Август Вейссель

Зеленый автомобиль

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2012

© ООО «РИЦ Литература», 2012

Глава I

Доктор Лео Шпехт, комиссар венской тайной полиции, бросил последний взгляд в зеркало.

Все было безукоризненно! Фрак сидел превосходно, кончики черных усов мягко и изящно загибались кверху, накрахмаленная рубашка облегала его, точно панцирь.

— Тор-реадор, смелее в бой,  — вполголоса пропел комиссар, улыбаясь собственным мыслям. Затем он наполнил свой блестящий серебряный портсигар, спрыснул себя духами, накинул на плечи шубу и, взяв со стола пару белых лайковых перчаток, легкой походкой вышел из комнаты.  — В Софийский зал,  — приказал он поджидавшему его извозчику. Сидя в экипаже, мягко и бесшумно катившем на своих резиновых шинах, доктор Шпехт откинулся в угол и принялся задумчиво смотреть на мелькавшие за стеклами густые хлопья снега.

Несмотря на то что сам он давно вышел в отставку, мысли его всецело были заняты сенсационным делом, приковывавшим к себе вот уже несколько недель общественное внимание.

Из письменного стола высокопоставленного и влиятельного генерала были украдены важные документы, и до сих пор не удалось напасть на след преступника.

Образ действий вора являлся крайне загадочным. Генерал работал до позднего вечера у себя в кабинете, после чего запер бумаги в ящик письменного стола. Часа через два начался съезд гостей, так что квартира, за исключением рабочего кабинета, была полна народа, когда же генерал вошел в кабинет, чтобы снова приняться за работу, бумаг уже не было. Следовательно, они пропали в то самое время, когда дом был полон гостей.

Между тем в списке приглашенных были лишь офицеры и лица, которые не могли вызвать ни малейших подозрений.

Доктор Шпехт нетерпеливо провел рукой по лбу. И зачем только эти мысли лезли ему в голову! Ну их совсем! Разве он не ехал теперь в Софийский зал, где ему предстояло провести чудесный вечер?

Маленьким надушенным письмом ему назначали свидание. Не подлежало сомнению, что письмо было написано женщиной из высшего общества — на это указывали прямой, крупный почерк, изысканная бумага, своеобразный слог и едва уловимый нежный запах духов.

Странное приключение!.. Около недели назад он неожиданно получил письмо. Незнакомая женщина, подписавшаяся «Долорес», вдруг завязала с ним письменно странную болтовню. Почему? Потому, писала она, что ей скучно и что она слышала о нем как об умном, интересном человеке. Польщенный комиссар любезно ответил, что предпочитает личное свидание переписке. Но незнакомка и слышать об этом не хотела… Наконец пришла сегодняшняя записка с назначением свидания, и Шпехту предстояло увидеть воочию свою анонимную корреспондентку.

Экипаж остановился у зала, и звук отворяемой дверцы вывел комиссара из задумчивости. Осторожно, чтобы не запачкать новые лакированные сапоги, прыгнул через лужи на тротуаре и вошел в вестибюль. Здесь он мимоходом кивнул почтительно поклонившемуся ему агенту Губеру и смешался с толпой.

Его окружил хоровод масок.

Праздник был в полном разгаре. Шуршали шелка, сверкали бриллианты, за таинственными масками горели и смеялись красивые женские глаза… Смех, шепот, говор звучали вокруг, он на лету перехватывал веселые шутки, любезные взгляды. А там, около эстрады, должна была ждать его она…

С трудом удалось ему проложить себе дорогу к эстраде. Около ее ступенек он остановился и принялся ждать. Легкий удар веером по руке заставил его обернуться.

— Браво, доктор! Вы пунктуальны, как, впрочем, все, имеющие касательство к полиции.

Перед ним стояла высокая, стройная женщина, тщательно укутанная в тяжелое черное шелковое домино. Большие черные глаза ярко блестели в отверстиях маски.

Доктор Шпехт любезно поклонился.

— Долорес? — вопросительно произнес он.

Маска утвердительно кивнула.

— Надеюсь, мое появление не принесло с собой разочарования?

— Конечно нет! К тому же я тебя почти не вижу.

У маски вырвался высокомерный жест, но она овладела собой и тихо рассмеялась.

— Ах да… Я и забыла… маскарадный обычай говорить «ты». «Ты» — это ужасно забавно! Мы совсем не знаем друг друга и должны быть на «ты».

— Позволь, пожалуйста,  — перебил доктор,  — я тебя не знаю — это точно, но тебе-то я наверно знаком.

— Нет. Я вижу тебя сегодня в первый раз. Я знаю про тебя лишь то, что ты имеешь касательство к полиции. Впрочем, об этом ты сам говорил в своем письме.

— А я и того про тебя не знаю, а только предполагаю!

— Что же именно?

— Прежде всего то, что ты не искательница приключений. Затем думаю, что не ошибусь, если скажу, что ты женщина из общества, обладаешь большим вкусом, пожалуй, еще то, что ты иностранка и живешь в центре города.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из твоих писем. У тебя попадаются обороты речи, которые не могут принадлежать венке. Все твои письма опущены в один и тот же почтовый ящик на углу Максимилиановской улицы. Следовательно, ты живешь где-нибудь поблизости. Впечатление же, которое производишь ты сама, вполне подтверждает выводы, сделанные мной на основании твоего почерка, бумаги, духов и прочих мелочей.

— О, да вы, полицейские, опасный народ,  — тихо рассмеялось домино. — В каждом из вас сидит маленький Шерлок Холмс. А должно быть, интересно играть роль сыщика в деле, в котором лично заинтересован. Будь я мужчиной, я непременно бы занялась открытием какого-нибудь крупного таинственного преступления. Это должно страшно захватывать. Скажи, пожалуйста, ты не имеешь никакого касательства к этой… итальянской истории?

— Что ты хочешь сказать?

— Ах, боже мой… Я говорю про это дело, которым теперь полны все газеты.

— Так… Самое отдаленное,  — небрежно ответил Шпехт. Он не находил нужным сообщать совершенно незнакомой ему женщине, что вот уже неделю, как занят этим делом исключительно и день и ночь ломает себе голову над его разгадкой.

— В таком случае я могу тебе сообщить кое-что интересное… Но с условием, что ты будешь умником.

Слова эти пробудили в Шпехте совсем было задремавшего криминалиста. Так вот оно что!..

Он бросил испытующий взгляд на молодую женщину, смотревшую на него со спокойной улыбкой.

Хм… домино ее не было взято напрокат… тяжелый шелк… настоящие кружева… узкая, изящная обувь, наверно, от первого мастера в городе… все было выдержано и элегантно, но, увы, не давало никаких данных, на основании которых он мог бы делать выводы.

Нашел!.. На носовом платке, который она сжимала в руке, он вдруг увидел буквы «Р. С.» под маленькой короной. Он совершенно явственно различил обе буквы!

Черное домино продолжало с улыбкой смотреть на комиссара.

— Не старайся напрасно, доктор,  — проговорила наконец молодая женщина,  — все равно ничего не найдешь.

— Может быть, я уже нашел!

— Платок? Полно… не так же я неосторожна.

— Разве у тебя есть причины быть осторожной?

— Конечно, я вовсе не желаю, чтобы меня узнали.

Доктор Шпехт снова подозрительно взглянул на незнакомку.

— Эй, не смотри так строго,  — со смехом проговорила она,  — не хочешь ли ты меня арестовать?

Но комиссар не поддержал шутки.

— Что ты хотела сообщить мне относительно дела?

— Ага! Заинтересовался! Я хотела только дать тебе маленький толчок в правильном направлении. Слушай хорошенько — полиция идет по ложному следу!

— Каким образом?

— Очень просто. Вы подозреваете уважаемого офицера, человека порядочного до кончиков ногтей. Капитан, за которым вы так пристально следите…

— Откуда ты это знаешь? — воскликнул пораженный комиссар.

Он знал, что дело ведется под большим секретом и что, кроме трех-четырех агентов, никто не мог иметь сведений относительно мер, принимаемых для обнаружения преступника.

— Этого я не могу тебе сказать. Достаточно с тебя и того, что я это знаю. Я знаю даже больше, а именно: по этому пути вам никогда не дойти до намеченной цели.

— Если уж ты так хорошо осведомлена, то, может быть, скажешь мне, кто украл документы?

— Бумаги украдены во время бала одним из гостей,  — прошептала незнакомка, близко наклоняясь к комиссару,  — украдены человеком, носящим громкое имя, что не мешает ему быть последним негодяем. А если хочешь узнать еще больше, то наблюдай за домом номер 46 по Грилльхоферштрассе.

В эту минуту к говорившей быстро подошло вынырнувшее из толпы розовое домино и, схватив ее за руку, сделало ей знак следовать за собой.

— Прости… я сейчас вернусь.  — Молодая женщина подошла к розовой маске, которая в заметном волнении остановилась у дверей.

Доктор Шпехт внимательно следил за обеими.

Розовое домино тихо и взволнованно что-то говорило.

Незнакомка вздрогнула и схватилась рукой за сердце; Шпехт видел, как она пошатнулась и судорожно уцепилась за косяк двери, чтобы не упасть. Сдавленный крик сорвался с ее уст:

— Убили!

И она бросилась вон из комнаты. Окружающие видели всю эту сцену, слышали возглас и с удивлением смотрели вслед обеим маскам, спешившим по коридору в вестибюль.

Доктор Шпехт решил следовать за ними и с трудом стал протискиваться сквозь толпу, загородившую выход.

Что могло произойти? Кто убил или кого убили? Кто была таинственная женщина и что знала она о пропаже бумаг?

Что значило ее указание на Грилльхоферштрассе?

Когда комиссару удалось добраться до коридора, то вдали он увидел обеих женщин, уже одетых в шубы.

Швейцар распахнул перед ними дверь.

Доктор Шпехт бросился догонять их, и, как был, без шубы и шапки, выбежал на улицу. Она была пуста, только чей-то зеленый автомобиль с бешеной скоростью обогнул угол улицы и скрылся из глаз.

Но куда же девались обе маски?

— Барыни уехали на автомобиле,  — доложил швейцар.

— Номер?

— Не заметил, сударь.

— Но как же вы позвали автомобиль?

— Просто крикнул: «Зеленый автомобиль».

— Говорили дамы что-нибудь?

— Они, сударь, страсть торопились и волновались ужасно. Говорить-то они говорили, это точно, да только по-французски.

Доктор Шпехт на минуту задумался.

— Где у вас телефон?

— Наверху, в канцелярии.

Комиссар бросился вверх по лестнице.

На первой площадке он столкнулся с встреченным им уже раньше агентом Губером.

— Слава богу, наконец-то я нашел вас, господин доктор. Вот уж столько времени ищу вас, точно иголку в стоге сена. Десять минут назад вам звонили по телефону и просили немедленно ехать на Грилльхоферштрассе, номер сорок шесть. Там произошло убийство.

— Убийство! На Грилльхоферштрассе?! В номере сорок шесть? — закричал комиссар.

— Так точно, господин доктор. Господин начальник полиции изволил сам звонить.

Комиссар отер со лба крупные капли пота.

— Извозчика… скорей!

Минуту спустя Шпехт уже был в пути. Вдруг извозчик так внезапно остановил лошадь, что комиссар едва не упал с сиденья,  — мимо, по направлению к городу, преграждая им путь, промчался автомобиль.

