правилам, что и допрос свидетеля, то иммунитет, установленный ст. 51 Конституции РФ, распространяется и на показания потерпевшего[590]. Соглашаясь с этим, все же подчеркнем, что это правило не является абсолютным, решение зависит от содержания показаний потерпевшего. Как указывалось выше, при анализе состава дачи ложных показаний (ст. 307 УК), нередко потерпевший фактически также совершал неправомерные действия в отношении обвиняемого (первым начал драку, оскорбил обвиняемого и т. д.) и не желает рассказывать об этом. В подобных случаях он не должен отвечать за отказ от дачи показаний по ст. 308 УК, что, однако, не исключает его ответственность за отказ от показаний по другим вопросам, которые не связаны с его собственным неправомерным поведением.

Бесспорный интерес представляет также вопрос об ответственности по ст. 308 УК лиц, которые с процессуальной точки зрения не являются подозреваемыми (обвиняемыми), т. е. в отношении них не вынесено постановление о возбуждении уголовного дела, они не задержаны, им не предъявлено обвинение, поэтому они допрашиваются как свидетели, однако предметом показаний является их собственное неправомерное поведение. Как указывалось при анализе ст. 307 УК (дача ложных показаний), такие лица лишь формально называются свидетелями, на самом же деле на них распространяются привилегия от самообвинения и, как ее часть, свидетельский иммунитет, т. е. они не подлежат ответственности за отказ от дачи показаний.

Однако применение этого правила иногда связано со значительными трудностями. Представим, что лицо вызвано на допрос по делу о преступлении, в совершении которого подозревается кто-то другой, или же на данном этапе следствия преступление вообще еще не раскрыто. Если данное лицо причастно к совершению преступления (было соисполнителем, другим соучастником или укрывателем) либо по каким-то иным личным причинам заинтересовано в том, чтобы его поведение не стало предметом расследования, то оно фактически обладает свидетельским иммунитетом (как видом привилегии от самообвинения) и может отказаться от дачи показаний. Однако следствие пока не располагает сведениями о такой причастности, поэтому отказ от дачи показаний внешне выглядит необоснованным, что может повлечь привлечение к ответственности по ст. 308 УК. Складывается парадоксальная ситуация: чтобы доказать свой иммунитет (право на отказ от дачи показаний), лицо должно сообщить о своей причастности к преступлению, но в силу того же иммунитета оно не обязано делать этого! Можно посоветовать таким лицам заявить в самом общем виде о своей причастности к преступлению, но вряд ли кто-нибудь воспримет этот неразумный совет, навлекающий подозрения на допрашиваемого. С другой стороны, такое заявление может сделать и тот, кто не имеет никакого отношения к преступлению, но по каким-то причинам не желает давать показания и отвечать за отказ от них. Решающим критерием должна быть фактическая причастность к преступлению, совершение которого является предметом допроса, но в предложенной ситуации возникают труднопреодолимые препятствия для установления этого факта, в результате такой свидетель может оказаться необоснованно осужденным по ст. 308 УК.

Близкими родственниками в соответствии с п. 4 ст. 5 УПК являются, кроме супругов, также родители, дети, усыновители, усыновленные, родные братья и родные сестры, дедушка, бабушка, внуки.

В литературе высказано мнение, что лица, проживающие в незарегистрированном (гражданском) браке, признаются супругами, поэтому на них также распространяется свидетельский иммунитет[591]. В пользу такого вывода можно привести вполне обоснованные соображения о социальной ценности гражданского брака и порождаемых им отношений. Против уравнивания гражданского и юридически оформленного брака высказался Ю. И. Кулешов, который, ссылаясь на ст. 1 Семейного кодекса РФ, приходит к выводу, что в уголовном законе под супругом понимается только лицо, состоящее в зарегистрированном органами ЗАГСа браке, а церковный брак или так называемый гражданский брак подобных отношений не порождают[592]. По существу Ю. И. Кулешов прав — хотя социальная ценность фактических брачных отношений несомненна, однако все же нужно высказаться за правовую определенность решения столь важного вопроса как свидетельский иммунитет, ибо в реальной жизни далеко не всегда можно точно установить характер отношений между людьми (а ведь возможны также и фактические однополые сожительства, которые их участники считают формой брака).

К федеральным законам, о которых говорится в ч. 2 ст. 51 Конституции РФ, относится ч. 3 ст. 56 УПК, в соответствии с которой не подлежат допросу в качестве свидетелей:

1) судья, присяжный заседатель — об обстоятельствах уголовного дела, которые стали им известны в связи с участием в производстве по данному уголовному делу;

2) защитник подозреваемого, обвиняемого — об обстоятельствах, которые стали ему известны в связи с участием в производстве по уголовному делу;

3) адвокат — об обстоятельствах, которые стали ему известны в связи с оказанием юридической помощи;

4) священнослужитель — об обстоятельствах, ставших ему известными из исповеди;

5) член Совета Федерации, депутат Государственной Думы без их согласия — об обстоятельствах, которые стали им известны в связи с осуществлением ими своих полномочий.

Сюда относится также ст. 24 Федерального конституционного закона от 25 декабря 1996 г. «Об Уполномоченном по правам человека в Российской Федерации», в которой указано, что Уполномоченный вправе отказаться от дачи свидетельских показаний по гражданскому или уголовному делу об обстоятельствах, ставших ему известными в связи с выполнением его обязанностей. Этот иммунитет продублирован в ч. 5 ст. 69 ГПК.

Положение относительно свидетельского иммунитета судей конкретизировано в гражданском процессуальном законодательстве. В п. 2 ч. 3 ст. 69 ГПК указано, что не подлежат допросу в качестве свидетелей не только судьи и присяжные, но также арбитражные заседатели; кроме того содержится уточнение: судьи и заседатели не могут быть допрошены по вопросам, которые возникли в связи с обсуждением обстоятельств дела при вынесении решения суда. А в ч. 5 ст. 56 АПК круг субъектов свидетельского иммунитета определен шире: его обладателями названы и иные лица, участвующие в осуществлении правосудия, и это правильно.

В литературе предприняты попытки еще более расширить круг лиц, обладающих свидетельским иммунитетом в связи с их участием в уголовном процессе. В. Будников предложил распространить иммунитет на следователей, дознавателей и прокуроров, поскольку они создают надлежащие процессуальные условия для осуществления правосудия и, так же как судьи и заседатели, сведения об обстоятельствах дела узнают в связи с производством по делу[593]. Это предложение подверглось справедливой критике. А. Петуховский обоснованно возражает, что допрос в суде лица, производившего расследование, может иметь существенное значение для выяснения обстоятельств производства следственных действий, в частности, когда подсудимый заявляет о применении к нему незаконных методов допроса. Возможность допроса следователей прямо вытекает из ч. 8 ст. 234 УПК, в соответствии с которой в качестве свидетелей могут быть допрошены любые лица, которым что-либо известно об обстоятельствах производства следственных действий или изъятия и приобщения к делу документов, за исключением лиц, обладающих свидетельским иммунитетом[594]. Очевидно, что здесь имеется в виду возможность допроса понятых, следователей, дознавателей. Кроме того, иногда допросы этих лиц оказываются крайне необходимы: например, если расследование велось группой следователей и кто-либо из них подозревается в совершении служебного преступления (утрате документов, фальсификации доказательств, незаконном освобождении от уголовной ответственности), то практически нельзя обойтись без допроса других участников следственной группы.

Необходимо обратить внимание на различия между иммунитетом, которым обладает защитник и иммунитетом, которым обладает адвокат. Эти различия вытекают из их положения в процессе, как оно сформулировано в ст. 49 УПК, и из сопоставления п. 2 и п. 3 ч. 3 ст. 56 УПК.

Из смысла ч. 1 и 2 ст. 49 УПК следует, что понятие «защитник» шире, чем «адвокат», так как функции защитника могут выполнять не только адвокаты, но также иные лица, осуществляющие защиту прав и интересов подозреваемых и обвиняемых и оказывающие им юридическую помощь при производстве по уголовному делу. Кроме того, иные лица участвуют в процессе, когда они допущены по постановлению или определению суда, а адвокату в соответствии с ч. 4 ст. 49 УПК достаточно предъявить удостоверение адвоката и ордер.

Указанные различия означают, что для адвокатов и иных лиц, выполняющих роль защитников, разным является объем сведений, составляющих тайну. Адвокаты выполняют свои функции профессионально и постоянно, они дают юридические консультации обратившимся к ним гражданам независимо от наличия уголовного дела, участия в нем и процессуального положения клиента (возбуждено ли против него уголовное дело, привлечен ли он к ответственности и т. д.), поэтому любые беседы адвокатов с их клиентами представляют собой адвокатскую тайну и содержание полученных сведений не может быть предметом допроса адвокатов. Такой вывод прямо вытекает из формулировки п. 3 ч. 2 ст. 56 УПК, в котором говорится об обстоятельствах, ставших известными адвокату в связи с оказанием юридической помощи. Защитники, не являющиеся адвокатами, осуществляют свои функции только по конкретному уголовному делу после их допуска к участию, поэтому в п. 2 ч. 3 ст. 56 УПК говорится только об обстоятельствах, которые стали известны защитнику в связи с участием в производстве по делу. Следовательно, сведения, полученные от гражданина лицом, которое не допущено к участию в процессе в качестве защитника и не является адвокатом, не составляют адвокатской тайны и могут быть предметом допроса такого лица. Однако если впоследствии это лицо получило статус защитника, то те же сведения уже станут адвокатской тайной.

В соответствии с п. 1 ч. 3 ст. 69 ГПК не обязаны давать показания представители по гражданскому делу или защитники по уголовному делу, делу об административном правонарушении об обстоятельствах, которые им стали известны в связи с исполнением обязанностей представителя или защитника. В ч. 5 ст. 56 АПК указаны вообще представители по гражданскому и иному делу.

Речь идет о представителях истца, ответчика и других лиц, чьи функции (представителей) аналогичны тем, которые выполняют защитники и адвокаты при оказании юридической помощи на основе конфиденциальности, поэтому их также нельзя допрашивать как свидетелей и привлекать к ответственности за отказ от дачи показаний, ибо возложение на них обязанности давать показания нарушит принцип доверия в отношениях между ними и представляемыми ими лицами. С этих позиций следует признать, что свидетельским иммунитетом обладают также те, кто в силу ст. 45 и 55 УПК признаны участниками уголовного процесса: законный представитель и представитель потерпевшего, гражданского истца и частного обвинителя, а также гражданского ответчика. Такое же правило распространяется на представителей сторон в конституционном судопроизводстве (ч. 2 ст. 53 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации») и представителей потерпевшего по делу об административном правонарушении, участие которых предусмотрено ч. 1 ст. 25.5 КоАП.

В отличие от п. 4 ч. 3 ст. 65 УПК, который по буквальному своему смыслу запрещает допрашивать в уголовном процессе любого священнослужителя об обстоятельствах, ставших ему известными из исповеди, в ч. 3 ст. 69 ГПК есть ограничение — запрет распространяется только на священнослужителей религиозных организаций, прошедших государственную регистрацию. Дополнение весьма существенное и вполне обоснованное, не позволяющее использовать надуманные основания для иммунитета; поэтому желательно внести соответствующие изменения и в УПК.

При определении пределов депутатского иммунитета следует учитывать его толкование, данное в постановлении Конституционного Суда РФ от 20 февраля 1996 г. № 5-П. Проблема возникла в связи с тем, что в п. «б» ч. 2 ст. 19 Федерального закона от 8 мая 1994 г. «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» указано, что эти лица не могут быть подвергнуты допросу. Конституционный Суд РФ признал указанную норму соответствующей Конституции РФ, но не допускающей расширительного толкования и отказа от дачи свидетельских показаний об обстоятельствах, не связанных с осуществлением депутатской деятельности, однако значимых для интересов правосудия.

В гражданском процессуальном законодательстве депутатский иммунитет описан шире, чем в уголовно-процессуальном: он распространяется не только на членов Совета Федерации и депутатов Государственной Думы (п. 5 ч. 3 ст. 56 УПК), но также и на депутатов иных законодательных органов (ч. 4 ст. 69 ГПК), т. е. органов представительной власти субъектов федерации. По нашему мнению, свидетельский иммунитет следовало бы распространить и на других лиц, избранных населением для осуществления властных полномочий на всех уровнях — губернаторов (глав) субъектов федерации, мэров (глав администраций) населенных пунктов, членов представительных органов местного самоуправления и т. д. Это объясняется необходимостью сохранения доверительных отношений между избирателями и избранными ими лицами.

Как указывалось выше, свидетельским иммунитетом обладает Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации. Однако в последние годы во многих субъектах федерации учреждены должности региональных Уполномоченных по правам человека. Они не обладают свидетельским иммунитетом, так как их должности предусмотрены законами субъектов федерации, а не федеральным законом, который единственно может устанавливать исключения из правил об уголовной ответственности. Это своего рода пробел, который следует восполнить путем внесения соответствующих дополнений в законодательство.

В законах нет указаний на свидетельский иммунитет сотрудников аппаратов (помощников) депутатов и Уполномоченного по правам человека. На них также следует распространить иммунитет, так как практически они принимают граждан и изучают их жалобы, поэтому необходимо создать обстановку доверия и конфиденциальности в их отношениях с гражданами, аналогичную адвокатской тайне.

Вопрос о свидетельском иммунитете решается также в международных договорах, которые в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции РФ являются составной частью правовой системы РФ. Правом отказаться от дачи показаний пользуются лица, обладающие дипломатическим иммунитетом. Это право в отношении дипломатических агентов закреплено в п. 2 ст. 31 Венской конвенции о дипломатических сношениях 1961 г., а в отношении должностных лиц консульских учреждений — в ст. 44 Венской конвенции о консульских сношениях 1963 г. В соответствии с этими актами в ч. 2 ст. 3 УПК предусмотрено, что процессуальные действия в отношении лиц, обладающих правом дипломатической неприкосновенности, производятся лишь по просьбе указанных лиц или с их согласия, которое испрашивается через Министерство иностранных дел РФ.

Кроме того, в соответствии с ч. 1 ст. 456 УПК свидетель, потерпевший и некоторые другие участники процесса, находящиеся за пределами территории РФ, могут быть с их согласия вызваны для проведения процессуальных действий на территории РФ. Следовательно, их допрос возможен лишь тогда, когда они добровольно прибыли на территорию РФ. В этом случае они обязаны давать показания, а за отказ подлежат ответственности по ст. 308 УК на общих основаниях. Ответственности, однако, не будет, если указанные лица были доставлены на территорию РФ вопреки их согласию.

Из буквального текста приведенных норм можно сделать вывод, что члены Совета Федерации, депутаты Государственной Думы, Уполномоченный по правам человека в РФ, дипломатические представители могут быть допрошены с их согласия, а судей, заседателей, защитников, адвокатов, представителей сторон, священнослужителей вообще нельзя допрашивать ни при каких обстоятельствах. Однако это не так.

Конституционный Суд РФ в определении от 6 марта 2003 г. № 108-0 указал, что норма, содержащаяся в ч. 3 ст. 56 УПК, направлена на защиту конфиденциальности сведений, доверенных подзащитным адвокату при выполнении им профессиональных функций. Каких-либо других целей законодатель в данном случае не преследовал. Поэтому ч. 3 ст. 56 УПК, освобождая адвоката от обязанности свидетельствовать, вместе с тем не исключает его право давать показания в случаях, когда сам адвокат и его подзащитный заинтересованы в оглашении тех или иных сведений.

Это же правило следует распространить и на других обладателей иммунитета, поэтому точнее было бы говорить не о категорическом запрете их допроса, а об их праве отказаться от дачи показаний[595].

Следует подчеркнуть, что свидетельский иммунитет указанных лиц распространяется только на сведения, которые им стали известны в связи с их участием в рассмотрении дела (судьи, заседатели, защитники, адвокаты, представители сторон) или из их бесед с обратившимися к ним гражданами (священнослужители, депутаты, Уполномоченный по правам человека в РФ). В иных случаях перечисленные лица должны выполнять свои обязанности, как и другие граждане. Поэтому если адвокат, депутат и т. д. стали обладателями важной для разрешения дела информации каким-либо образом, не связанным с исполнением их функций (например, оказались очевидцами преступления), то они должны давать показания на общих основаниях, а за отказ от дачи показаний — отвечать по ст. 308 УК.

В прежнем законодательстве (п. 2 ч. 2 ст. 72 УПК РСФСР) содержался запрет допрашивать в качестве свидетеля также лицо, которое в силу своих физических и психических недостатков не способно правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания. В УПК РФ прямого запрета нет, но ч. 4 ст. 196 УПК предусматривает возможность проведения судебной экспертизы в отношении потерпевшего, когда возникает сомнение в его способности правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела, и давать показания, а в соответствии с ч. 4 ст. 195 УПК экспертиза может проводиться и в отношении свидетеля. Это значит, что потерпевшие и свидетели не вправе отказаться от дачи показаний по указанным мотивам, а вопрос о целесообразности их допроса и оценке показаний решается следователем и судом с учетом заключения экспертизы и конкретных обстоятельств дела.

Вопрос о свидетельском иммунитете возникает также тогда, когда лицо допрашивается о сведениях, составляющих охраняемую законом тайну, которую они не вправе разглашать. Бесспорно, иммунитет распространяется на виды тайны, которые можно назвать абсолютными, т. е. обладателями которых являются лица, вообще не обязанные давать показания (адвокатская или депутатская тайна, тайна исповеди). Однако множество законодательных актов предусматривает необходимость соблюдения и иных видов тайны (государственной, врачебной, нотариальной, коммерческой, банковской, усыновления, переписки и др.), причем за разглашение некоторых из них предусмотрена уголовная ответственность — тайн личной или семейной (ст. 137 УК), переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных или иных сообщений (ст. 138 УК), голосования (ст. 142 УК), усыновления (ст. 153 УК), коммерческой, налоговой или банковской (ст. 183 УК), государственной (ст. 283 УК), предварительного расследования (ст. 310 УК). По существу налицо коллизия между нормами об ответственности за разглашение сведений и за отказ от дачи показаний, содержанием которых являются эти сведения.

При разрешении проблемы нужно исходить из принципиальных положений, лежащих в основе перечня лиц, которые освобождаются от обязанности давать показания. Главным основанием являются социальные ценности: установление доверия в отношениях, требующих конфиденциальности (соблюдение тайн адвокатской, депутатской, исповеди), сохранение семейных и родственных отношений, дипломатическая неприкосновенность. Особенность данных ценностей не только в их значимости, но и в том, что разглашение подобных сведений неизбежно причинит вред, который невозможно загладить. Но, с другой стороны, отказ от дачи показаний ввиду обязанности хранить тайну может привести к неполноте расследования или судебного рассмотрения дел, если тайна входит в предмет доказывания, в связи с чем установление истины окажется невозможным, т. е. пострадают интересы правосудия.

Между двумя указанными группами ценностей возникает коллизия, их одновременное сохранение невозможно, поэтому в основе решения должен лежать баланс интересов. В приведенных примерах, где тайна является абсолютной, предпочтение отдается первой группе интересов (ценностей), ибо нетрудно представить, что будет с правом обвиняемого на защиту, если обязать адвокатов сообщать следователям и судьям сведения, которые им стали известны из конфиденциальных бесед с подзащитным, под страхом в противном случае привлечь к уголовной ответственности за отказ от дачи показаний. Другим примером может служить разрушение семейных и других родственных отношений, а также моральная составляющая поведения лиц, которые сообщают сведения о преступлениях своих родных (это явление можно назвать «синдромом Павлика Морозова»).

Другие виды тайны не являются абсолютными, так как интересы правосудия важнее необходимости соблюдать тайну. Например, в ст. 61 Основ законодательства об охране здоровья граждан содержится специальная оговорка, что сведения, составляющие врачебную тайну, должны быть предоставлены по запросу органов дознания и следствия, прокурора и суда в связи с проведением расследования или судебным разбирательством; аналогичное положение, касающееся тайны усыновления, имеется в ст. 12 Федерального закона от 15 ноября 1997 г. «Об актах гражданского состояния» и т. д.

Однако споры возникли вокруг проблемы разглашения государственной тайны как причины отказа от дачи показаний. Л. В. Лобанова предлагает внести изменения в ст. 283 УК: во-первых, дополнить ее примечанием, исключающим из круга субъектов данного преступления лиц, предавших огласке сведения, составляющие государственную тайну, путем дачи показаний на следствии и в суде, и, во-вторых, дополнить круг субъектов разглашения лицами, которым указанные сведения стали известны в связи с расследованием или рассмотрением в суде уголовных дел[596].

И. В. Дворянсков не согласен с первым из приведенных предложений и считает, что нужно исходить из сопоставления значимости объектов, а поскольку сохранение государственной тайны важнее, чем обязанность давать показания, то следует исключить из круга субъектов ст. 308 УК лиц, хранящих государственную тайну[597], т. е. практически признать ссылку на необходимость соблюдать эту тайну уважительной причиной отказа от дачи показаний.

Обе позиции представляются ошибочными. Безусловно, государственная тайна важнее многих других видов тайны, но все же признать ее абсолютной нельзя хотя бы потому, что ее разглашение становится неизбежным при рассмотрении уголовных дел о государственной измене в виде шпионажа и выдачи государственной тайны (ст. 275 УК), шпионаже (ст. 276 УК), разглашении государственной тайны (ст. 283 УК), утрате документов, содержащих государственную тайну (ст. 284 УК). Данные, включенные в Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, могут стать предметом расследования и судебного рассмотрения также по делам о других преступлениях — например, о хищениях материалов, имеющих стратегическое значение, сведения о производстве которых представляют государственную тайну, и по многим другим. Поэтому ссылка на необходимость сохранения тайны по таким делам не может служить основанием для отказа от дачи показаний.

Но суть проблемы значительно шире, необходимость разгласить сведения, составляющие государственную тайну, может возникнуть и при рассмотрении дел, по которым тайна не является основным предметом исследования. По нашему мнению, интересы правосудия важнее, чем сохранность любой тайны, в том числе государственной (кроме абсолютных видов тайны — адвокатской, депутатской, исповеди), поэтому ссылка на необходимость ее соблюдения не освобождает от ответственности за отказ от дачи показаний. Следует лишь соблюдать предусмотренный законом порядок предоставления таких сведений и использовать правовые механизмы, которые исключат или по крайней мере минимизируют вредные последствия разглашения. Дела, связанные с разглашением государственной (да и другой) тайны должны иметь гриф «секретно» и рассматриваться в закрытом судебном заседании (как это предусмотрено в п. 1 ч. 2 ст. 241 УПК), а участники процесса должны давать подписку о неразглашении тайны (как это предусмотрено, например, в отношении тайны следствия). Конечно, подписка не гарантирует полную сохранность тайны, но таких гарантий нет и в иных случаях, не связанных с судебными процессами (примерами могут служить известные факты выдачи государственной тайны зарубежным странам со стороны особо доверенных лиц — сотрудников КГБ, ФСБ и других спецслужб).

Для применения нормы об отказе от дачи показаний не имеет значения категория преступления, о котором должны быть даны показания. Вряд ли такое решение является правильным. И. В. Дворянсков предложил ограничить ответственность и дополнить диспозицию ст. 308 УК указанием на отказ от дачи показаний только по уголовным делам о тяжком или особо тяжком преступлении[598]. Предложение представляется вполне разумным. Достаточно сравнить ст. 308 УК со ст. 316 УК, которая предусматривает ответственность за заранее не обещанное укрывательство только особо тяжких преступлений. Укрывательство более опасно, чем отказ от дачи показаний, — в первом случае лицо создает помехи раскрытию преступлений, во втором лишь не содействует установлению преступника. Следовательно, пределы ответственности за отказ не должны распространяться на более широкий круг преступлений, чем при укрывательстве. Кроме того, законодательство последнего времени ориентировано на ограничение обязанностей граждан оказывать содействие в раскрытии преступлений под страхом уголовной ответственности за неисполнение таких обязанностей, о чем свидетельствует декриминализация недонесения в УК РФ по сравнению с УК РСФСР 1960 г. Поэтому правомерным было бы исключение ответственности за отказ от дачи показаний по делам о преступлениях небольшой и средней тяжести, а возможно, и о тяжких преступлениях, оставив в ст. 308 УК указание только на особо тяжкие преступления.

Л. В. Лобанова внесла еще более радикальное предложение — вообще декриминализировать отказ от дачи показаний. Аргументами в пользу такого решения являются, во-первых, то, что данный вид бездействия, как правило, не причиняет существенного вреда интересам правосудия; во-вторых, то, что государство еще не создало систему мер, обеспечивающих безопасность свидетелей и других субъектов процесса; в-третьих, то, что норма об отказе от дачи показаний на практике почти не применяется; наконец, то, что ответственность за это деяние не предусмотрена в законодательстве ряда стран — Австрии, Италии, Швейцарии[599].

Приведенные аргументы имеют под собой определенные основания, однако недостаточны для того, чтобы отменить уголовную ответственность за отказ от дачи показаний. Если принять предложение И. А. Дворянскова и ограничить пределы действия нормы только тяжкими (или особо тяжкими) преступлениями, то возможность причинения существенного вреда интересам правосудия становится вполне вероятной. Редкое применение нормы — вообще не довод, подобных норм довольно много, в том числе и среди касающихся преступлений против правосудия. Опыт других стран не всегда можно перенести на российскую почву, следует учитывать менталитет населения, значительная часть которого еще не осознала важность сотрудничества с органами власти в борьбе с преступностью, да и авторитет правоохранительных органов пока довольно низок.

Наиболее убедительным представляется соображение о том, что еще не создана система обеспечения безопасности свидетелей, а если государство не в состоянии этого сделать, то оно не должно обязывать граждан давать показания.

Однако и в настоящее время этот недостаток можно ликвидировать или, по крайней мере, смягчить, обратившись к общепринятому положению о том, что ответственность за отказ от дачи показаний не наступает, если имелись уважительные причины отказа. Такими причинами иногда называют обстоятельства, исключающие или оправдывающие неявку для дачи показаний, например, болезнь, отсутствие транспортного сообщения и иные случаи фактической невозможности явиться по вызову. Но, во-первых, в приведенных примерах нет всех признаков деяния, так как общим условием ответственности за бездействие является возможность совершить требуемое действие, которая в подобных ситуациях отсутствует. Во-вторых, строго говоря, налицо не отказ, а уклонение от дачи показаний, ответственность за которое, как выше указывалось, в УК РФ, в отличие от УК РСФСР 1960 г., не предусмотрена.

Поэтому обратимся к отказу от дачи показаний ввиду угроз и вызванной ими боязни мести со стороны преступника или других лиц. В подобных случаях вопрос об ответственности или освобождении от нее необходимо решать на основе общих правил о наличии обстоятельств, исключающих преступность деяния. Схожим является случай психического принуждения, о котором говорится в ч. 2 ст. 40 УК с отсылкой к норме о крайней необходимости (ст. 39 УК). На это уже было обращено внимание в литературе[600]. В подобных ситуациях имеются основания для применения ст. 39 УК, которая освобождает от ответственности за вред, причиненный охраняемым уголовным законом интересам, если он был причинен для устранения опасности, непосредственно угрожающей личности и правам данного лица, если эта опасность не могла быть устранена другими средствами и если при этом не было допущено превышения пределов крайней необходимости, что подразумевает причинение вреда равного или более значительного, чем предотвращенный. Все эти признаки можно наблюдать в анализируемой ситуации: вред правосудию в результате отказа от дачи показаний причиняется для устранения опасности, угрожающей жизни и здоровью свидетеля, подвергшегося угрозам; эту опасность нельзя устранить другими средствами (здесь решающее значение будет иметь отсутствие системы безопасности и эффективной защиты свидетелей со стороны государства), а сам вред правосудию меньше, чем потенциальный вред жизни и здоровью, которые представляют собой более важные ценности.

Выше говорилось, что ст. 51 Конституции РФ объединяет привилегию от самообвинения («никто не обязан свидетельствовать против себя самого») и свидетельский иммунитет («никто не обязан свидетельствовать против своего супруга и своих близких родственников»). Несмотря на определенное сходство (освобождение от обязанности свидетельствовать), между привилегией и иммунитетом имеются существенные различия по содержанию, кругу лиц, на которых они распространяются, и правовым последствиям.

Привилегия распространяется на показания в уголовном процессе о собственных неправомерных действиях, а в гражданском процессе обладателями привилегии являются те, кто лично заинтересован в исходе дела (истцы, ответчики, третьи лица). Заключается же привилегия в том, что указанные лица не подлежат ответственности ни за ложные показания (ст. 307 УК), ни за отказ от дачи показаний (ст. 308 УК). Свидетельский иммунитет, в отличие от привилегии, касается только тех, кто сам не совершал неправомерных действий либо не является лично заинтересованной стороной (в гражданском процессе). Иммунитет предоставляет право только отказаться от дачи показаний, но не освобождает от ответственности за дачу ложных показаний. Поэтому если супруг или близкий родственник соглашается давать показания, но говорит неправду, то он может быть привлечен к ответственности за лжесвидетельство по ст. 307 УК на общих основаниях. Аналогичным образом могут отвечать за дачу ложных показаний и лица, указанные выше (депутаты, адвокаты и др.), если они согласились дать показания в качестве свидетелей или потерпевших.

Субъективная сторона заключается в прямом умысле: виновный сознает, что отказывается от дачи показаний, и желает этого. Мотивы могут быть любыми и не имеют значения для квалификации содеянного.

Отказ от дачи показаний имеет сходство с дачей ложных показаний (ст. 307 УК), так как они посягают на один и тот же объект. В то же время между ними имеются существенные различия. Основное из них в том, что отказ выражается только в бездействии, а ложные показания, как правило, заключаются в действии, но могут быть даны и путем бездействия, о чем было сказано выше, при анализе объективной стороны отказа.

2.6. Подкуп или принуждение к даче показаний или уклонению отдачи показаний либо к неправильному переводу (ст. 309 УК)

В ст. 309 УК предусмотрена ответственность за различные способы незаконного воздействия (в ч. 1 — подкуп, в ч. 2 — принуждение) на свидетелей, потерпевших, экспертов, специалистов, переводчиков с целью добиться дачи ими ложных показаний (ложного заключения или неправильного перевода) либо уклонения от дачи показаний.

Опасность этих деяний в том, что результатом подкупа или принуждения может стать получение соответствующими органами ложной информации, о которой говорилось при анализе состава заведомо ложных показаний, заключений и неправильного перевода. Поэтому объект данного преступления похож на объект ложных показаний — общественные отношения, исключающие получение органом дознания, следствия и судом недоброкачественной доказательственной информации. Однако механизмы причинения вреда данным отношениям в том и другом случае несколько различаются: свидетель, дающий ложные показания, оказывает воздействие на правосудие непосредственно, а лица, подкупающие или принуждающие свидетеля — опосредованно, через поведение последнего. Поэтому нельзя согласиться с тем, что подкуп, предусмотренный ч. 1 ст. 309 УК, не причиняет никакого вреда отношениям, поставленным под охрану гл. 31 УК «Преступления против правосудия», и с вытекающим отсюда предложением исключить этот состав из ст. 309 УК[601].

Опасность принуждения как способа воздействия еще больше, чем подкупа, так как при этом причиняется вред также и интересам личности, подвергшейся принуждению.

В ст. 183 УК РСФСР 1960 г. способы незаконного воздействия на свидетелей, потерпевших, экспертов, переводчиков (понуждение и подкуп) были изложены в одной норме как альтернативные признаки состава. В УК РФ они разведены: об ответственности за подкуп говорится в ч. 1, а за принуждение — в ч. 2-4 ст. 309 УК со значительно более строгой санкцией. В принципе это верно, ибо названные методы воздействия существенно различаются между собой по характеру опасности: при подкупе свидетель (потерпевший и т. д.) обладает свободой выбора варианта поведения, а при принуждении этот выбор существенно ограничен опасениями за свою жизнь, телесную неприкосновенность, честь, достоинство, сохранность имущества.

Способом совершения преступления в ч. 1 ст. 309 УК указан подкуп свидетеля, потерпевшего в целях дачи ими ложных показаний либо эксперта, специалиста в целях дачи им ложного заключения или ложных показаний, а также переводчика с целью осуществления им неправильного перевода.

Для характеристики предмета и объективной стороны подкупа следует обратиться к похожим составам взяточничества (ст. 290-291 УК) и коммерческого подкупа (ст. 204 УК). В ст. 204 УК подкуп определяется как получение (передача) денег, ценных бумаг, иного имущества, а равно незаконное оказание услуг имущественного характера. Конкретизируя эту формулировку, Пленум Верховного Суда РФ в п. 9 постановления от 10 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» разъяснил, что предметом подкупа наряду с деньгами, ценными бумагами и другим имуществом могут быть выгоды или услуги имущественного характера, оказываемые безвозмездно, но подлежащие оплате (предоставление туристических путевок, ремонт квартиры, строительство дачи и т. п.). Под выгодами имущественного характера следует понимать, в частности, занижение стоимости передаваемого имущества, приватизируемых объектов, уменьшение арендных платежей, процентных ставок за пользование банковскими ссудами.

Разумеется, в постановлении Пленума приводится примерный перечень предметов подкупа, ибо исчерпывающий дать вообще невозможно. Например, подкуп будет и при освобождении должника от материальных обязательств (возвращения долга и т. д.). Однако очевидно, что имеются в виду выгоды и услуги только имущественного характера. Оказание же других, неимущественных, услуг (хвалебная статья, награждение Почетной грамотой и т. д.) не является взяткой или коммерческим подкупом.

В литературе почти все авторы единодушно подчеркивают имущественный (материальный) характер подкупа[602]. Так, А. С. Михлин считает, что не может быть предметом подкупа предложение интимной связи, а также предоставление иных благ и выгод неимущественного характера (устройство на работу, предоставление жилой площади)[603].

Однако высказывается и другая точка зрения, предполагающая значительное расширение понятия предмета подкупа. А. Ю. Бунев и И. Ю. Бунева, которые исследовали подкуп как возможное средство воздействия на допрашиваемых лиц при их принуждении к даче показаний по ст. 302 УК, указывали, что вариант ограничительного толкования подкупа характерен исключительно для коммерческого подкупа (ст. 204 УК), чем законодатель подчеркнул имущественный характер предоставляемых выгод, так как коммерция в широком смысле означает деятельность, направленную на получение прибыли. Применительно же к иным незаконным действиям по принуждению к даче показаний, о которых говорится в ст. 302 УК, подкуп должен иметь распространительное толкование, включающее не только предложение имущества или услуг имущественного характера, но и обещание различных выгод неимущественного характера, таких, например, как прекращение уголовного преследования, изменение меры пресечения, предоставление дополнительных свиданий и т. д.[604]

Приведенные примеры неимущественных выгод относятся исключительно к сфере действий представителей власти и могут обсуждаться только в плане применения ст. 302 УК (принуждение к даче показаний). Однако идея расширительного толкования понятия подкупа представляется интересной, так как она может быть использована и при толковании того же понятия в составе, предусмотренном ч. 1 ст. 309 УК. Обещание или оказание свидетелю, потерпевшему услуг неимущественного характера является эффективным средством воздействия на них с целью дачи ими ложных показаний, поэтому предложение о таком широком понимании предмета подкупа представляется вполне обоснованным. Подкупом следует считать не только приведенные примеры устройства на работу или предоставления служебной жилой площади, но и оказание других неимущественных услуг, таких, как необоснованное зачисление в учебное заведение, выставление незаслуженных оценок на экзаменах, выдача дипломов о получении образования, документов о присвоении ученых степеней и званий и т. д.

Содержание объективной стороны подкупа вызвало также споры, касающиеся того, входит ли в нее только фактическое предоставление выгоды или также обещание сделать это. Многие авторы полагают, что объективная сторона подкупа заключается в обещании[605], такая же позиция была высказана и в прежних работах автора данной главы[606]. Однако не все с этим согласны. Л. В. Лобанова, критикуя приведенную точку зрения, подчеркивает, что подкуп — лишь фактическое предоставление выгоды имущественного характера, так как в ряде статей нового УК РФ (например, ст. 204, 184 УК) понятие подкупа связывается с незаконной передачей денег и других предметов, а многозначности терминов в УК быть не должно[607].

Отметим, что дискуссия касается не криминализации тех или иных действий (которая не вызывает сомнений), а лишь момента окончания преступления, т. е. следует ли обещание либо предложение вознаграждения считать оконченным подкупом или же покушением на него. Однако решение этого вопроса важно само по себе, ибо влияет на возможность добровольного отказа (ст. 31 УК), а также на размер наказания за содеянное (ч. 3 ст. 66 УК).

Поскольку между подкупом свидетелей и другими видами незаконного вознаграждения имеется много общего, обратимся вновь к упомянутому постановлению Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2000 г., в п. 11 которого указано, что дача и получение взятки и коммерческого подкупа считаются оконченными с момента принятия получателем хотя бы части передаваемых ценностей. В случаях отказа получателя принять предмет подкупа либо когда обусловленная передача не состоялась по обстоятельствам, не зависящим от воли лиц, пытавшихся передать или получить предмет подкупа, содеянное следует квалифицировать как покушение на подкуп.

С этих позиций обещание или предложение вознаграждения за ложные показания следует квалифицировать как покушение на подкуп по ч. 3 ст. 30 и ст. 309 УК. Такое решение представляется правильным еще и потому, что фактическое оказание услуги воздействует на получателя более эффективно, чем обещание сделать это в будущем (тем более, что такое обещание может быть и не выполнено).

Но и в работах последнего времени встречаются доводы в пользу признания подкупа оконченным в момент обещания. М. В. Рудов считает, что, поскольку подкуп в контексте указанной нормы представляет собой частный случай подстрекательства к даче ложных показаний, он должен трактоваться так же, как он трактуется в рамках подстрекательства, поэтому подкуп надлежит полагать оконченным с момента обещания осуществить передачу материальных ценностей, оказать услугу и т. д.[608] Однако ссылка на сходство между подкупом и подстрекательством, сама по себе правильная, приводит к противоположному выводу, ибо в соответствии с ч. 4 ст. 33 УК подстрекателем признается лицо, склонившее (а не склонявшее!) другое лицо к совершению преступления, т. е. имеется в виду результат в виде фактического возбуждения решимости совершить преступление, а не сам процесс склонения. Далее, если рассматривать обещание как подстрекательство, то при неудавшемся подстрекательстве, когда лицу не удалось склонить других (свидетеля и т. д.) к даче ложных показаний, содеянное в силу ч. 5 ст. 34 УК следует рассматривать как приготовление к преступлению — даче ложных показаний, которое в соответствии с ч. 2 ст. 30 УК в отношении ч. 1 ст. 307 УК вообще не наказуемо, ибо это деяние, исходя из санкции за него, относится к преступлениям небольшой тяжести (ч. 2 ст. 15 УК).

На момент окончания преступления не влияют дальнейшие последствия, а именно были ли фактически даны ложные показания и как они повлияли на разрешение дела.

В ч. 1 ст. 309 УК очерчен круг лиц, подкуп которых наказуем (свидетель, потерпевший, эксперт, специалист, переводчик). Ответственность за аналогичные действия в отношении иных участников уголовного процесса (подозреваемого, обвиняемого, подсудимого) не предусмотрена ни в этой, ни в каких-либо других нормах, что, по-видимому, является пробелом в законодательстве[609].

Ответственность самих свидетелей или потерпевших за получение вознаграждения за дачу ложных показаний законом не предусмотрена, они отвечают только за фактически данные ложные показания. Получение вознаграждения за заведомо ложное обещание дать ложные показания, впоследствии не выполненное, содержит признаки мошенничества (ст. 159 УК). Так же должен решаться вопрос об ответственности эксперта, специалиста или переводчика в отношении соответственно заведомо ложного заключения, показания или заведомо неправильного перевода (они не могут отвечать за получение взятки, так как не являются должностными лицами). Однако если они сами потребовали или попросили плату за дачу ложных показаний (заключения, перевода), то их действия содержат признаки подстрекательства к подкупу (ч. 4 ст. 33 и ч. 1 ст. 309 УК).

Заслуживает внимания предложение установить запрет на получение незаконного вознаграждения свидетелем, потерпевшим, экспертом и переводчиком путем введения в УК специальной нормы[610]. В этой норме речь должна идти об ответственности за получение вознаграждения только за дачу ложных показаний. Подкуп с целью добиться дачи правдивых показаний не содержит признаков ч. 1 ст. 309 УК, ибо не посягает на нормальную деятельность правосудия, и вообще не является преступлением, поэтому не может считаться преступным и получение вознаграждения. Наоборот, в ряде стран, а в последнее время и в России, распространена практика обещания и выплаты вознаграждения за оказание помощи в раскрытии преступлений, в том числе и путем дачи свидетельских показаний.

В ч. 2 ст. 309 УК предусмотрена ответственность за принуждение свидетеля, потерпевшего к даче ложных показаний, эксперта, специалиста к даче ложного заключения или переводчика к осуществлению неправильного перевода, а равно за принуждение указанных лиц к уклонению от дачи показаний, соединенное с шантажом, угрозой убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества этих лиц или их близких.

Если провести сравнение со ст. 183 УК РСФСР, то обращает на себя внимание различие в терминологии: в ст. 183 УК РСФСР говорилось о понуждении, а в ч. 2 ст. 309 УК РФ — о принуждении. Понуждение и принуждение — понятия, весьма похожие, хотя первое из них представляется несколько более широким, чем второе. Однако это не значит, что новое законодательство ограничило сферу ответственности, ибо и прежний, и новый законы не только называют виды воздействия, но также расшифровывают их путем перечисления конкретных способов. И в данном отношении новый закон шире старого — в ч. 2 ст. 309 УК РФ включен такой способ как шантаж, которого не было в ст. 183 УК РСФСР. Кроме того, вместо истребления имущества указано на его уничтожение или повреждение. Наконец, в ч. 2 ст. 309 УК предусмотрена ответственность за принуждение к уклонению от дачи показаний, чего вообще не было в ст. 183 УК РСФСР.

Анализ диспозиции ч. 2 ст. 309 УК показывает, что речь идет о принуждении к двум различным видам поведения: во-первых, к даче ложных показаний или заключения либо к неправильному переводу и, во-вторых, к уклонению от дачи показаний. Необходимо отметить несколько неудачную редакцию нормы: при буквальном прочтении получается, что способы воздействия (шантаж, угрозы и т. д.) касаются только второго вида (принуждения к уклонению), так как слово «соединенное» стоит в единственном числе. Однако несомненно, что оно относится и к первому виду (принуждению к даче показаний), поэтому данное слово следовало бы поставить во множественном числе («соединенные»).

В ч. 2 ст. 309 УК перечислены способы принуждения: шантаж, угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества этих лиц или их близких.

Первым из этих способов указан шантаж. Под ним понимается угроза распространить определенные сведения, но по поводу их содержания имеются некоторые расхождения: даже в одном и том же комментарии к УК при анализе ст. 309 УК шантаж определяется как угроза оглашения каких-либо сведений, которые потерпевший хочет сохранить в тайне, причем не имеет значения характер этих сведений, порочат ли они потерпевшего[611], а при объяснении того же понятия применительно к ст. 302 УК приведено понимание шантажа как угрозы оглашения только позорящих сведении[612].

По существу о шантаже (но без употребления данного термина) речь идет в составах вымогательства (ст. 163 УК) и принуждения к совершению сделки или к отказу от ее совершения (ст. 179 УК). И здесь заметно расширение понятия шантажа по сравнению с ранее действовавшим законодательством: если в ст. 148 УК РСФСР (вымогательство) говорилось об угрозе распространения только позорящих сведений, то в ст. 163 УК РФ указано на распространение сведений, позорящих потерпевшего или его близких, либо иных сведений, которые могут причинить существенный вред правам или законным интересам потерпевшего или его близких, а диспозиция ст. 179 УК вообще не разделяет сведения на позорящие и другие, которые могут причинить существенный вред потерпевшему или его близким.

Следовательно, в современном понимании шантаж — это угроза разгласить любые сведения, которые шантажируемое лицо желает сохранить в тайне. При этом не имеет значения, являются ли данные сведения порочащими или нейтральными с точки зрения права и морали, ложными или правдивыми. В частности, шантажом в смысле ст. 302 УК может считаться угроза разглашения сведений, составляющих личную или семейную тайну, так как право на ее неприкосновенность провозглашено в ч. 1 ст. 23 Конституции РФ и подкреплено установлением уголовной ответственности за нарушение этой тайны (ст. 137 УК). Аналогичным образом следует решать вопрос об угрозах разгласить другие виды тайны (коммерческую, банковскую и т. д.).

Угроза — это психическое насилие, которое заключается в запугивании лица обещаниями совершить какие-либо действия, противоречащие интересам допрашиваемого. В ч. 2 ст. 309 УК содержится исчерпывающий перечень видов угроз — убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества.

В ч. 2 ст. 309 УК говорится об угрозах не только потерпевшему, свидетелю и т. д., но и их близким. Круг близких родственников указан в п. 4 ст. 5 УПК (он аналогичен соответствующему понятию в примечании к ст. 308 УК). Но понятие близких лиц шире, чем близких родственников, к ним в соответствии с п. 3 ст. 5 УПК относятся «иные, за исключением близких родственников и родственников, лица, состоящие в свойстве с потерпевшим, свидетелем, а также лица, жизнь, здоровье и благополучие которых дороги потерпевшему, свидетелю в силу сложившихся личных отношений». Свойственниками считаются родственники супругов, а иные лица — это, например, жених, невеста, лица, состоящие в церковном или так называемом гражданском браке, поддерживающие фактические брачные отношения, близкие друзья.

Указанный в ч. 2 ст. 309 УК перечень способов принуждения является исчерпывающим в том смысле, что только при их применении содеянное можно квалифицировать по этой норме. Таким же он был и в период действия ст. 183 УК РСФСР, причем судебная практика того времени вообще не признавала преступными другие методы воздействия на свидетелей.

К. и С. около танцплощадки нанесли побои потерпевшему и были привлечены к уголовной ответственности за хулиганство. С. виновным себя не признал и предложил свидетелю Ж. дать ложные показания, за что был осужден, в частности, по ч. 2 ст. 183 УК РСФСР (ч. 2 ст. 309 УК РФ).

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР приговор в этой части отменила и дело прекратила, указав, что закон содержит исчерпывающий перечень способов понуждения (по УК РФ — принуждения) в виде различных угроз или подкупа.

С., предложив Ж. дать заведомо ложные показания, не угрожал ей, поэтому в его действиях нет состава данного преступления[613].

Аналогичное решение было вынесено по делу С. и К.[614]

Оба решения являются правильными с той точки зрения, что в содеянном отсутствуют все признаки ст. 183 УК РСФСР (ч. 2 ст. 309 УК РФ), ибо применение других методов воздействия (просьб, уговоров, обещаний оказать услуги нематериального характера) не образует объективную сторону анализируемого состава. Однако означает ли это, что ответственность за другие способы воздействия вообще не предусмотрена законом?

С. Кузьмина предложила отличать подстрекательство к даче ложных показаний от понуждения к их даче по объективной стороне и, прежде всего — по приемам воздействия с целью добиться ложных показаний. При подстрекательстве это уговоры, просьбы и т. д., т. е., в отличие от понуждения путем психического насилия или подкупа, используются способы, не указанные в ст.183 УК РСФСР (ныне ч. 2 ст. 309 УК)[615]. Из этого вытекает, что при воздействии на свидетелей и т. д. иными способами, не указанными в ст. 309 УК РФ, ответственность должна наступать по правилам соучастия, т. е. по ч. 4 ст. 33 и ст. 309 УК РФ.

Полностью соглашаясь с позицией С. Кузьминой, приведем дополнительные аргументы в ее поддержку. Для этого необходимо обратиться к механизмам конкуренции общих и специальных норм.

В соответствии с ч. 3 ст. 17 УК, если преступление предусмотрено общей и специальной нормой, то уголовная ответственность наступает по специальной норме. Это положение является правильным, но неполным, ибо учитывает только одну сторону взаимодействия общих и специальных норм.

При конкуренции общей и специальной нормы одна норма предусматривает определенный круг деяний, а вторая — частные случаи этого круга[616]. Следовательно, эти нормы соотносятся между собой как род и вид. Специальная норма содержит все признаки общей и дополнительные признаки, которые выделяют ее из общей. Поэтому вторая сторона взаимодействия состоит в том, что при отсутствии всех признаков специальной нормы вместо нее применяется общая (разумеется, при наличии всех ее признаков), так как существование специальной нормы само по себе вовсе не отменяет действие общей нормы[617].

Иной позиции придерживается Н. М. Свидлов. По его мнению, в некоторых случаях при отсутствии в содеянном всех признаков специальной нормы уголовная ответственность вообще не наступает, т. е. принятие специальной нормы может использоваться для декриминализации деяний[618], причем для иллюстрации этого положения автор избрал как раз анализируемый состав понуждения (принуждения) к даче показаний и сделал вывод, что, если воздействие на свидетелей осуществлялось способами, не указанными в ст. 183 УК РСФСР (ч. 2 ст. 309 УК РФ), то состав какого-либо преступления отсутствует[619].

Позиция Н. М. Свидлова представляется принципиально неверной и по обоснованию, и по практическим выводам.

Диспозиции норм Особенной части предназначены для описания поведения исполнителей, а действия других соучастников (организаторов, подстрекателей, пособников) указаны в ст. 33 УК и квалифицируются со ссылкой на нее. Однако в УК имеются своеобразные нормы, в диспозициях которых описаны по существу как исполнительские действия иных соучастников (например, организатора банды в ч. 1 ст. 209 УК). К данной группе относится и ст. 309 УК, так как принуждение к даче ложных показаний является видом подстрекательства к совершению преступления, предусмотренного как самостоятельное в ст. 307 УК.

Выделение конкретных способов действий соучастников в качестве самостоятельного состава в отдельной статье Особенной части не отменяет общие основания их ответственности, закрепленные в ст. 33 УК. Иной взгляд приведет к отрицанию обязательности положений норм Общей части для всех норм Особенной части и тем самым разрушит единство уголовно-правового регулирования[620]. Следовательно, подстрекательство к даче ложных показаний (ч. 4 ст. 33 и ст. 307 УК) и принуждение к даче показаний (ч. 2 ст. 309 УК) находятся в соотношении конкуренции.

Перечень способов подстрекательства в ч. 4 ст. 33 УК изложен как примерный — помимо уговора, подкупа, угрозы указаны еще и другие способы, т. е. квалификация по ч. 4 ст. 33 УК и норме Особенной части выполняет роль общей нормы, а в ч. 2 ст. 309 УК перечислены лишь некоторые из способов склонения к даче ложных показаний и в этом смысле она является специальной нормой. Как указывалось выше, при квалификации приоритет принадлежит специальной норме, если имеются все ее признаки; если же какой-либо ее признак отсутствует, но имеются все признаки общей нормы, то она и применяется.

Следовательно, в приведенных выше примерах решения судов были правильными лишь в той части, что в действиях осужденных не было признаков понуждения (принуждения) к даче ложных показаний, так как они оказывали воздействие способами, не указанными в ст. 183 УК РСФСР (ч. 2 ст. 309 УК РФ). Но нельзя согласиться с выводами об отсутствии состава вообще — иные методы воздействия (уговоры, просьбы и т. д.) давали основания для привлечения виновных за подстрекательство к даче ложных показаний по ст. 17 и ст. 181 УК РСФСР (ныне ч. 4 ст. 33 и ст. 307 УК РФ).

Однако следует иметь в виду, что подобная квалификация возможна только при условии, что подстрекательство повлекло фактическую дачу свидетелем (потерпевшим) ложных показаний, ибо если этого не произошло, то действия, направленные на склонение к даче ложных показаний, представляют собой неудавшееся подстрекательство, которое в силу ч. 5 ст. 34 УК расценивается как приготовление к преступлению, а оно в отношении преступлений небольшой тяжести не влечет уголовную ответственность (ч. 2 ст. 30 УК).

Выше указывалось, что следовало бы установить уголовную ответственность за подкуп не только свидетеля, потерпевшего, эксперта, специалиста, переводчика, но также иных участников процесса (подозреваемых, обвиняемых, подсудимых). Тем более данное предложение необходимо распространить и на ответственность за их принуждение к даче ложных показаний. Более того, целесообразно расширить круг потерпевших от принуждения, признав ими также иных участников гражданского и арбитражного судопроизводства (истцов, ответчиков, третьих лиц). Пока же эти изменения не внесены, ответственность в таких случаях может наступать только за способ воздействия, если он представляет собой самостоятельное преступление против личности — причинение различных видов вреда здоровью, побои или истязание (ст. 111, 112, 115-117 УК), угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью (ст. 119 УК), похищение человека или незаконное лишение свободы (ст. 126-127 УК).

Аналогичным образом должен решаться вопрос об ответственности за принуждение к даче правдивых показаний. В подобных случаях ч. 2 ст. 309 УК применяться не может, ибо в ней говорится о принуждении к даче только ложных показаний. Такое решение представляется верным, ибо принуждение к даче правдивых показаний не посягает на правильную работу органов правосудия и может влечь ответственность только тогда, когда был причинен ущерб интересам личности.

Второй вид деяния, предусмотренный в ч. 2 ст. 309 УК, заключается в принуждении указанных в ней лиц к уклонению от дачи показаний теми же способами. В тексте закона говорится об «указанных лицах», т. е. на первый взгляд кажется, что имеются в виду свидетели, потерпевшие, эксперты, специалисты и переводчики. Но, с другой стороны, показания дают только свидетели, потерпевшие, эксперты и специалисты, поэтому по буквальному смыслу закона принуждение эксперта к даче ложного заключения или переводчика к неправильному переводу не подпадает под признаки ч. 2 ст. 309 УК. За угрозу или насилие в отношении эксперта или специалиста при определенных условиях может наступать ответственность по ч. 2-4 ст. 296 УК; об отличиях сферы действия этой нормы от ч. 2 ст. 309 УК будет сказано дальше.

Под уклонением от дачи показаний, к которому принуждается потерпевший, следует понимать не только уклонение его от явки по вызову для дачи показаний, но и его отказ от дачи показаний, когда он явился на допрос, так как опасность принуждения в обоих случаях практически одинакова.

Чем же отличается принуждение к даче показаний от принуждения к уклонению от дачи показаний? В первом случае закон прямо говорит о принуждении к даче именно ложных показаний, а во втором о содержании показаний (ложные или правдивые) в законе ничего не сказано. Очевидно, имеется в виду принуждение к уклонению от дачи только правдивых показаний, ибо принуждение к уклонению от дачи ложных показаний, так же, как принуждение к даче правдивых показаний, не посягает на интересы правосудия. Следовательно, в ч. 1 ст. 309 УК предусмотрена ответственность за подкуп или принуждение к даче ложных показаний, а в ч. 2 — за принуждение к уклонению от дачи правдивых показаний.

Состав принуждения считается оконченным в момент высказывания угроз или причинения вреда здоровью независимо от наступления последствий в виде фактической дачи свидетелем, потерпевшим ложных показаний или их уклонения от дачи показаний правдивых.

В ст. 182 УК РСФСР 1960 г. самостоятельным преступлением признавался еще один вид неправомерного воздействия на свидетелей или потерпевших — воспрепятствование их явке или даче ими показаний. В УК РФ подобной нормы нет. Однако это не значит, что такие действия декриминализированы. Если воспрепятствование осуществлялось посредством подкупа или принуждения, то ответственность наступает по ст. 309 УК РФ, при других же способах воздействия должны применяться нормы о преступлениях против личности — например, когда свидетеля или потерпевшего лишают фактической возможности явиться на допрос, ограничивая его свободу передвижения, то виновный должен отвечать за похищение человека или незаконное лишение свободы (ст. 126-127 УК).

В то же время для устранения споров и сомнений следует поддержать предложение И. В. Дворянскова дополнить диспозицию ч. 2 ст. 309 УК указанием на ответственность за принуждение тех же лиц к отказу от дачи показаний, а также за воспрепятствование теми же способами явке свидетеля или потерпевшего либо даче ими показаний[621].

Субъекты — любые лица, в том числе и такие участники процесса, как обвиняемый, адвокат, истец, ответчик, ибо незаконное воздействие на свидетелей и других лиц нельзя признать правомерным способом защиты своих интересов. При склонении к даче ложных показаний заинтересованные лица могут воздействовать на свидетелей и т. д. не непосредственно, а опосредованно, через других лиц — например, адвокат советует подзащитному добиться того, чтобы свидетели дали ложные показания. В этом случае, как правильно отметила С. Кузьмина, адвокат выполняет роль организатора и должен отвечать по правилам о соучастии[622]. Добавим, что действия адвоката (или другого лица, совершившего такие же действия) следует квалифицировать по ч. 3 ст. 33 и, в зависимости от способа влияния на свидетеля (указан ли он в ст. 309 УК), по ст. 309 или ст. 307 УК.

