АЛЕКСЕЙ БИРГЕР

ЗАКЛЯТЬЕ СЛОВ

Я верую в практику и философию того, что мы договорились называть магией, в то, что я должен называть заклинанием духов, хотя я не знаю, что они такое; в силу создавать магические иллюзии, в откровения истины в глубинах ума, когда сомкнуты веки; и я верую в три положения, которые, я так думаю, передавались преданием с самых ранних времен и на которых основывается вся магическая практика. Эти три положения таковы:

1. Границы нашего ума постоянно смещаются, и многие умы могут, так сказать, вливаться один в другой и творить или обнаруживать некий единый ум, единую энергию.

2. Границы наших памятей так же смещаются и наши памяти это часть одной великой памяти — памяти самой Природы.

3. Этот великий ум и великая память могут быть закляты с помощью символов.

Уильям Батлер Йейтс. (перевод Е. Лавут.)

КОРОТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Как в мои руки попал дневник, отрывки из которого я цитирую, читатель поймет по ходу повествования. Сразу скажу, что дневник этот — не на бумаге. Тринадцатилетняя Саша Кормчева надиктовывала его на магнитофон, в виде аудиокассет я этот дневник от нее и получил.

С ее разрешения я использовал дневник в своем рассказе, вставляя отрывки из него там, где у меня самого возникали пробелы или где мне казалось необходимым показать происходящее под другим углом зрения. Таким образом, читатели с самого начала будут знать побольше, чем знал я, когда сел на поезд и отправился в свое короткое путешествие, превратившее меня самого то ли в охотника за призраками, то ли в участника (или, скорее, секунданта — но тут вам судить) необычного во многом поединка между несколькими силами, когда то, что мы несколько условно называем силами света и силами тьмы, принимало самые причудливые формы.

А может, и я поддался безумию раскаленного лета…

В отличие от меня, Саша уверена, что найдены ответы на все загадки. (К ответам она относит и абсолютно фантастические объяснения некоторых событий.) Для меня же многое в истории, невольным свидетелем которой я стал, остается таинственным и странным. С некоторыми объяснениями произошедшего я не согласен. Мне кажется, что-то другое там на самом деле случилось. Но лучших объяснений я предложить не могу.

Возможно, многое в психологии и взглядах людей, с которыми я пересекся, могли бы объяснить наблюдения одного из величайших поэтов двадцатого столетия Уильяма Батлера Йейтса (творчество которого, как вы увидите, немалую роль сыграло в этой истории):

«Вскоре я избавился от еще одного заблуждения относительно „народной поэзии“. Прежде чем я прочел об этом в какой-либо книге, я узнал от простых людей, что для них понятие искусства или ремесла неотделимо от понятия некоего культа, овеянного древними обрядами и тайнами. Они едва способны отличить обычную ученость от колдовства…»

В этом плане, мы все — «простые».

ИЗ ДНЕВНИКА САШИ КОРМЧЕВОЙ (1)

5 июля.

…И опять все ходят хмурые, кроме тетки Таси. Отец говорит ей, что зря она так легкомысленно относится к бандитским угрозам. То, что великолепный особняк в центре города многие банки и фирмы хотели бы прибрать к рукам, выселив оттуда библиотеку, это понятно. Понятно и то, что их намеки на тему «а не случится ли что с вами или вашими близкими, если вы будете упираться» — это не пустое.

— Ты бы хоть о Сашке подумала, о племяннице родной! — сказал ей отец.

А может, она обо мне и думает. У нас с теткой, если кому интересно, есть взаимное понимание. Разумеется, это тайна, но уж дневнику-то я тайну могу доверить.

Все началось тогда, когда в видеозале библиотеки (да, теперь в библиотеке есть три видеомагнитофона, и большие экраны, чуть не в метр размером, а всего несколько лет назад был только старенький кинопроекционный аппарат «Украина-2» и раздвижной белый экран — прогресс, он повсюду!) тетка Тася устроила очередной просмотр документальных фильмов из цикла «Судьбы людей и судьбы книг». Она сама этот цикл придумала, и какие потрясающие видеоматериалы она умудряется доставать!

В тот раз мы увидели, среди прочего, кадры кинохроники, как нацисты сжигают книги. Пылали огромные костры на площади, всюду полотнища со свастиками, толпы вопят и вскидывают руки в нацистском приветствии, а книги летят и летят в огонь. И слышно, как выкрикиваются имена приговоренных к сожжению авторов:

— Лев Толстой!..

— Томас Манн!..

— Ремарк!..

— Кестнер!..

— Гейне!..

— Марк Твен!..

Даже в полумраке я заметила, как напряглось и осунулось лицо тетки Таси. И даже больше, чем осунулось. Оно стало изможденным и тающим в воздухе, как лицо узницы концлагеря.

После того, как просмотр закончился и люди разошлись, я спросила у нее:

— Тетя Тася, по-твоему, книгам больно, когда их сжигают?

— Да, — ответила она. — И эта боль — многократная. Больно каждому персонажу книги, который стал живым человеком, больно всем тем людям, которые полюбили этих персонажей…

Подумав немного, я задала следующий вопрос:

— Тетя Тася, а только немцы сжигали книги?

— Нет, — ответила она. — Когда-то книги сжигали во всех странах, порой вместе с их авторами. Книги сжигали и в России. «Просвещенная», — она презрительной интонацией закавычила это слово, — императрица Екатерина Великая лично обрекла на сожжение порядка сорока тысяч экземпляров книг. Огромное количество для того времени, когда не было современной техники книгопечатания, когда, в итоге, книги могли покупать и читать только обеспеченные люди, и если тираж романа или сборника стихов составлял две тысячи экземпляров по всей России — это считалось невероятным, почти немыслимым, успехом. Я не знаю, почему ее называют Великой. Я больше согласна с историком Ключевским, считавшим, что Екатерина разорила Россию ради удовлетворения своих прихотей, своей тяги к роскоши, что она подорвала российскую военную мощь, швыряя русскую армию в бессмысленные кровопролития, когда только гений Суворова, Румянцева и Потемкина спасал от краха перед всей Европой. А то, что ее неразумное угнетение народа привело к грандиозному взрыву Пугачевского восстания, которое едва всю страну не разнесло на куски?.. Собственно, с истории некоторых книг, обреченных Екатериной на костер, для меня и началось настоящее восстановление нашей библиотеки. Но это — другая история. Когда-нибудь ты ее узнаешь. Не сейчас. Рановато.

— Но если книги сжигали во все времена, — сказала я, — то, выходит, их могут сжигать и в будущем?

— Будущее неведомо никому, — сказала тетка Тася. — Однако, Бредбери боится этого. Он несколько вещей на эту тему написал.

— Какой такой Бредбери? — не поняла я.

Не говоря больше ни слова, тетка Тася сняла с библиотечной полки несколько сборников Бредбери и дала мне почитать.

Я прочла «251° по Фаренгейту» — роман про то, как в будущем книги запрещены, как их сжигают специальные «пожарные команды», очень часто вместо с домами, в которых обнаружена «книжная зараза», и с людьми, живущими в этих домах… И только очень немногие рискуют спасать книги, выкрадывая их из костров или сохраняя в своей памяти, с помощью специальной мнемотехники. Высшим достижением интеллектуальности объявлены телевикторины, которые, как пишет Бредбери «создают видимость того, будто люди что-то знают». А знания для участия в телевикторинах люди берут через систему телевизионной связи — через интернет, как сказали бы мы сейчас, но роман написан задолго до появления интернета, когда и слова такого еще не было.

Я прочла «Марсианские хроники» — о том, как люди с ненавистью, достойной лучшего применения, уничтожают чуждую им культуру. Я прочла рассказы «Пешеход», «Улыбка», «О скитаньях вечных и о земле», «Будет ласковый дождь»… Неужели так жутко все и будет, думала я? Меня немного утешала фраза Бредбери, которую я нашла в предисловии к одному из сборников: «Я не предсказываю, я предостерегаю». А кого предостерегли, тот сумеет избежать опасности, так?

И «Вино из одуванчиков» я прочла, и многое другое…

Но самое большое впечатление на меня произвел рассказ… как же он называется? Не помню названия. Ну, в общем, как на Земле все книги уничтожены, и теперь отправлена экспедиция на Марс, сжечь там последние экземпляры всех книг, собранных со всей Земли — во-первых, чтобы уничтожение выглядело по-особому ритуально, а во-вторых, чтобы земную атмосферу не загрязнять сверхогромным костром. И вот в пути члены команды этого космолета начинают гибнуть, один за другим. И выясняется, что их убивают персонажи книг. Дело в том, что однажды созданный персонаж обретает собственную жизнь, как любое творение человеческой фантазии обретает собственную жизнь, где-то в параллельных мирах, и погибнуть они могут только тогда, когда будет уничтожен последний экземпляр книги, последний клочок рукописи, в котором они изображены. И вот, ведьмы из «Макбета» берутся за дело. Они лепят восковые куколки астронавтов и протыкают их иглами. Тут же, и Дракула свирепствует, и Франкенштейн, и прочие монстры, созданные воображением писателей. А хорошие герои — и мистер Пиквик, и другие — им мешают. Нельзя, говорят они, убивать людей, ссылаясь на то, что люди хотят нас уничтожить. Человеческая жизнь бесценна. И когда-нибудь люди все равно вернутся к книгам, и создадут нас заново…

А потом, те астронавты, убить которых времени не хватило, все-таки разводят костер на Марсе, и в этом костре гибнут все, и добрые, и злые… Особенно мне запомнилось, как горит томик Диккенса, и карета Пиквикского клуба, почти докатив до цели, вдруг начинает исчезать в дыму, вместе со всеми персонажами, сидящими в ней…

Месяца через два, когда я все это прочла вдоль и поперек, я спросила у тети Таси:

— Получается, человек, дружащий с книгами, может ведьм из «Макбета» себе на помощь призвать?

А она ответила:

— Это только образ, понимаешь? А действительность в том, что книги не только имеют собственную судьбу, но и могут влиять на судьбы людей, которые с ними соприкасаются. И не только на понятном всем уровне. Мол, я прочел про доблестного рыцаря Айвенго или про пятнадцатилетнего капитана, и захотел быть таким же, как они, и это очень сильно повлияло на мою жизнь, на выбор моей профессии. Влияние есть и на уровне более тонком, менее зримом. Вот, ты просто прочел «Макбета» Шекспира — и вдруг в твоей жизни начинают твориться абсолютно ведьмовские события! Я бы сказала, что выбор книг — это выбор судьбы. И не только выбор книг, но и выбор того, что ему, или ей, кажется самым важным в этих книгах. Скажем, один человек будет читать «Гека Финна», и в это время его друг погибнет в бандитской перестрелке, а у другого, наоборот, друг спасется из абсолютно безнадежной ситуации. В каком-то смысле, книги — это зеркало, понимаешь?

— То есть, — сказала я, — по книгам можно и что-то угадать? Или призвать их на помощь?

— Можно, — кивнула она. — И, я бы сказала, не угадать, а вычислить. Знаешь, в чем мое главное открытие? В том, что книги подчиняются периодической системе, подобной периодической системе химических элементов, открытой Менделеевым. Зная приблизительную частоту выхода книг на ту или иную тему, можно определить недостающие места. Да вот тебе свежий пример. Я вижу, по книгам всех стран, с какой частотой издавались, среди книг по греческой мифологии, специальные издания о титанах. То есть, о полу-бессмертных, которые были наполовину богами, наполовину людьми, подняли восстание против богов-олимпийцев и были за это уничтожены. И тут я вижу, что в советских изданиях, с тридцатые по семидесятые годы двадцатого века, если быть предельно точной, эта частота в нашей библиотеке нарушена. И я пишу заявку, чтобы мне нашли все, что было издано о титанах, и получаю вот эту книгу, — она показала мне книгу в темно-красной, почти кирпичного цвета обложке, «Сказания о титанах», лежащую на том столе, который был отведен у нее для изучения и описи новых книг. — И выясняется, что книга эта была написана в тридцатые-сороковые годы, но тут же запрещена к изданию, и издана относительно недавно, в начале девяностых. Получается, что я, не зная, что есть такая книга, вычислила ее. Интересно, а? Но тут и о многом другом можно призадуматься. Почему очень многие годы тема титанов, поднявших восстание против богов, была запретной темой? Это очень ярко характеризует общий облик общества, а? — она рассмеялась. — Кстати, с известнейшим философом и специалистом по античности Яковом Голосовкером, составившим эту книгу, была замечательная история. После того, как его всюду «закрыли» и печататься нигде он не мог, он устроился работать дворником в писательский поселок Переделкино. И вот, представь себе, он, с большой бородой, в робе, метет листья с аллей, а американская журналистка, приехавшая взять интервью у великого опального поэта Пастернака, выхватывает фотоаппарат и начинает снимать Голосовкера с разных точек, восклицая: «О! Настоящий русский мужик!»

— Да, это весело, — кивнула она, дав мне время отсмеяться. — Но кое-что и грустно. Например, то, что нашему тогдашнему обществу были не нужны титаны, не только не нужны, а даже запрещены. Не отсюда ли все наши беды? И потом… если вникнуть в историю образа, то титан Прометей, подаривший людям огонь — это, по сути, Азазелло из «Мастера и Маргариты» Булгакова, романа, который тоже десятилетиями прождал выхода в свет… И который, замечу, я тоже вычислила, задним числом, потому что, по моей «периодической таблице книг», такой роман просто обязан был появиться.

— Здорово! — сказала я. — А вот ты бы, используя свое безумное знание книг, смогла бы вызвать ведьм из «Макбета» так, чтобы они уничтожили твоих врагов?

— Наверно, смогла бы, — вполне серьезно сказала она. — Но ни за что не стала бы этого делать, потому что, понимаешь, «как аукнется — так и откликнется». Если правильно общаться с книгами, то можно отвести любую беду без того, чтобы из-за тебя кто-то пострадал.

— «Периодическая система»? — уточнила я.

— И это тоже, — ответила она. — Но есть и другое…

Про «другое» она мне рассказывать явно не собиралась, и я попробовала растормошить ее с другой стороны:

— А еще какие-нибудь книги есть об уничтожении книг в будущем?

— Есть, например, «Прекрасный новый мир» Хаксли, — сказала тетка Тася. — Но эту книгу я тебе не дам, потому что в ней… гм… имеются любовные сцены, которые тебе читать еще не стоит.

— Подумаешь! — фыркнула я. — Сейчас такое и печатают, и по телевизору показывают! Я, если хочешь знать…

— Не хочу! — перебила она меня. — И книжку эту тебе не дам, еще года два как минимум, а то и три!

Я поняла, что лучше не настаивать (лучше я потом этого Хаксли втихую достану, решила я; я и достала, но, по правде говоря, он оказался довольно скучным) и перевела разговор на другую тему:

— А я вот подумала… Разве совсем нет книг, которые стоило б сжечь, чтобы никто этой гадости никогда не читал?

— Нет! — очень резко ответила она. Потом кивнула мне. — Иди сюда, — и повела за собой, вдоль стеллажей, во внутренние помещения библиотеки. — Конечно, — говорила она на ходу, — есть книги такие гадкие и гнусные, что никому не стоило бы их читать. Но разве есть у нас право решать, что уничтожать, а что — нет? Когда мы присваиваем себе такое право, мы очень быстро можем докатиться до чего угодно. Сами станем дикарями, рвущимися расправиться со всем, что выше нас. Да, вот, то, что я хотела тебе показать, — она подвела меня к стеллажу. — «Майн Кампф» Гитлера. Ты скажешь, такую книгу нельзя без омерзения взять в руки? Я соглашусь. Но, при этом, это мысли и убеждения того самого человека, который отдал приказ о сожжении книг. И в этом смысле, книга саморазоблачительна, она разоблачительней любых суровых исторических трудов, которые были написаны потом. Читая ее, мы видим, как человек все больше погружался в трясину мракобесия, как происходил этот процесс. И учимся распознавать механизмы этого процесса, чтобы не допустить подобного в будущем. Вот — «Записки» Екатерины Великой. Разве не стоит увидеть, как она врет и юлит? Разве не стоит обратить внимание, что ни единым словом не упомянут у нее Шешковский, «домашний палач кроткой Екатерины», как беспощадно определил его Пушкин — Шешковский, пытавший великого просветителя Новикова? Вот — собрание сочинений Сталина, а рядом — книги Жданова и Молотова. И все это человечеству надо знать, чтобы не повторять прежних ошибок. А если б тебе было известно, как некоторые из этих книг попали в библиотеку — точнее, вернулись в нее — что с этим связано… В каждой книге сохраняется частичка времени, и, будь то доброе время или злое, мы не имеем права его терять. Сохраненное время — это единственное, что у нас есть…

Тетка Тася и дальше продолжала говорить на эту тему, но я, признаться, немного отвлеклась. Есть за теткой такое — если ее занесет, то остановиться она уже не может, и загинает порой такую заумь, что у любого мозги поплывут. Но главное я поняла: тетка считает себя под защитой книг, которые она хранит. И я, надо сказать, сама видела, как это порой происходит. Поэтому и сейчас я уверена: книги каким-то образом дали ей понять, что эти подонки с их угрозами скоро притихнут — получат по мозгам и никому ничего плохого не сделают.

Еще мне хотелось бы знать, как тетка Тася потеряла кисть левой руки, и откуда взялся у нее этот ручной ворон, Артур, который сопровождает ее буквально повсюду. Ее даже в советское время, когда в церковь не верили, ведьмой считали, а уж теперь тем более перешептываются у нее за спиной.

С этим вороном одна история связана, о которой я вплоть до сегодняшнего дня никогда никому не рассказывала. Но дневнику-то можно довериться. И потом, сегодня ночью, почти год спустя, эта история получила свое продолжение.

А история эта такая. Тетка порой одержима бывает идеей заполучить всяких известных писателей и поэтов для выступления в актовом зале библиотеке (то есть, сейчас его по-другому называют, то конференц-зал, то белый зал, но, все равно, старое название непроизвольно выскакивает), и иногда это у нее получается, а иногда — нет.

В то, прошлое лето ей попалось две-три книжки человека, сейчас ставшего писателем, а давным-давно бывавшего в нашем городе в виде члена какой-то там высокой комиссии, которая в Москву должна доложить, что там у нас с культурой, и стоит ли нас поддерживать или надо нам по шапкам надавать. А как увидела его книжки, так и прониклась идеей его тоже заполучить для выступления.

Мне в то лето на почте разрешили подрабатывать, сортировать письма и всякое прочее. Три часа в день, вот так, больше мне по возрасту нельзя, охрана моего детства понимаете, и всякая такая дребедень. Я-то, наоборот, довольна была, что родителей на мороженое не надо клянчить, да и на другое мне хватало — на кассеты с Бритни Спирс, например. И вот, попадается мне письмо, уже проштемпелеванное — третье августа на штампе обозначено, как сейчас помню — и приготовленное к отправке. На конверте — имя и фамилия этого писателя, а обратным адресом адрес тетки Таси указан. Все понятно, в общем.

Я и изъяла это письмо, не дала ему улететь.

Почему я так поступила?

Да разные, в общем, причины, мной двигали.

Одну причину я бы все-таки благородной назвала.

Сами посудите. Тогда, по рассказам тетки Таси, они с этим писателем (с будущим писателем) очень задружилась, и тетка даже позволила ему порыться во всяких «неучтенках», свезенных в библиотеку из разных мест, чтобы разобрать все эти книжные завалы, оформить, каталогизировать, расставить по местам. Он и оставил ей свой адрес… Но тогда моя тетка была — о-го-го! То есть, я не знаю, чем и как этот писатель думал, и как он на тетку смотрел, но знаю, что мужики от тетки просто в то время отпадали. И лет ей было, кстати, немногим больше, чем мне сейчас. Восемнадцать или девятнадцать. Все говорят, я на тетку очень похожа, больше даже, чем на кого-нибудь из родителей, и когда я разглядываю ее фотографии той поры, я очень ясно понимаю, какой я сама буду, когда еще немного вырасту. И, если честно, горжусь этим. Можно сказать, сама на себя любуюсь.

Нет, тетка и сейчас, в свои тридцать с хвостом (с каким точно, говорить не буду), красавица хоть куда. И заглядываются на нее, факт, и многие с радостью ей бы предложения сделали, но, как говорят родители, она, после своего неудачного брака, замуж больше ни за что не пойдет. (Несколько лет назад, когда я совсем маленькой и глупой была, я спросила у нее: «Тетка Тася, а правда, что твой брак был неудачным?» Тетка потемнела лицом, но не слишком, и ответила: «Неудачным. Но не так, как принято считать. Не так, как думают все.» — вечно-то у нее загадки!) Но я, вот, представила, что приедет этот писатель — и вместо юной красавицы увидит пусть красивую, но подсохшую малость, бабу, да еще калеку безрукую, да еще с этим черным вороном — любимчиком ее — при ней вьющемся, да еще со сдвигом по фазе, который в ее глазах четко улавливается. Да он тут же развернется и деру даст — а для тетки это окажется таким ударом, какого она может и не пережить. Верно?

Вот от этого удара я и решила ее защитить. И писателя тоже. Старших беречь надо, у них и так хватает стрессов и душевных травм.

В конце концов, мог за эти пятнадцать лет писатель куда-нибудь переехать, и письмо по прежнему адресу — не найти его? Могло письмо просто затеряться? Все могло быть, с этим, я думаю, спорить никто не будет.

Были и еще причины, по которым я это письмо зажилила. Но о них — чуть позже.

Письмо я спрятала в одном из ящиков своего письменного стола, уничтожить его рука не поднялась. Так оно почти год и пролежало.

И весь этот год у меня было ощущение, будто ворон Артур посматривает на меня так, что вот-вот скажет: «Знаю я, что ты натворила, знаю! Но помалкиваю до поры!»

А сегодня, с ночи, вообще начались чудеса в решете.

Я с открытым окном сплю, жара установилась, почти невиданная, а накануне как раз траву на газонах постригли, и весь день эти травокосилочные машины тихо жужжали в раскаленном воздухе, будто пчелы где-то летают, а с заходом, когда какой-никакой свежестью потянуло, такой сладкий запах свежескошенной травы весь воздух наполнил, и так сладко засыпать в этом запахе было, словно он тебя баюкает и колыбельную напевает, без слов, вместо слов и музыки аромат его звучит, тонкий и нежный, как колокольчики. И лишь полуночный троллейбус иногда в эту колыбельную вмешается, этим своим электрическим жужжанием и шелестом колес, и кажется, когда глаза закрыты, будто с этим троллейбусом едет что-то волшебное…

Вот так я спала, и замечательные сны видела, а потом…

Сперва я решила, что очередной сон мне снится. Но сейчас не возьмусь утверждать наверняка.

Итак, я открыла глаза (или мне снилось, что я открыла глаза) — и увидела у себя в комнате ворона Артура (или мне снилось, что я его видела, так?) Артур сидел на моем письменном столе, и тот ящик письменного стола, в котором я теткино письмо к писателю прятала, был выдвинут, и в клюве ворон это самое письмо держал!

Увидев, что я проснулась, он аккуратно отпустил письмо на стол и прохрипел:

— Вр-ремя! Вр-ремя!

После чего опять схватил письмо — и вылетел в окно.

Я лежала, боясь пошевелиться, а потом мне другой сон сниться начал.

Проснувшись утром, я первым делом на свой письменный стол взглянула. Ящик задвинут, все нормально. Да любому ворону, даже самому сильному, не под силу такой ящик выдвинуть, согласны?

На том я и успокоилась. Но чуть попозже, когда я к тетке Тасе в библиотеку зашла, вернуть прочитанные книги и взять новые, я увидела, что тетка крепко расстроена.

— Что такое? — спросила я.

— Представляешь, — говорит она. — Артур исчез! С ночи его нигде нет!

Тут я немного призадумалась. И, вернувшись домой, кинулась ящик стола проверить.

Письма в ящике не было.

И вот я сижу, диктую все это, а сама сообразить не могу, во что верить и как все эти дела понимать. Я уже прикинула, что, если Артур с этим письмом в Москву полетел, то летать ему туда и обратно — около недели. Выходит, если он объявится через этот срок — то и вправду он у меня побывал ночью, и ящик выдвинул, и письмо забрал? И как понимать его слова: «Время! Время!» Мол, год назад и правда было время неподходящее, чтобы этот писатель письмо получил, а сейчас время подоспело, что называется, в самое оно? Но если самое время подоспело, то почему? Может, это с последними событиями вокруг библиотеки связано? Но как писатель сможет помочь против бандитов, если сейчас приедет? Видимо, ворон знает, как…

И опять — вопрос вопросов — откуда этот ворон взялся у тетки? Кто он вообще такой?

А если что-то такое назревает, и все с ведома и по воле Артура делается, то надо смотреть в оба глаза и ушки на макушке держать, чтобы не пропустить что-нибудь интересное.

Немного подожду, помозгую над этим, а потом, пожалуй, Кольке расскажу. Впрочем…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ

Как всякий автор, произведения которого неплохо расходятся, я время от времени получаю самые неожиданные письма. В тот день ко мне пришло письмо из города… назовем его Квашинск. Помню, в свое время квашеная капуста, продававшаяся на местном рынке, очень меня впечатлила. И не пытайтесь угадать, что за город я имею в виду. Город этот — со старинной и занятной историей, со многими любопытными достопримечательностями. И езды до него не так много, по российским понятиям, чуть более полусуток от Москвы на восток, немножко к северу.

В то утро, жаркое июльское утро, я попытался с утра поработать, но больше отвлекался от компьютера, вставал, расхаживал по комнате, глядел за окно, на подернутую серо-золотистой дымкой панораму Москвы, на то, как эта дымка становится серо-сиреневой и серо-голубой возле Яузы, как зелень высоких деревьев вдоль Яузы кажется продолжением этой дымки, клубящимся и зыбким, на саму Яузу, на пассажирскую пристань, к которой давным-давно не швартовались пароходики, и даже будка для продажи билетов снесена — движение по Яузе закрыто уже невесть сколько лет. А когда-то пароходики бегали там с частотой трамвая, да, собственно, и называли их многие «речными трамвайчиками», и дед именно на пароходике, а не на наземном транспорте, ездил в свой НИИ, находя это самым удобным и быстрым, а главное, приятным. В семь утра он был готов к выходу и присаживался на пятнадцать минут со своей машинкой для набивки папирос. Ловко насыпалось в металлический желобок нужное количество табака, ловко насаживалась пустая папиросная гильза, потом одно быстрое движение скользящей ручкой, туда и сюда, и от машинки отлетает набитая папироса. В дедовский серебряный портсигар входило двенадцать папирос, ровно столько, сколько нужно ему на день.

Строго по графику завершив набивку папирос, дед выходил к пароходику, который останавливался у нашей пристани… в семь тридцать? Или в семь тридцать пять? Точно не упомню. Как-никак, сорок лет прошло. Скажем, в половину восьмого, а несколько минут в ту или иную сторону значения для нас не играют. И вот пароходик, с такими же, как дед, спешащими на работу людьми, уходил вверх по Яузе, миновал шлюзы — в шлюзах возникала небольшая пауза, пока затворяли одни ворота, ждали, пока вода поднимется, отворяли другие — и скользил дальше, между каменных набережных с изогнутыми кружевными мостиками, мимо Лефортова и Преображенки…

Иногда мне кажется, что я многое бы отдал, чтобы прокатиться на этом, давно исчезнувшем, пароходике. И еще мне мерещится порой, что, прокатись на нем я хоть раз, возникни он чудом у пристани и подбери меня, и многое в жизни выправится, то, что было давно искорежено, и сами собой свяжутся разорванные концы, и само время сделается свежим и прохладным, и при этом на удивление ясным и прозрачным, и только привкус земляничного мороженого будет держаться во рту…

Наверно, у каждого бывают такие минуты, когда чувствуешь, что в тебе почти соединились прошлое и будущее, и что самой малости не хватает, вроде пароходика или дальнего гуда голосов с футбольного стадиона, чтобы ток побежал, чтобы ты превратился в живой проводник между временами.

А может быть, думал я, есть в этом что-то сродни связисту на фронте, восстанавливающему разорванный телефонный провод, смертельно раненому под шквальным огнем и в последний момент сжимающий оборванные концы провода во рту, зубами, и вот он уже мертв, а связь не прерывается, связь существует для живых… Может быть, думал я, к этому и сводится в итоге труд писателя и художника: ты умер, но связь, тобой налаженная, остается для живых и уже никогда не прервется…

Вот так я размышлял, время от времени возвращаясь к рабочему столу, и где-то около половины десятого я решил последовать совету Олега Чухонцева, что делать, когда не идут стихи:

Не лучше ль из дому во двор

Пройти небрежно и лениво,

И постоять, и выпить пива?

Конечно лучше — что за вздор!

Вот я и спустился на лифте, и, перед тем, как выйти во двор и пройти к пивному ларьку, а потом устроиться под пышными кустами сирени, проверил почтовый ящик.

В почтовом ящике я и обнаружил то письмо, с которого начал рассказ.

Я сразу же его открыл. Меня удивило, что письмо пришло на мой домашний адрес, а не в редакцию, но все быстро объяснилось.

«…Я решилась написать вам, хоть вы, наверно, меня и не помните. Когда много лет назад вы были в нашем городе с комиссией из Москвы, то заключительное обсуждение нашего кукольного театра проходило в актовом зале нашей библиотеки. Я вас запомнила как потому, что ваше выступление касалось самых конкретных вещей, так и по истории с военными книгами. Сейчас мне трудно представить, что молодой специалист по театральным технологиям стал писателем, работающим со словом, а не с более ощутимыми материалами, но, впрочем, задним числом мне видится в этом своя логика. По старым записным книжкам я нашла адрес, который вы тогда оставили (надеюсь, он не изменился) и обращаюсь к вам с просьбой. Поскольку средства на закупку новых книг нам выделяют просто смешные, то не могли бы вы прислать какие-нибудь свои книги, и, может быть, книги других авторов, с которыми вам удастся договориться. Детская и подростковая литература в большом дефиците. А если бы вы приехали выступить перед читателями, то было бы совсем здорово. Заплатить мы вам не сможем, но, кто знает, вдруг вам будет просто приятно, или, по крайней мере, интересно, навестить город, в котором вы бывали когда-то, и поглядеть, как он изменился.

Татьяна Валентиновна (Библиотекарь Таня)»

Увлекшись чтением письма, я забыл об опасности, которая подстерегала всех жильцов нашего подъезда на входе и на выходе. Лето, как я сказал, было безумно жаркое, убийственное лето. Уже горели вокруг Москвы леса и торфяники, как это было однажды, много лет назад, и горьковатый запах дыма можно было различить и на окраинах столицы, а иногда он и в центре улавливался, при горячем и сухом, совсем не освежающем, шевелении воздуха. Дуновением я это шевеление не взялся бы назвать.

С ума сходили все, и люди, и животные. И только этим я могу объяснить поведение одной вороны — она попросту спятила. Вот уже четвертый день она дежурила на высокой ветке клена метрах в десяти от подъезда и, стоило кому-нибудь подойти к его дверям или выйти из дверей, как она с пронзительным злобным карканьем неслась на этого человека, стараясь или клюнуть в голову, или цапнуть костистыми лапами или, по крайней мере, ударить крыльями — и, заложив крутой вираж, возвращалась на свою ветку.

Двух старушек она чуть не до инфаркта довела, да и жильцы помоложе с опаской поглядывали, когда выходили на улицу, готовые или голову пригнуть или попробовать поймать ворону резким движением за лапы и свернуть наконец башку поганой птице. Шли разговоры о том, чтобы позвать участкового и пусть он ее подстрелит, она ж и на детей, гадина, кидается, и никакого житья от нее нет.

Никто не мог понять, почему ворона именно наш подъезд избрала для нападений. Может, кто-то из мальчишек, в нашем подъезде живущих, ее вороненка подбил? Может, ее еще как-то обидели? Но мне думалось, повторяю, что у вороны приключился тепловой удар, после чего в ее вороньих мозгах произошло короткое замыкание. По Чехову: «У него было разжижение мозга, и мозг в уши вытек». Ну, а как мозг вытек, так она и пошла войной на ту часть мира, которая оказалась ближе всего.

Как бы то ни было, ее, я думаю, и впрямь настигла бы почетная, хотя и безвременная смерть от пули участкового, если бы не вмешались совсем иные силы.

Я уже сказал, что, читая письмо, я отвлекся от окружающего мира и забыл о вороне. Очнулся я только тогда, когда ворона, бешено каркая, сорвалась со своей ветки и неслась на меня, растопырив когти и вскинув голову так, чтобы сподручней было наносить удар мощным клювом.

Я уже не успевал от нее заслониться… Да я и дернуться не успел, когда откуда-то сверху на ворону обрушилась черная тень, настолько огромная, что наша психованная птица, крупный представитель своей породы, с размахом крыльев сантиметров в пятьдесят, а то и поболее, показалась маленькой и жалкой.