При свете уличных фонарей Шпехт мог видеть, как он несколько раз появлялся, пока не исчез в море домов. Это был… зеленый автомобиль.

Глава II

Перед домом номер 46 по Грилльхоферштрассе толпилось, несмотря на позднее время, множество народа. Наиболее любопытные влезали на карниз, чтобы через окно заглянуть в комнату.

Сплетничали, судачили, рассказывали всевозможные страшные происшествия последних лет. Спорили горячо, стараясь лишь говорить не особенно громко — ведь как-никак, а там, в доме, лежал мертвец. Правда, никто не знал его, не знал и подробностей его смерти, но дело-то само по себе было больно таинственным, даже страшным!

Перед домом стоял на страже полицейский, унимавший наиболее предприимчивых и любопытных.

От него-то доктор Шпехт и узнал, что именно произошло.

С час назад один из обитателей дома, живший на первом этаже, был найден мертвым, с простреленной головой.

Никто не слышал выстрела и не видел в квартире постороннего человека. Поэтому вначале думали, что имело место самоубийство, пока комиссия не установила несомненный факт убийства.

Комиссар поднялся по низенькой лесенке, ведущей в дом.

Две-три старухи и несколько человек домашней челяди, судачившей на пороге, указали ему дорогу. Он миновал переднюю, отделенную от кухни перегородкой из матовых стекол.

Сквозь полуоткрытую дверь доносились голоса. По всей вероятности, там-то и разыгралась кровавая драма.

Тусклая, коптящая маленькая лампочка и две мерцающие свечи освещали трепетным светом бедную, неприглядную обстановку комнаты.

Потолок и стены были грубо выкрашены одной краской, короткие грязно-белые занавески едва прикрывали треть окна. Две выгоревшие картинки религиозного содержания были прибиты над грубо сколоченной кроватью, около которой помещался железный умывальник с дешевеньким прибором.

Посередине комнаты стоял старый деревянный стол, вокруг него три соломенных стула, около стула, находившегося против окна, лежал на полу труп молодого человек в том самом положении, в каком был обнаружен.

Судя по платью, покойный был рабочим.

Лицо и руки были прокопченные и огрубевшие, как у человека, занимавшегося тяжелой грубой работой. Он лежал, вытянувшись во весь рост, на полу, не мытом, должно быть, уже несколько месяцев. Сбоку, на виске, виднелась маленькая круглая ранка с резко очерченными краями.

В комнате не было никого, кроме чинов полиции, составлявших протокол.

Посреди комнаты стоял начальник сыскной полиции Вурц, человек большой энергии и опыта, и отдавал распоряжения. Спокойно и внимательно изучал он обстановку, не упуская в то же время из виду ни одного движения своих подчиненных. Сразу было видно, что этот высокий, стройный человек чувствует себя хозяином положения.

Когда доктор Шпехт вошел в комнату, присутствующие как раз были заняты составлением протокола.

— Адольф Штребингер был убит выстрелом из револьвера, пулей девятимиллиметрового калибра,  — диктовал один из полицейских.

— Постойте,  — остановил его начальник тайной полиции,  — эта рана не может быть нанесена оружием такого большого калибра.

С этими словами Вурц поднял лежавший на полу револьвер и поднес его к лампе.

— Ну, конечно, все патроны еще находятся в барабане.

Он посмотрел сквозь дуло на свет.

— Из этого револьвера вообще еще не стреляли.

Только теперь заметил он доктора Шпехта, выжидательно остановившегося у дверей.

— А, добрый вечер, доктор. Какова история! Вы уже знакомы с подробностями?

Комиссар ответил отрицательно.

Вот в кратких чертах картина преступления.

Часов в девять вечера сторож Штольценгрубер, находившийся на дежурстве, проходил мимо окна и случайно заглянул в него. Человек, лежащий теперь мертвым на полу, сидел за столом, а полчаса спустя сторож снова увидел его оживленно беседующим с элегантным господином в дорогой шубе.

Приблизительно в три четверти десятого хозяйка услыхала глухой шум, словно от падения тяжелого тела. Послышавшийся затем стон заставил окончательно проснуться задремавшую было женщину, и она бросилась будить мужа. Тот постучался в комнату жильца и, не получив ответа, вошел. На него пахнуло холодным ночным воздухом. В комнате было темно. При слабом свете уличного фонаря увидел он своего жильца неподвижно лежащим на полу. Предполагая, что молодой человек находится в обмороке, он приподнял его, чтобы снести на кровать, и тут только понял, что держит на руках труп. Громко закричав от ужаса, зажег он огонь, нашел на полу около покойника знакомый уже читателям револьвер и послал жену за полицией, констатировавшей наличие преступления. По всей вероятности, преступнику удалось бежать через оставшееся открытым окно.

— Ну-с, теперь вы можете ориентироваться,  — проговорил Вурц.  — Вперед, за дело!.. Мы установили, что Адольф Штребингер убит не из этого револьвера. Что же следует дальше, а? Как вы думаете,  — обратился говоривший к присутствующему в комнате полицейскому врачу.

— Могу только согласиться с вами. Пуля была малокалиберная и, пройдя через левый висок, вышла в правый.

— Все это хорошо, но где же пуля?

Полицейские тщательно осматривали стены.

— Здесь,  — воскликнул доктор Шпехт, указывая на отверстие в картинной раме.

— Совершенно верно. Но если пуля попала сюда, то значит, стреляли оттуда.  — И Вурц указал по ту сторону стола.

Затем, точно по наитию, он стремительно подошел к окну.

— Так я и думал!.. В комнате не стреляли! Выстрел был сделан с улицы. Видите вы эту дырку в ставне?

В ставне действительно можно было различить маленькое круглое отверстие — несомненный след выстрела.

— Теперь ясно, почему в доме никто не слышал, как стреляли.

В дальнейшем при составлении протокола выяснилась еще одна интересная подробность.

При убитом найдены были две кроны мелкой никелевой монетой, несколько деловых писем, номер «Городских ведомостей» за двенадцатое января и еще какой-то клочок бумаги.

Начальник охранного отделения внимательно осмотрел его и бросил удивленный взгляд на доктора Шпехта.

На одной стороне листка было записано: «Завтра в половине десятого… 23, 5, 2, 27, 70, 32 и 11 — вызвать». На другой стороне стояло: «Совершенно очарованный вашей оригинальностью, всем сердцем стремлюсь познакомиться с вами лично и надеюсь, что вы скоро доставите мне случай заменить нашу письменную беседу — устной. Искренне уважающий вас доктор Лео Шпехт».

— Что такое? Доктор Лео Шпехт. Доктор, это ваша подпись?

Комиссар не верил собственным глазам, но сомнение было невозможно. Этот клочок бумаги был одним из его писем к таинственному домино, которое всего час назад обратило его внимание на дом номер 46.

Какое отношение могла иметь та великосветская женщина к холостому рабочему? Каким образом очутилось адресованное ей письмо в кармане убитого?

Комиссар в недоумении пожал плечами:

— Да, должен сознаться, что это часть моего письма, отправленного на днях…

— Кому?

— Одной даме, с которой я имел разговор сегодня вечером, но которую даже не знаю в лицо. Мне совершенно непонятно, как могло это письмо очутиться в кармане убитого. Могу я, господин начальник, попросить вас на минуточку в коридор, чтобы дать вам некоторые разъяснения?

Доктор Шпехт вкратце передал Вурцу все уже известное нашим читателям.

— Судя по облику этой женщины, я совершенно не могу понять,  — заключил он,  — что общего она имеет с этим человеком, принадлежащим, по-видимому, к низшему классу!..

— Объяснение найти не так трудно. Тут интересны два пункта: во-первых, что домино обратило ваше внимание на этот дом в связи с делом о пропаже бумаг, которое связывают со шпионажем; во-вторых, что, как доказывает ваше письмо, отношения между известными лицами, несомненно, существовали. Эти два пункта особенно важны для нас потому, что тот человек, там, в комнате,  — присмотритесь-ка к нему хорошенько,  — производит на меня весьма странное впечатление. А затем элегантный господин, с которым его видели и который так бесследно исчез? Ну да ладно, как-нибудь разберемся. Еще успеем поговорить. Сначала нужно все здесь закончить.

Начальник тайной полиции послал за хозяином квартиры. Мюллер, столяр по ремеслу, со страхом и трепетом явился на зов полиции.

— Слушайте, господин Мюллер, когда вы вошли в комнату, здесь было светло или темно?

— Темно, ваше благородие, только лампа-то, видно, только что погасла — еще чадила.

— Вы наверно это помните?

— Ну еще бы. От чада-то ведь дух стоял в комнате, да и фитиль-то еще малость светился. А как стал я лампу зажигать, так стекло-то совсем еще теплое было.

— Давно ли приехал к вам Штребингер?

— Четвертого числа.

— Когда произошла кража у Гольмгорста? — вполголоса спросил Вурц комиссара.

— Четвертого вечером.

Начальник охранного отделения кивнул.

— Откуда взялся этот Штребингер?

— Он приезжий, ваше благородие, так, по крайней мере, он нам сказал.

— Так… Значит, вы точно помните все, что сказали нам относительно лампы! Фитиль не был завернут, не так ли? Хорошо, можете идти.

Мюллер вышел из комнаты.

— Из всего этого следует, господа,  — проговорил начальник тайной полиции,  — что после убийства кто-то еще находился в комнате. Предположение, что Адольф Штребингер сам погасил лампу, совершенно отпадает. Голова его была, следовательно, хорошо освещена, когда в него стреляли с улицы. Тот человек, который был свидетелем преступления, задул лампу. Так, по крайней мере, мне все это представляется.

— Простите,  — вмешался начальник сыскной полиции Георг Шульц,  — не могла ли лампа быть погашена сквозняком?

— Вряд ли. На других вещах и бумагах он ведь не оставлял следа. К тому же мне сдается, что незнакомец имел веские причины погасить свет, прежде чем выскочить в окно. Весьма возможно, что он был сообщником убийцы. Иначе не понятно, почему он предпочел скрыться через окно, вместо того чтобы позвать на помощь. Доктор, будьте добры, продолжайте следствие, я дал вам в руки нить. Речь идет, как вы знаете, об элегантном господине с моноклем, в шубе, которого сторож Штольценгрубер видел здесь в комнате. Он должен был быть свидетелем преступления и, по-видимому, спасся через окно. Следовательно, с этой стороны вам и надо начать поиски.

Доктор Шпехт осмотрел окно, но не нашел ничего хоть сколько-нибудь примечательного. Затем он отворил ставни и, взяв лампу, осветил землю под окном. На ней ясно были видны следы.

Доктор Шпехт кликнул полицейского и прошел в сад.

От окна следы шли в другой конец сада.

Это были характерные следы бегущего человека, и притом мужчины. Размер шагов — около ста тридцати пяти сантиметров — и сильный нажим носка сравнительно с оттиском каблука ясно показывали, с какой поспешностью незнакомец бежал из дома.

Доктор Шпехт послал агента к хозяину квартиры с приказанием сварить клею, так как он хотел снять отпечаток следов, а сам медленно вернулся прежней дорогой.

След был от узкого небольшого сапога с тонкой подошвой и низкими каблуками и вполне мог принадлежать элегантному господину, которого сторож Штольценгрубер видел разговаривающим со Штребингером.