Если к даче показаний принуждает следователь или лицо, производящее дознание, либо иное лицо с их ведома или согласия, то содеянное следует квалифицировать по ст. 302 УК.

Возник также вопрос о квалификации принуждения к даче показаний со стороны руководителя или служащих частной охранной или детективной службы, когда, например, частные детективы в процессе сбора сведений по гражданским и уголовным делам с помощью психического или физического насилия принуждают свидетелей, потерпевших, экспертов к даче ложных показаний или заключения либо к уклонению от дачи показаний. Указанные лица не являются представителями государственной власти, поэтому их действия не могут квалифицироваться по ст. 302 УК или по другим нормам гл. 30 или 31 УК. Их действия подпадают под признаки ст. 309 УК, однако нужно учесть, что ответственность указанных субъектов за превышение ими полномочий также специально предусмотрена в ст. 203 УК.

По мнению И. В. Шишко, принуждение охватывается ч. 1 ст. 203 УК, если его средством были только угрозы, а когда применялось насилие, то содеянное подлежит квалификации по совокупности ст. 203 и 309 УК, поскольку применение разных видов насилия (ч. 3 или 4 ст. 309 УК) является почти равноопасным с превышением полномочий (ч. 1 или 2 ст. 203 УК) и не может поглотиться ст. 203 УК. В случае же причинения тяжких последствий санкция ч. 4 ст. 309 УК охватила бы превышение полномочий частными детективами, однако квалификация только по ст. 309 УК не отразила бы опасности принуждения специальным субъектом[623].

Субъективная сторона преступления, предусмотренного ст. 309 УК — прямой умысел, т. е. виновный сознает, что определенным способом воздействует на свидетеля и других лиц и преследует специальную цель: при подкупе или принуждении — добиться, чтобы свидетели или потерпевшие дали ложные показания, эксперт — ложное заключение, переводчик — неправильный перевод, а при принуждении к уклонению от дачи показаний — чтобы свидетели или потерпевшие не дали правдивые показания.

В ч. 3 и 4 ст. 309 УК предусмотрены квалифицирующие обстоятельства, причем в ч. 3 это фактическое применение насилия, не опасного для жизни или здоровья, а в ч. 4 — опасного для жизни или здоровья, а также совершение преступления организованной группой.

Сразу же следует отметить крайне неудачную редакцию ч. 4 ст. 309 УК — судя по ее буквальному тексту, она относится и к ч. 1, и к ч. 2 ст. 309 УК. Однако в ч. 1 ст. 309 УК способом воздействия является подкуп, и невозможно представить, чтобы он сопровождался применением какого-либо насилия, ибо тогда это будет уже не подкуп, а принуждение, о котором говорится в ч. 2 ст. 309 УК. Видимо, ч. 4 ст. 309 УК там, где в ней говорится о насилии, относится только к принуждению, а там, где квалифицирующим обстоятельством является совершение деяния организованной группой — и к подкупу, и к принуждению.

Для характеристики видов насилия, указанных в ч. 3 и 4 ст. 309 УК, следует исходить из аналогичной терминологии, используемой при описании признаков насильственного грабежа (п. «г» ч. 2 ст. 161 УК) или разбоя (ч. 1 ст. 162 УК). В соответствии с п. 21 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» под насилием, не опасным для жизни или здоровья, следует понимать побои или совершение иных насильственных действий, связанных с причинением потерпевшему физической боли либо с ограничением его свободы (связывание рук, применение наручников, оставление в закрытом помещении и др.), а под насилием, опасным для жизни или здоровья, следует понимать такое насилие, которое повлекло причинение тяжкого и средней тяжести вреда здоровью, а также причинение легкого вреда здоровью, вызвавшего кратковременное расстройство здоровья или незначительную стойкую утрату трудоспособности.

Если насилие, опасное для жизни или здоровья, заключалось в причинении вреда средней тяжести или легкого, то содеянное охватывается ч. 4 ст. 309 УК и не требует дополнительной квалификации как преступление против здоровья. Если же в результате принуждения был причинен тяжкий вред здоровью, то квалификация должна даваться по совокупности ч. 4 ст. 309 УК и ст. 111 УК, так как Санкция ст. 111 УК строже, чем ч. 4 ст. 309 УК.

В ч. 3 и 4 ст. 309 УК имеется в виду насилие как способ принуждения к даче или уклонению от дачи показаний в будущем. Если же виновный вначале угрожал насилием, требуя дачи ложных показаний либо уклонения от дачи правдивых показаний, а само насилие было применено после дачи показаний, которые не устроили виновного, т. е. на почве мести за них, то налицо реальная совокупность преступлений и квалификация дается по ч. 2 ст. 309 УК и соответствующим нормам о преступлениях против здоровья независимо от характера (степени тяжести) вреда, причиненного здоровью.

Еще одним квалифицирующим обстоятельством, указанным в ч. 4 ст. 309 УК, является совершение преступления организованной группой, характеристика которой дана в ч. 3 ст. 35 УК.

Преступление, предусмотренное в ч. 2-4 ст. 309 УК, имеет общие признаки с деяниями, предусмотренными в ч. 2-4 ст. 296 УК, так как, во-первых, в обеих нормах среди потерпевших указаны эксперт и специалист. Во-вторых, в значительной мере совпадают способы воздействия на них: в ч. 2 ст. 296 УК это угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества, в ч. 3 — применение насилия, не опасного, а в ч. 4 — опасного для жизни и здоровья; в ч. 2 ст. 309 УК — шантаж, угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества, а в ч. 3 и 4 ст. 309 УК — признаки, аналогичные указанным в ч. 3 и 4 ст. 296 УК (применение насилия, не опасного или опасного для жизни или здоровья). В-третьих, имеется сходство и в важнейших признаках этих составов, благодаря которым они относятся к преступлениям против правосудия. В ч. 2 ст. 296 УК это связь неправомерного воздействия на потерпевших с производством предварительного расследования, рассмотрением дел или материалов в суде, а ч. 2 ст. 309 УК применяется, если незаконное воздействие на экспертов или специалистов заключалось в их принуждении к даче ложного заключения или к уклонению от дачи показаний, т. е. также было связано с их участием в процессуальной деятельности. Но уже здесь просматривается различие: круг функций эксперта и специалиста, на которые незаконно воздействует виновный, в ст. 296 УК описан значительно шире, чем в ст. 309 УК. С другой стороны, перечень способов воздействия в ст. 296 УК, наоборот, короче, так как не включает шантаж.

Получившееся взаимное проникновение признаков указанных составов вряд ли целесообразно. Следовало бы на основе функций этих участников определить их статус как более похожий на статус представителей прокурорской и следственной власти, а также защитников, судебных приставов и исполнителей. Тогда можно было бы ответственность за все действия против экспертов и специалистов сосредоточить в ст. 296 УК либо приравнять экспертов и специалистов к свидетелям и потерпевшим — и признать их потерпевшими в ст. 309 УК. По нашему мнению, более правильным было бы первое решение, причем в ст. 296 УК воздействие на защитников, экспертов и специалистов следует выделить в отдельную часть, так как они все же существенно отличаются от представителей власти. Однако в настоящее время необходимо решить вопрос о соотношении этих составов в том виде, в каком они сформулированы.

Вряд ли в этом отношении поможет сопоставление максимальных размеров санкций, так как оно разнонаправленное: санкция ч. 2 ст. 296 УК мягче, чем ч. 2 ст. 309 УК (соответственно до двух или до трех лет лишения свободы); санкции ч. 3 этих норм одинаковые (до пяти лет лишения свободы), а санкция ч. 4 ст. 296 строже, чем ч. 4 ст. 309 УК (соответственно от пяти до десяти или от трех до семи лет лишения свободы). Поэтому приходится руководствоваться соотношением признаков диспозиций.

Диспозиция ч. 2 ст. 296 УК, как указывалось выше, в некоторых отношениях более широкая, а в некоторых более узкая по сравнению со ст. 309 УК. Поэтому общей нормой следует считать ст. 296 УК, а ст. 309 УК должна применяться лишь тогда, когда незаконное воздействие носило характер принуждения к даче ложного заключения либо к уклонению от дачи показаний, а также когда способом воздействия был шантаж, ибо данный способ вообще не упомянут в ст. 296 УК.

Принуждение к даче показаний (ч. 2 ст. 309 УК) имеет общие черты с другим видом принуждения к даче показаний, ответственность за которое предусмотрена в ст. 302 УК[624].

§ 3. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие процессуальную форму осуществления правосудия и связанной с ним деятельности

3.1. Незаконные задержание, заключение под стражу или содержание под стражей (ст. 301 УК)

В соответствии со ст. 22 Конституции РФ каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Арест, заключение под стражу и содержание под стражей допускаются только по судебному решению, а до него лицо не может быть подвергнуто задержанию на срок свыше 48 часов.

Конституционное право на свободу и личную неприкосновенность означает, что человек не может быть лишен свободы и заключен под стражу произвольно, по усмотрению представителей власти. Задержание, заключение под стражу и содержание под стражей всегда ущемляют право на личную свободу, поэтому данные ограничительные меры должны применяться только в строгом соответствии с законом.

Опасность незаконных задержания, заключения под стражу или содержания под стражей заключается в том, что эта мера ограничивает важнейшее конституционное право каждого на свободу. Поэтому основным объектом преступления являются интересы правосудия, точнее, «общественные отношения, исключающие применение процессуального задержания, заключения под стражу или содержания под стражей в качестве меры пресечения без предусмотренных на то процессуальным законом оснований или с нарушением установленного данным законом порядка»[625], дополнительным — свобода и неприкосновенность личности, которая по своей значимости не менее важна, чем интересы правосудия. Строго говоря, данный состав следовало бы поместить в гл. 19 УК «Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина», однако при определении места состава в системе следует учитывать не только соотносительную важность нарушаемых объектов, но также и то, что нарушение интересов происходит в специфической сфере деятельности органов правосудия.

В ст. 301 УК содержится по существу три состава — заведомо незаконное задержание (ч. 1), заведомо незаконное заключение под стражу (ч. 2) и заведомо незаконное содержание под стражей (ч. 2). Между ними имеются как сходство (во всех случаях речь идет о незаконном лишении свободы), так и ряд различий, касающихся объективной стороны и субъекта данных деяний.

Для характеристики объективной стороны заведомо незаконного задержания (ч. 1 ст. 301 УК) необходимо обратиться к определению задержания подозреваемого, которое содержится в п. 11 ст. 5 УПК, — это мера процессуального принуждения, применяемая органом дознания, дознавателем, следователем или прокурором на срок не более 48 часов с момента фактического задержания лица по подозрению в совершении преступления.

Спорным является вопрос о том, какой вид задержания имеется в виду в ч. 1 ст. 301 УК. Некоторые авторы считают, что по ч. 1 ст. 301 УК следует квалифицировать как уголовно-процессуальное, так и административное задержание[626], но большинство полагает, что имеется в виду только уголовно-процессуальное задержание, предусмотренное нормами УПК[627]. Правильной представляется последняя позиция, так как в ст. 301 УК предусмотрена ответственность не только за незаконное задержание, но также за незаконные заключение под стражу и содержание под стражей, т. е. за различные виды незаконного лишения свободы лиц, подозреваемых или обвиняемых в совершении преступлений, а не административных проступков.

Следует, однако, иметь в виду, что, как показывает практика, оперативные сотрудники милиции нередко, задерживая подозреваемых в совершении преступления, оформляют задержание путем составления фиктивных документов о якобы совершенном мелком хулиганстве. В этих случаях решающим критерием разграничения процессуального и административного задержаний является содержание допроса («беседы»): если темой является подозрение в совершении преступления, то задержание следует считать уголовно-процессуальным, даже если оно оформлено как за якобы совершенное мелкое хулиганство.

Нельзя считать процессуальным задержанием поимку (захват) лица во время или после совершения им преступления, когда целью задержания является доставление задержанного в орган милиции. В этих случаях моментом задержания следует считать время, когда задержанный был доставлен в орган дознания или к следователю. Если же задержание производится на основании вынесенного ранее постановления об этом органа дознания или следователя, то моментом задержания следует считать фактическое задержание.

Понятие подозреваемого в совершении преступления дано в ст. 46 УПК, где подозреваемым называется лицо, в отношении которого возбуждено уголовное дело, либо которое задержано в соответствии со ст. 91-92 УПК, либо к которому применена мера пресечения до предъявления обвинения в соответствии со ст. 108 УПК. Первое основание признания лица подозреваемым не относится к сфере действия ст. 301 УК, так как возбуждение уголовного дела само по себе не связано с ограничением свободы. Следовательно, в ст. 301 УК речь идет о лицах, которые были задержаны, либо к которым была применена мера пресечения в виде заключения под стражу, либо которые содержались под стражей по другим основаниям (например, по приговору суда).

Основания, порядок и сроки задержания предусмотрены в ст. 91-92 УПК. В ст. 91 УПК указано, что орган дознания, следователь или прокурор вправе задержать лицо по подозрению в совершении преступления, за которое может быть назначено наказание в виде лишения свободы, при наличии одного из следующих оснований:

— когда это лицо застигнуто при совершении преступления или непосредственно после его совершения;

— когда потерпевшие или очевидцы укажут на данное лицо как на совершившее преступление;

— когда на этом лице или его одежде, при нем или в его жилище будут обнаружены явные следы преступления.

При наличии иных данных, дающих основания подозревать лицо в совершении преступления, это лицо может быть задержано, если оно пыталось скрыться, либо не имеет постоянного места жительства, либо не установлена его личность, либо если прокурором, следователем или дознавателем с согласия прокурора в суд направлено ходатайство об избрании в отношении указанного лица меры пресечения в виде заключения под стражу.

Самостоятельным основанием является задержание лица, которое скрылось от органов расследования или суда, если в отношении этого лица была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу (п. 4 ч. 1 ст. 108 УПК) и был объявлен розыск на основании ст. 210 УПК.

В соответствии со ст. 92 УПК после доставления подозреваемого в орган дознания, к следователю или прокурору не позднее, чем через 3 часа должен быть составлен протокол задержания, где должны быть указаны данные, предусмотренные ч. 2 ст. 92 УПК. О задержании дознаватель или следователь обязан сообщить прокурору в письменном виде в течение 12 часов с момента задержания.

Максимальный срок задержания — 48 часов. Однако если в суд направляется ходатайство об избрании в отношении задержанного меры пресечения в виде заключения под стражу, то судья может, отложив принятие решения по этому ходатайству, продлить срок задержания еще на 72 часа для представления дополнительных доказательств, причем в постановлении указываются дата и время, до которых продлен срок задержания (п. 3 ч. 6 ст. 108 УПК). Если по истечении указанных сроков судья не принял решения о заключении подозреваемого под стражу, то задержанный подлежит немедленному освобождению (п. 3 ст. 94 УПК).

Задержание является незаконным, во-первых, при отсутствии фактических оснований, когда нет достаточных доказательств того, что имеются обстоятельства, указанные в ст. 91 УПК (лицо застигнуто при совершении преступления и т. д.).

Вторым видом незаконного задержания является нарушение его процессуальной формы, т. е. порядка задержания, а также его сроков. В этом отношении в литературе высказываются различные взгляды. Одни авторы считают, что любые нарушения порядка задержания, предусмотренного законом, содержат признаки данного состава[628]; по мнению других, нарушение формальных требований УПК при производстве задержания или ареста, если были законные основания для производства этих действий, не образует уголовно наказуемого деяния, посягающего на правосудие, и может быть расценено как должностной проступок или преступление[629]; третьи полагают, что при наличии законных оснований для задержания только грубое нарушение процессуальных норм свидетельствует о наличии состава незаконного задержания, а если отступление от процессуального закона признано несущественным, то такое деяние, хотя формально содержит признаки рассматриваемого состава, но в силу малозначительности не представляет общественной опасности и не может быть признано преступлением (ч. 2 ст. 14 УК)[630].

Последняя позиция имеет под собой некоторые основания, однако применять этот вывод на практике нужно весьма осторожно, ибо малозначительность деяния — оценочное понятие, а речь идет о нарушении гарантированной Конституцией РФ свободы человека, и необходимо установить, какие нарушения процессуальных правил можно признать несущественными. Нарушение, бесспорно, представляется существенным, если вообще не был составлен протокол или сообщение о задержании не было направлено прокурору, как того требует ст. 92 УПК, либо в этих документах неверно указано время задержания. Но нарушение можно признать несущественным, если незначительно, на несколько минут, были нарушены сроки составления указанных документов (соответственно 3 часа или 12 часов). Если же задержание длилось сверх предусмотренного для него срока, то оно превращается в незаконное содержание под стражей и квалифицируется по ч. 2 ст. 301 УК.

С момента доставления задержанного в орган милиции задержание считается оконченным, независимо от того, составлялся ли протокол.

Субъекты незаконного задержания — должностные лица правоохранительных органов, которые в соответствии с ч. 1 ст. 92 УПК имеют право производить задержание, т. е. прокуроры, следователи или дознаватели, под которыми понимаются сотрудники, имеющие право производить дознание, перечисленные в ч. 3 ст. 151 УПК, а также лица, имеющие право представлять органы дознания, т. е. их руководители, а равно их заместители. Другие сотрудники правоохранительных органов (например, постовые, которые осуществляют поимку и захват подозреваемых), а также иные представители власти, должностные лица или лица, выполняющие управленческие функции в коммерческой или иной организации, за незаконное задержание отвечают по нормам гл. 30 УК об ответственности за преступления против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления либо по нормам гл. 23 УК об ответственности за преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях при наличии признаков этих составов. Граждане, не обладающие властными, должностными или управленческими полномочиями, за незаконное лишение свободы подлежат ответственности по ст. 127 УК.

Например, начальник базы одного из учреждений П. дала командиру военизированной охраны базы письменное распоряжение отстранить от работы и арестовать работницу базы за то, что она нанесла П. оскорбления как начальнику учреждения. Это распоряжение было выполнено и работница содержалась под арестом при базе в течение 14 часов.

П. была осуждена за незаконное задержание по ч. 1 ст. 115 УК РСФСР 1926 г. Однако Верховный Суд СССР указал, что субъектом незаконного задержания может быть только такое должностное лицо, в служебные функции которого входит осуществление лишения свободы в качестве меры пресечения. П. такими функциями не обладала, ее действия содержали признаки превышения власти[631]. По той же причине Верховный Суд СССР не признал признаков незаконного задержания в действиях сторожа, который задержал гражданку при попытке мелкого хищения, а затем отпустил ее[632].

Субъективная сторона заведомо незаконного задержания заключается в прямом умысле, на что указывает признак заведомости, т. е. виновный осознает, что произведенное им задержание является незаконным, и желает его совершить.

Объективная сторона незаконного заключения под стражу (ч. 2 ст. 301 УК) состоит в противоправном применении этой меры пресечения. Основания и общий процессуальный порядок заключения под стражу регламентируются ч. 1 и 2 ст. 108 УПК; кроме того, в УПК содержатся отдельные правила заключения под стражу в досудебных стадиях и во время судебного производства.

В соответствии со ст. 108 УПК заключение под стражу в качестве меры пресечения применяется по судебному решению в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений, за которые уголовным законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше двух лет при невозможности применения иной, более мягкой меры пресечения. В исключительных случаях эта мера пресечения может быть избрана в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, за которое предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок до двух лет, при наличии одного из следующих обстоятельств:

1) подозреваемый или обвиняемый не имеет постоянного места жительства на территории РФ;

2) его личность не установлена;

3) им нарушена ранее избранная мера пресечения;

4) он скрылся от органов предварительного расследования или от суда.

К несовершеннолетнему лицу заключение под стражу может быть применено, если он подозревается или обвиняется в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, а в исключительных случаях — преступления средней тяжести.

Процедура избрания меры пресечения в виде заключения под стражу в досудебных стадиях выглядит следующим образом. Прокурор, а также следователь или дознаватель с согласия прокурора возбуждают перед судом соответствующее ходатайство, которое оформляется постановлением. Если ходатайство возбуждается в отношении подозреваемого, задержанного в порядке ст. 91 и 92 УПК, то постановление и прилагаемые к нему материалы должны быть представлены судье не позднее чем за 8 часов до истечения срока задержания.

Постановление подлежит рассмотрению судьей с участием подозреваемого (обвиняемого), прокурора, защитника, если он участвует в уголовном деле, в течение 8 часов с момента поступления материалов в суд.

Судья может либо избрать меру пресечения в виде заключения под стражу, либо отказать в этом, либо отложить принятие решения по ходатайству стороны на срок не более 72 часов для представления дополнительных доказательств обоснованности задержания. В этом случае судья указывает дату и время, до которых он продлевает срок задержания.

Вопрос об избрании в отношении подсудимого меры пресечения в виде заключения под стражу может возникнуть во время рассмотрения дела в суде. Тогда решение принимает суд по ходатайству стороны или по собственной инициативе (ч. 9 ст. 108 УПК). Этот вопрос может быть разрешен на разных стадиях судебного производства.

Во-первых, во время предварительного слушания не содержащийся под стражей может быть заключен под стражу, если он скрылся (ч. 2 ст. 238 УПК). Во-вторых, в соответствии с ч. 1 ст. 255 УПК суд может избрать или изменить меру пресечения в ходе судебного разбирательства. При этом в случае заключения под стражу суд должен соблюдать общие требования, содержащиеся в ч. 1 и 2 ст. 108 УПК.

В-третьих, в соответствии с п. 10 ч. 1 ст. 308 УПК суд также может взять подсудимого под стражу, когда при вынесении обвинительного приговора решается вопрос о мере пресечения до вступления приговора в законную силу. При этом выполнение требований ст. 108 УПК не является обязательным, так как самостоятельным основанием может служить необходимость обеспечить исполнение приговора (ч. 2 ст. 97 УПК).

Заключение под стражу следует считать незаконным, когда либо отсутствовали фактические основания для применения этой меры пресечения (например, арестовано лицо, вообще не совершившее какого-либо преступления), либо был нарушен изложенный выше процессуальный порядок избрания данной меры пресечения, в частности, если не были выполнены требования ст. 108 УПК (например, под стражу заключается лицо, совершившее преступление, за которое предусмотрено наказание не более двух лет лишения свободы, и при этом отсутствуют обстоятельства, указанные в ч. 1 ст. 108 УПК). Несколько другую позицию высказал С. А. Денисов, который полагает, что незаконным будет являться применение этой меры пресечения «при отсутствии законных на то оснований, сопряженное с нарушением процессуальной формы и процедуры ее оформления»[633], т. е. необходимо сочетание обоих признаков незаконности. По нашему мнению, достаточно одного из них, так как при отсутствии фактических оснований заключение под стражу будет незаконным, даже если были соблюдены процессуальная форма и процедура оформления, а с другой стороны, самостоятельным видом незаконного заключения под стражу следует признать одно только нарушение процессуальных правил избрания данной меры пресечения, так как неукоснительное их соблюдение является важной гарантией конституционного права на свободу и личную неприкосновенность.

Споры возникли по поводу определения момента окончания состава незаконного заключения под стражу — является ли им вынесение соответствующего постановления либо фактическое заключение под стражу.

При решении вопроса следует руководствоваться положениями, сформулированными в постановлении Конституционного Суда РФ от 3 мая 1995 г. № 4-П по делу о проверке конституционности норм УПК РСФСР, которые регулировали порядок обжалования постановлений о заключении под стражу, в связи с жалобой В. А. Аветяна.

Дело рассматривалось в период, когда постановление об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу выносил прокурор, но лицо, в отношении которого было вынесено это постановление, могло обжаловать его в суде. Такое постановление, вынесенное прокурором в отношении Аветяна, фактически не было исполнено и был объявлен его розыск. Аветян обращался в суды с жалобами на незаконность постановления, однако в рассмотрении дела ему было отказано на том основании, что в соответствии с действовавшим в то время процессуальным законодательством такие жалобы могли быть принесены только лицами, реально содержащимися под стражей.

Конституционный Суд РФ признал положение, ограничивающее круг лиц, имеющих право на судебное обжалование постановления о применении к ним в качестве меры пресечения заключения под стражу, только лицами, содержащимися под стражей, не соответствующим Конституции РФ, ее ст. 46 (ч. 1 и 2), а также ст. 19 (ч. 1), 21 (ч. 1), 22 (ч. 1), 55 (ч. 3). В обоснование своего решения Конституционный Суд РФ указал, что вынесение постановления о заключении под стражу всегда ущемляет право на свободу и личную неприкосновенность независимо от того, исполнено или не исполнено это решение. Не только реальные ограничения, но и выявившаяся их опасность, прежде всего, угроза потерять свободу нарушают неприкосновенность личности, оказывают давление на сознание и поступки человека.

Исходя из приведенных положений, установленных Конституционным Судом РФ, следует прийти к выводу, что состав незаконного заключения под стражу окончен в момент вынесения соответствующего постановления независимо от того, приведено ли оно в исполнение и был ли взят под стражу подозреваемый (обвиняемый).

Значительный интерес представляет вопрос о субъекте незаконного заключения под стражу. При его решении следует учитывать развитие и изменения законодательства, регулирующего заключение под стражу.

В соответствии со ст. 22 Конституции РФ, принятой 12 декабря 1993 г., заключение под стражу допускается только по судебному решению. Однако в ст. 6 раздела второго «Заключительные и переходные постановления» было указано, что до приведения уголовно-процессуального законодательства в соответствие с положениями Конституции сохраняется прежний порядок ареста, т. е. по постановлению прокурора.

Новый УПК РФ был принят 18 декабря 2001 г. и введен в действие 1 июля 2002 г. В п. 1 ч. 2 ст. 29 УПК предусмотрено, что только суд правомочен принимать решение об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, но в ст. 10 Федерального закона от 18 декабря 2001 г. «О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации» указывалось, что приведенное положение ч. 2 ст. 29 УПК вводится в действие лишь с 1 января 2004 г., а до этого момента решения по таким вопросам по-прежнему принимает прокурор.

Однако Конституционный Суд РФ в постановлении от 14 марта 2002 г. № 6-П признал недопустимой дальнейшую отсрочку реализации конституционных положений о судебном порядке заключения под стражу и решил, что с 1 июля 2002 г. все нормативные акты, допускающие заключение под стражу без судебного решения, не подлежат применению.

В работах, изданных до введения этого положения, субъектами незаконного заключения под стражу признавались все, кто имел право выносить соответствующее постановление: следователь, дознаватель, прокурор, судья. В настоящее время субъектом этого преступления может быть только судья. Существует и другая позиция, основанная на том, что судья в случае заведомо незаконного заключения под стражу должен отвечать по ст. 305 УК за вынесение заведомо незаконного судебного акта и тогда получается, что вообще никто не может быть исполнителем незаконного заключения под стражу, предусмотренного ч. 2 ст. 301 УК[634].

Однако этот вывод представляется ошибочным. Следует исходить из того, что ст. 305 УК является общей нормой, в которой говорится о судебных актах вообще, а ч. 2 ст. 301 УК — специальной нормой, в ней имеется в виду разновидность незаконного судебного акта в виде заключения под стражу. Поэтому по правилам конкуренции судья должен отвечать по ст. 301 УК.

В связи с определением круга субъектов ч. 2 ст. 301 УК возник вопрос о том, как квалифицировать действия дознавателя, следователя, прокурора, которые выносят незаконные постановления о заключении под стражу и направляют их в суд с ходатайством о применении этой меры пресечения. С одной стороны, их действия можно рассматривать как часть объективной стороны данного преступления, так как без соответствующих постановлений судья в досудебных стадиях не может избрать заключение под стражу. Однако, с другой стороны, дознаватели, следователи и прокуроры не могут быть признаны исполнителями и даже соисполнителями преступления, ибо не имеют права без решения судьи заключать человека под стражу. Не могут они быть и другими соучастниками (кроме случаев сговора с судьей). Неверно было бы считать их действия покушением, так как при покушении лицо имеет возможность самостоятельно довести преступление до конца, чего в данном случае нет. Следовательно, единственное решение — считать такие действия разновидностью должностного преступления. Если же дознаватель, следователь, прокурор содержат подозреваемого или обвиняемого под стражей сверх сроков, предусмотренных для задержания, то ответственность должна наступать по ч. 2 ст. 302 УК, но не за незаконное заключение под стражу, а за незаконное содержание под стражей.

Субъективная сторона незаконного заключения под стражу заключается в прямом умысле, о чем свидетельствует признак заведомости, т. е. виновный осознает, что произведенное им заключение под стражу является незаконным, и желает, чтобы лицо было заключено под стражу.

Самостоятельным видом преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 302 УК, является незаконное содержание под стражей. Объективная сторона этого деяния заключается в содержании под стражей лица при отсутствии фактических оснований его изоляции и (или) с нарушением правил и сроков, предусмотренных УПК для содержания под стражей задержанных и арестованных.

Предельные сроки задержания указывались выше, при анализе ч. 1 ст. 301 УПК. Это 48 часов с момента задержания до представления ходатайства в суд об избрании меры пресечения (ч. 2 ст. 94 УПК) либо 72 часа после того, как суд отложил принятие решения, и до истечения времени, до которого суд продлил срок задержания (п. 3 ч. 6 ст. 108 УПК). Если после истечения указанных сроков задержанный не был освобожден, то незаконное задержание превращается в незаконное содержание под стражей (ч. 2 ст. 302 УК).

Сроки содержания под стражей на основании постановления суда регулируются ст. 100 и 109 УПК, когда лицо содержится под стражей во время расследования, и ст. 255 УПК для случаев, когда дело находится в суде.

Срок содержания под стражей во время расследования зависит, в частности, от процессуального положения арестованного. В соответствии со ст. 100 УПК в случаях, когда мера пресечения (в том числе в виде заключения под стражу) избрана в отношении подозреваемого, обвинение должно быть предъявлено ему не позднее чем через 10 суток с момента применения меры пресечения, а если подозреваемый был задержан, а затем заключен под стражу — в тот же срок с момента задержания. Если в этот срок обвинение не будет предъявлено, то мера пресечения немедленно отменяется. Федеральным законом от 22 апреля 2004 г. в ст. 100 УПК внесено дополнение: максимальный срок предъявления обвинения подозреваемому в совершении хотя бы одного из преступлений, предусмотренных ст. 205, 205^1, 206, 208, 209, 277, 278, 279, 281 и 360 УК, установлен в 30 суток.

В соответствии с ч. 1 ст. 109 УПК, по общему правилу, срок содержания под стражей не может превышать 2 месяцев. Этот срок при наличии соответствующих условий может быть продлен судьей районного или военного суда до 6 месяцев. Дальнейшее продление до 12 месяцев возможно в отношении лиц, обвиняемых в совершении тяжких и особо тяжких преступлений, судьей того же суда по ходатайству следователя, внесенному с согласия прокурора субъекта федерации (ч. 2 ст. 109 УПК). Срок содержания под стражей может быть продлен в исключительных случаях в отношении лиц, обвиняемых в совершении особо тяжких преступлений, судьей субъекта федерации или военного суда соответствующего уровня по ходатайству следователя, внесенному с согласия Генерального прокурора РФ или его заместителя, до 18 месяцев (ч. 3 ст. 109 УПК).

Срок содержания под стражей в 18 месяцев во время расследования является предельным, по его истечении обвиняемый подлежит немедленному освобождению. Из этого правила есть только одно исключение — если материалы оконченного расследования были предъявлены обвиняемому и его защитнику не позднее чем за 30 суток до окончания предельных сроков, указанных в ч. 2 и 3 ст. 109 УПК (соответственно 6, 12 или 18 месяцев), но 30 суток для ознакомления оказалось недостаточно; тогда следователь с согласия прокурора субъекта федерации может ходатайствовать о продлении срока перед судом субъекта федерации, который может продлить срок содержания под стражей до момента окончания ознакомления с материалами дела и направления прокурором уголовного дела в суд (ч. 8 ст. 109 УПК). Дальнейших ограничений этого срока в законе нет, но такое продление невозможно, если материалы дела для ознакомления были представлены менее чем за 30 суток до окончания предельного срока содержания под стражей, т. е. в этом случае после истечения предельных сроков обвиняемый подлежит немедленному освобождению (ч. 6 ст. 109 УПК).

В соответствии со ст. 255 УПК суд, в производстве которого находится уголовное дело, по истечении 6 месяцев со дня поступления дела вправе продлевать срок содержания под стражей подсудимого по уголовным делам о тяжких и особо тяжких преступлениях каждый раз не более чем на 3 месяца. При этом максимальный срок содержания под стражей законом не установлен.

Таким образом, нормы УПК в большинстве случаев устанавливают предельные сроки содержания под стражей, которые оговариваются еще несколькими условиями: процессуальным положением лица (подозреваемый или обвиняемый), соблюдением правил процедуры продления сроков, а также категорией преступления (при обвинении в совершении тяжких или особо тяжких преступлений эти сроки длиннее).

Содержание под стражей сверх этих сроков всегда должно рассматриваться как незаконное и влечь ответственность по ч. 2 ст. 301 УК. Поэтому данное преступление может быть совершено путем бездействия — когда лицо продолжают содержать под стражей после того, как отпали фактические или юридические основания для этого (например, истекли максимальные сроки содержания, предусмотренные нормами УПК, или было вынесено постановление судьи об освобождении из-под стражи). В этом случае преступление считается оконченным в момент, когда арестованного не освободили, и далее совершение преступления длится в течение всего времени, пока он находился под стражей.

Из описания объективной стороны вытекают выводы о субъектах незаконного содержания под стражей. Это лица, которые должны освободить из-под стражи незаконно содержащееся лицо, т. е. прокурор, следователь, дознаватель, которые прямо поименованы в ч. 2 ст. 10 УПК. Субъектом преступления является также судья.

Особо стоит вопрос об ответственности начальника учреждения, в котором лицо содержится под стражей (изолятора временного содержания или следственного изолятора). В ч. 4 ст. 11 УПК РСФСР содержалось прямое указание на то, что если по истечении установленного срока содержания под стражей соответствующими представителями власти не было принято решение об освобождении или продлении срока содержания, то начальник освобождает лицо из-под стражи своим постановлением. К сожалению, это положение не воспроизведено в аналогичной по содержанию ст. 10 УПК РФ. Однако по смыслу ч. 3 ст. 94 УПК РФ на начальнике мест содержания лежит обязанность освободить задержанного подозреваемого. Такая же обязанность существует и в отношении освобождения обвиняемого, она прямо сформулирована в ст. 50 Федерального закона от 21 июня 1995 г. «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений», в которой указано, что при отсутствии решения о продлении срока начальник места содержания под стражей обязан своим постановлением освободить арестованного из-под стражи. По аналогии такое же постановление должно быть вынесено также и в отношении подсудимого, если суд не продлил его содержание под стражей в порядке, предусмотренном ст. 255 УПК. Из сказанного вытекает, что в указанных случаях субъектом незаконного содержания под стражей является также начальник места содержания под стражей.

Субъективная сторона незаконного содержания под стражей содержит указание на заведомость и поэтому похожа на аналогичный признак незаконного задержания и содержания под стражей с некоторыми различиями в предметном содержании умысла, который заключается в осознании виновным незаконности содержания под стражей.

Между тремя деяниями, описанными в ст. 301 УК (задержание, заключение и содержание), имеется много общего, все они являются видами незаконной изоляции лица. Но между ними есть и различия — главным образом по субъекту и по тем нормам УПК, которые нарушаются. Практически незаконное содержание под стражей может быть продолжением незаконного задержания или незаконного заключения под стражу, связанным с нарушением предписаний норм УПК, которые регулируют порядок и сроки применения каждого из данных ограничений личной свободы.

В ч. 3 ст. 301 указано квалифицирующее обстоятельство, относящееся ко всем видам деяний, предусмотренных в ч. 1 и 2 ст. 301 УК. Им является наступление тяжких последствий. Это оценочное понятие, к которому следует относить длительный срок нахождения под стражей невиновного лица, причинение тяжкого вреда здоровью, наступление смерти, в том числе в результате самоубийства.

3.2. Принуждение к даче показаний (ст. 302 УК)

В ст. 302 УК предусмотрена ответственность за принуждение к даче показаний — одно из самых тяжких преступлений против правосудия, совершаемых представителями власти и грубо нарушающих основные права и свободы человека и гражданина.

Применение принудительных мер при допросах запрещено рядом норм международного и российского права. В ст. 5 Всеобщей декларации прав человека провозглашено: «Никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению и наказанию». Предотвращению пыток и других незаконных принудительных мер посвящена специальная международная Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, принятая в 1984 г. В ч. 2 ст. 21 Конституции РФ указано: «Никто не должен подвергаться пыткам, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению», а в соответствии со ст. 50 Конституции РФ при осуществления правосудия не допускается использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона. Это положение конкретизировано в ч. 2 ст. 75 УПК, которая к недопустимым доказательствам относит показания обвиняемого, подозреваемого, данные во время следствия в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные в суде.

Несмотря на абсолютный запрет пыток и других незаконных методов принуждения, это явление распространено весьма широко. Выбивание признаний насильственными методами применялось и применяется всеми карательными системами от древних веков, средневековой инквизиции, тоталитарных режимов XX века и до настоящего времени. Подобные методы использовались в целях расправы с политическими противниками, которой для маскировки придавалась внешне законная форма правосудия, а в настоящее время — в основном из карьеристских побуждений, из стремления показать себя профессионалом, умеющим раскрывать преступления, и по другим мотивам.

Одним из факторов, влияющих на оценку опасности этих деяний, является их распространенность. При этом нужно различать официальную статистику и реальное положение дел. Опубликованные статистические данные показывают, что уголовные дела по ст. 302 УК — большая редкость. Так, в 2001 г. зарегистрировано 19, в 2002 г. — 18 таких преступлений, а выявлено лиц, совершивших эти преступления, соответственно 3 и 4[635]. Столь небольшое количество дел объясняется, в частности, тем, что на практике такого рода действия нередко квалифицируются по ст. 286 УК (превышение должностных полномочий), которая применяется значительно чаще — в 2001 г. зарегистрировано 3695, в 2002 г. — 5414 таких дел, выявлено лиц, совершивших эти преступления, соответственно 2061 и 3338[636]. Однако превышение должностных полномочий охватывает многие действия, поэтому невозможно выделить случаи, когда данная норма применялась в отношении фактов принуждения к даче показаний.

В реальной жизни принуждение к даче показаний при производстве следствия и дознания встречается значительно чаще, чем это отражено в официальной статистике. Об этом свидетельствуют многочисленные факты, наблюдения и основанные на них оценки.

Председатель Комиссии по правам человека при Президенте РФ Э. Памфилова в интервью «Российской газете» на вопрос о самом «больном» месте в сфере защиты прав человека, ответила: «Произвол внутри правоохранительной системы: жалобы на суд, прокуратуру, милицию. Это самая-самая горячая тема. Знаете, избивают в милиции, бывает, не только обычных граждан, среди пострадавших встречаются и военнослужащие, и сотрудники спецслужб, и представители других силовых ведомств, включая самих милиционеров. При этом уголовные дела практически не заводятся»[637].

Комитет ООН против пыток, рассмотрев Периодический доклад Правительства РФ о соблюдении международной Конвенции против пыток, в решении от 16 мая 2002 г. констатировал, что для России типичны многочисленные и постоянные заявления о распространении пыток в отношении задержанных, применяемых сотрудниками правоохранительных органов, как правило, с целью получения признания, а также безнаказанность пыток, чрезвычайно низкое количество лиц, осужденных за нарушение Конвенции.

О частоте явления свидетельствуют результаты анонимного анкетирования 270 сотрудников милиции и прокуратуры, работающих на территории Красноярского края. На вопрос о том, насколько часто применяются незаконные методы воздействия в целях получения показаний лиц, подозреваемых в совершении преступлений, 44% опрошенных ответили, что эти методы применяются часто, 52% указали, что редко, и только 4% респондентов утверждали, что сотрудники правоохранительных органов указанные методы не применяют вообще[638]. Таким образом, применение незаконных методов признали 96% опрошенных сотрудников милиции.

С. Ширинский так охарактеризовал сложившуюся ситуацию: «...на психическое и физическое воздействие жалуются свидетели, потерпевшие, подозреваемые, обвиняемые. Угрозы и шантаж, задержание без надобности, содержание нередко без пищи и воды, без прогулок и передач в жарких или холодных камерах — все это стало обыденной нормой... Физическое воздействие чаще всего выражается в избиении кулаками, ногами, резиновыми палками; людей травят с помощью служебно-розыскных собак и т. п.»[639].

По данным А. А. Купленского, исследовавшего преступления, совершаемые сотрудниками уголовного розыска в связи со служебной деятельностью, наибольшее распространение в структуре правонарушений занимают деяния, связанные с посягательством на правосудие, их удельный вес составляет 64,2%, а внутри этой группы преобладает рукоприкладство (85,9%). Эти деяния отличаются высоким уровнем латентности (уголовному преследованию за должностные преступления и преступления против правосудия подверглись только 1,9% лиц от числа привлеченных к ответственности за нарушения законности). Далее А. А. Купленский отмечает, что одной из причин такого положения является весьма распространенный среди сотрудников уголовного розыска правовой негативизм, антисоциальная установка, заключающаяся в том, что законность не только можно, но в отдельных случаях и следует нарушать для решения задач борьбы с преступностью[640].

Факты применения насилия и пыток распространены настолько широко, что некоторые сотрудники и руководители оперативных служб говорят об этом открыто и даже гордятся этим. Начальник отдела уголовного розыска УВД Ульяновской области В. Смоленский в интервью газете «Известия» рассказывал о том, как задерживали группу преступников: «Мы не церемонились. Особо наглых “рихтовали” по полной программе. Один, по кличке “Ватсон”, прикинулся психом, причем так натурально, что даже мы усомнились. Однако во время следственных действий мы пару раз окунули его головой в реку (а был ноябрь месяц), и его мозги сразу прояснились»[641]. По существу это публичное признание в применении пытки, свидетельствующее о том, что его автор уверен в полной безнаказанности.

Одной из причин того, что судебная практика не отражает реального положения дел, является слабый прокурорский надзор за деятельностью органов милиции, в частности, при рассмотрении многочисленных жалоб граждан на применение к ним недозволенных методов допроса и применение пыток, в результате чего по делам такого рода в большинстве случаев выносятся необоснованные постановления об отказе в возбуждении уголовного дела либо такие дела прекращаются. Так, в 14 субъектах федерации был проведен опрос, в котором участвовало 488 практических работников, в том числе 179 сотрудников прокуратуры, 193 судьи и 116 адвокатов. Из них деятельность органов прокуратуры по проверке заявлений обвиняемых о применении к ним незаконных методов следствия признали неэффективной 92% адвокатов, 88% судей и 43% работников органов прокуратуры[642].

В результате принуждения к даче показаний признаются в совершении преступлений нередко те, кто их не совершал, а подлинные виновники остаются безнаказанными. Но опасность подобных действий не только в этом — закон признает преступным сам принудительный метод получения показаний, даже если они оказались правдивыми и привели к раскрытию преступления, ибо общество не заинтересовано в том, чтобы одно преступление раскрывалось путем совершения другого, подчас более тяжкого, совершаемого представителями власти против граждан своей страны.

Вопрос об ответственности за принуждение к даче показаний необходимо решать исходя из баланса интересов общества в борьбе с преступностью и соблюдения законных прав человека и гражданина. Нормы уголовного процесса разрешают в целях раскрытия преступлений производить при их расследовании задержания и аресты, обыски, прослушивание телефонных переговоров и другие действия, которые, безусловно, ограничивают основные права и свободы — такие, как неприкосновенность личности, жилища, частной и семейной жизни и т. д. С другой стороны, для указанных ограничений должны быть установлены определенные рамки, ибо есть социальные ценности, не менее важные, чем борьба с преступностью. Поэтому в уголовном праве и процессе предусмотрены меры, гарантирующие соблюдение прав граждан (подозреваемых, обвиняемых, потерпевших, свидетелей, экспертов), привлекаемых для участия в процессуальных действиях. К таким мерам относится, в частности, запрет незаконных задержания, ареста и принуждения к даче показаний.

Безусловно, эти меры объективно могут затруднять расследование и тем самым препятствовать изобличению виновных в совершении преступлений. Однако целью установления перечисленных гарантий является не создание препятствий в борьбе с преступностью, а необходимая защита основных прав и свобод человека и гражданина от таких грубых нарушений со стороны органов власти, которые не допустимы ни при каких условиях и не могут быть оправданы никакими социально полезными целями. Абсолютный запрет применения пыток и других незаконных мер принуждения, содержащийся в нормах международного и российского права, вполне согласуется с задачей борьбы с преступностью, ибо ее решение заключается в привлечении к ответственности и осуждении только тех лиц, виновность которых в совершении преступления доказана при условии соблюдения законных процедур.

Исходя из приведенной характеристики общественной опасности принуждения к даче показаний, основным объектом преступления мы считаем правильную работу органов правосудия, в том числе органов, осуществляющих расследование уголовных дел, а более конкретно — общественные отношения, обеспечивающие такой порядок получения доказательственной информации, который исключает незаконное воздействие на лиц, являющихся ее носителями[643]. Дополнительный объект — неприкосновенность личности, включающая охрану жизни, здоровья, личной свободы, чести и достоинства человека.

Для применения ст. 302 УК важное значение имеет понятие потерпевших от принуждения к даче показаний. В ч. 2 ст. 115 УК РСФСР 1926 г. и ст. 179 УК РСФСР 1960 г. никаких указаний на этот счет не содержалось, т. е. потерпевшими могли быть любые лица. В ст. 302 УК они прямо перечислены: подозреваемый, обвиняемый, потерпевший, свидетель, эксперт, специалист. Если же принуждению было подвергнуто другое лицо, то содеянное должно квалифицироваться иначе, например, по ст. 286 УК как превышение власти.

Следовательно, для определения круга потерпевших необходимо обратиться к нормам уголовного процесса, в которых содержатся определения перечисленных его участников.

В соответствии с ч. 1 ст. 46 УПК подозреваемым является лицо:

1) в отношении которого возбуждено уголовное дело по основаниям и в порядке, которые установлены гл. 20 УПК;

2) которое задержано в соответствии со ст. 91 и 92 УПК;

3) к которому применена мера пресечения до предъявления обвинения в соответствии со ст. 108 УПК.

Обвиняемым в ч. 1 ст. 47 УПК признается лицо, в отношении которого:

3) вынесено постановление о привлечении его в качестве обвиняемого;

4) вынесен обвинительный акт.

Определение потерпевшего дано в ч. 1 ст. 42 УПК: им является физическое лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный, моральный вред (закон предусматривает возможность признать потерпевшим также юридическое лицо, однако это не имеет отношения к анализируемому составу).

В соответствии со ст. 56 УПК свидетелем является лицо, которому могут быть известны какие-либо обстоятельства, имеющие значение для расследования и разрешения уголовного дела, и которое вызвано для дачи показаний.

В ч. 1 ст. 57 УПК эксперт определен как лицо, обладающее специальными знаниями и назначенное в порядке, установленном УПК, для производства экспертизы и дачи заключения.

Наконец, в ч. 1 ст. 58 УПК указано, что специалист — лицо, обладающее специальными знаниями, привлекаемое к участию в процессуальных действиях для содействия в обнаружении, закреплении и изъятии предметов и документов, применении технических средств в исследовании материалов уголовного дела, для постановки вопросов эксперту, а также для разъяснения сторонам и суду вопросов, входящих в его профессиональную компетенцию.

Признаки обвиняемого, потерпевшего, свидетеля, эксперта, специалиста изложены в указанных нормах УПК достаточно определенно и могут быть использованы для квалификации действий, совершенных против них, как принуждения к даче показаний по ст. 302 УК. Несколько иначе обстоит дело с характеристикой подозреваемого, которая применительно к понятию потерпевшего по ст. 302 УК не всегда ясна. Для постановки вопроса вначале рассмотрим конкретное уголовное дело.

11 февраля 1997 г. К. и Р., старшие оперуполномоченные отделения по борьбе с незаконным оборотом наркотиков РОВД, задержали Е. по подозрению в незаконном приобретении и хранении наркотического средства, доставили его в РОВД и стали избивать, требуя признания, и в результате причинили ему телесные повреждения.

К. и Р. были осуждены по п. «а» ч. 3 ст. 286 УК и ч. 2 ст. 302 УК. Президиум Верховного Суда РФ приговор в части осуждения по ч. 2 ст. 302 УК отменил и дело прекратил за отсутствием состава преступления, указав, что Е. был задержан по подозрению в преступлении, однако он не был признан подозреваемым, как того требует ст. 122 УПК РСФСР, и, следовательно, не относился к лицам, которые указаны в качестве потерпевших в ст. 302 УК РФ[644].

С точки зрения действовавшего в то время процессуального законодательства решение было правильным. В ст. 122 УПК РСФСР подозреваемым признавалось лицо, задержанное по подозрению в совершении преступления, а в соответствии с ч. 1 ст. 47 УПК РСФСР такое лицо могло пользоваться услугами защитника с момента объявления ему протокола задержания. Если же лицо было задержано фактически, но протокол не был составлен, то задержанный не считался подозреваемым, поэтому принуждение его к даче показаний нельзя было квалифицировать по ст. 302 УК.

Однако Конституционный Суд РФ в постановлении от 27 июня 2000 г. № 11-П в связи с жалобой В. И. Маслова указал, что приведенное положение ч. 1 ст. 47 УПК РСФСР противоречит Конституции РФ, так как в целях реализации конституционного права на помощь адвоката необходимо учитывать не только формальное процессуальное, но и фактическое положение лица, в отношении которого осуществляется уголовное преследование, во всех случаях, когда его права и свободы существенно затрагиваются действиями и мерами, связанными с уголовным преследованием. По смыслу постановления к таким мерам относится фактическое задержание независимо от того, был ли составлен протокол.

Реализацией этого постановления стало изменение, внесенное Федеральным законом от 20 марта 2001 г. в ч. 1 ст. 47 УПК РСФСР: в новой редакции указано, что защитник допускается к участию в деле с момента фактического задержания и, следовательно, задержанный считается подозреваемым также с этого момента. Аналогичная формулировка содержится и в п. 3 ч. 3 ст. 49 УПК РФ.

Следовательно, если бы К. и Р. совершили те же действия после вступления в силу УПК РФ, то Е. как фактически задержанного следовало бы признать подозреваемым и с этой точки зрения действия против него квалифицировать по ст. 302 УК[645].

Кроме того, действующий УПК еще более расширил круг подозреваемых, так как отнес к их числу лиц, в отношении которых возбуждено уголовное дело, даже если они не были задержаны.

Вряд ли правильно считать потерпевшими от принуждения только лиц, прямо перечисленных в ст. 302 УК. Их перечень следует дополнить другими участниками процесса, к которым также может применяться принуждение: это переводчик (ст. 59 УПК) и подсудимый. Хотя допрос подсудимого может происходить только в суде, фактически подсудимый, особенно если он содержится под стражей, находится во власти сотрудников правоохранительных органов, которые могут воздействовать на него путем принуждения, требуя дать в суде определенные показания. Поэтому следовало бы вернуться к формулировке ст. 179 УК РСФСР, которая не ограничивала круг потерпевших от принуждения к даче показаний, ибо ответственность за такие действия не должна зависеть от процессуального положения потерпевшего, которое нередко определяется по усмотрению сотрудников правоохранительных органов с учетом составленных ими процессуальных документов.

Предлагаемое решение вопроса тем более важно, что принуждение может применяться не только непосредственно к участникам процесса, но также, с целью воздействовать на них, и к другим лицам (родственникам обвиняемого и т. д.), а в ст. 302 УК нет прямого указания на то, кому должны быть адресованы угрозы (а также шантаж и иные незаконные действия), в связи с чем возникает вопрос о квалификации принуждения, применяемого к этим другим лицам. Возможны две ситуации. Во-первых, угрозы могут высказываться непосредственно обвиняемому, свидетелю и т. д., будучи направлены на нарушение прав не его самого, а других (например, угроза арестовать, похитить или избить родственника обвиняемого). В этом случае имеются все признаки принуждения к даче показаний, ибо у допрашиваемого нет возможности так выбрать вариант поведения, чтобы не были нарушены его интересы, которые следует понимать широко, включая также интересы близких ему лиц.

Во-вторых, угрозы нарушить права родственников обвиняемого могут быть высказаны непосредственно им, но с целью добиться определенных показаний от обвиняемого, причем будут приняты меры для того, чтобы о содержании угроз обвиняемому стало известно (например, специально предоставляется свидание с родственником). По существу приведенная ситуация аналогична предыдущей, ибо способ доведения угроз до сведения допрашиваемого не имеет решающего значения, т. е. и в этом случае имеются признаки принуждения к даче показаний. Однако, поскольку в ст. 302 УК точно очерчен круг потерпевших и родственники в него не включены, в настоящее время такие действия приходится квалифицировать по ст. 286 УК (при наличии условий ее применения). В принципе же следует дополнить ст. 302 УК, указав в ней на принуждение любых лиц к даче показаний независимо от процессуального положения этих лиц.

Объективная сторона преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 302 УК, заключается в принуждении указанных лиц к даче показаний (заключения) и состоит из двух тесно связанных между собой частей: применения незаконных принудительных мер к допрашиваемому лицу и требования дать определенные показания.

В ст. 302 УК говорится о принуждении вообще и нет прямого указания на незаконный его характер (в отличие например, от ст. 301 УК, где содержится указание на незаконность задержания, заключения под стражу или содержания под стражей). Но, безусловно, имеется в виду только незаконное принуждение, ибо в той же диспозиции при перечислении способов принуждения содержится указание на иные незаконные действия. Данное соображение представляется важным, так как принуждение к даче показаний может быть законным, ибо и уголовное, и уголовно-процессуальное законодательство предусматривают специальные меры воздействия, направленные на получение правдивых показаний. Такой мерой является предупреждение об ответственности за отказ от дачи показаний и дачу ложных показаний и заключений (ст. 307-308 УК), предусмотренное в ч. 5 ст. 164 УПК. Когда потерпевшие и свидетели не желают добровольно давать показания либо намерены исказить истину, то угроза привлечения к уголовной ответственности выглядит как законная принудительная мера, применяемая вопреки желанию допрашиваемого лица.

Иные меры принуждения с целью получения показаний являются незаконными. Необходимо также подчеркнуть, что запрещено принуждать к даче показаний подозреваемых и обвиняемых, так как для них дача показаний является правом, а не обязанностью. Аналогичным образом допрашиваемые потерпевшие и свидетели могут отказаться от дачи показаний против своего супруга или своих близких родственников (примечание к ст. 308 УК). Поэтому незаконными следует считать любые принудительные меры, направленные на получение показаний подозреваемых или обвиняемых, а также их супругов или близких родственников, не желающих давать показания.

Таким образом, принуждение в смысле ст. 302 УК — это незаконное физическое или психическое воздействие на участников процесса при их допросе, в результате которого допрашиваемый вынужден дать определенные показания вопреки своей воле.

Принуждение применяется с целью получения показаний. Как указано в ст. 76-79 УПК, показания — это сведения, сообщенные подозреваемым, обвиняемым, потерпевшим или свидетелем в ходе досудебного производства (во время дознания или предварительного следствия) или в суде. Эти сведения сообщаются не только при допросе в узком смысле этого слова, но и при производстве других процессуальных действий, когда допрашиваемые сообщают об известных им фактах: на очной ставке, при опознании, проверке показаний на месте, следственном эксперименте (ст. 192-194, 181 УПК).

Не является дачей показаний участие лиц в следственных действиях, к которым эти лица привлекаются для выполнения других функций, — например, в освидетельствовании (ст. 179 УПК), в следственном эксперименте (ст. 181 УПК), предъявлении для опознания (ст. 193 УПК), получении образцов для сравнительного исследования (ст. 202 УПК). Поэтому применение мер принуждения, даже незаконных, при совершении указанных процессуальных действий не содержат признаков состава ст. 302 УК.

Спорным является вопрос о том, следует ли считать показаниями в смысле ст. 302 УК информацию, передаваемую органам дознания или следователю до возбуждения уголовного дела, т. е. не во время расследования. В ст. 144 УПК предусмотрено, что органы дознания, следствия и прокурор могут, не возбуждая уголовного дела, проводить проверки сообщений о преступлениях и при этом брать у граждан объяснения. В соответствии с Законом об оперативно-розыскной деятельности оперативные сотрудники милиции могут проводить беседы. Темой объяснений и бесед являются факты, касающиеся преступлений, а участниками выступают лица, положение которых чрезвычайно напоминает роль подозреваемых, обвиняемых, свидетелей или потерпевших. И практика показывает, что оперативные сотрудники милиции нередко применяют принудительные меры во время таких «бесед», результатом чего становится получение «явки с повинной» или «чистосердечного признания». Могут ли такие документы считаться показаниями в смысле ст. 302 УК?