Она успела только хрипло и жалобно вскрикнуть, когда эта черная тень, оказавшаяся роскошным черным вороном, обрушила на нее всю свою ярость. Какое-то время в воздух летели пух и перья, потом ворона то ли сама вырвалась, то ли черный ворон ее отпустил, но ворона, кувыркаясь в воздухе, метнулась за угол дома и исчезла. Исчезла навеки. Не знаю, может, она перенесла свои атакующие действия в другой квартал или на другую сторону Яузы, а может, крепкая взбучка исцелила ее от временного безумия, но мы от нее избавились.

Точно так же исчез и черный ворон, взмыв вертикально в воздух и растаяв в безоблачном небе.

Одна из наших соседок, гулявшая с маленькой лохматой собачкой, вздохнула с облегчением:

— Слава Богу, наказал он эту уродину… Вы-то как?

— Не пострадал, — ответил я. — Не успел.

— Здорово ее этот ворон шуганул, — сказала соседка. — Теперь не вернется.

— Интересно, откуда тут взялся настоящий черный ворон, — сказал я. — Лет десять в Москве их не видел.

— Прилетел откуда-то, — пожала плечами соседка. — Кстати, когда я Муську выводила гулять, он сидел у нас в подъезде, на почтовых ящиках. Через открытое окно лестничной площадки влетел, точно, потому что через это окно и улетел, когда я его окликнула. Я подумала, что он ручной, может, и говорящий. Да вполне возможно, он ручной и есть.

— А как вы его окликнули? — поинтересовался я.

— Карлушей позвала его, как же иначе…

Я кивнул и направился дальше.

Дома я еще раз перечитал письмо, отложил его и задумался. А в самом деле, почему бы не поехать? Жара в городе адская. Жизнь замерла, и срочных дел нет, которые бы меня держали. Город Квашинск мне памятен и мил. Интересно поглядеть, как он выглядит теперь, в новую эпоху.

Что мне надо? Дать телеграмму, чтобы меня встречали, только и всего.

Я прогулялся на вокзал, взял билет, оттуда прошел дальше, до почты. Взял бланк телеграммы, написал, каким поездом и какого числа прибываю, извлек конверт, чтобы обратный адрес на конверте переписать на бланк…

Тогда-то, переписывая адрес, я и обратил внимание на некоторые странности, которые сначала моего внимания не привлекли. Конверт — он и есть конверт, не очень-то его разглядываешь, если только интересной марки на нем не наклеено. А марка была самая обыкновенная. Но вот что было необычного — марка не была погашена почтовым штемпелем. Я поискал штемпель на одной стороне конверта, на другой — да, с обратной стороны оттиск имелся, очень слабый. Точнее, два оттиска, штемпелюют-то всегда в городе отправки письма и в городе его получения. Так вот, и штемпель почты Квашинска, и штемпель почты Москвы были еле различимы, будто работники почты, разомлев от жары, едва-едва коснулись конверта своими молоточками, и даже внимания не обратили, что ставят печати не в том месте, где положено, и марка остается непогашенной.

А вместе, эти два штемпеля напоминали смутный оттиск лапы огромной хищной птицы. Черный ворон вполне мог оставить такой отпечаток, если бы случайно ступил на конверт.

Я встряхнул головой и постарался сосредоточиться. Буквы и цифры были почти неразличимы, но, в конце концов, я разобрал — или убедил себя, что разобрал — нечто похожее на «Квашинск» и «Москва», и буквы шли по кругу, как положено. Дату отправки и дату получения я разобрать не мог. Если дата получения мерещилась сколько-то соответствующей действительности — в смутные размытые очертания легко подставлялось «девятое июля», сегодняшнее число — то дата отправки, когда я пытался подобрать слова и цифры, которые соответствовали бы смутным обрывающимся закорючкам, железно читалась как «третьего августа». Чего, конечно, быть не могло.

Махнув рукой на бесплодные попытки разобрать надписи на штемпелях, я переписал на бланк телеграммы адрес библиотеки, в графе «кому» аккуратно вывел «Жаровой Татьяне Валентиновне» и отправил телеграмму.

И вот, через неделю, я ехал в скором поезде. Закинул свои вещички в купе (основным грузом были два ящика из-под бананов с детскими книгами, как следует упакованные), прошел в вагон-ресторан и, сидя у окна, глядя на пробегающие мимо поля, леса и полустанки, припоминал «дела давно минувших дней».

Да, настала пора рассказать об обстоятельствах, при которых я познакомился с Квашинском.

В свое время я провел в том городе две недели, в составе делегации, группы или комиссии, называйте как хотите. В городе были очень неплохие театры, драматический и кукольный, которые кому-то оказались бельмом на глазу. И стоило драматическому театру получить особую премию Всесоюзного смотра, а кукольному — поставить очень задорный спектакль, «Голого короля», который и в центральной прессе вызвал множество откликов, как тут же последовал, от «видных ученых и творческой интеллигенции города», донос прямо в отдел культуры ЦК, что спектакли развели сплошную антисоветчину, что не поддерживают местные кадры и местные таланты, отказываясь от постановок их произведений ради сомнительных экспериментов, и что в «Голом короле» вообще можно усмотреть прямую порнографию. Результат оказался совершенно неожиданным, прямо противоположным тому, на который рассчитывали авторы доноса. Время было странное, смутное, центральная власть считала нужным поддерживать «демократизацию и творческую инициативу» на местах, вот и сколотили группу, и отправили, с предписанием от отдела культуры ЦК защитить интересные и талантливые коллективы от вылазок местных ретроградов, а партийные власти города призвать бороться с проявлением таких пережитков прошлого, как перевод творческой дискуссии в план политических кляуз. Ну, мы и защитили, своими выступлениями, семинарами и обсуждениями.

Да, очень странное время. Наверно, для вас все, что я пишу о причинах поездки в тот город, смотрится полной абракадаброй. Пусть абракадаброй и остается. Да причина и не важна. Главное, что я там оказался, и что одно из обсуждений проводилось в холле (он же актовый зал) городской библиотеки, библиотеки довольно солидной и богатой по фондам. Я представлял секцию сценографии (то есть, декораций и прочего), поэтому мое выступление должно было стать анализом того, как изготовлены декорации, куклы, бутафория, что там есть хорошего, а что плохого, и можно ли считать «вражеской вылазкой» транспарант, который в «Ревизоре» выносят чиновники: «Ревизоры — ум, честь и совесть нашей эпохи!» или стоит ли носить по проходу между зрительскими рядами куклу голого короля, действительно сделанную так, чтобы каждый мог воочию убедиться: а король-то — голый!

В этой области от конкретики никуда не денешься, так что хвалить меня за конкретность выступления не стоило. Тем более, спустя много лет…

А молоденькую библиотекаршу Таню я припомнил, да… Это она мне сказала: «Вы не хотите книги поглядеть, которые пришли по списанию?» «Как это — по списанию?» — удивился я. Она объяснила, что книги поступили из расположенной неподалеку воинской части. По какому-то правилу военных библиотек, если книгу в течение трех (или, может, пяти, не помню точно) лет не брал ни один читатель, то ее списывают — то есть, попросту, приговаривают на выброс. Городская библиотека забрала списанные книги, чтобы они не пропали, но, поскольку книги еще не учтены и официально как бы не существуют, я могу выбрать все, что мне нравится.

Хорошие книги тогда были редкостью и я, конечно, с радостью согласился. Оказалось, что из военной библиотеки списаны потрясающие книги! Всего перечислять не буду, но, в числе прочего, я увез с собой «Переписку князя Курбского с Иваном Грозным», замечательное собрание сочинений Блока, «Стратегию» (которая в те времена вообще считалась книгой закрытого или полузакрытого доступа, и, вроде бы, должна была выдаваться под расписку и под строгий учет, кто этой книгой захотел воспользоваться; но в то время, я говорю, многое перевернулось) и «валютное» издание «Мастера и Маргариты» Булгакова. Почему все эти книги списали в мусор вместо того, чтобы умыкнуть и хорошо продать, я до сих пор не могу взять в толк.

С книгами в сумке я и отправился на банкет в честь московской комиссии, спасшей замечательные местные театры от незаслуженных гонений. Банкет был организован по личному указанию секретаря обкома по идеологии, который был безумно счастлив, что все утряслось. Ведь если бы работу театров сочли «вредной», то это было бы расценено как его упущение… Да, то было, кроме всего прочего, и время банкетов, и чем больше становилась неразбериха, тем эти банкеты становились размашистей.

Наверно, я оставил адрес библиотекарше, когда отбирал книги, потому что с тех пор мы больше не виделись…

— Разрешите?..

Я отвернул голову от окна и увидел, что двое мужчин, самого что ни на есть командировочного вида, спрашивают разрешения присесть за мой столик.

— Да, конечно, — сказал я.

Они сели на два места напротив меня, и один из них тут же спросил, увидев, что я ем:

— Хорошая солянка?

— Очень неплохая, — сказал я.

— По солянке и возьмем! — решил спросивший.

А второй тут же распорядился подошедшему официанту:

— Две солянки нам, две порции селедки и бутылочку водки… А вы, я погляжу, коньячок взяли? — обратился он ко мне, когда официант отошел.

— Да, — ответил я.

— Далеко едете?

Я сообщил, куда.

— Ух ты, в наш город! По делам или, как это говорится, по семейным обстоятельствам?

— По делам, — сказал я. И добавил, сам уж не знаю, отчего. Наверно, чтобы беседу поддержать, потому что интересно бывает вот так поболтать с незнакомыми людьми. — В библиотеку вашу.

— В библиотеку?.. — они переглянулись. И что-то такое мелькнуло в их глазах, что я не удержался от вопроса:

— А что такое? Вы бываете в библиотеке? Или как-то с ней связаны?

— Наверно, главную библиотекаршу хотите навестить? — вопросом на вопрос ответил тот, который первым начал разговор. — Эту, как ее, Татьяну Валентиновну?

— Ее самую… — они продолжали переглядываться, и я повторил. — Да что такое?

Второй наклонился через стол, ко мне поближе, и сказал, понизив голос:

— Да ведьма она, вот что!

— Как это — ведьма? В каком смысле?

— В самом прямом, — сказал второй. — И эта ее рука, и этот ее черный ворон….

— Какая рука? Какой черный ворон?

— Да не это самое главное! — перебил второго первый. — А главное то, что…

Тут официант принес часть их заказа: два блюдечка с разделанной селедкой под зеленым луком, открытую бутылку водки и две рюмочки, и они прервали разговор, чтобы со смаком выпить и закусить.

— Тяжелая была командировка в Москву, нервная, — доверительно сообщил мне первый, откидываясь на спинку кресла и ослабляя галстук. Его лицо после выпитой рюмки слегка порозовело. — Вот и надо сделать выдох, когда все позади…

— А вы в какой области работаете? — поинтересовался я.

— Да мы-то с электротехнического завода, госзаказ пробивать ездили, — объяснил второй. — Так-то у нас дела ничего, мы сейчас и кондиционеры гоним, по лицензии, и кофемолки, и еще кое-что, но, понятное дело, когда у тебя на год-другой вперед есть гарантированные суммы, то спокойней себя чувствуешь. Да и отношение возникает иное. Кстати, давайте познакомимся. Меня Василий Андреич зовут, а друга моего — Дмитрий Степанович.

Я тоже представился, и мы продолжили разговор, который я все старался свернуть на библиотеку и библиотекаршу. Особых усилий прилагать не пришлось. Мои собеседники с удовольствием стали излагать мне то, что, как я понял, стало городским мифом последних лет.

— Непонятки с этой библиотекой творятся, — говорил Дмитрий Степанович, наваливаясь на край стола, чтобы солянку, которую подали уже, хлебать, нависая над ней подбородком, и не расплескивать, когда вагон покачивался и вздрагивал. — Эта Валентина, она там как взялась порядок в книгах наводить, десять лет уже, так невесть что полезло…

— Порядок наводить? — переспросил я. — Так, вроде ж, в библиотеке и десять лет назад был порядок.

— Внешний это был порядок, а не внутренний, — сказал Василий Андреевич. — Там же все дореволюционные собрания были от глаз подальше задвинуты, да и в книгах тридцатых-сороковых годов бардак был. Рассказывают так, во всяком случае. Она ж там такие ценности откопала, что хоть стой, хоть падай! Выставку делали, так из Москвы приезжали репортаж снимать. Неужто не видели?

— За всем не углядишь, — сказал я.

— А потом, когда этот ворон у нее появился… — продолжал Василий Андреевич. — Да, ведь это тогда же было, когда и буря разыгралась, и состав с рельсов сошел? — повернулся он к Дмитрию Степановичу.

— Все точно, — кивнул тот. — Совпало по времени, — он наклонился еще ближе ко мне. — Ведьма она. Ведьма, точно вам говорю. И руку когда она потеряла…

— Она руку потеряла? — я был поражен.

— Ну да, — пояснил Василий Андреевич. — Кисть левой руки. Сами увидите. Но если вы спросите у нее, как это было, она вам ни за что не расскажет.

— А вы-то рассказать можете? — спросил я.

Они переглянулись.

— Подробностей мы и сами не знаем, — сказал Дмитрий Степанович. — А если в общих чертах, то она книги угадывает.

— Как это — угадывает? — удивился я.

— А вот так, — сказал Василий Андреевич. — Скажем, является она к… ну, к одному уважаемому человеку, чего имена-то зря склонять, и говорит ему: «У вас должна до сих пор находиться книга, которую ваш отец взял в сорок девятом году, причем из закрытого фонда библиотеки взял». Тот ошалел малость и говорит: «Откуда вы знаете? Запись, что ль, какая осталась?» Она и отвечает: «Мне записи не нужны. Я это вычислила, так четко вычислила, как будто сама видела». Ну, он решил, что у библиотекарши крыша совсем поехала, и послал ее куда подальше. Мол, стану я где-то в старых завалах книгу искать, да еще когда неизвестно, есть она вообще у меня или нет. Рехнулась, девка, так обратись к врачу, а меня не доставай. Она ушла, он и забыл об этом. Но с того дня у него все наперекосяк пошло.

— Угу! — энергично закивал Дмитрий Степанович. — И компаньон его кинул, когда он меньше всего этого ожидал, и на выборах нового губернатора он не на ту лошадь поставил, хотя всегда чутье у него было потрясающее, еще с партийных времен, так что ему после выборов чуть не закрыли его газету и местный канал телевидения, ну, он местным телевидением у нас владеет, придравшись к тому, что где-то у него нарушается закон о средствах массовой информации, еле отбоярился он, а главное — его самого чуть не хлопнули. Чудом, можно сказать, спасся, когда его машину взорвали.

— И главное, — ввернул Василий Андреевич, — что спас-то его, по сути, этот ворон библиотекарский, иначе б ему каюк! Он уже к своей машине выйти собирался, как, смотрит, у него на окне этот огромный черный ворон сидит. Бурдюков к окну, чтобы эту зловредную птицу прогнать, а птица мимо него скок в кабинет, и прямо на стол с бумагами. Переворошил бумаги, да и улетел в окно, еще минут пять дав Бурдюкову за ним погоняться. А он суеверный, значит, Бурдюков, и верил, что если птица в дом залетела — это к смерти. Вот он и решил отменить все поездки на тот день. Ну, референты и секретарша на него насели: как же так, ведь не с кем-нибудь встреча, а с губернатором, ее переносить нельзя, учитывая все тонкости взаимоотношений, если губернатор решит, что вы нос задрали, то заново война начнется. Бурдюков подумал и говорит: «Ладно, выезжаем!» И только это сказал — как взрыв под окнами, у всех аж уши заложило! Кинулись к окнам — от машины рожки и ножки остались, дымятся. Потом уж следствие установило, что под машину поставили бомбу с часовым механизмом. Следователь так и сказал Бурдюкову: «Благодарите Бога, что вас что-то задержало, потому что те, кто бомбу ставил, ваш распорядок дня изучили, и запрограммировали взрыв на то время, когда вы наверняка должны были быть в пути!» Ну, после этого Бурдюков вконец призадумался и пошел к библиотекарше мириться. Поговорили они о чем-то между собой — и все неприятности у Бурдюкова разом кончились.

— А книгу-то он нашел? Вернул? — спросил я.

— Вернул, — закивали мои собеседники.

— И что это за книга была?

— Да обычная какая-то книга, — ответил Василий Андреевич. — Я и не упомню какая, хоть и слышал мимоходом. Даже странно, что библиотекарша из-за нее так уперлась.

— Библиотекарша, она может, — заметил Дмитрий Степанович.

— А что насчет бури, и состава, сошедшего с рельсов? — спросил я. — Какое отношение все это имело к библиотеке?

— Да самое прямое! — сказал Василий Андреевич. — В ту осень совсем плохо было. Я имею в виду, весь этот кризис, и что в городской казне одни дыры оставались, и люди чуть не зубы на полку клали. Жуткая была осень, глухая. Ну, и библиотека не получила тех денег, которые ей в том году полагались. Да и сама библиотекарша непонятно, на что жила. Зарплаты в тот год никому не платили. И вот, уже к концу октября дело было, пошла она к мэру, говорит, так и так, деньги давайте, надо ж успеть до большой зимы и крышу починить, и отопление кое-где отремонтировать, ведь не протянем без этого. Мэр только руками развел. Ничего не могу поделать, мол, у меня люди с голоду пухнут, а вы о библиотеке. Нет, денег, и все. И никакой возможности нет эти деньги раздобыть? — спросила она. Мэр рукой махнул. Одна возможность есть, отвечает, нам бы один состав с водкой заполучить, мы бы с этой водки за все рассчитались и все долги погасили. А тогда хоть и свобода уже была, но последствия сухого закона сказывались. За водкой очереди на километр стояли, когда хорошая государственная водка появлялась. Конечно, в частных и кооперативных магазинах спиртного и закуси уже навалом имелось, но цены кусались. Это на праздник там можно взять, а просто так, чтобы в компании посидеть, туда бегать не будешь… В общем, библиотекарша сказала: так в чем же дело, заполучите такой состав. Не можем мы, ответил мэр, не дали нам этого дефицитного товару, в другие регионы распределили, потому что мы, мол, свое уже получали. Хорошо, сказала библиотекарша, а если такой состав появится, то первым делом на библиотеку деньги отпустите, согласны? Мэр и согласился с легкой душой, чего не согласиться, когда все равно ничего не будет. И в ту же ночь такая буря разыгралась, что держись, и состав с водкой, что мимо нашего города в другой регион следовал, с рельсов сошел, причем так с рельсов сошел, так покалечился, что уже не выправишь. И срочная телеграмма из центра: всю водку из состава извлечь и пустить на продажу в магазины нашего города, чтоб не пропала. Вот так, все эти акцизы, сборы, и прочее, в три дня водку распродали, люди с пяти утра место в очередях занимали, и городская казна наполнилась. Мэр-то, как все это обвалилось, о библиотекарше и не вспоминал. А через неделю, смотрит, она у него в приемной сидит. И на правой руке у нее нахохленный черный ворон, а левую руку она как-то прячет. Тут он и вспомнил свое обещание, а от взгляда на ворона ему нехорошо стало. Он пригласил ее в кабинет, да еще поинтересовался мимоходом, где она такую птицу взяла. Она и объяснила, что подобрала его, полузамерзшего, в ночь бури, и что он до сих пор боится с ней хоть на минуту расстаться, после того, как она его выходила, вот и приходится носить его повсюду. Но не в вороне дело, говорит она, а дело в том, что пора выполнять обещание. И так в библиотеке уже холод собачий, и плесень кое-где появилась. Было у мэра желание, как он потом рассказывал, увильнуть от исполнения обещания, потому что прорех, которые срочно надо было заткнуть, хватало, а библиотека у него не числилась на первом месте… Но неуютно он себя чувствовал, после этой бури, так точно после предыдущего разговора разыгравшейся, под взглядом этого ворона, который еще и говорящим оказался и стал кричать «Кр-рыша! Кр-рыша!» — в общем, подумал он о том, что, если библиотекарше откажет, то долго будет беспокойно себя чувствовать. Он и подмахнул бумагу, чтобы отпустить на библиотеку средств сколько требуется, на весь зимний период. Она поблагодарила и ушла. А он еще спросил у секретарши, чего, мол, библиотекарша левую руку из кармана пальто не вынимала, все время разговора. А секретарша и говорит: «Вы что, не знаете, Геннадий Ильич? У нее же кисти левой руки теперь нету! В утро после бури она в больницу прибрела, с окровавленной культей, кое-как перемотанной, и с этим своим вороном. Сказала, ей руку отхватило, когда она ворона пыталась вытащить из-под завалившихся железных ворот старых складов, и что внезапно поехавшая створка ворот ей по руке и рубанула… Она, мол, сознание потеряла от боли, а потом кое-как льдом и снегом рану прижгла и перемотала, чем было… Ей руку в порядок привели и домой отправили, потому что лежать в больнице она отказалась. Сказала, дома лучше заживет. Вот такие дела… Правда ли, нет, никто не знает.» Тут мэр совсем призадумался.

— А с чего? — спросил я. — Какие могли быть сомнения в правдивости ее рассказа?

— Так если она сама, прикрытием бури воспользовавшись, крушение состава устроила? Или на рельсы что-то подложила или стрелку заклинила? — предположил Дмитрий Степанович. — Вполне могла, а? И просто-напросто отбежать не успела… Такие мысли у многих возникали, потому что уж больно вовремя состав с рельсов сошел, сразу после ее разговора с мэром… А она такая, что… Без тормозов, в общем, если ей что в голову ляжет, хоть с виду и тихая. Вы ее видели когда-нибудь?

— Давно, — сказал я. — Около пятнадцати лет назад.

— А руку ей, выходит, отхватило около десяти лет назад… В общем, я к тому, что вы ее себе представляете, да? Она не изменилась за эти годы. Угу, совсем не изменилась. Вот это — тоже… Какой была в шестнадцать лет, такой и осталась. Еще и поэтому ее в ведьмах числят. Мол, не может женщина так долго оставаться юной, без следов времени, а если остается — тут без колдовства не обошлось. Вы-то сами как думаете?

— Мне трудно судить, — сказал я. — Я — человек посторонний, ничего не видевший. И по рассказам не разберешься. Слишком много белых пятен, белых мест…

— Это да, — согласились они, а Василий Андреевич добавил:

— Может, вы и восстановите эти белые пятна. Только я бы вам не советовал пробовать.

— А жертвы были при аварии? — спросил я.

— Нет, — ответили они. — обошлось без жертв.

Мы еще немного поболтали. Мои собеседники уже чувствовали себя совсем хорошо, а я давно доел свой обед. Время близилось к девяти вечера и, попрощавшись, я вернулся в купе.

Я устроился с книжкой на своей нижней койке. Поезд мерно покачивало, и мощное движение вперед ощущалось при каждом качании, и приглушенно доносился стук колес. Небо — как часто бывает на закате очень жаркого дня — окрашивалось особым багровым оттенком, почти пастельным по фактуре, но чуть-чуть погуще и поярче пастели. Словно сухой пигмент растирают пальцем…

В этом странноватом свете, с его медовыми отсветами, я читал около часу, но на чтении мне удавалось сосредоточиться с трудом. Мыслями я все время возвращался к разговору в вагоне-ресторане. Что в нем правда, и что — досужие выдумки?

И черный ворон не давал мне покоя…

Под эти мысли я и задремал, потом крепко уснул.

Проснулся я в половине седьмого утра, как раз вовремя. Поезд делал остановку в городе Квашинске в начале восьмого и стоял около десяти минут. Я еще успел умыться и взять у проводника чашку кофе.

И вот я выгрузился на перрон, со своей дорожной сумкой и двумя большими картонными ящиками. Я огляделся, встречает меня кто-нибудь или нет.

Меня встречали. Спешившая по перрону женщина помахала мне рукой.

Я ее сразу узнал…

ИЗ ДНЕВНИКА САШИ КОРМЧЕВОЙ (2)

11 июля.

…Итак, этот писатель приезжает. Сегодня тетка Тася мне сказала, что телеграмму от него получила. И, замечу, нисколько она не удивилась, что срочная телеграмма — мол, письмо ваше получил, встречайте шестнадцатого числа — пришла через год, считай, после отправки письма. Будто так и надо.

Но зато теперь я точно знаю, что все это — проделки Артура, и что ночью в моей комнате он и вправду побывал. Хотелось бы знать, как это он сумел ящик моего стола сначала выдвинуть, а потом задвинуть. Хотя, нет, я ж помню, что, когда я засыпала, а он улетел, ящик выдвинутым оставался… Кто ж его задвинул? Может, все-таки Артур — силой взгляда? Может, это и не ворон вовсе, а НЕЧТО в облике ворона?

А если так, то… Интересно, чего он добивается?

Я решила, что теперь-то уж точно пора поговорить с Колькой Кутузовым. Одна я со всеми этими вопросами не разберусь, хоть я и умная. И вообще, вдвоем веселей.

Кстати, насчет Кольки Кутузова. Он напоминает мне о еще одной причине, по которой я тогда это письмо умыкнула и не дала его отправить.

Среди рассказов Бредбери один мне очень понравился, «Золотые яблоки солнца». Там упоминалось, в рассказе, что это строка из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса. А я — девчонка дотошная, и если что меня увлекло, я стремлюсь все об этом узнать, до мелочей. И стала я искать это стихотворение, чтобы прочесть его целиком, выяснить, кому оно посвящено, и так далее.

И оказалось, что это стихотворение как раз этот писатель перевел.

А называется оно: «Энгюс: Песня Скитаний».

Кто такой Энгюс, я выяснила, во всяких примечаниях, предисловиях и послесловиях покопавшись. Энгюс — это у древних ирландцев, у кельтов этих самых, бог любви был, понимаете? Вроде как Амур у древних греков. Только кельты — народ суровый, и их бог любви был совсем не похож на изнеженного Амура. Энгюс был к тому же великолепным охотником, рыболовом и воином, и, кроме того, что был покровителем влюбленных, еще покровителем охотников и рыболовов считался. А кончилось тем, что он сам влюбился до жути, до дуриков. Когда он форель ловил, перед ним мелькнула на мгновение прекрасная утренняя фея, и он уже только об этой фее и мог думать, и пустился он на ее поиски.

Об этой фее он и говорит:

Я в странствиях ноги свои натрудил —

Неотступен огонь в голове! —

Чтоб ее отыскать, и ее приласкать,

И увлечь по свежей траве.

И вплоть до скончанья земных времен

Срывать мы будем вольны

Золотые яблоки солнца

И серебряные — луны.

И у меня… Да, у меня странное отношение возникло к этому писателю-переводчику. Вроде бы, человек, который такое красивое стихотворение перевел, сам должен быть чем-то похож на Энгюса, иначе бы зачем ему переводить? И книжки он пишет ничего, в смысле детективных сюжетов, хотя, честно вам скажу, в женской психологии он не тянет. Спросил бы меня — я бы ему и подсказала, и поправила, и указала на ошибки, когда он девчонок описывает. Впрочем, в этом он тоже на Энгюса похож — и, наверно, на самого Йейтса, я так рассуждаю, раз Йейтс взял и не о ком-нибудь, а об Энгюсе написал. Спрашивается, зачем ему было гоняться за этой феей? Чем больше он с ума сходил, тем больше она его дразнила, бегая от него, это ж любой разумной девчонке понятно. Сделал бы вид, что она ему до лампочки — она бы сразу к нему прибежала, как миленькая. Это я вам точно говорю, уж я-то соображаю.

(Правда, я немного смягчилась потом, когда прочла, что эта фея бегала от Энгюса, стыдясь того, что она заколдована: она день человеком была, а день — лебедем, вот она и пряталась постоянно, чтобы Энгюс не увидел, как она превращается. А как Энгюс прознал об этом и ее расколдовал, так они и стали бродить вместе «до скончанья земных времен», и до сих пор, получается, бродят. Но, по мне, это тоже женская хитрость, чтобы цену себе набить. Почему ей было не сказать, сразу и попросту: «Энгюс, милый, ты же бог, ты все можешь, расколдуй меня, пожалуйста!»? А? То-то…)

Так вот, с этими писателями странные штуки происходят. Ждешь, по тому, что он пишет, что он должен выглядеть если не как Энгюс, то хотя бы как Ричард Гир или Колька Кутузов, а увидишь его, в телевизоре, или где — «страшненький, ципенький», как моя бабушка говорит. И если б этот приехал и вот таким Дуремаром оказался… Ужас! В общем, не хотелось мне видеть этого писателя, чтобы не разочаровываться.

И второе. Это стихотворение мне настолько родным стало, что мне казалось несправедливым, что это не я его написала и перевела. Такое ощущение было, будто Йейтс и этот писатель у меня его украли. Подождать не захотели, пока я подрасту и напишу его еще лучше, чем они, потому что оно — мое, факт, тютелька в тютельку!

Спросите, при чем тут Колька Кутузов и почему, вспомнив о нем, я сразу и о стихотворении вспомнила? Да ясно ж, по-моему! Мне так часто воображается, что Колька — это Энгюс, а я — та самая фея, и мечты бывают, чтобы это на мой зов он оглянулся и увидел, что

Из света был облик ее сотворен,

А волосы — яблони цвет,

И в бледном рассвете уже исчезал

Мерцающий силуэт.

Словом, чтобы он меня настоящей феей увидел, а не просто хорошим другом. Хотя я бы тогда от него побегала, чтобы голова у него закружилась, это я точно вам говорю.

Вот это, наверно, тетка Тася и имеет в виду, когда говорит о «влиянии книг на жизни и судьбы людей».

В конце концов, я и есть утренняя фея, без скидок. Я ж в тетку Тасю, и такой красавицей расту!

Но это все ладно. Как взрослые говорят, «вопросы будущего». А пока я отправилась разыскивать Кольку Кутузова.

Колька был дома, играл на компьютере в «Чемпионат мира по футболу». Игра мощно сделана, прямо как будто телевизор смотришь. И при этом ты всеми своими игроками управляешь, так что все от твоего умения зависит.

Как я поняла, Колька благополучно провел сборную России через несколько этапов и теперь играл против немецкой команды за выход в полуфинал.

— Слушай! — накинулась я на него. — Тут такое происходит, такое происходит!..

Колька, ошарашенный моим напором, отвлекся от игры, и немцы тут же забили ему гол.

— Прямо как в жизни, — вздохнул Колька. — Даже здесь порадоваться не дадут… — он выключил игру и повернулся ко мне. — Ну? Что у тебя такое?

Я стала рассказывать. Когда я закончила, Колька уже не жалел, что я отвлекла его от виртуального футбола.

— Да… — сказал он. — Да-а… Тут есть, над чем подумать!

— Вот именно! Иначе бы я к тебе не обратилась! У тебя есть какие-нибудь идеи?

Колька немного подумал.

— Первая идея напрашивается. Когда этот писатель приедет, мы должны неотступно за ним следить. Ворон не просто так призвал его в наш город…

— Ты веришь, что это сделал ворон?

— Абсолютно. А зачем — это мы узнаем. Ворон сам поведет его туда, куда надо. Или подстроит ему нужные встречи. Все это мы должны засечь и зафиксировать. И второе…

— Да?

— Ворон как-то связан с библиотекой, с книгами, все исходит оттуда. Значит, искать разгадку ворона мы должны на его территории.

— Ты предлагаешь отправиться в библиотеку…

— И перебрать все книги, которые так или иначе имеют отношение к черным воронам, совершенно верно. От «Энциклопедии птиц» до всяких там стихов, понимаешь? И, разумеется, надо будет и все эти «Энциклопедии чародейства» и прочие перелистать, какое там значение ворон имеет в магии. У нас есть несколько дней, и мы многое должны успеть. А чем больше мы будем знать, тем лучше сумеем выработать план действий.

— Так пойдем немедленно!

— Пойдем, — согласился он…

ГЛАВА ВТОРАЯ

В БИБЛИОТЕКЕ

Да, она нисколько не изменилась. Я успел сосчитать в уме, пока она шла ко мне, что, если в то время, когда мы познакомились, ей было лет восемнадцать-девятнадцать, то сейчас ей где-то тридцать два — тридцать три, а то и немного поболее. Но выглядела она все той же семнадцатилетней девушкой, разве что жесткости в ней прибавилось. Эта жесткость, это умение поставить себя перед миром, были и в ее лице, и в ее тонкой фигурке (назвать эту фигурку, при всей ее тонкости, хрупкой или изящной я бы не взялся — в этой фигурке была прикованность к земле, ощутимо материальной и весомой она была, как бывают ощутимо материальны и весомы фигуры людей, постоянно занятых тяжелым физическим трудом; да, крепкая крестьянская закваска угадывалась в тонкой библиотекарше).