Доктор Шпехт отыскал место, где беглец перелезал через забор сада, и внимательно осмотрел занесенные снегом ветви близстоящих деревьев. Затем он сам влез на дерево и стал разглядывать продолжение следов по узкой дорожке.

Они огибали дом и доходили до маленького, глухого переулка.

Отсюда они шли не направо, к Грилльхоферштрассе, а как раз в противоположном направлении — к Зильбинггассе.

На углу Зильбинггассе находилась небольшая кофейная. Должно быть, посещалась она не особенно охотно, так как кельнерша стояла без дела на пороге и со скучающим видом смотрела на улицу.

При виде комиссара, шедшего по улице с небольшим фонарем в руках, она с любопытством сделала несколько шагов вперед и заговорила с ним.

— Послушайте, господин, никак вы что потеряли?

— Конечно, иначе не стал бы искать.

— Да что потеряли-то? Деньги или письмо? Коли письмо — так наш Францль тут нашел какое-то.

— Может, оно и есть.

Доктор Шпехт поспешно схватил письмо, которое тотчас узнал по адресу. В конверте находилась вторая часть его собственного письма к таинственному домино — дополнение к той, которая найдена была у убитого.

— Да, это мое письмо. Возьмите… вот вам на чай.

Он протянул девушке гульден.

— Не могу ли я поговорить с вашим Францлем? — спросил он.

— Отчего же, можете. Зайдите, сделайте милость.

И девушка, радуясь, что ей удалось заполучить такого щедрого посетителя, поспешно открыла дверь кофейной.

Комиссара обдало тяжелым прокуренным воздухом.

Несколько подозрительных субъектов сидели в углу комнаты за столом и недоверчиво покосились на вошедшего.

— Ишь ты, гости-то у тебя сегодня какие важные,  — обратился к хозяину пьяным басом один из присутствующих.  — Может, и вы тут автомобиль поджидаете?

— Заткни глотку,  — проревел хозяин,  — чего мелешь-то с пьяных глаз.

Пьяный рассвирепел:

— Что такое? С пьяных глаз? Может, ты и пьян… да! Только не я, понял? Я знаю, с кем говорю. Барин-то, небось, не из полиции.

— Замолчи, Польдль,  — вмешался в разговор один из сидевших за столом.

Шпехт прошел в глубину комнаты и, остановившись у стойки, заказал себе какую-то мелочь, пока девушка ходила за Францлем.

— Когда вы нашли письмо? — спросил его комиссар.

— Да, должно быть, часов в десять. Я, видите, шел по делу, гляжу, а оно и лежит на Зильбинггассе.

Становилось очевидным, что вторая половина письма была утеряна свидетелем преступления во время его стремительного бегства. Не заходил ли и он сюда?

Шпехт снова обратился к девушке:

— Ах да, чуть не забыл. Что, мой приятель — знаете, такой блондин, в шубе, который был здесь около девяти часов,  — ничего не забыл у вас?

— Я спрошу хозяина.

— Не стоит. Мой приятель, верно, завтра сам сюда заедет. Что, он долго здесь пробыл?

— Так… с полчаса, пока за ним не приехал экипаж.

— Какой экипаж?

— Автомобиль… такой, зеленый.

Шпехта передернуло. Опять этот загадочный зеленый автомобиль! Снова какая-то связь с загадочным домино.

— Часто бывал здесь этот господин?

— Нет, всего три раза. Часов в шесть — в седьмом вчера и третьего дня. Потом как-то еще раз, только запамятовала, в какой день. Они все приезжали на зеленом автомобиле, на нем же и уезжали. Только вот вчера им ждать пришлось. Верно, шофера куда-нибудь посылали.

Комиссар задал еще несколько вопросов, но ничего нового ему узнать не удалось.

Когда доктор Шпехт вернулся к дому номер 46 по Грилльхоферштрассе, его уже поджидал сыщик с банкой столярного клея.

Он выбрал наиболее ясно отпечатавшийся на снегу след, залил его клеем и через несколько минут осторожно вынул получившийся оттиск.

Затем он пошел в комнату, где как раз заканчивали протокол.

Он застал Вурца на коленях перед покойником и с губкой в руках.

— Нужно прекратить расследование в прежнем направлении, оно ни к чему не приведет,  — проговорил начальник тайной полиции.  — Этот закрашенный шрам на лбу, фиктивная грязь на руках укрепляют меня в моем первоначальном предположении: покойный никогда не назывался Адольфом Штребингером, как никогда не был рабочим.

Глава III

В последующие сорок восемь часов в полиции царило лихорадочное оживление.

Во все стороны рассылали сыщиков, строчили протоколы, а начальник тайной полиции Вурц с каждым часом становился мрачнее.

Все показания, которые удалось собрать, ничего нового не внесли. Штребингер жил очень уединенно, почти не имел знакомых, редко выходил из дома, обедал в маленькой гостинице на Грилльхоферштрассе, где всегда расплачивался аккуратно, за столом сидел всегда один. Все это давало весьма точное представление об образе жизни убитого, но не проливало ни малейшего луча света на самое преступление.

Розыски незнакомца, скрывшегося через окно, тоже не увенчались успехом.

В кофейной его видели три раза и могли дать приблизительно точное описание его внешности. В доме номер 46 по Грилльхоферштрассе его никто не знал. Было лишь известно, что Штребингера навещал несколько раз по вечерам какой-то господин и что жилец всегда сам открывал ему дверь.

Доктор Шпехт со своей стороны предпринял розыски домино. Он написал по старому условному адресу, поручив полиции наблюдать за почтамтом, но никто не явился за письмом. Служащие же спустя столько времени, конечно, не могли припомнить, кому выдавали предыдущие три письма, адресованные до востребования.

Перед начальником тайной полиции Вурцем лежал на письменном столе протокол предварительного следствия. Он бегло пересматривал его и делал пометки. Затем он задумчиво поглядел в окно, затянулся сигарой и позвонил.

На звонок явился один из агентов.

— Попросите ко мне доктора Шпехта.

— Здравствуйте, доктор, садитесь,  — обратился он к вошедшему комиссару.  — Мне надо переговорить с вами. Как вам известно, министр полиции весьма заинтересовался убийством на Грилльхоферштрассе. Это вполне понятно. В высших сферах страшно взволнованы пропажей бумаг, а так как эта пропажа находится в связи с убийством, то неудивительно, что министр полиции обратил внимание на это дело. Он надеется, что нам удастся решить загадку. Через час я должен доложить ему о достигнутых результатах и получить дальнейшие указания. Нет ли у вас чего-нибудь нового?

— Ничего. Я еще раз допросил хозяина квартиры и прислугу, установил наблюдение за почтамтом, но, увы, все напрасно.

— Это надо было предвидеть. Ваша анонимная корреспондентка, конечно, больше не появится. Я думаю, что в этом направлении поиски останутся безрезультатными. Вчера я снова был на Грилльхоферштрассе и пришел к убеждению, что выстрел, которым убит неизвестный, не мог быть сделан с улицы.

— Позвольте… но как же… как же, по-вашему, совершено преступление?

— Окна первого этажа расположены слишком высоко. С улицы видны только плечи и голова сидящего за столом человека. Я в этом убедился и приказал все точно промерить. Дыра в окне и отверстие, пробитое пулей в картинной раме, расположены на одном уровне. Если предположить, что стреляли с улицы, то оба отверстия никак не могли находиться на одной прямой и пуля должна была пробить не нижнюю, а среднюю часть рамы, иначе следует допустить, что пуля летела параллельно. Из всего этого ясно, что выстрел должен был быть произведен с какого-нибудь места, расположенного на одной высоте с комнатой убитого!

— То есть, например, человеком, стоящим во весь рост в экипаже,  — перебил доктор Шпехт.

— Я догадываюсь, на что вы намекаете,  — ответил начальник тайной полиции,  — но не думаете ли вы на самом деле, что человек приехал на автомобиле, чтобы совершить убийство? Все-таки ведь это не так просто. Нет, голубчик, это предположение не выдерживает критики.

— Но откуда же последовал выстрел, если, по-вашему, ни с улицы, ни в комнате не стреляли?

— По всей вероятности, из дома, расположенного напротив. Улица неширока. Штребингер был ярко освещен горевшей лампой. Напротив его комнаты находится запертая, нежилая квартира. Ключ от нее у управляющего. Вот то, что мне хотелось в первую очередь вам сообщить.

Доктор Шпехт вынул записную книжку и приготовился записывать.

— Нет, прошу вас, доктор, не трудитесь. Это я сообщил вам только для сведения, и вы меня обяжете, если не будете больше заботиться об этом. Невозможно работать одновременно в двух различных направлениях. Из моего доклада министру полиции вы увидите, как страшно осложнилось это дело. Тут нужен не один, а несколько человек, которые бы занялись им исключительно. Поэтому, любезный доктор, сообщите все, что вам известно, вашему другу доктору Мартенсу, и приезжайте с ним к министру полиции. Только поскорее, нам осталось полчаса до доклада.

Доктор Шпехт вышел из кабинета своего начальника в весьма подавленном состоянии духа.

Между тем Вурц снова углубился в изучение данных предварительного следствия, надеясь прийти к какому-нибудь выводу на основании данных измерения расстояния между обоими домами, малого калибра смертоносного оружия, кривой полета пули и т. д. Но ему не дали сосредоточиться.

В комнату вошел элегантный молодой человек с благородными манерами.

— Очень извиняюсь, что беспокою,  — проговорил он,  — но в передней я не нашел никого, кто бы мог доложить обо мне.

— А-а, здравствуйте, барон, садитесь, пожалуйста. Мои люди с ног сбились. Как хорошо, что вы так пунктуальны, совсем по-военному. Я просил вас заехать, чтобы вернуться к нашему разговору. Сегодня я могу сделать вам вполне определенное предложение.

Вурц откинулся в кресле и, видимо, что-то соображал.

— Итак, чтобы перейти прямо к цели, скажу вам, что у меня есть для вас дело. Если вы сумеете зарекомендовать себя в нем с хорошей стороны, то место у нас вам обеспечено.

Молодой человек слушал с удивлением.

— Неужели правда? — обрадованно воскликнул он.

— Несомненно. Слушайте хорошенько. У вас должны быть связи в высшем обществе, а нам необходимо учредить в нем следствие, негласное, само собой разумеется. Имена я вам укажу, конечно, в том случае, если вы согласитесь на мое предложение.

— Прошу извинить меня,  — смущенно возразил молодой человек,  — к сожалению, это для меня совершенно невозможно.

— Почему?

Молодой человек замялся:

— Право, не знаю, как бы вам это объяснить… Всего неделю назад я сам обратился к вам с просьбой найти мне дело… отчасти потому, что чувствую призвание к этому занятию, отчасти из желания иметь определенную службу с тех пор, как я снял мундир. Но, видите ли, проникнуть в общество близких мне людей в качестве шпиона — этого я не могу.

— Ах, милый барон, что у вас за выражения — шпион! Об этом и речи нет. Вы должны и можете оказать полиции важную услугу. Что я говорю — полиции. Отечеству, государству!

— Как мне вас понять?

— Вы, конечно, слышали о пропаже документов из письменного стола фельдмаршала Гольмгорста. Мы имеем основание предполагать, что эта пропажа находится в связи с убийством на Грилльхоферштрассе. Поэтому речь вовсе не о том, чтобы исполнять обязанности шпиона, а о том, чтобы найти шпиона, да еще, по всем вероятиям, виновного в убийстве. Вам как офицеру должна быть особенно ясна важность и серьезность подобной задачи.