Одна из позиций заключается в том, что принуждение к даче объяснений не может быть признано принуждением к даче показаний, так как сведения, сообщаемые в объяснениях, не признаются показаниями, а потому такое принуждение следует квалифицировать не по ст. 302 УК, а как должностное преступление по ст. 286 УК[646]. Другое мнение заключается в положительном ответе на поставленный вопрос и обосновывается тем, что информация опрашиваемого (при проверках и беседах) в большинстве случаев существенно не отличается по содержанию от получаемой при даче показаний, а различия в процессуальной форме не играют роли, поскольку состав принуждения к даче показаний формальный: преступление считается оконченным независимо не только от того, достиг виновный поставленной цели или нет, но и от того, соблюдалась ли предусмотренная законом форма фиксации показаний. Поэтому термин «показания» следует понимать широко, не исключая из него сведения, сообщенные при получении объяснений[647].

Правильной представляется вторая позиция. Термин «показания» в ст. 302 УК следует понимать не в узком процессуальном, а в более широком смысле, то есть как сведения, сообщаемые при ответах на вопросы, задаваемые сотрудниками правоохранительных органов в связи с обнаружением признаков совершения преступления. Процессуальные тонкости (возбуждено ли уголовное дело и т. д.) не являются решающими, нет по существу различий и в характере общественной опасности между принуждением при допросах или получении объяснений.

Не имеет значения, к каким показаниям по их содержанию (правдивым или ложным), а также в пользу обвиняемого или во вред ему, принуждают допрашиваемых, хотя при прочих равных условиях принуждение к даче ложных показаний, содержащих необоснованное обвинение, более опасно, чем правдивых.

Переходя к вопросу о способах принуждения, отметим, что развитие законодательства шло по пути их конкретизации. В ст. 112 УК РСФСР 1922 г. и ч. 2 ст. 115 УК РСФСР 1926 г. говорилось в самом общем виде о применении незаконных мер, в ч. 1 ст. 179 УК 1960 г. были выделены отдельно угрозы, а в ч. 2 — применение насилия или издевательство. В ст. 302 УК РФ перечень способов принуждения стал еще конкретнее: в ч. 1 перечислены три его вида: угрозы, шантаж и иные незаконные действия; а в ч. 2 — применение насилия, издевательств или пытки.

Угроза — это психическое насилие, которое заключается в запугивании лица обещаниями совершить какие-либо действия, противоречащие интересам допрашиваемого. Угрозы могут высказываться как участникам процесса лично, так и опосредованно, через других лиц (например, следователь предоставляет свидание жене обвиняемого, содержащегося под стражей, и предлагает ей сообщить об угрозах).

Конкретные виды угроз в диспозиции ст. 302 УК не расшифрованы. Составить их исчерпывающий перечень, видимо, вообще невозможно, ибо изобретательности в этой области нет предела. В литературе чаще всего приводятся примерные перечни наиболее часто встречающихся угроз. Так, А. И. Чучаев указывает на угрозы применить физическое насилие, изменить меру пресечения на более строгую, ухудшить условия содержания под стражей и т. д.[648], М. Н. Голоднюк добавляет угрозу привлечения к уголовной ответственности за более тяжкое преступление[649], Т. В. Кондрашова — угрозу лишить свиданий, передач и подчеркивает, что угрозы могут касаться не только допрашиваемого лица, но и его близких[650] и т. д.

Для более четкого уяснения содержания угроз следует попытаться классифицировать их по кругу лиц, к которым они применяются, и по содержанию. Безусловно, угрозы могут высказываться как самому допрашиваемому, так и его близким (чтобы они довели их до допрашиваемого) и касаться интересов тех и других. Эти интересы могут быть как законными, так и незаконными (например, угроза изъять имущество, добытое преступным путем).

По содержанию угрозы можно разделить на несколько групп. Во-первых, это угроза применить физическое насилие (убить, причинить какой-либо вред здоровью). Во-вторых, могут высказываться угрозы совершить какие-либо другие преступные действия, например, изнасиловать (ст. 131 УК), совершить насильственные действия сексуального характера (ст. 132 УК), уничтожить или повредить имущество (ст. 167 УК).

Третью группу составляют угрозы, связанные с тем, что допрашиваемый оказался в сфере деятельности следственных органов. Сюда относятся заявления о намерении ухудшить процессуальное или фактическое положение допрашиваемого (взять под стражу, предъявить обвинение в более тяжком преступлении, добиться в суде сурового приговора, поместить в камеру к рецидивистам, лишить свиданий и передач и т. д.).

Наконец, это могут быть угрозы иным правам и интересам личности — например, трудовым (добиться увольнения с работы), образовательным (исключить из вуза), жилищным (выселить из квартиры), экономическим (ликвидировать коммерческую организацию, создать преимущества конкурентам по предпринимательской деятельности), личным (привлечь к уголовной ответственности допрашиваемого за какое-либо другое действительно совершенное или надуманное преступление (уклонение от уплаты налогов т. д.), направить его в психиатрическую больницу, принять принудительные меры в отношении его родственников (задержать, арестовать и т. д.)).

Важным признаком угрозы является ее реальность. Прямое указание на нее содержится в диспозиции ст. 119 УК («если имелись основания опасаться осуществления этой угрозы»), в этом же смысле следует толковать и ст. 302 УК. Реальность определяется двумя факторами: объективным (возможностью угрожающего осуществить угрозу) и субъективным (восприятием потерпевшим реальности таких действий). Поэтому нельзя считать реальными угрозы совершить невозможные действия, в том числе с использованием суеверий (навести порчу, заколдовать и т. д.), даже если потерпевший верит в такую возможность. При оценке реальности угроз следует учитывать, что угрожающий как представитель власти, в распоряжении которого находится допрашиваемый, обладает фактическими возможностями совершить соответствующие действия (избить и т. д.) лично или же используя других лиц.

В ч. 1 ст. 302 УК в качестве отдельного вида воздействия указан шантаж. Подробное изложение этого понятия приведено выше, при анализе ст. 309 УК.

Впрочем, любой шантаж в конечном счете лишь разновидность общего понятия угрозы, следовательно, отдельное указание на него наряду с угрозой без конкретизации ее характера может создать неясности в применении закона, что было отмечено в период разработки проекта УК РФ[651]. Поэтому можно было бы исключить указание на шантаж как самостоятельный вид воздействия, однако его сохранение имеет смысл, так как подчеркивает наказуемость данного способа воздействия.

Наиболее сложным является понятие иных незаконных действий, поскольку в ч. 1 ст. 302 УК оно не конкретизировано. Безусловно, речь идет не об угрозах и шантаже, поскольку они приведены в диспозиции как альтернативные самостоятельные способы, а о фактическом применении иных незаконных действий. Поэтому нельзя согласиться с предложением отнести к таким действиям угрозу увольнения с работы, выселения из общежития, лишения каких-либо прав и ограничения законных интересов[652], так как перечисленные методы воздействия охватываются общим понятием угрозы. В содержание иных незаконных действий также не входит применение насилия, издевательств или пытки, на которое прямо указано в ч. 2 ст. 302 УК.

Употребление в законе широкого и неопределенного понятия иных незаконных действий в какой-то мере оправдано, ибо перечислить все виды незаконного воздействия невозможно, а установить ответственность за них необходимо. Следовательно, задача заключается в том, чтобы определить и в общем виде, и с максимальной степенью конкретности, какие действия, направленные на получение показаний, являются, во-первых, незаконными и, во-вторых, представляют собой разновидность принуждения к даче показаний. Трудность ответа на поставленный вопрос связана также и с тем, что иные незаконные действия нужно отличать от тактических и психологических приемов допроса — как допустимых, так и недопустимых, но не представляющих собой уголовно наказуемого принуждения.

В литературе предложен ряд определений иных незаконных действий. Наиболее широкое понятие дал В. П. Малков, который к иным незаконным относит любые безнравственные и противоправные действия допрашивающего в отношении допрашиваемого с целью получения от него соответствующей информации[653].

Л. В. Лобанова относит к ним, во-первых, способы поведения, которые прямо запрещены законом (пытки, насилие, формы иного жестокого или унижающего человеческое достоинство обращения), и, во-вторых, любое ограничение прав и свобод допрашиваемого (дающего заключение), для которого не имеется предусмотренных на то в законе оснований или условий[654].

Ю. И. Кулешов согласен с этими положениями лишь частично. Несомненно, допустимы только такие приемы воздействия на человека, которые или прямо предусмотрены законом, или, по крайней мере, ему не противоречат. Всякое нарушение указанных положений свидетельствует о незаконном получении показаний. Однако это не означает, что имело место именно принуждение. Таковым нарушение уголовно-процессуального закона будет в том случае, когда используемые способы воздействия ограничивают или вовсе исключают свободу волеизъявления допрашиваемого лица. Поэтому Ю. И. Кулешов считает, что к принуждению нельзя относить, например, ложное обещание прекратить уголовное дело, незаконно улучшить положение обвиняемого или предоставить не полагающиеся ему льготы[655].

И. В. Дворянсков, соглашаясь с определением, данным Л. В. Лобановой, предлагает классифицировать иные незаконные действия путем их разделения на две группы. К первой относится злоупотребление следователем или лицом, производящим дознание, своими процессуальными полномочиями. Это безосновательное применение мер процессуального принуждения (например, привода, наложения ареста на имущество, отстранения обвиняемого от должности, задержания, заключения под стражу и т. п.). Ко второй группе И. В. Дворянсков относит различные провокационные методы, тактические приемы допроса, обманные действия, сковывающие волю допрашиваемого, например, использование искусственных доказательств, создающих видимость, что следствию все известно; ложные обещания прекратить уголовное дело, освободить из-под стражи, изменить квалификацию преступления и т. п., если они были даны под условием, что допрашиваемый даст определенные показания. К этой же группе отнесены применение в ходе допроса алкоголя, наркотических, одурманивающих веществ, а также гипноза, психологических приемов, ставящих психику лица в зависимость от следователя (дознавателя), а также лиц, выполняющих их поручения (например, гипнотизера, экстрасенса, психолога и др.)[656].

Отметим вначале, что нельзя согласиться с позицией В. П. Малкова в том, что к иным незаконным отнесены не только противоправные, но и любые безнравственные действия. Следователи должны соблюдать этические нормы профессионального поведения, но в ст. 302 УК говорится все же лишь о незаконных действиях, поэтому нельзя распространять уголовную ответственность на нарушения нравственных норм, в подобных случаях речь может идти только о дисциплинарной ответственности.

Сопоставление мнений других авторов показывает, что между их позициями имеются как сходства, так и существенные разногласия. Особенно это заметно при оценке ложных обещаний прекратить дело, которые И. В. Дворянсков считает способом незаконного принуждения, а Ю. И. Кулешов хотя и согласен с неправомерностью подобных обещаний, все же не считает их способом принуждения. Некоторые расхождения видны также в общем подходе к определению принуждения: по мнению Ю. И. Кулешова, это действия, которые «ограничивают или вовсе исключают свободу волеизъявления допрашиваемого лица», а И. В. Дворянсков полагает, что это меры, «сковывающие волю допрашиваемого». Различия в терминах (ограничивать волю или сковывать ее) трудно различимы, ибо являются оценочными. Но важно отметить, что речь идет о таком воздействии на допрашиваемого, которое лишает либо существенно ограничивает его волеизъявление, в результате чего он не может контролировать свои поступки. А. Ю. Бунев и И. Ю. Бунева дополняют это положение указанием на создание условий, при которых выполнение требований правоприменителя является единственной осознаваемой принуждаемым возможностью избежать противоправных ограничений и лишений[657]. И. Ю. Бунева отмечает также, что в обобщенном виде иные незаконные действия необходимо рассматривать как способы воздействия 1) отнесенные УК к самостоятельным преступлениям; 2) предусмотренные законом, но примененные представителем власти ненадлежащим образом: либо не к тем участникам процесса, либо без соблюдения порядка и условий их использования; 3) не имеющие нормативного порядка их закрепления[658].

В качестве конкретных способов иных незаконных действий в большинстве источников называются гипноз, дача наркотических средств, психотропных или одурманивающих веществ и алкоголя. При этом не имеет значения, применялись ли эти средства с использованием обмана или же с согласия либо даже по просьбе допрашиваемого. Иным незаконным действием считается также противоправное ограничение свободы (задержание, запирание в помещении и т. д.). Соглашаясь с этим, все же отметим, что принудительная дача наркотических и аналогичных им средств является видом насилия и подлежит квалификации по ч. 2 ст. 302 УК, т. е. к иным незаконным действиям, о которых говорится в ч. 1 ст. 302 УК, следует относить только случаи дачи этих веществ допрашиваемому по его просьбе или с его согласия.

Острая дискуссия возникла по поводу возможности применения гипноза. Л. П. Гримак и В. Д. Хабалев выступили за его широкое применение с целью восстановить в памяти пережитые ранее события, но при условии, что допрашиваемый сам даст на это согласие[659]. С резкой критикой данной позиции выступили А. М. Ларин и А. Р. Ратинов, которые указали, что во время гипноза человек полностью подвластен гипнотизеру и лишен возможности осознавать предпринимаемые в отношении него действия, их оценивать и воспрепятствовать им, поэтому гипноз, даже при согласии допрашиваемого, является нарушением конституционных прав человека на личную неприкосновенность[660]. С этим выводом согласился И. В. Дворянсков, который рассматривает гипноз как разновидность иных незаконных действий, принуждающих лицо к даче показаний[661]. Такой вывод представляется вполне обоснованным.

Л. В. Лобанова справедливо отметила, что недостатком законодательной техники следует считать то, что законодатель ориентирует на признание незаконными только действий. На самом деле способом принуждения может быть и бездействие, например, незаконное содержание задержанного под стражей свыше предусмотренного законом срока[662]. Примером такого рода может служить также непредоставление допрашиваемому срочной медицинской помощи[663].

Принуждение к даче показаний, влекущее ответственность по ст. 302 УК, необходимо отличать от других незаконных или неэтичных действий, тактических и психологических приемов, применяемых при допросе с целью получения определенных показаний.

В первую очередь речь идет о нарушении норм УПК, регулирующих право подозреваемого (обвиняемого) на пользование помощью защитника (п. 3 ч. 4 ст. 46, п. 9 ч. 4 ст. 47 УПК), возможность присутствия адвоката при допросе свидетеля (ч. 5 ст. 189 УПК) и правила проведения допроса. В ч. 3 ст. 164 УПК указано, что производство следственного действия в ночное время не допускается, за исключением случаев, не терпящих отлагательства. Несомненно, что это относится в первую очередь к допросам. В соответствии со ст. 187 УПК допрос не может длиться непрерывно более 4 часов, его продолжение допускается после перерыва не менее чем на час для отдыха и принятия пищи, причем общая продолжительность допроса в течение дня не должна превышать 8 часов, а при наличии медицинских показаний возможная продолжительность допроса устанавливается на основании заключения врача. В ст. 191 УПК предусмотрены особенности допроса несовершеннолетнего потерпевшего или свидетеля (участие педагога и возможность присутствия законного представителя), а в ст. 425 УПК — несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого (этот допрос не может продолжаться без перерыва более 2 часов, а в общей сложности более 4 часов в день, при допросе обязательно присутствие педагога или психолога).

Нарушения указанных норм нельзя рассматривать как иные незаконные действия, о которых говорится в ст. 302 УК, так как они хотя и могут создавать психологический дискомфорт при допросе и способствовать применению принудительных мер, но все же сами по себе не являются принуждением, не ограничивают волеизъявление допрашиваемого.

В литературе обсуждается вопрос о том, следует ли относить к иным незаконным действиям подкуп допрашиваемого с целью получения определенных показаний. В ст. 302 УК он прямо не указан как способ воздействия, но в литературе допускается возможность рассматривать его как один из видов иных незаконных действий, применяемых при принуждении к даче показаний. Об отличиях подкупа от принуждения свидетельствует содержание ст. 309 УК, в которой они предусмотрены как самостоятельные виды состава (подкуп в ч. 1, а принуждение в ч. 2), т. е. на первый взгляд подкуп не является способом принуждения. Однако полную аналогию между этими нормами провести нельзя, так как в ст. 302 УК речь идет о действиях представителей власти, а в ст. 309 УК — частных лиц. Поэтому некоторые виды подкупа можно рассматривать как способы принуждения, о которых говорится в ст. 302 УК.

Понятие подкупа подробно описано выше, при анализе ч. 2 ст. 309 УК, здесь же достаточно кратко отметить, что подкуп — это обещание предоставить или фактическое предоставление каких-либо выгод в обмен на получение требуемых показаний. Подкуп может заключаться в предоставлении как законных, так и незаконных льгот допрашиваемому; в последнем варианте подкуп очень близко подходит к иным незаконным действиям. Но все же в ст. 302 УК говорится не просто о незаконных действиях, а об использовании их как средства принуждения к даче показаний. В этом отношении некоторые виды подкупа (предоставления выгод) одновременно содержат и признаки принуждения — например, когда допрашиваемому дают наркотические средства, психотропные или одурманивающие вещества, алкоголь, в результате чего он приходит в состояние, при котором не может в полной мере руководить своим поведением. Как указывалось выше, подобное воздействие является применением иных незаконных действий, влекущим ответственность по ст. 302 УК. Решающий критерий — ограничивают ли средства, используемые для подкупа, волеизъявление допрашиваемого, возможность выбрать иной вариант поведения.

Поэтому такие виды подкупа, как, например, предоставление льгот в виде свиданий с родственниками, передач, изменение меры пресечения на более мягкую и др. существенно отличаются от принуждения и не могут отождествляться с ним, так как допрашиваемый не лишается свободы волеизъявления.

Если во время допроса имеется возможность свободно выбрать вариант поведения, то юридическая оценка подкупа будет зависеть от следующих факторов: во-первых, от того, к каким показаниям склоняют допрашиваемого (ложным или правдивым); во-вторых, являются ли средства подкупа законными[664]; в-третьих, кому с точки зрения его процессуального статуса (потерпевшему, свидетелю, подозреваемому или обвиняемому) предлагается подкуп; в-четвертых, намерено ли лицо, осуществляющее допрос, выполнить обещание и предоставить льготы или же это был обман.

Отвечая на первый вопрос, отметим, что принуждение наказуемо независимо от того, какие показания требуются у допрашиваемого — правдивые или ложные. Однако, как указывалось выше, сам по себе подкуп — не всегда принуждение. Если подкуп используется для получения правдивых показаний, а считать принуждением его нельзя (когда, например, допрашиваемому предоставляют свидание), то состав ст. 302 УК отсутствует. Оценка должна быть иной, когда выгоды предлагаются в обмен на ложные показания. В этом случае в действиях допрашивающего имеются признаки подстрекательства к даче ложных показаний (ч. 4 ст. 33 и ст. 307 УК)[665].

Второй фактор — законность предоставляемых льгот, например, того же свидания, освобождения из-под стражи, прекращения дела и т. д. Очевидно, что если льготы незаконны, то ответственность за их предоставление должна наступать, но не по ст. 302 УК, а по другим статьям, в частности, при определенных условиях по ст. 300 УК (незаконное освобождение от уголовной ответственности). Предоставление же законных (или, по крайней мере, не противоречащих закону) льгот само по себе не может влечь какую-либо ответственность, а поведение следователя, который делает это с целью воздействовать на допрашиваемого и получить нужные показания, необходимо оценивать с точки зрения профессиональной этики, но не уголовного права.

Третье обстоятельство — кому предлагается подкуп. Это имеет значение, так как в ст. 302 УК потерпевшими от принуждения указаны подозреваемый, обвиняемый, потерпевший, свидетель, эксперт, специалист. Но если подкуп не является одновременно видом принуждения, то ответственность за подкуп может наступать по ч. 1 ст. 309 УК, по которой адресатами подкупа признаются только потерпевшие, свидетели, эксперты и специалисты, но ими не могут быть подозреваемые и обвиняемые. Кроме того, применять в подобных случаях ч. 1 ст. 309 УК вообще неправильно, ибо ее субъектом является частное лицо, а не представитель власти, ведущий расследование. В ряде стран подкуп считается одним из способов принуждения к даче показаний; отсутствие такого указания в ст. 302 УК является пробелом в праве, на что обращалось внимание в литературе[666]. Его можно восполнить привлечением к ответственности представителей власти по нормам о преступлениях против интересов службы (ст. 285-286 УК), но лишь при наличии указанных в них обстоятельств, а это при подкупе встречается не всегда. Поэтому следовало бы по аналогии со ст. 309 УК дополнить УК нормой об ответственности должностных лиц органов правосудия за подкуп участников процесса с целью получения от них ложных показаний, причем к числу потерпевших необходимо отнести всех участников (подозреваемых, обвиняемых, потерпевших, свидетелей, экспертов, специалистов и переводчиков).

Если же подкуп заключается в обманных обещаниях, то они должны считаться одним из частных случаев в рамках общей проблемы обмана как вероятного способа принуждения. Как указывалось выше, мнения авторов по этому вопросу разделились: Ю. И. Кулешов не считает ложные обещания способом принуждения, И. В. Дворянсков, наоборот, включает их в понятие иных незаконных действий в смысле ст. 302 УК.

Для анализа разделим все возможные ситуации на два вида: во-первых, ложные обещания улучшить положение допрашиваемого в случае дачи им нужных следствию показаний и, во-вторых, фактический обман, т. е. совершение действий, которые вводят допрашиваемого в заблуждение относительно установленных обстоятельств.

А. Чучаев и И. Дворянсков к иным незаконным действиям относят ложные обещания прекратить уголовное дело, освободить из-под стражи, изменить квалификацию преступления и т. п., если они были сделаны при условии, что допрашиваемый даст показания[667]. Представляется, что заведомо ложные обещания каких-либо льгот нельзя считать теми незаконными действиями, которые считаются средством принуждения к даче показаний, ибо у допрашиваемого имеется выбор вариантов поведения. Такие обещания следует признать недопустимыми с точки зрения профессиональной этики, за что возможно привлечение к дисциплинарной ответственности.

Что же касается фактического обмана, то его следует рассматривать с точки зрения криминалистической тактики, допустимости тактических и психологических приемов и ловушек, следственных хитростей, которые нередко связаны с обманом как в активной форме (путем сообщения недостоверной информации), так и в пассивной (полном или частичном умолчании о каких-то установленных обстоятельствах), в результате чего допрашиваемый вводится в заблуждение.

В целом, указанные приемы отличаются от принуждения тем, что они направлены не на подавление воли допрашиваемого, а на изменение его позиции. Следователь может воздействовать путем уговоров и других методов убеждения, разъяснить закон, который относит к смягчающим обстоятельствам активное способствование раскрытию преступления, использовать неосведомленность допрашиваемого об установленных обстоятельствах и имеющихся доказательствах, не оглашая до определенного момента их содержание. Все эти и другие аналогичные действия не содержат признаков уголовно наказуемого принуждения.

То же можно сказать и о ситуациях, когда следователь применяет недопустимые тактические приемы, например, использует особенности характера допрашиваемого (раздражительность, вспыльчивость), вызывает в нем чувства зависти, мести. Подобные поступки не являются принуждением в смысле ст. 302 УК, так как они не лишают допрашиваемого свободы выбора варианта поведения; они оцениваются с точки зрения норм общечеловеческой морали и профессиональной этики и могут влечь дисциплинарные меры. Уголовная же ответственность может последовать за злоупотребление должностными полномочиями или их превышение по ст. 285 или 286 УК лишь при наличии указанных в них условий, в частности, корыстной или иной личной заинтересованности, существенном нарушении прав и законных интересов гражданина (например, допрашиваемый признал себя виновным в преступлении, которого не совершал, был осужден за него и т. д.).

Принуждение к даче показаний окончено в момент совершения принудительных действий, независимо от того, были ли фактически получены требуемые показания и наступили ли какие-либо иные последствия.

В первоначальной редакции ч. 1 ст. 302 УК субъектами преступления были указаны только следователь или лицо, производящее дознание. Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. понятие субъекта расширено: им признано также другое лицо, совершившее те же действия с ведома или молчаливого согласия следователя или лица, производящего дознание.

Первый вопрос, возникающий при анализе вопроса о субъекте преступления, — кого конкретно следует считать следователем или лицом, производящим дознание. В соответствии с нормами УПК к следователям и дознавателям относятся лица, которые производят предварительное расследование (ч. 1 ст. 151 УПК) в форме предварительного следствия либо в форме дознания (ч. 1 ст. 150 УПК). Та или иная форма расследования, а также подследственность определяются с учетом ряда обстоятельств (главным образом квалификации преступления), которые изложены в ст. 150-151 УПК.

В соответствии с ч. 1 ст. 38 УПК следователь является должностным лицом, уполномоченным в пределах компетенции, предусмотренной УПК, осуществлять предварительное следствие по уголовному делу. Его полномочия определены в общем виде в ч. 2 ст. 38 УПК, более подробно — в гл. 23-27 УПК, в которых установлен порядок производства следственных действий. Следственный аппарат имеется в прокуратуре, федеральной службе безопасности, органах внутренних дел и в федеральной службе по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ. Следователями, безусловно, являются члены следственных групп, создаваемых в порядке ст. 163 УПК, однако ими не могут считаться сотрудники, привлекаемые к работе следственных групп для осуществления оперативно-розыскной деятельности.

Кроме того, функции следователей могут выполнять прокурор, когда он лично производит отдельные следственные действия (п. 3 ч. 2 ст. 37 УПК), и начальник следственного отдела, когда он принимает уголовное дело к своему производству (ч. 2 ст. 39 УПК). При этом под начальником следственного отдела понимается должностное лицо, возглавляющее соответствующее следственное подразделение, а также его заместитель (п. 18 ст. 5 УПК), т. е. при определении их статуса необходимо исходить не из названия должности, а из содержания выполняемых функций (например, руководители органов расследования могут именоваться начальниками комитетов, управлений, служб и т. д.).

В ч. 1 ст. 40 УПК указано, что к органам дознания относятся органы внутренних дел РФ, а также иные органы исполнительной власти, наделенные в соответствии с федеральным законом полномочиями по осуществлению оперативно-розыскной деятельности; судебные приставы различных судов РФ; командиры воинских частей, соединений, начальники военных учреждений или гарнизонов. По смыслу ч. 3 ст. 40 УПК некоторые функции органов дознания возложены также на капитанов морских и речных судов, находящихся в дальнем плавании; руководителей геологоразведочных партий и зимовок, удаленных от мест расположения органов дознания, указанных в ч. 1 ст. 40 УПК; на глав дипломатических представительств и консульских учреждений РФ.

Исчерпывающий перечень иных органов исполнительной власти (кроме органов внутренних дел и службы судебных приставов), о которых говорится в ч. 1 ст. 40 УПК и которые относятся к органам дознания, приводится в ст. 151 УПК (с дополнениями, внесенными Федеральными законами от 29 мая 2002 г. и от 30 июня 2003 г.). В него включены дознаватели органов пограничной службы РФ, таможенных органов РФ, органов Государственной противопожарной службы и органов по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ.

Пределы полномочий органов дознания зависят от того, является ли обязательным предварительное следствие по данному делу. Если оно необязательно, то все расследование производится в форме дознания по правилам гл. 32 УПК, а если предварительное следствие обязательно, то органы дознания лишь выполняют неотложные следственные действия (ч. 2 ст. 40 УПК), после чего передают уголовное дело прокурору (ч. 3 ст. 157 УПК).

Приведенный перечень следователей и лиц, производящих дознание, как субъектов анализируемого деяния выглядит исчерпывающим. Однако, как правильно заметил А. И. Чучаев, закон, называя в качестве субъектов указанных лиц, характеризует их не должностное, а процессуальное положение, поэтому возможна ответственность по ст. 302 УК и иных лиц, которые при принуждении фактически исполняли функции следователя или лица, производящего дознание[668]. Действительно, в прокуратурах, особенно сельских районов, расследование нередко поручается помощникам прокурора, которые, не будучи по должности следователями, фактически выполняют их функции и поэтому должны рассматриваться как субъекты принуждения.

Практически важным является вопрос о квалификации действий сотрудников, которые не занимают должности следователей или дознавателей, но участвуют в производстве следственных действий. В первую очередь речь идет об оперуполномоченных уголовного розыска, которые задерживают подозреваемых и фактически допрашивают их (хотя называют это «беседой) и при этом под угрозой насилия или с его применением требуют дать «признательные» показания, написать явку с повинной либо чистосердечное признание. Можно ли их действия, с точки зрения субъекта, квалифицировать по ст. 302 УК?

Анализ начнем с сопоставления двух уголовных дел. Обстоятельства первого из них излагалось выше: старшие оперуполномоченные К. и Р. задержали Е. по подозрению в незаконном приобретении и хранении наркотического средства, доставили его в РОВД и стали избивать, требуя признания. Первоначально они были осуждены по совокупности п. «а» ч. 3 ст. 286 УК и ч. 2 ст. 302 УК, однако Президиум Верховного Суда РФ приговор в части осуждения по ч. 2 ст. 302 УК отменил и дело прекратил за отсутствием состава преступления. Это решение Верховный Суд РФ обосновал не только тем, что Е., хотя и был задержан по подозрению в преступлении, однако не был признан подозреваемым, как того требует ст. 122 УПК РСФСР, но одновременно был приведен и другой довод, относящийся к субъекту — осужденные не являлись лицами, производящими дознание и предварительное следствие[669].

Второе дело: 24 июля 1994 г. оперуполномоченный отдела уголовного розыска М., увидев на берегу реки К., который подозревался в совершении кражи, посадил его в машину и ударил кулаком по голове. По приезде в отделение милиции М., не составляя никакого протокола, провел опознание К., очную ставку, а затем с целью добиться признания в краже вместе с другими лицами избил К., причинив ему телесные повреждения.

М. был осужден за превышение власти по ч. 2 ст. 171 УК РСФСР (ч. 3 ст. 286 УК РФ) и принуждение к даче показаний по ч. 2 ст. 179 УК РСФСР (ч. 2 ст. 302 УК РФ). Верховный Суд РФ признал, что действия М. квалифицированы правильно[670].

Следовательно, по обоим делам действия оперуполномоченных первоначально были квалифицированы по совокупности норм о превышении власти и принуждении к даче показаний. Однако причины такой квалификации различны: в деле М. имеются признаки реальной совокупности, т. е. удар по голове в машине содержит признаки превышения власти, а избиение в отделении — принуждения к даче показаний, а по делу К. и Р. избиение происходило только в РОВД, реальной совокупности нет, т. е. эти действия сами по себе были первоначально квалифицированы по совокупности превышения власти и принуждения к даче показаний, с чем не согласился Верховный Суд РФ.

Очевидно, что при отсутствии признаков реальной совокупности квалификация одних и тех же действий по нескольким нормам недопустима, если эти нормы являются конкурирующими, и нужно решить вопрос о том, какая из них подлежит применению. Принуждение к даче показаний (ст. 302 УК) является разновидностью превышения должностных полномочий (ст. 286 УК), налицо конкуренция общей и специальной нормы, поэтому должна применяться ст. 302 УК как специальная норма. Данное положение закреплено в ч. 3 ст. 17 УК, однако оно отражает лишь одну сторону взаимодействия. Необходимо добавить: специальная норма применяется лишь при наличии всех ее признаков, а если какой-то ее признак отсутствует (например, признак специального субъекта), но имеются все признаки общей нормы, то применяется общая норма[671]. Поэтому одновременное применение по делу К. и Р. ст. 286 УК и ст. 302 УК было, безусловно, неверным. Однако какую из них следовало исключить из квалификации?

В этом отношении решения Верховного Суда РФ по приведенным делам резко разошлись: хотя в обоих случаях речь идет об аналогичных действиях, совершенных оперуполномоченными в отделении милиции в отношении лиц, фактически задержанных, действия М. в этой части квалифицированы по ст. 179 УК РСФСР (ст. 302 УК РФ), а по делу К. и Р. из квалификации их действий, наоборот, ст. 302 УК исключена и оставлена ст. 286 УК (превышение должностных полномочий), причем в качестве обоснования указано, в частности, то, что К. и Р. не являлись лицами, производящими дознание и предварительное следствие, т. е. субъектами преступления, предусмотренного ст. 302 УК.

Причина столь различных решений заключается в изменении не столько уголовного, сколько уголовно-процессуального законодательства. В ст. 179 УК РСФСР 1960 г. субъектом принуждения признавалось лицо, производящее дознание или предварительное следствие. На первый взгляд кажется, что в первоначальной редакции ст. 302 УК была такая же характеристика субъекта: следователь или лицо, производящее дознание. Однако эти нормы бланкетные, их содержание зависит от определения статуса следователей и дознавателей в уголовно-процессуальном законодательстве, в котором произошли важные изменения. В п. 1 ст. 117 УПК РСФСР 1960 г. указывалось, что к органам дознания относится милиция, т. е. любые сотрудники милиции, в том числе и оперуполномоченные; в соответствии с ч. 1 ст. 40 УПК к органам дознания относятся органы внутренних дел РФ, частью которых является милиция. Однако теперь уже не все их сотрудники: в силу ст. 41 УПК сотрудник становится дознавателем, когда эти полномочия возложены на него начальником органа дознания, причем не допускается их возложение на то лицо, которое проводило или проводит по данному делу оперативно-розыскные мероприятия.

Дело М. рассматривалось Верховным Судом РФ в 1996 г., когда действовали УК и УПК РСФСР 1960 г., поэтому М. как оперуполномоченный автоматически осуществлял функции органа дознания, был субъектом принуждения к даче показаний и мог нести ответственность по ст. 179 УК РСФСР 1960 г. Постановление Президиума Верховного Суда РФ по делу К. и Р. опубликовано в апреле 2002 г., когда новый УПК РФ был принят, но еще не был введен в действие, однако, не признавая оперуполномоченных лицами, производящими дознание и отсюда субъектами ст. 302 УК, суд, видимо, все же исходил из положений нового УПК РФ.

В настоящее время нас интересует не столько история вопроса о субъекте (хотя она весьма поучительна и, вероятно, какое-то время будет по инерции оказывать влияние на правоприменительную практику), сколько действующее законодательство и в первую очередь квалификация действий сотрудников оперативных служб. Их можно признавать дознавателями лишь при наличии условий, указанных в ст. 41 УПК. В иных же случаях они могут нести ответственность по ст. 302 УК только как другое лицо, действующее с ведома или молчаливого согласия следователя или лица, производящего дознание. Доказывать осведомленность или, тем более, молчаливое согласие, весьма сложно, поэтому в ряде случаев и при существующем определении субъекта действия оперуполномоченных уголовного розыска не будут квалифицироваться по ст. 302 УК.

Вряд ли это правильно. Практика показывает, что именно оперуполномоченные уголовного розыска чаще других задерживают подозреваемых и принуждают их к даче показаний, т. е. совершают действия, прямо указанные в ст. 302 УК, и такая квалификация их действий отражала бы содеянное точнее, чем применение более общей нормы о насильственном превышении должностных полномочий. Поэтому в ст. 302 УК следовало бы вместо следователя и лица, производящего дознание, указать на лиц, производящих следственные действия. При нынешнем же состоянии законодательства, если не установлено, что принудительные действия совершались с ведома или молчаливого согласия следователя либо дознавателя, юридическая квалификация зависит от процессуального статуса лица, применившего принуждение, т. е. от обстоятельства, которое, строго говоря, не влияет на характер опасности содеянного и не должно учитываться при его уголовно-правовой оценке.

Аналогичным образом следует решать вопрос о квалификации применения принудительных мер другими представителями следственной и прокурорской власти: если они действуют с ведома или молчаливого согласия следователя либо дознавателя, то отвечают также по ст. 302 УК, а при отсутствии этого условия — за преступление против интересов государственной службы (ст. 286 УК).

Далее обратимся к проблеме квалификации действий лиц, которые непосредственно участвовали в принуждении к даче показаний, но не являются следователями или дознавателями. До внесения изменений в понятие субъекта ст. 302 УК вопрос о квалификации их действий решался по-разному. По упоминавшемуся делу М. вместе с ним участие в избиении К., подозреваемого в краже, в отделении РОВД принимал также Б. (домовладелец, у которого была совершена кража). Действия Б. были квалифицированы по ст. 112 УК РСФСР (причинение телесного повреждения, повлекшего кратковременное расстройство здоровья), т, е. как преступление против личности. Никаких замечаний по этому поводу Верховный Суд РСФСР не сделал[672].

Правильность такого решения вызывает серьезные сомнения. В принципе лицо, не являющееся субъектом преступления, указанным в соответствующей статье Особенной части, участвовавшее в совершении преступления, предусмотренного этой статьей, должно отвечать за данное преступление в качестве организатора, подстрекателя либо пособника. Поэтому действия Б. следовало квалифицировать не как преступление против личности по ст. 112 УК РСФСР, а как пособничество в принуждении к даче показаний по ст. 17 и ст. 179 УК РСФСР (в период действия ст. 302 УК РФ в ее первоначальной редакции по ст. 33 и ст. 302 УК РФ).

Расширение субъекта ст. 302 УК, заключающееся в отнесении к нему других лиц, не являющихся представителями власти и вообще не обладающими признаками специального субъекта, позволяет иначе, чем раньше, решить вопрос об ответственности этих лиц. Но появились новые вопросы, в частности, о разграничении между ст. 302 УК и ч. 2 ст. 309 УК, которая также предусматривает ответственность за принуждение к даче показаний, но со стороны частного лица.

Основным критерием применения ст. 302 УК является связь этого другого лица со следователем или лицом, производящим дознание. Новая редакция ст. 302 УК характеризует эту связь как осведомленность или молчаливое согласие следователя или дознавателя на применение другим лицом принудительных мер при допросе. Такая связь будет, безусловно, если другое лицо и следователь (дознаватель) применяют принудительные меры совместно, т. е. оба выполняют объективную сторону принуждения и являются соисполнителями. В приведенном примере частное лицо Б. (потерпевший от кражи), как и оперуполномоченный М, в настоящее время был бы осужден непосредственно по ст. 302 УК.

Очевидно, такой же должна быть квалификация действий другого лица, если принуждение осуществлялось им в присутствии следователя (дознавателя), ибо само присутствие означает, что следователь осведомлен о происходящем и, как минимум, соглашается с этим.

Ситуация сложнее, если другое лицо применяло принуждение к даче показаний без ведома или молчаливого согласия следователя (дознавателя), т. е. по собственной инициативе, без какой-либо связи со следователем или дознавателем (например, потерпевший от кражи требует, чтобы лицо, заподозренное в ее совершении, признался в этом и сообщил, где находятся похищенные вещи). При таких условиях другое лицо не может считаться исполнителем преступления, предусмотренного ст. 302 УК, а его ответственность должна наступать по ч. 2-4 ст. 309 УК либо как за преступление против личности (подробнее об этом сказано выше, при анализе отличий между ст. 302 УК и ст. 309 УК). Такой же должна быть квалификация и тогда, когда другое лицо преследовало цель оказать содействие следователю (дознавателю) в получении желательных для следствия показаний, но без ведома или согласия указанных должностных лиц.

Теперь обратимся к вопросам квалификации действий следователя (дознавателя) в тех случаях, когда он сам не применял принуждение, но был осведомлен об их применении другими лицами и (или) молчаливо соглашался с этим. В любой из этих ситуаций следователь (дознаватель) должен считаться ответственным за принуждение к даче показаний, так как он обязан воспрепятствовать применению принуждения со стороны других лиц. Причем его поведение следует признать исполнительством и квалифицировать по ст. 302 УК.

С субъективной стороны преступление совершается только с прямым умыслом: виновный сознает, что принуждает допрашиваемого к даче показаний незаконными методами, и желает действовать таким образом. Мотивы и цели на квалификацию не влияют. Нередко принуждение применяется с целью раскрыть преступление, из карьеристских побуждений, стремления создать видимость хорошей работы, что, однако не исключает ответственность по ст. 302 УК.

В ч. 2 ст. 302 УК указаны квалифицирующие обстоятельства: применение насилия, издевательств или пытки.

Уголовное законодательство различает физическое и психическое насилие — например, в п. «г» ч. 2 ст. 161 и ст. 162 УК отдельно говорится о насилии и об угрозе насилием. Угроза входит в объективную сторону принуждения, предусмотренного ч. 1 ст. 302 УК; следовательно, в ч. 2 ст. 302 УК имеется в виду только физическое насилие.

В литературе дано множество определений физического насилия, которые с интересующей нас точки зрения существенно не отличаются. Например, по мнению Л. Д. Гаухмана, физическое насилие — это насильственные действия, осуществляемые при совершении конкретного преступления, влекущего причинение вреда телесной неприкосновенности, здоровью другого человека или его смерть или направленного на причинение такого вреда. Насилие может выражаться в нанесении ударов, побоев, ранений и в ином воздействии на наружные покровы тела человека посредством применения физической силы, холодного или огнестрельного оружия либо иных предметов, жидкостей (кислот, кипятка), сыпучих веществ и т. д., а также в воздействии на внутренние органы человека без повреждений наружных тканей путем отравления или опаивания одурманивающими средствами[673]. Р. Д. Шарапов определяет физическое насилие как энергетическое воздействие на органы и ткани (их физиологические функции) организма другого человека. Энергетическое воздействие возможно путем использования виновным материальных факторов внешней среды. Виды такого воздействия — механическое, физическое, химическое и биологическое[674].

Издевательство заключается в грубом унижении достоинства (оскорблениях), причинении иных страданий, в том, что человека лишают на длительное время пищи, воды, сна, заставляют находиться в неудобном положении, принуждают к совершению непристойных либо бессмысленных действий и т. д.

Определение пытки дано в международной Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, принятой в 1984 г. Пыткой считается «любое действие, которым какому-либо лицу умышленно причиняется сильная боль или страдание, физическое или нравственное, с целью получить от него или от третьего лица сведения или признания, наказать его за действие, которое совершило оно или третье лицо или в совершении которого оно подозревается, а также запугать или принудить к чему-либо его или третье лицо или по любой причине, основанной на дискриминации любого характера, когда такая боль или страдание причиняются государственным должностным лицом, выступающим в официальном качестве, или по их подстрекательству, или с их ведома или молчаливого согласия. В это определение не включаются боль или страдание, которые возникают лишь в результате законных санкций, неотделимы от этих санкций или вызываются ими случайно». В приведенном определении обращает на себя внимание широкое понимание пытки, включающее в это понятие как физические, так и нравственные страдания, причиняемые любым действием, и в то же время не считается пыткой использование предусмотренных законом насильственных мер (например, применение наручников).

Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. ввел определение пытки и в российское уголовное законодательство. В соответствии с примечанием к ст. 117 УК под пыткой понимается причинение физических или нравственных страданий в целях понуждения к даче показаний или иным действиям, противоречащим воле человека, а также в целях наказания или в иных целях. Это определение касается не только ст. 117 УК, но и других норм, в которых говорится о пытке, в том числе ч. 2 ст. 302 УК. Определение пытки в примечании к ст. 117 УК воспроизводит в несколько сокращенной форме определение, данное в Конвенции, и принципиально не отличается от него.

Квалификация по ч. 2 ст. 302 УК по признакам насилия, издевательства или пытки зависит от того, с какой целью они применялись. Данное квалифицирующее обстоятельство будет только тогда, когда указанные методы были средством принудительного воздействия на допрашиваемого для получения от него определенных показаний. Если же насилие и т. д. применялись с другой целью (например, на почве мести за совершенное преступление либо за то, что допрашиваемый не дал требуемые показания), то данного квалифицирующего признака нет, насилие представляет собой самостоятельное преступление против интересов власти (например, ст. 286 УК) либо против личности.

Возникает также вопрос о квалификации насильственного принуждения к даче показаний по совокупности с другими преступлениями, когда последствием насилия или пытки были смерть потерпевшего либо причинение вреда его здоровью. Решение должно основываться на общих положениях о конкуренции части и целого. В. Н. Кудрявцев определил этот вид конкуренции как случай, когда имеются две или несколько норм, одна из которых охватывает деяние в целом, а другие нормы — лишь его отдельные части, причем всегда должна применяться та норма, которая охватывает с наибольшей полнотой все фактические признаки совершенного деяния[675].

Практически речь идет о соотношении сложных составов (иногда их называют составными преступлениями) с простыми, которые входят в сложный как его составные части, причем последние нередко играют роль способа (средства) совершения преступления. Такая картина наблюдается, когда в процессе насильственного принуждения или пытки причинен вред жизни или здоровью потерпевшего.

Общее правило заключается в том, что если наступили последствия более тяжкие, чем те, которые охватываются ч. 2 ст. 302 УК, то содеянное квалифицируется дополнительно по совокупности, а сравнительная тяжесть последствий определяется на основе соотношения санкций. Санкция ч. 2 ст. 302 УК — лишение свободы на срок от двух до восьми лет. Поэтому бесспорно, что ч. 2 ст. 302 УК охватывает деяния, где санкция мягче: причинение вреда здоровью средней тяжести (ст. 112 УК), легкого вреда здоровью (ст. 115 УК), побои (ст. 116 УК), истязание (ст. 117 УК). Несомненно также, что ч. 2 ст. 302 УК не охватывает убийство (ст. 105 УК) и причинение тяжкого вреда здоровью при квалифицирующих обстоятельствах, указанных в ч. 2, 3 и 4 ст. 111 УК. Поскольку санкции этих норм строже, они применяются по совокупности с ч. 2 ст. 302 УК.

Принуждение к даче показаний, предусмотренное в ст. 302 УК, имеет общие признаки с другим, названным так же преступлением — принуждением к даче показаний, о котором говорится в ч. 2 ст. 309 УК. У них совпадают объекты и способ воздействия на допрашиваемых — принуждение. Однако между указанными составами имеется ряд различий. Первое из них заключается в субъекте — по ст. 302 УК отвечают следователь или лицо, производящее дознание, а также другое лицо, действовавшее с их ведома или согласия, а по ч. 2 ст. 309 УК — любое лицо, которое действовало по собственной инициативе и без ведома или согласия следователя (дознавателя).

Во-вторых, неодинаков круг лиц, к которым применяется принуждение: в обеих нормах перечислены свидетель, потерпевший, эксперт, специалист, но в ст. 302 УК указаны еще подозреваемый и обвиняемый, а в ч. 2 ст. 309 УК — переводчик. Заметим, что эти различия вряд ли обоснованны, перечень потерпевших в обеих нормах должен быть одинаковым.

В-третьих, различаются способы воздействия: в ч. 2 ст. 309 УК в качестве таковых указаны только шантаж, угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества, а в ст. 302 УК их перечень значительно шире — виды угроз вообще не конкретизированы (т. е. имеются в виду любые угрозы) и, кроме того, говорится о совершении иных незаконных действий.

Наконец, в ч. 2 ст. 309 УК имеется в виду принуждение к даче только ложных показаний, а в ст. 302 УК любых — как ложных, так и правдивых. Это отличие имеет принципиальный характер, ибо при принуждении к даче показаний, применяемом сотрудниками правоохранительных органов либо с их ведома или согласия другими лицами, само незаконное воздействие является преступным и всегда нарушает нормальную работу органов правосудия. Когда же иные лица, не связанные со следователями (дознавателями), принуждают к даче правдивых показаний, то их поведение не посягает на этот объект и не может влечь ответственность по ч. 2 ст. 309 УК.

§ 4. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных актов

4.1. Неисполнение приговора суда, решения суда или иного судебного акта (ст. 315 УК)

Важное значение для функционирования судебной власти имеет обеспечение обязательности для всех адресатов выносимых судом актов. Если бы последние не исполнялись, правосудие не имело бы перспектив и утратило бы свою социальную роль.

Принцип общеобязательности судебных актов не нашел непосредственного отражения в Конституции России, однако он закреплен в ряде других важных нормативных документов, определяющих организацию судопроизводства. Так, в ст. 6 Федерального конституционного закона от 31 декабря 1996 г. «О судебной системе Российской Федерации» значится, что вступившие в законную силу постановления судов, мировых судей и судов субъектов Российской Федерации, а также их законные распоряжения, требования, приказы, вызовы и другие обращения являются обязательными для всех без исключения органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений, должностных лиц, других физических и юридических лиц и подлежат неукоснительному исполнению на всей территории Российской Федерации[676]. А в ст. 3 названного Закона признание обязательности исполнения на всей территории Российской Федерации судебных постановлений, вступивших в законную силу, объявлено одной из гарантий единства судебной системы[677].

Положения об общеобязательности судебных актов закреплено также в административном и процессуальном законодательстве (ст. 31.2 Кодекса об административных правонарушениях, ст.13 ГПК РФ, ст.16 АПК РФ).

Находят они отражение и в Федеральном конституционном законе от 21 июля 1994 г. (с послед, изм. и доп.) «О Конституционном Суде Российской Федерации» (ст. 6, 80)[678].

В соответствующих документах обращено внимание и на обеспечение реализации данных положений посредством применения мер ответственности за неисполнение судебных актов. При этом вид ответственности, как правило, не конкретизируется. Так, из ч. 2 ст. 16 АПК РФ вытекает, что неисполнение судебных актов влечет ответственность, предусмотренную самим АПК, а также другими федеральными законами. К федеральным законам отсылает правоприменителя и ч. 3 ст. 13 ГПК, а также ст. 81 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации»[679].

Больше определенности в тексте ст. 392 УПК Часть 2 данной статьи прямо указывает: «Неисполнение приговора, определения, постановления суда влечет за собой ответственность, предусмотренную статьей 315 Уголовного кодекса Российской Федерации».

Ознакомление с текстом самой ст. 315 УК позволяет предположить, что она призвана охранять общественные отношения, обеспечивающие общеобязательность судебных актов, вынесенных в порядке судопроизводства любого вида: конституционного, уголовного, гражданского и административного.

Высказанное в литературе мнение о том, что реализация решений Конституционного Суда РФ не обеспечивается уголовным правом[680], не подкреплено какими-либо аргументами и противоречит содержанию анализируемой нами статьи.

В отличие от некоторых статей гл. 31 УК, в которых защищаемые виды судопроизводства конкретизированы (например, в ст. 303 УК), в ст. 315 подобных уточнений нет. Это не случайно. Как уже было обосновано в главе I настоящей работы, конституционное судопроизводство является одной из форм осуществления правосудия. Следовательно, будучи нацеленной на защиту отношений, обеспечивающих претворение в жизнь результатов правосудия вообще, а не отдельных его форм, ст. 315 УК охраняет среди прочего и общественные отношения, обеспечивающие обязательность актов Конституционного Суда РФ. То же можно сказать и об актах уставных судов субъектов Российской Федерации.

Подводя итог сказанному, основной объект преступления, предусмотренного ст. 315 УК, мы можем определить как общественные отношения, обеспечивающие общеобязательность судебных актов, вынесенных в порядке конституционного, гражданского (в том числе арбитражного), административного и уголовного судопроизводства.

Именно в причинении вреда этим отношениям заключается в основном общественная опасность рассматриваемого преступления. Нормальная деятельность органов, призванных исполнять судебные акты, думается, для данного преступления выступает в качестве дополнительного объекта, поскольку сама эта деятельность находится вне плоскости объекта преступлений, предусмотренных гл. 31 УК. М. А. Гурвич, уточняя свою позицию по поводу содержания общеобязательности судебного решения, подчеркивал, что она основывается на природе этого акта как акта правосудия[681]. Определяя круг адресатов требования общеобязательности судебного акта, автор, в частности, указывал, что на таковой «основывается обязанность всех государственных учреждений и должностных лиц, т. е. всех органов — носителей государственной власти, не только учитывать решение суда и сообразовывать с ним свои действия, но и содействовать их осуществлению в установленных законом формах (регистрации, удостоверении и др.)»[682].

Нельзя далее не заметить, что анализируемое преступление способно нарушить и другие общественные отношения, поскольку судебные акты затрагивают различные по характеру интересы. Эти отношения (скажем, имущественные, личные неимущественные и другие) следует рассматривать в качестве дополнительного объекта уголовно-правовой охраны ст. 315 УК.

Важное значение для определения содержания объективных признаков анализируемого состава преступления имеет выяснение круга судебных актов, неисполнение которых влечет ответственность именно по рассматриваемой статье, поскольку законодатель, поместив в последней примерный перечень таковых, дал теоретикам повод для дискуссий. Оснований для полемики не было бы, если бы в законе либо содержался исчерпывающий перечень соответствующих актов, либо упоминалось бы их обобщающее наименование. Сейчас же высказываются самые разнообразные мнения. Так, одни авторы полагают, что ст. 315 УК распространяется на все категории судебных актов, вынесенных судами РФ[683]. Высказывается также мнение о том, что в случаях, предусмотренных международными договорами, состав преступления будет налицо и при неисполнении постановлений судов иностранных государств, международных судов и арбитражей[684]. Распространено также суждение, в соответствии с которым «ответственность по ст. 315 наступает за неисполнение любых вступивших в законную силу судебных актов, которыми дело разрешено по существу (приговоры по уголовным делам, решения по гражданским делам, постановления по административным делам)»[685].

Отвечая на поставленный вопрос, для начала попытаемся отмежеваться от наиболее широкого толкования термина «судебный акт».

Статья 315 УК не рассчитана на случаи неисполнения так называемых требований и иных обращений суда к отдельным органам и лицам (о предоставлении материалов, доказательств, даче объяснений, разъяснений, заключений и т. п.), хотя, вероятно, и общеупотребительным словом «акт»[686], и даже термином «юридический акт»[687] подобные обращения могут охватываться. Однако в процессуальном законодательстве все же проводится разграничение между подобными актами и актами, содержащими решение, ответ на вопрос, имеющий юридическое значение.

Так, в ГПК РФ последние охвачены термином «судебные постановления» и могут применяться в форме судебных приказов, решений суда, определений суда (ч. 1 ст. 13). В УПК РФ судебные акты, общеобязательность которых провозглашена в ст. 392 (приговор, определение, постановление) охарактеризованы посредством категории «решение» (п. 23, 24, 28 ст. 5).

В АПК РФ по-разному определяется и свойство обязательности судебных актов, принимаемых в форме решений, постановлений и определений, с одной стороны, и требований арбитражного суда — с другой. Процитируем ч. 1 ст. 16 этого документа: «Вступившие в законную силу судебные акты арбитражного суда являются обязательными для органов государственной власти, органов местного самоуправления, иных органов, организаций, должностных лиц и граждан и подлежат исполнению на всей территории Российской Федерации.

Требования арбитражного суда о предоставлении доказательств, сведений и других материалов, даче объяснений, разъяснений, заключений и иные требования, связанные с рассматриваемым делом, являются также обязательными и подлежат исполнению органами, организациями и лицами, которым они адресованы». При анализе приведенного текста можно усмотреть разницу между общеобязательностью судебных актов арбитражного суда и обязательностью для адресатов его требований.

Важно также подчеркнуть, что процессуальное законодательство во многих случаях определяет и меры воздействия на лиц, виновных в неисполнении требований суда. Так, ст. 66 АПК уполномочивает суд наложить штраф за неисполнение обязанности представить истребуемое доказательство (ч. 9-11). За неисполнение некоторых законных требований судьи установлена административная ответственность (ч. 1 ст. 17.3 КоАП).

Приведенные соображения позволяют нам сформулировать вывод о том, что в ст. 315 УК термин «судебный акт» употребляется отнюдь не в самом широком смысле этого слова, он не охватывает собой обращений суда к конкретным адресатам.

Представляется также, что в данной статье интересующее нас понятие не включает в свое содержание и целый ряд принимаемых судом актов, заключающих в себе решение по тем или иным вопросам.

Во-первых, многие судебные акты, определяющие движение дела (о приостановлении производства по делу, об оставлении иска без рассмотрения, об отложении разбирательства по делу и др.) не нуждаются в принудительном исполнении. Их исполнение зависит только от суда.

Во-вторых, как вытекает из приведенных выше положений процессуального законодательства, принудительное исполнение судебных актов может обеспечиваться не только с помощью мер уголовной ответственности. Некоторые из возможных последствий неисполнения предусмотрены непосредственно в самом процессуальном законе (см., например, ст. 332 АПК). Административная ответственность предусмотрена за то, что не применяются меры по частному определению суда или по представлению судьи (ст. 17.4 КоАП).

В-третьих, за отдельные виды неисполнения или воспрепятствования исполнению отдельных судебных актов ответственность предусмотрена в других статьях Уголовного кодекса (ст. 157, ч. 2 ст. 169, сг. 177, 312-314 УК). Выраженные в этих статьях нормы, по всей видимости, могут отчасти рассматриваться в качестве специальных по отношению к норме, закрепленной в ст. 315 УК.

Наконец, немаловажное значение имеет и тот ориентир, который законодатель дал правоприменителю, предложив в рассматриваемой статье примерный перечень судебных актов. В нем прямо названы приговор и решение суда. Эти судебные акты, прежде всего, объединяет то, что посредством их вынесения дело разрешается по существу. Они служат итогом основной деятельности суда, являются результатом правосудия. Соответственно обобщающее понятие «иной судебный акт» должно объединять все другие имеющие такое же значение судебные документы. Дать их полный перечень непосредственно в ст. 315 УК было вряд ли возможно, поскольку потребовалось бы учесть разнообразие видов судопроизводства, его многоинстанционный характер, специфику особого и заочного производства и т. п. Поэтому, на наш взгляд, законодатель и ограничился перечнем ориентировочного характера. Если бы он не стремился к сужению круга судебных актов, за неисполнение которых возможна уголовная ответственность, то, думается, посчитал бы достаточным употребление в рассматриваемой статье только обобщающего понятия.