И кисти левой руки не было… Хорошо, я был к этому подготовлен, и сумел «не заметить» эту отсутствующую кисть и аккуратный белый чехольчик, надетый на руку.

— Я очень рада, что вы откликнулись, — сказала она. — Благополучно доехали?

— Более чем. А вы ни капли не изменились…

— Стараюсь… — она помахала рукой. — Сергей, возьми ящики! — крикнула она медленно приближающемуся к нам мужчине. — Сергей мне помогает, — объяснила она. — У него «москвич», и мы довезем вас прямо до гостиницы. Номер заказан. А гостиница, если вы помните, почти напротив библиотеки.

— Да, помню, — Сергей подошел, мы с ним обменялись рукопожатием, и я кивнул на ящики. — Там — только книги для вас, поэтому можно везти их прямо в библиотеку.

— Спасибо вам огромное!

Сергей подхватил один ящик, я — другой, Татьяна — мою наплечную сумку, и мы направились к «москвичу», стоявшему на вокзальной площади, неподалеку от перрона.

— На сколько дней вы к нам вырвались? — спросила она, когда мы загрузились и отъехали.

— На три полных дня. Обратный билет у меня на пятницу.

— И вы готовы выступить на встрече с читателями? Не сегодня, разумеется, а завтра, или, еще лучше, послезавтра. Чтобы мы успели развесить афиши и оповестить как можно больше народу.

— Вполне готов.

— Да, ваш номер в гостинице оплачен, — подал голос Сергей. — Это нам удалось устроить, через местную администрацию. А вот компенсировать вам стоимость железнодорожных билетов пока не получается…

— Это не страшно, — заверил я.

Машина свернула на центральную улицу, которая, разумеется, в прежние времена называлась улицей Ленина, а сейчас, как я успел заметить по табличкам на домах, к ней вернулось историческое название — Тархановская.

Мы подъехали к гостинице, Сергей и Татьяна подождали, пока я заполню учетную карточку постояльца у дежурного администратора, и проводили меня в мой номер.

Номер оказался совсем неплохим… Впрочем, я помнил номера этой гостиницы по тем, далеким временам. Они и тогда производили приятное впечатление. Все опрятно, белье чистое, холодильник, телевизор, небольшая ванна с душем, даже телефон имеется, аппарат стоит на тумбочке возле кровати… чего еще надо?

— Для постояльцев гостиничный ресторан открывается с восьми утра, — сказала Татьяна, переписывая в свой блокнотик номер моего гостиничного телефона, обозначенный на табличке в основании аппарата, — и завтрак подают с восьми до десяти, а потом ресторан закрывается до двенадцати. Но мы хотели бы пригласить вас на завтрак к нам, в библиотеку. Мы специально готовились…

— С удовольствием, — согласился я.

До библиотеки было ходу буквально пять минут. Когда мы подошли, я отметил про себя, что красивый особняк начала девятнадцатого века, в котором библиотека размещалась, довольно основательно и хорошо отреставрирован, и сказал об этом Татьяне.

— Да, — согласилась она. — Нам удалось добиться, чтобы на реставрацию были отпущены особые фонды. В конце концов, этот особняк Вязьмикиных — один из главных исторических памятников города, и нехорошо было оставлять его в запустении. Правда, после этого возникли некоторые сложности…

— Какие сложности? — поинтересовался я.

— А! — она отмахнулась. — Так, не стоит и рассказывать. Уладим…

Мы вошли в библиотеку, и Татьяна с Сергеем повели меня налево, в комнату позади памятного мне актового зала. Там и в прежние времена устраивали небольшие посиделки, самовар всегда стоял, имелись и электрическая плитка, и полки с посудой. А когда в зале библиотеки устраивали актерские чтения, спектакли в концертном исполнении, выступления местных либо заезжих поэтов и прозаиков, музыкальные программы — кто помнит, такие мероприятия были во время оно очень популярны — то стол в этой задней комнате сервировался в «праздничном», так сказать, исполнении, и после концертов и творческих вечеров там чествовали в узком, «своем» кругу героев дня.

И сейчас стол был по-праздничному накрыт белоснежной скатертью, и яркими пятнами самых разнообразных и соблазнительных закусок был он расцвечен. Нас дожидались две женщины и мужчина. Кажется, их я тоже видел в тот, давний приезд… На всякий случай, Татьяна представила мне их заново. Сухопарая женщина лет сорока оказалась Валерией Петровной, ответственной за материально-экономическую часть и бухгалтером, пожилая и полная Клавдия Григорьевна была старшим библиотекарем, а Николай Кузьмич, тоже в летах и со взглядом рассеянным на круглом добродушном лице — старшим библиографом. Сама Татьяна Валентиновна носила гордое звание директора библиотеки, и все присутствующие (кроме Сергея, статус которого оставался несколько неясным) были ее подчиненными.

Меня усадили за стол и принялись потчевать.

— Что вы думаете делать сегодня? — спросила Клавдия Григорьевна.

— Погуляю по городу, — сказал я. — Любопытно поглядеть, как он изменился.

— Да уж, изменился… — вздохнул Николай Кузьмич.

— Кстати, Николай Кузьмич, — вмешалась Татьяна. — Вы подготовили ту справку по Рудневскому фонду, которую я просила вас составить?

— Да, конечно, — ответил Николай Кузьмич. — Принести?

Мне показалось, Татьяна резко перебила его, чтобы он не наговорил лишнего. Но что лишнего он мог наговорить? Подумав немного, я решил, что он — из тех людей, которые не очень принимают нынешние времена и при первом удобном случае изводят всех жалобами, и Татьяна поспешила «переключить» его, чтобы он и меня не стал донимать нытьем.

— Отдадите мне после завтрака, — сказала Татьяна.

И тут у меня над ухом прозвучало настолько громко и резко, что я чуть не подавился:

— Спр-равка!.. Пр-ринести!..

— О, Господи! — Татьяна, подскочив, кинулась ко мне с виноватым видом, готовая похлопать меня по спине, если у меня кусок в горле застрял. — Артур, нельзя так пугать людей!.. Это он все приглядывался к вам, и, решив, что вы человек хороший, подал голос… — объяснила она мне.

Я медленно обернулся.

Огромный черный ворон, до того прятавшийся за шкафчиком, очень внимательно меня разглядывал. Внимательно и, как мне показалось, не без лукавства.

— Я знал одного говорящего ворона, которого звали Артуром, — проговорил я. — Но вряд ли это тот самый.

— Я его подобрала полузамерзшим, когда его внезапный буран настиг, — сказала Татьяна. — И довольно много имен перебрала, пока не выяснила, что охотнее всего он откликается на имя Артур… Точнее, я вычислила это имя, когда поняла, что все другие имена ему не очень нравятся.

— Вычислили? Как?

— По книжным номерам хранения, — объяснила она. — Точно так же, как я многое вычисляю. Смотрите, я подобрала его двадцать третьего октября. И что я делаю? Беру и смотрю все книги, в номерах хранения которых есть «двадцать три — дробь — десять». И одной из этих книг оказывается «Король Артур и рыцари круглого стола» Томаса Мэлори! Более того, я наткнулась на ворона в половине десятого вечера, а дополнительный номер хранения у этой книги — 2130! После чего я один раз сказала ему «Артур!..» А он так обрадовался и захлопал крыльями, что я поняла: попала в самую точку, — и, после паузы, она добавила. — Наверно, вам не хуже, чем мне, известно, что с книгами не бывает ничего случайного.

— Да, — кивнул я. — Я частенько об этом думал… — я разглядывал Артура. Он был безумно похож на того ворона, который спас меня от спятившей вороны. Но, с другой стороны, я видел его только мельком… — Артур постоянно при вас или иногда улетает?

— Порой он исчезает на несколько дней. Но всегда возвращается.

— Очень странно, — сказал я. — Такое впечатление, что это он навещал меня перед отъездом. Как по-вашему, он способен долететь до Москвы?

За столом наступило молчание. Все переглядывались. А у меня возникло ощущение, будто я сказал что-то не то. Какую-то запретную тему затронул, что ли…

— Иногда нам рассказывают, что видели его там-то и там-то, — произнесла Татьяна. — А иногда мы не знаем, что он делает и где он бывает.

— С другой стороны, — заметила Валерия Петровна, — вся эта история с письмом…

— Плохая работа почты, и ничего более! — резко оборвала ее Татьяна.

— А что, письмо слишком долго шло? — спросил я.

Они, опять переглянувшись, рассмеялись.

— «Долго»! — проговорила Татьяна. — Это еще мягко сказано! Почти год оно шло. Я даже дату запомнила, когда вам его отправила, третьего августа прошлого года это было, и ответ получить я уже не надеялась. Думала, или у вас адрес переменился, или вы не захотели ответить. И вдруг — нате вам! — ваша телеграмма!

— И к тому же в тот самый момент, когда… — начал Николай Кузьмич. И осекся под строгими взглядами своих сослуживцев.

— Рано еще говорить о «том самом моменте», — заметила Татьяна. Она глянула на меня. — Есть у нас небольшой секрет. Мы не хотели бы открывать его до времени, потому что все может оказаться пшиком. Но если наши надежды подтвердятся, за те дни, что вы будете здесь, то вы первым обо всем узнаете.

Я молча кивнул.

— Говорите, вы видели в Москве черного ворона, очень похожего на нашего Артура? — спросила Клавдия Григорьевна.

Артур, чуть склонив голову набок, прислушивался к разговору.

— Да, — ответил я. — И это было тем более странно, что в Москве настоящих черных воронов теперь редко встретишь. А еще более странно — что я увидел его буквально в тот момент, когда извлек ваше письмо из почтового ящика.

— Совпадения иногда бывают просто потрясающие… — пробормотал Сергей.

— Вот именно, — согласилась Татьяна. Похоже, у нее не было большого желания продолжать разговор на эту тему. — Хотите поглядеть, как сейчас организована работа библиотеки? — спросила она у меня.

— С удовольствием.

Я допил кофе, и она повела меня в читальные залы и в хранилище, а остальные остались убирать со стола. Артур порхнул ей на левую руку да там и остался, притихнув. Водя меня по библиотеке, она старалась не дергать своей изуродованной рукой, чтобы не потревожить птицу.

— Как видите, оснащены мы вполне современно, — показывала она. — Есть компьютеры, в которые переведены наши основные базы данных, и выход в интернет у нас имеется. Порой очень помогает. Совсем недавно я смогла через интернет сверить кое-какие данные с изданиями библиотеки конгресса США, и это оказалось очень полезным… Но, все-таки, я в первую очередь полагаюсь на картотеку. Мало ли что может случиться с компьютерами, а бумажные карточки останутся всегда. Поэтому мы прежде всего заносим все на карточки, а для компьютеров просто дублируем данные… Да, обратите внимание вот на эти лампы с зелеными абажурами на читательских столах. Правда, приятный цвет? И атмосфера сразу возникает очень уютная и спокойная… Надо сказать, у нас бывает достаточно много народа. Через часок-другой увидите… Но давайте начнем с начала. Я покажу вам Вязьмикинские, Полежаевские и Рудневские фонды — то, с чего и началась моя настоящая работа. Я занялась этими фондами вскоре после того, как вы побывали в нашем городе… есть еще фонды тридцатых-сороковых годов, частично состоящие из книг, которые в то время были в закрытом доступе, частично переданные из НКВД-КГБ, но это уже другая история… Кстати, в то время, и большинство фонтов дореволюционных меценатов числились в закрытом доступе… С них я и начала, мне было важно разобраться, что это такое, а в беспорядке они были ужасном…

— Тогда вы и сделали ваши открытия? — спросил я.

— Нет, это было чуть попозже, если вы имеете в виду те находки, о которых и по телевидению сообщали. А началось все с… — мы уже были в самой дальней части хранилища. — Да, пожалуй, вот с этого, — она сняла с массивного дубового стеллажа одну из книг.

Я открыл бордовую, с золотым тиснением обложку книги, прочел на плотном титульном листе:

«НОЧЬ НА ГРОБАХ. Подражание Юнгу князя Сергея Шихматова…»

— Занятно, — сказал я. — Тот самый Шихматов? Ретроград и враг Пушкина?

— Он самый.

Я стал перелистывать страницы книги, оказавшейся большой «философической» поэмой в кладбищенском духе.

Блажен, кто в мире сем воюя с суетами,

Скучая пышными ничтожества мечтами,

Для отдыха души, охотно каждый день,

Спешит под смертную, безмолвну, мрачну тень,

К усопшей братии, под ветвия унылы!

Кто любит посещать пустынныя могилы,

Между гробами жить, и взвешивать свой прах…

Я перелистывал эти вялотекущие размышления, страницу за страницей, иногда по несколько страниц подряд.

…Они и в сердце злом хулу вещают тайно,

И явно вопиют: — «Родимся мы случайно,

Мелькнем и скроемся подобно снам пустым;

Как искры наша жизнь, дыхание как дым…»

— И эта книга?.. — я не без недоумения глядел на Татьяну. Что она хочет сказать? Чем ее увлекло это бесконечно переливание из пустого в порожнее? Или что за всеми искажениями и уродствами Шихматовского подражания она сумела разглядеть силу и блеск поэзии и философии Юнга? Или…

— Да текст не столь и важен, — сказала она. — Вы на год издания поглядите.

Я опять открыл титульный лист.

Год издания — 1812.

— Вот именно, — закивала она. — Поэма выходит из печати непосредственно перед вторжением Наполеона в Россию. И впереди, буквально в ближайшие месяцы, а то и недели, Бородино… затем — Малоярославец, Березина, Битва Народов… Не картонные, а самые настоящие ночи на гробах, когда будут решаться судьбы мира, и кому — «крест деревянный», кому — «крест чугунный»… Но ведь что-то, выходит, витало в воздухе, что-то явно улавливаемое, если даже бездарный, темный и вялый поэт Шихматов в преддверии грандиозных потрясений именно эту тему берет, «Ночь на гробах», а не какую-нибудь другую…

— Наверно, да, — сказал я. — отражение эпохи.

— И не одной эпохи, — сказала она. — Вы поглядите на регистрационные номера и штампы. Вот — первая отметка. Это когда Полежаев, богатейший наш купец и фабрикант, закупил разом несколько библиотек у разорившихся дворянских семейств, и эти библиотеки положил в основу публичной библиотеки города. Собственно, с его дара все и началось.

— А кто был первоначальным владельцем? — поинтересовался я. — В чьем имении это хранилось?

— Трудно сказать, — ответила Татьяна. — Если на многих других книгах есть отметки, а иногда и экслибрисы, что книга принадлежит Щавельковым, Головиным или Устьинским, то на этой первые владельцы о себе не заявили. Я думаю, она, скорее всего, из библиотеки Щавельковых. Иван Сергеевич Щавельков, дед того Щавелькова, который и продал семейную библиотеку Полежаеву, был близок с некоторыми деятелями Беседы любителей русского слова и, судя по всему, приобретал все книги членов этого общества. А поскольку Шихматов был одним из столпов Беседы, то…

— Да, вероятнее всего, через Щавельковых книга и попала в городскую библиотеку, — согласился я.

— Но вы дальше смотрите, — сказала она.

Я поглядел на следующую отметку.

«Перерегистрация 1927 года. Ф-1А. 22.6.Ш41.»

— Видите? — указала Татьяна. — Сперва идет номер помещения, в котором хранится книга. А потом — номера стеллажа, полки, самой книги… сорок первая книга авторов на «Ш». Но вы поглядите, что получится если мы раскроем эти цифры. Шестой месяц года — июнь, так? И получается — двадцать второго июня сорок первого года. «Ночь на гробах» — день начала войны!

— Да, потрясающее совпадение, — сказал я.

— Если бы только совпадение, — сказала она. На секунду, она задумалась о чем-то своем и будто перестала меня видеть. Потом она провела ладонью по глазам и вновь заговорила. — Я не знаю, как это назвать, магией цифр или точной наукой. Мне кажется, что мы одно и то же будем иметь в виду, скажи мы хоть «наука», хоть «магия». Вы понимаете, числа существуют не просто так, они отражают закономерности, существующие в природе. Помните, у Гумилева:

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает…

— Так вот, я поняла для себя, что числа — это «низкое», какими бы магическими они ни казались. Хотя, да, мне часто и по ночам они снятся, огненные ряды чисел, бегущими строками во тьме, будто табло аэропорта или меняющаяся реклама над крышей высотного здания, и мне кажется в этот момент, что вот-вот я ухвачу и узнаю нечто очень важное… А самое важное — в простой истине: числа не заменяют книг, и не могут заменить, они лишь на «низком», на самом примитивном уровне, указывают, где искать высокие закономерности, скрытые в самих книгах. И с этой точки зрения — любая магия, любая наука маломощны и вторичны по сравнению с тем, что в самих книгах написано. Но они нужны, нужны настолько же, насколько нужны схематизированные и подчиненные цифрам картотеки, без которых ни одну книгу нельзя будет найти, в безбрежном море напечатанного за века. Допустим, я для вашего удобства какие-то цифры буду опускать, как часто опускают целые колонки арифметических вычислений, которые можно проделать самостоятельно, без подсказок, и сразу пишут: «Отсюда следует…» Но вы все равно держите в уме существование этих расчетов, когда я буду просто говорить «Отсюда следует»…

Она резко осеклась, поглядела на ворона, который мирно дремал, никак не показывая, что хоть как-то воспринимает наш разговор, и сказала:

— Ладно, хватит на эту тему. Смотрите дальше.

Я поглядел на следующую отметку.

«Перерегистрация 1938 года. Списано в закрытый фонд, без номера».

— Это значит, — продолжала она давать пояснения, — что «Ночь на гробах», в числе многих прочих книг, просто свалили в подвал. Хорошо, что не уничтожили, как многое тогда уничтожалось. Видно, посчитали, что книжка хоть и «реакционного автора», «идеологически вредного», но все-таки раритет, который денег стоит. До тех книг, которые уничтожались, мы еще доберемся. А давайте поглядим, какая книга получила ее прежний номер на книжных полках открытого доступа, — она подошла к компьютеру, включила его. — Сейчас, я вам сказала, практически все заложено в компьютеры, в том числе и описи фондов тридцатых-сороковых годов, вместе с прежними, давно смененными регистрационными номерами. Это позволяет лучше отслеживать динамику развития библиотеки. А когда-то я немало потрудилась, разбирая старые картотеки и устанавливая соответствия между старыми и новыми ссылками на единицы хранения… Вот!

Она мне показала на экран компьютера. Там значилось:

«Регистрация 1938 года по Ф-1А.

…22.6. М12-М54.»

— Понимаете? На этой полке оказались авторы на букву «М», с двенадцатой по пятьдесят четвертую единицы хранения. Теперь посмотрим, куда сдвинулись авторы на букву «Ш». И, в частности, где единица хранения Ш41 по каталогу этого фонда, и что это за книга.

Книга Ш41, как сообщил компьютер, в результате перерегистрации тридцать восьмого года оказалась на шестнадцатой полке стеллажа шестнадцать «Б». Это был том избранных произведений Шекспира.

— Шестнадцатая полка? — удивился я. — На какой же она должна быть высоте?

Татьяна указала на букву «Б».

— Эта буква означает, что к первому стеллажу под номером шестнадцать был приставлен дополнительный, под тем же номером, а отсчет полок этого дополнительного стеллажа начинался с девятой. То есть, полка получается восьмая, считая снизу, вполне нормально. Не очень удачное решение, но, видно, тогда решили дать стеллажу номер 16Б, а не 17, чтобы не сдвигать номера всех остальных стеллажей и не переписывать всю картотеку. Новая нумерация стеллажей была введена уже давно, но… — она показала на «16Б.16.» — Вас это ни на какие мысли не наводит? Представьте, что буквы «Б» здесь нет…

— И что?.. — я все еще не понимал.

— 1616 год — год смерти Шекспира! Как вам это нравится? И заметьте, это ж не специально делалось, это так совпало… Понимаете, нет ничего случайного. Книги движутся по своим путям, и даже номера хранения, которые они получают, определяют они сами, а не мы. Мы — только исполнители их воли, хотя сами не ведаем этого. Не верите? Давайте посмотрим дальше. Какой новый номер хранения оказался у книги Шихматова, после последнего переучета?

Я открыл книгу и поглядел.

— А.15.9.Ш.93. Дополнительный номер 1725… Гм. Если и это считать указанием на дату, то не могу припомнить, что особенного происходило пятнадцатого сентября девяносто третьего года. А если продолжить ваши выкладки и считать последние четыре цифры временем, двадцать пять минут шестого вечера… То что это может значить?

— Для меня это очень много значит, — сказала она. — Это было мое личное… Начало моего личного путешествия в ночь… Моя личная «Ночь на гробах», да. Мне было сделано предупреждение, очень могущественное и грозное. И хорошо, что я это предупреждение вовремя поняла, иначе все могло бы кончиться для меня намного хуже, — тут она перехватила взгляд ворона, тихо сидевшего на ее левой руке, и осеклась. Такое было впечатление, будто ворон сказал ей этим взглядом: погоди, еще не время и не место рассказывать, что с тобой произошло. — Я… Да, я подумывала вам об этом рассказать, если вы приедете. Но не сейчас. Во-первых, мне надо собраться с духом. А во-вторых, вам стоит еще кое-что увидеть… На чем мы остановились, когда отвлеклись? Да, вот эти помещения — хранилища тех фондов, которые составили первоначальную основу библиотеки. Причем на эти фонды заведено несколько каталогов, по авторам, по темам, по жанрам. Пользуясь этой системой перекрестных ссылок, почти мгновенно можно определить и найти книгу, которая вам нужна. То, что дореволюционные фонды сейчас в таком порядке — это моя гордость. Вы бы видели, в каком они были состоянии, когда я ими только занялась! Одна работа по восстановлению основной картотеки заняла около года. Но зато мне даже удалось восстановить утраченное, найти те книги, которые считались безнадежно потерянными… Впрочем, и это история долгая.

— Мне бы хотелось ее услышать, — сказал я.

Мне думалось о том, что ее идеи не без сумасшедшинки, что из нескольких случайных совпадений, пусть и впечатляющих, она выстраивает целую систему, возводя две-три совпавших цифры в ранг чудесного откровения… В этом нечто фанатичное было, беспочвенное и безосновательное, да… Но, с другой стороны, это была фанатическая преданность книгам, а не чему-то другому — ни безумному «вождю и учителю», ни безумной идее, ради которой стреляют, взрывают или молотят по головам. И, кстати, когда человек ежедневно имеет дело с книгами, он все больше и больше открывает для себя, что у всякой книги — своя судьба, что эти судьбы могут быть разными, волшебными и многоликими, и что они так или иначе отражаются на судьбах людей, берущих их в руки, иногда к добру, а иногда и к худу. Тут начнешь искать чудесное в мелочах. Сперва, наверно, почти бессознательно, а потом пытаясь придать этому поиску логические основы.

И, в конце концов, результатов в своей работе она добилась замечательных. А увлеченный, умеющий работать человек всегда будет — скажем так — немного преувеличивать значимость своей области деятельности, явный и тайный смысл того, чем он занимается. Это, пожалуй, любому профессионалу свойственно, и без этого нет ощущения истинности своей профессии.

А может быть, мелькнула у меня мысль, в ее догадках что-то и есть, просто я не готов еще это воспринять. Не ждет ли она, когда я буду готов ей поверить? И что ради этого мне нужно увидеть?..

— Хорошо, — а глаза у нее сделались отрешенными, будто она размышляла о чем-то своем. — Хорошо. Может быть… Если чего-то неожиданного не обрушится.

— А вы ждете каких-то неожиданностей? — полюбопытствовал я.

— Не то, что жду, — она нахмурилась. — Я улавливаю их присутствие в воздухе. Знаете, когда живешь в небольшом городе, то приучаешься очень чутко улавливать колебания в его атмосфере. Приблизительно так, как у кого-то ноют кости перед дождем.

— Случайно, не я всколыхнул эту атмосферу? — я старался говорить шутливо. — Непроизвольно, своим приездом?

— Нет, вы здесь ни при чем, — вполне серьезно ответила она. И пошла в другое хранилище. — Я вам еще кое-что покажу.

Она подвела меня к стеллажу, на котором стояли книги в довольно неказистых обложках.

— Вот это все я восстановила. В частности, я нашла упоминание, что в середине двадцатых годов нашей библиотеке был сделан роскошный подарок. Мы получили все книги издания Общества бывших политкаторжан. В конце двадцатых годов это общество было разогнано, позже все его члены были ликвидированы, уничтожены в лагерях, а книги их издательства было велено уничтожить. Не буду рассказывать, как я нашла эти книги, которые, к счастью, не были уничтожены. Их просто свалили в сарае, чтобы уничтожить потом. Пустить на растопку, быть может. Да так и забыли о них. У меня много было таких находок. Кроме всего прочего, мне пришлось осваивать ремесло переплетчика. Вот, видите, воспоминания Деникина, включенные в многотомник «Революция и гражданская война в воспоминаниях белогвардейцев». Вот маркиз де Кюстин. Все то, что долгие годы было строго-настрого запрещено. А вот это, — мы перешли к другому стеллажу, — те книги, о которых даже по телевизору говорили. Полный комплект последнего журнала Николая Ивановича Новикова, «Кошелек», с особой яростью запрещенного Екатериной Второй. Здесь же, кстати, и другие его журналы: «Трутень», «Живописец»… Чудом уцелевший экземпляр первого издания «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева. Словом, вся вольная мысль конца восемнадцатого века. И это тоже — мои находки.

Она покачала головой, будто вспоминая. Ворон, задремавший, казалось, приоткрыл глаза и глянул на нее.

— Когда я перебирала картотеку, то обратила внимание на некоторые несостыковки. В частности, не хватало кое-каких номеров, хотя, вроде бы, все единицы хранения были на месте. Я решила составить опись недостающих номеров, и стала вырисовываться очень занятная картина. Я вам еще покажу мои расчеты, но смысл в том, что, если взять книги в целом, за любую эпоху, расклад по жанрам окажется приблизительно одним и тем же. Как ни странно вам это покажется, но художественная литература занимает очень небольшое место в общем объеме издаваемых книг. Мы этого не замечаем, потому что в первую очередь, как нам самим кажется, мы читаем романы и стихи, читаем детективы и фантастику, любовные истории и классику. Но это нам только кажется, да. Если поглядеть, сколько раз на дню мы обращаемся к телефонным справочникам, к учебникам, словарям и пособиям, к изданиям по нашим профессиям, к кулинарным книгам или к юридическим кодексам, вроде законов о труде или о правах пенсионеров, и ко всему прочему, что называют «утилитарной» литературой, то выяснится, что художественная литература занимает в нашей жизни не так уж много места. Да вот, один пример. Знаете, какое издательство было самым мощным в советские времена?

— «Худлит»? — предположил я.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Вовсе нет. «Воениздат». Мне, библиотекарю, составляющему описи и каталоги, это очень наглядно видно. «Воениздат» выпускал чуть не восемьдесят процентов всей книжной продукции. Четыре пятых всего книжного моря, представляете? И в основном, если припомните, это были книги по истории, по технике, по экономике. А если добавить еще такое мощное издательство как «Советская энциклопедия», да еще издательства, выпускавшие учебники, то окажется, что доля художественной литературы — никак не больше десяти процентов. И так было во все времена. Пропорции могли сколько-то варьироваться, но общие соотношения оставались приблизительно одинаковыми. В какую-то эпоху могло быть больше книг по математике, чем по биологии, в какую-то наоборот, в какую-то эпоху на первый план выходили богословские издания, в какую-то — популярные врачебные советы, это от интересов эпохи зависело, но всегда можно говорить о том, что на одно художественное произведение приходилось четыре-пять изданий «нон-фикшн», как это сейчас называют, позаимствовав американский термин.

— Очень занятно, — сказал я. — И что из этого?

— А вот что. Если взять книги любой эпохи, хранящиеся в нашей библиотеке, то соотношение будет примерно одинаковым. Одна четверть — художественной литературы и три четверти — всех остальных книг. И только в случае с книгами конца восемнадцатого века это соотношение было нарушено. Получалось больше двух третей художественной литературы и менее одной трети — всех других изданий, — она сделала паузу, потом добавила. — А вот если учесть все «книги-призраки», как я их стала называть, то соотношение приходит к нормальному!

— «Книги-призраки»?.. — переспросил я.

— Да, книги, которые списаны, уничтожены, которые, вроде бы, никогда не существовали в нашей библиотеке, но следы которых так или иначе остаются, потому что в сложной системе перекрестных каталогов и картотек нет-нет да и проскочит какая-нибудь отсылка или упоминание, из тех, которые невозможно было выловить и удалить… А первую зацепку мне дала как раз «Ночь на гробах». От нее весь клубок раскрутился. Расчищая завалы, оставшиеся от тридцатых-сороковых годов, когда книге достаточно было хоть самую малость оказаться «не с тем душком», чтобы отправиться в «закрытое хранение», я по очень неполной и неточной нумерации на ящиках, в которых эти книги были складированы в подвале, пыталась отыскать те издания издательства «Academia», которые были отлучены от читателей из-за того, что кто-то из их авторов — составитель комментариев, или переводчик, или ответственный редактор — оказался «врагом народа». По некоторым сведениям, у нас в свое время был полный комплект книг этого издательства, что само по себе бесценно, и я поставила себе задачу этот комплект восстановить. В тот день я шла по следам Катулла в переводе и с комментариями Пиотровского. Мне приходилось переставлять тяжеленные ящики с книгами, чтобы освободить нижние, я была вся в пыли и в паутине. И вот я добралась до нужного, как мне представлялось ящика, открыла его, запустила в него руку, другой рукой светя себе фонариком… — она осеклась, кивнула сама себе и сухо обронила. — Сейчас бы я сделать этого не смогла, — и продолжила без паузы, просто сменив интонацию. — Свет в подвале был очень дрянной, без фонарика было не обойтись. И вытянула, наугад практически, «Ночь на гробах». Моя работа уже научила меня, что, если тебе попадается неожиданность, то лучше с этой неожиданностью познакомиться подробней, отложив все другие, якобы более важные, дела. Я поднялась из подвала и села изучать творение Шихматова. После этого мне захотелось ознакомиться с первоисточником его творения, с поэмой самого Юнга. «Кладбищенскую» поэму Юнга издавал в восемнадцатом веке Новиков. И это издание оказалось в числе «книг-призраков». Вроде бы оно есть, а вроде бы, его и нет. Долго ли, коротко ли, пришлось заняться Новиковым в целом. Этот замечательный человек очень меня увлек. Но главное… Начав работать, я сделала расчет для себя, чисто теоретический, каким количеством книг надо дополнить нашу библиотеку, чтобы и для изданий последней четверти восемнадцатого века пропорция художественной и нехудожественной литературы была нормальной, один к трем. У меня получилась довольно точная цифра: 1686.

— И эта точность вас не смутила? — спросил я. — Ведь вы рассчитывали от того, что на данный момент у вас имелось — от довольно условного количества, разве нет?

— Допустим, эта точность вполне могла быть, — она улыбнулась, — «липовой». Но как вам понравится, если я скажу, что точное число экземпляров тех книг, вышедших из типографии Новикова, которые Екатерина Вторая приговорила к сожжению, было — 16860?

— А у вас — ровно одна десятая! — вырвалось у меня.

— Вот именно. Это совпадение меня и насторожило, и вдохновило. Что бы оно ни значило, но оно указывало, что я на верном пути. И мысль пришла мне в голову: а вдруг это указание, что в нашей библиотеке были те книги Новикова, которые считались сожженными до последнего экземпляра? Вдруг они достались нам через какую-то семью, дед или прадед которой был близок с Новиковым и сумел, используя связи и подкуп, спасти часть книг от костра, и скрыл их в своем имении? А его наследники продали эти книги либо Вязьмикину, либо Рудневу, одному из собирателей первых фондов нашей библиотеки.

— Первый ход очевиден, — заметил я. — Официальным предлогом гонений на Новикова было то, что он является масоном и масонскую литературу издает. Если кто и мог увезти часть приговоренных к сожжению книг, да еще устроить так, чтобы никто ничего не заподозрил, и книги считались бы уничтоженными, так это человек, который, во-первых, по должности имел отношение к цензуре, и, во-вторых, был скрытым масоном. Если так, то следы причастности этого человека к масонству могли обнаружиться только при Павле Первом или Александре Первом, когда гонения прекратились. Будь его промасонские убеждения известны при Екатерине, его бы не допустили к ликвидации «зловредных» книг.