— Конечно, если дело обстоит так…

— Оно обстоит именно так… Бумаги, выкраденные из стола,  — сообщаю вам это по секрету,  — весьма важные документы. Мы должны употребить все усилия, чтобы их вернуть.

— Разве вы не думаете, что уже поздно?

— Поздно? А убийство на Грилльхоферштрассе?

— Не понимаю.

— Сейчас поймете. Я, конечно, не обратился бы к вам, если бы не думал, что вы, именно вы и никто другой, можете оказать нам помощь в этом деле. Люди мои уже работают во всех слоях общества, только в великосветские салоны мы не можем проникнуть, не будучи узнанными. Между тем я убежден, что нити этого загадочного дела сойдутся в каком-нибудь светском будуаре, куда не имеют доступа наши агенты. Итак, согласны вы или нет? Если согласны, то будущность ваша обеспечена.

— Если речь идет о поимке предателя, то вы можете располагать мной.

— В этом случае — идет. Я представлю вас министру полиции.

Начальник тайной полиции Вурц в сопровождении барона поехал в полицейское управление. Здесь он оставил своего спутника дожидаться в приемной и поднялся на второй этаж, где находился кабинет министра.

Долго и убедительно говорил Вурц.

— Я ручаюсь за барона,  — так закончил он свою речь,  — и убежден, что он именно тот человек, который может разгадать эту загадку.

Министр полиции фон Зольфельд принял молодого человека в высшей степени любезно.

— Мы очень обязаны вам, любезный барон Сфор,  — сказал он,  — что вы согласились помочь нам в столь трудном деле. Прошу вас на несколько минут остаться здесь; у нас сейчас будет совещание, из которого вы узнаете все подробности дела. До поры до времени я попросил бы вас держать вашу принадлежность к полиции в тайне.

Четверть часа спустя за столом министра полиции собрались следующие лица: знакомый уже нам начальник тайной полиции Вурц, начальник сыскного бюро Георг Шульц, комиссары доктор Шпехт и доктор Мартенс и барон Макс фон Сфор. Начальник тайной полиции Вурц приступил прямо к делу.

— Обычные вопросы, возникающие при каждом уголовном деле,  — так начал он,  — разрешены нами, к сожалению, только отчасти. Как раз главный и наиболее важный вопрос окутан полнейшим мраком. Мне ни разу за всю десятилетнюю практику не приходилось иметь дело с более запутанным положением и вести более трудное следствие.

Первый вопрос, который нам следует поставить,  — где совершено убийство? На него мне ответят: на Грилльхоферштрассе, в доме номер 46, на первом этаже, квартира номер 10, в выходящей на улицу комнате, отдаваемой внаем четой Мюллер.

Вопрос второй: когда совершено преступление? Показания сторожа Штольценгрубера и обитателей квартиры позволяют нам точно установить время: от половины до трех четвертей девятого вечера двенадцатого января.

Но третий вопрос — кто пал жертвой преступления? — остается без ответа.

Мы знаем лишь, что это был мужчина, называвший себя механиком Адольфом Штребингером, всего несколько дней назад приехавший в Вену в поисках работы. Все наши попытки выяснить личность этого Штребингера оказались тщетными. Никто его не опознал, никто ничего не может о нем сообщить, никто не делал заявлений о его исчезновении.

Установлено лишь, что Штребингер переехал в комнату четвертого января, прожив перед этим три дня в маленькой гостинице; что его посещали лица, по внешности ничего не имеющие общего с кругом, к которому принадлежал Штребингер; что жил он очень замкнуто, тщательно избегая всякого общения с людьми, и наконец, что у него водились деньги, слишком крупные для простого механика.

На основании всех этих данных можно безошибочно заключить, что убитый, по каким-то ему одному известным соображениям, прописался под чужим именем и что он принадлежал к совсем другому кругу. Это последнее обстоятельство подтверждает и полицейский врач. По его мнению, тело убитого, золотые пломбы в его зубах, некоторые признаки, указывающие на то, что покойный в молодости много ездил верхом, шрам от сабельного удара на лбу, который Штребингер тщательно закрашивал, искусственная грязь на руках и на лбу ясно указывают на то, что мы имеем дело с человеком из хорошего общества, скорее всего с офицером.

Обстоятельства, побудившие этого господина изменить свой внешний вид и так таинственно поселиться на Грилльхоферштрассе, находятся, весьма вероятно, в связи с другим делом, которого я коснусь впоследствии. Пока ограничимся установлением факта: мы не знаем, кто пал жертвой преступления, и не в состоянии установить его личность.

Следующий вопрос — что послужило орудием преступления? — мы также вынуждены оставить без ответа.

В картинной раме нами обнаружена малокалиберная пуля, без сомнения, вызвавшая смерть неизвестного. Но, господа, звук выстрела никто не слышал!

В этом направлении нами были предприняты самые тщательные розыски. В доме, расположенном напротив, живет на первом этаже бухгалтер Пфеглинг. Жена его в роковой вечер поздно вернулась из гостей домой. Пфеглинг утверждает, что он весь вечер просидел у окна, поджидая жену. Он, несомненно, слышал бы выстрел.

Над квартирой Мюллера живет студент. Он весь злополучный вечер был дома и занимался. Он тоже ничего не слышал. Сторож Штольценгрубер — наш главный свидетель — проходил, как известно, без четверти десять мимо окна и видел, как двое мужчин возбужденно о чем-то говорили. Он дошел до переулка, ведущего на Зильбинггассе, и остановился на углу. Таким образом, он находился в двухстах шагах от места преступления. В десять часов его нашел наш околоточный надзиратель, а несколько минут спустя фрау Мюллер уже давала ему свои первые показания.

Таким образом, Штольценгрубер от трех четвертей девятого до четверти десятого, что называется, не сходил с места, но и он не слышал выстрела. Я под микроскопом исследовал найденную пулю, но следов пороха нам обнаружить не удалось. Складывается почти невероятная ситуация: неизвестный убит выстрелом, которого никто не слышал, и пуля принадлежит странному орудию, стреляющему без пороха.

Загадочным является для нас и то, каким образом совершено убийство. Ясно, что убийца не мог стоять на улице. Нам остается предположить, что он стрелял из дома напротив. Там, в нижнем этаже, находится нежилая квартира, ключ от которой хранится у управляющего. В роковой вечер ключ висел в вестибюле на доске. В пустой квартире найдены отпечатавшиеся на пыльном полу следы; такие же следы обнаружены и около окна, но управляющий показал, что днем квартиру осматривали жильцы; они же подходили к окну, чтобы удостовериться, хорошо ли оно запирается.

Должность управляющего занимает почтовый чиновник Гауснер, и показаниям его можно доверять безусловно.

Итак, содержание всего вышеизложенного вкратце таково, мы не знаем, кто убитый, мы не знаем, как и каким орудием совершено преступление, мы не имеем никаких указаний на личность убийцы, а следовательно, не имеем и указаний на мотивы преступления.

Вот как обстоит дело.

Вурц умолк, как бы ожидая вопросов или возражений.

— Нам нужно остановиться на трех пунктах,  — продолжал он затем среди общего молчания.  — На зеленом автомобиле, неизвестном свидетеле убийства и загадочном домино, бывшем на балу двенадцатого января, в ночь убийства.

Что касается зеленого автомобиля, то подобных в Вене сто двадцать три штуки. Принадлежат все они высокопоставленным лицам. Нашими агентами собраны точные сведения. Было допрошено несколько шоферов, но ни один из них не проезжал в роковой день около Грилльхоферштрассе.

Автомобиль, отъехавший двенадцатого вечером от Софийского зала, найти не удалось. Удивляться тут, конечно, нечему. Разве трудно перекрасить экипаж, чтобы скрыть следы; вещь это несложная и может быть проделана любым шофером. Зеленый автомобиль видел швейцар Софийского зала, доктор Шпехт, кельнерша и два гостя в кофейной на Зильбинггассе. А часа два спустя его снова видели доктор Шпехт и городовой. Имеем ли мы во всех трех случаях дело с одним и тем же автомобилем, определить, конечно, невозможно.

Свидетель убийства, со слов сторожа Штольценгрубера и посетителей кофейной, элегантный высокий блондин с мятым лицом, светлыми усами и моноклем в глазу, одет в шикарную шубу. Этот господин, вне всякого сомнения, находился в комнате убитого в момент совершения преступления.

Он загасил лампу, выпрыгнул в окно, бегом достиг забора, перелез через него, миновал переулок и свернул на Зильбинггассе. По дороге он потерял письмо. Затем он вошел в кофейную Каспара Матовиц, субъекта с весьма темной репутацией, и ждал здесь около сорока пяти минут, пока за ним не приехал зеленый автомобиль. Все это произошло без четверти десять. Дальше след теряется.

Перейдем в заключение к загадочному домино. Как уверяет нас доктор Шпехт, женщина эта принадлежит к высшему обществу, она изящна, высокого роста. Доктор Шпехт находился с ней в анонимной переписке, инициатором которой являлась незнакомка. Она же назначила доктору Шпехту свидание в маскараде, и здесь навлекла на себя подозрение явным интересом, который выказывала к делу о пропаже военных документов, и указанием на дом 46 по Грилльхоферштрассе. Получив от второй маски страшное известие, как видно, о каком-то преступлении, она громко вскрикнула: «Убили!» и выбежала из зала.

Прибавлю ко всему, уже сказанному мной, что в кармане убитого был найден обрывок письма доктора Шпехта к незнакомке и что свидетель убийства во время бегства потерял второй кусок этого письма.

Думаю, что объяснить это можно следующим образом: неизвестный мужчина, посвященный в тайну переписки дамы с доктором Шпехтом, случайно имел одно из этих писем в кармане при посещении Грилльхоферштрассе. Во время разговора ему понадобилось кое-что записать. Так как под рукой не было бумаги, то он оторвал неисписанную страницу письма, чтобы сделать на ней нужные пометки.

Ненужную же часть письма он, по всей вероятности, сунул в наружный карман шубы, откуда она и выпала во время бегства.

В записке сказано: «Завтра, половина девятого», следует ряд чисел и слово «вызвать». Цифры представляют собой шифр, ключ к которому мы еще не нашли.

Не может быть сомнения в том, что черное домино имеет отношение к преступлению. Несомненно также и то, что пропажа бумаг и убийство на Грилльхоферштрассе теснейшим образом связаны между собой. Прошу вас сопоставить следующие обстоятельства.

В ночь на третье января из письменного стола фельдмаршала Гольмгорста исчезают документы. Четвертого января рано утром на Грилльхоферштрассе поселяется под видом рабочего таинственный незнакомец.

Неизвестная женщина обращает внимание доктора Шпехта на дом номер 46 по Грилльхоферштрассе, и почти в то же самое время там совершается преступление.

Почти немедленно получает она извещение о совершенном убийстве, а в кармане убитого находят обрывок обращенного к ней письма, покрытый шифрованными знаками, какие употребляются только при важных дипломатических сношениях.

Следы обоих преступлений ведут нас в высший свет и теряются в нем.

В коротких словах вот вывод из всего вышеизложенного: убийство на Грилльхоферштрассе является следствием кражи документов. Очень возможно, что оба преступления совершены одним и тем же лицом. Если нам удастся выяснить обстоятельства одного дела,  — второе распутается само собой. Стоит нам найти черное домино — и в наших руках вор и убийца.