Что же касается решений иностранных судов, международных судов и арбитражей, то они сами по себе не являются общеобязательными. Такое свойство они приобретают лишь в результате признания и приведения в исполнение посредством принятия соответствующего акта одним из судов Российской Федерации. Процедура же принятия подобных решений подробно регламентирована процессуальным законодательством. Например, в АПК РФ ей посвящена гл. 31 «Производство по делам о признании и приведении в исполнение решений иностранных судов и иностранных арбитражных решений».

Представляется, что именно за неисполнение принятых в ходе подобного производства судебных актов и может наступить уголовная ответственность по ст. 315 УК.

В соответствии с действующей редакцией ст. 315 УК состав преступления будет налицо лишь в том случае, если речь идет о неисполнении либо воспрепятствовании исполнению вступившего в законную силу судебного акта. Порядок вступления силу судебных актов определяется процессуальным законодательством.

Однако в литературе высказано заслуживающее внимание законодателя суждение о необходимости расширения сферы действия нормы, предусмотренной ст. 315 УК, «за счет запрета аналогичных предусмотренным ею деяний, создающих препятствия исполнению судебных актов, которые не вступили в силу, но уже приобрели свойство исполнимости»[688]. В пользу такого вывода говорит тот факт, что в целом ряде случаев закон предписывает или допускает возможность по решению суда немедленного исполнения судебного акта, не вступившего в законную силу.

Так, согласно АПК решения арбитражного суда по делам об оспаривании ненормативных актов органов государственной власти, органов местного самоуправления, иных органов, а также решения по делам об оспаривании решений и действий (бездействия) указанных органов подлежат немедленному исполнению (ч. 2 ст. 182). Кроме того, арбитражный суд по заявлению истца вправе обратить решение к немедленному исполнению, если вследствие особых обстоятельств замедление его исполнения может привести к значительному ущербу для взыскателя или сделать исполнение невозможным, при условии предоставления взыскателем обеспечения поворота исполнения на случай отмены решения суда (встречного обеспечения) путем внесения на депозитный счет арбитражного суда денежных средств в размере присужденной суммы либо предоставления банковской гарантии, поручительства или иного финансового обеспечения на ту же сумму (ч. 3 ст. 182).

Заметим в то же время, что реализация рассматриваемого предложения должна сопровождаться изменением содержания норм, провозглашающих общеобязательность судебных актов. Пока же процессуальное законодательство наделяет таким свойством лишь вступившие в законную силу судебные акты (ч. 2 ст. 13 ГПК, ч. 1 ст. 16 АПК, ч. 1 ст. 392 УПК).

Возможен и другой выход из создавшейся ситуации, при которой исполнение судебных актов, обращенных к немедленному исполнению, должным образом не обеспечено. Он заключается в изменении порядка вступления в силу таких актов.

Одно, на наш взгляд, ясно. Между свойствами исполнимости и общеобязательности судебных постановлений противоречий быть не должно.

В ст. 315 УК законодатель, как представляется, говорит о двух самостоятельных формах посягательства на указанный выше объект, которые, на наш взгляд, должны различаться между собой не только по признакам объективной стороны преступления, но и по кругу субъектов их совершения, в связи с чем целесообразно их раздельное рассмотрение. Такими формами являются:

— злостное неисполнение судебного акта;

— воспрепятствование его исполнению.

Сущностью неисполнения судебного акта может быть, на наш взгляд, только бездействие, понимаемое в уголовно-правовом смысле[689]. Главным для данного преступления является то, что субъект воздерживается от осуществления возложенной на него обязанности реализовать требования, выраженные в судебном акте, хотя имеет реальную возможность их выполнить. Другое дело, что способы воздержания от исполнения обязанности могут быть различными, в том числе и выражаться в активном поведении. С учетом сказанного мы считаем справедливой критику А. И. Друзиным[690] позиции ученых, признающих возможность злостного неисполнения судебного акта путем действия[691].

Закон связывает уголовную ответственность на основании ст. 315 УК не с любым неисполнением судебного акта, а лишь с таким, которое носит злостный характер. Данный признак по-разному толкуется в юридической литературе. Некоторые ученые полагают, что злостным неисполнение будет лишь в том случае, если оно осуществлено после предупреждения, сделанного виновному в письменном виде судом или судебным исполнителем[692]. Другие на обязательности данного условия не настаивают, утверждая, что рассматриваемый признак может означать, например, «игнорирование неоднократных требований судебной власти исполнить решение; открытый и дерзкий отказ от его выполнения, длительную волокиту и т. п.»[693].

Анализ опубликованной и местной судебной практики применения ст. 315 УК, а также других статей УК, в которых в качестве одного из признаков состава преступления указывается злостность поведения, показывает, что причинами, по которым наличие соответствующего признака отрицается, являются следующие:

— отсутствие реальной возможности выполнить возложенную обязанность, наличие серьезных препятствий для этого[694];

— принятие субъектом определенных усилий для исполнения судебного акта[695].

Наличие злостности также увязывается в судебной практике с совокупностью обстоятельств.

Так, определенный интерес для уяснения рассматриваемого понятия, думается, представляет п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о преступлениях, предусмотренных ст. 122 УК РСФСР» от 19 марта 1969 г. № 46 в ред. постановлений Пленума от 28 января 1970 г. № 53, 27 июля 1983 г. № 7, 24 декабря 1985 г. № 10, 21 декабря 1993 г. № 11, 25 октября 1996 г. № 10.

В абз. 2 данного пункта значится: «Вопрос о том, является ли уклонение от уплаты по решению суда алиментов на детей злостным, должен решаться судом в каждом конкретном случае с учетом продолжительности и причин неуплаты лицом алиментов и всех других обстоятельств дела. О злостном уклонении от уплаты по решению суда или постановлению народного судьи алиментов могут свидетельствовать, в частности, повторность совершения аналогичного преступления, уклонение от уплаты по решению суда или постановлению судьи алиментов, несмотря на соответствующие предупреждения, розыск лица, обязанного уплачивать алименты, ввиду сокрытия им своего места нахождения и т. д.»[696]. Хотя это постановление и рассчитано на иной состав преступления, но позволяет подобрать ключ к уяснению содержания термина «злостность» в рассматриваемой нами статье.

Можно предположить, что качество злостности характеризует поведение виновного как с объективной, так и с субъективной стороны. С объективной стороны поведение виновного служит выражением явного нежелания исполнить судебный акт, проявлением отсутствия намерений выполнить соответствующую обязанность. Подобное объективирование возможно и тогда, когда лицо не предупреждалось о недопустимости повторения нарушения. Об этом свидетельствуют приводимые в литературе примеры из судебной практики[697]. В юридической печати правильно замечено, что «при отсутствии признаков злостности наступает не уголовная, а дисциплинарная ответственность»[698].

Состав преступления сконструирован по типу формального, поэтому с момента совершения данного деяния преступление следует считать оконченным. О совершении деяния может, в частности, свидетельствовать истечение срока, установленного для исполнения судебного акта.

Большинство ученых обращает внимание на длящийся характер неисполнения судебного акта[699], с чем, думается, можно согласиться.

Круг субъектов неисполнения судебного акта прямо назван в законе. Речь идет о представителе власти, государственном служащем, служащем органа местного самоуправления, также служащем государственного или муниципального учреждения, коммерческой или иной организации, ответственной за приведение судебного акта в исполнение.

Понятие представителя власти дается в примечании к ст. 318 УК. Таковым здесь признается должностное лицо правоохранительного или контролирующего органа, а также иное должностное лицо, наделенное в установленном законом порядке распорядительными полномочиями в отношении лиц, не находящихся от него в служебной зависимости.

Государственным служащим согласно ст. 3 Федерального закона от 31 июля 1995 г. «Об основах государственной службы Российской Федерации» является гражданин Российской Федерации, исполняющий в порядке, установленном Федеральным законом, обязанности по государственной должности государственной службы за денежное вознаграждение, выплачиваемое за счет средств федерального бюджета или средств бюджета соответствующего субъекта Российской Федерации[700].

Служащим органа местного самоуправления в соответствии со ст. 7 Федерального закона «Об основах муниципальной службы в Российской Федерации» от 8 января 1998 г. признается гражданин Российской Федерации, исполняющий в порядке, определенном уставом муниципального образования в соответствии с Федеральным законом и законами субъекта Российской Федерации, обязанности по муниципальной должности муниципальной службы за денежное вознаграждение, выплачиваемое за счет средств местного бюджета[701].

Под служащими государственных и муниципальных учреждений следует понимать лиц, находящихся в отношениях службы[702] с организациями, создаваемыми государственными органами или органами местного самоуправления для осуществления управленческих, социально-культурных или иных функций некоммерческого характера и финансируемыми полностью или частично государством или органом местного самоуправления. А служащими коммерческих или иных организаций являются соответственно субъекты, находящиеся в аналогичных отношениях с коммерческими и другими организациями, которые не могут быть отнесены к государственным органам, органам местного самоуправления, государственным и муниципальным учреждениям.

Все перечисленные лица, как верно подчеркивается в юридической литературе, являются субъектами рассматриваемого преступления, если в круг их служебных полномочий входит обязанность исполнять судебные акты[703].

Получить полное представление о круге субъектов, ответственных за исполнение судебных актов, возможно лишь на основе изучения достаточно широкого круга нормативных источников, особое значение среди которых имеют акты, определяющие порядок исполнения судебных актов, а также уголовно-исполнительное законодательство.

Одним из представителей власти, на которых возложены обязанности по принудительному исполнению судебных актов, является судебный пристав-исполнитель. Это вытекает из содержания ст. 3 Федерального закона от 21 июля 1997 г. «Об исполнительном производстве»[704]. Круг служебных обязанностей судебного пристава-исполнителя, связанных с обеспечением исполнения судебного акта, определен в ст. 12 Федерального закона от 4 июня 1997 г. «О судебных приставах»[705]. Состав преступления, предусмотренного ст. 315 УК, образует нарушение тех из них, неисполнение которых способно затруднить реализацию судебного акта.

В соответствии со ст. 5 упомянутого Закона «Об исполнительном производстве» ответственность за исполнение требований судебных актов может быть возложена на налоговые органы, банки, иные кредитные организации, а также на другие органы, организации или должностных лиц[706]. В отличие от службы судебных приставов все эти организации и лица не являются органами принудительного исполнения[707].

Перечень органов, исполняющих наказание и требование приговора суда о применении отдельных его видов, определен в ст. 16 УИК РФ. С учетом содержания данной статьи ответственность за неисполнение судебного акта могут, в частности, нести уполномоченные на осуществление соответствующих функций сотрудники уголовно-исполнительной инспекции, исправительных центров, дисциплинарной воинской части, администрации организации, в которой работает осужденный, органов, призванных аннулировать разрешение на занятие соответствующей деятельностью, представители администрации арестных домов, исправительного учреждения, командования гарнизонов на гауптвахтах для осужденных военнослужащих или в соответствующих отделениях гарнизонных гауптвахт, командования воинских частей, должностные лица, присвоившие осужденному звание, классный чин или наградившие его государственной наградой и др.

В случае совершения деяния должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, дополнительной квалификации по ст. 201 и ст. 285 УК не требуется[708].

Злостным характером деяния предопределяется умышленная форма вины. Виновный осознает наличие вступившего в законную силу судебного акта. Он осознает также, что обязан в силу своего служебного положения исполнить составляющие содержание этого акта требования, а также наличие возможности следовать этому требованию, но игнорирует его.

Вторая разновидность рассматриваемого преступления выражается в воспрепятствовании исполнению судебных актов. Некоторые сложности возникают при определении признаков объективной стороны данного состава преступления в связи с тем, что деяние описывается в статье с помощью отглагольного существительного «воспрепятствование», в основе которого лежит глагол «препятствовать». Значение указанного глагола языковеды определяют следующим образом: «создавать препятствия, служить препятствием, не допускать чего-нибудь»[709]. В юридической литературе отмечалось, что при образовании существительного «воспрепятствование» приставка «вое-» изменила свою обычную роль, она уже не означает вторичность, повторение какого-либо процесса на новой основе, а лишь усиливает экспрессивность и эмоциональную окрашенность исходного термина[710]. Таким образом, под воспрепятствованием исполнению судебного акта следует понимать деятельность по созданию препятствий, недопущение его исполнения. Поскольку подобное недопущение возможно посредством как активного, так и пассивного поведения, мы не можем согласиться с высказанным в юридической литературе мнением, будто воспрепятствование возможно лишь путем действия[711].

Использование для описания признаков объективной стороны преступления отглагольного существительного по сути дела приводит к тому, что становится возможным как положительный, так и отрицательный ответ на вопрос: а должна ли деятельность по созданию препятствий к исполнению судебного акта быть успешной или нет? Думается, что правильный ответ заложен в названии статьи. Коль скоро статья озаглавлена «неисполнение приговора, решения или иного судебного акта», неисполнение судебного акта в установленный срок должно рассматриваться в качестве обязательного последствия действий, направленных на создание помех для реализации компетентными органами своих функций. Подобная деятельность, не увенчавшаяся успехом, может рассматриваться лишь как неоконченное преступление.

В юридической литературе утвердилась позиция, согласно которой субъектами воспрепятствования исполнению судебного акта выступают те же лица, что и при злостном неисполнении[712]. Позволим себе с этим традиционным суждением не согласиться. Думается, что оно выдвинуто без учета правил толкования закона. Использование разделительного союза «а равно» заставляет предположить, что для данных форм преступной деятельности различными являются не только признаки деяния, но и другие признаки состава преступления, в том числе и признаки субъекта. Если бы законодатель имел в виду тех же субъектов, он бы подчеркнул это. Если применительно к неисполнению судебных актов важно указать на такой признак, как лицо, от которого зависит исполнение подобных актов, то для воспрепятствования этот признак не является важным. Напротив, чаще всего воспрепятствование осуществляется как бы извне системы. Поэтому, на наш взгляд, субъектом воспрепятствования исполнению судебных актов может выступать любое лицо, за исключением того, чья преступная деятельность составляет самостоятельный состав преступления. Неверным в этой связи представляется мнение В. Д. Иванова, считающего, будто граждане, в отношении которых был принят судебный акт, уклоняющиеся от его исполнения либо препятствующие ему, несут ответственность не по ст. 315 УК, а за преступления против порядка управления[713]. Суждение автора неверно, во-первых, потому, что за отдельные виды злостного уклонения от отбывания наказания ответственность непосредственно предусмотрена в гл. 31 УК РФ (ст. 313, 314). Во-вторых, статьи, которые были рассчитаны на применение в случаях воспрепятствования исполнению судебных актов, в гл. 32 УК РФ отсутствуют, если не считать нормы об ответственности за применение насилия в отношении представителя власти (ст. 318). И в-третьих, как уже было сказано, законодатель вовсе не исключил граждан из числа субъектов воспрепятствования исполнению судебного акта. Если своим поведением гражданин создает существенные затруднения для реализации этого акта, применение ст. 315 УК возможно.

Наличие в КоАП РФ нормы, предусматривающей ответственность за воспрепятствование законной деятельности судебного пристава-исполнителя (ст. 17.8), думается, не опровергает данного вывода.

Во-первых, исполнение судебных актов, как выяснено, возложено не только на судебного пристава-исполнителя.

Во-вторых, как представляется, ст. 17.8 КоАП рассчитана на случаи такого создания препятствий исполнению требований указанного должностного лица, которое не может существенно помешать исполнению судебного акта.

На наш взгляд, во избежание чрезмерно узкого определения круга субъектов воспрепятствования исполнению судебных актов ст. 315 УК должна быть структурно изменена. В ней следовало бы предусмотреть две части, в каждой из которых описывался бы самостоятельный состав преступления: в первой — состав злостного неисполнения судебного акта, а во второй — конструкция воспрепятствования его исполнению[714].

Для воспрепятствования исполнению судебного акта также характерна умышленная форма вины. Субъект знает о наличии вступившего в законную силу судебного акта и осознает, что своим поведением чинит препятствия для исполнения компетентным лицом этого акта, предвидит неизбежность или возможность его неисполнения и желает этого.

Общественные отношения, обеспечивающие общеобязательность судебного акта, признаются действующим УК РФ не только основным, но и дополнительным объектом уголовно-правовой охраны. Причем, в ряде составов преступления этот объект является обязательным. Сказанное можно отнести к конструкциям ст. 157, ч. 2 ст. 169, ст. 177 УК. В юридической литературе соотношение между назваными статьями и ст. 315 УК принято рассматривать в ракурсе взаимоотношений специальных и общих норм. И это отчасти верно, поскольку очевидно совпадение целого ряда признаков соответствующих составов преступлений. А. С. Горелик, выявляя причину появления ст. 177 и ч. 2 ст. 169 УК, отмечает, что ст. 315 УК РФ как общая норма оказалась недостаточно эффективной[715]. Обосновывая свое суждение, автор подчеркивает: «Законы пишутся не только для юристов, население должно знать, что запрещено под страхом уголовной ответственности, поэтому закон должен содержать точное, полное и понятное описание запрета. Добиться такого эффекта при помощи общих норм вряд ли возможно из-за слишком широких формулировок. Значительно проще усваиваются нормы, описывающие конкретные способы действия, последствия и т. д. Поэтому, когда нужно актуализировать борьбу с какой-то разновидностью деяний, уже предусмотренных в уголовном законе, законодатель прибегает к конструированию специальных норм с более конкретным, чем в общей норме, изложением признаков наказуемого поведения»[716].

В период становления рыночных отношений важно было обеспечить конституционные гарантии предпринимательской деятельности, защитить предпринимателя как от произвола чиновников, так и от другого недобросовестного предпринимателя. В качестве соответствующих средств защиты экономических отношений и выступают ст. 169 и 177 УК. При этом основным объектом преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 169 УК, служит свобода предпринимательской и иной экономической деятельности[717], а основным объектом преступления, предусмотренного ст. 177 УК, — банковские правоотношения, регулирующие интересы сторон в кредитном договоре[718].

В обоих этих составах наличие вступивших в законную силу судебных актов конкретизирует обстановку, в которой совершается квалифицированное воспрепятствование предпринимательской деятельности и злостное уклонение от погашения кредиторской задолженности.

Специфика охраняемых анализируемыми статьями экономических отношений отразилась и на других признаках составов преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 169 и ст. 177 УК, в результате чего сфера применения мер ответственности за неисполнение судебного акта изменилась.

Так, для применения ч. 2 ст. 169 УК законодатель не называет в качестве обязательного условия «злостность» совершаемых деяний. В этом смысле можно говорить о расширении сферы действия общей нормы. С другой стороны, субъектный состав данного преступления является более узким и включает только должностных лиц.

Напротив, в ст. 177 УК указаны дополнительные признаки, характеризующие объективную сторону посягательства, — лицо должно злостно уклоняться от уплаты кредиторской задолженности, причем задолженность должна быть крупной. А перечень субъектов преступления скорректирован с учетом того, кто способен уклониться от погашения кредиторской задолженности и от оплаты ценных бумаг. В этом качестве могут выступать гражданин, являющий должником, а также руководитель организации, несущий ответственность за исполнение соответствующего договора.

В аналогичном соотношении находятся между собой составы преступлений, предусмотренных ст. 315 и ст. 157 УК. Основным назначением последней, думается, является защита семейного уклада. Обязательность же судебного акта обеспечивается данной статьей попутно. Не случайно оказывается иным и круг субъектов этого преступления. Он представлен лицами, на которых семейным законодательством возложена, а судебным решением подтверждена обязанность содержать несовершеннолетних или нетрудоспособных детей либо нетрудоспособных родителей (ст. 80, 85, 87 СК РФ). В то же время сфера действия ст. 157 УК по сравнению с действием общей нормы за неисполнение судебного акта несколько сужена, поскольку в ст. 157 УК речь идет о судебном акте, специфичном не только по своему содержанию (им возлагается обязанность определенного рода), но и по своей форме. Статья 157 УК упоминает только один вид подобного акта — судебное решение. Следовательно, если обязанность содержать детей или родителей подтверждена другим судебным актом (постановлением, судебным приказом), то злостное уклонение от его выполнения не может влечь уголовную ответственность по ст. 157 УК[719].

В качестве общей нормы предписания ст. 315 УК могут рассматриваться и по отношению к ч. 2 ст. 312, ст. 313 и 314 УК. При наличии признаков этих составов преступлений ст. 315 УК не применяется.

Иное соотношение между ст. 315 и ч. 1 ст. 312 УК. Существенная специфика признаков состава преступления, предусмотренного последней нормой, о которой подробно пойдет речь в следующем параграфе, объясняется разницей между защищаемыми этими двумя статьями отношениями. Часть 1 ст. 312 УК призвана обеспечить обязательность и тех судебных актов, реализация которых не гарантируется ст. 315 УК, — актов о наложении ареста на имущество.

Воспрепятствование исполнению судебного акта может быть совершено посредством применения насилия и угроз соответствующего содержания по отношению к судебному приставу-исполнителю. В этом случае применение ст. 315 УК оказывается недостаточным. В зависимости от характера и последствий используемого при этом насилия содеянное также должно оцениваться и по ч. 2-4 ст. 296 или ст. 295 УК.

4.2. Незаконные действия в отношении имущества, подвергнутого описи или аресту либо подлежащего конфискации (ст. 312 УК)

Несмотря на различия в признаках составов преступлений, предусмотренных разными частями ст. 312 УК, закрепленные здесь предписания имеют единое назначение. Они служат одной из гарантий обязательности процессуальных актов, посредством которых устраняются препятствия для решения восстановительных задач процессуальной деятельности[720], а именно обеспечивается сохранность имущества, которое подлежит обращению в доход государства или за счет которого могут быть удовлетворены исковые требования либо исполнены имущественные взыскания.

Принятие обеспечительных мер характерно для различных видов судопроизводства. Одной из таких мер является наложение ареста на имущество.

Так, например, в соответствии сч. 1 ст. 115 УПК наложение ареста на имущество осуществляется по решению суда для обеспечения исполнения приговора в части гражданского иска, других имущественных взысканий или возможной конфискации имущества, полученного в результате преступных действий либо нажитого преступным путем. Суд принимает решение в результате рассмотрения соответствующего ходатайства, возбужденного прокурором либо с согласия последнего следователем или дознавателем.

Арест может быть наложен на имущество обвиняемого, подозреваемого или иных лиц, несущих по закону материальную ответственность за их действия. В законе подчеркивается, что при решении вопроса о наложении ареста на имущество для обеспечения возможной конфискации суд должен указать на конкретные, фактические обстоятельства, на основании которых он принял такое решение.

Арест может быть наложен на имущество, находящееся у других лиц, если есть достаточные основания полагать, что оно получено в результате преступных действий подозреваемого, обвиняемого (ч. 3 ст. 115 УПК).

Наложение ареста на имущество является одной из мер обеспечения иска в гражданском и арбитражном процессе (п. 1 ч. 1 ст. 91 АПК РФ, п. 1 ч. 1 ст. 140 ГПК РФ). Оно, кроме того, рассматривается в качестве меры исполнения решения. В этом случае наложение ареста на имущество и производство описи последнего осуществляется в соответствии со ст. 51 Федерального закона от 4 июня 1997 г. «Об исполнительном производстве»[721].

Арест по своей сути является мерой принуждения.

Согласно закону в содержание этой меры включено:

1) составление описи арестованного имущества;

2) установление запрета, адресованного собственнику или владельцу имущества, распоряжаться и в необходимых случаях пользоваться им или изъятие имущества;

3) возложение ответственности за сохранность имущества на лиц, которым это имущество оставлено, либо передано на хранение (ч. 2 и 6 ст. 115 УПК РФ; ч. 2 ст. 81 Федерального закона «Об исполнительном производстве»)[722].

При осуществлении ареста принадлежащих обвиняемому денежных средств и иных ценностей, находящихся на счете, во вкладе или на хранении в банках или иных кредитных организациях содержание рассматриваемой меры заключается в:

1) установлении запрета, адресованного банковским служащим и служащим кредитных организаций, осуществлять операции по данному счету полностью или частично — в пределах денежных средств, на которые наложен арест;

2) возложении на руководителей банков и иных кредитных организаций обязанности предоставить информацию об этих денежных средствах и иных ценностях, а также на прокурора, либо следователя или дознавателя с согласия прокурора (ч. 7 ст. 115 УПК).

Игнорирование названных запретов и обязанностей, во-первых, свидетельствует о неподчинении соответствующей принудительной мере, применяемой на основании судебного решения; во-вторых, оно либо значительно сужает возможности для последующего исполнения обвинительного приговора суда в части имущественных притязаний к виновному в совершении преступления лицу (гражданскому ответчику), либо значительно затрудняет реализацию судебных решений по гражданскому или арбитражному делу.

С учетом этого законодатель в ч. 1 ст. 312 УК предусмотрел ответственность за растрату, отчуждение, сокрытие, или незаконную передачу имущества, подвергнутого описи или аресту, а равно за осуществление служащим кредитной организации банковских операций с денежными средствами (вкладами), на которые наложен арест.

Основной объект преступления, предусмотренного данной частью ст. 312 УК РФ, можно определить как общественные отношения, обеспечивающие обязательность судебного акта о наложении ареста на имущество, а также создающие предпосылки для реального исполнения приговора или иного судебного акта в части гражданского иска, конфискации имущества, а равно иных имущественных взысканий. Не совсем точным представляется в этой связи определение объекта преступления, предложенное некоторыми учеными. Например, Ю. И. Кулешов таким объектом считает «общественные отношения, гарантирующие выполнение процессуальных решений, принимаемых судом, лицом, производящим дознание, или прокурором»[723]. Неточность данного высказывания заключается в том, что конкретно не указывается, о каких процессуальных решениях идет речь. Во-вторых, неполно отражена общественная опасность, а следовательно, и сущность анализируемого посягательства. В-третьих, само решение о наложении ареста на имущество применяется только судом, а прокурор, следователь и дознаватель такими полномочиями не обладают. Они лишь возбуждают об этом ходатайство, а также осуществляют данную принудительную меру, либо поручают ее осуществление органу дознания (ст. 37, п. 4 ч. 2 ст. 38, п. 1 ч. 3 ст. 41 УПК).

Еще менее конкретно определен объект рассматриваемого посягательства А. И. Чучаевым. Автор характеризует его как «нормальное функционирование органов суда и предварительного расследования»[724], хотя ранее, производя классификацию преступлений против правосудия, отнес преступление, предусмотренное ст. 312 УК, к посягательствам на отношения по реализации судебного акта[725]. Названный ученый, таким образом, конкретизировав групповую принадлежность указанного общественно опасного деяния, непосредственный объект последнего отождествил с родовым объектом.

Обязательным признаком рассматриваемого состава преступления является его предмет. Свойства данного предмета зависят от формы совершения анализируемого посягательства. А их в законе названо две:

1) растрата, отчуждение, сокрытие или незаконная передача имущества, подвергнутого описи или аресту, совершенные лицом, которому это имущество вверено;

2) осуществление служащим кредитной организации банковских операций с денежными средствами (вкладами), на которые наложен арест.

Предмет преступления применительно к первой из указанных форм, думается, обладает следующими свойствами.

Это имущество, подвергнутое описи, или аресту[726], переданное или оставленное лицу на ответственное хранение.

Поскольку речь в данном случае идет об одном из посягательств против правосудия, постольку предметом данного преступления может быть лишь имущество, которое аресту или описи, как верно замечено в литературе, подвергнуто в соответствии с законом[727].

Например, предметом данного преступления не может быть имущество, на которое в соответствии с Гражданским процессуальным кодексом Российской Федерации не может быть обращено взыскание (ч. 4 ст. 115 УПК РФ, ст. 446 ГПК РФ).

Предметом данного преступления не должно признаваться также имущество, не принадлежащее обвиняемому, подозреваемому, лицам, которые по закону несут материальную ответственность за их действия, если нет достаточных данных полагать, что оно получено в результате преступных действий подозреваемого, обвиняемого (ч. 3 ст. 115 УПК), либо имущество, не принадлежащее ответчику по гражданскому или арбитражному делу (п. 1ч. 1 ст. 91 АПК РФ, п. 1 ч. 1 ст. 140 ГПК РФ).

При описании данной формы преступления законодатель прибег к альтернативным признакам, характеризующим деяние. Последнее может выразиться в растрате, отчуждении, сокрытии либо незаконной передаче определенного имущества.

При характеристике такого действия виновного, как растрата, не может не возникнуть сложностей. Они связаны с содержанием термина, которым данное действие обозначено.

Слово «растрата» в русском языке произошло от глагола «растратить», т. е. «израсходовать, издержать (обычно неразумно, легкомысленно) ..., израсходовать незаконно казенные деньги или имущество»[728]. Можно предположить, что само это слово имеет два разных значения. В одном случае оно может означать израсходование, издержание имущества независимо от того, обладает ли лицо правом им распоряжаться. В другом — это незаконное отчуждение или потребление имущества, не принадлежащего виновному, но находящегося у него в законном владении. Именно последнее значение придает законодатель термину «растрата» в ст. 160 УК. Здесь этот термин означает одну из двух форм хищения имущества, вверенного виновному. «Присвоение или растрата, — расшифровывается в ч. 1 названной статьи, — то есть хищение чужого имущества, вверенного виновному». Приведенный текст, думается, не позволяет сделать вывод о том, что термином «растрата» в данной статье обозначается только действие, служащее способом хищения[729]. Его содержание охватывает все признаки хищения вверенного виновному чужого имущества, совершенного путем израсходования или потребления последнего.

Некоторые ученые придают тот же смысл названному термину, анализируя состав незаконных действий в отношении имущества, подвергнутого описи или аресту[730]. Думается, что подобная интерпретация неправильна. Если в ст. 312 УК растрата действительно должна рассматриваться как форма хищения имущества, совершенная лицом, которому это имущество вверено, то непонятно, почему хищение путем растраты имущества, подвергнутого описи или аресту, должно наказываться так же или даже менее строго, чем хищение иного имущества, особенно если учесть, что подобное деяние нарушает не один, а два объекта уголовно-правовой охраны. Ведь санкция ч. 1 ст. 312 УК в части минимума ниже даже санкции простого состава присвоения и растраты, содержащегося в ч. 1 ст. 160 УК (ср.: в ч. 1 ст. 160 УК минимум — штраф до 120 тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного года; в ч. 1 ст. 312 УК минимум — штраф до 80 тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до шести месяцев). А максимум в названных санкциях одинаковый — 2 года лишения свободы.

Нам представляется, что вопреки правилам законодательной техники, термин «растрата» употреблен в ст. 312 УК в ином значении, чем в ст. 160 УК.

В контексте ст. 312 УК «растрата» есть потребление или израсходование имущества, подвергнутого на законных основаниях описи или аресту, лицом, которому это имущество вверено. При наличии же признаков хищения содеянное должно квалифицироваться по совокупности ч. 1 ст. 312 и ст. 160 УК.

Думается, что в целях обеспечения единства терминологии уголовного закона необходимо либо отказаться от использования термина «растрата» в ст. 312 УК с заменой его на более точные понятия, либо изменить содержание названного термина в ст. 160 УК, скорректировав название и формулировку ее ч. 1.

Давать характеристику таких деяний, как отчуждение и незаконная передача имущества, необходимо, на наш взгляд, параллельно. Отчуждение представляет собой разновидность незаконной передачи, особенность которой выражается в том, что оно изменяет юридическую судьбу имущества. Во многих источниках «отчуждение» трактуется как передача имущества в собственность других лиц[731] либо как «форма растраты, которая состоит в передаче ... указанного имущества другим лицам»[732]. Встречается и отождествление понятии «отчуждение» и «передача»[733]. С учетом сказанного указание в законе на такое действие, как отчуждение представляется излишним[734]. Что касается передачи имущества, то под таковой следует понимать любые действия хранителя, направленные на переход имущества к владельцу, который не имеет права на его получение (вручение, перевод, пересылка и т. п.). Незаконность передачи означает, что она осуществляется без согласия следователя, прокурора или судьи либо судебного пристава-исполнителя.

Понятие «сокрытие имущества» нередко связывается с его перемещением. Под таковым, в частности, понимают «изъятие имущества и помещение его в тайник, а равно в любое другое место, о котором неизвестно органам правосудия»[735], «перемещение его для хранения другим лицам или в другое место с сокрытием информации об этом от суда или судебного исполнителя»[736]. Подобное толкование нам представляется чрезмерно узким. Слово «сокрытие» происходит от глагола «скрывать», который в свою очередь означает 1) прятать, класть в крепкое сохранное место; 2) прятать от других, класть куда-то тайком, хранить, никому не казать; 3) таить, умолчать о чем-либо, не оглашать, не обнаруживать, не выдавать[737].

С учетом семантического толкования термина «сокрытие», а также принимая во внимание специфику предмета преступления, мы можем, думается, исключить из содержания данного понятия простое (пусть даже сознательное) умолчание информации о месте нахождения имущества, поскольку изначальное местонахождение имущества было известно компетентным органам. Для сокрытия необходимо, чтобы лицо совершило активные действия, направленные на создание препятствий для обнаружения соответствующими должностными лицами данного имущества. Но такими действиями не всегда будет перемещение предметов. Скрыть последнее от кого-либо можно, например, путем возведения преград, перемещения других предметов и т. д.

Таким образом, под сокрытием имущества, подвергнутого описи или аресту, следует понимать любые действия, направленные на утаивание такового от должностных лиц, которым оно должно быть предъявлено при реализации процессуальных актов. Само по себе перемещение имущества в другое место, не связанное с утаиванием его от компетентных органов, думается, не образует состава преступления.

Так, прокуратурой Ворошиловского района г. Волгограда обоснованно было прекращено уголовное дело, возбужденное по факту совершения преступления, предусмотренного ст. 185 УК РСФСР.

Определением Центрального суда г. Волгограда от 3 февраля 1994 г. был наложен арест на имущество, принадлежащее ТОО «Росич», расположенному в мебельном салоне «Дашенька». Несмотря на то, что имущество было передано на ответственное хранение Р., часть этого имущества (стенка «Брюссель» из пяти секций) была вывезена с ведома Р. вице-президентом ТОО 3., о чем был составлен акт.

В ходе расследования дела выяснилось, что стенка была вывезена им на хранение в другое место в связи с тем, что в магазине потребовалась торговая площадь под другую мебель[738].

Небезынтересен, думается, и вопрос о конструкции данного состава преступления. В юридической печати преобладает мнение, согласно которому рассматриваемое преступление имеет материальный состав, поскольку оно считается оконченным с момента наступления конкретных последствий — причинения имущественного ущерба[739]. Представляется, что данное мнение нельзя признать правильным безоговорочно. Состав преступления был бы материальным, если бы в диспозиции статьи было указание на вред, причиненный основному объекту преступления. Но этот вред в ст. 312 УК не конкретизирован. Кроме того, сокрытие имущества не всегда влечет материальный ущерб. Если имущество будет обнаружено, такой ущерб отсутствует, а преступление должно быть все-таки признано оконченным.

Субъектом преступления при совершении деяния в этой форме законодатель называет лицо, которому имущество вверено[740].

С учетом признаков объекта и предмета данного преступления можно предположить, что субъект данного преступления несколько отличается от лица, которому имущество вверено в его классическом понимании.

Во-первых, свои полномочия по отношению к имуществу субъект получает не от собственника имущества.

Во-вторых, круг этих полномочий ограничен. Он не включает в себя права распоряжения имуществом, а при необходимости ограничивается и правомочие пользования. В соответствии с Положением о порядке и условиях хранения арестованного имущества, утвержденным постановлением Правительства Российской Федерации от 7 июля 1998 г. № 723, хранитель имеет право пользоваться переданным ему на хранение имуществом, если по свойствам имущества пользование им не ведет к его уничтожению или уменьшению его стоимости (ст. 3)[741]. В то же время на лицо в обязательном порядке возлагается ответственность за сохранность передаваемого ему имущества. Согласно упомянутому Положению «хранитель принимает меры, обеспечивающие сохранение свойств, признаков и стоимости данного имущества, а также отличительных знаков, поставленных на нем судебным приставом-исполнителем» (ст. 3)[742]. Ответственность за сохранность имущества, подвергнутого аресту, возлагается на лицо, которому оно передается на хранение, в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством (ч. 6 ст. 115 УПК).

Возложение ответственности за сохранность имущества должно быть надлежащим образом оформлено. Так, при производстве по уголовному делу запись о предупреждении соответствующего лица об ответственности заносится в протокол, в котором отражается ход и результаты осуществления наложения ареста на имущество.

Под роспись в акте ареста имущества имущество передается хранителю в исполнительном производстве (ст. 3 Положения)[743]. В этом случае, кроме того, возможно заключение договора хранения (ст. 6 Положения)[744].

В связи со сказанным можно констатировать, что термин «лицо, которому имущество вверено» должен толковаться ограничительно. В действительности это понятие обозначает «лицо, которому арестованное имущество передано в соответствии с действующим законодательством на ответственное хранение».

Важно при этом обратить внимание на два обстоятельства.

Во-первых, физическая передача имущества ответственному лицу не является обязательным условием для констатации состава преступления, предусмотренного ст. 312 УК.

Во-вторых, лицо, которому принадлежит описанное или арестованное имущество, не исключается из числа субъектов данного преступления, так как возможно, что данное имущество может быть передано (оставлено) именно ему.

Оба этих обстоятельства учитывались дореволюционной судебной практикой при применении ст. 1681 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, предусматривавшей ответственность за растрату заарестованного имущества.

Так, по делу Тухендлера Правительствующий сенат нашел, что на основании 1681 статьи Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, 177 ст. Устава о наказаниях и ст. 1009, 1011, 1013 и ст. 1016-1018 Устава гражданского судопроизводства для признания растраты заарестованного имущества необходимо, чтобы означенное имущество было вверено растратившему оное для сохранения (реш. 1872 г. № 1266 и др.), но передачи такого имущества в фактическое владение хранителю закон не требует, допуская даже возможность оставления арестованного имущества не на руках хранителя[745]. А по делу Шарлаева (71/1724) сенат признал, что продажа виновным лошади, описанной у него судебным приставом и отданной ему на хранение, составляет растрату, так как он не имеет уже права распоряжаться ею, и за подобную растрату по смыслу ст. 1017 Устава гражданского судопроизводства должен ответствовать как за растрату чужого имущества[746].

Подтверждение сказанному обнаруживается и в действующем законодательстве. В ст. 4 Положения о порядке и условиях хранения арестованного имущества прямо говорится: «Арестованное имущество может быть оставлено на месте ареста вне зависимости от желания его собственника или третьих лиц при наличии у судебного пристава-исполнителя оснований полагать, что перемещение имущества может привести к его повреждению, уменьшению стоимости, а также при отсутствии у судебного пристава-исполнителя или хранителя в силу объективных причин возможности переместить это имущество.

В этом случае хранитель имеет право осуществлять любые законные действия, необходимые для обеспечения сохранности арестованного имущества. При этом судебный пристав-исполнитель выдает собственнику арестованного имущества, должнику или третьим лицам постановление об установлении режима беспрепятственного доступа хранителя к арестованному и переданному ему на хранение имуществу, в котором устанавливаются основные условия такого режима... »[747].

Возможность оставления на хранение арестованного имущества его собственнику или владельцу также прямо предусмотрена законодательством (ч. 6 ст. 115 УПК, ч. 1 ст. 53 Федерального закона «Об исполнительном производстве»[748], ст. 3 Положения о порядке и условиях хранения арестованного и изъятого имущества)[749].

Нередким такое оставление является в судебно-следственной практике. Так, по данным исследований, проведенных В. Я. Понариным и О. М. Бондаренко, в 22% случаев хранителями арестованного имущества назначались обвиняемые и подозреваемые, в 33,7% — гражданские ответчики и их родственники[750].

Данное преступление является умышленным деянием. Виновному лицу известно, что на имущество в соответствии с законом наложен арест, что это имущество передано ему на ответственное хранение, что оно обязано по первому требованию предъявить данное имущество компетентным органам. Субъект также осознает, что незаконно потребляет, расходует, скрывает или передает другим лицам это имущество, в результате чего затруднительным становится исполнение соответствующих судебных актов.

В отличие от УК РСФСР 1960 г. в УК РФ предусмотрена ответственность и за осуществление банковских операций с денежными средствами и вкладами, на которые наложен арест. При наложении ареста на денежные средства и вклады производство каких-либо операций должно быть прекращено. Однако в годы, предшествующие принятию УК РФ, в банковской деятельности распространились случаи обналичивания указанных денежных средств, перевода этих средств на другие счета, в другие банки, что и сделало, как подчеркивается в юридической литературе, необходимым установление за подобные действия уголовной ответственности[751].

При совершении деяния в этой форме предметом преступления являются хранящиеся на счетах или во вкладах в кредитных организациях денежные средства, на которые наложен арест.

К кредитным организациям согласно ст. 1 Федерального закона от 3 февраля 1996 г. «О банках и банковской деятельности РСФСР» (с изменениями от 17 мая 2001 г.) относятся банки и другие юридические лица, которые для извлечения прибыли как основной цели своей деятельности на основании специального разрешения (лицензии) Центрального банка Российской Федерации (Банка России) имеют право осуществлять банковские операции[752].

К небанковским кредитным организациям могут быть, в частности, отнесены государственные структуры — Фонд содействия занятости, Пенсионный фонд РФ, Фонд государственного социального страхования, дорожные и экологические фонды, а также коммерческие страховые организации, селенговые предприятия, ломбарды, кассы взаимопомощи и др[753]. Нормативные акты Банка России позволяют выделить три вида небанковских кредитных организаций:

— расчетные небанковские кредитные организации;

— клиринговые небанковские кредитные организации;

— инкассаторские небанковские кредитные организации[754].

Объективная сторона преступления в этом случае выражается в совершении банковских операций с денежными средствами (вкладами), на которые наложен арест.

В упомянутом Федеральном законе «О банках и банковской деятельности» понятие «банковская операция» отделено от понятия «сделки, которые может совершать банк или иная кредитная организация».

К числу банковских операций ст. 5 Федерального закона относит:

1) привлечение денежных средств физических и юридических лиц во вклады (до востребования и на определенный срок);

2) размещение привлеченных средств от своего имени и за свой счет;

3) открытие и ведение банковских счетов физических и юридических лиц;

4) осуществление расчетов по поручению физических или юридических лиц, в том числе банков-корреспондентов, по их банковским счетам;

5) инкассация денежных средств, векселей, платежных и расчетных документов и кассовое обслуживание физических и юридических лиц;

6) купля-продажа иностранной валюты в наличной и безналичной формах;

7) привлечение во вклады и размещение драгоценных металлов;

8) выдача банковских гарантий;

9) осуществление переводов денежных средств по поручению физических лиц без открытия банковских счетов (за исключением почтовых переводов)[755].

В ст. 312 УК имеются в виду те из названных операций, совершение которых связано с невыполнением служащим кредитной организации требований, предъявляемых к нему в связи с осуществлением ареста денежных средств, находящихся на счету (или во вкладе).

Субъектом преступления при совершении деяния в этой форме является служащий кредитной организации, совершивший указанное выше нарушение.

В русском языке слово «служащий» обозначает работника, занятого интеллектуальным, нефизическим трудом в различных сферах деятельности[756]. С учетом смысла ст. 312 УК субъектом предусмотренного в ч. 1 названной статьи преступления может быть только лицо, находящееся в трудовых отношениях с банком или иной кредитной организацией, в круг служебных обязанностей которого входит осуществление от имени кредитной организации банковских операций с денежными средствами, находящимися на счетах или во вкладах.

С субъективной стороны совершенное в этой форме деяние также характеризуется умыслом. При вменении в вину служащему кредитной организации преступления, предусмотренного ч 1 ст. 312 УК, важно установить, что он осведомлен о наложении ареста на денежный счет (вклад) и, следовательно, осознает, что производимые им банковские операции запрещены законом.

Завершая анализ ч. 1 ст. 312 УК, обратим внимание на то, что все иные случаи, когда исполнение процессуальных актов в части имущественных взысканий становится невозможным в силу чьих-то умышленных или неосторожных деяний, должны оцениваться с точки зрения иных норм Уголовного кодекса (о халатности, уничтожении имущества и т. п.).

Подчеркнем также, что при разработке проектов УК РФ ч. 1 ст. 185 прежнего УК РСФСР подвергалась критике. Ученые вносили предложения о декриминализации описанного здесь преступления. Отмечалось, в частности, что меры уголовно-правового воздействия не соответствуют характеру и степени общественной опасности содеянного при совершении растраты, отчуждения либо сокрытия имущества, подвергнутого описи или аресту[757]. Законодатель, однако, к этому мнению не прислушался, свидетельством чего как раз и являются положения проанализированной ч. 1 ст. 312 УК.

На наш взгляд, все-таки необходимо еще раз вернуться к обсуждению вопроса о соответствии критериям криминализации решения о признании преступным посягательством незаконных действий, совершенных в отношении имущества, подвергнутого описи или аресту, лицом, которому имущество вверено.

К числу требований, предъявляемых к криминализации, по праву относится и признание невозможности предотвращения деяния другими средствами[758]. Важно поэтому выяснить, нельзя ли при решении задачи восстановления нарушенного правонарушением состояния сократить применение мер уголовной репрессии. На наш взгляд, это станет вполне возможным при более ответственном отношении лиц, осуществляющих наложение ареста на имущество, к назначению граждан хранителями арестованного имущества[759], а также при установлении административной ответственности за подобные деяния в ее сочетании с гражданско-правовыми мерами.

Для решения задачи возмещения ущерба в уголовном процессе целесообразно, когда это возможно, прибегать к поощрительным мерам. Справедливо утверждение Б. А. Куринова, что «если бы удалось законодательными мерами, образно говоря, “подтолкнуть” лиц, совершающих корыстные преступления, более активно возмещать причтенный ими имущественный ущерб, вызвать у этих лиц большую заинтересованность и желание действовать в указанном направлении, это имело бы немаловажное практическое значение»[760]. Нельзя, в частности, забывать о стимулирующей роли уголовного закона.

Стимулирующая роль уголовного закона в решении восстановительных задач правосудия заключается в придании уголовно-правового значения такому поведению виновного, как добровольное возмещение имущественного ущерба или морального вреда, и иным действиям, направленным на заглаживание причиненного вреда.

Добровольное возмещение имущественного ущерба или морального вреда, а также иные действия, направленные на заглаживание причиненного вреда, рассматриваются законодателем как самостоятельное смягчающее обстоятельство (п. «к» ч. 1 ст. 61 УК РФ), а также как одно из обстоятельств, с которыми закон связывает освобождение от уголовной ответственности в связи деятельным раскаянием (ст. 75 УК) или в связи с примирением с потерпевшим (ст. 76 УК).

Решение вопроса о том, было ли возмещение ущерба (вреда) добровольным, зависит не от того, исходила ли соответствующая инициатива от лица, несущего ответственность за его причинение, а от того, не было ли такое возмещение вынужденной мерой. Прав Л. Л. Кругликов, подчеркивающий, что признак добровольности возмещения ущерба налицо и в том случае, когда в ответ на разъяснение правового значения положения закона либо на предложение следственного органа возместить вред субъект преступления предпринимает активные усилия в данном направлении, ибо «до признания лица виновным ему никем не может быть дано официального предписания о возмещении и устранении вреда»[761]. Солидарен с этой позицией и В. Я. Понарин, обращавший внимание на то, что обвиняемый вправе знать о всех преимуществах возмещения ущерба на добровольных началах, и подчеркивавший со ссылкой на ст. 58 УПК РСФСР, что этому праву обвиняемого корреспондирует обязанность судьи, суда, прокурора, следователя и лица, производящего дознание, разъяснить обвиняемому его право на добровольное возмещение ущерба и обеспечить возможность осуществления этого права[762]. Вытекает подобная обязанность и из ряда положений действующего УПК РФ (ч. 2 ст. 16, ч. 5 ст. 172, ст. 267 УПК РФ и др.).

Думается, что в этом плане практические работники недостаточно активны. Исследования показали, что следователи не всегда выясняют намерения виновного относительно возмещения ущерба и вреда, не всегда интересуются, за счет каких источников обвиняемый намерен это сделать и т. д.

Так, 50% опрошенных нами следователей признали, что они никаких мер, кроме наложения ареста на имущество, для возмещения причиненного преступлением ущерба обычно не принимают.

Ответить на вопрос, целесообразно ли сохранение уголовной ответственности за рассматриваемое деяние, думается, нельзя без установления того, насколько распространены факты самих незаконных действий с имуществом, подвергнутым аресту. Ссылки на общеизвестные факты неисполнения судебных решений, как нам представляется, не совсем удачный аргумент против декриминализации таких действий, если при этом в качестве причины неисполнения не называется невыполнение хранителем арестованного имущества обязанностей по обеспечению его (имущества) сохранности. Факты отсутствия имущества на момент осуществления ареста тоже распространены. Не случайно уголовно-процессуальный закон обязывает лицо, осуществляющее наложение ареста на имущество, делать отметку об отсутствии такового в протоколе (ч. 8 ст. 115 УПК).

Представляется, что для ответа на поставленные вопросы нужны не усилия отдельных ученых, а крупномасштабные исследования.

Часть 2 ст. 312 УК предусматривает ответственность за сокрытие или присвоение имущества, подлежащего конфискации по приговору суда, а равно за иное уклонение от исполнения вступившего в законную силу приговора суда о назначении конфискации имущества.

В связи с утратой силы ст. 52 УК «Конфискация имущества» диспозиция анализируемой статьи не претерпела редакционных изменений, однако значительно изменилось назначение выраженных здесь запретов. Часть 2 ст. 312 УК больше не призвана обеспечивать исполнение такого вида наказания, как конфискация имущества, поскольку он исключен из перечня наказаний. Однако в уголовном процессе сохранился институт так называемой специальной конфискации имущества. Из-за наличия последней, как было замечено в литературе, и сохранена неизменной диспозиция ч. 2 ст. 312 УК[763].

Термин «конфискация» имеет латинское происхождение. Глагол «confiscare» означает «отбирать имущество в казну». В современной интерпретации «конфисковать» значит «принудительно изымать деньги, имущество, землю, какие-либо ценности в собственность государства»[764]. С обращением принудительно и безвозмездно изъятого имущества в собственность государства связывают понятие «конфискация» в российской юридической науке[765].

С учетом положений уголовно-процессуального закона могут быть принудительно и безвозмездно изъяты с обращением в собственность государства следующие предметы;

1) имущество, деньги либо иные ценности, полученные в результате преступных действий либо нажитые преступным путем (п. 4 ч. 3 ст. 81 УПК)[766];

2) орудия преступления, принадлежащие обвиняемому (п. 1 ч. 3 ст. 81 УПК)[767];

3) иные предметы, представляющие ценность, признанные в соответствии с ч. 1 и 2 ст. 81 УПК вещественным доказательством, при неустановлении их законных владельцев (п. 6 ч. 3 ст. 81 УПК).

Нетрудно заметить, что конфискованы в уголовном процессе могут быть только предметы, признанные доказательствами по делу. В ч. 4 ст. 81 УПК прямо подчеркнуто: «Предметы, изъятые в ходе досудебного производства, но не признанные вещественными доказательствами, подлежат возврату лицам, у которых они были изъяты».

Основной объект преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 312 УК, думается, можно с учетом сказанного определить как общественные отношения, обеспечивающие обязательность судебного приговора в части применения конфискации имущества в порядке соответствующего решения вопроса о судьбе вещественных доказательств[768].

Поскольку собственником конфискованного имущества по вступившему в законную силу приговору суда становится государство, постольку описанные в ч. 2 ст. 312 УК деяния способны причинить вред и дополнительному объекту — отношениям государственной собственности.

К числу обязательных признаков анализируемого состава преступления относится его предмет.

Думается, что у всех деяний, перечисленных в ч. 2 ст. 312 УК, предмет один и тот же — имущество, которое суд во вступившем в законную силу приговоре в порядке решения вопроса о судьбе вещественных доказательств постановил обратить в собственность государства.

Такой вывод сделан нами с учетом следующих моментов.

Во-первых, Конституция РФ запрещает безвозмездно лишать кого-либо его имущества, иначе как по решению суда (ч. 3 ст. 35).

Во-вторых, все предусмотренные в ч. 2 ст. 312 УК деяния, если принимать во внимание изложенный здесь текст, могут рассматриваться в качестве способов уклонения от исполнения вступившего в законную силу приговора суда о конфискации имущества, иначе законодатель не прибег бы к использованию в качестве определения слова «иное».

В-третьих, уголовно-процессуальный закон, определяя круг вопросов, подлежащих решению в резолютивной части обвинительного приговора (ст. 308-309 УПК), не предусматривает иного варианта назначения конфискации имущества, кроме как в рамках решения вопроса о вещественных доказательствах (п. 2 ч. 1 ст. 1, ст. 309 УПК).

С учетом сказанного нужно отказаться от мысли, что имущество может считаться подлежащим конфискации с момента совершения преступления. Подобное мнение, нередко высказывавшееся при анализе ч. 2 ст. 185 УК РСФСР[769], с действующим законом находится в явном противоречии.

Не может быть безоговорочно принято и утверждение, что предметом данного преступления является имущество, подвергнутое описи или аресту[770]. Дело, конечно, не в том, что конфискации подлежит также имущество, которое на момент постановления приговора не обнаружено. Такой возможности закон теперь не предоставляет[771]. И это, думается, вполне взвешенное решение законодателя.

Ведь поисковые средства судебных приставов-исполнителей весьма примитивны и не идут ни в какое сравнение с соответствующими полномочиями следственных органов, тесно взаимодействующих с оперативно-розыскными структурами.

Как было выяснено выше, конфискуются только предметы, являющиеся вещественными доказательствами, соответственно их обнаружение обязательно. Описи таких предметов в качестве самостоятельных документов составляются не всегда. Это прямо предусмотрено лишь применительно к имуществу, полученному в результате преступных действий либо нажитому преступным путем, обнаруженному при производстве следственных действий и подвергнутому аресту (п. 3.1 ч. 2 ст. 82 УПК).

В отношении данных предметов в ч. 2 ст. 72 Федерального закона «Об исполнительном производстве» (в ред. Федерального закона от 8 декабря 2003 г.) указано: «Конфискации подлежит имущество осужденного, включенное в опись»[772].

Описание других вещественных доказательств не связано с производством ареста. Но оно непременно осуществляется посредством записей в протоколах следственных действий (ч. 2 ст. 81, ч. 3 ст. 177, ч. 2 ст. 180, ч. 13 ст. 182, ч. 2 ст. 183 УПК).

Можно заключить, что имущество, подлежащее конфискации, и имущество, подвергнутое аресту, — это перекрещивающиеся понятия. Конфискуется не все и не только то, что подвергнуто аресту. Арестовывается также не все и не только то, что может быть конфисковано по приговору суда.

Установление соотношения двух данных терминов не позволяет согласиться и с одним из авторов «Комментария к Уголовному кодексу Российской Федерации», который утверждает: «С объективной стороны преступление, предусмотренное ч. 2 ст. 312 УК, характеризуется активными действиями виновного по сокрытию имущества осужденного, которое органами предварительного расследования не было арестовано...»[773]

Законодатель охарактеризовал объективную сторону анализируемого состава преступления, указав только на признаки деяния. Казалось бы, название статьи («Незаконные действия в отношении имущества, подвергнутого описи или аресту либо подлежащего конфискации») ориентирует на признание формой такого деяния активного поведения — действия. Однако диспозиция ч. 2 ст. 312 УК скорее свидетельствует об обратном. Предусмотренное здесь преступление по своей сути является бездействием, оно есть уклонение от исполнения обязанности согласовывать свое поведение с решением о конфискации определенного имущества, содержащимся в обвинительном приговоре суда. При этом присвоение и сокрытие имущества, подлежащего конфискации по приговору суда, названы законодателем в качестве ориентира для определения способа совершения преступления. С одной стороны, перечень таких способов остается открытым. С другой стороны, само по себе установление такого ориентира должно нацеливать правоприменителя на ограничительное толкование понятия «иное уклонение». На наш взгляд, подобный прием имеет то же самое назначение, что и указание в других статьях УК на «злостность» или «систематичность» уклонения. Думается, что в ч. 2 ст. 312 УК речь идет о таком общественно опасном поведении обязанного к определенным действиям лица, которое исключает или значительно затрудняет реализацию соответствующей части обвинительного приговора суда и тем самым мешает новому собственнику конфискованного имущества осуществлять свои полномочия.

Понятие «сокрытие» было охарактеризовано применительно к составу преступления, предусмотренному в ч. 1 ст. 312 УК.