— Да, я по этому пути и пошла, — сказала она. — Человек, сформулировала я для себя, который служил в Москве, а не в Санкт-Петербурге, ведь типография Новикова была в Москве, и который удалился на покой в имение, находящееся в наших краях. Больше всего подходил такой Местецкий Никита Артемович, получивший в дар от Павла Первого поместье неподалеку, причем за довольно туманные и не совсем внятные заслуги. Обращало на себя внимание и то, что Местецкий был пожалован поместьем тогда, когда Павел Первый стал Великим Магистром Мальтийского ордена — будто в честь этого события. Мальтийский орден рассматривают как одно из подразделений — или, если хотите, одну из вариаций — масонства, вам, наверно, это известно. Почему Местецкий оказался награжденным именно при этом событии? Я бы сказала, что проглядывала определенная закономерность. А то, что Местецкий сразу после этого уехал в пожалованные ему владения, подальше от столиц, тоже вполне объяснимо. Все знали вздорный нрав Павла Первого — и знали, что награжденный сегодня может завтра попасть в опалу, ни за что, и отправиться в Сибирь. В общем, стоило повнимательней изучить личность Местецкого. Я стала изучать — и оказалось, что он довольно долго был надзирающим за типографией Новикова со стороны церковных властей, следил, чтобы в Московский университет, Заиконноспасскую академию и другие учебные заведения, которые Новиков снабжал литературой, причем чаще всего бесплатно, «благотворительно», гася убытки за счет «коммерческих» изданий, не просачивались бы «богопротивные» словари, справочники, учебники и научные трактаты. Причем тогдашний московский митрополит относился к Новикову не без симпатии, и даже сколько-то защищал его от светских властей, отмечая, что не видит во взглядах Новикова никакой ереси и что всем бы быть такими хорошими христианами. По-моему, вполне очевидно, что он бы не поставил в «надсмотрщики» за Новиковым человека, недоброжелательно к Новикову относящегося. То есть, и тут возникают очень красноречивые совпадения… Теперь я стала изучать местные архивы и акты, касающиеся нашей библиотеки. И что вы думаете? Я нашла в конце концов документ, что наследники Местецкого продали Полежаеву, для включения в фонды городской библиотеки, три тысячи семьсот пятнадцать томов различных книг.

— И долго вы это искали? — полюбопытствовал я.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — сказала она. — На все розыски ушло у меня почти два года. Но вот дальше начинается самое интересное.

— Да?..

— Среди документов, которыми была оформлена передача книг из имения Местецких в городскую библиотеку, нашелся акт, в котором отмечалось, что тысяча шестьсот семьдесят книг издания конца восемнадцатого века принимаются «скопом», без переплетов, по довольно низкой общей цене, но что цена может быть повышена, если, после того, как их разберут специалисты, выяснится, что в этом «развале» встретились уникальные издания исключительной ценности.

— Всего на шестнадцать книг отличается от ваших расчетов… — заметил я.

— Да. Я была рада, что мои догадки и теории подтверждаются. А главное, я знала, где и как искать дальше. Мне удалось отследить, и на это ушел почти год, что книги были разобраны и описаны, а потом, уже после описи, присвоения им единиц хранения и определения их ценности, переданы в переплетную мастерскую. Оставалось предположить, что они не вернулись из переплетной мастерской, что совсем не удивительно, учитывая, что в то время революция уже была на пороге. В революционном хаосе что угодно могло затеряться. Но мне не хотелось думать, что это — все, тупик. Я опять полезла в архивы, опять стала ворошить документы, а главное, опять советоваться с книгами. Сохранилась книга, выпущенная незадолго до Первой Мировой войны, к юбилею нашего города, «Квашинск, его история и современное состояние» — путеводитель по городу, как сказали бы мы сейчас. Там были перечислены и имеющиеся в городе переплетные мастерские. Мне удалось установить, что, в основном, работы для городской библиотеки выполняла крупная мастерская, принадлежавшая Захару Полдневникову. Я попробовала несколько вариантов поиска, один из них привел к успеху. В те времена очень многие переплетчики высшего класса или крупные мастерские оставляли на переплетах свою метку — «знак фирмы», так сказать. Я установила, какие книги, сохранившиеся в библиотеке, были абсолютно точно переплетены Захаром Полдневниковым, и поглядела, какую метку он ставил. Это был то ли кинжал, то ли жезл — из-за маленьких размеров трудно разобрать, рукоятка которого увенчана украшением в форме желудя.

— Но ведь это…

— Да, — кивнула она. — Знаки одной из масонский лож. А раз так, Полдневников не мог не разобраться, что за книги попали ему в работу — книги Новикова, одного из самых почитаемых русских масонов — и, естественно, к этим книгам он должен был отнестись очень бережно, не дать им пропасть. И я стала разыскивать потомков Полдневникова. Хоть что-то они должны знать? К сожалению, они не знали ничего. Тогда я попробовала поставить себя на место Полдневникова. Вот революция, хаос… Что он будет делать с книгами? Он их спрячет. Как он стал бы это делать, какие тайники изобретать?

— Я бы проглядел все, что когда-либо появлялось в печати о масонских ритуалах, — предположил я. — У них ведь много связано с понятиями «спрятать», «скрыть», и даже устанавливаются довольно определенные пути, как это делать. По крайней мере, это помогло бы понять ход мыслей Полдневникова…

— И это тоже, — согласилась она. — Я и эту работу проделывала, как вспомогательную. Но прежде всего, я опять обратилась к книгам. По-моему, я более-менее продемонстрировала вам, что книги не случайно выстраиваются в определенном порядке и получают определенные номера. Попробуйте как-нибудь сами составить картотеку вашей библиотеки, по алфавиту и по темам и разделам, и вы увидите, какие удивительные и многозначительные совпадения будут возникать, как цифры сами укажут вам путь к той книге, которая вам сейчас необходима.

— Вы, как я все больше убеждаюсь, верите в нумерологию, — сказал я.

— Это не нумерология, — возразила она. — Это то, что я называю для себя периодической системой книг, нечто очень похожее на периодическую систему элементов Менделеева. Да, есть условность в таком названии, но суть оно отражает точно. И, как Менделеев мог предсказывать, что должны быть элементы с такими-то и такими-то свойствами, которые еще предстоит открыть, так и я могу предсказывать, с достаточной степенью вероятности, что должны быть пустые места, которые следует восполнить такими-то и такими-то книгами. Вот вам еще пример из моей практики. Работая над обновлением каталожных списков, я обратила внимание, что возникает пустое место на пересечении разделов «Действенные искусства» и «Технические справочники». Как я разглядела это пустое место, подробно рассказывать не буду, чтобы не утомлять вас лишними цифрами и выкладками. Факт в том, что я начинаю анализировать, что должно быть на этом пустом месте, и понимаю, что его должен занять «Справочник по ремонту телевизоров в домашних условиях». Я пишу заявку на такой справочник, который наверняка должен существовать. И что вы думаете? Двух дней не проходит после получения этого справочника и с центрального библиотечного распределителя, как заходит к нам мужчина и интересуется, нет ли у нас какого-нибудь руководства по ремонту телевизоров в домашних условиях. И выясняется, что с каждым днем эта книга становится все нужней, потому что ремонтный сервис в нашем городе и на низком уровне, и стоит дорого, вот и появляются умельцы, которые и возьмут дешевле, и сделают лучше. Но этим умельцам надо постоянно обновлять и улучшать свои знания техники… Моя система сработала!

— Интуиция, — сказал я. — Мне кажется, что вы, с вашим знанием читательского спроса, могли бы вычислять подобные вещи, и не прибегая к сложным и, извините, в какой-то степени сомнительным расчетам.

— Вы еще убедитесь, надеюсь, что они совсем не сомнительны, — сказала она. — Но…

— Но давайте вернемся к вашим поискам! — быстро сказал я. — Мне безумно интересно!

— Я решила вернуться к тому, с чего все начиналось. К «Ночи на гробах» Шихматова и к Юнгу. И все оказалось очень просто. Вот номер Шихматова, данный при перерегистрации 1927 года. Ф-1А. 22.6.Ш41. Я решила поглядеть, кому по регистрационным номерам 1927 года принадлежало сорок первое место на двадцать вторых шкафах шестых полках в других фондах. Я все фонды перебрала. И вот я обнаруживаю, что в фонде новых поступлений, Ф-ОН, шестая полка двадцать второго шкафа принадлежала букве «М», а сорок первое место — это поэма Маяковского «Хорошо!», самое первое ее издание.

— При чем тут Маяковский? — изумился я.

— Я тоже сперва не понимала. Но все же решила перелистать книгу. И прямо ахнула! Вы помните то место, где Маяковский встречается с Блоком?

— Погодите!.. — я тоже начал понимать. — Он встречает «мертвого», в смысле, совершенно убитого горем и раздавленного, Блока, который сообщает, без всякого выражения: «Сожгли мою библиотеку!» Так?

— Совершенно верно. И обратите внимание на это совпадение: Блок говорит о сожженной библиотеке, а я разыскиваю библиотеку, составленную из якобы сожженных книг Новикова! Ладно, пошли дальше. Как называлось имение Блока, в котором разбушевавшиеся мужики сожгли его бесценную библиотеку?

— Шахматово.

— Точно, Шахматово. Я начинаю искать, что в те же годы могло быть издано о Шахматове. И ничего не нахожу. Проглядываю все еще раз. И обнаруживаю, что кто-то из моих предшественников просто ошибся, описался, заполняя каталожные карточки — написал «Шихматово» — и в общем алфавитном каталоге книга «Шахматово. „Милая Россия“ Блока: путеводитель по культурному заповеднику» оказалась непосредственной соседкой «Ночи на гробах» Шихматова!

— Странно, как все замыкается на довольно ничтожной, давно забытой книге, — сказал я.

— Не замыкается, а отворяется через нее, — поправила меня Татьяна. — Она оказалась на пересечении мощнейших силовых линий, вот в чем дело. Сама по себе она может ничего не значить, но точка пересечения, на которую она указывает, значит очень много. А может быть, все дело в том, что именно через это произведение дошли до многих русских читателей, минуя цензурные препоны, те идеи Юнга, которые уже были известны «посвященным» и на которые, в числе прочих, и Новиков опирался, в своей просветительской деятельности. И пусть эти идеи были изложены вяло, косноязычно, многословно и уродливо — заряд, содержащийся в них, все равно сработал…

— Идеи Юнга, идеи Новикова… — пробормотал я. — Погодите, но, если сложить все вместе, да еще припомнить символику масонов и розенкрейцеров, а «розенкрейцер» и переводится как «приверженец, рыцарь креста из роз», то все указывает на «Розу и Крест» Блока? Получается, вам сигналили со всех сторон, что в «Розе и кресте» Блока кроется разгадка тайны исчезнувшей библиотеки? Вы это хотите сказать?

Она не успела ответить, потому что ворон, до того, казалось, совсем задремавший на руке Татьяны, вдруг встрепенулся и крикнул:

— Р-розенкр-райнц!

С безупречным, надо сказать, немецким произношением.

Мы помолчали, пока эхо вороньего крика, с минуту-другую отдававшееся под сводами хранилища, совсем не угасло, а потом Татьяна проговорила, глядя куда-то вдаль, словно мимо меня и забыв обо мне:

— Да… Если помните, в самом конце у Блока появляется образ «креста над вьюгой». Вот к этому «кресту над вьюгой» все и сводилось. И то, что Бертрана тянет к «рыцарю северных стран», Гаэтану, и то, что сюжет «Розы и креста» непосредственно связан с разгромом секты альбигойцев, которых многие считают одним из ответвлений розенкрейцеров и масонов, а то и предтечами масонов, передавшими масонам свои тайные знания, когда их стали выдавливать, сжигать на кострах, вырезать поголовно целыми городами и селами, не щадя ни женщин, ни грудных детей. Блок ведь цитирует слова папского легата, которого рыцари спросили, кого убивать, когда они возьмут альбигойский город Безье: «Режьте всех. Господь сумеет отличить своих от чужих.» Но и если отбросить все взаимопереплетенные намеки на нечто тайное, которое Блок имеет в виду, всю сложную символику и исторические отсылки… Надо просто вжиться в этот образ, «крест над вьюгой», зримо представить его, ощутить. Просто увидеть, и все… Меня этот образ преследовал — именно как образ, ничего более, он вставал передо мной, упругий ритм слов рисовал его, словно кисть живописца, и все сильнее было внутреннее ощущение, что за этим образом и кроется окончательная разгадка…

И она стала декламировать, медленно и размеренно, тем «пустым» голосом, которым сам Блок любил читать стихи, предоставляя слушателям окрашивать в различные эмоции четко доходящие до них слова (кто слышал немногие сохранившиеся записи Блока, тот живо вспомнит и представит):

«Всюду беда и утраты,

Что тебя ждет впереди?

Ставь же свой парус косматый,

Меть свои крепкие латы

Знаком креста на груди».

Странная песня о море

И о кресте, горящем над вьюгой…

…Слышу я, слышу,

Волны бушуют,

Ревет океан,

Крест горит над вьюгой,

Зовет тебя в снежную ночь!

Она резко оборвала чтение, потом сказала — все так же на меня не глядя:

— Вот так и я пошла в конце концов в эту снежную ночь!..

ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (3)

15 июля.

…Итак, завтра этот писатель приезжает. А мы за прошедшие дни такие горы в библиотеке перелопатили, просто ух! При этом, нам еще приходилось и, что называется, «следы заметать» — вести себя так, чтобы тетка Тася не поняла, что мы ищем и на что мы нацелены. Откуда мы знаем, что вокруг нас происходит? Вдруг тетке резко не понравилось бы, что мы суем нос в ее дела и пытаемся разобраться в происхождении ворона, и она начала бы нам мешать? Да и с самим Артуром надо было соблюдать осторожность. Мы уже поняли, что ему палец в рот (то есть, в клюв) не клади. Вот у нас постоянно и лежали на столах разные посторонние книжки, которыми мы прикрывали те, которые были нам действительно интересны.

Хотя без накладок не обошлось. Вот, скажем, я взяла несколько книг Уильяма Батлера Йейтса, чтобы почитать те стихи, которых еще не знаю, и вообще, поглядеть, что он там писал, кроме того, что мне так нравится. И надо ж было, чтобы тетка Тася проходила мимо нашего стола как раз тогда, когда у меня Йейтс был открыт на таком цикле стихов, который называется «Признания женщины»! Тетка просто озверела, сразу выхватила у меня книгу и сказала, что мне это еще рано читать. А я толком и заглянуть-то не успела, я как раз на этот цикл перелистнула, с «Плавания в Византию», о котором Бредбери тоже пишет, в «Вине из одуванчиков». Что, мол, его великий город, его Византия — это маленький американский городок его детства, и возвращение памятью в этот городок для него и есть плавание в дивную столицу могучей империи, где молодость и золотые певчие птицы, сделанные искуснейшими мастерами…

А у нас именно та пора, если подумать, разгар лета, пора «вина из одуванчиков», даже в центре города она чувствуется, своими запахами и красками, и точно так же, как у Бредбери, ты чувствуешь, что это — пора чудес, что где-то рядом есть и «машина счастья», которая вдруг берет и превращается в машину горьких страданий, и «машина времени», и самое настоящее колдовство…

В общем, тетка выхватила у меня книгу и сказала, что мне это еще рано читать. Самое обидное, говорю, что я едва-то одним глазком на эти стихи взглянуть успела. Я еще попробовала поспорить с теткой Тасей, говорю ей, что пусть она МТВ включит, где некоторые группы такоо-ое изображают в своих видеоклипах и о такоо-ом поют, да и вообще практически в любую газету заглянет, даже в самую нормальную, какие там странички советов по интимной жизни, я уж не говорю хоть об этой московской знаменитой «Храм бесстыдства», которая на всех лотках лежит, хоть о некоторых наших местных… Так чего я такого страшного и недозволительного для себя могу узнать? Тетка малость задымилась и высказалась в том плане, что поэзия — это совсем другое, у нее есть особая сила воздействия, потому что она завораживает своей музыкой и действует на такие центры, до которых газеты и телевидение не добираются, что они там ни показывай, и тем более это касается Йейтса, у которого есть особая, магическая чувственность… Надо сказать, ее отповедь только больше меня раззадорила как-нибудь добраться все-таки до этих стихов. Все-таки, несколько строчек я прочла. То, что я увидела, немного изменило мое мнение о Йейтсе. Нет, женщин он понимал намного лучше, чем мне поначалу думалось. Хотя все равно он получается «кобель», как сказала бы моя бабушка.

И потом еще я сообразила, что ляпнула не по делу насчет «Храма бесстыдства», и кто меня за язык тянул, спрашивается? Ведь этот еженедельник бывший благоверный тетки Таси издает, насчет которого она, можно сказать, закрыла двери и память вычеркнула, хотя одно упоминание о всех этих газетенках, которые он сейчас издает, ее, по-моему, чуть не корчит, и неудивительно, что она так на меня вскинулась. Вот тебе и урок: думай, Саша, думай, прежде чем что-нибудь ляпнуть.

Ладно, с этим проехали. Главное, что все равно я узнала нечто новое и интересное. Оказывается, Йейтс пытался магию использовать, чтобы его стихи были совсем завораживающими, и верил в возможность впускать в себя память и мысли людей, которые очень далеко или давно умерли, и даже в возможность говорить, в особом трансе, на тех языках, которые человеку вроде бы неизвестны, он такое и в поэме описал, «Дар Гарун Аль-Рашида», а в примечаниях сказано, что его жена это, вроде бы, умела, она и на поэму его вдохновила.

И еще, оказывается, он был Великим Магистром ложи «Золотой Зари», и знал всякие ритуалы особые, и даже больше, он сумел проникнуть в тайну «магического круга», и подробно описал этот круг, что он такое и как им пользоваться, и можно вычислить что угодно, используя этот круг — или «колесо», как он его еще называл, даже время Страшного Суда и пришествия Антихриста. Он об этом и несколько стихотворений написал, о вращении колеса, и о том, что оно способно открывать и предсказывать, и одно из этих стихотворений так кончается:

«И какой жуткий зверь, чуя час свой урочный, К Вифлеему ползет и родиться готов?»

Я показала эти стихи Кольке, а он сказал, что все точно, в романе Стивена Кинга «Противостояние» один из героев как раз это цитирует, когда там полный мрак начинается.

Я себе перерисовала, на всякий случай, магическое колесо, составленное Йейтсом, и мы дальше двинулись.

Но насчет Йейтса это было так, отвлечение (как нам тогда казалось), а в основном-то мы тем, что намечено, занимались.

Мы начали с того, что поглядели и Брема, и более современные энциклопедии животных, собирая все, что известно о воронах, потом подтянули всякие энциклопедии мифологий и самые разные произведения, где ворон так или иначе участвует. «Ворон» Карло Гоцци, «Ворон» Эдгара По… Что только мы не прочли, пока у нас головы совсем не поехали кругом из-за обилия материала, и, можно сказать, мозги дымиться начали, тем более, по такой жаре, которая сейчас установилась. В общем, взяли мы перерыв в полдня и отправились на речку за городом, искупаться, туда, где наш самый «цивилизованный» и хороший пляж. И вот когда мы, вдоволь накупавшись, валялись на пляже, я и предложила:

— По-моему, нам надо все, что мы узнали о воронах систематизировать, приблизительно так, как Робинзон Крузо со своей жизнью делал.

— Это ты о чем? — спросил Колька Кутузов.

— Ну, когда он страничку на две колонки разделил, и на одной половине написал «Хорошее», а на другой «Плохое», и стал записывать рядышком, что одни и те же события его жизни хорошего и плохого принесли. Вот и нам надо так же! Сделаем две колонки: «Ворон — хорошее» и «Ворон — плохое», и будем записывать рядышком, как одно и то же одни люди считают в вороне хорошим, а другие — плохим. Может быть, когда у нас будет такая схема, мы мигом увидим какие-то совсем простые вещи, которых сейчас не можем разглядеть из-за того только, что у нас все перепутано!

Кольке эта идея понравилась, и мы стали составлять нашу схему.

Колонки, когда мы стали выписывать, получились длиннющими, и чего в них только не было. Мы писали так: «В русских сказках…» и слева: «Ворон — мудрый и добрый. Помогает герою, приносит ему мертвой и живой воды, чтобы прирастить ему отрубленную голову и оживить», а справа: «Ворон — вестник смерти, помощник Бабы Яги и прочих нехороших». В разделе «Здоровье» у нас значилось: «Ворон — птица-целитель, помощник Бога, считается, что может останавливать кровотечение, если его попросить», и с другой стороны: «Ворон — птица колдунов и черных магов, помогает им насылать гибель»…

И таких сравнений у нас чуть не больше сотни набралось. Обо всем говорить не буду, мы решили с Колькой, что сохраним их в тайне как наши «Секретные материалы», потому что мало ли для чего еще они могут пригодиться.

И вот, мы сидели у него дома, проглядывая все эти выписки, и ломая голову, что тут может быть действительно ценного, а что — так, ерунда. И вдруг Колька прямо подскочил и указал пальцем:

— Вот же оно! Вот то, что нам надо!

— Что?

— Смотри! Ворон может останавливать кровотечение, если человек ему нравится! А ты можешь объяснить, как твоя тетка за ночь не истекла кровью, потеряв кисть руки, да еще и до больницы сама добралась? А ведь с этого момента ворон при ней и появился! Выходит, он прилетел откуда-то, чтобы ее спасти, да так при ней и остался, согласна?

— Согласна! — сказала я. — Это же и правда, очевидно! Как же мы с самого начала этого не сообразили? Но у меня тоже появились кое-какие догадки. Смотри, ворон откликается на кличку Артур. Сам дал понять, что как-то связан с королем Артуром и рыцарями круглого стола. А что в первую очередь искали король Артур и рыцари круглого стола?

— Приключения, — сказал Колька. — Драконов и великанов всяких, чтобы им головы поотрубать.

— Дурак! — не выдержала я. — Чашу Грааля они искали! А с кем в первую очередь связана чаша Грааля? С Парсифалем, у которого — вот, в этой колонке все записано — символом и спутником был мудрый черный ворон!

— Хочешь сказать, вся эта хренотень вертится из-за поисков Грааля? — недоверчиво прищурился Колька. — Как в «Индиане Джонсе и последнем крестовом походе?»

— А почему бы нет? — сказала я.

— Потому что это было бы уж слишком! Хотя, если б это было так, это было бы здорово, согласен.

— Так зачем нам отказываться от того, что здорово? — сказала я. — И к тому же… К тому же… Погоди, мне что-то попадалось, не прямо связанное, а косвенно, но я все равно записала для себя, потому что мне было интересно! А, вот, нашла, смотри!..

И я сунула ему листок, на который перерисовала, очень подробно, магическое колесо Йейтса, а внизу записала все основные объяснения.

Колька внимательно изучил и чертеж, и мои пометки.

— Это не совсем то, — покачал он головой.

— Может, и не совсем то. Но, с другой стороны, тут есть заклинание, вызывающее вихрь. А что произошло в ту ночь, когда тетка Тася потеряла руку, как не вихрь? И вот еще. Какой тут один из символов? Чаша! Только чашу Грааля это и может означать, разве нет? И, еще смотри, чаша находится вот в этой четверти, западной, и через нее «открывается сила»…

— Это да, — признал Колька. — Дай-ка взглянуть еще раз.

Он стал по новой проглядывать мои записи, и я поняла, что он тоже увлекся.

— Слушай, — сказал он, вскидывая голову. — Я все понял! Ты говоришь, этот писатель Йейтса переводил?

— Угу, — кивнула я. — Я ж тебе говорю, несколько стихотворений я нашла в его переводах, и «Золотые яблоки солнца» в том числе…

— Так вот, все и сходится! Его не случайно сюда вызвали именно сейчас. Нужен человек, который в Йейтсе сидит как столб в земле, чтобы через него контакт наладить при обряде. Ведь он должен был этого Йейтса буквально по косточкам и по деталькам разобрать и изучить, чтобы переводить его правильно, так? И он может растолковать какие-то тайны всех этих схем, кроме прочего.

— А может быть… — у меня дух перехватило от волнения. — А может быть такое, что он тоже — из этого тайного общества, тоже продвинутый?

— Вряд ли, — покачал головой Колька. — Если бы он сознательно был с ними, то они бы его по своим магическим путям известили, что он им нужен, и тебе не удалось бы зажилить его письмо. Он им требуется как знаток. То есть, его присутствие нужно, чтобы они ошибок не наделали. И вот тут… Вот тут мы можем всех опередить!

— Как?

— Смотри. У нас есть все схемы, чертежи, все описания того, что нужно делать. Это ты молодец. Хорошо сообразила, что надо все это записать и перерисовать. Получается, мы можем сделать почти все то же, что твоя тетка с ее вороном и с кем-то еще, кто там у них в союзниках! Почти, а не полностью — потому что еще этот писатель требуется. Так что нам надо? Перехватить его и убедить, чтобы он провел весь обряд с нами, а не с ними. Неужели у нас этого не получится?

— Вряд ли он отнесется к нам серьезно, — сказала я. — Пошлет куда подальше…

— Вот наша задача в том и получается, чтобы убедить его, что к нам нужно относиться серьезно и только с нами дело иметь! Да ну, мы уже столько знаем и так перед ним блеснуть можем, что он нам поверит! А? Игра стоит того.

Я подумала, что и правда стоит…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА

— Это тогда, когда… — я смешался, не находя нужных слов.

— Да, тогда, когда я потеряла руку, — спокойно кивнула Татьяна. — Я долго не представляла, что это за «крест над вьюгой», где его искать. В конце концов, я решила обратиться к подшивкам периодики. У нас очень хорошие подборки периодики, почти полные «Квашинские ведомости» с конца девятнадцатого века и по тысяча девятьсот семнадцатый год, и газеты двадцатых и тридцатых годов, все эти «Квашинская Красная Новь» и другие… Меня интересовали упоминания о любых необычно сильных снежных бурях, проходивших над нашим городом за прошедшее столетие. И я нашла нечто занятное. Во время небывало свирепого урагана девятнадцатого декабря двадцать первого года оторвало крест католического костела, построенного ссыльными поляками — наш город был одним из мест ссылки польских повстанцев, и одним из немногих мест, где им разрешено было поставить свой храм — а также разбило «розу» — витраж над входом в этот костел, понимаете? К тому времени уже началась антирелигиозная компания, и костел был закрыт. Позднее его превратили в склады, он довольно удобно стоял, неподалеку от железной дороги. А последние годы он был закрыт, и на него многие претендовали, и церковь, и владельцы самой большой в городе сети молодежных развлекательных заведений — они считали, что там будет очень удобно сделать дискотеку или даже дворец рок-музыки, и две-три фирмы были заинтересованы в том, чтобы получить это здание… Словом, пока они спорили между собой, а городские власти никак не могли никому отдать предпочтение, желая и побольше денег получить, и ни с кем не поссориться, там никто не бывал… И я решила искать там. Скажете, это получается вроде гадания на кофейной гуще? Возможно. Но ведь я нашла!

— Нашли?.. То есть, — я сбился, и, подыскивая нужные слова, обвел рукой книжные полки, на которых стояли книги, некогда вышедшие из типографии Новикова и приговоренные к казни. — Я вижу, что вы нашли, и знаю, что это стало сенсацией, но неужели и правда все книги отыскались в этом заброшенном храме?

— Да. Все тысяча шестьсот семьдесят книг, спрятанные в подвале, перекрытом каменными плитами. Мне удалось вытащить их оттуда потихоньку, в две недели, на санках, а потом объявить, что я нашла их в одной из дальних, заброшенных подсобок библиотеки, где, как считалось, никогда ничего не было, кроме инвентаря. Видите, я вам открываю секрет, который почти никому не известен…

— Но зачем? Зачем такие сложности? Почему было просто не объявить о находке? Я понимаю, вы и пострадали там, и… и многое случилось, чего можно было бы избежать.

— Пострадала я не там, а раньше. Избежать ничего было нельзя. А почему я была вынуждена поступить именно так, а не иначе… Я могла бы вам кое-что объяснить. Но основное рассказать все равно не смогу. Это не моя тайна, и я не имею права подводить человека, который мне помог. Одно скажу — только так и можно было спасти книги от того, чтобы их растащили, или продали за границу, словом, от того, чтобы они каким-то образом оказались утраченными. А теперь — вот они, издания Новикова! И многие — сохранившиеся в единственном экземпляре.

— Да, вам выпала фантастическая удача, — сказал я.

— Вы так ничего и не поняли… или не хотите понимать! — в ее голосе прозвучали стальные нотки. — Это была не удача, не случайное везение, не шальные и нелепые догадки, вдруг, ни с того, ни с сего, оказавшиеся близкими к истине — это был точный расчет! Поймите, мир книг живет по своим законам и, когда эти законы для себя открываешь, то очень многое можно предвидеть, многое можно прозреть и открыть. А библиотека — это такое место, где книги приведены в систему, упорядочены и описаны, и поэтому законы их существования становятся выпукло зримыми, очевидными, для тех, кто хочет видеть. И что называть нелепостью? Средневековому человеку показалась бы нелепостью мысль, что земля круглая и вращается вокруг солнца, а уж то, что время течет по-разному, в зависимости от того, с какой скоростью едешь, вообще показалась бы ему бредом, тогда как для нас — это одна из основ физики. Вы знаете, я часто вспоминаю строки Пушкина из «Домика в Коломне»:

Как весело стихи свои вести

Под цифрами, в порядке, строй за строем…

Вот приблизительно так же я чувствую насчет книг. И как поэзия, через ритм и рифму, открывает, устанавливая свой порядок и свой строгий счет, музыку речи и, в этой музыке, самые глубинные законы речи, так библиотека, вводя свой строгий порядок, открывает те глубинные законы, по которым живет записанная человеческая мысль. И тут без чисел, без исчисления, без ритма, тоже никуда не денешься!

Ворон опять открыл глаза и глядел на нее не без удивления. А она раскраснелась и, видно было, не на шутку разволновалась.

— Но, наверно, и здесь, как в поэзии, вдохновение — прежде всего, — негромко сказал я.

— Это да, — согласилась она.

— То, что вы рассказали, — я попробовал как-то смягчить возникший накал, — это настоящий книжный детектив. Хотелось бы мне узнать те подробности, о которых вы умолчали.

— Может, когда-нибудь и узнаете, — она поглядела на часы. — Заговорились мы с вами. А у меня сегодня дел полно. Однако, к обеду мы вас ждем.

— Не стоит волноваться, — сказал я. — Я хочу прогуляться по городу и сам не знаю, когда мне приспичит пообедать. Поэтому где-нибудь поем, как захочется.

— Тогда, скажем, поужинать? Мы не можем вас просто так бросить…

Направившись в сторону читальных залов, мы сошлись на том, что к восьми они зайдут за мной в гостиницу и поведут ужинать.

— Да, кстати, — сказал я. — А вы не боитесь, что вас, за все ваши идеи, саму запишут в масоны… или вообще в колдуньи?

— Не боюсь, — ответила она. — Пусть записывают, кому нравится. Меня другое волнует.

— Да?…

— Я абсолютно убеждена, что мои подсчеты правильные, и что где-то рядом существует еще шестнадцать новиковских книг, по каким-то причинам не попавших в опись. Я хочу их найти. Мне это представляется тем более важным, что я уверена: среди этих шестнадцати книг находится и «Парсифаль». Ведь многие до сих пор сомневаются, что Новиков издавал — впервые — на русском языке эту средневековую легенду, в которой, как считается, под символами поисков чаши Святого Грааля зашифрованы многие тайны, которые масоны считали священными, поскольку ни одного экземпляра этой книги не сохранилось. А я верю, что Новиков издавал эту книгу. И более того, я верю, что он не пересказал прозой поэму фон Эшенбаха, что он пользовался намного более ранним текстом, восходящим чуть ли не к последним годам Римской империи — достоверным текстом, который был потом окончательно утерян. И в этом тексте абсолютно точно описано, очевидцем или со слов очевидца, как выглядела чаша Святого Грааля — та чаша, из которой Христос давал своим ученикам причастие на Тайной Вечере и в которую потом, когда он был распят, собрали его кровь. Ведь до сих пор спорят, была эта чаша деревянной, металлической или выточенной из полудрагоценного камня. Точно установить, из какого материала она была сделана — это будет открытием, касающимся всей истории человечества, а не только судеб книг.

— Дай вам Бог, — пробормотал я.

Она пристально на меня поглядела.

— И мне почему-то кажется, — произнесла она, — что вы мне в этом поможете.

С тем я и отправился бродить по городу.

Что ж, в чем-то город очень изменился, с тех пор, как я его видел, в чем-то не изменился совсем. Приятно было пройтись по старым улочкам, поглядеть на дома восемнадцатого века, церкви, резные палисады, приятно было зайти в местный музей, где, среди прочего, имеются несколько восхитительных работ Рокотова и Сурикова…

Только одно меня смущало. Все время было тревожное и противное ощущение, будто за мной неотступно наблюдают. Более того, целенаправленно следят. Я несколько раз останавливался, резко оглядывался, менял направление движения, но никого не увидел. В конце концов я решил, что мне все это чудится, и что моя внезапно возникшая мания преследования навеяна странным разговором с библиотекаршей, над которым я продолжал размышлять.