Глава IV

Комиссар доктор Мартенс был человек ревностный и честолюбивый. Он чувствовал себя крайне польщенным, что именно ему, а никому другому было поручено начальником тайной полиции столь трудное и ответственное дело.

Не прошло и часа после совещания у министра полиции, как доктор Мартенс, взяв с собой двух сыщиков, уже находился на пути к Грилльхоферштрассе. Ему хотелось проверить данные, приведенные начальником тайной полиции, и руководствоваться в дальнейшем не чужими словами, а собственными наблюдениями.

Около дома номер 46 комиссар остановился и внимательно осмотрелся по сторонам.

В одном начальник тайной полиции был, несомненно, прав: преступление не могло быть совершено с улицы. С улицы видна была лишь верхняя часть стены и потолок комнаты, где нашли убитого.

Комиссар направился в дом, находившийся напротив, где на первом этаже жил бухгалтер Пфеглинг.

Приветливый, старый, толстый человек принял его в столовой, из окна которой можно было видеть злополучный дом номер 46.

Комиссар задал старику несколько малозначащих вопросов и подошел к окну, попросив бухгалтера показать ему комнату, в которой было совершено преступление.

Одного взгляда ему было достаточно, чтобы убедиться, что стрелять туда из комнаты, в которой он находился, представлялось совершенно невозможным.

Оставалось исследовать пустую квартиру в нижнем этаже.

Комиссар сделал знак поджидавшим его в квартире сыщикам следовать за собой и поднялся к старшему дворнику, которому временно поручено было управлять домом.

— Будьте добры пройти со мной в неснятую квартиру,  — приказал комиссар,  — мне нужно будет задать вам несколько вопросов.

— Вы из полиции будете?

— Ну да!

— В таком случае, пожалуйста,  — засуетился управляющий. В означенную квартиру вело несколько ступеней. Она была расположена в конце темного прохода; входная дверь замаскировывалась нишей.

Суетившемуся управляющему не сразу удалось открыть дверь.

— Ишь, проклятый замок! Не откроешь никак,  — проворчал он.  — Кто-нибудь пробовал его без меня. Черт! Да откроешься ты или нет!

Наконец удалось повернуть ключ, и замок отворился.

Комиссар послал одного из сыщиков за слесарем, а сам в сопровождении второго сыщика и управляющего вошел в квартиру.

Она состояла из двух комнат и кухни.

Доктор Мартенс быстро обошел ее и остановился в комнате, где, по всей вероятности, должен был помещаться кабинет. Из окна хорошо была видна комната на противоположной стороне улицы. Здесь, на этом самом месте, должен был стоять убийца, сделавший роковой выстрел.

Не оставил ли он следы?

Внимательно и осторожно принялся комиссар за осмотр; осмотрен был пол, стены, наконец, подоконник.

Но в пустом помещении ничего особенного не оказалось. Кругом лежал толстый слой пыли. В углу в кучку был сметен сор.

— Кто здесь убирал?

— Моя старуха, ваше благородие.

— Когда же она успела?

— Она немножко тут почистила, как услыхала, что к нам придут из полиции. Вся квартира так попригляднее будет.

Комиссар задумался. Не могло быть сомнений, что уборка происходила уже после преступления. Если вообще и были какие-нибудь следы, то найти их он мог лишь там, в углу, в кучке сора.

Доктор Мартенс вынул лист бумаги и приказал сыщику высыпать на него весь мусор, до последней соринки. Агент бросился исполнять полученное приказание, но вдруг с удивлением остановился.

— Что там такое? — спросил Мартенс.

— Господин доктор, я тут нашел кое-что.  — И сыщик протянул комиссару маленький запыленный предмет.

Это была маленькая пряжка, из тех, которыми женщины прикалывают волосы по бокам головы.

Доктор Мартенс отнес пряжку к окну и здесь, при свете, принялся ее рассматривать.

Около стержня висело несколько запыленных и спутанных волосков золотисто-рыжего цвета.

— Давно ли квартира стоит пустой? — обратился комиссар к управляющему.

— С первого января.

— Кто был последний жилец?

— Старый сапожник, ваше благородие. Сам он спал на кухне, мальцы помещались в той комнате, а сюда он, кажись, пускал ночлежников.

— Женщин не было в доме?

— Как не быть. А сама-то.

— Как она выглядела?

— Да красавица была писаная! Ни одного зуба, суха, как палка, а свою седую косичку закалывала сзади на затылке; точно копеечная булка, право слово.

— Кто смотрел квартиру с тех пор, как съехали жильцы?

— Смотрели ее два раза, ваше благородие. Все беднота. А раз приходил кто-то из полиции. Больше никого.

— Женщин не было?

— Были! Как бабам не быть. Три, не то четыре были.

— Вот как! Что же это были за женщины? Барыни?

— Куда там! В платках прибегали.

— Какие волосы у вашей жены?

— Плохонькие, ваше благородие. Маловато будет.

— Я спрашиваю про цвет.

— Как сказать, конечно, не такие черные, как раньше…

— Дочерей у вас нет?

— Нет, деток не бывало.

— Скажите, не живет ли где поблизости гребенщик?

— Гребенщик? Да я сам гребенщик, ваше благородие. Это мое ремесло.

— Прекрасно! Взгляните-ка на эту пряжку и скажите мне, из чего она сделана?

Управляющий подошел к окну и с глубокомысленным видом стал рассматривать пряжку.

— Штука важная,  — сказал он наконец,  — настоящая золотистая черепаха. Лучший сорт. Гульденов шесть стоит. И кто мог ее здесь потерять? Такой важной барыни, которая такие вещи носит, у меня тут никогда не бывало.

Комиссар кивнул.

Несомненно, в комнате была неизвестная женщина с золотисто-рыжими волосами.

Но какое отношение имела она к преступлению?

Доктор Мартенс вынул из кармана лупу и внимательно осмотрел подоконник.

На нем ясно отпечатался след руки, которой неизвестный обладатель, видимо, опирался на подоконник. След принадлежал правой руке женщины. Для детской руки след был велик, для мужской — слишком мал…

Прежде чем продолжать дальнейшее расследование, доктор Мартенс с помощью стеаринового порошка снял изображение таинственного следа.

Между тем подоспел слесарь.

По указанию комиссара он вывинтил замок и разобрал его.

На всех деталях лежал слой масла и пыли. В некоторых местах заметны были свежие, блестящие царапины — явное доказательство того, что замок пробовали отпирать без помощи ключа.

Предположение это подтвердил и слесарь.

Доктор Мартенс приказал одному из сыщиков завернуть замок и снова сосредоточил все свое внимание на окне.

Убийца, прежде чем выстрелить в жертву, должен был неизбежно открыть окно. Трудно было, однако, предположить, чтобы он при стоявшей на улице стуже выжидал удобный для выстрела момент у открытого окна. К тому же это было чересчур опасно. Его должны были бы заметить прохожие и сторож Штольценгрубер. Они не могли не обратить внимания на окно, настежь открытое в сильный мороз.

Преступник, вероятнее всего, наблюдал из закрытого окна, пока не наступило удобное для выстрела время.

Доктор Мартенс осмотрел сквозь лупу грязное оконное стекло. На нижнем крае верхнего стекла он ясно различил пять мутных пятнышек — отпечаток пяти пальцев той же руки. Закрашенные следы указывали на длинные, овальные ногти — значит, рука была тонкая и холеная.

По всей вероятности, это была та же рука, отпечаток которой был обнаружен на пыльном подоконнике.

Он сличил оба изображения, сравнил рисунок ногтей.

Тождество получилось полное.

Итак, это была женщина.

Дело начинало принимать романтическую окраску.

Белокурая женщина, носившая черепаховые пряжки в волосах… белокурая женщина с изящными маленькими руками…

Комиссар приказал вырезать и захватить с собой стекло, и, довольный достигнутыми результатами, покинул квартиру, которую предусмотрительно приказал опечатать. Затем он направился к профессору доктору Хартлибу, известному своими работами с микроскопом.

Профессора он застал в лаборатории. Доктор Мартенс передал ему тщательно упакованные вещественные доказательства и поручил их его особому просвещенному вниманию.

— Так как пряжка понадобится мне для продолжения розысков,  — сказал он профессору,  — то я попросил бы вас начать исследование именно с нее. Сколько времени это может занять?

— Если дело спешное, то я могу справиться с ним скоро. Скажем, через час.

— С вашего разрешения, я подожду здесь результатов ваших наблюдений.

Минут тридцать возился доктор Хартлиб с пучком золотистых волос, то исследуя их под микроскопом, то подвергая действию разных кислот. Наконец он встал и, улыбаясь, вышел из комнаты. Через несколько минут он возвратился, держа в руках гребенку, и снова принялся за работу.

— Благодаря счастливой случайности,  — обратился он наконец к комиссару,  — я могу дать вам точные и подробные сведения, которые облегчат вам дальнейшие розыски. Волосы, весьма ухоженные, принадлежат женщине лет тридцати — тридцати пяти, употребляющей тонкую и дорогую косметику. Волосы от природы черного цвета, как я уже говорил, холеные и выкрашены краской Fleur d'or, стоящей сорок крон бутылка.

— Простите, профессор,  — слегка недоверчиво спросил доктор Мартенс,  — мне было бы любопытно узнать, каким путем вы пришли к этому заключению.

— Очень простым, господин комиссар. Около корней волосы черного цвета, и местами на них попадаются темные пятна. Из этого следует, во-первых, что женщина еще не стара, во-вторых, что она брюнетка. Анализ краски позволил обнаружить составные части, соответствующие красителю Fleur d'or, который мне хорошо известен. Как видите, для моих выводов особого искусства не потребовалось.

— Не сможете ли вы мне сказать, где изготавливается этот Fleur d'or?  — спросил комиссар.

— С удовольствием. У «Зейферта и Кº». Фирма эта недавно присылала мне образцы для анализа, дабы я засвидетельствовал безвредность этого средства.

От профессора доктор Мартенс направился в парфюмерный магазин. Оказалось, что краска вышла всего только два месяца назад и ее успели приобрести лишь очень немногие дамы. Некоторых приказчик мог назвать, так как они были постоянными покупательницами магазина. Доктор Мартенс записал имена.

«Если посторонняя женщина проникла в пустую квартиру,  — раздумывал между тем комиссар,  — то не иначе как изучив основательно местоположение. Следовательно, она часто бывала в доме. Каким же образом ее никто не видел?»

Не желая теряться в бесплодных догадках, доктор Мартенс снова поехал на Грилльхоферштрассе.

Снова допросил он жильцов других квартир нижнего этажа, но ответ был тот же: никто ничего не знал.

Только горничная одной из квартир показала, что однажды вечером маленькая господская собачка, сидевшая на кухне, вдруг ни с того ни с сего залаяла. Ей самой послышался какой-то шорох.

Думая, что это нищий, она слегка приоткрыла дверь и увидела какую-то женщину, быстро сбежавшую по ступенькам. Лица ее она не запомнила, но ей бросились в глаза золотисто-рыжие волосы незнакомки.

После долгого допроса комиссару удалось наконец установить, что это произошло девятого января, то есть за три дня до убийства.

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели, и доктор Мартенс пешком отправился домой.

На углу Шмальгоферштрассе стояло несколько экипажей. Не удастся ли тут узнать что-нибудь новое?