Что же касается понятия присвоения, то его содержание соответствует содержанию того же термина, употребленного в ст. 160 УК. Препятствий для такой интерпретации, думается, теперь нет никаких. После изменения санкции части 1 ст. 160 УК[774] санкция за совершение преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 312 УК, оказалась более суровой как в части минимума, так и в части максимума. Она, таким образом, позволяет учесть возможное причинение вреда не одному, а двум объектам уголовно-правовой охраны.

В юридической литературе приводятся различные примеры так называемого иного уклонения от исполнения вступившего в законную силу приговора суда о конфискации имущества. К таковому, в частности, относят непередачу вверенного имущества судебному исполнителю для его реализации, обман судебного исполнителя относительно сохранности имущества[775], неявку лица, у которого находится конфискованное имущество, в установленное время или место для передачи имущества судебному исполнителю для его реализации, обман судебного исполнителя по поводу порчи или уничтожения имущества в силу стихийного бедствия или потери[776], дарение имущества, подмена его другими вещами, воспрепятствование изъятию имущества во время исполнения приговора (отказ передать ключи и т. п.)[777], представление ложной информации о невозможности доставки имущества, его гибели, о наличии обстоятельств, якобы затрудняющих исполнение приговора и т. д.[778]

Нетрудно, думается, увидеть в этих примерах общее свойство, с которым авторы связывают понятие «иное уклонение от исполнения вступившего в законную силу приговора суда о конфискации имущества». Во всех случаях речь идет о воспрепятствовании деятельности судебного пристава-исполнителя. Но, на наш взгляд, такой подход необоснованно сужает сферу применения ч. 2 ст. 312 УК.

Можно предположить, что слово «уклонение» происходит от глагола «уклониться». Авторы одного из словарей приписывают данному глаголу следующие значения: «1) ... отодвинуться, отклониться в сторону, чтобы избежать чего-нибудь... 2) ... отойти от прямого направления, 3) ... избегая чего-нибудь, устраниться, отказаться от чего-нибудь... »[779]

Применительно к ст. 312 УК интересующий нас термин, думается, означает неисполнение своих обязанностей всеми, кто является адресатом требований, выраженных в приговоре суда о назначении конфискации имущества.

К таким лицам с учетом содержания ст. 72 упомянутого выше Федерального закона «Об исполнительном производстве» должны быть отнесены:

1) судебный пристав-исполнитель;

2) лица, которым подлежащее конфискации имущество передано на хранение.

В обязанности судебного пристава-исполнителя входит:

1) немедленно по получении судебного акта о конфискации имущества, приобретенного в результате преступных действий либо нажитого преступным путем, копии описи имущества и копии приговора суда проверить наличие имущества, указанного в описи;

2) передать это имущество на хранение, а при необходимости опломбировать его и опечатать;

3) принять необходимые меры для обеспечения сохранности имущества;

4) составить новую опись, которая затем утверждается судьей (ч. 3 ст. 72 Федерального закона «Об исполнительном производстве»)[780].

Обязанности хранителя конфискованного имущества аналогичны обязанностям лица, которому передано на ответственное хранение арестованное имущество.

Представляется, что все проявления иного уклонения от исполнения вступившего в законную силу приговора суда о назначении конфискации имущества можно разделить на две группы:

1) уклонение судебного пристава-исполнителя от выполнения своих обязанностей по исполнению приговора суда в соответствующей части (невнесение имущества, подлежащего конфискации, в новую опись, отказ от изъятия имущества, включенного в опись, без законных на то оснований и т. д.);

2) уклонение хранителя конфискованного имущества от выполнения своих обязанностей (отказ передать судебному приставу-исполнителю конфискуемое имущество, уничтожение данного имущества и т. п.).

Нелогично, думается, оставлять за рамками состава преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 312 УК, поведение судебного пристава-исполнителя, сознательно не выполняющего свои обязанности по исполнению приговора суда о конфискации имущества. Он основная фигура в этом процессе. Сутью подобного поведения является посягательство на общественные отношения, обеспечивающие обязательность судебного акта в части применения конфискации имущества, а не просто должностное злоупотребление, которое наказывается в уголовном порядке лишь при наличии корыстной или иной личной заинтересованности (ч. 1 ст. 285 УК). Другое дело, что при наличии всех признаков преступления, предусмотренного ст. 285 УК, возникает вопрос о совокупности двух названных посягательств. Но в данном случае, думается, речи о совокупности идти не должно.

Состав преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 312 УК, на наш взгляд, может быть охарактеризован как состав так называемого альтернативно-должностного преступления. И. Я. Козаченко и З. А. Николаева, давая рекомендации по квалификации подобных деяний, верно отмечают, что в тех случаях, когда в законе не содержится прямого указания на возможность совершения преступления должностным лицом с использованием служебного положения, но это с очевидностью вытекает из содержания диспозиции данной нормы, предпочтение должно отдаваться альтернативно-должностному составу[781]. Хотя в ч. 2 ст. 312 УК прямо не указывается на возможность совершения преступления должностным лицом с использованием служебного положения, но эта возможность прямо вытекает из закона, ибо, как было выяснено, обязанность исполнить приговор в части конфискации имущества прямо возложена, прежде всего, на должностное лицо — судебного пристава-исполнителя.

В реальной действительности возможны такие формы поведения граждан, которые значительно затрудняют исполнение приговора суда о конфискации имущества, но при этом не могут рассматриваться в качестве уклонения от исполнения обязанностей по исполнению, поскольку виновные в таком поведении никакими специальными обязанностями по исполнению приговора о конфискации имущества не наделены. Подобным лицом может, в частности, оказаться осужденный, создающий препятствия для деятельности судебного исполнителя или хранителя имущества. В этой связи правомерна постановка вопроса о необходимости регламентации в ч. 2 ст. 312 УК ответственности не только за уклонение от исполнения приговора суда о назначении конфискации имущества, но и за воспрепятствование его исполнению, поскольку таковое по уровню общественной опасности аналогично анализируемому посягательству. В частности, в плане причинения вреда объекту посягательства, предусмотренного ч. 2 ст. 312 УК, нет большой разницы между действиями по уничтожению конфискуемого имущества, совершаемыми лицом, которому данное имущество было передано на хранение, и уничтожением этого имущества, скажем, осужденным, который хранителем имущества не был назначен.

Для данного преступления, как и для других преступных посягательств против правосудия, характерна умышленная форма вины. При этом содержанием умысла виновного должны охватываться свойства объекта и предмета преступления, фактическая сторона совершаемого деяния, его незаконный характер и собственное правовое положение виновного в отношении исполнения приговора о назначении конфискации имущества.

За преступление, предусмотренное ч. 2 ст. 312 УК, установлена более суровая санкция, чем за преступление, предусмотренное ч. 1 названной статьи. К тому же незаконные действия в отношении имущества, подлежащего конфискации, являются преступлением средней тяжести, тогда как деяние, совершенное в отношении имущества, подвергнутого описи либо аресту, отнесено законодателем к преступлениям небольшой тяжести, о чем свидетельствует соотношение соответствующих санкций.

В свете сказанного отчетливо проявляется необходимость разграничения двух посягательств, ответственность за которые регламентируется в одной статье. Благодаря ч. 1 ст. 312 УК обеспечивается обязательность судебного акта о наложении ареста на имущество, а опосредованно и обязательность различных итоговых решений по вопросам об имущественных взысканиях. Основным объектом преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 312 УК, являются общественные отношения, обеспечивающие обязательность обвинительного приговора суда в части применения конфискации имущества в порядке решения вопроса о судьбе вещественных доказательств. Кроме того, для последнего преступления характерен дополнительный объект, это преступление причиняет вред или создает угрозу причинения вреда отношениям государственной собственности.

Различаются и свойства предмета. Предметом преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 312 УК, является только имущество, подвергнутое описи или аресту и переданное на ответственное хранение, либо денежные средства (вклады), на которые наложен арест. А предметом незаконных действий, предусмотренных ч. 2 указанной статьи, является имущество, в отношении которого судом в приговоре было принято решение о конфискации.

Различны свойства субъектов рассматриваемых преступлений. По ч. 1 ст. 312 УК нести ответственность может лишь лицо, которому имущество было передано на ответственное хранение, либо служащий кредитной организации, а по ч. 2 — лицо, на которое возложены обязанности по исполнению приговора суда о конфискации имущества.

Несколько различается и перечень деяний, входящих в объективную сторону сравниваемых преступлений. Разница в основном объясняется своеобразием субъектного состава, спецификой объекта и предмета преступления.

4.3. Побег из места лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи (ст. 313 УК)

Решение задачи применения уголовного наказания в соответствии с уголовным законом в некоторых случаях напрямую зависит от самого осужденного. В первую очередь это касается тех видов уголовного наказания, реализация которых невозможна без выполнения содержащихся в приговоре требований непосредственно осужденным. Законодателем учтен этот момент применительно к таким видам уголовного наказания как лишение свободы и арест[782] при регламентации ограничений, направленных на предупреждение различных форм уклонения от отбывания этих видов наказания.

Одним из таких ограничений являются положения ст. 313 УК. Часть 1 названной статьи гласит; «Побег из места лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи, совершенный лицом, отбывающим наказание или находящимся в предварительном заключении, наказывается...»

Ознакомление с приведенным текстом позволяет заключить, что данная статья, помимо указанного выше, имеет и иное назначение. Она также преследует цель предупредить уклонение обвиняемого и подозреваемого от выполнения обязанностей, вытекающих из содержания примененных к ним мер процессуального принуждения, связанных с лишением их свободы[783]. Вряд ли поэтому верно сводить объект предусмотренного ст. 313 УК преступления к общественному отношению, складывающемуся между государством и лицом, совершившим преступление, по поводу уголовной ответственности, как это делает М. Р. Гарафутдинов[784]. В то же время утверждение, что «объектом данного преступления является нормальная деятельность учреждений, ведающих исполнением наказания в виде лишения свободы, а так же органов суда и следствия», неточно[785]. Такое определение объекта побега слишком широко, оно не учитывает специфику данного посягательства, не позволяет выделить последнее среди других преступлений против правосудия и отличить от преступных деяний против порядка управления[786].

Думается, что, несмотря на сложный характер состава преступления, предусмотренного ст. 313 УК, объект его может быть определен и в обобщенном виде. Его составляют общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных актов в части подчинения субъекта предписанной данными актами мере принуждения, связанной с лишением свободы.

Среди этих отношений можно выделить, по крайней мере, две группы:

1) общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных, точнее сказать, судебных актов в части отбывания осужденным таких видов уголовного наказания, как арест[787], лишение свободы на определенный срок и пожизненное лишение свободы;

2) общественные отношения, обеспечивающие обязательность для обвиняемых и подозреваемых в совершении преступления процессуальных актов, посредством которых к данным лицам применены принудительные превентивные меры, связанные с лишением свободы.

Признавая важной уголовно-правовую защиту этих отношений, мы должны вместе с тем обратить внимание на то, что российское уголовное законодательство не всегда ее обеспечивало. Так, постановлением ВЦИК от 16 октября 1924 г. ответственность за аналогичный состав преступления была исключена из УК РСФСР 1922 г. В объяснительной записке к проекту изменений данная отмена была мотивирована тем, что побег невозможен, если места лишения свободы соответствуют своему назначению, и что кара за побег фактически была бы карой за плохое состояние мест лишения свободы и слабый надзор тюремной стражи[788].

В подобных доводах немало рационального. От состояния уголовно-исполнительной системы зависит многое. Так, в 2002 г. по сравнению с 2001 г. количество побегов из мест лишения свободы сократилось на 40,1%, а из следственных изоляторов — на 42,9%. Такое снижение отчасти можно объяснить применением целого комплекса мер, в частности, оборудованием 932 соответствующих объектов инженерно-техническими средствами охраны и надзора, поддержанием этих средств в исправном состоянии, разделением функций охраны и надзора, увеличением финансирования, сокращением численности контингента осужденных, улучшением обеспеченности последних жилой площадью (увеличением таковой с 1м^2 до 3,5м^2 за последние два года)[789]. Не предусматривает ответственности за побеги из мест лишения свободы и современное законодательство некоторых зарубежных стран. Например, УК Германии не содержит норм, по которым наказывалось бы не связанное с применением насилия самоосвобождение осужденного к лишению свободы, хотя другие лица, не являющиеся освобождаемыми, за освобождение заключенного подлежат ответственности в соответствии с § 120 УК ФРГ[790].

На наш взгляд, снисходительное отношение к поведению лица, стремящегося уклониться от подчинения примененным в отношении него мерам принуждения, не может быть беспредельным. Решение нашего законодателя возвратиться к наказуемости побега из мест отбывания наказания или из-под стражи вполне оправдано высоким уровнем общественной опасности этого деяния. Следует, думается, согласиться с В. П. Малковым в том, что «побеги серьезно подрывают авторитет правоохранительных органов, препятствуют нормальному осуществлению правосудия и реализации целей наказания, вызывают обоснованное беспокойство граждан, неверие их в способность государства обеспечить надежную изоляцию опасных для общества преступников, влекут за собой большие материальные затраты на розыск и задержание бежавших.

Повышенная опасность побегов таких лиц обусловливается и тем, что, бросая дерзкий вызов правоохранительной системе страны, они совершают нередко новые преступления до розыска и задержания»[791]. Так, в 23,52% случаев побегов, ставших предметом рассмотрения судов Волгоградской и Ярославской областей в 1988-1998 гг., побеги были предпосылкой для совершения новых преступлений, причем в большинстве своем тяжких и особо тяжких (почти 100% от совершения новых преступлений). Отметим также относительную распространенность анализируемых преступлений.

Так, приведенные в литературе данные показывают, что в 1997 г. побеги составляли 19,7% от общего числа зарегистрированных преступлений против правосудия, в 1998 г. — 16,1%, в 1999 г. — 14,8%, а в 2000 г. — 13,4%[792].

Что же касается УК Германии, то решение в нем вопросов регламентации последствий уклонения от отбывания наказания представляется непоследовательным. С одной стороны, предусматривается возможность замены лишением свободы штрафа в случаях его неисполнения (§ 43), а с другой — отрицается возможность ответственности за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы в его крайней форме — совершение побега. К тому же УК Германии не исключает применения § 120 к заключенным, оказывающим помощь в освобождении другим заключенным. В результате затруднения в судебной практике вызывает квалификация случаев взаимной помощи заключенных друг другу при освобождении, Так, известность приобрел, в частности, казус, получивший наименование Wannen — Fall.

Двое заключенных сообща бежали. Они осложнили преследование тем, что поставили на пути надзирателей ванну с бельем. BGH[793] отверг применение § 120 УК на том основании, что взаимная помощь заключенных не превысила того, что необходимо для не содержащего состава преступления собственного освобождения[794].

С объективной стороны данное преступление характеризуется активным действием субъекта, направленным на то, чтобы соответствующие лица и органы утратили хотя бы на время возможность осуществления контроля за ним, т. е. незаконным самоосвобождением из-под такого контроля. Причем могут быть выделены следующие формы подобного самоосвобождения:

1) незаконное оставление территории места лишения свободы как места отбывания соответствующего вида наказания;

2) отклонение осужденного от установленного маршрута передвижения или оставление того места, где осужденному предписано или разрешено находиться вне территории исправительного учреждения (при бесконвойном передвижении);

3) незаконное оставление территории места отбывания ареста;

4) незаконное оставление территории места предварительного заключения;

5) неправомерное самоосвобождение из-под стражи, если лицо находится под таковой вне территории места отбывания наказания или предварительного заключения.

Представляется, что именно незаконность оставления соответствующего места или самовольность освобождения из-под стражи отличают данный состав преступления от злостного уклонения от отбывания наказания в виде лишения свободы. В этой связи вряд ли можно согласиться с В. Елеонским, считавшим возможным квалифицировать деяние как побег, если умысел на уклонение от отбывания наказания возник у осужденного до выезда из ИУ и впоследствии был реализован посредством получения права на краткосрочный выезд[795]. Если предусмотренные законом основания для выезда из места лишения свободы имелись и разрешение на него было дано, то оставление места заключения не превращается в противоправное, даже если лицо не собиралось в данное место возвращаться.

Важным в практическом отношении является определение понятий «место лишения свободы», «место отбывания ареста», «нахождение под стражей».

Ознакомление со ст. 73 и 74 УИК позволяет заключить, что местом лишения свободы являются исправительные учреждения, к которым закон относит прежде всего:

— колонии-поселения;

— исправительные колонии общего, строгого и особого режима;

— воспитательные колонии для несовершеннолетних;

— тюрьмы;

— лечебные исправительные учреждения.

Кроме того, согласно ч. 1 ст. 74 УИК ( в ред. Федерального закона от 8 декабря 2003 г.) в отношении осужденных, оставленных в СИЗО для выполнения работ по хозяйственному обслуживанию, а также в отношении осужденных на срок не свыше шести месяцев, оставленных в данных учреждениях с их согласия, функции исправительного учреждения выполняет следственный изолятор.

Осужденные могут быть оставлены в СИЗО по другим причинам, а именно:

а) при необходимости участия в следственных действиях в качестве свидетеля, потерпевшего, подозреваемого (обвиняемого) (ч. 1 ст. 77^1 УИК в ред. Федерального закона от 8 декабря 2003 г.);

б) при необходимости участия в судебном разбирательстве в качестве свидетеля, потерпевшего, обвиняемого (ч. 2 ст. 77^1 УИК в ред. Федерального закона от 8 декабря 2003 г.);

в) если осужденный привлекается к уголовной ответственности по другому делу и в отношении него избрана мера пресечения в виде заключения под стражу (ст. 77^2 УИК).

Думается, что если побег из СИЗО совершается лицом, заключенным под стражу в качестве меры пресечения по другому делу, он не может рассматриваться в качестве побега из места лишения свободы как места отбывания наказания и должен быть отнесен к другому виду побега — побегу из места предварительного заключения (места содержания под стражей)[796].

Сложнее оценить побег из следственного изолятора осужденных, оставленных в этом учреждении для участия в уголовном процессе в качестве свидетеля или потерпевшего. С одной стороны, для них содержание в следственном изоляторе не является предварительным заключением. Но с другой, с учетом положений ч. 1 ст. 74 УИК СИЗО не выполняет в отношении них функции исправительного учреждения. Думается, что между положениями указанной статьи и ст. 77^1 УИК наблюдается несогласованность, которая должна быть, на наш взгляд, устранена путем внесения дополнения в ч. 1 ст. 74 УИК. По логике вещей такие осужденные должны признаваться отбывающими наказание.

В юридической литературе перечень мест лишения свободы определяется иногда более широко. Так, В. Н. Кудрявцев к таким местам относит, кроме того, дисциплинарную воинскую часть, помещение для отбывания ареста как меры наказания[797].

Есть ли правовые основания для такого вывода? Думается, в ст. 313 УК термин «место лишения свободы» упоминается отнюдь не в широком смысле этого слова, т. е. как место, в котором лицо изолируется от общества. Имеется в виду лишь место, где отбывается наказание в виде лишения свободы. Не случайно законодатель особо выделил такую форму данного преступления, как побег из-под ареста. В этой связи сомнение вызывает правильность отнесения к местам лишения свободы дисциплинарной воинской части. Содержание в этом учреждении является самостоятельным видом уголовного наказания (ст. 55 УК), отличным как от ареста, так и от лишения свободы. Не случайно в п. 10 «б» постановления № 14 Пленума Верховного Суда РФ от 12 ноября 2001 г. «О практике назначения судами вида исправительного учреждения» подчеркивается, что «не может рассматриваться как ранее отбывавшее наказание в виде лишения свободы... лицо, которому за совершенное преступление суд в соответствии с частью второй статьи 55 УК назначил наказание в виде содержания в дисциплинарной воинской части»[798]. Квалификация по ст. 313 УК побега из дисциплинарной воинской части была бы не чем иным, как применением уголовного закона по аналогии, что в соответствии с ч. 2 ст. 3 УК категорически запрещено. Вместе с тем, побег из дисциплинарной части не является непреступным деянием. Думается, что законодатель потому и не упомянул о нем в ст. 313 УК, что его совершение рассматривается как посягательство на иной основной объект, на установленный порядок несения воинской службы. В части 2 ст. 337 УК предусматривается ответственность за самовольное оставление части или места службы на срок свыше двух суток, но не свыше десяти суток, совершенное военнослужащим, отбывающим наказание в воинской дисциплинарной части. Если данное деяние продолжалось свыше одного месяца, нет никаких препятствий для применения ч. 4 ст. 337 УК, санкция которой содержит наказание до пяти лет лишения свободы, поскольку, отбывая наказание в дисциплинарной части, субъект продолжает рассматриваться в качестве проходящего военную службу по контракту или по призыву. В случае, когда подобные действия совершены с целью уклонения от воинской службы, деяние может квалифицироваться как дезертирство (ст. 338 УК).

Незаконное оставление места лишения свободы не следует сводить к случаям оставления территории соответствующего учреждения. Нельзя упускать из виду, что отбывающие лишение свободы могут на законных основаниях оказаться вне данной территории без сопровождения конвоя. К составу преступления, предусмотренному ст. 313 УК, имеют отношение лишь ситуации, не связанные с выездом за пределы административно-территориального образования, в котором дислоцируется исправительное учреждение.

В первую очередь это касается осужденных, которые отбывают наказание в колонии-поселении. С разрешения администрации исправительного учреждения такие лица могут передвигаться без надзора вне колонии-поселения, но в пределах территории соответствующего административно-территориального образования, если это необходимо по характеру выполняемой ими работы либо в связи с обучением (п. «а» ч. 1 ст. 129 УИК). Кроме того, этим категориям лиц в порядке меры поощрения может быть предоставлена возможность провести выходные и праздничные дни за пределами колонии-поселения (ст. 113 УИК).

Разрешение на передвижение без конвоя или сопровождения за пределами исправительного учреждения может быть дано также положительно характеризующимся осужденным, отбывающим лишение свободы в исправительных и воспитательных колониях, а также осужденным, оставленным для ведения работ по хозяйственному обслуживанию в следственных изоляторах и тюрьмах, если это необходимо по характеру выполняемой ими работы (ч. 1 ст. 96 УИК). При этом им может быть предоставлено право проживания в общежитии за пределами исправительного учреждения, но в границах, установленных администрацией исправительного учреждения по согласованию с органами местного самоуправления (ч. 4 ст. 96 УИК). Разрешение на проживание и работу за пределами исправительного учреждения, но под надзором его администрации может быть также согласно ч. 3 ст. 121 УИК выдано осужденным, отбывающим наказание в облегченных условиях и за шесть месяцев до окончания срока наказания освобожденным из-под стражи в целях успешной социальной адаптации (ч. 3 ст. 121 УИК).

Наконец, возможность передвижения без сопровождения может быть связана с осуществлением права на длительное свидание, сопряженное с совместным проживанием с близкими за пределами исправительного учреждения. Место и порядок проведения такого свидания определяются начальником исправительного учреждения (ч. 1 ст. 89 УИК).

При подобных условиях побег выражается в незаконном оставлении находящегося за пределами исправительного учреждения места, где осужденному предписано или разрешено находиться, либо в отклонении от установленного маршрута передвижения. Из этого, видимо, исходит судебная практика. Так, важным для квалификации действий С. по ч. 1 ст. 188 УК РСФСР Урюпинский районный суд Волгоградской области признал то, что С. уклонился от установленного маршрута бесконвойного передвижения (ИТУ, щиток хозяйственного двора, прилегающая территория)[799]. А Волгоградский областной суд, оценивая по ч. 1 ст. 188 УК РСФСР действия Ж., отбывавшего наказание в местах лишения свободы и пользовавшегося правом передвижения без охраны, обратил внимание на то, что при проверке Ж. на рабочем месте обнаружен не был[800].

Нахождение под арестом по смыслу ст. 313 УК РФ[801] есть нахождение в местах отбывания наказания в виде ареста[802]. Отсюда следует, что побег из места отбывания административного ареста не может квалифицироваться по ст. 313 УК. За подобные деяния предусмотрена административная ответственность в ст. 20.25 КоАП.

Для большинства осужденных местом отбывания ареста являются арестные дома по месту осуждения (ч. 1 ст. 68 УИК). Военнослужащие отбывают арест на гауптвахте (ч. 3 ст. 54 УК, ст. 149 УИК).

В литературе высказано мнение, что самовольное незаконное оставление гауптвахты не образует состава преступления, предусмотренного ст. 313 УК, поскольку гауптвахта не относится к числу исправительных учреждений. При этом обращается также внимание на то, что при определенных обстоятельствах подобные действия могут быть квалифицированы по ч. 2 или ч. 3 ст. 337 либо по ч. 1 ст. 338 УК[803]. Вряд ли приведенные доводы можно считать убедительными. Отбывание наказания в виде ареста ни уголовное, ни уголовно-исполнительное законодательство не связывает с пребыванием в исправительном учреждении (ч. 1 ст. 54 УК, ст. 68 УИК). К последним по смыслу закона не относятся, кстати сказать, и арестные дома (ст. 74 УИК). Применение ст. 337 и 338 УК РФ к военнослужащим, покинувшим гауптвахту, может оказаться проблематичным. Во-первых, преступным самовольное оставление части или места службы признается лишь тогда, когда имеет продолжительность свыше двух суток (ч. 1 ст. 337 УК) или имеет целью уклонение от прохождения военной службы (ч. 1 ст. 338 УК). Во-вторых, субъектом преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 337 УК, является только военнослужащий, проходящий военную службу по призыву. Для военнослужащего, проходящего военную службу по контракту, преступное оставление части или места службы должно иметь продолжительность свыше десяти суток. На наш взгляд, наказуемость побега из-под ареста, кем бы он ни был совершен, обычным лицом или военнослужащим, не должна ставиться в зависимость от продолжительности отсутствия гражданина в соответствующем месте. К тому же нельзя упускать из виду, что при оставлении гауптвахты (места отбывания ареста) виновный далеко не всегда стремится уклониться от прохождения службы.

Нахождение под стражей есть такое состояние несвободы гражданина, которое обеспечивается специально уполномоченными на то лицами, осуществляющими за заключенными под стражу надзор, их охрану и препятствующими их общению без специального на то разрешения с лицами, находящимися на воле. В русском языке слово «стражить», или «сторожить», означает «беречь, стеречь, караулить, охранять», а происшедшее от него слово «страж» служит для обозначения караульщика, безотлучного надсмотрщика, блюстителя, надзирателя, часового. То же значение придается собирательному понятию «стража»[804]. Интересно, что в решении № 51 в 1871 г. по делу Попа Правительствующий сенат указал, что слово «стража», употребленное в ст. 311 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, не предполагает непременно наличие нескольких конвойных, и соответствующие постановления могут быть применены и в том случае, когда освободившиеся арестанты находились под надзором одного лица[805].

Побег из-под стражи нередко проявляется в незаконном оставлении мест содержания по стражей, которые определены Федеральным законом от 21 июня 1995 г. «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений». Таковыми признаются:

— следственные изоляторы уголовно-исполнительной системы Министерства внутренних дел Российской Федерации;

— следственные изоляторы органов Федеральной службы безопасности;

— изоляторы временного содержания подозреваемых и обвиняемых Пограничных войск ФСБ Российской Федерации (ч. 1 ст. 7)[806].

В некоторых случаях допускается содержание под стражей подозреваемых и обвиняемых в учреждениях уголовно-исполнительной системы, осуществляющих уголовное наказание в виде лишения свободы и на гауптвахтах (ч. 2 ст. 7)[807]. Однако понятие «побег из-под стражи» законодатель не связывает с оставлением какого-либо конкретного места. Здесь главным является самовольное освобождение гражданина из-под контроля лиц, обязанных осуществлять за ним надзор и его охрану. Такое самоосвобождение может быть, в частности, осуществлено при конвоировании (этапировании) лица, при нахождении в зале суда, в месте производства следственного или иного процессуального действия. Следует отметить, что для квалификации действий беглеца, в какой бы форме не совершался побег, не имеет значения, должным ли образом выполнялась уполномоченными лицами соответствующая обязанность.

Так, по ч. 1 ст. 313 УК обоснованно был осужден П., который совершил преступление при следующих обстоятельствах. 11 ноября 1996 г. П. был доставлен для производства следственных действий из СИЗО № 1 Волгоградской области в ИВС УВД г. Волгограда. Воспользовавшись отсутствием наблюдения за ним сотрудников милиции, охраняющих ИВС, П. открыл окно кабинета, в котором содержался, проник через оконную решетку, спрыгнул со второго этажа здания на козырек подвального помещения, перелез через изгородь, окружающую здание ИВС, и скрылся. Впоследствии был задержан сотрудниками милиции[808].

Побег из места лишения свободы, из-под стражи относится к числу преступлений, момент юридического окончания которых не совпадает с моментом их фактического завершения. Моментом юридического окончания преступления, т. е. временем, с которого указанное деяние должно квалифицироваться как оконченное, является момент оставления соответствующего места или выхода из-под контроля соответствующих уполномоченных лиц. Оставление же соответствующего места констатируется не ранее, чем лицо покинет его территорию, преодолеет последнее заградительное сооружение или иной элемент охраны.

Так, постановлением президиума Пензенского областного суда от 24 апреля 1992 г. признано необоснованным осуждение П. по ч. 2 ст. 188 УК РСФСР за оконченный побег из места лишения свободы.

Президиум исходил из того, что судом не опровергнуты доводы подсудимого о том, что он с целью побега вместе с другими осужденными, применив насилие к работникам МТУ, выбежал из камеры, преодолел несколько заграждений и был задержан возле последнего на территории учреждения. При таких обстоятельствах действия П. следует квалифицировать по ст. 15 и ч. 2 ст. 188 УК РСФСР как покушение на побег из-под стражи, соединенный с насилием над стражей[809].

Затруднения на практике обычно вызывает определение момента окончания побегов осужденных, пользующихся правом бесконвойного передвижения и находящихся за пределами колонии на законных основаниях. По данному вопросу мы считаем верной рекомендацию А. В. Шеслера и А. В. Симохина, предлагающих в подобных ситуациях считать побег оконченным с момента выхода осужденного за пределы маршрута передвижения[810].

Думается, что во всех случаях побега преступление следует считать оконченным, когда субъект преодолел фактическую или воображаемую линию контроля (охраны) и у него появилась реальная возможность распоряжения собой, утраченная в связи с лишением свободы. Если такой возможности у лица не появилось, содеянное вряд ли может рассматриваться как оконченное преступление.

В этом отношении примечателен следующий пример.

Ч. за совершение ряда преступлений был заключен под стражу в качестве меры пресечения. 5 июля 1991 г. после допроса в кабинете следственной части УВД Ярославской области он конвоировался следователем. Проходя мимо поста № 3, Ч. внезапно выбежал через дверь на улицу Некрасова и побежал по направлению к центру города. Однако, пробежав около 50 метров, Ч. был задержан преследовавшими его сотрудниками милиции.

Органами следствия данные действия Ч. были квалифицированы по ч. 1 ст. 188 УК РСФСР. Ярославский областной суд признал квалификацию действий Ч. неправильной, так как преступление не было доведено до конца, и произвел оценку содеянного по ст. 15 и ч. 1 ст. 188 УК РСФСР[811].

С тех же позиций были оценены действия Ю. Волгоградским областным судом. Ю. на законных основаниях был заключен под стражу. 13 июля 1988 г. органы следствия по одному из эпизодов предъявленного ему обвинения проводили проверку показаний Ю. на месте — на ул. Сологубова г. Волгограда. Туда обвиняемый был доставлен под конвоем в микроавтобусе.

Воспользовавшись отсутствием за ним наблюдения, Ю. сумел снять с себя наручники, вылез через окно автомашины на улицу и попытался убежать, однако на расстоянии 20 м от автомашины был задержан сотрудниками милиции. Наряду с другими преступлениями, Ю. осужден по ст. 15 и ч. 1 ст. 188 УК РСФСР[812].

С момента юридического окончания преступления не может быть и речи о добровольном отказе от него.

П. за совершение кражи был привлечен в качестве обвиняемого, и в качестве меры пресечения в отношении него было избрано заключение под стражу. 29 июня 1989 г. П. был доставлен из СИЗО в линейный отдел внутренних дел на станции Ярославль-Главный. По окончании следственных действий следователь Г. вывела П. из здания и повела его к машине, на которой П. должен был отправиться в СИЗО. Воспользовавшись тем, что кроме следователя других сотрудников милиции рядом не было, П. сбежал из-под стражи, но на следующий день вечером добровольно возвратился в милицию. Ярославский областной суд квалифицировал указанные действия по ч. 1 ст. 188 УК РСФСР[813].

Как и все иные длящиеся преступления, побег из мест лишения свободы фактически завершается «вследствие действия самого виновного, направленного к прекращению преступления, или наступления событий, препятствующих совершению преступления»[814] (например, вмешательства органов власти).

В литературе высказывалась мысль о том, что данное преступление не следует относить к длящимся[815]. Основанием подобных выводов обычно является то, что побег чаще всего начинается с активных действий, а затем продолжается в форме бездействия. Действительно, этим побег из мест лишения свободы (а также и некоторые другие посягательства) отличается от иных длящихся преступлений, но от этого он своего длящегося характера не утрачивает. Характер длящегося преступление приобретает постольку, поскольку непрерывно или периодически продолжается причинение вреда определенному объекту уголовно-правовой охраны. Прав, на наш взгляд, Э. Т. Борисов, подчеркивающий, что интересы правосудия, нарушенные побегом, продолжают нарушаться последующим уклонением от отбывания наказания, следствия или суда и, следовательно, посягательство на объект преступления фактом побега не заканчивается[816]. Именно тем, что побег из мест лишения свободы по замыслу законодателя является длящимся преступлением и охватывает собой последующее уклонение от отбывания наказания, можно объяснить тот факт, что такой самостоятельный вид преступления, как уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы (ст. 314 УК), имеет отношение лишь к осужденным, которые вне места лишения свободы оказались на законном основании.

Длящийся характер побегов признавался и дореволюционными российскими учеными, критически оценивавшими сложившуюся по этому вопросу практику высшей судебной инстанции[817].

Как ошибочную подобную практику оценивал, например, Е. Хладовский. Автор отмечал, что мнение, высказанное Сенатом, будучи основано на неверном определении понятия длящихся преступлений, противоречит свойству и характеру этих деяний, и писал: «Длящееся преступление представляет именно отличительную и характерную особенность, что раз вполне и бесповоротно совершившись, оно затем, по своей природе, только продолжается все время неоднократно и непрерывно, повторяется виновным и благодаря этому... образует как бы преступное состояние, сознательно и намеренно поддерживаемое виновным... То же самое мы видим и во всех случаях преступного и уголовно наказуемого побега: и здесь ... побег считается совершившимся в то самое время, когда виновному удается самовольно отлучиться из-под стражи, с места ссылки и т. д.; но до тех пор, пока виновный находится в бегах, он продолжает пребывать в том преступном состоянии, которое им создано раз совершенным фактом недозволенного побега, и тем самым продолжает непрерывно и постоянно осуществлять дальнейшие действия этого преступного факта»[818].

В связи с длящимся характером побега возникает вопрос, как должны оцениваться действия других лиц, направленные на оказание помощи сбежавшим в сокрытии от правоохранительных органов. Ведь такая помощь оказывается в то время, когда основное преступление хотя и окончено юридически, но фактически еще не завершено. Можно ли действия указанных лиц оценивать как пособничество в совершении побега или налицо обычное укрывательство, и если речь идет об укрывательстве, то носит ли оно наказуемый характер?

Представляется верным высказанное В. Черновым мнение о том, что соучастие в совершении побега из места заключения или из-под стражи возможно лишь до момента его юридического окончания. Всякое оказание помощи виновному после побега, например, предоставление убежища, снабжение поддельными документами, продуктами питания, деньгами должно квалифицироваться как укрывательство[819]. По своей сущности это деяние направлено на то, чтобы скрыть преступника и помочь ему избежать назначенного наказания[820]. Подобное же посягательство в качестве соучастия в преступлении может, как известно, расцениваться лишь при условии, что оно было заранее обещано. Но в рассматриваемом случае указанного условия нет.

Побег из места лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи не относится к числу особо тяжких преступлений. Однако это не значит, что действия, направленные на оказание помощи уклоняющемуся от наказания преступнику, во всех ситуациях будут ненаказуемы. На наш взгляд, наказуемость деяния в данном случае будет определяться характером и степенью общественной опасности того преступления, за которое сбежавший был подвергнут лишению свободы.

В судебной практике вопрос о наказуемости укрывательства преступника, сбежавшего из-под стражи или из места лишения свободы, решался, однако, иногда с других позиций, в результате чего уголовные дела прекращались, хотя для этого в действительности и не было оснований. Так, в обоснование решения о прекращении уголовного преследования в отношении Ж., заподозренной в укрывательстве своего сына, отбывавшего наказание в виде лишения свободы за преступления, предусмотренные ст. 145 и ч. 2 ст. 148 УК РСФСР, и совершившего побег, следственные органы сослались на то, что уголовным законом не предусмотрено ответственности за укрывательство преступления, предусмотренного ст. 188 УК РСФСР[821]. Напрасно в данном случае, на наш взгляд, не был учтен тот факт, что помощь в уклонении от отбывания наказания была оказана преступнику, признанному виновным в квалифицированном грабеже, укрывательство которого в момент вынесения постановления преследовалось по ч. 1 ст. 189 УК РСФСР.

В качестве субъектов предусмотренного ст. 313 УК преступления законодатель называет две категории граждан:

1) лица, отбывающие наказание;

2) лица, находящиеся в предварительном заключении.

К первой категории лиц относятся граждане, реально отбывающие наказание в виде лишения свободы либо ареста. Круг таковых не ограничивается осужденными к лишению свободы по обвинительному приговору суда. Отбывание наказания в виде лишения свободы возможно также:

а) в результате замены смертной казни пожизненным лишением свободы или лишением свободы сроком на двадцать пять лет в порядке помилования (ч. 3 ст. 59 УК);

б) если арестом либо лишением свободы заменено на основании постановления судьи другое, более мягкое наказание (ч. 5 ст. 46, ч. 3 ст. 49, ч. 3 ст. 50, ч. 4 ст. 53 УК в ред. ФЗ от 8 декабря 2003 г.).

В связи с этим вряд ли следует считать точным утверждение Ю. И. Кулешова, что субъект побега — это «вменяемое лицо, достигшее 16-летнего возраста, в отношении которого имеется вступивший в законную силу приговор, где в качестве меры наказания определено лишение свободы на определенный срок или пожизненное лишение свободы либо арест»[822].

Понятие «предварительное заключение» охватывает собой все формы законного содержания под стражей до вступления приговора в законную силу, а именно:

— содержание под стражей обвиняемых и подозреваемых в порядке меры пресечения (ст. 108 УПК);

— содержание под стражей подозреваемого или обвиняемого, задержанного в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством (ст. 91 УПК, ч. 3 ст. 210 УПК в ред. ФЗ от 8 декабря 2003 г.)[823].

Однако в литературе высказано и отличное от нашего суждение, касающееся толкования вышеназванного понятия. Некоторые ученые не считают возможным признавать лицом, находящимся в предварительном заключении, задержанного[824]. По-разному подходят к этой проблеме и практические работники. При опросе судей, прокуроров, следователей и адвокатов нами был задан вопрос, может ли задержанный в процессуальном порядке быть субъектом преступления, предусмотренного ст. 313 УК. Положительно на этот вопрос ответили 67,21% опрошенных, отрицательно — 18%; 14,79% респондентов затруднились с ответом. По сведениям А. И. Друзина, проводившего соответствующий опрос среди сотрудников учреждений уголовно-исполнительной системы Ульяновской области, в этой категории работников также не наблюдается полного единодушия по данному вопросу. На него ответило утвердительно 89%, 5% — отрицательно и 6,2% не смогли определить свою позицию[825].

При изучении уголовных дел нам встретился лишь один случай непризнания задержанного субъектом побега из мест заключения. Заключенный под стражу обвиняемый А. и осужденный к лишению свободы за кражу П., разобрав кирпичную кладку стены камеры, а затем и стены здания, совершили побег из ИВС Даниловского РОВД Ярославской области и впоследствии были осуждены по ч. 1 ст. 188 УК РСФСР. Вместе с ними из камеры вышел М, задержанный за бродяжничество. Следователем в отношении М. уголовное дело было прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления[826].

Думается, что понятие «предварительное заключение» является более широким, чем понятие «содержание под стражей в качестве меры пресечения». Оно охватывает все формы содержания под стражей до вступления приговора в законную силу и лишь в этом смысле понимается как предварительное. Согласно «Словарю русского языка» С. И. Ожегова слово «заключение» обозначает, в частности, «состояние того, кто лишен свободы»[827], а прилагательному «предварительный» придается значение 1) предшествующего чему-нибудь; 2) неокончательного, такого, после которого последует что-нибудь[828].

Ранее термин «предварительное заключение» употреблялся в ст. 47 УК РСФСР, именуемой «Зачет предварительного заключения». Судебная практика последовательно относила к времени предварительного заключения время задержания лица в соответствии со ст. 122 УПК РСФСР. В ст. 72 УК понятие «предварительное заключение» не употребляется. Зачету в срок лишения свободы подлежит, согласно данной статье, «время содержания под стражей». В соответствии же с Федеральным законом РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» от 21 июня 1995 г. термин «содержание под стражей» имеет отношение также и к задержанным в соответствии с процессуальным законодательством (ст. 5)[829]. Наконец, действующее уголовно-процессуальное законодательство обязывает суд в резолютивной части приговора рассмотреть вопрос о зачете времени предварительного содержания под стражей в том случае, если подсудимый до постановления приговора был задержан (п. 9 ч. 1 ст. 308 УПК).

Подчеркнем также, что ст. 15 Закона РСФСР от 18 апреля 1991 года «О милиции» допускает применение оружия «для пресечения побега из-под стражи лиц, задержанных по подозрению в совершении преступления», точно так же, как и для предотвращения побега лиц, в отношении которых мерой пресечения избрано заключение под стражу, и лиц, осужденных к лишению свободы (п. 6 ч. 1 Закона)[830].

Это лишний раз указывает на то, что побег задержанного из-под стражи рассматривается законом как преступление.

Думается, нет сколько-нибудь веских аргументов, чтобы исключить задержанного из числа субъектов преступления, предусмотренного ст. 313 УК[831]. Однако во избежание разногласий следовало бы расшифровать в законе понятие «находящийся в предварительном заключении», для чего сопроводить упомянутую статью примечанием. В последнем необходимо разъяснить: «Под лицами, находящимися в предварительном заключении, в настоящей статье понимаются обвиняемые и подозреваемые, заключенные под стражу в порядке меры пресечения, а равно задержанные в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством»[832].

Свойства субъекта преступления в литературе предлагается учитывать при дифференциации ответственности за побег. Нельзя, например, не обратить внимания на замечание ученых о целесообразности конструирования самостоятельных составов побега из мест лишения свободы и побега лица, находящегося в предварительном заключении. Аргументируя вывод о том, что санкция первого состава должна быть выше, чем второго, Е. В. Болдырев и Л. Г. Крахмальник, в частности, отмечают, что во втором случае субъектом является лицо, еще не признанное преступником, а для первого субъекта побег — это уже, как минимум, второе преступление[833]. О необходимости различать в законодательном порядке данные разновидности побегов говорит, на наш взгляд, и то, что различна сама природа мер, которым было подвергнуто лицо, совершившее побег, и что даже соблюдение всех требований закона при применении процессуального принуждения не есть панацея, от него могут пострадать невиновные граждане[834].

Своеобразно проводилась граница между разными категориями лиц, лишенных на законных основаниях свободы, дореволюционным российским законодательством, что отразилось и на практике. Так, в решении по делу Киселева (71/1723) Сенат высказался следующим образом: «Говоря в ст. 312 о побеге заключенных, закон отличает арестантов подследственных и судимых от арестантов, содержащихся во исполнение последовавших о них приговоров. Для лиц последней категории закон предлагает продолжение пойманному беглецу срока заключения таким образом, что он отсиживает со дня поимки полный срок, назначенный ему по судебному приговору, как это явствует из слов закона: “Время заключения его считается уже со дня доставления его снова на место заключения”»[835].

Из смысла употребленных в законе терминов вытекает, что преступление, предусмотренное ст. 313 УК, является умышленным деянием. Содержанием умысла виновного охватываются факты преодоления реальной или воображаемой линии охраны, незаконности подобных действий, а также особого правового положения отбывающего наказание и находящегося в предварительном заключении. Как нам представляется, умысел в данном составе преступления носит специализированный характер, хотя в законе прямо не названа цель самоосвобождения осужденного или заключенного под стражу. Ближайшая цель беглеца явствует из самой сути побега. Она предопределена спецификой основного объекта данного преступления и заключается в уклонении от отбывания наказания или от исполнения обязанностей, вытекающих га содержания примененной к беглецу меры процессуального принуждения. В цитируемом выше произведении Е. Хладовский справедливо, на наш взгляд, замечал, что целью подобных побегу длящихся преступлений «служит не достижение какой-либо временной, единичной выгоды, а предоставление себе возможности пользоваться противозаконными выгодами совершенного преступления или не принадлежащими виновному правами и положениями постоянно и непрерывно, в течение известного определенного или неопределенного периода времени»[836].

Другое дело, что цель самого уклонения может быть различной и для квалификации значения не имеет. То же следует сказать и о времени уклонения.

В решении вопроса о том, присуща ли побегу специальная цель, в судебной практике наблюдаются расхождения.

Так, по делу К. и Р. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР прямо указала, что «побег заключенного из исправительно-трудовой колонии независимо от цели образует состав преступления, предусмотренный ст. 188 УК РСФСР»[837]. В определении по делу В. отсутствие у лица намерения уклониться от отбывания наказания рассматривается той же коллегией в качестве критерия для признания деяния малозначительным[838]. А отменяя приговор в отношении М., осужденного по ч. 1 ст. 188 УК РСФСР, коллегия подчеркнула, что по смыслу ст. 188 УК РСФСР побег из места лишения свободы может совершаться только с прямым умыслом, с целью уклонения от отбывания наказания[839].

Приведенная последней позиция Верховного Суда РФ нам представляется правильной. Только она, на наш взгляд, учитывает специфику побега из мест лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи как посягательства против правосудия.

Наказание по ч. 1 ст. 313 УК предусмотрено в виде лишения свободы на срок до трех лет.

Изменения, внесенные в Уголовный кодекс Федеральным законом от 8 декабря 2003 г., коснулись и квалифицирующих признаков анализируемого состава преступления. Можно утверждать, что в новой редакции ст. 313 УК усилена дифференциация ответственности за побег из мест лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи. Это выразилось в переводе в разряд особо квалифицированных составов побега, совершенного с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия, а равно с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия (ч. 3), а также в отнесении деяния, предусмотренного ч. 2 рассматриваемой статьи, к преступлениям средней тяжести, тогда как из предыдущей редакции ст. 313 УК следовало, что побег, совершенный группой лиц по предварительному сговору или организованной группой, является тяжким преступлением (ч. 3 и 4 ст. 15 УК).

В ч. 2 ст. 313 УК содержится теперь один квалифицирующий признак. Диспозиция данной части статьи сформулирована следующим образом: «то же деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору или организованной группой».

Определение понятий «совершение преступления по предварительному сговору группой лиц», «совершение преступления организованной группой» дается в ст. 35 УК. Безусловно, оно может быть использовано и для уяснения содержания квалифицирующего признака, предусмотренного ч. 2 ст. 313 УК В юридической литературе, однако, поднимался вопрос, может ли совершающая побег группа состоять не только из заключенных, но и из иных лиц? Иногда на этот вопрос отвечают положительно[840]. Такое мнение нам представляется ошибочным. В ч. 2 ст. 313 УК говорится о том же деянии, отягощенном квалифицирующими признаками, а не о новом преступлении. Следовательно, квалифицированные виды побега должны, прежде всего, обладать всеми признаками основного состава. В частности, участвующие в этом преступлении лица должны быть наделены признаками специального субъекта, т. е. в качестве членов группы должны рассматриваться лишь лица, отбывающие наказание либо находящиеся в предварительном заключении.

Действия иных лиц в соответствии с указаниями в ч. 3 и 4 ст. 34 УК должны оцениваться лишь как соучастие в преступлении со ссылкой на ст. 33 УК.

Для квалификации действий соучастников побега как преступления, совершенного по предварительному сговору группой лиц, требуется также, чтобы каждый из них выполнял объективную сторону данного состава преступления полностью или частично. В этом мы солидарны с А. В. Шеслером и А. В. Самохиным[841]. Поскольку в основном составе преступления в рамки объективной стороны укладывается только незаконный самовольный выход за пределы реальной или воображаемой линии охраны, поскольку лишь совершение направленных на это действий дает основание признавать соучастника членом группы. Интересный пример из практики Верховного Суда РФ приводит Ю. И. Кулешов.

Свердловским областным судом Н. и С. были осуждены за ряд преступлений, в том числе и за побег по предварительному сговору группы лиц. Изменяя приговор, высшая судебная инстанция признала излишним указание на групповой характер преступления, поскольку Н. один совершил побег из-под стражи, а С. только оказал ему в этом содействие, передав аэрозольное средство для применения его в отношении охраны при совершении побега, и бежать сам не намеревался[842].

Из приведенного примера видно, что Верховный Суд РФ важным для признания побега совершенным по предварительному сговору группой лиц считает наличие умысла на оставление места лишения свободы (преодоление линии охраны), по крайней мере, у двух лиц.

Признание побега групповым невозможно без установления признака согласованности действий соучастников, которая означает объединение усилий соответствующих субъектов в достижении цели покинуть место лишения свободы либо преодолеть линию охраны. Причем подобная согласованность должна быть подкреплена предварительной договоренностью о совместном совершении побега. Кроме того, она должна касаться «основных юридически значимых признаков замышляемого преступления»[843]. Если соучастники договариваются только о совместной деятельности после совершения побега, вряд ли последний может быть признан групповым. Важно также, чтобы договоренность была достигнута до начала выполнения действий, направленных на самоосвобождение лиц, отбывающих наказание или находящихся в предварительном заключении.

Предварительный сговор о совершении преступления характеризуется осведомленностью виновных о совместности совершаемого преступления, что является обязательным для любого группового преступления. «В групповом посягательстве, — подчеркивает Р. Р. Галиакбаров, — общественно опасные действия субъектов всегда внутренне согласованы двусторонней связью»[844].

Из положений ч. 3 ст. 35 УК вытекает, что совершение побега организованной группой предполагает предварительное объединение совершающих побег лиц с целью совершения одного или нескольких преступлений в устойчивую группу.

При этом объединение усилий для совершения действий, направленных непосредственно на самоосвобождение, также обязательно.

Совершение побега из места лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи по предварительному сговору группой лиц или организованной группой представляет собой единое преступление. Поэтому вопрос о моменте окончания преступного посягательства должен решаться единообразно применительно ко всем его соучастникам. Думается, для признания деяния оконченным необходимо, чтобы цели самоосвобождения достигли все члены группы. Ведь именно для этого они объединяли свои усилия. Соответственно, если одному из входящих в группу субъектов не удалось преодолеть линию охраны, содеянное должно квалифицироваться как покушение на совершение группового побега для всех исполнителей данного посягательства.

Как уже было упомянуто, уголовная ответственность повышается, если побег совершен с применением насилия, опасного для жизни и здоровья, либо с применением угрозы такого насилия, а равно с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия (ч. 3 ст. 313 УК). Отнесение названных признаков к особо квалифицирующим вполне закономерно, поскольку такие посягательства связаны с причинением вреда (угрозой причинения вреда) другим объектам уголовно-правовой охраны — здоровью личности, личной безопасности, телесной и психической неприкосновенности человека. Оправдано и «соседство» данных признаков в одной части ст. 313 УК, не содержащей теперь деления на пункты. Ведь в реальной жизни соответствующие обстоятельства нередко сочетаются друг с другом.

Наконец, следует обратить внимание на типичность совершения побега, сопряженного с применением насилия. Так, по данным А. И. Друзина насилие имело место в 5% случаев совершения анализируемого преступления[845]. Нередки и случаи применения при этом оружия или предметов, используемых в качестве такового.

Ш. отбывал наказание в одном из исправительных учреждений Волгоградской области. 31 мая 1996 г. он предварительно договорился с осужденным У. совершить побег, убить при этом конвоира и завладеть его оружием. 2 июня 1996 г. Ш. и У. под конвоем сержантов внутренней службы А. и Б. вывели с территории колонии на охраняемую зону питомника служебного собаководства для производства работ. Оставшись в вагончике одни с конвоиром А., Ш. и У. напали на него. При этом У. обхватил сзади конвоира, приставил нож к горлу, а Ш. стал выхватывать автомат. Поскольку А. оказал сопротивление и ему на помощь бежал Б., Ш. имевшимся у него ножом с целью завладения оружием и совершения побега нанес А. удар в левую половину груди, от чего тот скончался на месте. Завладев автоматом, Ш. и У. выбежали из вагончика. Однако прибежавший Б. после предупредительных выстрелов ранил нападавших. От полученных ранений У. 26 июля 1996 г. скончался, и дело в отношении него было прекращено. Ш. осужден Волгоградским областным судом по совокупности п. «в», «е», «н» ст. 102 УК РСФСР, ст. 15 и п. «б», «в», «г» ч. 2 ст. 188 УК РСФСР и ст. 218^1 УК РСФСР, а также за ряд других совершенных им преступлении[846].

Содержание признака «применение насилия, опасного для жизни и здоровья, а равно угрозы такого насилия» аналогично его содержанию в других составах преступления[847]. Специфику следует, на наш взгляд, искать в назначении насилия или угрозы, а также в круге лиц, к которым они применяются. Насилие (угроза) есть средство преодоления препятствий на пути к оставлению места лишения свободы, ареста или избавления от стражи, и применяться оно может ко всем, кто препятствует или может воспрепятствовать побегу, в том числе и к другим осужденным либо лицам, находящимся в предварительном заключении. Судя по санкции ч. 2 ст. 313 УК за пределами данного состава преступления находится не только убийство, но и умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Требуется дополнительная квалификация и в том случае, когда побег сопряжен с захватом заложников, ибо обычный побег не затрагивает основ общественной безопасности и не имеет целей, присущих преступлению, предусмотренному ст. 206 УК.

Статьей 313 УК содеянное не охватывается полностью и тогда, когда для осуществления побега совершается нападение на сотрудников места лишения свободы или содержания под стражей либо их близких, поскольку в подобных случаях еще и дезорганизуется деятельность учреждений, обеспечивающих изоляцию преступников от общества. Такого рода побег должен квалифицироваться по совокупности с ч. 2 или 3 ст. 321 УК.

Понятие «применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия», также употребляется при описании квалифицирующих признаков других составов преступлений.

Поскольку законодатель в ч. 3 ст. 313 УК не связывает наличие квалифицирующего признака с каким-то определенным видом оружия, под последнее понятие, видимо, подпадают все виды оружия, называемые таковым Федеральным законом от 13 ноября 1996 г. (с изм. и доп. от 31 июля 1998 г. и от 8 декабря 2003 г.)[848]. Согласно этому нормативному акту оружием признаются устройства или предметы, конструктивно предназначенные для поражения живой или иной цели, подачи сигналов. К таковым отнесено огнестрельное, холодное и газовое оружие.

Содержание понятия «применение оружия» не должно, на наш взгляд, выходить за рамки сознательного использования поражающих свойств оружия. Именно в этом смысле данное понятие раскрывается в некоторых законодательных актах. Так, в упомянутом выше Законе РСФСР «О милиции» термин «применение оружия» трактуется именно так и отличается по содержанию от терминов «использование оружия» и «обнажение оружия» (ч. 1 и ч. 2 ст. 15, ч. 1 ст. 16)[849]. Вряд ли прав А. И. Чучаев, утверждая, что «данный признак охватывает и угрозу применения оружия для оказания психологического воздействия на представителей охраны, администрации мест лишения свободы, ареста или предварительного заключения и иных лиц с целью подавления их воли»[850]. Следует, думается, согласиться с О. В. Мазуром, который применительно к ст. 188 УК РСФСР рассуждал следующим образом. При совершении побега с целью облегчения его совершения оружие может использоваться для оказания психического воздействия на любого, кто препятствует побегу. Хотя во многих случаях оружие выступает в собственном смысле этого слова, однако при квалификации содеянного п. «в» ч. 2 ст. 188 неприменим, если отсутствует признак использования оружия, т. е. нет непосредственного применения или попыток применения оружия против живой цели и не создается реальной угрозы для жизни и здоровья людей[851].