Было около четырех, когда я решил, что на первый день прогулок хватит. Я решил пообедать в ресторане гостиницы и потом подняться к себе в номер, либо просто почитать до восьми часов, либо попробовать поработать (по крайней мере, наскоро записать впечатления этого дня, записать и зафиксировать те мелочи, которые быстро забываются, чтобы потом можно было взглянуть на них «остывшим» взглядом), либо просто поглазеть в телевизор, пустив при этом свои мысли в вольное плавание, «без руля и без ветрил».

В ресторане гостиницы тоже мало что изменилось, и это было приятно, старомодный уют чувствовался. Да, сама кухня изменилась к лучшему.

Да, думал я, в странную историю я вляпался. Я припомнил ту, давнюю встречу. И одно меня поразило, то, на что я прежде не обращал внимания. Как могла она, повернутая, что называется на книгах, сама предложить мне забрать несколько очень ценных (особенно по тому времени) книг? Как могла оторвать их от своей библиотеки? Сейчас я понимал, что это было проявлением какого-то высшего доверия, не высказанном на словах признанием, что я включен в ее «ближний круг». А также, что за мной остается долг, который она может потребовать вернуть в любой момент. И вот — требует. Как я могу помочь ей в поисках этого «Парсифаля», который еще неизвестно, существует ли, и остальных пятнадцати книг? Но она вполне ясно дала понять, что, кроме выступления перед читателями, потребует от меня еще каких-то действий, которые я обязан выполнить…

Или я придумываю лишнее? Может, тогда, около пятнадцати лет назад, она еще не была зациклена на книгах настолько, насколько сейчас, и подарить несколько неучтенных книг понравившемуся человеку было для нее более-менее нормальным делом?..

Я доел лангет и пил кофе, когда в дверях зала ресторана появился грузноватый человек, с двумя мордоворотами, маячившими у него за плечами. Он внимательно оглядел зал, увидел меня, заулыбался почему-то — и направился к моему столику, сделав своим мордоворотам знак оставаться на месте. Они и застыли как две статуи.

Я следил за его приближением, недоумевая, кто он такой и чего ему надо.

Этот человек тяжело опустился на стул, присев напротив меня, и, продолжая меня разглядывать, сказал:

— Я так и знал, что вы тут пообедать решите.

— Простите?.. — лицо человека казалось мне смутно знакомым, но где и когда мы с ним пересекались, я припомнить не мог. Логически рассуждая, мы должны были встречаться во время моего первого приезда в этот город, много лет назад. Но ведь столько воды утекло…

Он рассмеялся, коротко и, как мне показалось, невесело.

— Бурдюков Николай Михайлович. Слышали обо мне?

— Кое-что слышал, — осторожно ответил я, припоминая разговор в вагоне-ресторане, со случайными попутчиками.

— Догадываюсь, что именно… — пробормотал он. — А меня самого, конечно, не вспомнили, так?

— Пытаюсь. Вы…

— Подскажу, чтобы вы не мучались. Я был, что называлось, секретарем-референтом Ремзина Кондрат Викторовича. То есть, «отвечающим за все». И организация банкета для вашей московской комиссии лежала на мне.

Я припомнил секретаря обкома по идеологии, живого мужичка, распоряжавшегося программой всего нашего пребывания в Квашинске, припомнил и его молодого секретаря, мелькавшего тут и там… Да, это был он, немного постаревший и погрузневший.

— А как сейчас Кондрат Викторович? — поинтересовался я.

— Просто отлично! — сообщил Бурдюков. — Ну, он всегда держал нос по ветру. Сейчас он в другом регионе, один из замов известного губернатора. А я вот… по коммерческой части пошел. И тоже неплохо, как видите.

Я кивнул.

— Но я не о том, — продолжил он. — Я, как вы можете догадаться, по поводу нашей Татьяны Валентиновны. Я так понимаю, вы не случайно приехали именно сейчас…

— Что вы имеете в виду? Я получил приглашение, и…

— Поверьте мне, — он чуть понизил голос, — я целиком и полностью на вашей стороне, поэтому не нужно от меня таиться. Татьяна Валентиновна вам подтвердит, если вы ее спросите, что между нами не было никаких разногласий, и все слухи о том, будто я… ну, будто я ее испугался, что ли, они, слухи эти, абсолютно беспочвенны. Другое дело, что она отказала мне в той просьбе, которая… ну, скажем так, была и есть для меня важнее всего. Но вы можете передать ей, что я достоин доверия. И докажу это, взяв на себя ее нынешние неприятности. Решу всю проблему так, что она и не заметит, как проблема развеется.

— Послушайте, — я был в недоумении и не пытался это скрывать, — я не знаю ни о каких проблемах, и…

— Хотите сказать, вы не знаете о «наезде» на библиотеку? — мягко перебил он меня.

— «Наезд»? Да что можно взять с библиотеки? У библиотек денег отродясь не было, а если говорить о редких книгах, то, по нынешним понятиям, и они — не то богатство, ради которого…

— Здание библиотеки — вот богатство! Здание! — сказал он. — С тех пор, как Татьяна добилась, чтобы это здание полностью отреставрировали и привели в отличный вид, на него многие стали рты разевать. Сами посудите, особняк в центре города, а город наш, в отличие от многих, не перебивается кое-как, а довольно бурно развивается, и даже последний кризис его не очень тряхнул. У нас тут и банки, и фирмы, и фонды — словом, каждой твари по паре. И, сами прикиньте, при постоянно дорожающей городской земле, при постоянно дорожающих аренде и недвижимости, разве не обидно и не досадно многим банкам и фирмам видеть дорогущий особняк в центре города, особняк в отличном состоянии, принадлежащий неведомо кому? Нищей государственной организации, которая, по их понятиям, этого здания не то, что недостойна, а не имеет права, попросту, там находиться…

— Теперь ухватываю, — сказал я. — У библиотеки хотят отобрать это здание, чтобы сделать там роскошные офисы, а саму библиотеку переселить куда-нибудь на задворки. Но это же бред! Библиотека находилась в особняке так долго, что там все приспособлено именно для хранения книг, не для чего-нибудь другого. Перевозить библиотеку — значит, разорить ее. А Татьяне удалось создать библиотеку такого… такого уровня, масштаба, качества, как хотите… что ее разорение станет чуть не национальной культурной катастрофой!

— Что, мало таких катастроф мы пережили? — хмыкнул он. — И ничего, земля не дрогнула. А миллионы, которые стоит такой особняк, останутся миллионами. В общем, есть у нас одна фирма, КИГ, «Квашинск Инвест Гарантия», то есть, где ребятки ради лишней копейки удавятся… и кого хочешь удавят. С ними даже «крутые» опасаются ссориться, потому что ребятки из, что называется, «оторванных». Надо пойти на преступление — идут, причем иногда и внаглую. Рассказать о них я мог бы и подробнее, да, наверно, и без дальнейших рассказов представляете, что за фирма. В общем, они сделали Татьяне «предложение, от которого нельзя отказаться», и сроку на раздумья дали неделю. И для них это еще много, потому что часто они давали только сутки на размышление.

Я присвистнул.

— Да, дела! И вы думаете, Татьяна Валентиновна пригласила меня выступить именно в эти сроки в расчете на то, что выступление известного писателя привлечет к библиотеке слишком большое внимание, и эти фирмачи побоятся идти на крайние меры. Понимая, что если, например, я в центральной прессе их приложу, то за них может взяться и генпрокуратура, от которой они не отбоярятся? Но, я вам скажу, надежда эта слабая, и если Татьяна делает на это ставку, то, значит, она уже совсем — утопающая, которая хватается за соломинку…

— Вы это специально? — спросил Бурдюков, вдруг прищурившись.

— Что — специально? — я периодически переставал понимать, о чем он толкует и куда он клонит.

— Да всю эту пургу гоните! — меня поразило, как легко, незаметно для себя самого, он перешел с литературной, в общем, речи на жаргон. — В прессе тиснуть, моралью задавить… Кого это сейчас поколышет? Мой базар к тому, что я готов на себя взять эту проблему. Развести нормально, по земному, по понятиям… Нет, не подумайте, я в бандитские игры не очень люблю играть, и если когда выступаю круто, то однозначно в порядке самообороны, но средства рога пообломать этим КИГлам у меня имеются! На них так наедут, что они при всей своей отмороженности побегут к мамочкам плакаться и библиотеку будут за версту обходить! Так зачем вам к вашим убойным методам прибегать, если все можно сделать без вмешательства… ну, без вмешательства такой силы, которая может во всем городе порядок порушить? Я это Татьяне предлагал, она все отказывалась, но я хочу, чтобы вы передали ей: я по собственной воле, и без ее разрешения, этих КИГлов усмирю! Считайте, мой подарок! А дальше — сами думайте!

— О чем — думать? — спросил я.

— О том, чтобы перестать передо мной комедию ломать и включить меня в свои! Мне это, если хотите знать, позарез надо… Ну, если уж откажете, то обойдусь. Тогда об одном попрошу: запомните, что Бурдюков всегда и повсюду на вашей стороне, и вас не кинет и не сольет, хоть вы его и за шестерку держите! Но вот в том, что я — тля мелкая и вам не пригожусь, вы ошибаетесь!

— Так вам надо… — я предпочел оборвать фразу и выдержать многозначительную паузу.

— Вот именно! — с жаром подхватил он. — Присоединиться к вам!

— К кому?..

— К масонам! — выдохнул он наконец.

У меня чуть челюсть не отвисла, но я усилием воли сумел сохранить спокойное выражение лица. Кажется, я начинал соображать, что происходит. А за Татьяну мне стало страшно так, как не было страшно до сих пор, даже когда Бурдюков поведал мне о «наезде». Если библиотекарь разыграла перед ним маленький спектакль, изобразив свои успехи и познания результатом особой масонской магии, то, похоже, она сама не понимала, во что впутывается и чем подобные игры могут кончиться…

— Давайте подробнее, — сказал я. — Мне хочется увидеть вашу логику. Хочется понять, как вы пришли к тем или иным умозаключениям.

— А чего тут не понимать? — завелся он. — Дело ясное, даже последний дурак сообразит! Все ж началось с того крушения поезда, да и черный ворон — один из символов масонов, я знаю, он мне сам это рассказал!

— Ворон рассказал? — уточнил я.

— Совершенно верно, Артур этот самый, — по-моему, он заметил в моих глазах такое выражение, которое появляется, когда задумываешься, не вызвать ли собеседнику скорую психиатрическую помощь, поскольку поспешно добавил. — Не словами рассказал, но не менее ясно, чем словами! Если надо, я в подробностях…

— Да, лучше в подробностях, — сказал я. — И с самого начала.

— А начало к тому сводится, — стал излагать он, — что искала она не какие-нибудь книги, а масонские. Это раз. Так? — он стал загибать пальцы. — У масонов ритуалы посвящения бывают жуткие, особенно если хочешь силу приобрести, это два, так? Вон, сколько описано, когда смертельным испытаниям при этом подвергали. Тут можно было и руку потерять, и ногу, и что угодно. И, получается, исчезает она на целую ночь, появляется без руки, но с этим вороном, и потом все идет так, как ей пожелается.

— Слабоватые выводы… — сказал я.

— Были бы слабоватые, если б не этот ворон! Я ж говорю, он не просто так ко мне заявился, а с посланием. Я вот о чем. Про то, что, если б этот ворон меня как-то утром не удержал и не выбил из графика, то меня бы уже на свете не было, вам, небось, все уши прожужжали. Я, конечно, расчухал, что это не просто так. Ведь буквально за неделю до этого Татьяна ко мне являлась, просила книжки найти, которые, мол, еще мой батя в библиотеке взял.

— Кстати, что за книжки? — спросил я. — Не скрою, вашу историю мне изложили достаточно подробно, но никто не упоминал, какие именно книжки Татьяна разыскивала. А может, и не знали.

— Да чушь всякая! — махнул рукой Бурдюков. — То есть, я потом-то понял, что эти книжки — ценности. Раритеты, как это называется. Но сам представь мое опупение, когда Татьяна является ко мне и бухает: «Я нашла записи, что это ваш отец взял в тысяча девятьсот сорок девятом году комплекты журналов „Звезда“ и „Ленинград“ с рассказами Зощенко и стихами Ахматовой, а также сразу пять экземпляров брошюры с речью Жданова против Зощенко и Ахматовой. Как он записал, для выдачи на руки разъездным лекторам и пропагандистам. Было бы хорошо, если бы все эти библиотечные издания к нам вернулись.» Вернулись! Как будто я сейчас выну ей и положу все эти журналы и брошюры, спустя, считай, почти полвека! Ну, я и отделался от нее общими словами… А потом — эта история с вороном. Как же я клял эту птицу, последними словами, когда гонялся за ней по офису, и как потом был ей благодарен, когда, значит, мой «БМВ» жахнул! И подумалось мне, когда я малость очухался и разобрался с теми, кто меня «заказал», что это неспроста. Должен, думаю, эти книжки-журналы найти, если они еще сохранились, хотя бы в знак благодарности. А может, думаю, это судьба мне первое и последнее предостережение сделала, что с Татьяной шутить нельзя!

Бурдюков мотнул головой и нахмурился.

— В общем, стал я всю жизнь отца вспоминать. Он ведь, однозначно, секретарем обкома по идеологии был, задолго до Ремзина, между ним и Ремзиным еще и Зубов поработать успел, и Стеценко на этом посту побывал, уж после того, как отца в Москву перевели. А в сороковые годы, точно, отец идеологией заправлял. Всю жизнь потом удивлялся и радовался, как это он до самой смерти усатого удержался, не снятым и не расстрелянным. Я-то и сам с подачи отца карьеру сделал, честно признаю. Это он попросил Ремзина меня взять, а не кого другого, Ремзин и уважил по старой памяти… Ну, дальше-то я сам двигался, собственной башкой и собственными локтями, и в бизнес, вот, вовремя свернул с чиновничьей дороги, и все такое, но, все равно, стартовая площадка у меня была, и я, получается, тоже из тех, кого склоняют, что, мол, из номенклатуры в новые русские прыгнул. Даже странно так думать. Ну, ладно. В общем, поехал я на старую нашу дачу. То есть, она давно не старая, а новая уже, перестроенная с самого основания, но старые вещи там сохранились, и всякие отцовские книжки, всю эту макулатуру идейную, я тоже сохранил. Память, все-таки. Стал копаться там, чихая от пыли, и точно, и журналы эти пожелтевшие нахожу с библиотечными штампами, и речь Жданова, и не в пяти экземплярах, аж в десяти… А заодно, сложил я в машину и полное собрание сочинений Ленина, и Сталина, и том речей Молотова там нашелся, и еще кой-какие книженции, и все это свез в библиотеку. Вот, говорю, все нашел и все возвращаю — с процентами, как положено. А она обрадовалась так, что я даже удивился. Да кто, говорю, всю эту чушь в наши дни читать будет? А она и ответила, что важно все это сохранить, для истории. А этот ворон сидит на ее искалеченной руке и вроде как с одобрением на меня поглядывает…

Бурдюков вздохнул.

— Да, угораздило ж ее с рукой… А ведь какая красавица, а? Хотя я, честно вам признаюсь, побоялся бы за ней ухаживать. Есть в ней что-то этакое… инфернальное, называется, так? А может, просто жесткий характер чувствуется. Мягко стелет, да жестко спать, так говорят? А был у нее муж, был, и, без дураков, очень она его любила. Да вы ж его наверняка знаете! Олег Полубратов, а?

— Полубратов?!

Кто же не знал Полубратова? Он возник на волне «гласности и перестройки», главным редактором одного из самых популярных журналов. Конечно, сообразил я, на журнал тогда подписывалась «вся Москва», как и весь Союз, от Бреста до Камчатки, но считался-то журнал региональным, и выходил он как раз в Квашинске. Почему же тогда, много лет назад, нас не познакомили с местной знаменитостью? И, задумавшись об этом, сразу сообразил: журнал «Варяг» вошел в моду где-то через год-другой после того, как я побывал в этом городе. Да, знакомили нас, знакомили с тогдашним главным редактором главного местного журнала, в то время журнала захолустного и унылого, как я убедился, едва пролистав его страницы. И сам редактор был унылый и поникший, из тех людей, которые будто сразу и родятся стариками. Кажется, в то время он уже собирался на пенсию. Когда журнал загремел «по всей Руси великой», и я стал одним из сотен тысяч жадных его читателей, у меня и в голове не связалось, что это — тот же самый «Варяг». Полубратов печатал то, что прежде было запрещено, но при этом ориентировался и на степень массовой популярности автора. Именно он, насколько помнится, первым тиснул несколько запретных ранее произведений братьев Стругацких, он первым напечатал «Дракулу» и еще два-три знаменитых романов ужасов, и что-то из Лавкрафта в том числе… А какие мощные были статьи по экономике и политике, какие очерки о жизни «глубинки», со смелыми и правильными идеями, как должна развиваться страна!

Прошумев года два или три, журнал заглох, а Полубратов оказался в Москве, главой богатой «издательской группы», гонящей донельзя желтую прессу, от ежедневной до ежемесячной. Издания принадлежащего теперь Полубратову концерна можно увидеть на любом лотке, и названия у них соответствующие. «Кровавая печать», «Храм смерти», «Храм бесстыдства» и так далее. Из тех изданий, про которые расхожая фраза о желтой прессе, что она «делает миллионные тиражи на рассказах о двухголовых младенцах и сплетнях из жизни кинозвезд», прозвучит заведомым преуменьшением…

Сказал бы я, как можно назвать эти издания, да не хочется обижать их читателей.

А с Полубратовым я раза два или три пересекался, да. Сейчас это рыхлый человек с испитым и землистым лицом, и только в каких-то деталях — в постановке плеч, в возникающей иногда и тут же гаснущей резкости движений — угадывается, что когда-то он был подтянутым атлетом, любившим красоваться в телевизоре. Мне думается, он и телевизионных выступлений, ранее им обожаемых, стал избегать из-за того, что ему не хочется, чтобы публика видела его нынешнего. На тех двух-трех писательско-издательских сборищах, где я мог его наблюдать, он держался с большим апломбом, но при этом в глазах его была пустота, и даже больше — такое выражение, будто человек не может не признаться самому себе в собственной смерти, и знает, что все механические движения, совершаемые им по поверхности земли, ничего не меняют. Он мертв, мертв давно и бесповоротно, хотя и продолжает подзаряжать свою пустую оболочку порциями еды и питья, чтобы она более-менее нормально функционировала. Но вместо лиц и пейзажей перед ним проносятся видения того ада, в который он ввергнут, и от которого ему не избавиться во веки веков…

Так значит, он был мужем Татьяны?

— Они развелись? — спросил я.

Бурдюков кивнул.

— Почему? — поинтересовался я.

— Разное говорят, — сказал Бурдюков. — Но что она его погубила, факт. Ты не видел, на ваших там писательских тусовках, во что он превратился? То-то и оно! Это, я скажу, любые деньги отдашь, только бы тебя чаша сия миновала, поповским языком если! Я слышал, он и в Москву сбежал не потому, что его журнал тонуть начал, а потому, что боялся: погубит его Татьяна, если будет оставаться неподалеку от него! Но она, выходит, и на расстоянии его достала… А что между ними произошло, так это тайна. Ремзин что-то знает, обмолвился он как-то. Но Ремзин ни в жизнь не расколется… Нет, ты не подумай, у нее романа с Ремзиным не было. Это бы весь город знал, и это, я тебе скажу, было бы естественно и нормально, в смысле причины для развода. Что-то другое там произошло, и каким-то боком Ремзин к этому оказался причастен.

— И ни единой догадки?..

— Разве что, такая догадка, что Ремзин — тоже масон! — он коротко рассмеялся. — Но про что не знаю, про то базарить не буду. Я лучше про то, что меня касается, доскажу. Так вот, решил я вскоре после этого остальные отцовские книги разобрать. И попалась мне книга про масонов, советского еще издания, совсем давнего. Как и многие, из «Библиотечки пропагандиста», была такая серия, если помните. Я и стал ее перелистывать, из интереса. Ну, я понимаю, такой книжке доверять можно. Это сейчас любое фуфло гонят, и никто не следит, правду печатают или нет, а в советское время к изданию таких книг серьезно подходили, и правду в них писали, так?

Не дождавшись от меня ответа на это неожиданное утверждение, он продолжил.

— В общем, узнал я про жуткие обряды, которые были в некоторых масонских ложах, и узнал, что и Гитлер масоном был, из особой такой ложи, совсем с извращениями, и сам еще составлял эту, как ее, иерархию масонских символов, и одним из главных символов у него получался черный ворон, которого Гитлер называл «Перст Судьбы». Олицетворением того перста судьбы это было, который указывал, что арийцы всем миром править должны… И вот, когда я читал про это, то на окошко чердака, где я книги разбирал, вроде как тень упала. Я оглянулся — ворон этот, Артур, на окошке присел и с этакими знанием и пониманием меня рассматривает. А потом он каркнул: «Вер-рно! Вер-рно!» И улетел. И понял я, что это он со мной соглашался, зная, о чем я читаю. А может, он сам все это и сделал. В смысле, внушил мне, чтобы я поднялся на чердак, и принялся книги разбирать, и открыл нужную ему книгу на нужной странице. И еще поглядеть прилетел, работает его внушение или нет. И тут не поспоришь, он решил приоткрыть мне, однозначно, какие силы за ним и Татьяной стоят, чтобы я не воображал о себе много и не рыпался…

Бурдюков перевел дух.

— В общем, стал я после этого о масонах читать, и чего только не прочел, и понял, что это за организация, покруче любых мафий. И если верно им служишь, то они как угодно тебе помогут, и любым богатством наградят, и в обиду не дадут… Вот я и прошу, помогите мне к ним присоединиться. А если не получится, то хоть вы объясните Татьяне, что я ее от этих КИГлов буду защищать совершенно бескорыстно и из искреннего уважения. А еще, чтобы ей не пришлось обращаться за помощью к таким силам, которые невесть что наворотить могут. А?

— Хорошо, — сказал я. — Я сделаю, что смогу.

— Вот и отлично! — он поднялся. — Тогда, бывайте. Я постараюсь прийти на ваше выступление, если время позволит. Да, и вот вам моя визитка, тут все мои телефоны, вплоть до мобильного, если что…

Он застыл, будто окаменев, пока я убирал визитку, и я оглянулся посмотреть, что же его так потрясло.

У входа в ресторан стоял вполне солидный, упитанный такой, господин, и у него за плечами маячила его охрана, состоящая из-за таких же мордоворотов, что и охрана Бурдюкова.

— Ваш враг? — тихо спросил я.

— Огульных Пашка, — почти не шевеля губами, сообщил Бурдюков. — Сейчас-то, Павел Павлович. Тот, кто всех КИГлов под собой держит. И чего ему здесь понадобилось? Мы стрелку не забивали…

Новая догадка пришла мне в голову.

— По-вашему, это он вас тогда заказал?

— А кто ж еще? — хмыкнул Бурдюков. — Но сейчас у него руки коротки до меня добраться, я — сильнее. И потом, увяз он в этой истории с заводом «Серп и Молот», который под себя пытался захапать. Там для него и уголовным делом попахивает, несмотря на все его связи, потому что он, вроде, кому-то могучему из Москвы дорогу перешел. Да и этот особняк библиотеки… Нет, не будет он сейчас на рожон со мной лезть, верно тебе говорю, потому что ему же дороже. А я, время придет, похороню его все-таки, за ту попытку меня взорвать. Но похороню с умом, торопиться в таком деле нельзя…

Огульных тем временем пробирался по залу к нашему столику. Добравшись, он тяжело опустился на свободный стул.

— Павел Павлович, — представился он мне, протягивая руку через стол. — Хорошо сидим?

— Неплохо, — сказал я. И тоже представился.

— Знаю, знаю, — кивнул Огульных. — А я уж так, по-свойски, к вам за столик. Всегда интересно со столичным гостем поговорить. Порой такое узнаешь, о чем ни газеты, ни телевизор не сообщают. Чтобы всякие важные мелочи знать, надо самому в столице жить, в огромном этом котле ежедневно вариться, разве нет?

— Пожалуй, да — вежливо согласился я.

— Вот то-то и оно! Поэтому не обижайтесь на нас, неотесанных провинциалов, что мы излишним любопытством страдаем.

А его глазки, пока он это говорил, были холодными-холодными, и так меня и буравили.

— Я-то с удовольствием расскажу, чем и как Москва живет, — сказал я. — Вот только не знаю, насколько смогу ваше любопытство сумею удовлетворить. Могут быть и такие вопросы, на которые у меня не найдется ответов.

— Это точно, — Огульных вглядывался в меня еще пристальнее. — Есть вопросы, на которые не положено давать ответ, так? Но мы ж люди нормальные, мы все поймем. Правда, Николай?

— Что правда, то правда, — Бурдюков проговорил это так добродушно, что его добродушие смотрелось наигранным. — Наливай!

— За мир и дружбу, — сказал Огульных, наполнив стопки.

— За мир во всем мире! — отозвался Бурдюков. Он поставил опустошенную стопку и поднялся из-за стола. — Как ни жалко с вами расставаться, но дела зовут.

Мы попрощались, и он удалился, вместе со своими мордоворотами, скользнувшими из ресторана за ним вслед почтительно и бесшумно.

Я не знал, смеяться или плакать. В голове у этого Бурдюкова была полная мешанина. Однако ж, поведал он мне многое, и теперь я достаточно ясно представлял, что здесь происходит. Да, ситуация у Татьяны поганая, не позавидуешь. С другой стороны, имея такого защитника, как Бурдюков, можно спать спокойно… Вот пусть он ее и защищает. Защищает от Огульных, да… Но чего нужно Огульных от меня? Хочет, чтобы я выступил между ними посредником, миротворцем? Или хочет чего-то еще?

— Мне тоже пора, — сказал я.

— Да ладно! — отозвался Огульных. — Посидим еще немного. С хорошим человеком и побазарить приятно. А так… у нас-то с вами все схвачено, верно я говорю?

Не очень представляя, что ответить, я просто пожал плечами.

— Ну, конечно, — примирительно сказал Огульных. — Это из тех вопросов, на которые вы не можете дать ответ. Да я ж и не настаиваю. Мне бы понять, зачем вы все-таки в наш город приехали.

— Ради библиотеки, — сказал я.

— Точно? — теперь он просто впился в меня взглядом.

— А из-за чего же еще? — изумился я.

— Мне показалось, у вас есть и другие интересы…

Я не очень понимал, на что он намекает, поэтому ответил, тщательно подбирая слова — так, чтобы мои обтекаемые фразы он мог сам истолковать в любом смысле, который ему захочется.

— Если меня и интересует что-то еще, то это так, постольку, поскольку. Разумеется, могут возникнуть и другие дела, но все они будут побочными, второстепенными, по сравнению с главным, и я, разумеется, пожертвую ими ради главного.

— Вот теперь мне все ясно! — он почему-то просиял и, мне показалось, вздохнул с облегчением. — Я ж говорю, с хорошим человеком и поговорить приятно! Ну, бывайте!

Он встал и, коротко кивнув своим охранникам, направился к выходу.

Забавно… Да, «забавно», пользуясь любимым словечком Дельвига… Что же такое я ему сказал? В каком смысле он меня понял?

У меня начинало брезжить смутное подозрение, что я оказываюсь в роли, очень схожей с ролью Хлестакова… Многим очень хочется видеть во мне то, чем я на самом деле не являюсь, вот и возникает вокруг меня вся эта безумная круговерть…

Продолжая размышлять над услышанным, я поднялся к себе в номер.

То, что я увидел в номере, мне совсем не понравилось.

Было ясно, что в мое отсутствие номер обыскивали — и довольно небрежно, не пытаясь скрыть следов обыска.

ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (4)

16 июля.

Спешу надиктовать все, что произошло за сегодняшний день. Ох, и набралось же событий!

Во-первых, и я, и Колька были на ногах раньше семи утра — надо ж успеть, чтобы увидеть этого приезжающего. Мы сперва думали около вокзала встретиться, но потом сообразили, что повезут-то его от вокзала до гостиницы на машине, а бегом за машиной не побежишь, вот мы и решили встретиться около гостиницы и поглядеть, как его будут в номер загружать и как потом в библиотеку отконвоируют. Нам что главное? Увидеть, как он выглядит. А дальше — по обстоятельствам решим.

Ну, мы вполне четко наблюдали, из-за угла, как они выгрузились, тетя Тася, этот Сережа ее, которым она, по-моему, помыкает и даже не замечает, что он на нее щенячьими глазами смотрит, и этот писатель московский, которого они ну прямо под белы ручки в гостиницу доставили, этакую царскую особу. Нет, с виду он ничего, похоже, хотя все равно видно, что он столичная штучка, как он головой ворочает и пялится, и улыбка у него кривая, мне подумалось, когда он этой улыбкой всех благодарит.

В гостинице они пробыли недолго, а потом, естественно, в библиотеку переместились. Писатель прошлепал рассеянно так, будто теленок под конвоем. Нет, не похож он на человека, обладающего тайным знанием. А впрочем, может, они все — такие? Ладно, решили мы, разберемся.

— Они надолго могут застрять, — сказала я. — Пока его завтраком покормят, пока тетка Тася ему библиотеку покажет, со всеми новыми приобретениями, это часа два пройдет, а то и три. Что делать-то будем?

— Можно было бы просто в библиотеку зайти, и там сесть, книжки листать, — предложил Колька.

— Библиотека еще закрыта, — напомнила я.

— Верно, — он поглядел на часы. — Библиотека с десяти открывается, а сейчас и половины девятого еще нет.

— Конечно, — размышляла я, — нас-то с тобой всегда впустят, но тогда тетка Тася сразу поймет, что мы не просто так, из-за книжек, приперлись в несусветную рань, что мы писателем интересуемся. А надо нам это? Совсем не надо. Мы должны оставаться в тени! — и, припоминается, я даже сжатым кулаком взмахнула, чтобы это подчеркнуть.

— Должны, — согласился Колька.

В итоге, мы решили подождать, а потом, если писатель не появится слишком долго, мы разделимся. Я зайду в библиотеку, через полчасика этак после открытия, и сяду всякие книжки глядеть, и не буду срываться с места, когда писатель уйдет, потому что за ним Колька проследит, на всякий пожарный, и зайдет за мной в библиотеку, когда писатель вернется в гостиницу, ведь должен он в течение дня вернуться в свой номер, и Колька скажет мне об этом, и тогда мы неспешно уйдем вместе, а там уж будем придумывать, как нам перехватить этого писателя и поговорить с ним, просто постучаться к нему и зайти или еще как-то. А тетка Тася в жизни не догадается, что я писателем интересуюсь.

Так мы и сделали. Не спуская глаз с дверей библиотеки, мы прогуливались по тротуару туда и сюда, съели по две порции мороженого, а когда время подошло к четверти одиннадцатого, я зашла в библиотеку, оставив Кольку одного.

Тетки Таси нигде не было видно. Клавдия Григорьевна сказала мне, что она московскому гостю фонды показывает. Что ж, тем лучше. Я стала неспешно проглядывать картотеку, соображая, какие бы книги взять, чтобы они по делу оказались. Все эти картотеки и каталоги составлены, конечно, у тетки Таси просто здорово. Сразу можно определить, какие книги имеются на нужную тебе тему. А иногда можно и разобраться, какая тема тебе нужна, если сама не очень это представляешь.

Конечно, меня в первую очередь интересовал Грааль. Картотека отсылала к антологиям средневековой литературы, но мне все эти антологии казались жутко скучными. Я попробовала искать по разделам «Кубок» или «Чаша», наткнулась на «Кубок Фульского короля», «Кубки спортивные» и еще на кучу отсылок в самые разные стороны. Потом я краем глаза увидела, что тетка Тася уже в читальном зале и явно проводила своего «московского гостя», факт. Тогда я просто ужаснулась: больше часу прошло, а я еще книгу не выбрала, все копаюсь и копаюсь. Да, трудное это дело, вести научные поиски.

— Тебе что-нибудь надо? — спросила тетка Тася.

— Да вот, — сказала я. — Сама не знаю, что подобрать. Хотелось бы что-нибудь по мифологии… Да я разберусь.

— Ладно, разбирайся, — она кивнула мне и пошла дальше по своим делам.

А я наконец выудила книгу, показавшуюся мне подходящей. Мифы и легенды разных народов, в новом издании. Ничего особенного интересного я там не нашла, разве что поняла некоторые объяснения так, что для заклятий и пророчеств при использовании магического колеса судьбы лучше всего, если следовать кельтской традиции (а Йейтс на кельтскую традицию ссылался, это я помнила) пользоваться четверостишиями, которые надо с ходу сочинять, и при этом что у четверостиший должны быть скрытые, внутренные рифмы, в которых и заключается большой смысл. Я задумалась над книгой, пытаясь придумать такое четверостишие. Допустим, я так начну: «Ворон, ворон дай ответ…» Или лучше к чертежу обращаться: «Дай про ворона ответ…» А про что дать ответ? «Он с Граалем или нет?» Чушь какая-то! И где здесь внутренние рифмы?