Действительно, один из кучеров помнил, что девятого января, часов в девять вечера, привозил сюда даму с золотисто-рыжими волосами. Она велела ему остановиться на Альзерштрассе номер 64 и щедро с ним расплатилась.

— Я подумал,  — сказал кучер,  — что она живет здесь. Но только что повернул я назад, чтобы ехать к своей стоянке, гляжу, а она садится к Францлю в коляску. Он, видите ли, мой земляк, и мы с ним вместе живем.

Доктор Мартенс отметил у себя в книжке номер извозчика.

Номер 64 по Альзенштрассе оказался, как он и предполагал, проходным и выходил другим фасадом на Шенбурггассе.

Там была извозчичья стоянка. Францль скоро был найден и допрошен. Он показал, что незнакомка наняла его на Панигльгассе, но, не доехав до места назначения, вышла из экипажа и рассчиталась с ним. Больше он ничего не знал.

Больше ничего не мог узнать и доктор Мартенс. Розыски привели его к Елизаветинскому мосту, дальше след терялся в водовороте большого города.

Всю последующую неделю доктор Мартенс работал, что называется, не покладая рук.

Розыски и допросы шли беспрерывно.

Следы пальцев на стекле были сфотографированы и увеличены. По заключении экспертов, они принадлежали правой женской руке, ногти которой имели острую продолговатую форму. Рука была маленькая и холеная.

Несмотря на все усилия доктора Мартенса, новыми данными следствие не обогатилось. По-прежнему твердо установленным было лишь то обстоятельство, что какая-то женщина, рыжеватая блондинка, принадлежащая, по-видимому, к состоятельному классу, была замечена около места, где совершено было преступление. О том, что она являлась убийцей, говорило лишь ее пребывание в комнате, из которой стреляли. Но было ли этого достаточно, чтобы обвинить ее в преступлении?

Если бы удалось, по крайней мере, напасть на след таинственного незнакомца в шубе и с моноклем! Но кельнерша с Зильбинггассе могла только сообщить, что шикарный гость трижды был в кофейной на неделе, предшествовавшей убийству, каждый раз поджидая свой зеленый автомобиль. Больше от нее ничего нельзя было добиться.

Поиски таинственного домино тоже ни к чему не привели.

Между тем произведено было вскрытие тела Адольфа Штребингера.

Полицейский врач установил, что смерть последовала от выстрела. Пуля пробила левый висок и, пройдя через мозг, вышла в правый.

Скромно и тихо похоронили убитого. Затем решено было еще раз осмотреть его незатейливый скарб.

Кроме носильного платья и белья, помеченного буквами «А. Ш.», на самом дне сундука был обнаружен запечатанный конверт. В нем нашли начатое письмо и распоряжения на случай смерти.

Это духовное завещание, весьма странное по содержанию, гласило:

«Если на этих днях со мной случится несчастье, имеющее последствием мою смерть, то прошу тех, кто найдет настоящую записку, продать мои вещи для возмещения расходов господину Мюллеру. Если вырученная сумма превзойдет мой долг, то оставшиеся деньги прошу передать в комитет для бедных, так как родных я не имею».

Записка была помечена шестым января, следовательно, написана она была день спустя после переезда Штребингера в семью Мюллера.

Не оставалось сомнения в том, что Штребингер на основании каких-то ему одному известных соображений предчувствовал свой печальный конец. Некоторое разъяснение внесло неоконченное письмо покойного неизвестному другу. Приводим его целиком:

«Дорогой друг, неизбежное свершилось! Страхи мои оправдались. Я встретился с ней третьего дня, случайно, на улице. Она сейчас же узнала меня и пошла за мной. С тех пор я не знаю покоя. Она уже три раза была у меня, а раз написала письмо. О чем — ты, вероятно, догадываешься: она требовала письма! Я думал скрыться от нее и тотчас же переменил квартиру, но один Бог знает, поможет ли это мне… Не могу отделаться от тяжелого предчувствия, что на этот раз все усилия будут напрасны.

Если бы, по крайней мере, я не находился в таком запутанном положении, но ты ведь знаешь, что я не могу обратиться к защите закона, не должен обращать на себя внимания. Впрочем, я надеюсь уехать дня через три, самое большее — четыре. Все сошло благополучно, даже сверх ожидания. Дело можно считать оконченным. Будем надеяться, что мои мрачные предчувствия не…»

Здесь письмо обрывалось. Оно тоже было помечено шестым января; следовательно, писал его Штребингер в том же настроении, в котором составлял духовное завещание.

Как ни туманно было содержание письма, одно выступало из него вполне ясно: Штребингеру угрожала какая-то женщина.

— Не кажется ли вам, господин начальник, что здесь имела место обыкновенная любовная драма? — обратился один из присутствующих к начальнику тайной полиции.

— Нет, любезнейший доктор, как раз наоборот. Письмо этого Штребингера заставило меня призадуматься. Не сбивайтесь с намеченного пути и твердо помните следующее: доктор Шпехт получил от незнакомой женщины на маскараде указание на дом номер сорок шесть по Грилльхоферштрассе в связи с делом о шпионаже и пропаже бумаг. Если взглянуть на письмо с этой точки зрения, то весьма вероятно, что заявление Штребингера о том, что «все сошло благополучно», можно считать за намек на удавшееся похищение военных документов; фраза же «дело можно считать оконченным» наводит нас на мысль о «деловых» сношениях покойного с элегантным господином, с которым сторож Штольценгрубер видел его оживленно беседующим за несколько минут до смерти. Из всего этого следует, любезный доктор, что мы скорее всего имеем дело с политически-дипломатической подкладкой преступления, орудием которого, а не вдохновительницей является женщина.

Исследованию опытных химиков была подвергнута и пуля, засевшая в картинной раме. Все они пришли к единодушному заключению, что при стрельбе порох употреблен не был и что пуля, по всей вероятности, принадлежала воздушному пистолету американской конструкции.

Но, несмотря на новые данные, дело не становилось яснее! Наоборот, оно запутывалось все больше, давая полный простор всевозможным предположениям. Единственным человеком, не растерявшимся в этих сложных обстоятельствах и не отступившим от первоначально намеченного пути, был начальник тайной полиции Вурц.

Глава V

— Все это очень хорошо,  — заявил барон фон Сфор начальнику тайной полиции,  — но я совершенно не знаю, как мне взяться за дело. Вы знаете, я в делах этого рода новичок и не хочу ударить в грязь лицом с первых же шагов на новом поприще.

Вурц усмехнулся:

— Милейший барон, случай да удача — лучшие советчики. Взгляните сюда — вот список всех дам, красящих себе волосы средством Fleur d'or. He найдете ли вы среди них знакомых?

Барон фон Сфор пробежал глазами листок.

— Некоторых я знаю. Вот старая баронесса Штурм, имеющая такой ужасный вид со своими желтыми волосами. Прямо страшно становится, когда на нее глядишь! Затем красавица фон Фельс с великолепными глазами вампира. Она, пожалуй, способна на любую выходку. Очень уж много говорят о ее прошлом — ничего определенного, как водится, но под сурдинку рассказывали какую-то историю, в которой были ревность, угрозы, опасность; одним словом, не бог весть что. Затем идет графиня Кампобелло, тоже графиня… той же марки; затем маркиза Сильвони с уродом дочерью. Ах да, чуть не забыл актрису Эллу Шварц, но она вне подозрений: я видел ее дней пять назад с черными волосами и только вчера заметил, что она выкрасилась. Я едва узнал ее в ложе!

— Еще бы вам не знать таким дам,  — поддразнил барона начальник тайной полиции.  — Ну-с, так вот что, сегодня вы нанесете визит которой-нибудь из этих дам. Постарайтесь незаметно навести разговор на убийство. Слушайте внимательно, что будут говорить и, если вам что-нибудь покажется подозрительным, то постарайтесь узнать, что делала ваша поклонница Fleur d'or двенадцатого вечером. Затем постарайтесь получить доступ в следующие дома итальянского посольства, это вам будет не трудно, и там, как у нас говорят, «держите ушки на макушке». Пока больше ничего не могу вам посоветовать.

С этими словами Вурц передал барону фон Сфору список живущих в Вене представителей итальянской аристократии.

— Если я правильно вас понял, то должен, выражаясь по-военному, произвести рекогносцировку?

— Совершенно верно, милейший барон. Ну, до свидания. В добрый час!

Барон откланялся.

Вернувшись домой, он стал раздумывать, как ему попасть в дома, указанные ему начальником тайной полиции.

Затем он написал несколько писем своим товарищам-офицерам, имевшим, как вся военная молодежь, обширный круг знакомых. С некоторыми из намеченных дам он уже был знаком сам, так как принадлежал к семье, давно живущей в Вене и обладавшей связями в венском обществе. Поэтому ему было не трудно исполнить желание своего нового начальника.

В этот же день барон фон Сфор нанес визит маркизе Сальвони, нашел у нее большое общество, почтительно занимал пожилых дам, слегка ухаживал за молодыми девушками, а назавтра завез карточки всем знакомым, встреченным накануне у старой маркизы. Безукоризненные манеры, уважаемое имя и знакомство с маркизой открыли ему все двери.

Таким образом порхал барон целую неделю ежедневно от пяти до восьми из одной гостиной в другую, выпил невероятное количество жидкого чая, съел множество сандвичей, играл в вист с полуглухими генералами и генеральшами и в поте лица своего вальсировал все ночи напролет. Так веселился барон за счет государства, сожалея лишь, что все его старания остаются напрасными.

Он встретил по крайней мере десяток женщин с золотисто-рыжими волосами, но все это были дамы настолько почтенные, что в связи с ними не могла возникнуть и мысль о преступлении. Кроме того, относительно всех можно было установить вполне точно, где они были в злополучный вечер.

Единственно, что в известной степени привлекло внимание барона, были раздававшиеся кругом сетования на внезапное затворничество баронессы Штернбург, женщины светской и любящей повеселиться. Одни говорили, что она больна, другие предполагали внезапный отъезд. Под шумок передавали о тайном обручении. Но все в один голос сожалели об отмене вечера, назначенного у баронессы на двадцатое января.

Прошла неделя, и барон фон Сфор все с теми же печальными результатами явился к начальнику тайной полиции, жалуясь, что только испортил себе желудок, постоянно обедая и завтракая по чужим домам, а пользы делу не принес никакой.

— Так, так,  — добродушно усмехнулся Вурц на жалобы барона,  — у нас сохнут мозги от размышлений над этим делом, а у вас пострадал желудок. Ну да ничего, не огорчайтесь. Такие дела не распутываются по мановению волшебной палочки. Будь дело простым, я поручил бы его первому попавшемуся агенту, а не вам. Терпение, милейший барон. Что вы делаете сегодня вечером?

— Я приглашен на бал к графине Кампобелло. Тоже одна из златокудрых красавиц.

— Там вы увидите много интересных людей. Кампобелло друг и приятель итальянского посла и сам в молодости служил по дипломатической линии. Будьте внимательны, очень внимательны сегодня вечером!

У графини Кампобелло собралось многочисленное общество. В четырех больших салонах, открытых для гостей, было человек полтораста. Графиня стояла у входа, приветствуя прибывавших.