Надо полагать, в подобных случаях будет иметь место другой особо квалифицирующий признак анализируемого преступления — совершение последнего с угрозой применения насилия, опасного для жизни и здоровья. Весьма полезной мы считаем рекомендацию, данную Пленумом Верховного Суда РФ в абз. 3 п. 23 постановления от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»: «Если лицо демонстрировало оружие или угрожало заведомо негодным или незаряженным оружием либо имитацией оружия, например, макетом пистолета, игрушечным кинжалом и т. п., не намереваясь использовать эти предметы для причинения телесных повреждений, опасных для жизни и здоровья, его действия (при отсутствии других отягчающих обстоятельств) с учетом конкретных обстоятельств дела следует квалифицировать как разбой, ответственность за который предусмотрена частью первой статьи 162 УК РФ, либо как грабеж, если потерпевший понимал, что ему угрожают негодным или незаряженным оружием либо имитацией оружия»[852]. Из формулировки постановления вытекает, что простая демонстрация оружия может рассматриваться как его применение и позволяет действия, направленные на завладение имуществом, расценивать как разбой, ибо по своей сути она является угрозой применения насилия, опасного для жизни и здоровья. Приведенная рекомендация, думается, может быть учтена и при квалификации побегов. По своему содержанию признаки «применение насилия, опасного для жизни и здоровья, либо угроза применения такого насилия», «применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия», имеют несомненное сходство, хотя цель применения насилия или указанных предметов в составах преступлений, предусмотренных ст. 162 и 313 УК, различна. Точно так же для толкования понятия «предметы, используемые в качестве оружия», применительно к побегу может быть востребована рекомендация, данная в абз. 2 п. 23 упомянутого постановления Пленума Верховного Суда РФ. «Под предметами, используемыми в качестве оружия, — разъясняет Пленум, — следует понимать предметы, которыми потерпевшему могли быть причинены телесные повреждения, опасные для жизни или здоровья (перочинный или кухонный нож, бритва, ломик, дубинка, топор, ракетница и т. п.), а также предметы, предназначенные для временного поражения цели (например, механические распылители, аэрозольные и другие устройства, снаряженные слезоточивыми и раздражающими веществами)»[853].

В литературе встречается более узкое понимание термина «предметы, используемые в качестве оружия». «Исходя из законодательного понятия оружия, — пишет, например В. Корма, — можно выделить два его основных признака: конструктивное устройство и целевое назначение. Отсутствие же этих признаков... ведет к научной несостоятельности определений предметов, используемых в качестве оружия»[854]. По нашему мнению, приведенное суждение ошибочно. Законодатель потому и ввел новый термин, что он по своему содержанию отличается от понятия «оружие», хотя и имеет с последним общие черты. Предметы, используемые в качестве оружия, также обладают поражающими свойствами. Но у этих предметов есть и другие более существенные качества, в связи с чем они имеют иное назначение и иначе конструктивно устроены. В то же время, использование свойств данных предметов для поражения живой цели столь же опасно, что и применение оружия, оно чревато теми же последствиями и так же облегчает реализацию умысла виновных лиц.

4.4. Уклонение от отбывания лишения свободы (ст. 314 УК)

Статья 314 УК (в редакции Федерального закона от 9 марта 2001 г.) устанавливает ответственность за «невозвращение лица, осужденного к лишению свободы, которому разрешен выезд за пределы места лишения свободы либо которому предоставлена отсрочка исполнения приговора суда или отбывания наказания, по истечении срока выезда или отсрочки». Содержание приведенной статьи, ее наименование, а также место в системе Особенной части позволяет, на наш взгляд, определить основной объект предусмотренного здесь преступления как общественные отношения, обеспечивающие обязательность судебного акта в части отбывания осужденным наказания в виде лишения свободы. Считать таким объектом нормальную деятельность органов и учреждений, исполняющих наказание в виде лишения свободы[855], либо «нормальное функционирование исправительно-трудовых учреждений»[856], либо «нормальную деятельность исправительно-трудового учреждения по обеспечению исполнения наказания в виде лишения свободы»[857], думается, не совсем правильно, поскольку названные отношения находятся в плоскости родового объекта преступлений, включенных в гл. 32 УК. Сказанное не означает, что подобным отношениям не причиняется вреда преступлением, предусмотренным ст. 314 УК. Напротив, такой вред неизбежен. Во-первых, при уклонении осужденного от отбывания наказания в виде лишения свободы компетентные органы лишены возможности осуществлять возложенные на них полномочия по исполнению уголовного наказания. Во-вторых, подобные деяния осужденных вынуждают администрацию исправительных учреждений перестраховываться в предоставлении отбывающим наказание таких льгот, как право на выезд, что может вызвать недовольство среди соответствующего контингента, породить недоверие к работникам уголовно-исполнительной системы[858]. В-третьих, совершение данного преступления чревато отвлечением сотрудников названной системы (и не только их одних) на поиски лиц, уклоняющихся от отбывания наказания[859].

Однако в анализируемом составе преступления нормальная деятельность учреждений уголовно-исполнительной системы всего лишь дополнительный объект.

Таким образом, если кратко охарактеризовать преступление, предусмотренное в ст. 314 УК, с сущностно-содержательной стороны, то можно увидеть в нем два аспекта. Первый заключается в том, что субъект не выполняет вытекающую из судебного акта обязанность отбыть уголовное наказание в виде лишения свободы. А второй — в том, что лицо при этом злоупотребляет оказанным ему доверием со стороны органа, назначившего ему наказание либо исполняющего его, выразившимся в предоставлении данному лицу права на выезд из мест лишения свободы, отсрочки отбывания наказания или отсрочки исполнения приговора.

В связи со сказанным к признакам объективной стороны преступления, предусмотренного ст. 314 УК, следует отнести не только деяние, но и обстановку его совершения.

Деяние в данном составе преступления выражается только в форме бездействия. Текст закона позволяет увидеть только одну, на наш взгляд, разновидность бездействия — невозвращение в места лишения свободы в определенный срок, хотя в литературе обычно пишут о двух[860], а то и трех[861] относительно самостоятельных деяниях при уклонении от отбывания лишения свободы. Думается, что альтернативность признаков состава преступления, анализируемого нами, имеет отношение больше к характеристике обстановки его совершения, а также к свойствам субъектов. А вот совершаемые последними деяния, судя по формулировке ст. 314 УК, мало чем отличаются друг от друга.

Во всех случаях речь должна идти о невыполнении лицом обязанности вернуться в определенный срок в исправительное учреждение при условии, что имеется реальная возможность выполнить эту обязанность. Указанная обязанность является составной частью правового статуса осужденного, которому назначено наказание в виде лишения свободы и в соответствии с законом предоставлены правовые льготы, а именно возможность временно не находиться в исправительном учреждении.

Предоставление подобных льгот осужденному является признаком, характеризующим обстановку уклонения от отбывания лишения свободы. С незаконным или самовольным оставлением исправительного учреждения данное преступление не связано.

Основания и порядок предоставления осужденному права на выезд из мест лишения свободы определены уголовно-исполнительным законодательством. УИК различает краткосрочные и длительные выезды (ст. 97).

Краткосрочными считаются выезды продолжительностью до семи суток, не считая времени нахождения в пути; разрешение на них предоставляется во-первых, в связи с исключительными личными обстоятельствами (смерть или тяжелая болезнь близкого родственника, угрожающая жизни больного; стихийное бедствие, причинившее значительный материальный ущерб осужденному или его семье), во-вторых, для предварительного решения вопросов трудового и бытового устройства осужденного после освобождения (п. «а» ч. 1 ст. 97 УИК). Также краткосрочными считаются выезды продолжительностью до пятнадцати суток, предоставляемые женщинам, чьи дети находятся в домах ребенка исправительных колоний[862], для устройства детей у родственников или в детском доме и женщинам, имеющих несовершеннолетних детей-инвалидов вне исправительной колонии, для свидания с ними (ч. 2 ст. 97 УИК).

Длительные выезды разрешаются на время ежегодного оплачиваемого отпуска или на срок, равный времени ежегодного оплачиваемого отпуска. Во втором случае речь идет об осужденных мужчинах старше 60 лет и осужденных женщинах старше 55 лет, осужденных, являющихся инвалидами первой или второй группы, а также о несовершеннолетних либо об осужденных, не обеспеченных работой по независящим от них причинам (п. «б» ч. 1 ст. 97, ч. 2 ст. 103 УИК).

Важно, кроме того, заметить, что краткосрочные и длительные выезды могут быть разрешены лишь осужденным к лишению свободы, содержащимся в исправительных колониях, а также осужденным, оставленным в установленном порядке в следственных изоляторах и тюрьмах для ведения работ по хозяйственному обслуживанию (ч. 1 ст. 97 УИК). Кроме того, закон не допускает выездов по приведенным выше основаниям осужденных при особо опасном рецидиве преступлений; осужденных, которым смертная казнь в порядке помилования заменена лишением свободы; осужденных к пожизненному лишению свободы; осужденных, больных открытой формой туберкулеза; осужденных, не прошедших полного курса лечения венерического заболевания, алкоголизма, токсикомании, наркомании[863]; ВИЧ-инфицированных осужденных, а также других осужденных в случаях проведения противоэпидемических мероприятий (ч. 3 ст. 97 УИК). Согласно ч. 4 ст. 97 УИК «осужденным, страдающими психическими расстройствами, не исключающими вменяемости, осужденным, являющимся инвалидами первой или второй группы и нуждающимся по состоянию здоровья в постороннем уходе, а также несовершеннолетним осужденным выезд за пределы исправительного учреждения разрешается в сопровождении родственника или иного сопровождающего лица».

Порядок разрешения осужденным выездов за пределы мест лишения свободы определяется Правилами внутреннего распорядка исправительных учреждений. Однако непосредственно в УИК установлено, что разрешение на выезд за пределы исправительного учреждения дается начальником последнего с учетом характера совершенного преступления, отбытого срока, личности и поведения осужденного (ч. 6 ст. 97 УИК).

Важное значение для предупреждения уклонения от отбывания наказания в виде лишения свободы имеет предупреждение осужденного администрацией исправительного учреждения об ответственности за невозвращение в установленный срок. Однако, несмотря на важность подобного профилактического действия, мы не считаем верным утверждение, что отсутствие такого предупреждения исключает уголовную ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы[864]. Законодатель подобного условия для установления основания уголовной ответственности по ст. 314 УК не предъявляет. Следовательно, здесь действует общее правило о презумпции знания закона, вытекающее из содержания конституционных положений (ст. 15 Конституции РФ) и заключающееся в предположении, что «надлежащим образом опубликованный закон известен всем и с момента вступления в силу подлежит соблюдению всеми»[865]. Как справедливо замечено в литературе со ссылкой на ст. 9 УК, «анализ текста статей УК подтверждает, что в них нет указания на основание опровержения рассматриваемого положения. Следовательно, можно сделать вывод о том, что презумпция знания закона косвенно закреплена в уголовном законе и неопровержима»[866].

Невыполнение осужденным обязанности возвратиться в исправительное учреждение по окончании срока, на которое выдано разрешение, лишь тогда свидетельствует о совершении им анализируемого преступления, когда не было обстоятельств, являющихся труднопреодолимым препятствием для выполнения подобной обязанности. Следовательно, если неявка в исправительное учреждение была следствием уважительных причин (болезнь осужденного, перебои в работе транспорта, стихийное бедствие и т. п.), уголовная ответственность по ст. 314 УК исключается. Важно, однако, обратить внимание на установленный уголовно-исполнительным законодательством порядок продления срока возвращения в исправительное учреждение в случае возникновения непредвиденных обстоятельств. Такое продление осуществляется начальником органа внутренних дел по месту пребывания осужденного на срок до пяти суток с обязательным срочным уведомлением об этом администрации исправительного учреждения (ч. 9 ст. 97 УИК). Думается, что отсутствие соответствующей отметки начальника органа внутренних дел не равносильно отсутствию уважительных причин для неявки. Непредвиденные обстоятельства могут помешать соблюдению установленного законом порядка продления пребывания осужденного вне исправительного учреждения. Вряд ли поэтому следует признать точным суждение Ю. И. Кулешова о том, что «невозвращение осужденного в исправительное учреждение в установленный срок без уважительных причин означает, что на момент истечения срока, дающего право на выезд за пределы исправительного учреждения, осужденный к месту отбывания лишения свободы не прибыл и нет уведомления со стороны начальника органа внутренних дел по месту его пребывания о возникновении непредвиденных обстоятельств»[867].

Вопрос о признании причин неявки в срок уважительными должен решать суд с учетом всех фактических обстоятельств дела. Во внимание должны быть, в частности, приняты характер и значимость интересов, во имя которых задерживается явка в исправительное учреждение, необходимость присутствия осужденного в соответствующем месте, возможность устранения возникшего препятствия в данный момент и т. д.

Так, на наш взгляд, правильно поступил Урюпинский районный суд Волгоградской области, квалифицировав по ст. 314 УК содеянное О. и не найдя уважительными причины неявки в исправительное учреждение, в котором он отбывал наказание. 21 января 1997 г. О. воспользовался разрешением на выезд, которое ему было выдано в связи с предоставленным отпуском до 5 февраля 1997 г. В установленный срок О. в исправительное учреждение не вернулся. 7 февраля 1997 г. он был задержан в поселке Загорянском Щелковского района Московской области. Свою неявку в места лишения свободы О. объяснил тем, что поссорился с женой из-за денежных средств и не мог возвратиться[868].

Возможность отсрочки реального отбывания наказания прямо предусмотрена в ст. 82 УК. Такая отсрочка предоставляется осужденным беременным женщинам и женщинам, имеющим детей в возрасте до четырнадцати лет, кроме осужденных к лишению свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности, до достижения ребенком четырнадцатилетнего возраста.

Из содержания ч. 3 ст. 82 УК вытекает, что отсрочка отбывания наказания может быть осуществлена как в отношении женщины, которая еще не отбывает реального наказания в виде лишения свободы, так и в отношении осужденной, которая уже находится в исправительном учреждении. Однако в обоих случаях решение об отсрочке принимает суд[869], постановивший приговор (ч. 1 ст. 396 УПК, п. 2 ч. 1 ст. 398 УПК, ч. 1 ст. 399 УПК, ч. 1 ст. 177 УИК). Соответствующий вопрос суд решает по ходатайству осужденной (ч. 1 ст. 399 УПК).

Решение о направлении в исправительное учреждение осужденной, которой отбывание наказания было отсрочено, также принимается в судебном порядке — судом по месту жительства осужденной (ч. 4 ст. 396 УПК). Такое решение принимается при отмене отсрочки по основаниям, указанным в ч. 2 ст. 82 УК. Согласно данной статье «в случае, если осужденная ... отказалась от ребенка или продолжает уклоняться от воспитания ребенка после предупреждения, объявленного органом, осуществляющим контроль за поведением осужденной, в отношении которой отбывание наказания отсрочено, суд может по представлению этого органа отменить отсрочку отбывания наказания и направить осужденную для отбывания наказания в место, назначенное в соответствии с приговором суда»[870].

Буквальное толкование ст. 314 УК заставляет предположить, что в указанной статье речь не идет о невозвращении в исправительное учреждение осужденной, в отношении которой отсрочка была отменена, поскольку в законе значится «невозвращение... по истечении срока отсрочки». Такую избирательность вряд ли можно объяснить чем-то иным, нежели недостатками законодательной техники. Если уж устанавливать уголовную ответственность за невозвращение в исправительное учреждение лиц, которым была предоставлена отсрочка отбывания наказания, то это необходимо делать в отношении всех, кто подлежал таковому возвращению и уклонился от выполнения соответствующей обязанности, не имея на то уважительных причин. Из содержания действующей редакции ч. 3 ст. 82 УК вытекает, что на осужденной, которой отбывание наказания было отсрочено до достижения ребенком возраста четырнадцати лет, не лежит обязанность возвратиться в исправительное учреждение по окончании отсрочки. По истечении этого срока суд может принять одно из двух решений:

1) освободить осужденную от наказания или оставшейся части наказания;

2) заменить оставшуюся часть наказания более мягким видом наказания.

Полномочий для принятия решения о направлении осужденной в места лишения свободы по окончанию срока отсрочки у суда теперь нет. Зато такие полномочия имеются у данного органа в том случае, когда наличествуют основания для отмены отсрочки. Но проблематичность применения ст. 314 УК в отношении осужденной, уклоняющейся от отбывания лишения свободы, в последней ситуации связана не только с названным выше недостатком законодательной техники. Дело в том, что исполнение предписания, содержащегося в постановлении судьи о направлении осужденной в места лишения свободы, обеспечивается принудительно, так как согласно ч. 1 ст. 76 УИК «осужденные к лишению свободы направляются к месту отбывания наказания и перемещаются из одного места отбывания наказания в другое под конвоем». Самостоятельно осужденная, которой была предоставлена отсрочка, следует лишь к месту жительства (ч. 5 ст. 177 УИК). Обязанность самостоятельного возвращения осужденной в места лишения свободы УИК не предусматривает. При таких обстоятельствах уклониться от отбывания наказания женщина может, лишь совершив более тяжкое преступление — побег из-под стражи (ст. 313 УК)[871].

В то же время нельзя упускать из виду еще один возможный способ уклонения от отбывания лишения свободы осужденной, которой была предоставлена отсрочка данного вида, — сокрытие от официальных органов (суда и органов, на которые возложена обязанность обеспечить исполнение наказания)[872]. По уровню своей общественной опасности подобное деяние нисколько, думается, не уступает невозвращению в места лишения свободы лица, которому была предоставлена возможность выезда. Однако оно обладает иными признаками объективной стороны, чем те, которые изложены в диспозиции ст. 314 УК. На такое поведение осужденной названная статья не рассчитана.

Таким же способом, а не путем невозвращения в исправительное учреждение, может уклониться от отбывания лишения свободы осужденный, которому была предоставлена отсрочка исполнения приговора. Таковая возможна на основании ст. 398 УПК. Названная статья, помимо рассмотренного выше основания применения отсрочки (п. 2 ч. 1), указывает еще на два обстоятельства, обосновывающих осуществление данной меры:

1) болезнь осужденного, препятствующая отбыванию наказания (п. 1 ч. 1);

2) тяжкие последствия или угроза их возникновения для осужденного или его близких родственников, вызванные пожаром или иным стихийным бедствием, тяжелой болезнью или смертью единственного трудоспособного члена семьи, другими исключительными обстоятельствами (п. 3 ч. 1).

При наличии первого из названных обстоятельств отсрочка предоставляется до выздоровления осужденного, а при наличии второго — на срок, установленный судом, но не более чем на 6 месяцев.

По смыслу закона оба этих вида отсрочки исполнения приговора осуществляются в отношении лиц, еще не содержащихся в исправительном учреждении. Видимо, поэтому данные меры и не упомянуты в УИК. Соответственно, ни о каком возвращении в места лишения свободы в подобном случае и речи быть не может. Разумеется, нет и обязанности возвратиться в исправительное учреждение у осужденного, исполнение приговора в отношении которого отсрочено, раз он в этом учреждении не находился.

На основании изложенного может быть сделан следующий вывод. Признаки, характеризующие деяние в составе преступления, предусмотренного ст. 314 УК, а также условия, в которых совершается посягательство, с одной стороны, и признаки, которыми закон наделяет субъекта данного посягательства, с другой, не в полной мере соответствуют друг другу. Результатом несоответствия является то, что ст. 314 УК реально применима только к случаям невозвращения в исправительное учреждение без уважительных причин осужденного к лишению свободы, которому разрешен выезд за пределы места лишения свободы, по окончании срока, на который разрешен выезд.

Не случайно, видимо, при изучении архивных уголовных дел, рассмотренных судами Волгоградской и Ярославской области (1997-2000 гг.), ни одного случая применения ст. 314 УК в отношении осужденных, которым была предоставлена отсрочка отбывания наказания или отсрочка исполнения приговора, нам не встретилось. Да и в известных нам работах, посвященных уклонению от отбывания лишения свободы, о таких фактах не упоминается.

С учетом сказанного мы считаем бесперспективным пытаться раскрывать признаки объективной и субъективной стороны состава преступления, предусмотренного ст. 314 УК, применительно ко всем упомянутым в этой статье субъектам. На наш взгляд, дальнейшее описание этих признаков применительно к лицам, которым была предоставлена отсрочка того или иного вида, было бы введением в заблуждение правоприменителя, подталкиванием последнего к аналогии уголовного закона.

Думается, что реальная возможность привлечения к уголовной ответственности за уклонение от отбывания наказания таких лиц может появиться лишь при внесении корректив в уголовное законодательство. Причем не следует, с нашей точки зрения, стараться регламентировать основания подобной ответственности в существующей части ст. 314 УК. Сокрытие осужденного от официальных органов приобретает черты не просто уклонения от отбывания лишения свободы, а противодействия исполнению этого вида наказания. По своей сути оно является воспрепятствованием исполнению судебного акта и могло бы квалифицироваться по ст. 315 УК, если бы там была обеспечена должная дифференциация в определении свойств субъектов последнего преступления, о чем подробно было написано в § 1 настоящей главы.

Возможно и другое решение проблемы, заключающееся в конструировании самостоятельного состава преступления и закреплении соответствующей нормы в отдельной части ст. 314 УК или даже в отдельной статье УК. На наш взгляд, создавая подобную конструкцию, необходимо учесть потребность в предупреждении уклонения от реального отбывания наказания также лиц, в отношении которых отменяется условное осуждение (ч. 3 ст. 74 УК) или условно-досрочное освобождение от наказания (п. «а» ч. 7 ст. 79 УК) либо лишением свободы заменяется другое наказание (ч. 5 ст. 46, ч. 3 ст. 49, ч. 4 ст. 50, ч. 4 ст. 53 УК). Сокрытие от официальных органов названных категорий граждан столь же реально. Один из вариантов формулировки положения закона в этом случае мог бы выглядеть следующим образом: «Воспрепятствование исполнению уголовного наказания, совершенное лицом, подлежащим направлению в места лишения свободы в связи с отменой отсрочки отбывания наказания, условного осуждения или условно-досрочного освобождения от наказания либо по окончании срока отсрочки исполнения приговора, а равно при замене лишением свободы более мягкого вида наказания, наказывается...»

Следует, однако, заметить, что выбор подобного варианта для решения рассматриваемой нами проблемы, коль скоро речь идет о конструировании специального состава, должен быть подготовлен широкомасштабными криминологическими исследованиями, в ходе которых предстоит выяснить уровень распространенности фактов сокрытия от официальных органов осужденных, в отношении которых применялись отсрочка исполнения приговора или отбывания наказания, условное осуждение, условно-досрочное освобождение от наказания или замена лишением свободы более мягкого вида наказания.

Возвращаясь к анализу признаков состава преступления, предусмотренного ст. 314 УК, заметим, что данный состав по конструкции является формальным. Поскольку формой выполнения здесь выступает бездействие, постольку уклонение от отбывания лишения свободы следует признавать оконченным с того момента, когда истекли сроки для выполнения действия, образующего содержание обязанности, невыполнение которой составляет сущность данного посягательства. Целесообразно поэтому согласиться с разделяемым многими учеными мнением, согласно которому анализируемое деяние следует признавать оконченным, если осужденный не явился в исправительное учреждение до окончания срока, установленного для возвращения[873].

Иная позиция, заключающаяся в предложении считать уклонение от отбывания лишения свободы оконченным посягательством с момента неявки осужденного в орган внутренних дел для регистрации в день убытия к месту отбывания наказания[874], думается, не учитывает сущности рассматриваемого деяния. Ведь вряд ли можно говорить о совершенном преступлении, если лицо своевременно возвратилось в исправительное учреждение, а в орган внутренних дел для регистрации убытия из мест пребывания не явилось. Столь же абсурдно, думается, было бы считать посягательство неоконченным, если осужденный прошел необходимую регистрацию в органах внутренних дел, а в исправительное учреждение вернулся с опозданием.

В литературе верно обращается внимание на длящийся характер рассматриваемого преступления[875]. Для обоснования правильности такого суждения, думается, уместны те же критерии, что приведены применительно к составу побега из мест лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи.

Продолжение уклонения от отбывания лишения свободы может быть прекращено как в силу вмешательства органов власти, так и по инициативе самого лица.

Думается, что правы ученые, размышляющие о целесообразности введения в уголовный закон норм, поощряющих такую инициативу виновного. Так, В. Коломеец не без оснований удивляется тому, что из статей проектов УК о составах преступлений, связанных с розыском субъектов, исчезли примечания об освобождении от уголовной ответственности лиц, добровольно вернувшихся в соответствующие места[876]. Ведь такое позитивное посткриминальное поведение осужденного возвращает утраченную было возможность реализации судебного акта в части назначенного наказаний, в результате значительно снижается степень общественной опасности и преступления, и лица, его совершившего. Разумеется, поощрение добровольно вернувшегося в места лишения свободы не должно применяться к лицам, совершившим за время уклонения от отбывания наказания новое преступление. Не следует его применять и к лицам, совершившим побег, предусмотренный в ч. 3 ст. 313 УК.

В то же время заметим, что некоторые ученые одобрили позицию законодателя, не воспринявшего указанное выше предложение. При этом обращалось внимание на специфику субъектов соответствующих преступлений, уже осужденных как минимум за одно преступление. Отмечалось также, что реализация данного предложения в законе могла вызвать чувство безнаказанности[877]. Нам представляется, что приводимые в этой связи доводы могут быть опровергнуты. Во-первых, если бы специфика субъектов соответствующих преступлений не учитывалась учеными, ратующими за создание соответствующих поощрительных норм, то вряд ли бы вообще было выдвинуто подобное предложение. Не будь препятствия в виде имеющейся судимости, можно было бы ставить вопрос о применении к добровольно явившемуся осужденному общих оснований освобождения от уголовной ответственности (ч. 1 ст. 75 УК). Во-вторых, беспочвенны и опасения относительно возникновения у осужденных чувства безнаказанности, коль скоро его добровольная, хотя и запоздалая явка в исправительное учреждение облегчает реальное применение к нему наказания. Предупредить же в дальнейшем аналогичные деяния осужденного, думается, возможно с помощью средств уголовно-исполнительного права.

Выше уже немало было сказано о субъекте уклонения от отбывания лишения свободы. Как было выяснено, систематическое толкование ст. 314 УК позволяет считать таким субъектом лишь лицо, осужденное к лишению свободы, которому был разрешен выезд за пределы места лишения свободы. С учетом общих признаков лица, подлежащего уголовной ответственности, свойства субъекта преступления, предусмотренного анализируемой статьей, могут быть охарактеризованы следующим образом:

1) физическое вменяемое лицо, достигшее возраста 16 лет;

2) осужденное к лишению свободы;

3) реально отбывавшее это наказание;

4) получившее разрешение на выезд из мест лишения свободы на законных основаниях и воспользовавшееся этим разрешением;

5) своевременно не вернувшееся в исправительное учреждение, не имея на то уважительных причин.

Указание закона на второй из перечисленных признаков представляется излишним. Ведь как уже было замечено в § 4.3 настоящей главы, отбывание наказания в виде лишения свободы возможно не только осужденными к этому виду наказания, но и лицами, осужденными к другим видам наказания в порядке замены их лишением свободы. Правом выезда из исправительных учреждений эти осужденные также пользуются. Сказанное позволяет нам согласиться с критикой в этой части положений ст. 314 УК, предпринятой А. И. Друзиным. «Понять логику законодателя в этом случае, — справедливо пишет автор, — достаточно сложно, поскольку фактически одинаковые деяния, направленные на уклонение от отбывания наказания, оцениваются диаметрально противоположно, оказываются на разных точках континиума: от преступного до непреступного»[878].

Субъективная сторона преступления, предусмотренного ст. 314 УК, предполагает умышленную форму вины. При его совершении субъект осознает, что нарушает лежащую на нем обязанность возвратиться в исправительное учреждение в установленный срок, что у него имеется реальная возможность эту обязанность выполнить и что тем самым он уклоняется от отбывания наказания в виде лишения свободы, и желает нарушить указанную обязанность. Можно, думается, предположить, что предусмотренное ст. 314 УК бездействие имеет, как и побег, специальную цель — уклониться от реального отбывания лишения свободы. В то же время вряд ли правильно утверждать, что в данном составе преступления целью является уклонение от всего срока лишения свободы, как это делают Ш. Рашковская и Т. Воробьева[879]. Этот вывод противоречит высказанному теми же авторами суждению о том, что общественная опасность этого преступления заключается в том, что «оно препятствует целям исправления и перевоспитания осужденных, нарушает непрерывность отбывания наказания как непременное условие достижения этих целей» (выделено нами. — Л. Л.)[880].

По ходу изложения материала нами выявлено немало сходных черт у составов преступлений, предусмотренных ст. 313 и 314 УК. В связи с этим необходимо определить критерии, позволяющие данные деяния разграничить. Различия касаются всех элементов состава преступления.

Уклонение от отбывания лишения свободы основным объектом имеет более узкий круг общественных отношений, нарушая обязательность только судебных актов в части применения лишь одного вида наказания — лишения свободы на определенный срок. Побег же посягает на общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных (а не только судебных актов) в части подчинения субъекта примененной в отношении него мере принуждения, связанной с лишением свободы (а не только определенному виду наказания). По форме совершаемого деяния побег относится к активной форме поведения (действию). Избранный лицом способ уклонения от отбывания наказания или подчинения иной мере принуждения предполагает незаконное или самовольное самоосвобождение. При совершении преступления, предусмотренного ст. 314 УК, лицо получает возможность покинуть исправительное учреждение на законных основаниях и в установленном порядке. Соответственно, различен и момент юридического окончания посягательства. В первом случае он связан с появлением реальной возможности распоряжаться собой, а во втором — с истечением срока для выполнения обязанности вернуться в исправительное учреждение. Различным образом определен круг субъектов преступления. Применительно к побегу он расширен за счет, во-первых, отбывающих наказание в виде ареста; во-вторых, за счет лиц, находящихся в предварительном заключении; в-третьих, за счет граждан, отбывающих лишение свободы в порядке замены им другого наказания[881].

Различие во всех названных признаках предопределяет и разницу в содержании умысла виновного при совершении сравниваемых преступлений.

Об авторах

Горелик Александр Соломонович

доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ; член-корреспондент MAH ВШ, заведующий кафедрой уголовного права и криминологии Красноярского государственного университета

В 1954 г. окончил юридический факультет Ленинградского государственного университета.

В 1954-1960 гг. работал следователем прокуратуры и прокурором района. В 1960-1963 гг. аспирант, с 1963 г. на преподавательской работе в г. Красноярске. Работал заместителем декана (1965-1969), деканом юридического факультета Красноярского государственного университета (1982— 1985), с 1981 г. — заведующий кафедрой уголовного права и криминологии. С 2002 г. — председатель Совета по защите кандидатских диссертаций.

Защитил кандидатскую диссертацию в 1964 г. (научный руководитель проф. М. Д Шаргородский), докторскую в 1991 г.

Опубликовал более 100 работ, в том числе монографии «Назначение наказания по совокупности» (1975), «Наказание по совокупности преступлений и приговоров» (1991), «Конкуренция уголовно-правовых норм» (1994, 1998) и др., библиографические справочники по уголовному праву (М., 1983; Красноярск, 1987; СПб., 1996). Один из авторов комментариев к УК РСФСР (ЯрославльД994) и УК РФ (М., 1998), учебников по Особенной части уголовного права (М., 1999, 2004), курса уголовного права (Владивосток, 1999-2000).

Руководитель Красноярского краевого Общественного комитета по защите прав человека, участник ряда российских и международных конференций, автор опубликованных в России и за рубежом работ по вопросам защиты прав человека в сфере уголовной юстиции.

Лобанова Любовь Валентиновна

доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой уголовного права Волгоградского государственного университета

В 1983 г. окончила Ярославский государственный университет. В 1986 г. защитила кандидатскую, в 2000 г. — докторскую диссертацию (научный руководитель и консультант проф. Л. Л. Кругликов). С 1987 г. работает в высших учебных заведениях г. Волгограда, в том числе с 1990 г. — в Волгоградском государственном университете, где с 1996 г. возглавляет кафедру уголовного права. В 2004 г. присвоено ученое звание профессора.

Автор более 100 работ, среди которых монография «Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации» (1999); учебные пособия «Уголовная ответственность за ложную информацию и понуждение к нарушению обязанности содействовать правосудию» (1997), «Преступления против правосудия. Общая характеристика и классификация» (2004), «Преступные нарушения обязательности судебного приговора» (2004); один из авторов комментария к Уголовному кодексу Российской федерации (М., 2002, 2004); автор публикаций в зарубежной печати, а также в журналах «Законность» и «Российская юстиция».

Примечания

1

Рашковская Ш. С. Преступления против социалистического правосудия. Лекция для студентов ВЮЗИ / Отв. ред. А. Н. Васильев. М., 1957.

2

Гужин А. Г. Уголовно-правовая борьба с посягательствами на советское правосудие. Автореф. дис.... канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 1958.

3

Лясс Н. В. О кодификации норм, устанавливающих ответственность за преступления против социалистического правосудия // Вопросы кодификации советского права. Вып. 3. Л., 1960.

4

Кульберг Я. М. Преступления против правосудия. М., 1962.

5

Власов И. С., Тяжлова И М. Ответственность за преступления против правосудия. М., 1968.

6

Тихенко С. И. Преступления против правосудия. Киев, 1975.

7

Носкова Н. А. Ответственность граждан за преступления против правосудия М., 1975.

8

Бектибаев Д. Б. Ответственность за преступления против правосудия по УК Казахской ССР. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Алма-Ата, 1962.

9

Черных И. М. Преступления против социалистического правосудия. Автореф дис.... канд. юрид. наук. М., 1962.

10

Власов И. С. Преступления против советского социалистического правосудия. Автореф. дис.... канд. юрид наук. М., 1964.

11

Бажанов М. И. Уголовно-правовая охрана советского правосудия. Харьков, 1986.

12

Гаранина М. А. Системы преступлений против правосудия (формирование и развитие). Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 1995.

13

Хлопцева Е. Ю. Уголовно-правовая охрана правосудия. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Екатеринбург, 1995.

14

Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997.

15

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001.

16

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. Волгоград, 1999.

17

Денисов С. А. Преступления против правосудия. Теория и практика применения уголовного закона. СПб., 2002.

18

Лобанова Я 6. Преступления против правосудия: проблемы классификации посягательств, регламентации и дифференциации ответственности. Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. Казань, 2000; Денисов С. А. Актуальные проблемы уголовной ответственности за преступления против правосудия. Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. СПб, 2002.

19

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003.

20

Смирнов В. Г. Понятие прикосновенности по советскому уголовному праву. Л., 1957; Баймурзин Г. И. Ответственность за прикосновенность к преступлению. Алма-Ата, 1968; Разгильдиев Б. Г. Уголовно-правовые проблемы прикосновенности к преступлению. Саратов, 1981.

21

Бушуев И. А. Ответственность за укрывательство преступлений и недоносительство. М., 1965.

22

Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство преступлений и недоносительство по советскому уголовному праву. Казань, 1984.

23

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание по советскому уголовному праву. Казань, 1975.

24

Ратинов А. Р., Адамов Ю. П. Лжесвидетельство. М., 1976 (Книга была издана с грифом «Для служебного пользования»).

25

Закатов А. А Ложь и борьба с нею. Волгоград, 1984.

26

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию и понуждение к нарушению обязанности содействовать правосудию. Волгоград, 1997.

27

Блинников В А., Устинов В. С. Лжесвидетельство, уголовно-правовые, криминологические, уголовно-процессуальные и криминалистические аспекты. Ставрополь, 1999.

28

Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана процессуального порядка получения доказательств / Отв. ред. А И. Чучаев. Ульяновск, 2001.

29

Харисов К. Н. Ответственность за преступное вмешательство в деятельность лиц, осуществляющих правосудие и уголовное преследование: проблемы теории и законотворчества. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Казань, 2004.

30

Попова Л. А. Уголовная ответственность за угрозу или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования. Автореф. дис.... канд. юрид. наук. Омск, 2001.

31

Синельников А. В. Уголовная ответственность за уклонение от осуществления уголовного преследования и принятия мер к его обеспечению: проблемы законодательной регламентации и дифференциации. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Казань, 2004.

32

Бунева И. Ю. Уголовная ответственность за принуждение к даче показаний. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Омск, 2000; Бунев А. Ю., Бунева И. Ю. Особенности уголовной ответственности за принуждение к даче показаний. Красноярск, 2001.

33

Мастерков А. А. Уголовно-правовые и криминологические аспекты провокационной деятельности. Автореф. дис.... канд. юрид. наук. Владивосток, 2000.

34

Радачинский С. Н. Уголовная ответственность за провокацию взятки либо коммерческого подкупа. М ; Ростов н/Д, 2003.

35

Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта / Отв. ред. А. И. Чучаев. Ульяновск, 2001.

36

Гарафутдинов М Р. Ответственность за побег из мест лишения свободы, предварительного заключения или из-под стражи по уголовному праву Российской Федерации. Автореф дис.... канд. юрид. наук. Казань, 1995.

37

Тагиев М. Уголовно-правовые средства обеспечения исполнения уголовных наказаний, не связанных с лишением свободы Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 1988.

38

Тепляшин П. В. Уголовная ответственность за уклонение от отбывания лишения свободы. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Омск, 2002.

39

Друзин А. И. Предупреждение преступлений против правосудия, совершаемых лицами, отбывающими наказание (криминологические, организационные и уголовно-правовые аспекты) / Под. ред. А. И. Чучаева. Ульяновск, 2003.

40

См.: Российское законодательство X—XX веков. М., 1984. Т. 1: Законодательство Древней Руси. С. 65.

41

См.: Там же. С. 92.

42

См.: Там же. С. 52.

43

См.: Там же. С. 306, 317.

44

См.: Там же. С. 332, 347-348.

45

См.: Там же. С. 336, 367.

46

Там же С. 304.

47

См.: Донсков Д. А, Преступления в сфере правосудия: история развития российского законодательства до 1917 г. // Дифференциация ответственности и вопросы юридической техники в уголовном праве и процессе: Сборник научных статей. Ярославль, 2001. С. 120.

48

Российское законодательство X—XX веков. М., 1985. Т. 2: Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. С. 97, 137.

49

См.: Там же.

50

Там же. С. 97.

51

Там же. С. 98.

52

См.: Там же.

53

См.: Там же. С. 107-162.

54

См.: Там же. С. 137.

55

Законодательные акты русского государства второй половины XVI — первой половины XVII века. Тексты / Под. ред. Н.Е. Носова. Л., 1986. С. 40.

56

См.: Там же. С. 41.

57

Там же. С. 60.

58

Российское законодательство Х-ХХ веков. М., 1985. Т. 3: Акты Земских соборов. С. 102, 103; 288-290.

59

См.: Там же. С. 104, 290.

60

См.: Там же. С. 170-171, 309.

61

См.: Там же. С. 119.

62

См.: Там же. С. 113, 297.

63

См.: Там же. С. 113.

64

См.: Там же. С. 89.

65

См. Российское законодательство X—XX веков. М., 1988. Т. 6: Законодательство первой половины XIX века. С. 274-276.

66

См.: Там же. С. 289.

67

См.: Там же. С. 293-300.

68

Подробнее об этом см.: Уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамовой, доц. Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 616.

69

Уголовный кодекс РСФСР. Изд-е официальное в принятой 2-й сессией ВЦИКа X созыва редакции с алфавитно-предметным указателем. М., 1923. С. 71.

70

Уголовный кодекс. Официальный текст с изменениями на 1 августа 1948 г. и приложением постатейно систематизированных материалов М., 1948. С. 216.

71

См.: Об этом: Голоднюк М. Вопросы развития законодательства о преступлениях против правосудия// Вестник Московского ун-та. Серия 11 Право. 1996. № 6. С. 16.

72

Шаргородский М. Д. Система Особенной части Уголовного кодекса РСФСР // Социалистическая законность. 1947. №6. С. 5.

73

Такое решение было неоднозначно воспринято в юридической литературе. Различные мнения см., например, в работах: Лысов М. Д. Ответственность должностных лиц по советскому уголовному праву. Казань, 1972. С. 88; Кригвр Г Л. Некоторые вопросы построения Особенной части Уголовного кодекса // Проблемы совершенствования уголовного закона. М., 1984. С.125-126; Ляпунов Ю. И., Мшвениерадзе П. Я Основы систематизации норм Особенной части уголовного права // Правоведение. 1985. № 3. С. 27-30.

74

См.: Vormbaum Thomas. Der strafrechtliche Schutz des Strafurteils. Untersuchungen zum Strafrechtsschutz des strafprozessualen Verfarenzieles. Berlin, 1987. S. 8-10.

75

См.: Там же.

76

См., например: Коржанский Н. И. Объект посягательства и квалификация преступлений Волгоград, 1976. С 5.

77

См., например: Демидов Ю. А. Юридическая и моральная оценка преступления // Советское государство и право. 1970 № 2. С. 90.

78

См.: Никифоров Б. С. Объект преступления по советскому уголовному праву. М, 1960. С 6.

79

См : Коржанский И И. Указ. соч. С. 7.

80

См., например: Никифоров Б. С. Указ, соч.; Пионтковский А. А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961.

81

См.: Наумов А. В. Российское уголовное право. Общая часть: Курс лекций. М., 1996. С. 149.

82

Курс уголовного права Общая часть: Учебник для вузов / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой и И. М. Тяжковои. М., 1999. Т. 1: Учение о преступлении С. 202.

83

См., например: Уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 1997. С. 183-185; Уголовное право России. Часть Общая. Учебник / Под. ред. Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 119; и др.

84

Галиакбаров Р. Р. Уголовное право. Общая часть: Учебник. Краснодар, 1999. С. 96.

85

Курс уголовного права. Особенная часть. / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. Т. 5. М., 2002. С.146.

86

Власов. И. С. Об объеме преступлений против правосудия // Ученые записки ВНИИСЗ. Выл. 1/18. М.( 1964. С. 100.

87

Лазарева В. А. Судебная власть и ее реализация в уголовном процессе. Самара, 1999. С. 47.

88

См. об этом: Лазарева В. А. Теория и практика судебной защиты в уголовном процессе. Самара, 2000. С. 22-27.

89

Гуценко Г. Ф., Ковалев М. А. Правоохранительные органы. М., 1996. С. 52.

90

Нам могут возразить, что в ч. 2 ст. 118 Конституции говорится о методах функционирования судебной власти, а не правосудия. Такие возражения, на наш взгляд, не будут иметь серьезного обоснования, если учитывать не только организационный, но и функциональные аспекты такого явления, как судебная власть. Последняя с этих позиций должна рассматриваться как «принадлежащие государственным органам — судам — право и возможность осуществлять правосудие посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства». Такое определение судебной власти дает В. А. Лазарева (Лазарева В. А. Судебная власть и ее реализация в уголовном процессе. Самара, 1999. С. 11).

91

Нам представляется, что правы авторы, включающие деятельность Конституционного Суда РФ в объект уголовно-правовой охраны гл. 31 УК РФ (См., например: Кулешов Ю. И. Правосудие как объект уголовно-правовой охраны: история и современность // Правоведение. 1999. № 4. С. 88). Конечно, эта деятельность не охватывается определением правосудия, которое было дано в Законе РСФСР «О судоустройстве РСФСР» (в ред. от 3 июля 1992 г.). Однако само это определение в свете конституционных положений и принятых на их основе законодательных актов (см., например: Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 г. «О Конституционном суде Российской Федерации» (СЗ РФ. 1994. № 13. Ст. 1447; 2001. № 7. Ст 607; Федеральный конституционный закон от 31 декабря 1996 г. «О судебной системе Российской Федерации» (СЗ РФ. 1997. № 1. Ст. 1); и др.) несколько устарело. Как отмечается в литературе, «в Конституционном суде в особых процессуальных формах также происходит защита прав человека и гражданина от государства, издавшего неконституционный закон, создающий реальную угрозу нарушения прав и свобод индивида, что дает основания видеть в конституционном судопроизводстве особую форму осуществления правосудия, разрешения правового конфликта, защиты прав и свобод человека и гражданина» (Лазарева В. А. Судебная власть и ее реализация в уголовном процессе. Самара, 1999. С. 42; см. также: Витрук Н. В. Конституционное правосудие Судебное конституционное право и процесс: Учебное пособие для вузов. М., 1998. С. 202-275). Вместе с тем нельзя не обратить внимания на то, что некоторые составы преступлений, включенных в гл. 31 УК РФ, не рассчитаны на защиту конституционного правосудия, что думается, следует считать упущением законодателя.

92

В юридической литературе высказано мнение, что в понятие родового объекта преступлений против правосудия должна быть включена деятельность (помимо судов общей юрисдикции) арбитражных судов по разрешению экономических споров и споров в сфере управления (см., например: Курс уголовного права Особенная часть: Учебник для вузов. Т. 5. М., 2002. С 145). Соглашаясь с данной позицией, в то же время отметим, что законодатель не упомянул в ст. 118 Конституции об арбитражном судопроизводстве как одной из форм судебной власти, на наш взгляд, лишь потому, что считает таковое разновидностью гражданского судопроизводства. Именно к этой форме осуществления правосудия относят арбитражное судопроизводство некоторые цивилисты (см., например: Защита прав человека и гражданина в порядке гражданского судопроизводства // Общая теория прав человека / Под ред. Е. А. Лукашевой. М., 1996. С. 234-236).

93

Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1996. Т. 1. С. 7.

94

Там же. С. 7.

95

Там же. С. 8.

96

Говоря об этой черте правосудия, Д. А. Донское правильно замечает, что «правосудие осуществляется в особой процессуальной форме, строго зависящей от вида судопроизводства» {Донское Д. А. Понятие преступлений против правосудия // Юридические записки Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова. Вып. 6. Ярославль, 2002. С. 211).

97

Носкова Н. А. Ответственность граждан за преступления против правосудия. М., 1975. С. 10.

98

См., например: Глистин В. К. Проблема уголовно-правовой охраны общественных отношений. Л., 1979. С. 107-108.

99

Гуценко Г. Ф., Ковалев М. А. Указ. соч. С. 51.

100

Иное следует сказать о § 120 УК Германии, предусматривающем ответственность за незаконное освобождение заключенных (Verfangenenbefreiung).

В немецкой литературе отмечается, что объектом данного преступления является не судопроизводство, а государственное управление. Решающим для данного параграфа является то, что лишение свободы осуществляется компетентными органами формально согласно установленному порядку. Не играет роли, обосновано ли оно материально. Иначе оценивается освобождение невиновного из-под следственного ареста. В соответствии с § 258, где объектом является судопроизводство, действия того, кто помогает невиновному против уголовного преследования, не образуют состава преступления (см.: Tritjof Haft. Strafrecht. Besonderer Teil. Die wichtigsten Tatbestande des Besonderen Teiles des Strafgesetzbuches. Munchen, 1982. S. 10).

101

Вопросы уголовного права и процесса в практике Верховных Судов СССР и РСФСР. 1938-1978. М., 1980.С. 232.

102

См.: Москвитина Г. А, Некоторые предложения по совершенствованию проекта Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации (в проекте Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации). Ярославль, 1994. С. 185.

Сходное мнение высказано А. Кузнецовым (см.: Кузнецов А. Совершенствование уголовно-правовых гарантий конституционных прав обвиняемого // Советская юстиция. 1980. №13. С. 4).

103

Автор разделяет позицию теоретиков, считающих необходимым выделять среди нарушаемых отдельным преступлением общественных отношений основные, дополнительные и факультативные объекты. Иначе невозможно объяснить, почему законодательная модель деяния, наносящего ущерб разным социальным ценностям, занимает только одно место в системе Особенной части Уголовного кодекса. Дефиниции для указанных видов объектов впервые предложил Е. А. Фролов (см.: Фролов Е. А. Спорные вопросы общего учения об объекте преступления II Сборник ученых трудов. Вып. 10. Свердловск, 1969. С. 213). Сформулированные ученым определения подвергались критике и уточнениям. Наиболее конструктивно к этому, на наш взгляд, подошел Н. И. Коржанский. Последний, в частности, подчеркивает, что в дефиниции основного объекта важно указать не только на стремление законодателя поставить данное благо под охрану, но и на то, что в посягательстве на соответствующее общественное отношение заключается социальная сущность того или иного преступления. Дополнительным объектом Н. И. Коржанский называет «те общественные отношения, посягательство на которые не составляет сущности данного преступления, но которые данное преступление изменяет наряду с основным объектом», а факультативным — «те общественные отношения, которые данным преступлением в одних случаях изменяются, а в других — нет» (см.: Коржанский Н. И. Объект посягательства и квалификация преступлений. Волгоград, 1976. С. 30-31).

104

См. об этом: «Грязные» деньги и закон. Правовые основы борьбы с легализацией доходов: Сборник материалов. М., 1994. С. 135.

105

Жалинский А. Э. К вопросу о работе над проектом Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации (в проекте Особенной части Уголовного кодекса Российской федерации). Ярославль, 1994. С. 39.

106

См.: Лопашенко Н. А. Вопросы квалификации преступлений в сфере экономической деятельности. Саратов, 1997, С. 146. Аналогично: Ларичев В. Д. Совершенствование законодательства по борьбе с «отмыванием» денег, полученных преступным путем // Государство и право. 1992. № 11. С. 99.

107

Егорова Н. А. Легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных незаконным путем // Уголовное законодательство: история и современные проблемы. Волгоград, 1998. С. 57.

108

В «Словаре иностранных слов» легализация определяется как «узаконение, придание законной силы» (см.: Словарь иностранных слов. М., 1980. С. 280).

109

Подробный анализ состава преступления, предусмотренного § 261 УК ФРГ содержится в статье А. А. Шебунова (см.: Шебунов А. А. Борьба с легализацией незаконно полученных доходов по уголовному праву ФРГ // Государство и право. 1998. № 6. С. 78-87).

110

См.: Уголовный кодекс Швейцарии / Пер. с нем. М., 2000. С. 99.

111

Н. И. Коржанский, правильно, на наш взгляд, пишет, что «приведение системы Особенной части уголовного законодательства в соответствие с системой классификации объектов преступления должно заключаться не только в том, чтобы в каждой главе были помещены преступления, посягающие на один и тот же родовой объект, но и в том, чтобы непосредственный объект каждого из преступлений, отнесенных к этой главе, лежал в плоскости этого родового и видового объекта» (Коржанский Н. И. Развитие учения об объекте преступления в науке советского уголовного права // Становление и развитие советского уголовного законодательства. Волгоград, 1973. С. 44).

112

Разъясняя значение словосочетания «в связи со служебной деятельностью представителя власти», Р. Ибрагимов и А. Кочетков справедливо отмечают, что о соответствующей связи речь может идти, если «посягательство вызвано какой-либо законной деятельностью... которая либо имела место в прошлом, либо происходит в настоящем, либо может произойти в будущем» (Ибрагимов Р., Кочетков А. О содержании и значении признака «связь посягательства со служебной деятельностью представителя власти» // Вестник МГУ, Серия 11 «Право». 1985. № 5. С. 64).

113

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. проф. А. В. Наумова. М., 1996. С. 711.

114

Пусторослев П. П. Из лекций по особенной части Русского уголовного права. Юрьев, 1908. Вып. 1. С. 9.

115

Занятием «всеобщего сословия» Г. В. Ф. Гегель считал охрану всеобщих интересов общества (см.: Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990. С. 243).

116

Сказанное равным образом касается составов преступлений, предусмотренных в ст. 277, 317 УК.

117

О том, что «объекты уголовно-правовой охраны различаются как более или менее ценные», подробно пишет Ю. А. Демидов (Демидов Ю. А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975. С. 61).

118

Коржанский Н. И. Ценностная характеристика объектов уголовно-правовой охраны и степень их преступного повреждения // Этика предварительного следствия. Труды высшей следственной школы. Выл. 15. Волгоград, 1976. С. 138.

119

См.: Пудовочкин Ю. Е. Ответственность за преступления прот j несовершеннолетних. СПб., 2002. С. 199.

120

Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой и Ф. М. Решетникова. М., 1998.

121

См.: Уголовный кодекс Швейцарии / Пер. с нем. М., 2000. С. 75-76.

122

В литературе верно отмечено, что «лишь некоторые составы преступлений (ст. 308, 314, 315 УК) описывают бездействие как форму преступного деяния против интересов правосудия» (Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 12).

123

См., например: Чучаев А. И. Преступления против правосудия: Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 6.

124

В юридической литературе отмечается, что «дополнительное последствие также оказывает весьма ощутимое воздействие на диспозицию и санкцию правовой нормы» (Мальцев в. в. Проблема уголовно-правовой оценки общественно опасных последствий. Саратов, 1989. С. 47). Необходимость выделения в соответствующей классификации дополнительных последствий обосновывается или признается и другими учеными (см., например: Кудрявцев В. Н. Объективная сторона преступления. М., 1960. С. 137-142; Кригер Г. А. Преступные последствия и структура составов преступления // Социалистическая законность. 1980. № 3. С. 48; и др).

125

Обстоятельный анализ различных объяснений причин появления в законе формальных составов преступлений содержится в цитируемой выше работе В. В. Мальцева (см.: Мальцев В В. Указ соч. С. 93-96).

126

Соображения по этому поводу высказываются в последующих главах работы.

127

Некоторые авторы умышленную форму вины в преступлениях против правосудия относили к важнейшим критериям отграничения их [преступлений] от других правонарушений. «Чтобы отнести посягательства на интересы правосудия к преступным, — писала, например, Ш. С. Рашковская, — необходимо установить умысел на совершение деяний, предусмотренных уголовным законом» (Рашковская Ш. С. Отграничение преступлений против правосудия от дисциплинарных проступков // Социалистическая законность. 1976. № 12. С. 39).

128

См., например: Советское уголовное право. Часть Особенная. М., 1979. С. 396.

129

См., например: Власов И. С., Тяжкова И. М. Ответственность за преступления против правосудия. М., 1968. С. 107.

130

Подробнее об этом см. в последующих главах работы.

131

Бардзкий А. Э. Об ответственности должностных лиц судебного ведомства за преступления и проступки по службе: Сочинения присяжного поверенного округа Московского судебной палаты. Тула, 1884. С. 290.

132

Еще в 1884 г. было сказано, что «закон допускает подачу письменных особых мнений не как критику одним судьей решения или приговора, постановленного большинством судей, вопреки его мнению, а только в ограждение судьи от нравственной и юридической ответственности за невольное участие в постановлении заведомо для него неправильной резолюции, которую он все-таки обязан подписать (786 ст. уст. уг. суд.)» (Волжин В. Особые мнения при постановлении приговоров и независимость судей//Журнал гражданского и уголовного права. 1884. Кн. восьмая. С. 11).

133

Петрухин И. Л. Правосудие: время реформ. М., 1991. С. 137.

134

См.: О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации. Федеральный закон РФ от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ И Российская газета. 2003. 16 дек.

135

Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой и Ф. Н. Решетникова. М., 1998. С. 139.

136

См.: Российское законодательство X—XX веков. М., 1988. Т. 6: Законодательство первой половины XIV века. С. 274-276.

137

Об особенностях бланкетной диспозиции и признаков составов преступлений, имеющих бланкетный характер, см.: Пикуров Н. И. Применение следователем уголовно-правовых норм с бланкетной диспозицией: Лекция. Волгоград, 1985. С. 8-11.

138

На недостатки ряда процессуальных положений обращается внимание и в других главах настоящей работы.

139

О такой практике пишет, например, И. Л. Петрухин (см.: Петрухин И. Л. Задержание и арест (охрана интересов личности) // Советское государство и право. 1989. № 8. С. 74).

140

Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 1993. № 7. С. 7.

141

Вопросы дифференциации ответственности с помощью квалифицирующих признаков освещаются в последующих главах работы.

142

Об этом подробнее пойдет речь в последующих главах работы.

143

Нечепуренко А. А. Проблема оптимизации санкций за преступления против правосудия // Преступления против правосудия: уголовно-правовые и уголовно-процессуальные аспекты. Омск, 1996. С. 34.

144

См., например: Сахаров А., Носкова Н. Преступления против правосудия // Социалистическая законность. 1987. № 11. С. 46; Иванов В. Д. Вопросы борьбы с посягательствами против правосудия в деятельности органов суда и следствия Казахской ССР: Учебное пособие. Караганда, 1975. С. 6-7; Уголовное право России. Особенная часть / Под. ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1988. С. 398; Уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. И. Я. Козаченко, З. А. Неэнамовой, Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 619-620; и др.

145

Пусторослвв П. П. Указ. соч. С. 10.

146

Такой негативный признак присущ и субъекту преступления, предусмотренного ст. 308 УК РФ. Однако этот субъект обладает и другим специальным свойством, характеризующим его процессуальное положение.

147

Об этом подробнее речь пойдет в последующих главах работы.

148

Лейст О. Э. Санкции и ответственность по советскому праву (Теоретические проблемы). М., 1981. С. 60.

149

Ляпунов Ю. И., Мшвениерадзе П. Я. Основы систематизации норм Особенной части уголовного права // Правоведение. 1985. № 3. С. 27.

150

Там же.

151

Деятельность, теории, методология, проблемы. М., 1990. С 241.

152

Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975. С. 107.