Я прямо раздулась от напряжения, стараясь что-нибудь толковое придумать, но ничего в голову не шло.

И тут Колька явился.

— Пошли, быстро! — сказал он.

Я сдала книги, и мы вышли на улицу.

— Ну, — сказала я, — что?

— По городу болтался, все это время. В магазин сувениров зашел, в музей, еще на старый театр глазел, на каланчу старой пожарной части, на Спасозачатьевский собор, — Колька очень смешно изобразил, как писатель стоит, разинув рот, и пялится вверх. — Сейчас в гостиницу пошел, обедает. Но главное не в этом.

— А в чем?

— За ним еще кто-то следит, кроме нас.

— Да ну! Брось!

— Вот тебе и «брось». Его пасли, факт. Несколько человек. Передавали его друг другу, чтобы он ничего не заметил.

Я, можно сказать, за голову схватилась. То есть, я не помню, схватилась я натурально или нет, но фигурально если, то это выражение как раз и обозначает очень четко состояние, в которое я ухнула.

— Как ты думаешь, отчего это?

— Мало ли, отчего, — сказал Колька. — Может эти, которые на твою тетку наехали, проверить стараются, что это за человек из Москвы и не опасен ли он для них. А может, все это с колдовскими делами связано. У одного из следивших видик был ну точь-в-точь как у этого из «Иногда они возвращаются», факт.

— Нам надо что-то делать…

— Мы одно можем сделать — предупредить его. Кстати, вот и повод с ним познакомиться. Поднимемся к нему в номер — и предупредим.

— Так мы ж не знаем, в каком он номере…

— Спросим.

Я колебалась.

— А если тетка узнает? От этой гостиничной дежурной? Или от него самого?

— Ну и что? Мы случайно заметили, что за ним следят, и пошли его предупредить. В чем проблема?

— Пожалуй, ни в чем…

— Во, и я о том же самом. Пошли?

— Пошли.

Колька посмотрел на меня с подозрением:

— Чего ты такая задумчивая?

— Да это я так… Стихи сочиняла.

— Ну, ты даешь! — заржал он.

— И ничего смешного. Это по делу нужно. Я до сих пор над стихами думаю. Понимаешь, это особые стихи, которые… Ну, которые все наше магическое колесо должны запустить, как надо. В них надо сказать то, ради чего ты все затеваешь. И еще в них должны быть внутренние рифмы.

— Это еще что за зверь?

Тут Колька своего отца повторял. Его отец всегда говорит «Это еще что за зверь?» про что-то, чего не до конца понимает.

— Ну, например… — я задумалась. Потом, наконец, на меня вдохновение слетело. — «Зол огонь, зола погана». Слышишь? «Зол» — «зол», «ого» — «ога». Вот приблизительно что-то такое должно быть.

— И ты хочешь сказать, что, если нечто подобное придумать, все заработает?

— Если правильно придумать, в самую точку. Я это в книжках нашла.

— Ладно, я тоже над этим помозгую. Пошли?

— Пошли.

И мы протопали в гостиницу, и без всяких проблем узнали у дежурной, что писатель обитает в триста двадцать третьем номере. Мы поднялись на третий этаж, постучали.

— Кажется, никого, — сказала я.

— Да должен он там быть! — сказал Колька. — Слышишь?

Действительно, послышалось что-то похожее на мягкие шаги, на приглушенное бормотание.

Колька стукнул посильнее — и от его удара дверь взяла и отворилась.

Мы осторожно заглянули внутрь — и обалдели. Похоже, в номере писателя кто-то только что шуровал. Все его вещи разбросаны, компьютер переносной — один из ноутбуков этих — включен и светится экраном. Но никого нет. Только легкая занавеска перед открытой балконной дверью слегка покачивается…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВЕЧЕР И НОЧЬ

Да, моя сумка была открыта, и вещи разбросаны. И все же, я с облегчением перевел дух: мой ноутбук был на месте. Лишиться такого ценного орудия производства — это, знаете…

И более того, ноутбук был включен в сеть, хотя я его не доставал из сумки и уж, конечно, не включал…

Кто-то интересовался данными и файлами, хранящимися в моем ноутбуке?

Но тогда у меня, точно, не воры побывали. Нет, никак не воры.

Настроение у меня, как вы понимаете, резко испортилось. Мало мне всех странностей, которые начинают окружать меня плотным кольцом, так еще и это безобразие.

Я подошел к ноутбуку и шевельнул «мышь». Экран зажегся. Те, кто у меня побывал, не удосужились выключить компьютер. Или — не успели? Может, это я их спугнул? Но тогда они все еще должны быть где-то рядом.

Я огляделся, прислушался.

Нет, вроде, никого.

Потом до меня донесся странный звук, вроде как кто-то давился или боролся с желанием чихнуть.

Я застыл.

Теперь что-то скрипнуло — и я определенно мог сказать, что скрипнуло в стенном шкафу для одежды, который размещался, как водится в гостиницах, в прихожей, у самого входа в номер.

Меня взяла легкая дрожь, но я постарался урезонить себя — чего мне бояться? Денек выдался сумасшедший, вот нервы и вибрируют малость.

Но если там прячется грабитель?..

В любом случае, он боится тебя не меньше, чем ты его, сказал я себе. Если бы это был кто-то отчаянный, он бы уже огрел тебя чем-нибудь тяжелым по голове и удрал.

Я опять поглядел на мои разбросанные вещи.

Медленно, на цыпочках, я подошел к стенному шкафу — и резко распахнул двери.

На меня глядели, сжавшись, два подростка лет тринадцати, парень и девчонка. Одетые, надо сказать, прилично, и с лицами разумными.

— Это не мы! — выпалил парень, не успел я рта раскрыть и расшуметься на них (и тем более хотелось на них расшуметься, что, едва я их увидел, стало стыдно за пережитый страх). — Мы просто навестить вас хотели, познакомиться! И кого-то вспугнули в вашем номере! Только мы не знаем, как они удрали! Когда мы вошли, все уже было разбросано! И тут мы услышали, что вы идете, испугались, что вы на нас подумаете, и спрятались, потому что убежать не успевали!..

— Вы только тетке не рассказывайте! — ввернула девчонка.

Кто ее тетка, можно было не спрашивать. Ее семейное сходство с Татьяной было вполне очевидным.

— Выходите, — сказал я. — И не рассказывайте сказки. Вы не просто заглянули в номер, вы успели сунуть нос в мой компьютер.

— Как вы догадались?.. — вырвалось у парня.

— Только тинейджер стал бы включать ноутбук и интересоваться его содержимым, вместо того, чтобы быстренько с ним удрать, как сделал бы нормальный вор, — сказал я. — То есть, если бы я был засекреченным агентом и за моими файлами охотились представители других контрразведок, я мог бы подумать на какого-нибудь Джеймса Бонда. Но, поскольку Джеймсам Бондам я явно не интересен, то…

— Не совсем так, — сказал парень. — Мы, действительно, заглянули, но компьютер до нас был включен.

— Вот как?..

— Да! — паренек очень силился доказать, что он «хороший». — Я даже запомнил, ярлык какого файла был синим, а не белым!

— И какого?

— Файла под названием «Голос», — быстро и охотно сообщил парень.

— Допустим, — сказал я. — Ладно, с этим у меня будет время разобраться. Давайте лучше познакомимся. Как вас зовут?

— Саша, — представилась девчонка.

— Колька, — представился парень. И опять быстро затараторил. — Но, честное слово, говорю вам, мы и в компьютер одним глазком заглянуть решили, потому что он был уже включен, не нами включен, а кем-то еще! Если бы он не был включен, мы бы сами его включать не стали! Мы…

— И я думаю, они через балкон удрали! — перебила его Саша. — Тут можно с балкона на балкон перебираться и смыться через какой-нибудь другой номер, ведь сейчас жара, у многих балконы открыты…

— А может, они специально сняли номер рядом с вашим, чтобы к вам через балкон лазить!

Я поглядел на открытую балконную дверь.

— Кто «они», по-вашему?

— Ну, те, кто хочет вам помешать… — туманно объяснила Саша.

Да, экземпляры мне с самого утра попадались один редкостней другого.

— Сядьте, — устало сказал я. — И рассказывайте толком, зачем я вам понадобился. Признаться, меня начинает утомлять количество подвинутых, которое сыплется на меня…

— Мы — не подвинутые! — горячо возразил Колька. — И мы тоже хотим найти Грааль!

Услышав про Грааль, я тяжело вздохнул. Явно, эта Саша поймала какой-то звон от своей тетки, да не совсем разобралась, где он, вот и кинулась «в приключение», да еще своего приятеля подбила.

— Так, — сказал я, тоже садясь. — Давайте разбираться. Выкладывайте все от и до.

Они стали рассказывать, показали мне тщательно перерисованные схемы, объяснили, к каким выводам пришли, что задумали и как я могу им помочь. Я слушал их, почти не перебивая, размышляя при этом, что мне делать.

— И вот, мы подумали, что с нами вам будет интересней и проще, чем со взрослыми, — завершила Саша. — А еще, что с нами вы можете быть спокойны. Вдруг вас в жертву готовят? А с нами вы жертвой не станете!

— Кто может готовить меня в жертву? — вопросил я. — Твоя тетка? Ворон Артур?

Они переглянулись.

— И все равно, — упрямо сказал Колька, обходя заданные мной скользкие вопросы, — речь об одном получается, как ни крути: поможете вы нам или нет?

— Вы верите в магию, так? — спросил я.

— А вы разве не верите? — спросила Саша. — Вы ж и переводили «Воздушную рать», и в ваших собственных книгах магия часто встречается…

— Это не значит, что я в нее верю, в том смысле, в каком вы ее имеете в виду, — сказал я. — Какая-то магия существует, да. Но та магия, которой на самом деле владел Йейтс, была доступна ему одному и принадлежала ему одному. Магия слова, магия музыки речи, которую он делал видимой и слышимой, создавая свои стихи.

— Но он же мог воспринимать послания давно умерших, и многое другое мог! — заспорила Саша. — И его магическое колесо действительно работало!

— Ему казалось, что работало, — сказал я.

— Но ведь есть доказательства… — вякнул Колька.

— Доказательства — чего? Я не хочу вас обескураживать, но мне придется объяснить вам одну вещь. Чем занимается любой творческий человек — поэт, писатель, художник? Он стремится создать выпуклый и яркий образ, такой образ, который всегда будет стоять перед глазами читателя, который обогатит жизнь. Самое важное для него — это материал, с которым он работает. А все остальное — это вспомогательные, подручные средства, — я старался говорить размеренно и внятно, и все больше чувствовал себя благоразумненьким резонером, и эта роль была мне противна, но деваться было некуда. — На вооружение берется то, что может помочь при создании стихов или романов и, в этом смысле, просто подбираются орудия, которые у того или иного писателя лучше лежат в руке. Совсем как то, что каждый хороший плотник будет подбирать себе по руке и топор, и рубанок. Все равно, главным останется умелая рука, а не инструменты, которые в нее ложатся, потому что инструменты всегда можно заменить. Скажем, Йейтсу пришлась по душе магия, потому что ему казалось, что это красиво — красиво именно в смысле поэзии, ни в каком другом — и что это позволит ему создать цельный собственный мир, в который читатели будут верить. Кто-то другой увлекался Фрейдом — ему казалось, что подсознательное и бессознательное, весь этот психоанализ, это «оно», то самое, что позволит обворожить читателя, заставить читателя поверить в ту картину мира, которая встает перед ним со страниц. Кто-то третий опорой для себя избирал древнегреческую мифологию, кто-то четвертый — философию чисто «земного», материалистичного, идущего от грубой природы или от денежных отношений между людьми. И все это — не более, чем подручные средства, используемые для того, чтобы сказка, которую ты рассказываешь, смотрелась полной правдой. Ведь, в конечном счете, любое творчество — это создание сказки, вымысла. Да, и «Война и мир» Толстого, и дешевые детективы, и самые «реалистичные» романы или самые «правдивые» стихи — это сказки, создаваемые воображением одного человека. Но чтобы сказка получилась удачной, ты не должен допускать, чтобы читатель отбросил книгу, сказав: «Не верю!» Твоя задача — сделать сказку достоверной. И если с этой точки зрения поглядеть, то весь интерес Йейтса к магии, к тайным ложам, к «автоматическому письму» или к чему там еще — это всего лишь черновые наброски к его стихам. Подготовка для стихов, возделывание почвы, чтобы дальше удобно было работать. Если бы Йейтс не создавал великих стихов, не был гениальным поэтом, то мы бы все, скорей всего, посмеялись бы над его заумными изысканиями. А сейчас мы морщим лбы и говорим: «Нет, пожалуй, в этом что-то есть!» Ничего в этом нет, кроме того, что Йейтсу было удобно чувствовать себя магом, это раскрепощало его для написания стихов. Точно так же, как Гете было удобно чувствовать себя поклонником одушевленной природы, Артюру Рембо — парижским коммунаром, Блоку — «скифом», а то и большевиком, Маяковскому — большевиком и урбанистом, Киплингу и Гумилеву — носителями «сознания воина», «имперского» сознания, «бремени белого человека», или… Да много можно перечислять, в том числе и самые крайние случаи. Эзра Паунд был сторонником фашизма и поклонником Муссолини, и после войны, когда его арестовали в Италии, его объявили невменяемым и поместили в сумасшедший дом, чтобы не судить как изменника родины. А Хемингуэй, между тем, пишет об Эзре Паунде как об одном из самых добрых людей, каких он когда-либо встречал, как о человеке, всегда готовом прийти на помощь другому…

Они терпеливо выслушали. Уф, подумал я, неужели я их не усыпил? Ну, может, и усыпил — но самую малость.

— Так что, они все были неискренни? — спросила Саша.

— Нет, почему же, — ответил я. — Они были искренни, очень даже искренни. Хорошие стихи, как и хорошая проза пишутся, высоким языком говоря, кровью сердца, и никуда от этого не денешься. И прежде всего, они шли от живой жизни. Я о том, что многие их увлечения были всего лишь инструментами, позволяющими навести среди хаоса какой-то порядок и начинать строить. Инструментами, которые, окажись они негодными, можно было сразу же, без помех и сожалений, заменить другими.

— Так получается, поэтов нельзя судить за самые завиральные их идеи? — спросил Колька. — Даже за такие, которые опасны для других?

— Почему же, — сказал я. — Судить можно и нужно. Но это — совсем другой разговор, очень сложный. Мы в этой теме увязнем, если в нее полезем. Сейчас я хочу сказать только одно: я не верю, что вся магия Йейтса имела какое-то значение, кроме чисто подсобного, что она была чем-то большим, чем инструментом, помогающим ему одному. Да, помогающим видеть определенный порядок в окружающем мире, и, благодаря этому, чувствовать почву под ногами, когда на него снисходило вдохновение. А то, что он глотал шарики гашиша, когда боялся, что вдохновение начнет угасать? Надеюсь, никто, следуя его примеру, не решит, что достаточно обратиться к наркотикам, чтобы стать великим поэтом? С его магией — то же самое.

— А вы-то сами, во что вы верите? — спросила Саша.

— В смысле, что помогает мне работать? Я картезианец.

Они вылупили глаза.

— То есть, я последователь французского философа Рене Декарта, — объяснил я. — Знаете его? Он учил, что все в мире подчиняется разуму и логике. Наверно всем известно, с чего начинается его философия. Он задает вопрос: «А существую ли я вообще?» В смысле, а стоит ли огород городить? И отвечает: «Раз я задаю себе этот вопрос, значит, я мыслю. Я мыслю, следовательно, я существую». И начинает выстраивать, шаг, за шагом, весь мир, очень рациональный и четкий. Недаром он был еще и великим математиком. Система координат, которой все мы пользуемся, придумана Декартом. При этом, он был мушкетером, участвовал в осаде Ла Рошели…

— И знал Атоса, Портоса, Арамиса и Д’Артаньяна? — спросила Саша.

— Получается, знал, — кивнул я. — Вообще, есть несомненное сходство его ума с острым умом Д’Артаньяна. Такие же разящие выпады мысли, похожие на выпады шпаги.

— Но все-таки, когда все размеренно и разумно, это не совсем интересно, — сказал Колька.

— А по-моему, наоборот, — ответил я. — Очень интересно. Во всяком случае, мне это помогает.

— Ну, в общем, понятно… — протянула Саша. — Если вы такой рациональный, то ко всему чудесному, к магии, там, или, потустороннему, жуткому, относитесь как к дребедени. Но ведь вы и сами писали о тайнах. Так вы это просто так придумывали?

— Почему просто так? — сказал я. — Тайна — это тоже удобный инструмент. Но, если вы обратили внимание, мои герои всегда стремятся рационально объяснить любую тайну.

— Но не всегда у них это получается, — сказал Колька.

— Разумеется, не всегда. Потому что в мире много необъяснимого. Но ответы все равно надо искать самые простые. Не надо наворачивать лишнего.

— Но вы верите хоть, что создания фантазии живут своей жизнью? — спросила Саша. — Как, вот, Бредбери, описывает. Что когда что-то создано в книге, то возникает и целый мир, где это есть на самом деле?

— У меня такое впечатление, будто уже проходит моя встреча с читателями, — заметил я. — Глупо было бы не верить. Только не надо излишне увлекаться тайнами. Если вспоминать Бредбери, то помните, что такое «машина времени» в «Вине из одуванчиков»?

— Старый полковник, угу.

— Старый полковник… И когда он умирает, то огромный мир уходит. И жаркий Мехико, и стада бизонов, и костры военных отрядов, и песни… Мир длиной в сто лет, по которому можно было свободно путешествовать. «Когда человек умирает, вместе с ним исчезает целый мир», понимает герой Бредбери. Вот в этом мире и живут целые вселенные. И создания нашей фантазии, и многое другое, все там обитает, это такой космос, где можно бесконечно странствовать по обитаемым планетам. Самая большая тайна — это человек. А все остальное — это так, технические загадки.

— И магия — просто техническая загадка? — спросил Колька.

— Навроде того.

— Но тогда… Раз вы считаете это технической загадкой, вроде ребуса, а может, и просто чушью, то почему вам не согласиться принять участие в том обряде, который мы задумали? Для вас это будет несерьезно, как детская игра, а нам будет спокойней, что вы рядом.

Я заметил, что Саша быстро показала Кольке поднятый вверх большой палец: мол, молодец, верный ход нашел.

— Нет, — сказал я. — И вам не советую. Есть игры, в которые играть не стоит.

— Ага, боитесь! — тут же поддела Саша. — А еще говорите, что не верите!

— Да, не верю, в том смысле, в котором верите вы, — сказал я. — Не верю, что из магии Йейтса нельзя узнать чего-то того, чего нельзя узнать из его поэзии. Магия, по сравнению с поэзией — это нечто низшее, подготовительное, примитивное. Но я верю в то, что «нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». Все первые ученые-ядерщики заболели лучевой болезнью и умерли, потому что тогда человечество еще не представляло, что такое облучение и как от него нужно предохраняться. То, что называют магией, вызыванием духов — это область, в которой мы до конца еще не разобрались и не знаем, какие лучевые болезни нас там могут подстерегать. Да вот вам пример, первый, который приходит в голову. Гумилев сам рассказывал, как будучи в Париже, он поддался уговорам тамошних приятелей совершить обряд вызывания дьявола, из чистого любопытства. И что-то у них получилось. Во всяком случае, Гумилев всегда уверял на полном серьезе, что видел, как через комнату тень прошла. И что потом? И жизнь у него после этого поехала наперекосяк, и кончилась трагически, расстрелом. Связано одно с другим или нет? Не знаю. Но я бы не рискнул тревожить такие силы.

— Что ж! — сказала Саша. — Мы все равно попробуем, хоть с вами, хоть без вас, и пусть нам же будет хуже, если что-то пойдет не так. А вам потом будет стыдно, что вы могли нас выручить, но не выручили.

— Угу, — одобрительно промычал Колька.

— Господи помилуй!.. — сказал я. — Ладно, будь по вашему. С двумя условиями.

— Какими? — радостно отозвались они в два голоса.

— Первое — эти ваши опыты с магическим колесом будем ставить здесь, в моем номере. Никаких вылазок на кладбище или куда вам там еще в голову взбредет. Сразу предупреждаю, что я никуда не пойду.

— А второе условие? — спросила Саша.

— А второе условие вот какое. Твоя тетка упомянула мне, что разговаривала с каким-то человеком, перед тем, как отправилась разыскивать пропавшую часть библиотеки. Имя этого человека она назвать отказалась. А мне интересно, кто это мог быть, по своим причинам…

— По каким?

— Скажем, по чисто писательским. Так ты не сможешь втихую выведать, с какими людьми твоя тетка общалась в то время?

— Думаю, смогу, — сказала Саша.

— Что ж, тогда — до завтра. Скажем, я буду в номере от четырех до пяти. А подойдете вы или нет — вам решать.

— Мы обязательно будем! — подскочили они.

— Тогда — кыш отсюда! Вот-вот ваша тетка подойдет, а мне еще надо в номере прибрать…

— До свидания, до свидания!.. — быстро забормотали они. И смылись.

Я опустился в кресло, совершенно измочаленный. Да что здесь, псих на психе сидит и психом погоняет? Подростков еще можно понять, для них подобная развлекаловка — святое дело, но взрослые?!.. И от сумасшедших бесконечных разговоров я устал как никогда. В голове уже звенело от всех этих масонов, магии, роз, крестов, Граалей с Парсифалями… Если б не одурелая голова, я бы, думаю, ни за что не согласился принять участие в «эксперименте», задуманном подростками. Хотя, с другой стороны, они теперь счастливы, а вреда от этого не будет…

Подумав о вреде, я вернулся мыслями к тому, что произошло в номере. Я верил ребятам, что это не они все разворочали. Выходит, кто-то побывал у меня «в гостях» до них. Но кто это мог быть?

Я нехотя встал с кресла, собрал мои разбросанные шмотки, аккуратной стопочкой выложил на стол мои блокноты (для записей я люблю блокноты небольшого размера, в хорошем твердом переплете, желательно кожаном; такие блокноты, которые больше похожи на старинные «альбомы для стихов»; собственно, в магазинах их чаще и именуют не «блокноты», а «альбомы для записей»; и очень удобными для заметок и черновиков бывают «альбомы для записи кулинарных рецептов») и книги, взятые с собой… Чем больше я размышлял, тем более вероятной мне представлялась одна-единственная версия.

Обыск в номере — дело рук «отморозков» из той фирмы, которая мечтает захапать здание библиотеки.

Посудите сами. Как раз тогда, когда ситуация вокруг этого здания достигает высшего накала, а Татьяна при этом держится со странным спокойствием, приезжает человек из Москвы. «КИГлы», как называл их Бурдюков, тут же должны навести обо мне справки. Разумеется, они знают, что я писатель, и приехал выступить перед читателями… Но почему именно сейчас? Они начинают выяснять, не бывал ли я прежде в этом городе. И не узнают ничего утешительного для себя. А именно, они узнают, что я некогда побывал здесь в составе отряженной ЦК комиссии, и эта комиссия наделала шороху, вправив мозги, кому надо. Дальше что выходит, по логике подобных людей? Если я тогда «исполнял ответственные поручения», то могу исполнять и сейчас, продолжая работать на высокие инстанции, сидящие в Москве. На те инстанции, которые сейчас взяли на себя функции «улаживания» и «примирения интересов», особенно если «примирение интересов» должно быть в их пользу. Скажем, если Москва сама заинтересована наложить лапу на здание библиотеки и конкурентов местного масштаба терпеть не собирается. Тогда моя роль понятна. Я должен сделать вежливое и ласковое предупреждение, а если оно не подействует, призвать «бойцов» или привлечь «местные силы»…

И еще одно. Странные вопросы Огульных. И то, что он явно пытался задержать меня в ресторане. Выходит, обыск проводился с его подачи?..

А кстати, пришло мне в голову, если сейчас Бурдюков нанесет по ним удар, то они наверняка решат, что этот удар нанесен с моей санкции или, бери выше, по моему приказу. Особенно, если они засекли нашу долгую беседу в ресторане. А не засечь, я полагаю, было трудно…

Шутки шутками, но они ведь и грохнуть меня могут, пытаясь собственные беды предотвратить, подумал я, холодея. С таких дураков станется.

Да, это уже не игры с магией, это вполне реальная угроза.

Я достал визитку Бурдюкова и набрал номер его мобильного.

— Да?.. — услышал я его голос.

— Это я, — сказал я. — Кто-то провел дотошный обыск в моем номере, пока меня не было. Могли это учинить ваши «КИГлы», приняв меня за «разводящего» из Москвы?

— Вот как? — хохотнул он. — Да, вполне могли.

— И Огульных, выходит, подсел к нам в ресторане, чтобы я не поднялся в номер, пока его люди там шуруют.

— Это как дважды два… Но вы не волнуйтесь. Я сейчас велю, чтобы за этим делом приследили и чтобы вам больше не было никакого беспокойства.

— Буду благодарен, — сказал я.

— Если что, обращайтесь, — сказал он.

Несколько успокоившись, я подсел наконец к ноутбуку и снова шевельнул «мышь». Экран засветился.

Я хотел поглядеть, смогу ли хоть приблизительно установить, по каким файлам путешествовали незваные гости и что они могли почерпнуть.

Ярлык файла «Голос» на рабочем столе был не белого, а синего цвета, сообщил мне Колька. Это значит, что этот файл открывали последним — и удрали в спешке, едва успев его закрыть.

Сперва я пожал плечами. В этом файле сидела незаконченная повесть, нормальная детективная повесть, так что побывавшие у меня, кто бы они ни были, могли убедиться, что я и вправду тот, за кого себя выдаю: человек, зарабатывающий на жизнь литературным трудом.

И лишь потом до меня дошло…

Когда я понял, в какой файл они сунулись, у меня челюсть отвисла.

Да, что называется, «нарочно не придумаешь».

Готовое начало повести было написано у меня в форме доклада офицера ФСБ своему начальству о подготовке и проведении «особой операции».

И, более того — я схватился за голову — действие начиналось вокруг «разборок» из-за незаконной приватизации крупного завода. Не очень мучаясь, какое название придумать заводу, я взял и дал ему одно из самых расхожих названий, по всей стране встречающихся — «Серп и Молот»!!

Завод, который хочет заграбастать Огульных — и из-за которого у него большие неприятности, потому что он «кому-то крупному из Москвы дорогу перешел».

Любой бандит, влезший в этот файл, почти наверняка принял бы «доклад» за настоящий.

И выводы он бы сделал… Да, соответственные.

А вот это Огульных стопроцентно отнес бы на собственный счет:

«Что касается фигуранта А, то его участие в попытках получить контрольный пакет акций завода „Серп и Молот“ больших опасений вызывать не должно, так как к фигуранту А всегда можно применить вариант ГФ-34-45Б, со всеми вытекающими отсюда последствиями…»

Конечно, если они заглянули в другие файлы, то могли догадаться, что и это — литературный прием.

Но скорее — нет. Нет… Не догадались, если заглянули.

При том, как устроено их сознание, они только одно могли вообразить: приехал «исполнитель» высшего класса, на досуге пишущий книжки: душа у него, вишь, тонкая, хочется ему отдохнуть иногда от грубой работы, сочиняя нечто красивое или увлекательное.

Коли так, то от библиотеки они отпрыгнут как ошпаренные и больше никогда не подумают претендовать на здание. Бурдюкову и вмешиваться не придется.

Что ж, надо подождать совсем немного, уже завтра многое станет ясно.

М-да… Кто же это сказал, «никогда не надо возвращаться туда, где тебе было хорошо»? Вот я вернулся — и такие истории вокруг меня закручиваются, что только держись.

Чтобы отвлечься, я открыл папку с незаконченными переводами из Йейтса и стал их проглядывать, надеясь, что глаз зацепится за какую-то шероховатость, неточность, из таких, которые легко поправить, а там уж работа пойдет. Никак мне не давались нежная и теплая «Молитва за сына» и обаятельное посвящение коту Минналушу.

Луны ближайший родич под

Луной волчкообразной,

Ходил кругами черный кот,

На диск уставясь ясный…

Но работа не двигалась, и я сдался. Когда Татьяна постучала в дверь номера, чтобы забрать меня на ужин, я сидел в кресле, вытянув ноги, и глазел в телевизор.

— Вы готовы?

— Да, конечно.

Она повела меня в соседний с гостиницей дом.

— Сегодняшний ужин, в честь вашего приезда, мы решили устроить у давнего нашего приятеля, он завкафедрой истории в нашем университете, профессор, доктор наук и так далее. Огнивцев Дмитрий Владимирович. Но это все неважно. В смысле, все его чины и звания не важны. Главное, что человек он очень хороший. А в практическом смысле, живет рядом с гостиницей, и квартира у него большая. Можно хорошо вас принять, и все вместятся…

— Все?.. — я остановился на секунду.

— Довольно много народу собирается, всем интересно вас увидеть. Но вы не волнуйтесь, мы вас оградим от нудных «высоких» разговоров, если что. А вообще, народ у нас занятный.

— Да, конечно… Кстати, первым, кто поспешил со мной повидаться, был Бурдюков.

— Ах, вот как? — мне показалось, она слегка улыбнулась.

— Я не знал, что у вас такие неприятности. Почему вы не хотите принять его помощь?

— Потому что в этом нет необходимости. Я приняла свои меры, и все будет хорошо.

— Я вхожу в число «ваших мер»? — спросил я напрямую.

Она немного подумала, прежде чем ответить.

— Нет, не входите.

— Бурдюков говорил со мной и о…

— Знаю, — перебила она меня.

— Так что мне ему ответить?

— То же самое, что я всегда ему отвечала. Пусть не выдумывает невесть что.

— Он не поверит.

— Это его дело.

— А я был прав, как видите, — сказал я. — В результате, вас в масоны записывают.

— Переживу… Кстати, напомните ему, что в классические масонские общества женщин не принимают.

— Но есть и особые ложи. Например, ложа «Золотой зари», магистром которой был Йейтс.

— Это нечто иное. К масонству это можно отнести только условно. А вот мы и пришли.

Мы вошли в просторную квартиру, в главной комнате которой был накрыт длиннющий стол, вокруг которого вертелось немало народу. Огнивцев оказался классическим профессором: опрятный, не очень высокий, с аккуратной седой бородкой, с мягкими и дружелюбными манерами.

— Заходите, заходите, — приветствовал он меня. — Очень рад.

Потом он познакомил меня со всеми присутствующими. Я постарался запомнить, кто есть кто, но у меня это не очень получилось.

Потом был один из тех приятных вечеров, которые, когда их вспоминаешь, похожи друг на друга: с тостами, с разговорами об искусстве, с расспросами, что происходит в Москве и как я отношусь к тому или иному явлению… Кто-то произнес тост в честь города, который — как утверждал тостующий — оказался крестной колыбелью моего писательского успеха. Мол, если бы я в свое время не побывал в Квашинске и не испытал на себе его особые духовные вибрации, то, кто знает, может, и не стал бы я тем, что есть. Я ответил соответственно, ко всеобщему удовольствию.

В какой-то момент, когда все увлеклись разговорами между собой, я спросил у Татьяны:

— А своего Артура вы берете на такие вечеринки?

— Иногда. Но сегодня он решил, что лучше полетает. Его свободы я не стесняю.

— Он очень разумен, верно?

— Более чем. Иногда мне кажется, что без него у меня вся работа развалилась бы. Хотя он может и подолгу пропадать, на неделю, на две. Но я не волнуюсь.

— Да, вы здорово наладили библиотеку. И все-таки, вам тяжело.

— А кому сейчас легко? Я не жалуюсь.

— Но при Ремзине лучше было?

Она прищурилась.

— Почему вы спрашиваете?

— Хочу реконструировать для себя те годы, которые прошли между моим прошлым приездом и нынешним.

— При нем тоже бывало всякое… — уклончиво ответила она. — Хотя, конечно, да, в смысле материальной поддержки он был щедр. Для культуры выжимал все, что мог. Но что говорить, если у нас сейчас даже на сельское хозяйство…

Она вдруг запнулась.

— Да, на сельское хозяйство… — повторила она. И, мне показалось, начала уходить в себя.

— Что такое? — спросил я.

— Не обращайте внимания. Меня одна мысль зацепила. Надо ее обдумать.

Тут меня опять вовлекли в общий разговор.

Больше мы с Татьяной разговоров «на двоих» не вели.

Я вернулся в номер гостиницы в двенадцатом часу ночи, усталый и сонный. Татьяна осталась помочь помыть посуду и прибраться. Когда мы прощались, мне показалось, что она несколько взволнована и напряжена. Похоже, пришедшие ей в голову мысли так и не давали ей покоя.