Это была красивая женщина, высокого роста, с безукоризненной фигурой, с большими страстными глазами, вспыхивающими жутким огнем в минуты гнева. Нервный, подвижный рот ее имел порой упрямое, почти жесткое выражение. Смертельная бледность бросалась в глаза даже сквозь густой слой румян. Сильно вырезанное платье с длинным шлейфом мягко облегало ее стройную фигуру, богатые камни сверкали на груди, в ушах и роскошных золотисто-рыжих волосах.

Недалеко от нее стоял хозяин дома, граф Эрнесто ди Кампобелло, маленький сморщенный человечек с желтым лицом. Слишком велик был контраст между супругами, чтобы каждому смотрящему на них не приходила в голову мысль, что со стороны красавицы это был брак по расчету. Шестидесятилетнего графа могла одурманить красота молодой женщины, ее могло соблазнить богатство и титул графа.

Виолетта, графиня ди Кампобелло, была женщина с громадным честолюбием. Величайшим для нее удовольствием и ее гордостью было видеть у себя в гостиной людей громких фамилий. Сегодня праздновала она один из своих триумфов: дом ее был полон представителей высшего общества.

Ее усталый взгляд с гордостью скользил по блестящей толпе приглашенных.

Два вновь прибывших гостя показались на пороге.

Оба были молоды и, несмотря на штатское платье, не могли еще отвыкнуть от особой выправки, всегда безошибочно отличающей бывших военных.

Лицо одного из них носило отпечаток бурно и беспорядочно проводимой молодости.

Хозяин дома приветливо с ним поздоровался.

— Добрый вечер, граф Гейнен.

— Разрешите мне представить вам моего приятеля, барона фон Сфора,  — сказал в ответ на это приветствие молодой человек.

— Очень рад. Сейчас познакомлю вас с моей женой. Виолетта, барон фон Сфор.

Графиня поклонилась графу Гейнену, зато фон Сфора встретила с особой любезностью.

— Мне кажется, мы уже знакомы,  — приветливо проговорила она.

— Я имел счастье быть вам представленным,  — поклонился фон Сфор,  — не так давно, у баронессы Шиллерн.

— Как же, помню, помню.

Еще две-три незначительные фразы — и новый гость затерялся в толпе приглашенных.

Представив своего приятеля некоторым знакомым, граф Гейнен подошел к карточному столу и начал партию в вист.

— Здравствуй, Сфор,  — вдруг услышал за своей спиной барон и, оглянувшись, увидел капитана генерального штаба, приветливо протягивавшего ему руку.

— Здравствуй, Франц.

— Ты в отпуску? — спросил офицер.

— Нет, в отставке, с первого числа.

— Ну? А я и не знал. Чем же ты теперь занимаешься?

— Ничем. Живу себе понемножку, а ты как поживаешь?

— Благодарю. Как видишь, хорошо,  — с этими словами он указал барону на свой мундир.

— Ах да! Поздравляю. Значит, труды твои не пропали даром. Ты все еще в Вене?

Мимо прошла хозяйка дома.

— Простите, пожалуйста, графиня,  — обратился он к проходившей Виолетте,  — не слыхали ли вы чего-нибудь о баронессе Штернбург?

— Нет, ничего. Она уже неделю, как скрылась с нашего горизонта. Говорят, уехала куда-то. Более подробные сведения вам, без сомнения, может дать граф Гейнен. Вы найдете его у карточного стола.

— Премного благодарен.

— Если хочешь познакомиться с Гейненом, то я к твоим услугам,  — предложил барон.

— О, я знаю его,  — протянул как-то странно капитан,  — только предпочитаю с ним не встречаться.

— Почему?

— Да так. Он мне не симпатичен. Игрок, пьяница, живущий никому не ведомыми доходами. Не по нутру он мне. А потом — помнишь ты эту историю, которую тогда замяли? Это было года два назад.

— Ты говоришь про происшествие во время маневров?

— Ну да.

— Я думаю, что ты несправедлив к нему. С точки зрения военного, это был, конечно, грязный поступок, но, если взглянуть на это с простой, общечеловеческой точки зрения, преступление не так велико. Господи, ну напился человек! Ведь это с каждым из нас может случиться.

— Это совсем не так просто, как ты думаешь, милый Макс,  — серьезно возразил капитан,  — офицер не напивается при исполнении служебных обязанностей. И не засыпает, когда надо командовать таким важным эскортом.

— Он, кажется, совершенно положился на проводника.

— Это было нарушением полученной им инструкции. Вообще, лучше бросим об этом говорить. Пусть радуется, что отделался так легко. Не будь дядя Гольмгорст его бригадным командиром, еще неизвестно, чем кончилась бы эта история.

— Послушай, я хорошо знаком с Гейненом. Хочешь, я расспрошу его о баронессе?

— Буду тебе очень благодарен. Спроси сейчас — вот он идет.

Барон фон Сфор задержал проходившего графа. Между тем капитан Франц Фернкорн незаметно проскользнул в соседнюю комнату.

— Послушай, Гейнен. Скажи, пожалуйста, здесь баронесса Штернбург?

Граф Гейнен с удивлением посмотрел на Сфора.

— О какой баронессе ты говоришь?

— О твоей кузине.

Граф медлил с ответом.

— Можно узнать, почему это тебя интересует?

— Пожалуйста. Один из моих знакомых сейчас справлялся о ней у графини, и та направила его к тебе.

— Почему же он сам не обратился ко мне? — спросил граф.

— Его вызвали, и он просил меня навести эту справку.

— Так, так… Кто же этот господин?

— Из чего ты заключаешь, что это господин?

— Я так думаю. Кузина красивая женщина… Кто же это, я спрашиваю?

— Послушай, ты говоришь, точно инквизитор. Капитан Фернкорн, если уж тебе так хочется это знать.

Лицо графа омрачилось.

— Он все еще бегает за ней,  — грубо проговорил он, закусывая губу и нервно крутя усы,  — скажи ему, что баронесса уехала. Она сейчас в Берлине. Одиннадцатого я получил от нее письмо. Только чтобы он не вздумал ехать за ней — он ей доставит этим большую неприятность.

— Передам в точности. Ты еще долго тут останешься?

— Мне еще нужно сказать пару слов графине, затем я уеду. С игрой не ладится сегодня. Мне адски не везет.

Барон фон Сфор отыскал Фернкорна, который, завидя его, быстро пошел ему навстречу.

— Я уже знаю, где баронесса…

— В Берлине,  — перебил его Сфор.

— Нет. Она сейчас в Венеции, откуда писала дяде, генералу Гольмгорсту.

— Гейнен сказал, что она в Берлине.

— Ты ему, вероятно, сообщил, что это я просил тебя справиться?

Сфор утвердительно кивнул.

— Тогда все понятно. Она в Берлин и не заглядывала. Сегодня ровно две недели, как она, не сказав никому ни слова, спешно выехала в Венецию.

— Но Гейнен утверждает, что одиннадцатого имел от нее известие из Берлина.

— Одиннадцатого! Постой… дай сообразить… Нет, это невозможно. Двенадцатого в полдень я видел ее на Гингштрассе и говорил с ней. Сегодня двадцать седьмое. Две недели назад, то есть тринадцатого утром, она уехала из Вены. Видишь, как Гейнен лжет! Этот…

К ним подошла графиня Кампобелло.

— Капитан, вы спрашивали меня, где в настоящее время находится баронесса Штернбург. Могу сообщить вам, что она в Берлине.

— Очень благодарен, графиня. Можно узнать, от кого вы получили эти сведения?

— От графа Гейнена.

— Меня в таком случае удивляет, почему сам граф не в Берлине!

— Ревнуете, капитан. Ведь он родственник! А она вдова, без мужской помощи и поддержки.

— Вы не знаете, графиня, зачем, собственно, баронесса поехала в Берлин?

— Кажется, погостить у родных.

— Первый раз слышу, чтобы у нее в Берлине были родные. Баронесса итальянка, она урожденная Кастелламари.

Легкая дрожь пробежала по лицу хозяйки дома. Она провела по нему надушенным платком, точно силясь закрыть его.

От барона не укрылось впечатление, произведенное на графиню именем Кастелламари.

Голос молодой женщины заметно дрожал, когда она отвечала капитану.

— Я не знаю семьи баронессы,  — сказала она,  — я слышала, что она в Берлине… и хотела вам это сообщить… вы ведь сами… спрашивали меня об этом.

Она оборвала разговор и быстро удалилась.

— Не странно ли, что Гейнен во что бы то ни стало хочет направить меня по ложному следу? — задумчиво спросил Фернкорн своего друга.

— Да… очень странно,  — рассеянно ответил Сфор. Казалось, мысли его были далеко, и он машинально следил глазами за хозяйкой дома, оживленно говорившей с графом Гейненом в соседней комнате.

— Зачем он это делает? — продолжал капитан.

— Может быть, ревнует ее к тебе.

— Ревнует? По какому праву? На каком основании? Правда, он всегда навязывал свое присутствие баронессе, и она терпела его по каким-то неизвестным мне соображениям. Он очень часто бывал у нее. Ведь он ее двоюродный брат. Одно я знаю наверно — отношения у них были далеко не дружеские. Баронесса не раз мне это говорила и не скрывала, что он ей крайне не симпатичен.

— И все-таки часто его принимала,  — заметил Сфор.

— Мета, то есть баронесса,  — быстро поправился капитан,  — часто давала мне понять, что Гейнен оказал ее семье какую-то важную услугу. Она чувствовала себя очень ему обязанной. Вот причина, почему она терпела его около себя, хотя терпеть его не могла.

— Послушай, Франц,  — спросил Сфор,  — если дело обстоит таким образом, то почему вы с Гейненом так враждебно относитесь друг к другу?

— Потому что — ох, не люблю я рассказывать старых историй… Я ведь был тогда на маневрах,  — таинственно добавил капитан,  — и граф знает, что вся история мне в точности известна. Поэтому и ему, и мне одинаково неприятно встречаться. Но все это не объясняет мне, почему…

— Почему баронесса так внезапно уехала? — вслух подумал Сфор.

Капитан с растерянным видом посмотрел на него.

— Что ты говоришь?

— Виноват, я не то хотел сказать… Почему Гейнен дает тебе ложные сведения? Очень просто. Он терпеть тебя не может, и ему неприятны ваши отношения — твои и его кузины. Вот почему он хватается за первую возможность, чтобы помешать тебе продолжать эти отношения.

— Ты думаешь?

— Конечно. Это ясно и вполне логично!

Сфор снова заглянул в соседнюю комнату, где хозяйка, теперь уже одна, стояла у буфета, и проговорил:

— Нам с тобой по дороге. Не хочешь ли выйти вместе?

— Охотно.

Когда друзья подошли к графине Кампобелло, чтобы проститься, она вздрогнула, но тотчас же овладела собой и заставила себя любезно улыбнуться.

— Я по четвергам от шести до восьми бываю дома, господа,  — сказала она,  — буду очень рада видеть вас у себя как можно скорее.

Молча вышли капитан Фернкорн и барон фон Сфор на улицу и долго шли, не проронив ни слова.

Барон старался объединить в единое целое впечатления сегодняшнего вечера. Мысли его кружились в каком-то беспорядочном вихре, но упорно и неотвязно возвращались все к одному: баронесса Штернбург внезапно покинула Вену на следующий день после совершения убийства. Граф Гейнен всячески старался отвлечь общее внимание от этого обстоятельства, а графиня Кампобелло даже побледнела, когда при ней назвали девичью фамилию баронессы. Какую связь все это могло иметь?

— Скажи, пожалуйста, Франц, как выглядит баронесса Штернбург?