153

См., например: Иванов В. Д. Уголовное законодательство Российской Федерации. Ростов н/Д, Т. 3. Часть Особенная. 1997. С. 141-142, 143, 145 и далее; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. А. В. Наумова. М., 1996. С. 719-721; и др.

154

Так, например, Я. М. Кульберг в качестве объекта преступления, предусмотренного в ст. 176 УК РСФСР, называл нормальную деятельность органов советской юстиции и интересы личности (См.: Кульберг Я М. Преступления против правосудия. М., 1962. С. 26).

155

См., например: Советское уголовное право. Особенная часть / Под ред. П. И. Гришаева и Б. В. Здравомыслова. М., 1988. С. 395.

156

См.: Гаранина М. А. Система преступлений против правосудия (формирование и развитие): Автореф. дис.... канд. юрид. наук. М., 1995. С. 23.

157

Власов И. С., Тяжлова И. М. Указ. соч. С. 46.

158

Хотя в классификации И. С. Власова и И. М. Тяжковой в качестве основания фигурирует подгрупповой объект, направление нашего научного поиска мало чем отличается от избранного названными учеными. При выделении групп и подгрупп преступлений учитываются признаки непосредственных объектов посягательств. Общность пасти этих признаков и позволяет группировать преступления. Соответственно объекты групп и подгрупп преступлений должны рассматриваться как групповые и подгрупповые.

159

Там же. С. 46, 50.

160

Голоднюк М. Указ. соч. С. 18.

161

См.: Российское уголовное право. Особенная часть: Учебник / Под ред. А. В. Наумова и В. Н. Кудрявцева. М., 1997. С. 396.

162

Уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамовой, Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 618.

163

См., например: Чучаев А. И. Указ. соч. С. 6-7. Аналогично: Кулешов Ю. И. Современные проблемы правосудия и уголовный закон // Современные проблемы правоприменения (на опыте судов, органов прокуратуры, иных органов правоприменения Хабаровского края). Хабаровск, 1998. С. 11.

164

Деяния, предусмотренные в ст. 310 УК, вообще, на наш взгляд, не могут рассматриваться как служебные преступления участников процесса, ибо их субъекты не обладают соответствующими качествами.

165

Прав был в 1872 г. В. Микляшевский, который о пореформенном уголовном процессе писал, что закон стремится умножить число мер пресечения, облегчить участь обвиняемого соответствующим исполнением этих мер и употребление их окружить многими гарантиями для осуществления начала индивидуальной свободы (Излагается по: Владимиров 77. [Рецензия] // Журнал гражданского и уголовного права. 1873. Кн. Пятая. С. 196. Рец. на кн.: Микляшевский В. О средствах предоставления обвиняемого в суд и пресечения ему способов уклонения от следствия и суда. Варшава, 1872. Т. 1). Это суждение представляется верным и для современного российского уголовного процесса.

166

Отсутствие термина «истина» в УПК РФ, думается, не означает отказ от соответствующей цели. Последняя вытекает из целого ряда процессуальных норм. Например, согласно ч. 2 ст. 21 УПК «в каждом случае обнаружения признаков преступления прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель принимают предусмотренные настоящим кодексом меры по установлению события преступления, изобличению лица или лиц, виновных в совершении преступления». Приведенное положение нацеливает указанные органы на выявление истины, поскольку таковое в уголовном процессе означает «познать прошедшее событие и все обстоятельства, подлежащие установлению по уголовному делу, в соответствии с тем, как они имели место в действительности» (Лупинская П. А. Уголовный процесс: Учебник. М., 1995. С. 129). Можно также согласиться с Н. Солнцевой в том, что положение о всесторонности, полноте и объективности исследования «изменило свою форму, но не содержание» (Солнцева Н. Принцип-невидимка в уголовном судопроизводстве Н Законность. 2003. № 5. С. 38).

167

Строгович М. С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. М., 1955. С. 64.

168

Шифман М. Я Рецензия на книгу: Строгович М. С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. М.: АН СССР, 1955 // Советское государство и право. 1956. № 4. С. 137.

169

См., например: Полянский Н. Н. Указ. соч. С. 117.

170

Мухин И. Н. Объективная истина и некоторые вопросы оценки судебных доказательств при осуществлении правосудия. Л., 1971. С. 50-57; Мотовиловкер Я. О. О принципах объективной истины, презумпции невиновности и состязательности процесса. Ярославль, 1978. С. 39; и др.

171

Полянский И. Н. Указ. соч. С. 117.

172

Трусов А. И. Основы теории судебных доказательств. М., 1960. С. 25.

173

Там же. С. 27.

174

Шифман М. Л. Указ. соч. С.137.

175

Энгельс Ф. Антидюринг // Маркс К., Энгельс Ф. Соч., Т. 20.

176

Полянский Н. Н. Указ. соч. С. 117-118.

177

Строгович М. С. Указ. соч. С. 64.

178

Шляпочников А. С. Толкование советского уголовного закона. М., 1960. С. 55.

179

Там же.

180

На диалектическую взаимосвязь и переплетение процессуальных функций обращается внимание и в юридической литературе (см., например: Уголовный процесс РСФСР / Под ред. В. Е. Чугунова и Л. Д. Кокорева. Воронеж, 1968. С. 10; Гуляев А. П. Процессуальные функции следователя: Учебное пособие. М., 1981. С. 14; Ларин А. М. Расследование по уголовному делу: процессуальные функции. М., 1986. С. 14; и др.).

181

Некоторые ученые полагают, что свидетель и другие лица, содействующие правосудию, не выполняют самостоятельной функции, а лишь способствуют осуществлению тех или иных процессуальных функций (обвинения, защиты и т. п.) (см., например: Рахунов Р. Д. Участники уголовно-процессуальной деятельности. М., 1961. С. 38). Однако содействовать реализации одной функции, не будучи носителем последней, можно, лишь осуществляя другую функцию.

182

Подробнее об этом говорится в последующих главах настоящей работы.

183

Правы, на наш взгляд, Л. Л. Кругликов и Т. А. Костарева, подчеркивающие, что «в рамках правотворческого процесса дифференциация ответственности уравновешивается ее унификацией, интеграцией» (Кругликов Я. Я, Костарева Т. А. Дифференциация ответственности как уголовно-правовая категория // Категориальный аппарат уголовного права и процесса. Ярославль, 1993. С. 107).

184

Мотовиловкер Я О. О принципах объективной истины, презумпции невиновности и состязательности процесса. Ярославль, 1978. С. 54.

185

См.: Ласточкина Р. Н. К вопросу о соотношении цели и средств в деятельности органов юстиции // Реализация принципа справедливости в правоприменительной деятельности органов уголовной юстиции. Ярославль, 1992. С. 105.

186

См.: Полянский Н. Н. Вопросы теории советского уголовного процесса. М., 1956. С.11.

187

См.: Чельцов-Бебутов М. А. Курс советского уголовно-процессуального права. М., 1957. Т. 1.С. 39-72.

188

См.: Мизулина Е. Б. Цель уголовного процесса и охрана прав личности обвиняемого // Актуальные проблемы защиты личности в уголовном судопроизводстве. Ярославль, 1990. С. 140-141. Аналогично: Морозова Л. Ю. Судебная реформа и юридический профессионализм // Государство и право. 1994. № 3. С. 136.

189

Мизулина Е. Уголовный процесс: концепция самоограничения государства. Тарту, 1991. С. 32.

190

Мещеряков Ю. 6. Соотношение уголовного права и процесса в дореформенной России (первая половина XIX века) // Правоведение. 1985. № 2. С. 80.

191

См., например: Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Ульяновск, 1997. С. 47; Российское уголовное право. Особенная часть / Под ред. В. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 409; Уголовное право России. Часть Особенная / Под ред. Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 706.

192

См.: Архив Урюпинского районного суда за 1998 г. Дело № 1-287.

193

Даль Владимир. Толковый словарь в четырех томах. М., 1989. Т. 1. С. 468.

194

Ожегов С. И. Словарь русского языка. 9-е иэд. М., 1972. С. 160.

195

Пусторослев П. П. Из лекций по Особенной части Русского уголовного права. Юрьев, 1908. Вып. 1. С. 55.

196

Фойницкий И. О вознаграждении невинно к суду уголовному привлекаемого // Журнал гражданского и уголовного права. 1883. Книга пятая. Май. С. 61.

197

См. об этом, например: Tritjof Haft. Strafrecht. Besonderer Teil. Die wichtigsten Tatbestande des Besonderen Teiles des Strafgesetzbuches. MUnchen, 1982. S. 32, 49.

198

См.: Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой и Ф. М. Решетникова. М., 1998. С. 142.

199

См., например: Рахунов Р. Д. Независимость судей в советском уголовном процессе (Правовые вопросы). М., 1972. С. 6.

200

Лебедев В. Становление судебной власти и судебной системы России: проблемы достижения, перспективы И Уголовное право. 1998 № 1. С. 8.

201

См., например: О Конституционном Суде Российской Федерации. Федеральный конституционный закон РФ от 21 июля 1994 г. № 1-ФКЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1994. № 13. Ст. 1447; 2001. № 7. Ст. 607; Об арбитражных судах Российской Федерации. Федеральный конституционный закон РФ от 28 апреля 1995 г. № 1-ФКЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 15. Ст. 1589; О судебной системе Российской Федерации. Федеральный конституционный закон РФ от 31 декабря 1996 г. № 1-ФКЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 1. Ст. 1; О статусе судей Российской Федерации. Закон РФ от 26 июня 1992 г. № 3132-1 с послед, изм. и доп. // Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1992. № 30. Ст.1792; Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 26. Ст. 2399; 1999. № 29. Ст. 3690; и др.

202

Судебная реформа только началась. Обзор выступлений участников научно-практической конференции «Проблемы судебной власти в СССР» // Вестник Верховного Суда СССР. 1991. № 9. С. 18.

203

Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1989. № 50. Ст.1477; Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1992. № 47. Ст. 2664; 1993. № 33. Ст. 1313.

204

См., например: Российское уголовное право. Особенная часть / Под ред. А. В. Наумова и В. Н. Кудрявцева. М., 1997. С. 397; Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 9; и др.

205

См.: Словарь русского языка. М., 1981. Т. 1. С. 187.

206

См. об этом: Намнясев В. В. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования в Российском уголовном праве: Автореф. лис.... канд. юрид. наук. Волгоград, 1999. С. 8.

207

См.: Архив Ярославского областного суда за 1998 год. Дело № 2-138.

208

См.: Мальцев В. В. Ответственность за воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования // Законность. 1997. № 12. С. 13.

209

На общественную опасность злоупотребления адвокатами своими процессуальными правами и невыполнения ими обязанностей по защите обращает внимание Н. А. Егорова, предлагающая в целях предотвращения подобного поведения дополнить УК РФ ст. 2941. На наш взгляд, целесообразнее это сделать, дополнив соответствующим образом ст. 294 УК РФ (См.: Егорова Н. Если адвокат покидает зал судебного заседания // Российская юстиция. 1998. № 5. С. 53).

210

См.: Курс уголовного права. Особенная часть. Т. 5 / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. С.167.

211

Кравченко Ф. Презумпция невиновности в свете газетных и журнальных публикаций Н Российская юстиция. 1997. № 10. С. 27.

212

Там же.

213

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 719.

214

См., например: Троллейбусное право // Известия. 1990. 22 мая; Кулагин В. Толпой против суда // Известия. 1990. 31 окт.; Он же. Суд в милицейской осаде // Известия. 1990 15 нояб.; Колбая Г. О независимости суда // Вестник Верховного Суда СССР. 1991. С. 7; и др.

215

Подробно об уголовном преследовании за неуважение к суду по американскому праву см.: Джусоев Г Суд требует уважения // Советская юстиция. 1992. № 7-8. С. 32-33.

216

Мальцев В. Указ. соч. С. 13.

217

Там же. Аналогично: Намнясев В. В. Формы вмешательства в деятельность правосудия и предварительного расследования по результатам социологического исследования // Уголовное законодательство: история и современные проблемы. Волгоград, 1998. С. 97.

218

См.: Мальцев В. Указ. соч. С. 16.

219

См., например: Петровский А. Как нам защитить участников судебного разбирательства? // Советская юстиция. 1991. № 16. С. 13.

220

См., например: Строгович М. С. Независимость судей и их подчинение только закону // Проблемы судебной этики. М., 1974. С. 39; Рахунов Р. Д. Независимость судей в советском уголовном процессе. М., 1972. С. 72; Добровольская Т. Н. Принципы советского уголовного процесса. М., 1971. С. 166; Мотовиловкер Я. О. Основные уголовно-процессуальные функции. Ярославль, 1976. С. 73; и др.

221

Аналогичное мнение см.: Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Под ред. Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 682.

222

О проблемах реализации данного положения см., в частности: Супонев Ю. А. Проблемы процессуальной самостоятельности следователя в новом УПК РФ // Проблемы обеспечения прав участников процесса по новому Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации / Под ред. С. А. Шейфера. Самара, 2003. С.101-107.

223

В юридической литературе правильно, на наш взгляд, указывается на необходимость закрепления гарантий процессуальной независимости следователя в процессуальном законе в общей формуле: «Постороннее воздействие на следователя запрещается и влечет за собой ответственность по закону» (см.: Жуковский В. М. Процессуальная независимость следователя и некоторые ее гарантии // Предварительное следствие в условиях правовой реформы. Волгоград, 1991. С. 44). В то же время подчеркнем, что такую гарантию следует распространить не только на следователя, но и на дознавателя, хотя объем процессуальной самостоятельности данного лица значительно меньше.

224

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 43-44.

225

Басков Б. Суд не на осуд, а на рассуд // Советская юстиция. 1989. № 7. С. 10-12.

226

См.: Намнясев В. В. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования в Российском уголовном праве: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Волгоград, 1999. С. 19-20.

227

См.: Там же.

228

См. об этом: Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Под ред. Л. Л. Кругликова М., 1999. С. 682-683, и др.

229

См.: Уголовное право. Особенная часть. Учебник для вузов / Под ред. проф. И. Я. Козаченко, проф. З. А. Незнамова, доц. Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 624.

230

См., например: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 43; Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 10; и др.

231

Говоря о целесообразности выделения положений ст. 277, 295 и 317 УК в отдельные нормы, Э. С. Тенчов и А. С. Драченов пишут, что этому может быть только одно объяснение: ч. 4 ст. 66 УК не позволяет применять смертную казнь и пожизненное лишение свободы в случаях неоконченного преступления, а разработчики УК попытались преодолеть данное препятствие в трех указанных специальных нормах (см.: Тенчов Э. С., Драченов А. С. Оконченное преступление с точки зрения законодательной техники // Вопросы юридической техники в уголовном и уголовно-процессуальном законодательстве. Ярославль, 1997. С.7).

232

Агузаров Т. Уголовная ответственность за посягательство на неприкосновенность судьи // Уголовное право. 2003. № 2. С. 7.

233

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 1. Ст. 1.

234

См., например: О мировых судьях в Российской Федерации. Федеральный закон Российской Федерации от 17 декабря 1998 г. № 188-ФЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1998. № 51. Ст. 6270; О статусе судей в Российской Федерации. Закон Российской Федерации от 26 июня 1992 г. № 3132-1 с последующими изм. и доп. // Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации. 1992. № 30. Ст. 1792; Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. №26. Ст. 2399; 1999. Ст. 3690.

235

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия, понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 17.

236

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 463.

237

См., например: Кулешов Ю. И. Правосудие как объект уголовно-правовой охраны: история и современность // Правоведение. 1999. № 4. С. 88. Ю. И. Кулешов подчеркивает, что к этим лицам следует относить и присяжного заседателя, если он прямо не указан в уголовно-правовой норме.

238

См., например: Уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамовой, Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 623.

239

См., например: Чучаев А. И. Преступления против правосудия: Научно-практический комментарий. Ульяновск,. 1997. С. 13.

240

В современном русском языке глагол «участвовать» означает «иметь в чем-нибудь часть, быть товарищем в каком-нибудь деле, в какой-нибудь деятельности», а соответствующее ему существительное, характеризующее отвлеченный оттенок действия, — «участие» определяется как «состояние, означающее сотрудничество, совместную деятельность» (см.: Словарь русского языка. Т. 4. / Под ред. Л. Л. Крутика, В. В. Замкова. М., 1961. С. 738).

241

УПК РФ в отличие от УПК РСФСР 1960 г. не предусматривает возможности участия в отправлении правосудия народных заседателей. Однако в ст.7 Федерального закона «О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации с изменениями от 26 апреля 2002 года предусматривалось сохранение данного института до 1 января 2004 г. (См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 2001).

242

Такому серьезному изменению в уголовном процессе предшествовала долгая дискуссия, касающаяся форм народного участия в отправлении правосудия. Подробно об этом см.: Тарасов А. А. Современные проблемы народного участия в правосудии // Проблемы обеспечения прав участников процесса по новому Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации. Самара, 2003. С. 53-63.

243

Собрание законодательства Российской Федерации. 2000. № 2. Ст. 158.

244

См.: п. 9 ст. 2 Федерального закона «О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации». Федеральный закон Российской Федерации от 18 декабря 2001 г. с изм. от 26 апреля 2002 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 2001; О введении в действие Гражданско-процессуального кодекса Российской Федерации. Федеральный закон Российской Федерации от 14 ноября 2002 г. № 137-ФЗ. (статья 2) / Собрание законодательства Российской Федерации. 2002. № 46. Ст. 4531.

245

См.: Агузаров Т. Указ. соч. С. 7-8.

246

См.: Там же.

247

См.: Там же.

248

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации: В 2 т. / Под ред. О. Ф. Шишова. М., 1998. Т. 2. С. 429.

249

См.: Агузаров Т. Указ. соч. С. 8.

250

Российская газета. 1995. 25 нояб.; 1999. 17 февр.

251

См.: Колосович С. А. Участники уголовного судопроизводства в свете нового УПК РФ // Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: проблемы законодательства, теории и практики: Сборник научных трудов. Волгоград, 2002. С. 16.

252

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С.19.

253

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 30. Ст. 3591.

254

См.: Там же. Ст. 3590.

255

Там же.

256

См.: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С.20.

257

Бюллетень Верховного Суда РФ. 1999. № 3. С. 3.

258

Так, по В. И. Далю, глагол «посягать» означает «посягнуть на что, покушаться, дерзать, замышлять, умышлять, намеривать, или притязать, изъявлять требования» (Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. М., 1980. С. 352).

259

См.: Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А. П. Евгеньевой. 2-е изд., испр. и доп. М., 1983. Т. 3. С. 328.

260

См.: Бородин С. В. Квалификация убийств по советскому уголовному праву. М., 1963. С. 51.

261

Гришанин П. Ф., Журавлев М. П. Преступления против порядка управления. М., 1963. С. 30.

262

Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924-1970. М., 1970. С. 481-482.

263

См.: О применении судами законодательства об ответственности за посягательства на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции, народных дружинников, а также военнослужащих в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка. Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 22 сентября 1989 г. // Там же. 1989. № 6. С. 11; О судебной практике по делам о посягательстве на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции, народных дружинников и военнослужащих в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка. Постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 24 сентября 1991 года // Там же. 1991. № 12. С. 6.

264

Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 1993. № 2. С. 4.

265

См.: Там же. 1999. № 3. С. 2-6.

266

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1997 г. Дело № 2-126.

267

Досюкова Т. В. Некоторые вопросы уголовно-правового обеспечения прав и интересов сотрудников правоохранительных органов // Уголовно-правовая охрана и ее оптимизация: Научно-практ. конф., поев, памяти проф. А. Н. Красикова (20-21 марта 2003 г.) / Под ред. Б. Т. Раэгильдиева. Саратов, 2003. С. 156.

268

Там же.

269

О значении стадии возбуждения уголовного дела подробнее см.: Вицин С. Институт возбуждения дела в уголовном судопроизводстве // Российская юстиция. 2003. № 6. С. 54-56.

270

См.: О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации. Федеральный закон РФ от 8 декабря 2003 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 2003 № 50.

271

См., например: Российское уголовное право. Особенная часть / Под ред. 6. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 338; Агузаров Т. Уголовная ответственность за посягательство на неприкосновенность судьи // Уголовное право. 2003. № 2. С. 8; и др.

272

Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1991. № 12. С. 6.

273

Харисов К. Н. Ответственность за преступное вмешательство в деятельность лиц, осуществляющих правосудие и уголовное преследование: проблемы теории и законотворчества: Автореф, дис.... канд. юрид. наук. Казань, 2004. С. 22.

274

См.: Милюков С. Ф. Российское уголовное законодательство: опыт критического анализа. СПб., 2000. С. 268.

275

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. А. В. Наумова и В. Н. Кудрявцева. М., 1996. С. 712.

276

См., например: Чучавв А. И. Указ. соч. С. 16.

277

Представляется справедливым замечание Л. В. Сердюка о том, что неверно толкование объекта угрозы в зависимости от того, что входит в ее содержание. «Если угрожают поджечь дом, то страдает не собственность... а личность, так же как и при угрозе убийством» (Сердюк Л. В. Криминологическое и уголовно-правовое исследование насилия. Автореф дис. ... д-ра юрид. наук. Саратов, 2003. С. 38).

278

См.: Амиров К. Ф., Сидоров Б. В., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 167.

279

См.: Асликян С. Э. Уголовно-правовое обеспечение реализации конституционных принципов правосудия: Дис.... канд. юрид. наук. М., 2003. С. 111.

280

На тот момент ст. 176^2 УК РСФСР предусматривала ответственность за угрозу убийством, насилием или уничтожением имущества по отношению к судье, народному заседателю, присяжному заседателю, а равно их близким родственникам в связи с осуществлением ими правосудия.

281

См.: Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 1995. № 5. С. 12-13.

282

См.: Новый Уголовный кодекс Франции. М., 1993. С. 180-181.

283

Соотношение между ст. 296 УК и ст. 309 УК подробно описано при анализе ст. 309 УК.

284

За необходимость указания в ст. 296 УК признака законности деятельности, в связи с которой высказывается угроза, выступил, в частности, С. Ф. Милюков (См.: Милюков С. Ф. Российское уголовное законодательство: опыт критического анализа. Спб., 2000. С. 269-270).

285

Брусницын Л. В. Международно-правовые и конституционные основы обеспечения безопасности лиц, содействующих уголовному правосудию // Государство и право. 1996. № 3. С. 107-108.

286

См.: Ожегов С. И., Шведова Н. /О. Толковый словарь русского языка. М., 2002. С. 354.

287

Стерехов Н. В. Ответственность за угрозу по советскому уголовному праву: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Свердловск, 1972. С. 11.

288

См., например: Курс уголовного права. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. Т. 5. С. 161.

289

См.: Там же.

290

Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть Общая. М., 1994. Т. 1. С. 292.

291

См.: Друзин А. Угроза как признак преступления, предусмотренного ст. 321 УК РФ // Уголовное право. 2003. № 1. С. 23.

292

См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 57.

293

Подобное мнение высказано и другими авторами (см., в частности: Крашенинников А. А. Угроза в уголовном праве России: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 2002. С.12; Амиров К. Ф., Сидоров Б. 6., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 175, и др.).

294

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 23.

295

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Под ред. Л. Л. Кругликова. 2-е иэд., перераб. и доп. М., 2004. С. 721.

296

См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 59.

297

См.: Там же. С. 58.

298

См., например: Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 721.

299

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 58.

300

См., например: Чучавв А. И. Указ. соч. С. 16; Курс уголовного права. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. Т. 5. С. 161; Амиров К. Ф., Сидоров Б. В., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 175-176.

301

Сердюк Л. В. Указ. соч. С. 38. Сходное мнение относительно реальности угрозы высказано А. Друзиным. Автор пишет, что «реальность угрозы есть не что иное, как ее способность вызывать у потерпевшего убеждение в своей осуществимости» (Друвин А. Угроза как признак преступления, предусмотренного ст. 321 УК РФ // Уголовное право. 2003. № 1. С. 24.).

302

См. об этом: Шарапов Р. Д. Уголовно-правовая характеристика физического насилия: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. СПб., 1999. С. 7.

303

См.: Ткаченко В. И. Насилие, не опасное и опасное для жизни и здоровья // Государство и право. 1992. № 12. С. 79-80.

304

См.: Там же. С. 82.

305

См.: Новое уголовное право России. Особенная часть: Учебное пособие. М., 1996. С. 335.

306

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 68.

307

Курс уголовного права. Особенная часть. Т. 5: Учебник для вузов / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. С. 163.

308

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А В. Галаховой. М., 2003. С. 63.

309

Горелик А. С. Конкуренция уголовно-правовых норм: Учебное пособие. 2-е изд., испр и доп. Красноярск, 1998. С. 72.

310

В практике применения ст. 1762 УК РСФСР встречались случаи квалификации по указанной статье случаев насилия по отношению к субъектам процессуальной деятельности, которые не сопровождались угрозой. Так, определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РФ от 24 апреля 1997 г по делу Л. признано обоснованным осуждение последнего по ч. 2 ст. 1762 УК РСФСР. Л. признан виновным в том, что во время производства судебным исполнителем Мажами описи имущества за долги сына он в состоянии опьянения схватил потерпевшую за руки и с применением силы вывел из квартиры. Мажами были причинены легкие телесные повреждения, не повлекшие расстройства здоровья (См.: Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 1997. № 11. С. 11).

311

В юридической литературе верно отмечается, что конструкция квалифицированного состава, использованная, в частности, и при построении ч. 3 и 4 ст. 296 УК («то же деяние, совершенное...»), сне единственная в уголовном законодательстве», что возможна ситуация, когда квалифицирующие признаки одновременно выполняют фундаментальную и дифференцирующую роль, т. е. являются, с одной стороны, одним из компонентов основания ответственности, а с другой — служат для моделирования более опасной разновидности посягательств (см.: Кругликов Я. Я., Василевский А. В. Дифференциация ответственности в уголовном праве. СПб., 2003. С. 176). Именно такую конструкцию квалифицированного состава предлагается использовать применительно к ч. 3 и 4 ст. 296 УК.

312

См.: Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса: Дис. ... канд. юрид. наук. Махачкала, 2001. С. 189-190.

313

Кругликов Я Л., Васильевский А. В. Указ соч. С. 190.

314

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 17. Ст. 1471.

315

Мальцев В. Уголовно-правовая охрана должностных лиц и граждан в связи со служебной или общественной деятельностью//Законность. 1996. Na 1. С. 17-18.

316

За разглашение сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении должностного лица правоохранительного или контролирующего органа, не являющегося участником уголовного процесса, предусмотрена ответственность иной статьей УК ст. 320 УК).

317

Ранее мы разделяли противоположную позицию (см.: Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. Волгоград, 1999. С. 229). Аналогичное мнение высказано Ю. И. Кулешовым (см.: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 36-37).

318

См.: Колосович С. А. Участники уголовного судопроизводства в свете нового УПК РФ II Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: проблемы законодательства, теории и практики. Сборник научных трудов. Волгоград, 2002. С. 17.

319

См. об этом подробно: Шапакидзе В. Я. Обеспечение процессуальной безопасности частных лиц в досудебном уголовном производстве: Дис. ... канд. юрид. наук. Волгоград, 2002. С. 28.

320

Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 17. Ст. 1455; 1998. № 30 Ст. 3613; 1999. № 2. Ст. 238; 2000. № 10. Ст. 1067.

321

См.: Там же.

322

См.: Там же.

323

Там же. 1997. № 30. Ст. 3591.

324

Там же. Ст. 3590.

325

См.: Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. №16. Ст. 503.

326

См.. Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 33. Ст. 3349.

327

См.: Там же. № 29. Ст. 2759.

328

Подробно о проблемах применения процессуальных мер безопасности и их эффективности см., например: Шапошников А. Ю., Шапошникова И. А. Проблема обеспечения безопасности участников уголовного процесса по УПК РФ // Проблемы обеспечения прав участников процесса по новому Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации. Самара, 2003. С. 159-166; Епихин А. Правовое регулирование мер безопасности участников процесса И Законность. 2003. № 5. С. 45-48; Он же. Общие условия эффективности функционирования безопасности личности в уголовном судопроизводстве // Уголовное право. 2003. № 4. С. 69-70; Брусницын Л. Обеспечение безопасности участников процесса; возможности и перспективы развития УПК// Российская юстиция. 2003. № 5. С. 48-50.

329

См.: Российские вести. 1996. 14 марта.

330

Подробнее об этом см.: Шапошников А. /О., Шапошникова И. А. Указ. соч. С. 164-165.

331

Подробнее об этом см.: Палеев М. Почему Президент России отклонил Закон о защите потерпевших и свидетелей // Российская юстиция. 1998. № 1. С. 8.

332

Отсутствие реальной возможности обеспечить безопасность участников уголовного процесса признают и практические работники. Так, по данным опроса, проведенного В. А. Булатовым, 94% следственных работников заявили об этом, более 85% из них пожелали скорейшего принятия закона о защите участников процесса и иных лиц (см.: Булатов В. А. Обеспечение следователем прав, законных интересов и безопасности потерпевших и свидетелей: Автореф. дис. ...канд. юрид. наук. Волгоград, 1999 С. 24-25).

333

См., например: Чучаев А. И. Преступления против правосудия: научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 61; Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 37.

334

Мальцев В. Уголовно-правовая охрана должностных лиц и граждан в связи со служебной или общественной деятельностью// Законность. 1996. № 1. С. 18.

335

См.: Чучаев А. И. Преступления против правосудия: научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 61-62.

336

См.: О государственной тайне. Закон РФ от 21 июля 1993 г. в редакции Федерального закона Российской Федерации от 6 октября 1997 года // Российская газета. 1993. 21 сент.; Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 41. Ст. 4673.

337

См., например: Чучавв А. И. Преступления против правосудия: научно-практический комментарий. Ульяновск. 1997. С. 32; Уголовное право России. Часть Особенная. / Под ред. Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 687; Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск 2001. С. 38; Курс уголовного права. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова М., 2002. Т. 5. С. 183; и др.

338

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка 4-е изд. М., 1999. С 644.

339

Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 17. Ст. 1455.

340

Иванников И. От Гегеля до наших дней // Российская юстиция. 1998. № 5. С. 6.

341

Лупинская П., Радушная Н. В защиту чести и достоинства суда // Советская юстиция. 1989. № 15. С. 18.

342

Российское законодательство X—XX вв. Акты Земских соборов. М., 1985. Т. 3. С. 113, 297.

343

Такая позиция высказана, в частности, К. Н. Харисовым (см.: Харисов К. Н. Указ, соч. С. 24).

344

Например, в странах англосаксонской системы права понятие «неуважение к суду» охватывает собой любое вмешательство в отправление правосудия: преждевременные публикации о процессе, переговоры с присяжными, давление на стороны и свидетелей, недозволенное поведение в суде, неподчинение приказу суда и т. д Британский закон о неуважении к суду 1981 г. даже ввел правило «строгой ответственности», согласно которому лицо отвечает за вмешательство в отправление правосудия независимо от того, преследовало ли оно цель такого вмешательства (подробнее об этом см.: Власов И. Независимость судей — гарантия правосудия // Советская юстиция. 1992. № 13-14. С. 29; Джусоев Г. Указ. соч. С. 32-33).

345

См.: Лобанова Л. Уголовная ответственность за неуважение к суду // Российская юстиция. 1998. № 8. С.10.

346

Понятие «участники судебного разбирательства», думается, не следует отождествлять с понятием «участники судопроизводства», поскольку последнее охватывает всех носителей процессуальных прав и обязанностей, независимо от стадии, в которой они принимают участие. Между тем, такое отождествление иногда встречается в юридической литературе (см., например: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 28-29).

347

См.: Амиров К. Ф., Сидоров Б. В., Харисов К. Н. Ответственность за преступное вмешательство в деятельность лиц, осуществляющих правосудие и уголовное преследование: проблемы теории и законотворчества. Казань, 2003. С. 195-196.

348

См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Д. Толковый словарь русского языка. М., 1997. С. 822.

349

См.: Архив Ярославского областного суда за 1997 г. Дело № 2-97.

350

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 722.

351

См., например. Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред А. В. Наумова М., 1996. С. 713; Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 70; и др.

352

См.: Новое уголовное право России Особенная часть. М., 1996. С. 329.

353

Амиров К. Ф.( Сидоров б. В., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 198-199.

354

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1996 г. Дело № 2-103.

355

Горелик А. С. Замечания по Проекту Особенной части Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации (в Проекте Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации): Сборник научных статей и тезисов. Ярославль, 1994. С. 31.

356

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов 2-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 722.

357

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1996 г. Дело № 2-96.

358

См.: Новый Уголовный кодекс Франции. М., 1993. С. 185.

359

К. Ф. Амиров, Б. В. Сидоров, К. Н. Харисов, характеризуя приведенные положения УК Франции, отмечают, что в качестве квалифицирующего признака состава преступления законодатель указывает на место (зал судебного заседания) и время (период судебного разбирательства) его совершения (см.: Амиров К. Ф., Сидоров Б. В., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 202). Вряд ли с авторами можно полностью согласиться. Безусловно, верно, что речь идет об оскорблении в период судебного разбирательства. Однако место совершения преступления, думается, не имеет значения. Скажем, оскорбительные высказывания могут доноситься из коридора, с улицы и т. д. Общественная опасность посягательства в последнем случае будет такой же: страдает одновременно и авторитет судебной власти, и ее независимость.

360

См.: Голоднюк М. Вопросы развития законодательства о преступлениях против правосудия // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 1996. № 6. С. 21.

361

Некоторые авторы отнеслись к выделению данного вида клеветы в специальный состав неодобрительно. Так, А. И. Рарог отмечает, что подобное решение противоречит принципу равенства граждан перед законом (см.: Рарог А. И. Способы уголовно-правовой охраны личности // Уголовно-правовая охрана личности и ее оптимизация: Научно-практ. конф., поев, памяти проф. А. Н. Красикова (20-21 марта 2003 г.) / Под ред. Б. Т. Разгильдиева. Саратов, 2003. С. 77).

362

См., например: Амиров К Ф., Сидоров Б. В., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 204.

363

См.: Там же. С. 205.

364

Необходимые пояснения относительно названных понятий см. в § 2 настоящей главы.

365

См., например: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 33-34; Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Отв. ред. А. В. Галахова. М., 2003. С. 79; Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. М., 2004. С. 723; и др.

366

См.: п. 14 постановления № 4 Пленума Верховного Суда РСФСР «О практике рассмотрения судами жалоб и дел о преступлениях, предусмотренных ст. 112, ч. 1 ст. 130 и 131 УК РСФСР» от 25 сентября 1979 г. в ред. постановлений Пленума от 21 декабря 1993 г. № 11, 25 октября 1996 г. № 10 // Судебная практика к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В.М. Лебедева. М., 2001. С. 595.

367

См.: п. 2 постановления № 11 Пленума Верховного Суда РФ «О некоторых вопросах, возникающих при рассмотрении судами дел о защите чести и достоинства, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» от 18 августа 1992 г. // Сборник постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации 1961-1996. М., 1997. С. 117-118.

368

См., например: Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1995. № 9. С. 10; Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 3. С. 21-22; и др.

369

См.: Сборник постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации 1961-1996. М., 1997. С.117-118.

370

Новый иллюстрированный энциклопедический словарь / Под ред. В. И. Бородулина, А. П. Горкина, А. А. Гусева, Н. М. Ланда и др. М., 2003. С. 610.

371

Подобное суждение подвергалось в юридической литературе критике. Однако приводимый при этом аргумент нам представляется неубедительным. Так, К. Ф. Амиров, Б. В. Сидоров и К. Н. Харисов размышляют следующим образом: «То обстоятельство, что законодатель связывает совершение клеветнических действий с рассмотрением Или предварительным расследованием дел либо исполнением потерпевшими приговора, решения суда или иного судебного акта, указывает на цель воспрепятствования осуществлению ими своей служебной деятельности, входящей в круг их полномочий, Их обязанностей, либо на мотив мести за такую деятельность» (Амиров К. Ф., Сидоров Б. В., Харисов К. Н. Указ. соч. С. 211). На наш взгляд, данное заключение, будь Оно высказано относительно других составов преступлений, скажем, предусмотренного от. 295 УК, было бы абсолютно верным. Что же касается ст. 298 УК, то она, как Представляется, допускает и более широкое толкование рассматриваемого признака. Когда содержанием клеветнических измышлений оказывается негативное поведение судьи в процессе рассмотрения того или иного дела, авторитет суда страдает независимо от того, стремится ли виновный отомстить судье, обелить себя в глазах окружающих, вызвать интерес к собственной персоне или руководствуется еще какими-либо побуждениями.

372

Чучаев А. И. Указ. соч. С. 21.

373

В литературе правильно отмечается, что данный квалифицирующий признак не единственное отягчающее обстоятельство, которое законодателю следовало бы учесть при конструировании квалифицированных составов преступления. Так, К. Ф. Амиров, Б. В. Сидоров и К. Н. Харисов, ссылаясь на зарубежное законодательство (в частности, на ст. 207 УК Испании и ч. 2 § 111 УК Австрии), а также учитывая положение ч. 2 ст. 129 УК РФ, предлагают предусмотреть в качестве квалифицирующего признака рассматриваемого вида клеветы совершение этого преступления путем публичного выступления, публично демонстрируемого произведения или в средствах массовой информации (См.: Амиров К. Ф,, Сидоров Б. В., Харисов К. И. Указ, соч. С. 211). Действительно, «тиражирование» клеветы значительно повышает степень ее общественной опасности и в том случае, если она осуществлена в связи с осуществлением правосудия, предварительного расследования либо исполнения судебного акта.

374

В п. 22 ст. 5 УПК РФ обвинение определено как «утверждение о совершении определенным лицом деяния, запрещенного уголовным законом, выдвинутое в порядке, установленном настоящим Кодексом».

375

См.: Архив Ярославского областного суда за 1998 г. Дело № 2-58.

376

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 1998. № 8. С. 6.

377

Курс уголовного права. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. Т. 5. С. 180.

378

Жуковский В. М. Процессуальная независимость следователя и некоторые ее гарантии // Предварительное следствие в условиях правовой реформы. Волгоград, 1991. С. 41.

379

См., например: Уголовное право России. Особенная часть / Под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1993. С. 448.

380

Уголовный кодекс Российской Федерации: Научно-практический комментарий / Под ред. Л. Л. Кругликова и Э. С. Тенчова. Ярославль, 1994. С. 502.

381

Фатьянов А. А. Тайна как социальное и правовое явление // Государство и право. 1998. № 6. С. 5.

382

См., например: Курс уголовного права. Часть Особенная. Л., 1978. Т. 4. С. 373; Аналогично: Уголовный кодекс Российской Федерации: Научно-практический комментарий. Ярославль, 1994. С. 502.

383

Правы, на наш взгляд, ученые, обращающие внимание на то, что не соответствует закону запрет адвокату сообщать содержание материалов дела подзащитному и распространение на их свидания правил о недопустимости разглашения данных предварительного расследования. Иначе свидание с обвиняемым, как и вообще защита на предварительном следствии с момента предъявления обвинения вообще была бы лишена смысла (см., например: Ривлин А. Я Организация прокуратуры в СССР. Киев, 1974. С. 66; Стецовский Ю. И. Уголовно-процессуальная деятельность защитника. М., 1982. С. 37).

384

Колосович С. А. Участники уголовного судопроизводства в свете нового УПК РФ // Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: проблемы законодательства, теории и практики. Сборник научных трудов. Волгоград, 2002. С. 16.

385

См.: Права человека: Сборник универсальных и региональных международных документов. М., 1990. С. 31.

386

В юридической литературе высказывались предложения об исключении анализируемого состава преступления из числа уголовно наказуемых деяний. При этом отмечалось, что меры уголовно-правового воздействия не соответствуют характеру и степени общественной опасности данного посягательства (см., например: Сахаров А Носкова Н. Преступления против правосудия // Социалистическая законность. 1987. № 11. С. 47). Эту позицию разделяли и составители Проекта Уголовного кодекса, подготовленного группой ученых и практиков при Министерстве юстиции РФ, в котором ответственность за разглашение данных предварительного расследования не предусматривалась. Полагаем, что законодателю следовало бы более внимательно отнестись к данному мнению. Не случайно многие уголовные кодексы зарубежных стран норм, подобной нашей ст. 310 УК, не содержат. Но на наш взгляд, если какими-либо соображениями можно оправдать сохранение в УК подобной статьи, то ничем нельзя обосновать сохранение данного состава в прежней конструкции.

387

Такая же позиция выражена в работе Ю. И. Кулешова. Автор при этом верно обращает внимание на необходимость различать понятия «прекращение уголовного дела (преследования)» и приостановление производства по делу. «В последнем случае, — пишет он, — данная лицом подписка о неразглашении данных предварительного следствия действует на всем протяжении этого времени и может быть отменена только решением лица, производящего расследование по делу, или прокурором» (Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С.108).

388

В отличие от УПК РСФСР, УПК РФ прямо определяет порядок предупреждения о недопустимости разглашения данных предварительного расследования не только применительно к следствию, но и к дознанию, уполномочивая дознавателя на осуществление соответствующих процессуальных действий. Однако фигура дознавателя функционирует лишь в процессе дознания по делам, по которым предварительное следствие необязательно (ч. 1 ст. 41, п. 1 ч. 2 ст. 40 УПК). При осуществлении дознания по делам, по которым предварительное следствие обязательно, также может возникнуть потребность в запрещении участникам неотложных следственных действий разглашать полученные в ходе этих действий данные. Но осуществляются такие действия не только указанными в ч. 2 ст. 161 УПК лицами, но и органами дознания (п. 2 ч. 2 ст. 40 УПК), которые не уполномочены процессуальным законом предупреждать участников уголовного судопроизводства о недопустимости разглашения данных предварительного расследования. Вряд ли этот пробел может быть восполнен с помощью аналогии уголовно-процессуального закона, поскольку обязательным правилом, которое следует выполнять при его применении, является соблюдение прав и законных интересов граждан. А в указанном случаем без ограничения прав не обойтись. В целях обеспечения конфиденциальности данных, полученных в результате неотложных следственных действий, представляется необходимым внести соответствующие дополнения в ч. 2 ст. 161 УПК.

389

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С.108; См. также: Курс уголовного права. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. Т. 5. С. 182.

390

См.: Новое уголовное право России. Особенная часть, М., 1996. С. 336.

391

Уголовный кодекс Российской Федерации: Научно-практический комментарий. Ярославль, 1994. С. 502.

392

См., например: Ткачвнкова Л. Грустные мысли о следствии II Законность. 1998. № 5 С. 23.

393

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 65.

394

Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 737.

395

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 70.

396

Курс советского уголовного права (Часть Особенная) / Отв. ред. Н. А. Беляев. Л., 1978. Т. 4. С. 336.

397

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 469-470.

398

Курс советского уголовного права. Часть Особенная / Ред. кол. А. А. Пионтковский, П. С. Ромашкин, В. М. Чхиквадзе. М., 1971. Т. VI. С. 110-111.

399

Чучаев А. Преступления против правосудия. Ульяновск, 1997. С. 24; Уголовное право России. Часть Особенная / Отв. ред. Л. Л. Кругликов М., 1999. С. 690 и др.

400

Денисов С. А. Актуальные проблемы уголовной ответственности за преступления против правосудия. Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. СПб, 2002. С. 41-42.

401

Уголовный кодекс Российской Федерации. Комментарий / Отв. ред В. И. Радченко; науч. ред А. С. Михлин. М., 2000. С. 725.

402

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 87.

403

Там же. С. 87-88.

404

Уголовный кодекс Российской Федерации. Комментарий / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред А. С. Михлин. М., 2000. С. 725-726.

405

Сверчков В. Ответственность за незаконное прекращение уголовного дела // Российская юстиция. 2000. № 3. С. 43. Заметим попутно, что одной из мер борьбы с произвольным прекращением уголовных дел стала отмена ст. 77 УК, которая позволяла следователям освобождать от ответственности вследствие изменения обстановки (чем они пользовались широко и не всегда обоснованно), и введение ст. 801 УК, в соответствии с которой по данной причине можно освободить только от наказания и сделать это может только суд.

406

Чучаев А. Указ. соч. С. 28; Уголовное право России. Часть Особенная / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. М., 1999. С. 692; Уголовное право России. Особенная часть. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 1999. С. 401-402.

407

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации. Хабаровск, 2001. С. 53; Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. X. Д. Аликперова и Э Ф. Побегайло. М., 2001. С. 739.

408

Лобанова Я В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 94-95.

409

Сазонова Н. В. Латентная преступность: понятие, причины, измерение. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Красноярск, 2004. С. 10.

410

Там же. С. 15.

411

Российская газета. 2004. 3 июня. № 115.

412

Котин В.П. Провокация взятки (К проблеме совершенствования законодательства) // Государство и право. 1996. № 2. С. 82.

413

Мастерков А. А. Уголовно-правовые и криминологические аспекты провокационной деятельности. Автореф дис. ... канд. юрид. наук. Владивосток, 2000. С. 3.

414

Там же. С. 11.

415

Егорова Н. Провокация взятки либо коммерческого подкупа // Российская юстиция. 1997. № 8. С. 26.

416

Лобанова Я В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 81.

417

Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана процессуального порядка получения доказательств. Ульяновск, 2001. С. 89.

418

Волженкин Б. В. Служебные преступления. М., 2000; Макаров С. Д Коммерческий подкуп (Уголовно-правовое исследование). Иркутск, 1999 и др.

419

Егорова Н. Указ. соч. С. 26.

420

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия, теоретические проблемы. С. 82.

421

Радачинский С. Н. Уголовная ответственность за провокацию взятки либо коммерческого подкупа М.; Ростов н/Д, 2003. С. 39.

422

Там же. С. 54.

423

Волженкин Б. В. Служебные преступления. С. 273.

424

Егорова Н. Указ. соч. С. 27.

425

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия... С. 76.

426

Уголовное право России. Часть особенная. Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. М.р 1999. С. 705.

427

Волженкин Б. В. Служебные преступления. С. 273.

428

Егорова Н. Указ. соч. С. 27.

429

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 450.

430

Судебная практика к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В. М. Лебедева; науч. ред. С. В. Бородин. М., 2001. С. 1023.

431

Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло М., 2001. С. 747.

432

Курс уголовного права. Т. 5. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. С. 172.

433

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996, С. 480.

434

Радачинский С. Н. Указ. соч. С. 52-53.

435

Там же.

436

Котин В. П. Указ. соч. С. 85.

437

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 85.

438

Волженкин Б. В. Допустима ли провокация как метод борьбы с коррупцией? // Российская юстиция. 2001. № 5. С. 45.

439

Волженкин Б. В. Преступления против интересов службы по проекту Особенной части Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации. Ярославль, 1994. С. 22; Котин В. П. Указ. соч. С. 84; Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 86.

440

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание по советскому уголовному праву. Казань, 1975. С. 95.

441

Мастерков А. А. Указ. соч. С. 16.

442

Там же. С. 17.

443

http://hudoc.echr.coe.int/hudoc2doc2/heiud/199812/texeira_de_castro.jud_bati.doc Перевод на русский язык удостоверен нотариально.

444

Бушуев И. А. Ответственность за укрывательство преступлений и недоносительство. М., 1965. С. 59-60; Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство преступлений и недоносительство по советскому уголовному праву Казань, 1984. С. 36-37.

445

Блинников В. А., Устинов В. С. Лжесвидетельство: уголовно-правовые, криминологические, уголовно-процессуальные и криминалистические аспекты. Ставрополь, 1999. С. 59.

446

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 99-100.

447

Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство преступлений... С. 37-42.

448

Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1974. № 10. С. 9-10.

449

Обзор других мнений по поводу квалификации самооговора изложен дальше, при анализе признаков состава дачи заведомо ложных показаний (ст. 307 УК).

450

Гришаев П. И., Кригер Г. А. Соучастие по советскому уголовному праву. М., 1959. С. 218.

451

Бушуев И. А. Указ соч. С. 57; Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство... С. 68; Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 104-105.

452

Лобанова Л.В. Указ. соч. С. 105-107.

453

Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 7. С. 11-12.

454

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 107.

455

Бюллетень Верховного Суда СССР. 1976. № 3. С. 22.

456

Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство... С. 47-49.

457

Бюллетень Верховного Суда РФ. 1995. № 4. С. 9.

458

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов. 2-е иэд., перераб. и доп. М., 2004. С. 735.

459

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1997. С. 477; Сверчков В. Фальсификация доказательств // Законность. 2001. № 11. С. 11.

460

См.: Сверчков В. Фальсификация доказательств // Законность. 2001. № 11. С. 12; Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 124.

461

Словарь иностранных слов. Изд. 10-е стереотипное. М., 1983. С. 519.

462

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М., 1968. Т. 1. С.288-289; См. также: Шейфер С. А. Сущность и способы собирания доказательств в советском уголовном процессе. М., 1972. С. 4; Он же. Доказательства и доказывание по уголовным делам: проблемы теории и правового регулирования. Тольятти, 1998. С.37; Горский Г. Ф., Кокорев Л. Д., Элькинд П. С. Проблемы доказательств в советском уголовном процессе. Воронеж, 1978. С. 97-104; и др.

463

См.: Голунский С. А. Вопросы доказательственного права в Основах уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик // Вопросы судопроизводства и судоустройства в новом законодательстве Союза ССР. М., 1959. С. 131-135.

464

См., например: Лупинская П. А. Вопросы доказательственного права в теории и судебной практике // Развитие и применение уголовно-процессуального законодательства. Воронеж, 1987. С. 98; Будников В, Л. Юридические свойства доказательства в уголовном процессе // Современные проблемы уголовно-процессуального доказывания: Сб. статей. Волгоград, 2000. С. 41-42.

465

Чучаев А., Дворянсков И. Фальсификация доказательств // Уголовное право. 2001. № 2. С. 46.

466

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации Особенная часть. М., 1996. С. 477-478.

467

См.: Чучаев А. Дворянсков И. Указ соч. С. 46.

468

При установлении содержания признака искусственного создания доказательств обвинения применительно к составу привлечения заведомо невиновного к уголовной ответственности, предусматривавшемуся ранее в ст. 176 УК РСФСР, некоторые ученые включали в объем данного понятия уничтожение или изъятие из дела документов (см., например: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / Под ред. Ю. Д. Северина. М., 1984. С. 375).

469

По какому-то недоразумению нам приписывают предложение расширительно толковать термин «фальсификация», относя к способам данного преступления уничтожение или изъятие доказательств, отказ компетентного должностного лица в приобщении к делу имеющих значение данных (см.: Чучаев А., Дворянсков И. Указ. соч. С. 47). Заметим, что в работе, которая критикуется авторами (см.: Лобанова Я В. Преступления против правосудия... С. 139), мы утверждаем как раз обратное и вносим предложение о реформировании ст. 303 УК РФ.

470

Некоторые ученые полагают, что фальсификацию доказательств во всех случаях следует признавать оконченной с момента приобщения к делу фальсифицированного доказательства (см., например: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 125; Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 68; и др.).

471

Как отмечает А. Жеребцов, по 16 регионам России квалификационные коллегии установили факты фальсификации судебных документов и грубых нарушений процессуального законодательства (см.: Жеребцов А. Повышение авторитета судебной власти — главное в работе квалификационных коллегий судей // Российская юстиция. 1997. № 8. С. 6.). См. также: Полномочия суди прекращены // Там же. 1998. № 3. С. 50-51.

472

См.: Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 72.

473

Подробнее об этом см.: Панько Н. К. Деятельность адвоката — защитника по обеспечению состязательности Воронеж, 2000. С. 76-86.

474

Такое мнение высказано, например, в работах В. Сверчкова (см.: Сверчков В. Фальсификация доказательств // Законность. 2001. № 11. С.13); А. Чучаева и И. Дворянскова (См.; Чучаев А., Дворянсков И. Указ. соч. С. 48-49).

475

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 478.

476

Наумов А. В. О конкретизации тяжких последствий преступного деяния // Советская юстиция. 1972. № 11. С. 12.

477

См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 128.

478

См., например: Иванов В. Д. Уголовное законодательство Российской Федерации. Т. 3. Часть Особенная. Ростов н/Д, 1997. С. 148.

479

См.: Архив Волгоградского областного суда за 2002 г. Дело № 2-10.

480

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации... С. 130.

481

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М„ 2003. С. 139.

482

А. В. Галахова предлагает заменить термин «неправосудный» на более точный — «незаконный» (там же. С. 140).

483

Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 749.

484

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 80.

485

Уголовное право России. Особенная часть. Учебник / Под ред. А. И. Рарога. М., 1996. С. 384.

486

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 481.

487

Курс советского уголовного права (Часть Особенная). Л., 1978. Т. 4. С. 343-344.

488

Лобанова Я В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации... С. 132; Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред А. В. Галаховой. М., 2003. С. 140-141.

489

Курс советского уголовного права (Часть Особенная). Л., 1978. Т. 4. С. 342.

490

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 78.

491

На это правильно указывал ряд авторов (Рашковская Ш. С. Преступления против социалистического правосудия. М., 1957. С. 12; Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 749).

492

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин, И. В. Шмаров. М., 1996. С. 548; Чучавв А. И. Указ. соч. С. 45; Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 749; Курс уголовного права. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. Т. 5. С. 197; Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 142 и др.

493

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 133-134.

494

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 80-81.

495

Вопрос о возможности применения ст. 293 УК и перспективах криминализации неосторожного вынесения неправосудного приговора подробнее изложен в гл. I § 2 при характеристике общих признаков субъективной стороны преступлений против правосудия.

496

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 482; Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 81.

497

Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ ред. X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 750.

498

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 144.

499

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 246-247.

500

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 738.

501

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... Волгоград, 1997. С. 6.

502

Хан-Магомедов Д. О. Ответственность за заведомо ложный донос // Сов. юстиция. 1964. № 4. С. 18; Власов И. С., Тяжкова И. М. Ответственность за преступления против правосудия. М., 1968. С. 113; Курс советского уголовного права. Часть Особенная. Т. VI / Ред. коллегия А. А. Пионтковский, П. С. Ромашкин, В. М. Чхиквадзе. М., 1971. С. 138; Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание по советскому уголовному праву. Казань, 1975. С. 18; Курс советского уголовного права. Часть Особенная. Т. 4 / Отв. ред. Н. А. Беляев. Л., 1978. С. 360; Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Ульяновск, 1997. С. 47-46; Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 7 и др.

503

Кульберг Я. М. Преступления против правосудия. М., 1962. С. 37; Научно-практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. П. Н. Панченко. Н. Новгород, 1996. С. 317 и др.

504

Хан-Магомедов Д. О. Указ, соч С. 18. Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 8.

505

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 1997. С. 610; Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Б. Т. Разгильдиева и А. Н. Красикова. Саратов, 1999. С. 580.

506

Новиков В. Некоторые вопросы уголовной ответственности за заведомо ложный донос о совершении преступления (ст. 306 УК) // Уголовное право. 2003. № 1. С. 46.

507

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 8-9.

508

Векленко В. В. Заведомо ложный донос: вопросы уголовной ответственности И Преступления против правосудия: уголовно-правовые и уголовно-процессуальные аспекты. Омск, 1996. С. 45-47.

509

Юдушкин С. Ответственность за ложный донос // Сов. юстиция. 1974. № 2. С. 12.

510

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание ... С. 17.

511

Прошляков А. Д. Взаимосвязь материального и процессуального уголовного права. Екатеринбург, 1997. С. 57.

512

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия... С. 84.

513

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 11; Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 82; Преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 150.

514

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 12.

515

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 738.

516

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание ... С. 47.

517

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации с постатейными материалами / Под. общ. ред. С. И. Никулина. М., 2001. С. 957.

518

Блинников В. А., Устинов В. С. Лжесвидетельство: уголовно-правовые, криминологические, уголовно-процессуальные и криминалистические аспекты. Ставрополь, 1999. С. 52.

519

Бюллетень Верховного Суда РФ. 1998. № 4. С. 15.

520

Вестник Верховного Суда СССР. 1990. № 8. С. 17.

521

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 14.

522

Нафиев С., Васин А. Право на защиту — не беспредельно // Законность. 1999. № 4. С. 6-7.

523

Николаев М. Привлечение к уголовной ответственности за заведомо ложный донос // Законность. 2000. № 8. С. 25.

524

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 14-15.

525

Там же. С. 17.

526

Прошляков А. Д. Указ. соч. С. 52.

527

Следует учитывать, что факты принуждения к даче показаний в реальной жизни встречаются гораздо чаще, чем в судебной практике (подробнее об этом дальше при анализе ст. 302 УК).

528

Судебная практика к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В. М. Лебедева; науч. ред. С. В. Бородин М., 2001. С. 1078-1079.

529

Там же. С. 1079.

530

Там же. С. 1077-1078.

531

Кучер В. Г. Понятие и виды специальных норм Особенной части советского уголовного законодательства // Проблемы совершенствования советского законодательства. М.1990. Вып. 48. С. 114.

532

Горелик А. С. Конкуренция уголовно-правовых норм. Красноярск, 1998. С. 16.

533

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 22-23.