Я уснул быстро, и спал крепко, пока меня не разбудил какой-то странный звук.

Я нехотя открыл глаза, повернул голову.

Видимо, я так и был в полузабытьи, потому что ни капли не удивился, увидев, что мой ноутбук включен. Монитор светился, а перед клавиатурой сидел Артур и тюкал клювом по клавишам.

«Это мне снится…» — подумал я, опять проваливаясь в сон.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НЕОЖИДАННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Утром я подскочил как ошпаренный.

Ворон! Ноутбук!..

Я кинулся к ноутбуку. Он был выключен, крышка закрыта, и стоял точно там, где я его оставил, уходя на ужин. Конечно, мне все это приснилось. Но все же я включил ноутбук и поглядел, все ли в порядке.

Я сам начинаю сходить с ума, поддавшись здешней атмосфере, подумал я.

Но все же я открыл некоторые файлы и проглядел. Нет, вроде, все в порядке. Правда…

Среди набросков переводов из Йейтса я увидел опечатку, которой, как мне показалось, раньше не было.

«Грошик, грошик, ражий грошик, Я в силки ее прядей попался…» было напечатано, хотя следовало, разумеется, «рыжий грошик». А я, вроде, четко помнил, что у меня все было напечатано правильно. Но, с другой стороны, опечатки — это такая вещь, что ты можешь сто раз в упор на нее смотреть, а заметить только на сто первый…

Я поглядел на часы. Четверть десятого, а завтрак до десяти подают. Выключив ноутбук, быстро одевшись и умывшись, я спустился в ресторан.

Подзаправиться я решил поосновательней, потому что хотел предпринять довольно большую прогулку. Одной из моих целей был заброшенный костел, в котором таким чудесным образом нашлись книги Новикова…

Новиков… что-то не давало мне покоя вторые сутки. Что-то крутилось в уме — что-то, как мне смутно мерещилось, важное, имеющее отношение к происходящему, способное соединить все концы. Но что именно?

— С добрым утром! — голос Бурдюкова вывел меня из задумчивости.

— С добрым утром! — откликнулся я.

Он присел напротив, как и вчера, внимательно на меня поглядел.

— Удалось вам поговорить с Татьяной? Обо мне, в смысле?

— Поговорил, — кивнул я. — Но она была очень удивлена, как я вам и предсказывал. И уверяю вас, ее удивление не было наигранным.

— Ну, это вы, наивный человек, можете так считать! — махнул он рукой. — А я, можно сказать, послание от нее получил. Отказалась она от моей помощи, сама с этими отморозками быстренько разобралась, лишь бы, понимаешь, не быть мне обязанной. Я ж говорю, ведьма!

— Разобралась?.. Как?..

— Если б знать! Но если вы меня убеждать вздумаете, что и тут без колдовства не обошлось, я над вами посмеюсь. Представляешь, вот только что, едва она на работу пришла, КИГлы привезли ей огромный букет роз, и извинились перед ней за беспокойство, и заверили, что больше никаких проблем ей доставлять не будут. Причем лично глава охраны Пашки Огульных доставил, и записку к цветам Пашка такую накатал, что закачаешься! Вот ты можешь объяснить, что произошло за эту ночь?

Я опустил голову, чтобы скрыть улыбку. Мне подумалось, что я вполне могу объяснить. Файл, в который залезли «КИГлы», вызвал среди них настоящую панику. И они решили отступиться. В конце концов, хороших зданий в центре города еще хватает, так зачем воевать именно за то, защищать которое приехал крутой представитель спецслужб? Себе дороже!

Но Бурдюкову, естественно, лучше было об этом не рассказывать.

— Кроме того, что устраивали ужин в честь моего приезда, ничего, насколько мне известно.

Бурдюков отмахнулся: знаю, мол! Он начинал кипятиться.

— Верно тебе говорю, без ихней масонской магии тут не обошлось! Знаешь, где она была ночью? Нет, ты не подумай, мои ребята не следили за ней. Наоборот. Приказ получили ее охранять, потому как мало ли что. Одна ходит, вечерами, да и живет одна, еще вздумали бы учинить с ней что-нибудь… Ну, они и дежурили по ночам возле ее дома, чтобы вмешаться в случае неприятностей. А она около полуночи вышла, из дома, где вы все были в гостях и откуда ты раньше ушел, и не домой направилась, а потопала в библиотеку. У самых дверей библиотеки к ней на руку ее ворон слетел. И пробыла она там довольно долго, ушла около двух часов ночи. Спрашивается, что ей там было делать? Обряд какой-то исполнила, вот что!

Он раздраженно махнул рукой.

— А я-то ее защищать вздумал! И смешно же я выглядел, суясь со своей защитой, а? Все равно, что ребенок полез бы чемпиона по боксу защищать! И самое обидное, что относятся ко мне несерьезно и не скрывают этого! Хоть бы для видимости уважение высказали за все труды! А тут — на, утрись, погляди, как они сами на коленках ко мне ползут, и кумекай, нужна ли мне твоя защита!..

— Татьяна Валентиновна совсем не хотела вас обидеть и унизить, — сказал я. — Это я могу утверждать со всей ответственностью. И относится она к вам серьезно, с уважением. Это факт. Вы сами с ней поговорите — увидите, что ваши отношения наладятся.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— Что ж, попробую, — он вздохнул. — А вам Кондрат Викторович просил привет передать. Помнит он вас. И хотел бы встретиться.

— Ремзин?

— Он самый.

— Он здесь?

— Угу, проездом. Пообедать вас с ним приглашает, если других дел у вас нет.

Я понял, что мои планы на день летят. Но и отказываться не хотелось.

— Какие у меня здесь дела?..

— Вот и отлично! Тогда без четверти двенадцать я машину для вас подам, ко входу в гостиницу. Кондрат Викторович в своем доме в Верхних Лугах всегда останавливается, когда бывает, хотя и городская квартира у него сохранилась. Но в городе ему меньше нравится. Говорит, он от города и в своем промышленном центре устает, и, тем паче, в Москве, где тоже торчит постоянно, представителем своей области.

Верхние Луга — это был район элитных поселков, сразу за городом.

— Буду очень рад вновь с ним увидеться, без всяких, — сказал я.

— Я ему так и передам, — Бурдюков поднялся.

Когда он ушел, я закончил завтракать и поглядел на часы. Было около десяти. Два часа в моем распоряжении. Я решил пройтись в библиотеку, поглядеть на огромный букет роз, который получила Татьяна, а заодно попробовать выяснить, если получится разговор на эту тему свести, что она ночью делала в библиотеке.

Не возвращаясь в номер, я вышел из гостиницы. По пути я решал, стоит ли рассказывать Татьяне, чем она обязана своему спасению. И решил, что не стоит. Пусть для нее это останется такой же тайной, как для Бурдюкова.

А Бурдюкова теперь ни за что не разубедишь, что Татьяна не ведьма. Он и другим будет рассказывать, новые слухи пойдут, новые легенды возникнут. Что ж, для Татьяны это только к лучшему. Такие слухи и легенды станут ей неплохой защитой на будущее.

Я зашел в библиотеку. Букет роз — и правда, грандиозный, стоял в кувшине, на входе в большой читальный зал.

Татьяна Валентиновна, почти сразу вышла ко мне, узнав от сотрудников о моем приходе. Артура с ней не было.

Она широко улыбалась.

— Доброе утро, — приветствовала она меня.

— Доброе утро. Я вас поздравляю.

— С чем?

— Бурдюков уже успел рассказать мне, что ваши неприятности внезапно кончились, — я кивнул на розы.

— Ах, да! — она рассмеялась. — Конечно. Теперь он наверняка воображает, что без колдовства не обошлось.

Я пожал плечами.

— Порой вы сами даете повод…

Она пристально на меня поглядела.

— Да. Даю. Пойдемте, я вам покажу кое-что.

Она повела меня в хранилище, в другую его часть, не в ту, что показывала раньше.

— После нашего разговора мне пришла в голову одна идея, — заговорила она на ходу, — и я поняла, что должна эту идею просчитать и проверить. Вот видите, вы мне помогли. Помогли хотя бы тем, что я выговорилась перед вами, заново изложила давно знакомые факты — а в итоге, смогла их увидеть под другим углом.

— Я рад, что оказался полезным.

— Еще как оказались! Взгляните, — она взяла с обшарпанного рабочего стола, стоявшего в закутке хранилища, листочек с цифрами, буквами и наспех записанными словами, и протянула мне.

— Боюсь, без вашей помощи я в этом не разберусь, — улыбнулся я.

— Что ж, объясняю. Когда вы меня расспрашивали, и я про сельское хозяйство упомянула, то словно в голове у меня щелкнуло. Не так давно я разбиралась с каталогом книг по сельскому хозяйству, дополнительные перекрестные ссылки выстраивала, с учетом новых поступлений, и пометила для себя, что следует сделать особую ссылку на классические труды Болотова по агрономии, которые тоже Новиков издавал. Самая-то знаменитая книга Болотова, «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков», много позже была официально издана, и это понятно… Да неважно.

— Труды Болотова были среди книг, которые вы нашли? — спросил я.

— Нет, они были среди книг, сохранившихся изначально. Но все, что касается собрания Новикова, меня очень интересует. В общем… вот, — она опять указала на листочек. — Не хочу утомлять вас всеми выкладками, просто поглядите на итог. «Периодический номер» работы Болотова по почвам сельскохозяйственного назначения совпал с «периодическим номером» книги Волкова «Блок и театр» 1926 года издания. Более того, эти книги еще дважды пересекаются. При перерегистрации 1927 года у них оказываются однаковые места на одинаковых полках, 5-35, соответственно в Фонде 1А и в Фонде Новых Поступлений, а при последней перерегистрации дополнительный номер Болотова — 1880, а дополнительный номер Волкова — 1921.

— И?..

— 1880–1921, даты жизни Блока, неужели не видите? Начало и конец. Книги ясно сигналят, что я опиралась на конец, на театр — а надо было обращаться к корням, к началу!

— Но при чем тут Болотов?.. Хотя, погодите, у меня тоже в голове что-то смутно крутилось… Я вчера пытался поймать…

— А я поймала! Как называлась «диссертация» Блока при выпуске из университета — «дипломная работа», как сказали бы мы сейчас? «Новиков и Болотов»! Он писал о взаимопереплетающихся судьбах двух русских просветителей, и уж, конечно, изучил их вдоль и поперек. То есть, Новикова он знал отлично, со студенческих лет, а может, и еще раньше им увлекся. То, что вошло в «Розу и крест» — это, в очень сильной степени, идеи Новикова, усвоенные Блоком намного ранее. И, очень вероятно, при работе над диссертацией он мог использовать материалы, которые нам теперь недоступны. И, получается, ключ ко всему — не в «Розе и кресте», а в этой научной работе. И в ней должны найтись такие подсказки, где и как искать разгадку многих тайн Новикова, которые можно расшифровать.

— А не может это означать нечто иное? — предположил я. — То, что Болотов оказывается на пересечении имен Блока и Новикова, не значит ли, что какие-то откровения, касающиеся Новикова, Болотов, хитро спрятал в своих книгах, в самых неожиданных и чисто «агрономических» и «почвоведческих» местах, чтобы они не пропали для потомков, а Блок эти откровения уловил?

— Мне это тоже приходило в голову, — сказала она. — Я и этот вариант проработаю. Но, согласитесь, прорыв намечается.

— Согласен. Поздравляю вас.

— Какие у вас сегодня планы? Мы могли бы организовать для вас…

— Боюсь, времени у меня совсем немного. Я приглашен на обед к Ремзину, скоро за мной заедут.

— К Ремзину? — она почему-то вздрогнула. — Но ведь он…

— Вы не знали, что он в городе? — удивился я.

— Я думала, он уже уехал. Впрочем… Впрочем, ладно. Мы на завтра наметили ваше выступление, на четыре часа дня. Нормально?

— Разумеется.

— Афиши готовы. Их уже начали развешивать.

— Очень хорошо.

Мы попрощались, я вышел из библиотеки. У входа в библиотеку, на фанерном щите для различных объявлений, укрепляла афишу, уведомляющую о моей встрече с читателями, моя вчерашняя знакомая, Саша.

— Привет, — сказал я.

— Доброе утро, — откликнулась она. И, понизив голос, добавила. — Мы обязательно будем, порядок.

— Я могу задержаться, так что не удивляйтесь и не пугайтесь, если меня еще не будет, — предупредил я. — Просто подождите.

— Хорошо, — и, почти шепотом, сообщила. — А перед тем, как отправиться книги разыскивать, тетка с Ремзиным встречалась и разговаривала. И, кажется, больше ни с кем интересным она тогда не виделась.

— Вот как? Спасибо за информацию.

Опять-таки, было над чем подумать.

Я вернулся в гостиницу, принял душ, а потом где-то с час работал.

Ровно без четверти двенадцать я спустился вниз. Возле гостиницы меня ждал темносиний «вольво» с шофером, сразу выскочившим и открывшим передо мной дверь. То ли ему показали меня заранее, то ли подробно описали.

Мы помчались по центральным улицам города, свернули к западу и через пятнадцать минут — ну, может, с небольшим хвостиком — затормозили у высокого кирпичного забора с такими же глухими металлическими воротами. Ворота сразу открылись, шоферу и сигналить не пришлось: видимо, нас ждали.

Мы подъехали к самой летней террасе, на которой стоял, облокотясь о перила, Ремзин, встречавший нас.

— Добро пожаловать! — весело окликнул он, когда я выбрался из машины.

А он нисколько не изменился, такой же плотный живчик. Может, седины в волосах чуть прибавилось, но не слишком заметно. Он энергично потряс мне руку, когда я поднялся по ступенькам.

— Вот свиделись, а? Вот свиделись? А главное, я ж тысячу раз, когда бывал в Москве, думал вас разыскать, но в Москве все недосуг и недосуг. Пришлось нам обоим в эти края отъехать, чтобы наконец пересечься. Прошу!

Он провел меня в большую, богато обставленную столовую.

— Приятно, знаете, на денек-другой выпасть из суматохи, — продолжал он. — Сейчас мы пообедаем. Выпьем, закусим, все, как полагается. Все, как в старые добрые времена, а? Так вы, значит, к Татьяне приехали? Оч-чень интересно! На выручку?

— Так же, как и вы, — сказал я.

— С чего вы взяли? — он изобразил удивление, подчеркнуто притворное. — Хотя, да, чего скрывать. Но, как выясняется, я не понадобился. Она со своими проблемами справилась и без меня. Да вы садитесь! — он усадил меня за стол, уже накрытый на двоих, с салатами и холодными закусками. — Как вы насчет того, чтобы выпить, за встречу? Аперитивчик этакий, а?

— Не откажусь.

Мы выпили, помянув прежние встречи, и он поинтересовался:

— Так с чего вы решили, будто я ради Татьяны сюда прикатил?

— Вычислил, — сказал я.

— Татьянино словечко!

— И мое тоже. Еще я вычислил, что вы не просто так захотели со мной встретиться.

— Гм… — он улыбнулся. — И что мне от вас нужно, не вычислили случаем?

— Может быть, вы хотите мне рассказать, что на самом деле произошло в ту ночь, когда Татьяна потеряла руку и когда появился черный ворон Артур.

— Почему вы так уверены, что мне это известно?

— Потому что это вы убедили Татьяну, что не стоит добиваться разрешения на официальное и открытое обследование костела. Это к вам она обращалась за помощью, разве нет?

Он глянул на меня, потом кивнул сам себе.

— Допустим… А вы знаете, зачем мне это нужно вам рассказать?

— Вы хотите получить от меня что-то взамен.

— Вот как? И что же?

— Я могу вам открыть, почему бандиты так внезапно отступились от здания библиотеки.

Он ухмыльнулся.

— Хотите сказать, это вы устроили?

— В каком-то смысле, да.

— Выслушаю с интересом, — сказал он. — Но, в целом, вы неправы. Я ничего не собираюсь требовать взамен.

— Тогда почему?..

— Еще по одной! — перебил он меня. Он разлил по рюмкам настоянную на травках водку из запотевшей бутылки (я всегда буду настаивать, что писать следует не «настоенную», а «настоянную» — в этом аромата больше, отворяющееся наружу «оя» его дальше разносит, в отличие от полузакрытого «ое»), мы выпили, и он сказал. — А потому как раз, что вы писатель. И, более того, единственный писатель, который знаком со всеми персонажами этой драмы, хорошо к ним относится и к тому же писать старается правдиво, я послеживал за вашими книжками. Как человек не посторонний, вы поймете то, что не поймет другой. А как писатель, не сможете удержать это в себе, так или иначе используете, расскажете, разнесете по свету. Но, опять-таки, как человек не посторонний, вы очень правильно выберете, что можно рассказывать, а что нет, какие факты можно изложить напрямую, а какие стоит видоизменить, насколько стоит менять имена, название города, время действия, а насколько можно оставить так, как было на самом деле.

— Но вам-то зачем это надо?

— Мне надо, чтобы правда так или иначе сделалась известной, — сказал он. — Это, если хотите, мой долг перед Татьяной. Пора покончить с нелепыми слухами, которые вокруг нее вращаются. Она этого не заслуживает.

— А вы что-то от этого выигрываете? — без лишней деликатности поинтересовался я.

— Если и выигрываю, то в том плане, который вам не интересен, — улыбнувшись, ответил он. — Я понимаю, о чем вы думаете. О том, что человек, который удержался наверху при нескольких режимах, от брежневского до нынешнего, совсем не прост и палец ему в рот не клади. Все верно. Я и хитрить умею, и бить наотмашь, и слопать могу, если потребуется. И при этом, заметьте, я всегда старался делать дело и хороших, талантливых людей в обиду не давал. Вспомните эту историю с театрами, благодаря которой произошло наше знакомство. То же самое и с библиотекой. То же самое и с этим журналом, «Варяг», из-за которого все началось. Ведь это я продвинул Полубратова…

— Это понятно, — сказал я. — Главный редактор ведущего регионального журнала мог быть утвержден только с вашей санкции и по вашему выбору.

— С санкции и по выбору… — кивнул он. — Вы видели нынешнего Полубратова?

— Видел.

— Вы можете себе представить, что это расплывшееся нечто было пятнадцать лет назад красивым, почти романтического вида молодым человеком? Я говорю «почти», потому что всегда были в его облике некие сухость и холодность, которые слегка портили впечатление от его пронзительных глаз и роскошных кудрей.

— Представить трудно, — признался я. — Но всякое бывает.

Ремзин опять кивнул.

— Я понимал, что положение с журналом недопустимо. С театрами мы заявили о себе на весь Советский Союз. И журнал нам следовало иметь такой же мощный. Мы должны были являться одним из культурных центров страны! Это было выгодно не только ради моей собственной карьеры. Это было выгодно и в том плане, что культурным городам в то время было легче выбивать себе хорошее финансирование, решать экономические и социальные вопросы. И, соответственно, область целиком подтягивалась. Я ведь о всей области должен был думать, так? И, как видите, я не ошибся, — он широко повел рукой, как будто предлагая мне из этой столовой окинуть взглядом всю область. — До сих пор, несмотря на все кризисы, однажды созданный имидж продолжает работать. Сюда и инвесторы идут охотней, и цены на недвижимость выше, чем в большинстве российских городов, и люди неплохо зарабатывают, потому что многие предприятия, превратившись в совместные, пашут и пашут, лицензионный товар всегда в цене… Но это неважно. Вернемся к тому времени, когда я понял, что с журналом дальше терпеть нельзя. Мы с почетом проводили на пенсию давно трухлявого Непроливайкина, и я позаботился о том, чтобы выборы нового главного редактора — тогда ж сплошь была пора выборов в трудовых коллективах, так? — завершились сенсационно: новым главным был выбран молодой и талантливый Полубратов, журналист, резкое и честное перо которого успело многих задеть. В общем, организовать все было не так сложно, надо было только создать вокруг Полубратова легкий ореол опального и гонимого, чтобы люди из чувства протеста проголосовали за него.

— Но как подступиться к журналу, Полубратов не знал, — продолжил Ремзин. — И тут я вам открываю тайну, которую знали только трое… Да, мы трое, потому что еще кое-кто, ее знавший, не в счет. Все организовала молодая жена Полубратова, Татьяна Валентиновна Жарова. Тогда у нее только развивалась ее интуиция, только вырабатывалось ее умение предвидеть, какие книги должны появиться, откликом на живой интерес читателей к определенной теме, только выстраивалась ее «система», — Ремзин улыбнулся, — но чутье у нее уже было. Чутье и наблюдательность, да. Работая в библиотеке, она очень ясно видела, изо дня в день, какие книги или публикации в прессе пользуются читательским спросом, а какие почти никто не берет, она видела общую картину читательских интересов. Поэтому она могла подсказывать Полубратову: на весенние номера найди что-нибудь историческое, и обязательно подбери, в публицистический раздел, две-три статьи по проблемам дефицита, с ударными названиями, на осенние номера ищи фантастику, причем желательно нашу, из ранее запрещенной, а в разделе искусства сделай особый упор на статьи про кино… Приблизительно так. Но главное, она сама очень быстро начала подбирать материал для публикаций. Да, она стала лоцманом Полубратова в книжном море, и, если заходил разговор о том, например, чтобы подобрать хорошую «развлекаловку», но при этом с «проблемами», она задумывалась и говорила: «Я посмотрю, есть у меня идеи…» Обращалась к своей картотеке, шла по темам и по персоналиям, и потом предлагала: «У Фолкнера есть роман с криминальным сюжетом, до сих пор не переводившийся, потому что у нас он считался слишком „жестоким“ и „извращенным“; а если есть опасения, что переводчики не справятся в срок, то стоит подумать о мистическом „Серебряном голубе“ Андрея Белого, экземпляр дореволюционного издания есть в библиотеке, так что проблем не возникнет, но Белого не мешает уравновесить каким-нибудь чтением полегче, и тут почти идеально смотрелся бы „Призрак Оперы“ Гастона Леру, правда, понадобится сильная редакторская работа, потому что дореволюционный перевод и не очень хорош, и выглядит совсем архаичным, но, по крайней мере, издание есть, как основа для работы… Любая из этих трех вещей привлечет довольно много читателей.» Приблизительно так. Полубратов никогда не придумывал ничего своего.

— Получается, он был пустым местом? — спросил я.

— Получается, так. Что ж, Татьяна его любила… и тянула, как всякая любящая женщина. Но это еще не все. После всех встрясок, когда мы начали жить в новом государстве, а я, как знаете, сохранил свое положение, и даже на какое-то время стал почти хозяином города, Полубратов перебрался в Москву. Его сочли подходящей кандидатурой в главные редакторы только что затеянного частного издательского концерна — «демократического» и «популярного», как было объявлено, направления. Разговор шел о том, что и Татьяна переберется в Москву, когда он там освоится, а пока они будут видеться наездами друг к другу.

— И он ее бросил?

— Нет. Все получилось хуже. Намного хуже, — Ремзин помолчал, пожевал губами. — Давайте еще по чуть-чуть выпьем. В этой истории есть и моя вина. Но кто ж знал… То есть, я должен был сообразить, но… не сообразил, вот.

Ремзин опять примолк — и продолжил после довольно значительной паузы:

— Татьяна как раз подошла к финалу своих розысков книг Новикова. С этим она и явилась ко мне. Просила разрешения провести работы в закрытом костеле, плиты пола поднять, где надо, и прочее. А ситуация в тот момент была сложная. На здание костела претендовали несколько владельцев. Церковь, железная дорога, католическая община, одна фирма, считавшая, что здание должно отойти ей, за долги железной дороги, и грозившаяся наложить арест, через судебных исполнителей, до рассмотрения дела судом… Словом, всякой твари набежало по паре, и все с претензиями. Поэтому важно было не привлекать лишнего внимания к этому зданию, пока все не утрясется. А представляете, что бы началось, если бы прошел слух, что там, очень вероятно, скрыто книг на десятки тысяч долларов. Каждый из претендентов и книги посчитал бы своей собственностью, и еще пуще разгорелись бы страсти, и фирма уж не преминула бы обратиться в суд, чтобы здание арестовали и опечатали, и такое бы началось!.. Нет, какие-то проблемы я бы разрулил, и на суд смог бы надавить, но вся беда в том, что я в те дни буквально жил на чемоданах. Мое новое назначение ожидалось, в Москву, в штаб крупного политика, который потом стал одним из самых известных наших губернаторов, и я мог улететь буквально в несколько часов. А стоило бы мне уехать — всем остальным на Татьяну было бы наплевать, она бы эти книги не отстояла, уплыли бы они в чьи-нибудь загребущие руки, при тогдашнем хаосе и бардаке… Допуская, что книги там вообще были. Теория Татьяны, согласитесь, выглядела настолько слабой, настолько высосанной из пальца, что я отнесся к ней… с иронией, скажем так. Будь я убежден, что книги там действительно спрятаны, я бы, конечно, рискнул и отворил для Татьяны двери костела — на, ищи! — а сам уж постарался бы принять на себя все удары.

— И тогда вы посоветовали Татьяне втихую искать книги и втихую их вывозить, если они там есть, — проговорил я.

— Не сразу, — покачал головой Ремзин. — Не сразу. Вот тут мы и подходим к самому главному. Я обтекаемо пообещал Татьяне подумать, что можно сделать. Она сказала: «Если в этом вы мне не хотите помочь, то помогите в другом. В КГБ… — или, может, это не КГБ уже называлось, а как-то еще, да неважно. — …В КГБ скопилось довольно много книг, конфискованных за все годы советской власти. Там и книги, попавшие под церковные конфискации двадцатых годов, и конфискованные в тридцатые-сороковые, и „диссидентская“ литература семидесятых-восьмидесятых, начиная от зарубежных изданий Пастернака и Булгакова и кончая Солженицыным. Я давно добиваюсь, чтобы эти книги попали в библиотеку — а в ряде случаев, вернулись в библиотеку — потому что теперь в них ничего запретного нет, а для библиотеки это стало бы очень ценным пополнением, но получаю сплошные отписки, упираюсь в нежелание хоть как-то сотрудничать. Если бы вы тут помогли…» Ну, я развеселился и сказал ей, что эту проблему мы решим. Подписал ей бумагу, что она имеет право знакомиться с любыми документами, касающимися литературы, и прежде всего со списками конфискованных книг, и что любые книги, которые она отберет, должны немедленно передаваться в библиотеку. И еще позвонил главе местного управления КГБ, предупредил, чтобы не чинили никаких препон. Ну, у нас с ним давние отношения, он одно время в моих подчиненных ходил, и он меня отлично понял. Татьяна горячо меня поблагодарила и упорхнула, вся окрыленная.

Ремзин опять мотнул головой, будто отгоняя не слишком приятные воспоминания.

— На следующий день глава управления позвонил мне и несколько странным голосом спросил, все ли архивные документы КГБ, касающиеся книг и литературных дел, можно показывать пришедшей Татьяне Жаровой. Мол, они все подготовили, но… «Разумеется, все! — перебил я его. — И никаких „но“! Мы же договорились!» Он выдержал паузу, потом сказал: «Понимаю. Вы это делаете обдуманно…» «Да уж, не с бухты-барахты», — сказал я. На том он и повесил трубку. Перезвонил он мне около шести вечера. «Вашей Жаровой очень плохо, — сказал он. — Мы не можем ее откачать.» Я немедленно помчался туда…

— Погодите! — перебил я его. — Это было пятнадцатого сентября девяносто третьего года?

— Совершенно верно.

— И плохо есть стало, выходит, около половины шестого вечера?

— Да, именно так… А, понимаю. Она вам рассказала об этом регистрационном шифре книги, который ее, мол, предупредил. К этому мы подойдем…

— Так что такого страшного она узнала или увидела?

— Она… — Ремзин сделал глубокий вдох. — Она увидела доносы Полубратова на всю редакцию журнала, на всю творческую интеллигенцию нашего города… и в том числе, на нее саму.

Тишина наступила гробовая. Сами понимаете, я чего угодно ждал, но только не такого. Ремзин разглядывал меня не без любопытства, будто я был подопытным кроликом. Лишь через какое-то время я сумел выдавить — и то, что у меня вырвалось, было больше похоже на писк или хриплое незавершенное чириканье, чем на человеческий голос:

— К-х-как?..

— Вот так, — Ремзин налил мне стакан минералки и протянул. — Выпейте, отдышитесь. Я один раз кинул намек, что Полубратов был нашим человеком, но, видимо, этот намек оказался недостаточным, чтобы вас подготовить, — я, хоть и был потрясен, отметил про себя спокойно проброшенное «нашим» — да, я знал, что во многих областях секретарь обкома по идеологии был негласным главой КГБ, и тут, получается, имел место тот случай. — Ходу его доносам мы, естественно, не давали, и копили их, можно сказать, на выброс. А он строчил по любому поводу. Хотел обезопаситься на случай, если власть сменится и все вернется на круги своя. Скажем, журнал печатает отрывки из «Большого террора» Роберта Конквиста или какую-нибудь антиутопию, созданную по следам Оруэлла, или что-нибудь вообще невинное, даже по тем временам, вроде воспоминаний Деникина — а он сразу бумажку в управление: «Сообщаю, что к этой публикации я совершенно не причастен, все это сделала моя жена, практически захватившая власть в журнале. Учитывая линию партии на гласность, я не выступил открыто против этой публикации, чтобы случайно не повредить общей партийной политике, но сообщаю, что я был против. Кстати, моя жена допускала в последнее время такие-то антисоветские высказывания…» И так по любому поводу. Прикрывал себя этими доносами со всех сторон, понимаете? А тут… Я, признаться, и забыл об этом, в суете первых послесоветских лет, да и думать не думал, что эти доносы сохранились. Поразился, узнав, что они не уничтожены давным-давно. А глава управления посчитал, что я какую-то игру с Татьяной затеваю…

— В общем, — продолжил Ремзин, — она с самого утра спокойно работала в архивах, о ней и забыли, а потом, чуть позже половины шестого, услышали ее крик. Кинулись на этот крик, а она бежит к туалету, с рукой на горле. Ее вырвало, а потом она потеряла сознание. Не сразу удалось привести ее в чувство, позвонили мне, я примчался… Что мне было делать? Она, как я знаю, где-то с неделю проболела. Нервная горячка, и все такое. Я навестил ее, мы с ней долго говорили. Я извинился, что не предусмотрел эту жуткую ситуацию, сказал ей, что я — ее должник, что она всегда может ко мне обратиться и я всегда все сделаю. Еще кое-что мы обсудили… Она сказала, что подаст на развод, а я ей сказал, что развод она получит немедленно, я пригрожу Полубратову, что, если он вздумает упираться и чего-то потребует, я обнародую его доносы, и ему придет конец.

— И развод состоялся?

— Без всяких. Еще она рассказала мне об этом регистрационном шифре книги с красноречивым названием «Ночь на гробах». Мол, она знала, что пятнадцатого сентября ее ждет что-то страшное, а когда выяснилось, что именно весь тот день ей предстоит провести в архивах КГБ, она совсем напряглась и внутренне приготовилась ко всему, к самому худшему. Но даже она не могла вообразить, какой удар на нее обрушится. Хотя, если б она не настраивала себя на встречу с дурным, она бы и с ума могла спятить… Ну, говорили о том, что она многое переоценила, многое начала понимать иначе, чем прежде… Она еще упомянула о новых истинах, открывшихся ей, когда она лежала в бреду. Что сейчас она не должна трогать книги, спрятанные в костеле, должна ждать знака…

— И что потом?

— Буквально на следующий день я улетел в Москву, по срочному вызову. Надвигался этот октябрьский путч, ясно было, что события грядут грозные, и все видные политики старались собрать вокруг себя людей, на которых можно положиться. Ну, а потом все эти дни кровавой неразберихи… Для меня, как всегда, все кончилось благополучно, очередным шагом вверх в карьере, да не обо мне сейчас речь. Главное, что мой преемник пустил средства, которые я по бюджету на девяносто четвертый год заложил на библиотеку, на совсем другие нужды. И библиотеке грозила жуткая зима. Ничего не было сделано в смысле ремонта отопления и крыши, а холода надвигались очень быстро. Тут она и вышла со мной на связь, почти через год, и попросила помочь. Я сказал ей, что все будет сделано. Спросил, пыталась ли она завершить поиски книг Новикова. Она ответила, что нет, не пыталась, все еще ждет знака, без которого любые попытки окажутся бессмысленными. Я ей ответил, что знак знаком, но ведь в любой момент здание может отойти к какому-нибудь владельцу, начнутся ремонт и реконструкция… Она сказала, что, уверена, ничего не произойдет, пока она не закончит свою работу. А потом я узнал, что она потеряла руку в ночь небывалой вьюги — той вьюги, из-за которой сошел с рельсов состав с водкой для города.