534

Комиссаров В. С. Терроризм, бандитизм, захват заложника и другие тяжкие преступления против безопасности общества по новому УК РФ. М., 1997. С. 84-85.

535

Новиков В. Указ. соч. С. 47.

536

Дворянсков И. В. Указ. соч. С. 94.

537

Егорова Н. Указ соч. С. 27-28.

538

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 141.

539

Болысов В. Что показало изучение дел о лжесвидетельстве // Советская юстиция. 1984. № 11. С. 12.

540

Уголовное право Особенная часть. Учебник для вузов / Отв. ред.: И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. М., 1997. С. 618-619.

541

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 88.

542

Блинников В. А., Устинов В. С. Указ. соч. С. 16-18.

543

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание ... С. 31-32.

544

Лобанова Я В. Уголовная ответственность за ложную информацию ... С. 29.

545

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 88.

546

Курс советского уголовного права. В 6 т. М., 1971. Т. VI. Преступления против государственного аппарата и общественного порядка. Воинские преступления / Ред. кол. А. А. Пионтковский, П. С. Ромашкин, В. М. Чхиквадзе. С. 144-145.

547

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 145; Блинников В. А., Устинов В. С. Указ. соч. С. 19.

548

Шумихин В., Борцов П. О правовом статусе свидетеля и потерпевшего // Советская юстиция. 1990. № 19. С. 18.

549

Рустамов X. Возродить институт присягательства // Российская юстиция. 1996. № 12. С. 18; Кадышвва Т., Ширинский С. Свидетелю в суде создать комфортные условия // Российская юстиция. 1999. № 5. С. 42.

550

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание ... С. 34; Стуканов А. Уголовные дела о лжесвидетельстве // Законность. 1966. № 1. С. 36; Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию... С. 31 и др.

551

Блинников В. А., Устинов В. С. Указ. соч. С. 66-68.

552

Стуканов А. Указ. соч. С. 36; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 740; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. С. И. Никулина, М., 2001. С. 958 и др.; Косякова Н. С. Лжесвидетельство // Государство и право. 2001. № 4. С. 70.

553

Сверчков В. Заведомо ложные показание, заключения эксперта или неправильный перевод // Законность. 2002. № 11. С. 10.

554

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание... С. 34-35.

555

Юдушкин С. Ложные показания // Социалистическая законность. 1975. № 10. С. 62.

556

Черных И. М. Ответственность за заведомо ложное показание // Советская юстиция. 1963. № 5. С. 15.

557

Косякова Н. С. Указ. соч. С. 67-68.

558

Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1977. № 2. С. 10.

559

Там же. 1971. №7. С. 12-13.

560

Практика прокурорского надзора при рассмотрении судами уголовных дел // Сборник документов. М., 1987. С. 393-394.

561

Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1979. № 4. С. 8-9.

562

Гальдман А. Право обвиняемого на защиту и обеспечение тайны следствия // Советская юстиция. 1992. № 23-24. С. 15.

563

Кокшаров С., Горелик А. Субъект лжесвидетельства и недоносительства // Советская юстиция. 1979. № 17. С. 10-11.

564

Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана процессуального порядка получения доказательств. Ульяновск, 2001. С. 149-150.

565

Кокшаров С., Горвлик А. Указ. соч. С. 10-11.

566

Туменко О. Почему не раскрываются преступления? // Законность. 1993. № 1. С. 4; Золотов Ю. Какой быть прокуратуре // Законность. 1998 № 4. С. 3-4.

567

Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство преступлений и недоносительство ... С. 42—43.

568

Кузьмина С. С. Самооговор: правовые и процессуальные аспекты И Правоведение. 1989. №6. С. 62-63.

569

Блинников В. А., Устинов В. С. Указ соч. С. 24-25.

570

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 77-80.

571

Хабибуллин М. X. Ответственность за укрывательство преступлений и недоносительство... С. 42.

572

Там же. С. 37.

573

Кузьмина С. С. Указ. соч. С. 63.

574

Косякова Н. С. Указ. соч. С. 69.

575

Дворянсков И. Б. Указ. соч. С. 146.

576

Сверчков В. Указ. соч. С. 11.

577

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 153; Дворянсков И. В. Указ, соч, С. 151.

578

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия... С. 160-164.

579

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 93.

580

Щадин Ю. Ответственность свидетеля и потерпевшего // Законность. 1997. № 4. С. 27.

581

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 159, 163.

582

Блинников В. А., Устинов В. С. Указ соч. С. 51-53.

583

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 164.

584

Курс советского уголовного права (Часть Особенная). Л., 1978, Т. 4. С. 371-372.

585

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Б. Т. Разгильдиева и А. Н. Красикова. Саратов, 1999. С. 566; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин, И. В. Шмаров. М.р 1996. С. 550; Блинников В. А., Устинов В. С. Указ. соч. С. 57-58.

586

Российское уголовное право Особенная часть / Под ред. В. Н. Кудрявцева. М.: Юрист, 1997. С. 411; Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 96; Гончаров Д. Ю. Ответственность за отказ от дачи показании // Журнал российского права. 2002. № 6. С. 108.

587

Хабибуллин М. X. Ответственность за заведомо ложный донос и заведомо ложное показание ... С. 98-99; Косякова Н. С. Указ. соч. С. 68.

588

Власов И. С., Тяжлова И. М. Ответственность за преступления против правосудия. С. 100.

589

Там же. С. 87-88.

590

Кипнис Н. Законодательное регулирование свидетельского иммунитета // Российская юстиция. 1994. № 3. С. 48.

591

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации с постатейными материалами и судебной практикой / Под общ ред. С. И. Никулина. М., 2000. С. 959.

592

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 97.

593

Будников В. Субъект доказывания не может быть свидетелем по уголовному делу // Российская юстиция. 2002. № 8. С. 30-31.

594

Петуховский А. Свидетельский иммунитет: проблемы развития процессуального института // Российская юстиция. 2003. № 9. С. 50.

595

Петуховский А. Указ соч. С. 49.

596

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 170.

597

Дворянсков И. В. Указ. соч. С. 156-157.

598

Дворянсков И. В. Указ. соч. С. 162.

599

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 167-169.

600

Преступления и наказания в Российской Федерации. Популярный комментарий к Уголовному кодексу РФ / Отв. ред. А. Л. Цветинович, А. С. Горелик. М., 1997. С. 605; Уголовное право России. Часть Особенная. М., 1999. С. 715, Кулешов /О. И. Указ. соч. С. 97; Гончаров Ю. Д. Указ. соч. С. 108.

601

Лысенко О. В. Уголовно-правовые аспекты незаконного вознаграждения: Автореф. дис.... канд. юрид. наук. М., 2002. С. 21.

602

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996. С. 488; Уголовное право. Особенная часть / Отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. М., 1997. С. 646; Лобанова Я В. Уголовная ответственность за ложную информацию ... С. 56; Чучаев А. И. Указ. соч. С. 56; Кулешов /О. И. Указ. соч. С. 99; Дворянсков И. В. Указ. соч. С. 97-98 и др.

603

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 744.

604

Бунев А. Ю., Бунева И. Ю. Указ. соч. С. 52-53.

605

Курс советского уголовного права. М., 1971. Т. VI. Преступления против государственного аппарата и общественного порядка. Воинские преступления / Ред. кол. А. А. Пионтковский, П. С. Ромашкин, В. М. Чхиквадзе. С. 159; Дворянсков И. В. Указ. соч. С. 98-99.

606

Уголовный кодекс Российской Федерации. Научно-практический комментарий / Под ред. Л. Л. Кругликова и Э. С. Тенчова. Ярославль, 1994. С. 501; Уголовное право России. Часть Особенная / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. М., 1999. С. 716.

607

Лобанова Л. В. Уголовная ответственность за ложную информацию ... С. 56.

608

Рудов М. В. Уголовно-правовые средства охраны истины в уголовном судопроизводстве: Автореф. дис.... канд. юрид. наук. Владивосток, 2002. С. 16.

609

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы ... С. 225; Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 100.

610

Лысенко О. В. Указ. соч. С. 21.

611

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 744.

612

Там же. С. 729.

613

Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1962. № 8. С. 10-11.

614

Бюллетень Верховного Суда СССР. 1975. № 6. С. 30.

615

Кузьмина С. Ответственность за подстрекательство и понуждение к даче заведомо ложных показаний // Законность. 1993. № 8. С. 20.

616

Кудрявцев В. Н. Общая теория квалификации преступлений. М., 1999. С. 211.

617

Горелик А. С. Указ. соч. С. 16.

618

Свидлов Н. М. Специальные нормы и квалификация преступлений следователем. Волгоград, 1981. С. 8-12.

619

Там же. С. 27.

620

Горелик А. С. Указ. соч. С. 31-32.

621

Дворянсков И. В. Указ. соч. С. 163.

622

Кузьмина С. Ответственность за подстрекательство и понуждение... С. 21.

623

Горелик А. С., Шишко И. В., Хлупина Г. Н. Преступления в сфере экономической деятельности и против интересов службы в коммерческих и иных организациях. Красноярск, 1998. С. 192.

624

Подробнее об этом сказано дальше при анализе ст. 302 УК.

625

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы ... С. 109.

626

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко: науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 727.

627

Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. X. Д. Аликперова и Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 741; Кулешов Ю. И. Указ, соч. С. 56.

628

Власов И. С., Тяжкова И. М. Ответственность за преступления против правосудия. М., 1968. С. 62.

629

Курс советского уголовного права (Часть Особенная). Л., 1978. Т. 4 / Отв. ред. Н. А. Беляев. С. 350.

630

Кулешов Ю. И. Указ соч. С. 57.

631

Судебная практика к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В. М. Лебедева; науч. ред. С. В. Бородин. М., 2001. С. 1073-1075.

632

Там же. С. 1075.

633

Денисов С. А. Актуальные проблемы уголовной ответственности за преступления против правосудия. Автореф. дне. ... д-ра юрид. наук. СПб., 2002. С. 42.

634

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А В Галаховой. М., 2003. С. 108.

635

Проблемы преступности: традиционные и нетрадиционные подходы. М., 2003. С. 267.

636

Там же. С. 266.

637

Памфилова Э. Как нам дорожить друг другом // Российская газета. 2003. 30 сент.

638

Бунев А. Ю., Бунева И. Ю. Особенности уголовной ответственности за принуждение к даче показаний. Красноярск, 2001. С. 5.

639

Ширинский С. Насилие при допросах — реальная угроза правосудию // Российская юстиция. 1997. № 12. С. 38.

640

Купленский А. А. Криминологическая характеристика преступлений, совершаемых сотрудниками уголовного розыска в связи со служебной деятельностью. Автореф. дис.... канд. юрид. наук. Омск, 1991. С. 10,13.

Интересно отметить, что данная работа была выполнена в ведомственном учебном заведении — Омской высшей школе милиции и защищена в Московской высшей школе милиции.

641

Бойня за немецкое масло // Известия. 2003. 16 сент.

642

Руднев В. И. Заключение под стражу и проблемы уменьшения количества лиц, находящихся в следственных изоляторах (результаты социологического исследования). М., 2002. С. 5, 21-22.

643

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С 109.

644

Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 4. С. 11-12.

645

В связи с рассмотрением этого дела возникла также проблема субъекта преступления, предусмотренного ст. 302 УК, но этот вопрос будет изложен дальше, при анализе данного признака.

646

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 62.

647

Марфицин П. Г., Турышев А. Д. Уголовно-правовые и процессуальные вопросы применения ст. 179 УК РСФСР // Преступления против правосудия: уголовно-правовые и уголовно-процессуальные аспекты. Омск, 1996. С. 36-37.

648

Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 34.

649

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 1997. С. 630.

650

Уголовное право. Особенная часть / Отв. ред. И. Я. Козаченко, З. Н. Незнамова, Г. П. Новоселов. М., 1997. С 634.

651

Горелик А. С. Замечания по проекту Особенной части Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации (в проекте Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации). Ярославль, 1994, С. 29.

652

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В. И. Радченко; науч. ред. А. С. Михлин. М., 2000. С. 729.

653

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под общ. ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1996, С. 475.

654

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы...С. 110.

655

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 64.

656

Дворянсков И. В. Указ соч. С. 83-84.

657

Бунев А. Ю., Бунева И. Ю. Особенности уголовной ответственности за принуждение к даче показаний Красноярск, 2001. С. 50.

658

Бунева И. Ю. Уголовная ответственность за принуждение к даче показаний Автореф.дис. .. канд юрид наук. Омск, 2000. С. 19.

659

Гримак Л. П., Хабалев В. Д. «Следственный гипноз» и права человека // Государство и право 1997. № 4. С. 46-49.

660

Ларин А. М., Ратинов А. Р. Злоупотребление психиатрией // Государство и право. 1997. № 6. С. 77-79.

661

Дворянсков И. А. Указ. соч. С. 85.

662

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы... С. 112.

663

Бунев А. Ю., Бунева И. Ю. Указ. соч. С. 51.

664

Бунев А. Ю., Бунева И. Ю. Указ соч. С. 55.

665

Там же. С. 56.

666

Попова Я, Попов Н. Законодательство об уголовной ответственности за принуждение к даче показаний: исторические и сравнительно-правовые аспекты // Уголовное право. 2003. № 3. С. 53.

667

Чучаев А., Дворянсков И. Ответственность за принуждение к противодействию Осуществлению правосудия // Законность. 2001. № 4. С. 13.

668

Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Ульяновск, 1997. С. 35.

669

Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 4. С. 11-12.

670

Там же. 1996. № 4. С. 7-8.

671

Горелик А. С. Конкуренция уголовно-правовых норм. Красноярск, 1998. С. 16.

672

Бюллетень Верховного Суда РФ. 1996. № 4. С. 7-8.

673

Гаухман Я Д. Насилие как средство совершения преступления М., 1974. С. 75, 76.

674

Шарапов Р. Д. Физическое насилие в уголовном праве. СПб., 2001. С. 45.

675

Кудрявцев В. Н. Общая теория квалификации преступлений М., 1999. С. 225, 226.

676

Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 1. Ст. 1.

677

Там же.

678

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1994, № 13. Ст. 1447; 2001. № 7. Ст. 607.

679

Там же.

680

См.: Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта. Ульяновск, 2001. С. 18. Сходного мнения придерживается А. В. Галахова (См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 231).

681

См. Гурвич М. А. Судебное решение. Теоретические проблемы. М., 1976. С. 151.

682

Там же. С. 151.

683

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. А. С. Михлина и И. В. Шмарова. М., 1996, С. 559.

684

См.: Уголовное право. Особенная часть / Под ред. И. Я. Козаченко, Г. П. Новоселова и З. А. Незнамовой. М., 1998. С. 655-656.

685

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. М., 2004. С. 764. См. также: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С.232.

686

Слово имеет латинское происхождение (actus — действие; actum — документ). Употребляется в значениях: 1) действие, поступок; 2) официальный документ; 3) законченная часть драматического произведения или театрального представления (см.: Новый иллюстрированный энциклопедический словарь / Под ред. В. И. Бородулина, А. П. Горкина, А. А. Гусева, Н. М. Ланда и др. М., 2003. С. 21).

687

Понятие «юридический акт», разновидностью которого признается акт применения права, в том числе и судебный акт, интерпретируется как «издаваемый полномочным органом в заранее установленной форме официальный документ, порождающий определенные правовые последствия, создающий юридическое состояние и направленный на упорядочение взаимоотношений людей, органов, организаций в процессе производства, в политической сфере, экологии, семейной жизни и т. д.» (Российская юридическая энциклопедия. М., 1999. С. 1100). Юридическим актом называется также определенная часть юридических фактов, т. е. тех правомерных действий субъектов права, которые совершаются с намерением создать (изменить, прекратить) конкретные правоотношения (см.: Там же. С. 1101).

688

Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта. Ульяновск, 2001. С. 125.

689

О сущности уголовно наказуемого бездействия см. подробно: Тер-Акопов А. А. Бездействие как форма преступного поведения. М., 1980. С.10; Бойко А. И. Бездействие — бездеятельность — ответственность. Ростов н/Д, 2002. С. 71-78.

690

См.: Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта. Ульяновск, 2001. С. 120-121.

691

См., например: Уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов / Под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1995. С. 427.

692

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева М., 1996. С. 786-787.

693

Российское уголовное право. Особенная часть: Учебник / Под ред. В. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 415.

694

См., например: Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1972. № 1. С. 15.

695

См., например: Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 1998. № 5. С. 7-8; 1999. №5. С. 16-17.

696

Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. М., 2000. С. 333.

697

См., например: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 133-134.

698

Уголовное право России. Часть Особенная: Учебник для вузов / Отв. ред. Л. Л. Кругликов. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 765.

699

См., например: Российское уголовное право. Особенная часть: Учебник / Под ред В. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 415; Чучаев А. И. Преступления против правосудия: Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 75; Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 233; и др.

700

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 31. Ст. 2990; 1999. № 8. Ст. 974; 2000. № 46. Ст. 4537.

701

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1998. № 2. Ст. 224; 1999. № 16. Ст. 1933; 2002. № 30. Ст. 3029.

702

Отношения службы предполагают занятие интеллектуальным (не физическим) Трудом на основе трудового договора (контракта) с получением за это соответствующего вознаграждения от работодателя. Об отношениях службы см. также комментарий к ст. 294 и 312 УК.

703

См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / Под ред. А. В. Галаховой. М., 2003. С. 231; и др.

704

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 30. Ст. 3591.

705

См.: Там же. Ст. 3590.

706

Там же. Ст. 3591.

707

Там же.

708

Аргументы в пользу этого вывода приведены при анализе ст. 294 и 312 УК.

709

Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1987. С. 505.

710

См.: Цветков А. Н. Воспрепятствование как уголовно-правовой термин // Проблемы юридической техники в уголовном и уголовно-процессуальном законодательстве. Ярославль, 1996. С. 56-57.

711

См., например: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 133.

712

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. А. В. Наумова. М., 1996. С.735, Новое уголовное право России: Учебное пособие. Особенная часть. М., 1996. С. 339; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Особенная часть / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1997. c. 498; Курс уголовного права. Особенная часть; Учебник для вузов / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2002. Т. 5. С. 206-207.

713

Иванов В. Д. Уголовное законодательство Российской Федерации. Ростов н/Д, 1997. Т. 3. Часть Особенная. С. 163-164.

714

Это суждение, высказывавшееся нами и ранее (см., например: Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: проблемы классификации посягательств, регламентации и дифференциации ответственности: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. Казань, 2000. С. 38), было поддержано А. И. Друзиным (см.: Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта. Ульяновск, 2001. С. 132).

715

См.: Горелик А С. Конкуренция уголовно-правовых норм: Учебное пособие. 2-е изд., испр. и доп. Красноярск, 1998. С. 21.

716

Там же. С. 20.

717

См.: Устинова С. В. Преступления, посягающие на свободу экономической деятельности (уголовно-правовые и криминологические аспекты): Автореф. дис. .. канд юрид наук. Н. Новгород, 2002. С. 18; и др.

718

См. Корчагин А. Г, Иванов А. М., Щербаков А. В Экономические преступления: политико-правовые аспекты. Владивосток, 1999. С. 162.

719

На подобной позиции стоит и судебная практика. Так, в определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР от 21 апреля 1975 г. по делу Р. значится: «Лицо может быть привлечено к ответственности за злостное уклонение от уплаты алиментов на детей, если они взысканы по решению, а не на основании определения суда о временном взыскании алиментов до рассмотрения дела» (Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1975. № 9. С. 11-12).

720

Решение восстановительных задач органично присуще гражданскому и арбитражному судопроизводству. Но к уголовному процессу оно также имеет непосредственное отношение. На это обращают внимание некоторые ученые-процессуалисты. Так, В. T. Томин задачей ряда органов, участвующих в уголовном процессе, считает возмещение причиненного преступлением ущерба (см.: Томин В. Т. Острые углы уголовного судопроизводства М, 1991. С. 48). Наличие у уголовно-процессуальных отношений производной задачи — установления и реализации гражданско-правовых отношений — усматривает и В. П Божьев (см.: Курс советского уголовного процесса. Общая часть. М., 1989. С. 492).

721

Собрание законодательства РФ. 1997. № 30. Ст. 3591.

722

Там же.

723

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 115-116.

724

Чучаев А. И Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий Ульяновск, 1997. С. 63.

725

Там же. С. 7.

726

Использование союза «или» в данном контексте означает не альтернативу признаков, а скорее имеет уточняющее значение. Законодатель, возможно, как раз стремился подчеркнуть, что имеет в виду имущество, описанное именно при наложении на него ареста. В некоторых официальных документах термины «арест» и «опись» употребляются как адекватные. Так, в ч. 1 ст. 46 Федерального закона «Об исполнительном производстве» значится: «Обращение взыскания на имущество должника состоит из его ареста (описи), изъятия и его принудительной реализации» (Собрание законодательства Российской Федерации. 1997. № 30. Ст. 3591).

727

См., например: Уголовный кодекс Российской Федерации: научно-практический комментарий / Под ред Л. Л. Кругликова и Э. С. Тенчова. Ярославль, 1994. С. 503.

728

Словарь русского языка: В 4 т. М., 1983. Т. 3. С. 676.

729

Подобное мнение высказано Ю. И. Кулешовым (см.: Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 117).

730

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. С. И. Никулина. М . 2000. С. 963; Уголовное право России. Часть Особенная / Под ред. Л. Л. Кругликова. М, 1999. С. 725; и др.

731

См.: Курс советского уголовного права. Часть Особенная. Л., 1978. T. 4. С. 375; Комментарий к уголовному кодексу РСФСР / Под ред. Ю. Д. Северина. М., 1984. c. 384; Уголовное право. Часть Особенная / Под ред. Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 725; и др.

732

Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 64.

733

Уголовное право Российской Федерации / Под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 2000. С. 465; Курс уголовного права. Особенная часть / Под ред. Г. М. Борзенкова и В. С. Комисарова. M., 2001. С. 198.

734

Сходное мнение высказано Ю. И. Кулешовым (Указ. соч. С. 119).

735

Комментарий к Уголовному кодексу РФ с постатейными материалами и судебной практикой / Под ред. С. И. Никулина. М., 2002. С. 987.

736

Комментарий к Уголовно-исполнительному кодексу / Под ред. А. И. Зубкова. М, 2001. С. 209.

737

См.: Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1980. т. IV. С. 210-211.

738

См.: Архив прокуратуры Ворошиловского района г. Волгограда за 1994 г. Дело № 019553.

739

См., например: Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 65.

740

Безусловно, субъект данного преступления должен обладать и общими признаками субъекта: он должен быть вменяемым и достичь возраста уголовной ответственности. По смыслу ст. 20 УК уголовная ответственность за преступление, предусмотренное ст. 312 УК, возможна лишь в отношении лица, достигшего 16-летия. В литературе обращалось внимание на то, что фактически несовершеннолетних трудно представить ответственными за данное посягательство (см., например: Друзин А. И. Указ. соч. С.57). Однако с точки зрения процессуального и иного законодательства, в соответствии с которым осуществляется наложение ареста на имущество, такое вполне возможно, поскольку запрета на передачу под ответственное хранение имущества несовершеннолетним закон не содержит.

741

Собрание законодательства Российской Федерации. 1998, № 28. Ст. 3362.

742

Там же.

743

Там же.

744

Там же.

745

Обзор вопросов уголовного права и судопроизводства, разрешенных присутствием уголовного кассационного департамента Правительствующего сената за 1888 г. п. 1 // Журнал гражданского и уголовного права. Изд-е С.-Петербургского юридического общества. Год двадцатый, 1890. Кн. четвертая. С. 1-2.

746

Таганцев Н. С. Обзор решений уголовного кассационного департамента по вопросам уголовного права за вторую половину 1871 года и начало 1872 года Н Журнал гражданского и уголовного права Год третий, 1873. Кн. четвертая. С. 117.

747

Собрание законодательства Российской Федерации. 1998. № 28. Ст. 3362.

748

Там же. 1997. № 30. Ст. 3591.

749

Там же. 1998. № 28. Ст. 3362.

750

См.: Понарин В. Я, Бондаренко О. М. Возмещение материального ущерба, причиненного преступлением // Советская юстиция. 1986. № 10. С. 12-13. См. также: Понарин В. Я. Защита имущественных прав личности в уголовном процессе России. Воронеж, 1994. С. 42.

751

См.: Новое уголовное право России. Учебное пособие. Особенная часть. М., 1996. С. 337.

752

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1996. № 66. Ст. 492; Российская газета. 2001. 23 июня.

753

См.: Талан М. В. Преступления в сфере экономической деятельности: вопросы теории и законодательного регулирования. Казань, 2001. С.142.

754

Подробно об этом см.: Банковское право: Учебное пособие / Под ред. А. А. Травкина. Волгоград, 2001. С. 36.

755

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1996. № 66. Ст. 492.

756

См.: Ожегов С. И., Шведова Н. /О. Толковый словарь русского языка. М., 1997. С. 732.

757

См., например: Гаранина М. А. Системы преступлений против правосудия (формирование и развитие): Автореф. дис.... канд. юр ид. наук. М., 1995. С. 10.

758

См., например: Кудрявцев В. Н. Научные предпосылки криминализации // Криминология и уголовная политика. М., 1985. С.107; Гальперин И. М. Уголовная политика и уголовное законодательство И Основные направления борьбы с преступностью. М., 1975. С. 60.

759

Думается, что заслуживает внимания высказанное в литературе предложение предусмотреть в УПК РФ запрет передачи описанного имущества на хранение самому обвиняемому, его родным и близким (см., например: Богаутдинов Ф. Н. Обеспечение имущественных прав личности при расследовании преступлений. М., 2002. С. 107).

760

Куринов Б. А. Повышение роли уголовного закона в предупреждении преступлений// Вестник МГУ. Серия 11 «Право». 1974. № 5. С. 31.

761

Кругликов Я Л. Смягчающие и отягчающие обстоятельства в советском уголовном праве. Часть Особенная. Ярославль, 1979. С. 27.

762

Понарин В. Я. Указ. соч. С. 116.

763

См.; Новое в уголовном законодательстве Российской Федерации / Сост. Л. Л, Кругликов. Ярославль, 2004. С. 16.

764

См.: Васюкова И. А. Словарь иностранных слов. М., 1999. С. 326.

765

Российская юридическая энциклопедия / Под ред. А. Я. Сухарева. М., 1999. С. 471.

766

Согласно п. 4 ч. 3 ст. 81 УПК имущество, полученное в результате преступных действий либо нажитое преступным путем, может также передаваться его законному владельцу.

767

Согласно п. 1 ч. 3 ст. 81 УПК орудия преступления, принадлежащие обвиняемому, могут быть также переданы в соответствующее учреждение или уничтожены.

768

Вопрос о специальной конфискации решался в рамках вопроса о вещественных доказательствах также и в УПК РСФСР 1960 г. Высшие судебные инстанции при этом обращали внимание судов на то, что конфискацию имущества в качестве дополнительного наказания следует отличать от конфискации предметов, признанных вещественными доказательствами. Из этого исходил, например, Президиум Верховного Суда РФ, отменяя судебные решения в части определения судьбы вещественных доказательств с передачей уголовного дела по обвинению П. в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 188 УК, на новое судебное рассмотрение. Президиум счел неправильным то, что суд, признав П. виновным в покушении на контрабанду и тем самым указав, что доллары США являлись предметом преступления, постановил возвратить эти доллары по принадлежности П., тогда как в соответствии с п. 1 ст. 86 УПК РСФСР суд должен был обратить их в доход государства (см.: Законность. 1999. № 8. С. 59).

769

См., например: Ворошилин Е. В., Здравомыслов Б. В., Кладков А. В. Новое советское уголовное законодательство. Особенная часть. М., 1985. С. 42. Обоснованная критика данной позиции дана А. И. Друзиным (см.: Друзин А. И. Уголовно-правовое обеспечение реализации судебного акта: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Казань, 2001. С. 18-19.).

770

См.: Уголовный кодекс Российской Федерации: Научно-практический комментарий. Ярославль, 1994. С. 503.

771

Такое было вполне возможно применительно к конфискации имущества как дополнительному наказанию. Так, в ч. 1 ранее действовавшей ст. 64 УИК РФ значилось: «Судебный исполнитель немедленно по получении исполнительного документа, копии описи имущества и копии приговора суда проверяет наличие имущества, указанного в описи, выявляет другое имущество, подлежащее конфискации, и включает его в опись. Если опись имущества не производилась, судебный исполнитель принимает меры по выявлению имущества осужденного, подлежащего конфискации по приговору суда, и при его обнаружении составляет в соответствии с законодательством Российской Федерации опись этого имущества». Назначая конфискацию имущества при наличии в материалах дела акта органа предварительного расследования об отсутствии имущества, суды исходили из указаний Пленума Верховного Суда СССР о том, что «необнаружение имущества к моменту постановления приговора само по себе не является препятствием для назначения этого дополнительного наказания, поскольку имущество, подлежащее конфискации, может быть выявлено и при исполнении приговора» (Абз. 2 п. 3 постановления № 7 Пленума Верховного Суда СССР от 29 сентября 1953 г. «О судебной практике по применению конфискации имущества» в ред. постановления № 7 Пленума Верховного Суда СССР от 29 августа 1980 г. (см. Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924-1986. М., 1987. С. 482). Такая позиция практиков одобрялась и учеными (см., например: Бойкое А. И., Бойков в. Г. Типичные ошибки судов в применении наказания без изоляции от общества // Вопросы совершенствования правоприменительной деятельности в борьбе с преступностью. Орджоникидзе, 1983. С. 53-56; Гальперин И. М., Мельникова Ю. Б. Дополнительные наказания в современных условиях борьбы с преступностью // Советское государство и право. 1978. С. 86-93). Однако некоторые авторы высказали отрицательное отношение к подобной практике (см., например: Дуюнов В. К., Цветинович А. Л. Дополнительные наказания: теория и практика. Фрунзе, 1986. С. 96-97; Марогулова И. Л. Вопросы применения конфискации имущества // Проблемы совершенствования советского законодательства / Тр. ВНИИСЗ. М., 1978. Вып. 13. С 204-205).

772

Статья 7 Федерального закона Российской Федерации от 8 декабря 2003 года «О приведении Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации и других законодательных актов в соответствие с Федеральным законом “О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации"» // Собрание законодательства Российской Федерации. 2003. № 50. Ст. 4847.

773

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1999. С. 781.

774

Федеральным законом РФ от 8 декабря 2003 г. максимум наказания за неквалифицированное присвоение или растрату снижен с трех до двух лет лишения свободы (см.: Собрание законодательства Российской Федерации. 2003. № 50. Ст. 4847).

775

См., например: Уголовное право. Особенная часть / Под ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамовой, Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 651.

776

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. Ю. И. Скуратова и В. М. Лебедева. М., 1999. С. 716.

777

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. А. В. Наумова. М., 1999. С. 773.

778

См., например: Г/ее А. Н. Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (для предпринимателей). М., 2000. С. 457.

779

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1993. С. 859.

780

Собрание законодательства Российской Федерации. 2003. № 50. Ст. 4847.

781

См.: Козаченко И. Я., Николаева З. А. Проблема соотношения общего и специального составов должностных преступлений // Правоведение. 1992. № 3. С. 40-48.

782

«Реализация наказания в виде лишения свободы охватывает два взаимосвязанных аспекта: исполнение и отбывание наказания, — правильно пишет А. И. Друзин. — Составляя единый процесс осуществления карательного воздействия на отбывающих лишение свободы, они обращены к различным субъектам уголовно-исполнительных отношений. "Исполнение” характеризует деятельность органов и учреждений уголовно-исполнительной системы... "Отбывание” обращено к осужденным...» (Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта. Ульяновск, 2001. С. 66). То же можно сказать и об аресте.

783

По подсчетам Л. Л. Кожевникова в 9% случаев применения ст. 313 УК судами Волгоградской области данная статья применялась к обвиняемым, заключенным под стражу в качестве меры пресечения (см.: Кожевников Л. Л. Виды обязанностей обвиняемого, их содержание и регламентация в процессуальном законе: Препринт. Волгоград, 2003. С. 43).

784

См.: Гарафутдинов М. Р. Ответственность за побег из мест лишения свободы, предварительного заключения или из-под стражи по уголовному праву Российской Федерации: Дис. ... канд. юрид. наук. Казань, 1995. С.38.

785

Иванов В. Д. Вопросы борьбы с посягательствами против правосудия в деятельности органов суда и следствия Казахской ССР: Учебное пособие. Караганда, 1975. С. 31.

786

С этих же позиций мы критически подходим к определению объекта анализируемого преступления, которое дают Д. Б. Бектибаев и К. В. Мазняк. Первый из названных ученых признает в качестве такового «установленный судом режим, признанный необходимым для перевоспитания осужденного» (Бектибаев Д. Б. Ответственность за преступления против социалистического правосудия по УК Казахской ССР. Алма-Ата, 1962. С. 6). По мнению же второго из указанных авторов в качестве объекта побега выступают правоотношения, возникающие между правонарушителем (арестованным, подследственным, осужденным), с одной стороны, и органами, исполняющими арест— меру пресечения в виде содержания под стражей или наказание в виде лишения свободы, — с другой (см.: Мазняк К. В. Побеги заключенных и борьба с ними. М., 1968. С. 9).

787

Многие ученые совершенно правильно отмечают, что арест по своей сущности является разновидностью лишения свободы. При этом делаются обоснованные ссылки на ст. 54 УК и ст. 69 УИК (см., например: Друзин А. И. Указ. соч. С. 67; Уголовное право России. Общая часть: Учебник для вузов / Под ред. Ф. Р. Сундурова. Казань, 2003. С. 423-424; и др).

788

Приводится по книге: Курс советского уголовного права. Т. 6. М., 1971. С. 163.

789

Подробнее об этом см.: Деятельность пенитенциарной системы // Российская юстиция. 2003. № 6. С. 77.

790

См.: Уголовный кодекс ФРГ / Пер. с нем. М., 2001. С. 85.

791

Малков В. П. Ответственность за побег из места заключения или из-под стражи // Правоведение. 1993. № 1. С. 101.

792

См.: Власть: криминологические и правовые проблемы. М., 2000. С. 380; Закономерности преступности, стратегия борьбы и закон / Под ред. А. И. Долговой. М., 2001. С. 544; Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие Хабаровск, 2001. С. 121.

793

Bundesgerichtshof— высшая судебная инстанция ФРГ.

794

BGH St. 17, 369.

795

Елеонский В. Ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы // Советская юстиция. 1979. № 7. С. 9-10.

796

Аналогичное мнение высказано А. И. Друзиным (см.: Друзин А. И. Указ. соч. С. 72).

797

См. Российское уголовное право. Особенная часть: Учебник / Под ред. В. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 413.

798

Бюллетень Верховного Суда РФ. 2002. № 1. С. 2-5.

799

См.: Архив Урюпинского районного суда Волгоградской области за 1995 г. Дело № 1-456.

800

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1994 г. Дело № 2-86.

801

Высказанное в литературе мнение, согласно которому ст. 313 УК «не предусматривает ответственность осужденного к аресту» (Фатхутдинов А. И. Цели наказания и правовое регулирование механизма их достижения по УК РФ: Дис. ... канд. юрид. наук. Казань, 2003. С. 153), представляется противоречащим закону.

802

Термин «арест» в УПК РФ не употребляется в качестве синонима понятия «заключение под стражу», в отличие от ранее действовавшего УПК РСФСР (п. 16 ст. 34).

803

См.: Друзин А. И. Указ. соч. С. 77.

804

См.: Даль Владимир. Толковый словарь в четырех томах М., 1989. Т. I. С. 335.

805

См.: Таганцев Н. С. Обзор решений уголовного кассационного департамента по вопросам уголовного права за вторую половину 1871 года и начало 1872 года // Журнал гражданского и уголовного права. Изд-е С.-Петербургского юридического общества. Год третий, 1873 Кн. четвертая. С. 106.

806

Российская газета. 1995. 20 июля.

807

Там же.

808

См.: Архив Ворошиловского районного суда г. Волгограда за 1997 г. Дело № 1-203.

809

Бюллетень Верховного Суда РФ. 1992. № 12. С. 9.

810

См. Шеслер А. В., Симохин А. В. Понятие побега из мест лишения свободы, совершенного по предварительному сговору группой лиц // Преступления против правосудия: уголовно-правовые и уголовно-процессуальные аспекты. Омск, 1996. С. 53.

811

См.: Архив Ярославского областного суда за 1992 г. Дело № 2-22.

812

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1988 г. Дело № 2-50.

813

См.: Архив Ярославского областного суда за 1990 г. Дело № 2-54.

814

См.: Об условиях применения давности и амнистии к длящимся и продолжаемым преступлениям. Постановление № 1 Пленума Верховного Суда СССР от 4 марта 1929 г. // Сборник постановлений Верховного Суда СССР 1924-1986, М, 1987. С. 478.

815

См., например: Кудрявцев В. Н. Объективная сторона преступления. М., 1960. С. 96-97; Хая-Магомедов Д. Давность привлечения к уголовной ответственности // Советская милиция. 1961. № 7. С. 75; Зыков В. Исчисление сроков давности привлечения к уголовной ответственности за длящиеся преступления // Советская юстиция. 1968. № 10. С. 5-6, Ришелюк А. Н. Длящиеся и продолжаемые преступления в уголовном праве. Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Киев, 1992. С. 19; Егоров В. И. Уголовная ответственность за уклонение от отбывания уголовных наказаний. Рязань, 1985. С. 23.

816

Борисов Э. Т. Квалификация продолжаемых и длящихся преступлений, совершенных на территориях нескольких союзных республик // Совершенствование уголовного законодательства и практики его применения. Красноярск, 1989. С. 61.

817

Так, Правительствующий сенат в своем решении № 28 от 26 сентября 1888 г. по делу Михаила Прутова, совершившего побег из Сибири с каторжных работ, признал, что побег ссыльнокаторжного не может быть отнесен к числу длящихся преступлений, на которые не распространяется сила постановлений о давности (см.: Журнал гражданского и уголовного права. Изд-е С.-Петербургского юридического общества. Год двадцатый, 1890. Кн. пятая. С. 55-56).

818

Хладовский Е. По вопросу о том, принадлежит ли преступный и уголовно наказуемый побег к числу длящихся преступлений // Журнал гражданского и уголовного права, Изд-е С.-Петербургского юридического общества. Год двадцатый, 1890. Кн. вторая. С. 25-28.

819

Чернов В. Соучастие в длящихся и продолжаемых преступлениях // Советская юстиция. 1984. № 17. С. 9.

820

Интересно, что в американском уголовном законодательстве содержатся самостоятельные нормы, предусматривающие ответственность за укрывательство лица, совершившего побег из заключения. Таков, например, § 1072 Свода законов Соединенных Штатов Америки (см.: Уголовное право Соединенных Штатов Америки: Сборник нормативных актов. М., 1980. С. 46).

821

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1994 г. Дело № 2-86. Т. 2.

822

Кулешов Ю. И. Указ соч. С. 125.

823

Задержанных в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством к числу субъектов побега из-под стражи относят и другие авторы (см., например: Егоров В. И. Указ. соч. С. 54; Крахмальник Л. Г., Гоавина А. А. Судебная практика об уклонении от отбывания наказания // Научный комментарий судебной практики за 1968 г. М., 1969. С.181-182; Курс советского уголовного права. Часть Особенная. Л., 1978. Т. 4. С. 379-380; и др.).

824

См., например: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / Под ред. Ю. В. Северина. М., 1984. С. 386; Ефимов М., Калинин Ю. Ответственность за побег из места заключения или из-под стражи // Советская юстиция. 1974. № 16. С. 21. В некоторых работах субъект преступления, предусмотренного ст. 313 УК, определен еще более узко, как «лицо, достигшее 16 лет, осужденное к лишению свободы или аресту, или обвиняемый, в отношении которого избрана мера пресечения — содержание под стражей» (Курс уголовного права. Особенная часть / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комисарова. М., 2002. Т. 5. С. 201).

825

См.: Друзин А. И. Указ. соч. С. 87.

826

См.: Архив Даниловского районного суда Ярославской области за 1991 г. Дело № 1-148.

827

См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. 9-е изд. М., 1972. С. 191.

828

Там же. С. 531.

829

Российская газета. 1995. 20 июля.

830

Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. №16. Ст. 503.

831

Достаточно веский аргумент, который в 1993 году приводил В. П. Малков, вряд ли в настоящее время может быть принят во внимание. Автор ссылался на Положение о предварительном заключении под стражу, которое определяло лишь порядок содержания лиц, заключенных под стражу в порядке меры пресечения (см.: Малков В. П. Ответственность за побег из места заключения или из-под стражи // Правоведение. 1993. № 1. С. 104). Однако данное Положение ныне, как известно, не действует.

832

Эту идею мы высказывали и в более ранней нашей работе (см.: Лобанова Я В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. Волгоград, 1999. С. 198). В целом соглашаясь с нами, Ю. И. Кулешов предложил дополнить приведенное примечание указанием на осужденного, к которому судом до вступления приговора в законную силу была применена мера пресечения — заключение под стражу (см.: Кулешов Ю. И. Указ соч. С. 126). Подобное дополнение, думается, излишне, поскольку термин «обвиняемый» в силу прямого указания уголовно-процессуального законодательства (ч. 2 ст. 47 УПК) охватывает осужденного, в отношении которого вынесен обвинительный приговор.

833

Болдырев Е. В., Крахмальник Л. Г. Совершенствовать законодательство об ответственности за преступления, специальный субъект которых — заключенный // Ученые записки ВНИИ СЗ. Выл. 17. М., 1969. С. 88.

834

Не совсем верно, думается, подходит к данному вопросу А. И. Друзин, предлагающий законодательно разграничить ответственность за побег из исправительного учреждения и из-под стражи (См.: Друзин А. И. Указ. соч. С. 89). Побег из-под стажи, как выяснено выше, может быть осуществлен и лицом, отбывающим наказание (например, при его этапировании в место лишения свободы). Такого рода побег вряд ли отличается по уровню общественной опасности от побега, совершенного тем же субъектом непосредственно из исправительного учреждения.

835

Цит. по: Таганцев Н. С. Обзор решений уголовного кассационного департамента по вопросам уголовного права за вторую половину 1871 года и начало 1872 года // Журнал гражданского и уголовного права. Изд-е С.-Петербургского юридического общества. 1873. Кн. четвертая. С. 106-107.

836

Хладовский Е. Указ. соч. С. 28.

837

Сборник постановлений Президиума и определений Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1964-1972. М., 1974. С. 388-389.

838

См.: Там же. С. 24-25.

839

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 1994. № 6. С. 6.

840

Российское уголовное право. Особенная часть / Под ред. В. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 414. В. Голубев также пишет, что когда в качестве квалифицирующего признака выделяется группа как особая форма соучастия, ответственность за непосредственное совершение преступления несут как лица, прямо названные в статье Особенной части УК, так и другие лица, не имеющие специальных признаков (см.: Голубев В. Специальный субъект преступления // Советская юстиция. 1984. №12. С. 8).

841

См.: Шеслер А. В., Самохин А. В. Указ. соч. С. 53.

842

См.: Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 127.

843

Галиакбаров Р. Р. Борьба с групповыми преступлениями. Вопросы квалификации. Краснодар, 2000. С. 70.

844

Там же. С. 69. О двусторонней субъективной связи между соучастниками при групповом преступлении пишут и другие ученые (см., например: Кругликов Л. Л., Савинов В. Н. Квалифицирующие обстоятельства: понятие, виды, влияние на квалификацию преступлений: Учебное пособие. Ярославль, 1989. С. 46).

845

См.: Друзин А. И. Указ. соч. С. 93.

846

См.: Архив Волгоградского областного суда за 1997 г Дело № 2-18.

847

В нашей работе подробное описание признака «применение насилия, опасного для жизни и здоровья», дано применительно к составу преступления, предусмотренному ст. 296 УК.

848

См.: Собрание законодательства Российской Федерации. 1998. № 31. Ст. 3824; Российская газета. 2003. 16 дек.

849

См.: Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. № 16. Ст. 503.

850

Чучаев А. И. Преступления против правосудия: научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 70.

851

См.: Мазур О. В. Соотношение квалифицирующих признаков ч. 2 ст. 188 УК РСФСР со смежными составами преступлений // Преступления против правосудия: уголовно-правовые и уголовно-процессуальные аспекты. Омск, 1996. С. 59.

852

Бюллетень Верховного Суда РФ. 2003. № 2. С. 6.

853

Там же.

854

Корма В. Что считать предметом, используемым в качестве оружия // Российская юстиция. 2002. № 12. С. 52.

855

См., например: Чучаев А. И. Преступления против правосудия: научно-практический комментарий. Ульяновск, 1997. С. 71.

856

Ворошилин Е. В., Здравомыслов Б. В., Кладков А. В. Новое уголовное законодательство. Особенная часть. М., 1985. С. 81.

857

Сауляк В. К. Уголовная ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы (ст. 183 УК УССР). Киев, 1980. С. 12.

858

Данные, приведенные А. С. Михлиным и Л. В. Яковлевой, на наш взгляд, показывают, что выезд из мест лишения свободы пока исключительное явление. Так, правом на выезд из учреждений на время отпуска воспользовались только 1,4% осужденных. Только 13% осужденных из числа тех, у кого возникли исключительные личные обстоятельства, получили разрешение на краткосрочный выезд (см.: Михлин А. С., Яковлева Л. В. О некоторых итогах специальной переписи осужденных 1999 г. // Государство и право. 2002. № 3. С. 39-47).

859

О различных аспектах общественной опасности рассматриваемого преступления см. также: Друзин А. И. Указ. соч. С. 99-100; Тепляшин П. В. Уголовная ответственность за уклонение от отбывания лишения свободы: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Омск, 2002. С. 10-11.

860

Так, Ю. И. Кулешов выделяет две различные формы бездействия при уклонении от отбывания лишения свободы: 1) невозвращение осужденного в исправительное учреждение, где отбывалось лишение свободы, после истечения срока, на который был разрешен выезд; 2) невозвращение осужденного, которому отсрочено отбывание наказания в виде лишения свободы, по истечении срока отсрочки (см.: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия, понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации: Учебное пособие. Хабаровск, 2001. С. 129). Аналогичное мнение высказано В. В. Смышляевым (см.: Смышляев В. В. Проблемы уголовно-правового механизма реализации лишения свободы. Дис. ... канд. юрид. наук. Ульяновск, 1999. С. 149).

861

Например, А. И. Друзин пишет о трех относительно самостоятельных деяниях: а) уклонение от отбывания наказания лица, которому разрешен выезд за пределы места лишения свободы; б) уклонение от отбывания наказания лица, которому предоставлена отсрочка исполнения приговора; в) уклонение от отбывания наказания лица, которому предоставлена отсрочка отбывания наказания (см.: Друзин А. И. Указ, соч. С. 99).

862

По данным центра общественных связей Минюста России на 1 июля 2003 г. в 11 домах ребенка в женских колониях находилось 520 детей (см.: Краткая характеристика уголовно-исполнительной системы России // Российская юстиция. 2003. № 10. С. 4).

863

В связи с тем, что в соответствии с Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. п. «г» ч. 1 ст. 97 УК РФ утратил силу, что означает отказ законодателя от такой меры уголовно-правового характера, как принудительное лечение от алкоголизма, наркомании и токсикомании, сохранение в УИК РФ запрета на предоставление возможности выезда лицам, не прошедшим полного курса лечения от этих заболеваний, представляется неоправданным. Вряд ли подобный запрет может быть объяснен стремлением обеспечить завершение процесса лечения, начатого на добровольной основе, ибо при этих условиях лечение приобретает принудительный характер. Скорее, в очередной раз не сработала законодательная техника.

864

См., например: Елеонский В. Ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы // Советская юстиция. 1979. № 7. С. 10.

865

Тилле А. А. Презумпция знания законов // Правоведение. 1969. № 3. С. 36.

866

Кругликов Л. Л., Зуев Ю. Г. Презумпции в уголовном праве. Ярославль, 2000. С. 126.

867

Кулешов Ю. И. Указ. соч. С. 129.

868

См.: Архив Урюпинского районного суда Волгоградской области за 1997 г. Дело № 1-174.

869

Поскольку вопросы, связанные с исполнением приговора, судья разрешает в судебном заседании единолично (ч. 5 ст. 396 УПК), постольку в соответствии с п. 25 ст. 5 УПК данное решение имеет форму постановления.

870

Подробно о проблемах регламентации в законе оснований отмены отсрочки отбывания наказания см.: Тюшнякова О. В. Отсрочка отбывания наказания женщинам как мера уголовно-правового воздействия. Тольятти, 2002. С. 139-153.

871

Это обстоятельство, думается, упускает из виду Г. А. Стеничкин, который для охвата всего субъектного состава, к которому применима анализируемая статья, предлагает изложить ее в следующей редакции: «Невозвращение лица, отбывающего наказание в виде лишения свободы, которому разрешен выезд за пределы места лишения свободы, либо лица, которому предоставлена отсрочка исполнения приговора суда или отсрочка отбывания наказания, по истечении срока выезда или отсрочки» (Стеничкин Г. А. Отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей, как уголовно-правовая мера, не связанная с изоляцией от общества: Автореф. дис ... канд. юрид. наук. М., 2003. С. 12).

872

Мы несколько уточнили занимаемую нами позицию. Ранее мы утверждали, что таким способом следует считать злостное уклонение от явки в суд (см.: Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: проблемы классификации посягательств, регламентации и дифференциации ответственности: Дис.... докт. юрид. наук. Казань, 2000. С. 207). Заметим также, что некоторые ученые еще более широким по содержанию термином обозначают этот способ — «уклонение от явки в суд». Например, за неявку в суд лица, осужденного к лишению свободы, для рассмотрения вопроса об отмене отсрочки предлагали установить уголовную ответственность В. И. Белослудцев и Е. Н. Иванова (см.: Белослудцев В. И., Иванова Е. Н. Проблемы совершенствования уголовно-правовых норм об ответственности за уклонение от отбывания наказания в исправительных учреждениях Н Актуальные проблемы уголовного законодательства Российской Федерации: Материалы Всероссийской научно-практической конференции (29-30 мая 1998 г.). Краснодар, 1998. С. 356-357).

В качестве основания уголовной ответственности предлагает законодательно закрепить неявку лица, которому предоставлена отсрочка исполнения приговора или отбывания наказания, в соответствующий орган или учреждение С. Ф Милюков (см : Милюков С. Ф. Российское уголовное законодательство: опыт криминологического анализа. СПб., 2000. С.270).

Однако далеко не всякое уклонение от явки в суд или другие компетентные органы, совершенное осужденной, которой отбывание наказания было отсрочено, при возникновении оснований для отмены отсрочки требует применения уголовно-правовых средств. В большинстве случаев необходимая явка может быть обеспечена с помощью процессуальных мер. А вот если осужденная скрылась, деяние достигает необходимого для преступления уровня общественной опасности.

873

См., например. Елеонский В. Ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы // Советская юстиция. 1979 № 7. С 10; Уголовное право России. Часть Особенная / Под ред. Л Л. Кругликова М., 1999. С. 728; Друзин А. И. Указ. соч. С. 111; Курс уголовного права. Особенная часть. Т. 5 / Под ред. Г. Н. Борзенкова и В. С. Комиссарова. М., 2001. С. 204; и др.

Не противоречит этому мнению утверждение П. В. Тепляшина, что «состав уклонения от отбывания лишения свободы будет иметь место и в случае, когда осужденное лицо преднамеренно прибывает позже назначенного срока без уважительных причин в исправительное учреждение» (см.: Тепляшин П. В. Указ. соч. С. 15).

874

См., например: Рашковская Ш., Воробьева Т. Ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы // Социалистическая законность. 1978. № 6. С. 51-52.

875

См., например, Чучаев А. И. Указ соч. С. 72; Уголовное право России Часть Особенная / Под ред Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 728; и др.

876

См.: Коломеец В. Явка с повинной: новая трактовка // Российская юстиция. 1997. № 10. С. 36.

877

См.: Друзин А. И. Указ соч. С. 98.

878

Друзин А. И. Указ. соч. С. 114-115.

879

См.: Рашковская Ш., Воробьева Т. Ответственность за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы // Социалистическая законность. 1978. № 6. С. 52.

880

Там же. С. 51.

881

Следует отметить, что отношение к институту замены одного вида наказания другим, более суровым, в юридической литературе неоднозначное. В частности, были замечены различные недостатки законодательной регламентации данного института (см., например: Ткачевский Ю. О замене исправительных работ лишением свободы // Советское государство и право 1982. № 2. С. 64; Ларин А. М. Уголовный процесс: структура права и структура законодательства. М., 1985. С. 64-66; Кругликов Л. Л. Проблемы замены наказания более суровым не по приговору суда с позиции международно-правовых стандартов // Российская правовая система и международное право. современные проблемы взаимодействия. Часть 1. Н. Новгород, 1996. С.160; Жуков А. В. Замена наказания в уголовном праве России. Тольятти, 2003. С. 83-97; и др.).

С учетом темы настоящей работы представляется необходимым обратить внимание на позицию тех ученых, которые высказывались за необходимость конструирования в Особенной части УК самостоятельных составов уклонения от отбывания (исполнения) наказаний, не связанных с лишением свободы. Так, С. И. Зельдов обращал внимание на достаточно высокую общественную опасность уклонения от отбывания любого назначенного наказания, «поскольку оценка характера опасности проявления неуважительного отношения к суду не зависит от вида и размера наказания, назначенного за ранее совершенное преступление; лишь степень общественной опасности личности осужденного может и, как правило, является различной» (Зельдов С. И. Об ответственности за злостное уклонение от отбывания назначенного наказания // Совершенствование правовых основ уголовного судопроизводства. Ярославль, 1988. С. 127-128). Автор при этом имел в виду лишь наказания, которые не могут быть осуществлены помимо воли осужденного (см.: там же) Законодатель однако, данное предложение не воспринял. Зато Федеральным законом от 8 декабря 2003 г внесены изменения в соответствующие статьи Общей части. Многие из задаваемых учеными вопросов тем не менее остались по-прежнему без ответа.

Content

Преступления против правосудия

Введение

Глава I Понятие и система преступлений против правосудия

§ 1. Преступления против правосудия. Исторический аспект

§ 2. Общая характеристика преступлений, включенных в гл. 31 УК РФ

§ 3. Классификация преступлений против правосудия

Глава II Преступления, нарушающие общественные отношения, являющиеся предпосылками для осуществления процессуальных функций и обязанностей по исполнению процессуальных актов

§ 1. Посягательства на независимость судебной власти и самостоятельность лиц, осуществляющих расследование

1.1. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования (ст. 294 УК)

§ 2. Посягательства на жизнь, здоровье и безопасность участников процессуальной и постпроцессуальной деятельности

2.1. Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование (ст. 295 УК)

2.2. Угроза или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования (ст. 296 УК)

2.3. Разглашение сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении судьи и участников уголовного процесса (ст. 311 УК)

§ 3. Посягательства на авторитет суда, честь и достоинство должностных лиц, отправляющих правосудие или содействующих ему

3.1. Неуважение к суду (ст. 297 УК)

3.2. Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя (ст. 298 УК)

§ 4. Посягательства на общественные отношения, обеспечивающие тайну предварительного расследования

4.1. Разглашение данных предварительного расследования (ст. 310 УК)

Глава III Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие заданную законом направленность процессуальной деятельности и деятельности по исполнению процессуальных актов

§ 1. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие охранительный характер правосудия

1.1. Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности (ст. 299 УК)

1.2. Незаконное освобождение от уголовной ответственности (ст. 300 УК)

1.3. Провокация взятки либо коммерческого подкупа (ст. 304 УК)

1.4. Укрывательство преступлений (ст. 316 УК)

§ 2. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие познавательно-правоприменительный метод осуществления правосудия

2.1. Фальсификация доказательств (ст. 303 УК РФ)

2.2. Вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта (ст. 305 УК)

2.3. Заведомо ложный донос (ст. 306 УК)

2.4. Заведомо ложные показание, заключение эксперта, специалиста или неправильный перевод (ст. 307 УК)

2.5. Отказ свидетеля или потерпевшего отдачи показаний (ст. 308 УК)

2.6. Подкуп или принуждение к даче показаний или уклонению отдачи показаний либо к неправильному переводу (ст. 309 УК)

§ 3. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие процессуальную форму осуществления правосудия и связанной с ним деятельности

3.1. Незаконные задержание, заключение под стражу или содержание под стражей (ст. 301 УК)

3.2. Принуждение к даче показаний (ст. 302 УК)

§ 4. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных актов

4.1. Неисполнение приговора суда, решения суда или иного судебного акта (ст. 315 УК)

4.2. Незаконные действия в отношении имущества, подвергнутого описи или аресту либо подлежащего конфискации (ст. 312 УК)

4.3. Побег из места лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи (ст. 313 УК)

4.4. Уклонение от отбывания лишения свободы (ст. 314 УК)

Об авторах

Примечания