— Так состав и предназначался для Квашинска? — вырвалось у меня.

— Разумеется! Вы слышали что-то другое? Досужие домыслы! Позволили бы городу забрать водку из состава, если бы она предназначалась для других областей. На грузовиках отправили бы к местам назначения… И я мэра предупредил, что, если библиотека не будет профинансирована полностью, спрос с него будет самый суровый. Вот так. Потом я узнал, из репортажей в газетах и по телевидению, что библиотекарь города Квашинска обнаружила в одном из дальних хранилищ библиотеки бесценное собрание редчайших книг, отпечатанных в типографии Новикова. И я понял, что она была права, что, несмотря на всю нелепость и нелогичность ее построений, они оказались верными, книги в костеле были спрятаны, а не где-нибудь. И, разумеется, меня очень занимало, что же там произошло.

— По-моему, я догадываюсь, — сказал я. — Она очень верила в знак в виде креста над вьюгой. Она ждала большую вьюгу… и, думаю, она верила также, что во время этой вьюги ей явится крест на том самом месте, где книги спрятаны, и ей не придется разбирать по камням весь костел. Такое бы ей было просто не под силу.

— Да, именно в это она и верила, — согласился Ремзин. — Такое впечатление, что страшный удар, который она пережила, не прошел для нее бесследно. С мозгами у нее что-то стряслось. С одной стороны, ее умение работать с книгами, видеть книги, предчувствовать и улавливать связи между ними, находить бесценные экземпляры обострилось до почти немыслимых пределов. До фантастических, я бы сказал. А с другой стороны, какие-то тараканы у нее завелись. А может, и увечье потом усугубило. Красивая женщина… И тут — на тебе! Все эти ее идеи насчет чисел и номеров, насчет тайных связей между ними, которые можно обнаружить и просчитать, решая загадки утраченных книг точно так же, как решают математическое уравнение… И этот ее ворон. По-моему, она верит, что ее Артур — посланец других миров или что-то подобное.

— Да, похоже на то, — согласился я. — Но вам-то что удалось выяснить насчет той ночи?

— То, что она сама рассказала, когда, в феврале девяносто пятого, я нашел предлог, чтобы заехать в наш город и повидаться с ней. Конечно, она многое списывала на чудо, но, в целом, ее рассказ вполне реалистичен… Одну секунду, я велю горячее подать.

Нам принесли суп, и он, дождавшись, когда обслуживающий персонал удалится, продолжил.

— Да, она ждала вьюгу, чтобы идти по знаку, который получит. Из дому она вышла в снежный буран часов в шесть, уже почти совсем темно сделалось, и на улицах ни души, все попрятались. Она пошла с санками, чтобы сразу первую партию книг загрузить, если книги найдет. До костела она добралась, никого не встретив. И почти ослепнув от метущего снега. Пролезла в костел и стала озираться. Вид был жутковатый. За высокими разбитыми окнами проносится снег, снежные вихри извиваются как огромные белые змеи, все дрожит и гудит. И вдруг будто свет возник, так сверкнул в отсвете чего-то уцелевший витраж высоко над ее головой. И тут же свет погас, и витраж разлетелся вдребезги, и через него в костел швырнуло… она сперва решила, что обломок ветки или кусок старого шифера, сорванный с чьей-то крыши. Но это нечто оказалось вороном, совсем обессилевшим и замерзшим. То ли он потерял ориентацию и врезался в стекло, то ли целенаправленно на него кинулся, поняв, что это его последний шанс добраться до укрытия, то ли буря его швырнула как мячик… Во всяком случае, он был на последнем издыхании. На слипшихся перьях тут и там виднелся быстро намерзающий лед, и осколками стекла он был изранен, по его голове кровь текла.

Ремзин отвлекся на секунду, чтобы разлить нам еще по рюмке водки на травках, потом продолжил рассказ.

— Татьяна подошла к нему, хотела подобрать умирающую птицу, поглядеть, нельзя ли ей чем-нибудь помочь. Но ворон закричал и забился из последних остатков сил, и она отпрянула в испуге. Ворон попытался дернуть крыльями, отполз на метр или на два. На него упал бледный отсвет, и Татьяна невольно подняла голову. То, что она увидела, ее поразило. Когда ворон врезался в витраж, тот лопнул так, что дыра в нем образовалась в форме креста, и теперь этот крест сиял снежной белизной, на фоне мрачноватых цветных стекол, мрачных и закопченных. Более того, несмотря на мрак, в нем мерещилось золотисто розовое свечение, от которого и падали отсветы.

— Татьяна наклонилась к ворону, лежавшему в этих отсветах, и увидела, что он касается клювом странной выемки в каменном полу. Подобрав ворона, который больше не сопротивлялся, она спрятала его под свой полушубок, надеясь, что он отогреется и придет в себя, и стала рассматривать выемку внимательней. Она обнаружила, что туда как раз можно подсунуть пальцы и попробовать потянуть.

— К ее изумлению, плита сдвинулась с места очень легко, и она увидела каменные ступени, ведущие вниз, в церковный подвал. Освещая себе путь фонариком, она стала осторожно спускаться. Она больше не сомневалась, что нашла то, что искала.

— Ее единственное опасение касалось состояния книг. В каком они виде, пролежав столько лет в сырости, под землей? Она немного успокоилась, когда увидела солидную железную дверь, закрывавшую вход в особую часть подвала. Явно, хранилище было солидным.

Она подергала дверь, и та, тяжело и нехотя, стала отворяться. Когда дверь отворилась достаточно, чтобы можно было просунуться, она попыталась протиснуться… И отскочила, услышав крик внезапно очнувшегося ворона. Знаете, что он закричал?

— Откуда ж мне знать? — сказал я.

— «Пар-рк Юр-рского пер-риода!» — закричал он. Это к вопросу о том, насколько эта птица разумна и стоит ли ей приписывать человеческие, а то и сверхчеловеческие качества. Как бы то ни было, крикнул он очень вовремя. Оказалось, дверь еле дежалась на старых, проржавевших насквозь петлях и, когда ее двинули, петли просто разлетелись и дверь начала падать. Если бы Татьяна не отпрыгнула, напуганная криком ворона, дверь убила бы ее. Могла просто перерубить пополам, учитывая ее тяжесть и то, что ее металлические кромки были довольно острыми. Выдернуть руку, вот, Татьяна не успела — и дверь за долю секунды отсекла ей кисть…

— И что дальше?

— Дальнейшее Татьяна помнит смутно. Ей казалось, что она потеряла сознание, но, при том, в памяти осталось, как она карабкается вверх по лестнице, как выскакивает наружу, во вьюгу, как прикладывает к ране снег и лед, чтобы приморозить рану и остановить кровотечение. Уже потом она испугалась, что, находясь в этом полубессознательном состоянии, она запросто могла придавить ворона, когда выбиралась из подвала или когда ее шатало туда и сюда. Она заглянула под полу полушубка. Ворон смотрел на нее живыми и блестящими глазами и, похоже, вполне приходил в себя. Из шарфа она сделала жгут, которым перетянула руку. Превозмогая боль, она вернулась в подвал. Ей важно было убедиться, как объясняла она, что теперь, когда дверь больше не защищает потайное хранилище, книги все равно укрыты достаточно надежно, чтобы не пострадать. Она увидела упавшую дверь, свою отрубленную кисть возле нее, на самом пороге хранилища, и ей сделалось дурно. Отвернувшись от этого жуткого зрелища, она зашла в склеп, посветила фонариком, который, к счастью, не разбился и не пострадал. Увиденное ее успокоило. Книги были разложены по сундукам и упакованы в многослойную вощеную бумагу. Чтобы не возвращаться «пустой», она перетаскала на санки порядка сорока книг, медленно, часто отдыхая, стараясь не тревожить покалеченную руку. Потом, сквозь буран, начинающий утихать, но еще довольно сильный, потащилась домой. Путь занял у нее довольно много времени, потому что она была очень слаба, да и рана при каждом лишнем напряжении мускулов начинала кровоточить. Домой она попала около пяти утра. Кое-как подняла в квартиру книги и санки, предварительно выпустив ворона на кухню и предложив ему пельмени из морозильника — то, что у нее было. Ворон склевал пельмени с большой охотой. Отдышавшись, она отправилась в больницу. Потом она с неделю отдыхала, ничего не делала. Когда рука достаточно зажила, она стала по ночам перетаскивать книги в библиотеку, делая за ночь по три-четыре ходки. Она совсем измоталась, потому что практически не спала, но теперь она очень спешила… Вот такая история.

Ремзин вызвал прислугу, распорядился, чтобы подавали второе, потом повернулся ко мне.

— Как видите, ничего мистического в ней нет, если вдуматься. Есть мужество, есть фанатичная преданность своему делу. Но все эти «чудесные знамения»… Они частично находят вполне нормальное объяснение, а частично их можно списать на фантазию Татьяны. Фантазия у нее довольно буйная, как вы наверно успели заметить.

— И вы мне позволяете обо всем этом рассказать? — уточнил я.

— Позволяю использовать. Так, чтобы и место действия, и действующие лица были не слишком узнаваемы… Мне представляется важным, чтобы люди узнали эту историю, пусть и в измененном виде. А теперь расскажите мне, почему эти скоты так внезапно отступились от библиотеки.

Я рассказал, и он очень смеялся.

— Выходит, мне здесь делать нечего. Я ж, вы правы были, только ради того и приехал, чтобы Татьяне помочь. Она мне позвонила, и я пообещал вмешаться, я ж дал ей слово, что в любой момент избавлю ее от всех неприятностей.

— Поэтому она и была так спокойна, — медленно проговорил я.

— Да, конечно. А теперь она, конечно, считает, что это мне обязана избавлением от бед. Не будем ее разубеждать. Зачем это?

— Совершенно незачем, — согласился я.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МАГИЧЕСКИЙ ОБРЯД

В гостиницу я вернулся в начале пятого.

Итак, я знал теперь все… или почти все. Кое-какие вопросы еще оставались. И довольно важные вопросы, по правде говоря.

Саша и Колька заявились минут через пятнадцать после моего возвращения. Возможно, они паслись возле гостиницы, выглядывая, когда я появлюсь, чтобы сразу подняться ко мне, дав мне несколько минут на передышку.

— Мы готовы! — сообщил Колька.

— Приятно слышать, — ответил я. — И что мы будем делать?

— Прежде всего, расположим наш чертеж по сторонам света, — сказала Саша. — Она достала большой лист ватмана, на который было тщательно перерисовано «магическое колесо» Йейтса, или «Великое Колесо», как он сам его называл. С делением на двадцать восемь фаз, с указателями «Север», «Юг», «Запад», «Восток», размеченное на четыре четверти, западная четверть — четверть Чаши, восточная четверть — четверть Жезла, северная четверть — четверть Желудя, южная четверть — четверть Розы, с дополнительными обозначениями прибытия и упадка силы, символами сердца, головы… словом, все, как положено.

— Солнце сейчас вон там, — указал Колька. — Значит, и запад там.

— Очень хорошо, — Саша расстелила Великое Колесо на ковре, проследив за тем, чтобы четверть Чаши смотрела точно на запад, а значит, и другие четверти располагались соответственно. — Вот.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь?.. — Саша поглядела на Кольку, а он — на нее. — Теперь нам надо сосредоточиться на этом колесе, я так понимаю, и когда мы сосредоточимся и сольемся с ним, то что-то произойдет. А для того, чтобы сосредоточиться, нам надо произнести четыре четверостишия, по одному для каждого символа, причем на ту тему, которую мы хотим выяснить. И тогда пятое четверостишие родится у кого-то из нас само, и это будет ответ. Вот не знаю только, надо задергивать шторы, чтобы был полумрак, или пусть лучше солнце светит?

— Пусть светит, — предложил я.

— Ну, тогда… — Саша чуть растерянно поглядывала по сторонам. — Все готово?

— Вы не против, если я останусь сидеть в кресле? — спросил я.

Они согласились, что я могу сидеть, а сами встали по бокам Колеса, возле четвертей Желудя и Розы.

— Одну секунду, — сказала Саша. — Минутку помолчим, чтобы сосредоточиться, а потом я сперва прочту одно старинное русское заклинание, в котором ворон упоминается. Я его в книжке нашла. По-моему, оно не помешает.

С минуту стояла полная тишина. А я глядел на ребят и думал, насколько же вся эта так называемая магия, которая должна быть «страшной и недопустимой», лучше и чище того, что люди умудряются вытворять друг с другом. Я еще не пришел в себя от страшного рассказа Ремзина, и приятно было смотреть на то, что, по сути, являлось детской игрой. Серьезные, встревоженные и торжественные лица ребят сами по себе были доказательством того, что жизнь продолжается и что в жизни много хорошего…

Потом Саша быстро забормотала, иногда заглядывая в бумажку, которую держала в руке:

— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас, Боже. Летит ворон через синее море, несет в зубах иглу, в игле шелкова нитка, коею зашивается кровавая рана раба Божия Уильяма Батлера Йейтса от кщенаго, пораженного, молитвеннаго, от тридевять жил, от тридевять пажилков, от тридевять суставчиков. Едет мужик Аникан, говорит он: «Как слюна моя не канет, так руда Йейтса не канет».

Опять наступила тишина. Саша глянула на Кольку, и Колька заговорил:

— Жезл железный, жезл желанный,

Укажи нам путь туманный,

Путь туманный, будь ты ясен,

Жезл, живой ты стань, как ясень.

После чего Саша подхватила:

Роза робкая в росе,

Все прожилки жизнью дышат,

Твоя четверть в колесе

Пусть и нас теперь услышит.

И опять — Колька:

Желудь желтый, желудь малый,

Но могучие дубы

С желудей берут начало.

Это — Колесо Судьбы.

Саша вся напряглась, подобралась и произнесла последнее четверостишие:

Чаша, путем Парсифаля

Нас заповедным веди,

Тайная Чаша Грааля,

Что у нас всех впереди?

И они застыли, боясь пошевелиться, вслушиваясь и в окружающий мир, и в то, что происходит у них внутри — они ждали отклика, какого-нибудь отклика.

Я и сам стал вслушиваться, в этой звенящей, чистой такой тишине.

И что-то я различал…

Я различал очень ясно, как вздрагивает, с мимолетным шумом, жаркая листва, как откуда-то издалека донесся звонкий упругий удар по футбольному мячу и восторженный крик, звякнувший о стены домов, как звоночек трамвая, оставивший свой след в воздухе.

Для меня, чудо свершилось. Хотя мне было бы очень трудно объяснить им, в чем тут чудо. Их затея очень ясно напомнила мне затею, в которой я сам когда-то участвовал… Давно, очень давно, больше тридцати лет назад. Мы вот так же стояли, вслушиваясь, только у нас не Великое Колесо было, а карта звездного неба, и мы, окружив ее красивыми с виду математическими формулами, порождениями нашей фантазии, нахватанными с потолка — но мы свято верили, что они появились не просто так, что нас к ним привело вдохновение — ждали контакта с инопланетянами… или с кем-то еще. И где-то вдали были звоночки трамвая, и шелест тополей, а потом все стихло… И резкий автомобильный гудок, непохожий ни на один, который мы слышали ранее, донесся до нас, и мы поспешили к открытому окну.

И мы увидели, онемев от изумления, что за то время, которое мы «вступали в контакт», наша улица, ведущая к Яузе, преобразилась. Исчезли все приметы жизни нынешней, и телефонная будка у угла того дома, в котором был рыбный магазин, превратилась в высокую афишную тумбу, и на тумбе пестрели афиши с названиями фильмов и спектаклей, часть которых мы вообще не знали. А та часть названий, что была нам знакома — это были названия фильмов несусветной давности. Фильмов, премьера которых состоялась тридцать, если не сорок, лет назад. Вроде, «Потомок Чингис-Хана» там был, и «Огни большого города» Чарли Чаплина… И вот по этой изменившейся улице проехал и притормозил, гуднув, черный «паккард» образца тридцатых годов, с угловатой кабинкой, с вытянутым капотом, с литой крылатой фигуркой на этом капоте, и из «паккарда» вылез человек в пиджаке старомодного покроя и стал озираться…

У нас дыхание перехватило. Неужели наш контакт повлиял на все таким образом, что нас перенесло далеко в прошлое?

И тут раздался голос, усиленный динамиком:

— Стоп! Еще один дубль!

Да, на нашей улице часто снимали фильмы о событиях и временах, ставших пусть близкой, но историей, потому что облик нашей улицы десятилетиями практически не менялся.

И потом полдня киношники повторяли одну и ту же сцену, снимая дубль за дублем. Но мы, уже зная, что это кино, все равно не могли избавиться от ощущения, что перед нами вновь и вновь оживает один и тот же кусочек настоящего времени. Мы стояли — и смотрели, смотрели…

К вечеру киношники уехали, и афишную тумбу убрали. Она оказалась пустотелой, половинчатой, сделанной из фанеры, всего лишь замаскировавшей телефонную будку.

Я прикрыл глаза. Под веками заплясали расплывчатые солнечные пятна.

Да, вот это настоящее чудо, которое сейчас со мной произошло. Чудо сохраненного времени, ощущения сохраненного времени. Все мое было со мной и во мне.

И мне хотелось поделиться этим чудом с ребятами, так жадно ждущими, подарить им по кусочку сохраненного времени.

Не открывая глаз, я медленно произнес:

Все сбывается верней

На подъеме лета

Среди солнечных теней

И большого света.

Я медленно открыл глаза. Ребята глядели на меня, потрясенные по-настоящему.

— Что это?.. — слабым голосом спросила Саша.

— Не знаю, — ответил я. — Само пришло в голову и само вырвалось, даже не пойму, как это получилось.

Их глаза сияли.

— Вот именно, получилось! — сказал Колька. — У нас все получилось!

— И теперь все сбудется, чего мы хотели! — подхватила Саша. — То есть, сбудется так, как нужно, а не вкривь и вкось! И мы все найдем, все отгадки, и…

Она примолкла, не в силах подобрать слова.

— Что-то будет, что-то изменится, — сказал я. — А может, уже изменилось? Выгляните в окно, на всякий случай.

Они выбежали на балкон — и в ту же секунду будто гром грянул.

Медные звуки духового оркестра поплыли над городом.

Я тоже поспешил на балкон.

По улице двигался военный оркестр, и оркестранты были облачены в форму русской армии начала девятнадцатого века. Яркие мундиры, кивера и треуголки… А параллельно оркестру медленно полз грузовик с открытой платформой, на нем стоял кинооператор с камерой, а возле кинооператора — режиссер, склонившийся к уху кинооператора и яростно дававший ему какие-то указания, время от времени взмахивая руками…

— Фильм! — проговорил потрясенный Колька. — В нашем городе фильм снимают! Никогда такого не было!

— Это тоже мы сделали, да? — Саша посмотрела на меня.

— Да, — кивнул я. — Думаю, и это сделали мы.

Ребята во все глаза смотрели на то, что, как им верилось, они сами сотворили, соткали из воздуха.

Три раза прошел оркестр, потом съемки были прекращены, и сразу стало тихо-тихо, оглушающе тихо.

— Пойдемте, я вас мороженым угощу, — сказал я.

Ребята с радостью согласились.

Кроме ресторана, в гостинице было небольшое кафе, где можно было взять кофе, соки, мороженое и легкие закуски. В это кафе мы и спустились.

В этом кафе нас и нашла где-то через полчаса Татьяна Валентиновна.

— Вот вы где!.. — она поглядела на племянницу. — Ты-то как тут оказалась?

— Познакомились, — сказал я. — Она ж афиши о моем выступлении развешивала… Не хотите присоединиться?

— Нет, — сказала она. — Наоборот, я хотела пригласить вас в библиотеку.

— Что-то случилось?

— Да! Нашлись шестнадцать недостащих книг!

— Нашлись? Где и как?

— Самым чудесным образом.

— И «Парсифаль»?..

— Да, и «Парсифаль», и Юнг… Но насчет «Парсифаля» я разочарована. Все тот же набор стандартных средневековых легенд. Разве что, интересно, что история Грааля изложена в издании Новикова не только по фон Эшенбаху, но и с использованием более ранней поэмы Кретьена де Труа. Однако ж, и Кретьен де Труа утверждал, что чаша Грааля была сделана из цельного изумруда — что абсолютно неисторично и является классическим вымыслом рыцарственной эпохи трубадуров… Так что здесь — мимо.

— Но сама находка…

— Да, сама находка. Она бесценна, согласна. Но я сделала находку, не менее важную. Представляете, я решила проверить отдел рукописей по сельскому хозяйству. У меня, за все эти годы, руки не доходили его разобрать, потому что в основном он состоит из рукописей местных мичуринцев и лысенковцев, абсолютно кошмарных и антинаучных. Это в сороковых годах велели принимать на хранение все эти рукописи местных самоучек-агрономов, потому что, мол, народ велик и каждый, руководствуясь передовыми теориями Лысенко, может сделать бесценные открытия, которые потомство поймет по достоинству. Я как разок заглянула в этот хлам, так и махнула рукой. Пусть живет. Свидетельство эпохи, все-таки. Но возиться с ним — себя презирать. Но этой ночью я его разобрала и дошла до дореволюционных архивов…

— И нашли рукописи Болотова? — спросил я.

— Нет. Нашла переписку Блока со знаменитым агрономом, приехавшим работать в то время в наши края, а с Блоком знакомым по Петербургу, где, видимо, он и начал Блока консультировать. Блок интересовался у него чисто сельскохозяйственными теориями Болотова, в которых, естественно, не специалисту разобраться до конца не очень просто, и интересовался, как сельскохозяйственные воззрения Болотова влияли на его философию вообще. В том числе, и на те стороны его философии, которые совпадали с философией Болотова!..

— Да, — сказал я. — Любой клочок бумаги с записью Блока — это сокровище. А тут целая переписка…

— Вот я и приглашаю вас поглядеть. Пошли?

— Пошли, — живо согласился я, и ребята тоже.

И мы пошли в библиотеку. На улице, когда мы немного отстали от задумавшейся Татьяны, Саша дернула меня за рукав и прошептала:

— Ведь это все мы сделали, верно?

— Да, — ответил я. — Это сделали мы.

ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (5)

17 июля.

…Ох, и намучились мы с этими стихами. Но ничего не поделаешь, подготовиться надо на все сто. Что такое внутреннние рифмы и аллитерации, мне удалось втолковать Кольке, но это не значит, что придумывать стало легче. Колька так извелся, что в конце концов беситься начал и дурака валять.

— «Желудь желтый», — бормочу я. — Какая есть рифма к слову «Желтый».

— «Траволта»! — бухает Колька. — «Желудь желтый, желудь желтый, В один фильм попал с Траволтой!»

— Да пошел ты! — огрызнулась я.

— Вот именно, — ухмыльнулся Колька. — «Пошел ты» — тоже рифма.

…— Послушай, — не выдержал он, когда мы родили, пытаясь для Четверти Розы нужные слова найти, нечто вроде «Роза мира, ты прекрасна, Ты пророчишь нам безгласно…», — может, и так сойдет?

— Нет, это ты послушай! — завелась я. — «Так» не сойдет. В этой книжке, что я прочла, ясно сказано, что стихи должны быть хорошими, и чем лучше стихи, тем больше они действуют, тем сильнее начинает работать магия. С тем, что у нас есть, у нас просто ничего не получится! Неужели мы хоть что-то нормальное не можем придумать?

— Чем лучше стихи, тем круче магия, — задумчиво пробормотал Колька. — Но, получается тогда, если совсем хорошие стихи написать, то никакой магии не нужно, потому что эти стихи и так сработают на полную мощь? Получается, прав этот писатель, и магия действительно ниже поэзии, и нужна она только тем, кто не умеет сочинять или понимать настоящие стихи?

— Получается, так, — сказала я. — Но, в любом случае, нам-то этот обряд с магическим колесом нужен, потому что, хоть ты зашибись, мы еще не можем сочинять стихи такие хорошие, чтобы одними ими обойтись, без всяких вспомогательных средств. И даже Йейтсу эти средства были нужны, хотя он, не в пример нам, гений, как все о нем пишут.

— Но ему-то магия была нужна, чтобы раскочегариться для стихов, — сказал Колька. — А у нас наоборот получается, стихи нам нужны, чтобы дотянуться до настоящей магии…

— Пока что так, — сказала я. — Но ты не совсем прав. Нам нужны настоящие, хорошие стихи, которые вроде пропуска, и это вовсе не значит, что наши стихи не будут управлять магическим колесом. И вообще, перестань трепаться. Чем больше мы будем спорить, что там да как, тем меньше времени у нас останется, чтобы сочинить хоть что-то пристойное.

А про себя я подумала, что, да, писатель, получается, прав, поэзия выше той магии, которую большинство людей магией считают. И если у нас все получится, то я, может быть, отдам ему свои дневники — пусть послушает, как я сама дорастала до этой мысли. А может, они ему и пригодятся…

КОРОТКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

«И вот вам вся история, и ей цена — пятак».

О своем выступлении перед читателями я рассказывать не буду. Оно было похоже на большинство таких выступлений.

Разве что, когда мое выступление началось, в зале появились и Бурдюков, и Огульных, со всеми своими охранниками, и тихо уселись в заднем ряду, и слушали меня так, как будто за каждым моим словом искали второй, тайный смысл.

И вернувшись в Москву, я продолжал размышлять над оставшимися загадками.

Саша убеждена, что все узлы развязались и концы соединились благодаря нашему обращению к Великому Колесу Йейтса. Других объяснений ей и Кольке не требуется.

Но я-то знаю больше…

И я спрашиваю.

Приснился мне в ту ночь ворон Артур в моем гостиничном номере или нет?

Почему я был вызван в Квашинск именно в тот момент, когда начал писать повесть, перепугавшую бандитов? Да, вызван в самый срок, не раньше и не позже. За неделю до того повесть еще не была начата. А получи я приглашение днем позже — и я успел бы продолжить повесть настолько, что любым, самым тупым, бандитам стало бы ясно: это — литературное произведение, а не доклад настоящего офицера спецслужб. Мне буквально несколько слов оставалось до этого дописать…

Может ли это означать, что некто или нечто видел сверхдальним зрением всю мою жизнь и заранее планировал извлечь меня в Квашинск, защитить Татьяну таким оригинальным способом? Какие невидимые и непостижимые ниточки могли быть протянуты между начатой повестью, библиотекой и совершенно особыми силами?

И Ремзин…

Ремзин мне симпатичен. Он сделал много хорошего. Но, при всем том, он из тех людей, которые действуют с дальним умыслом и дальним прицелом, прежде всего заботясь о том, что нужно им самим.

Зачем ему было нужно открывать мне подоплеку всей истории Татьяны?

Я выделяю два момента.

Во-первых, он ненавязчиво, но очень старательно внушал, что в несчастьях Татьяны он не виноват.

Во-вторых, точно так же ненавязчиво и старательно он внушал мне, что в истории Татьяны нет ничего фанастического, что всему находятся естественные объяснения.

Когда человек что-то старательно внушает тебе, то очень часто он пытается таким образом скрыть истину.

Предположим… Только предположим…

Что насмешливое предположение Бурдюкова, что сам Ремзин может быть великим магистром, не такое уж беспочвенное.

Что Ремзину было известно, где книги Новикова, а еще известно было, что просто так эти книги не достать. Увидев, что Татьяна в нем нуждается, он сначала поверг ее в бездну отчаяния, а потом сам протянул руку, чтобы извлечь из бездны… Но с условием, что она пройдет особый обряд посвящения, иначе книги ей не достанутся.

В этом обряде она потеряла руку, а могла бы и жизнь потерять, не приди ей на помощь ворон. Возможно, Артур Татьяны — тот самый Артур, который приходит на выручку, посланцем добрых сил, всем истинным мастерам своего дела, и о котором я уже писал.

Тогда многое становится на места…

То, что в доме Ремзина я увидел странную безделушку — пирамида из литого стекла, внутри которой маленький металлический череп. Известная символика, как ни крути…

То, что, в последний день, я прогулялся наконец до костела, где уже полным ходом шла реконструкция (костел, в конечном итоге, получила та фирма, которая собиралась устроить там молодежную дискотеку), и узнал от рабочих, что под каменным полом они не нашли никаких подвалов, тем более, со ступенями и железными дверями…

То, что Саша определенно мне сообщила, узнав от родителей: Ремзин виделся с Татьяной почти непосредственно перед тем, как она потеряла руку. А ведь сам Ремзин утверждал, что не виделся с ней целый год до этого трагического случая. Конечно, тут возможна накладка, обман памяти, в которой у Сашиных родителей произошло смещение времен…

То, что я так и не узнал точно от Татьяны, где она нашла последние шестнадцать книг Новиковского собрания. Уж не из рук ли Ремзина она их получила? И не приезжал ли он в Квашинск специально затем, чтобы отдать их ей? Я вспоминаю странную реакцию Татьяны, когда я упомянул про Ремзина…

Конечно, все это больше — домыслы. Плоды литераторской фантазии, литераторского ума, так привыкшего изобретать нечто такое, чем можно приворожить и увлечь читателя, что работающего в эту сторону уже непроизвольно.

Скорей всего, причина в другом. Ремзину надо было уничтожить Полубратова — и сделать это не напрямую, а руками человека, абсолютно далекого от политики, непричастного ни к каким кланам и пользующегося доверием. Руками человека, который может рассказать, что Полубратов был мелким и грязным доносчиком, и в правдивости его слов никто не усомнится.

Зачем Ремзину это было надо? Да очень просто, зачем.

Вернувшись в Москву, я узнал, что, за те дни, пока меня не было, в изданиях Полубратова появилось несколько статей, обличающих губернатора, при котором Ремзин был вице, во всех смертных грехах: и в коррупции, и в связях с наркомафией, и в заказах на убийства неугодных людей — статей явно лживых и явно оплаченных политическими конкурентами губернатора, но, при всем том, способных повлиять на ход близящейся выборной компании в регионе.

И Ремзин, конечно, решил «прикрыть лавочку».

Я так понимаю, что если и принадлежал Ремзин к какому тайному братству, то к тайному братству номенклатуры, выросшему из советских времен — общности, которая посильней и покруче любых масонов.

Если так, то это совсем не интересно.

Интересней другое.

Я позвонил моему другу, который тоже входил в состав той давней комиссии, направленной в Квашинск.

— Слушай, — спросил я, — ты не помнишь, среди тех, кто подписал этот донос на театры в отдел культуры ЦК, Полубратова не было?

— Не помню, — ответил он. — Столько лет прошло. Но вполне мог быть одним из «подписантов». Я его запомнил в те дни по тому, что он старался играть «и нашим, и вашим». После этого я не мог восхищаться им, когда он стал «прогрессивным главным редактором», как восхищались все.

— А я его в те дни совершенно не запомнил, — признался я.

— Значит, и не стоило, — сказал он. — А чего ты вдруг заинтересовался? Из-за того, что вчера случилось с Полубратовым?

— А что с ним случилось?

— Ну как же! Упился, наконец, до белой горячки! Это ж говорят, полный цирк вчера был, в ресторане Дома Журналиста, после какой-то очередной презентации, когда он метался, круша все, и орал, что за ним черный ворон охотится и придушить его хочет, а его охрана с санитарами крутили, да в машину скорой психиатрической помощи запихивали… А как его до больницы довезли, так оказалось, что он и не шевелится. Еще, понимаешь, инсульт заработал, на своем алкоголизме. Теперь парализованный лежит, под капельницей.

— Ну и ну! — сказал я.

Я медленно положил трубку. И в тот момент, когда трубка коснулась телефонного аппарата, за моим открытым окном, в зыбком от жары летнем воздухе, послышался крик:

— Р-ражий! Р-ражий!..

Я быстро оглянулся, и… почудилось мне или нет, что от подоконника отлетела черная тень, похожая на ворона?

Конечно, всему можно найти естественное объяснение.

Однако ж, как видите, местечко для загадок и тайн остается…

А я бы хотел закончить эту повесть цитатой из Апокалипсиса, которой, очень к случаю и к месту пришлось, закончил свое выступление перед читателями библиотеки города Квашинска:

«И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед.»

КОНЕЦ

Content

АЛЕКСЕЙ БИРГЕР
ЗАКЛЯТЬЕ СЛОВ

КОРОТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

ИЗ ДНЕВНИКА САШИ КОРМЧЕВОЙ (1)

ГЛАВА ПЕРВАЯ ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ

ИЗ ДНЕВНИКА САШИ КОРМЧЕВОЙ (2)

ГЛАВА ВТОРАЯ В БИБЛИОТЕКЕ

ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (3)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА

ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (4)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ВЕЧЕР И НОЧЬ

ГЛАВА ПЯТАЯ НЕОЖИДАННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

ГЛАВА ШЕСТАЯ МАГИЧЕСКИЙ ОБРЯД

ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (5)

КОРОТКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