— Она высокая, очень элегантная и очень красивая женщина, с темными глазами и золотисто-рыжими волосами.

Сфора так и кольнуло в сердце.

— Золотисто-рыжими волосами! — воскликнул он.  — Такими же, как у Кампобелло?

— Да, приблизительно. Пожалуй, немного светлей.

— Что она… красит волосы?

Капитан улыбнулся:

— В таких вопросах я не знаток, голубчик. Судя по блеску волос — не думаю. Хотя все может быть. Она просила меня на Рождество достать ей какую-то воду для волос.

— Она называется Fleur d'or и продается у «Зейферта и Кº»? Бутылка стоит сорок крон!

— Ну да. Ты-то откуда это знаешь? — с удивлением спросил капитан.

— Так… простое предположение. Теперь все употребляют это средство.

— Разве? Ну так я покупал для баронессы бутылку Fleur d'or. Это, впрочем, вовсе не доказывает, что она красит волосы. Она, помнится, говорила мне, что это средство служит для мытья головы.

— Какую прическу носит баронесса?

— Ей-богу, не могу объяснить. Я не знаю всех этих дамских названий… Ну, сзади волосы подняты… спереди этакий… волнистый напуск… с боков…

— С боков волосы пышно поднятые,  — подсказал Сфор, видя, что капитан затрудняется подобрать подходящие выражения,  — много гребенок и маленьких черепаховых пряжек. Да?

— Да, приблизительно. Я помню, что она носит в волосах черепаховые пряжки. Но к чему тебе все это?

— К тому, что я вот уже несколько недель разыскиваю белокурую женщину, которая красит волосы Fleur d'orom и носит черепаховые пряжки в прическе.

— Ага, понимаю. Какое-нибудь любовное приключение, маскарадное знакомство или что-нибудь в этом роде.

— Ты не ошибся.

— И ты думаешь, что… Какой вздор! Она никуда не ходит! Да и вообще, в этом направлении больше не ищи — Мета моя невеста.

— Невеста?!

Сфор машинально несколько раз повторил это слово, в то время как в голове его молнией мелькнула мысль: невеста, и исчезает из Вены, даже не оставив адреса жениху!..

— Да, мы почти обручены. Тебя, вероятно, удивляет, что я не знаю ее адреса? Увы,  — вздохнул капитан,  — я сам ничего не понимаю и теряюсь в догадках. Все это случилось так быстро и неожиданно. Сам посуди: двенадцатого днем я провожал ее в магазины, где ей нужно было сделать покупки. Вечером у нас было назначено свидание в маскараде — ей хотелось хоть раз в жизни посмотреть, что это за штука маскарад. Я предложил за ней заехать, но она не согласилась и заявила, что встретит меня в десять часов в фойе. Я, конечно, был аккуратен, но ждал я ее напрасно — она не пришла! Пробило половина одиннадцатого, одиннадцать, наконец, двенадцать, я искал ее в зале, в кулуарах, на галерее — но тщетно. Страшно взволнованный, я поехал к ее дому. Ее комнаты были освещены, и я узнал ее силуэт около окна! Значит, что-то помешало ей приехать. Было двенадцать часов ночи. Зайти к ней в это время я не мог. К тому же я почти совсем успокоился, зная, что она дома и в безопасности. На следующий день я прямо со службы направился к ней, но ее уже не было. Мне удалось узнать, что накануне вечером, часов около восьми, она куда-то выезжала, а в одиннадцать вернулась страшно расстроенная. Говорят, она вела себя как безумная. Тотчас же отдано было приказание укладывать вещи. Всю ночь напролет она проплакала, а в половине седьмого утра уехала. С тех пор я не видел ее и ничего о ней не слышал.

С возрастающим интересом и волнением слушал Сфор слова капитана.

— Не знаешь ли ты, где она была от восьми до одиннадцати? — спросил он, когда друг его наконец замолчал.

— Нет. На маскараде ее не было — это я могу сказать наверно. Ее желтое домино лежало нетронутым в ее комнате. Она выехала ровно в восемь часов в костюме для гулянья.

Сфор остановился.

— Ты говоришь — выехала,  — сказал он, тщетно стараясь придать своему голосу твердость.  — Разве она держит лошадей?

— Нет, автомобиль.

— Зеленый?

— Да, зеленый автомобиль.

Глава VI

Барон фон Сфор проснулся на следующее утро в весьма подавленном состоянии духа.

К радости, что ему так успешно удалось довести до конца первое порученное ему дело, примешивалось чувство горечи. Было ясно, что дальнейшие действия полиции на основании сведений, доставленных ей им самим, бароном фон Сфором, будут тяжелым ударом для его лучшего друга.

Бедняга Фернкорн! Сфору вспомнилось, как они вместе сидели на школьной скамье, вместе посещали кадетский корпус; позднее, в полку, не раз делили веселые, удалые часы, пока полученная Францем командировка не разлучила их. И надо же было так случиться, чтобы как раз ему суждено было нанести страшную рану другу юности!

Франц любил баронессу. Это видно было из каждого его слова. Он был человеком порядочным и корректным… И его-то счастье должен был разрушить Сфор! В его руках находилась жизнь и судьба двух людей.

Тяжелая борьба происходила в душе Сфора… Дружба советовала ему молчать, чувство долга приказывало говорить. О себе, об обещанной ему карьере он не думал вовсе. Он говорил себе: «Если я не ошибаюсь, то своими показаниями я могу уберечь лучшего друга от рокового, может быть, шага, и со временем он первый будет мне за это благодарен. Если ошибаюсь — то ничьего счастья не нарушаю, а совесть не будет упрекать меня за то, что я равнодушно и молча смотрел, как друг мой вступает на дорогу, которая может привести его к гибели».

Мысль эта рассеяла его сомнения, и он, не колеблясь, поехал в полицейское управление.

Здесь он застал начальника тайной полиции Вурца за оживленной беседой с доктором Шпехтом.

— Ну-с, можно вас поздравить с хорошими вестями?! — обратился Вурц к входившему барону.

— Думаю, что можно. Я напал на след преступника.

Уверенный тон Сфора поверг доктора Шпехта в полнейшее недоумение.

Вурц только слегка усмехнулся:

— Вот как! Ну что же, тем лучше. Рассказывайте, в чем дело.

В коротких словах, не останавливаясь на подробностях и не называя имени своего друга, передал барон впечатления вчерашнего вечера.

Начальник тайной полиции слушал его внимательно, делая пометки в своей записной книжке. Затем он встал, несколько раз с задумчивым видом прошелся по комнате и наконец остановился перед Сфором.

— Так, так. Вы отлично справились с вашим поручением. Боюсь только, что вывод вы сделали не совсем правильный. По-вашему, убийца баронесса Штернбург? Дай вам волю, вы, пожалуй, сейчас же дадите телеграмму в Венецию, чтобы ее арестовали? Так я говорю, а?

— Конечно, так. Ведь описание ее внешности, внезапное бегство, зеленый автомобиль…

— Являются уликами! — перебил его Вурц.  — Совершенно верно. Но далеко не достаточными, чтобы на основании их арестовать как убийцу даму из высшего общества. Прежде чем поднять такой шум, а подобный шаг, несомненно, его вызовет,  — мы должны внимательно изучить и проверить мельчайшие подробности дела. Главные наши усилия должны быть направлены на выяснение личности убитого. Доктор Шпехт полагает, что это можно сделать двояко: во-первых, подыскать ключ к шифрованной записке, оставленной покойным,  — за этой работой, к сожалению, пока безуспешной, вы нас сейчас застали; во-вторых, погрузив, так сказать, наш взгляд в события последних нескольких лет. Из ваших рассказов о происшествии на королевских маневрах я заключаю, что эта попытка будет иметь успех.

— Позвольте, какое же отношение имеют маневры?…

— Сейчас объясню,  — отозвался Вурц.  — Знаете, говорится, попытка не пытка, грех — не беда. Ну-с, так вот мое мнение: Штребингер, без сомнения, не был тем, за кого себя выдавал. Доктор Шпехт получил указание на дом номер сорок шесть по Грилльхоферштрассе в связи с делом о пропаже военных документов. Поэтому можно предположить, что Штребингер был доверенным лицом какой-нибудь иностранной державы. Подтверждением этого служит и его неоконченное письмо, которое вам известно. Если покойный состоял на иностранной службе, то очень вероятно, что он имеет отношение к происшествию на маневрах, о которых вы только что нам рассказывали. Насколько я помню, тогда речь шла о бегстве политического шпиона, которого мы тщетно искали в Вене. Я пробовал опубликовать фотографию убитого, но, как и следовало ожидать, его никто не признал. Прошу вас сопровождать доктора Мартенса и доктора Шпехта в университетскую библиотеку. Ваши указания будут для них весьма ценными и значительно облегчат работу. Затем мы снова вернемся к нашему разговору.

По дороге в библиотеку Сфор должен был по просьбе доктора Шпехта еще раз во всех подробностях рассказать о происшествии, имевшем место на королевских маневрах четыре года назад.

Объяснив заведующему библиотекой цель своего посещения, они принялись разглядывать и изучать акты и судебные постановления истекших нескольких лет.

В папке, где хранились дела за август 1903 года, они нашли первые сведения о маневрах. Затем они напали на заметку, помеченную четвертым сентября и озаглавленную «Арест шпиона».

Вот ее содержание:

«Вчера днем около крепости был арестован человек, занимавшийся моментальной съемкой с наших укреплений. Установлено, что он механик по имени Бартоломео Джиардини, двадцати семи лет от роду. Джиардини был неоднократно замечен около наших лагерей. Жительство имел в Тортелло, в гостинице Иоганна Шнедера; приехал за четыре дня до маневров. Арест его состоялся на вилле, где он проводил электрическое освещение».

Днем позднее какой-то газетный корреспондент сообщал:

«Арест шпиона, Бартоломео Джиардини, состоялся в весьма драматичной обстановке. В момент появления в парке жандармов механик был занят проведением электричества. На вилле „Маргерита“ проживал сенатор Кастелламари с двумя дочерьми, из которых старшая была замужем за ныне умершим венским аристократом бароном Штернбургом. Сенатор с младшей дочерью сидели в саду перед домом и были весьма взволнованы появлением полиции с предписанием об аресте работавшего в доме человека.

Сенатор Кастелламари не мог дать почти никаких сведений о механике и поручил дочери во избежание осложнений позвать рабочего в сад.

Через несколько минут молодая девушка прибежала, дрожа от страха, и сообщила, что парень в ответ на ее приказание выхватил револьвер и, пригрозив ей, бросился бежать.

Жандармы ворвались в дом и после долгих поисков нашли Джиардини на чердаке, притаившимся под грудой белья.

Шпион вынул револьвер и грозил убить всякого, кто посмеет до него дотронуться.

В это время он медленно пятился к открытому окну и, достигнув его, одним прыжком очутился на крыше и по громоотводу спустился на землю.

Один из жандармов выстрелил в него. Спустившись вниз, преследователи нашли механика лежащим без сознания на усыпанной гравием дорожке. Правая рука его была окровавлена. Пуля настигла его на высоте шести метров от земли, и он упал так неудачно, что получил сотрясение мозга.

По желанию сенатора раненый был перенесен на виллу, так как перевезти его в больницу ввиду его тяжелого состояния не представлялось возможным.

Нечего и говорить, что среди обитателей виллы царят испуг и волнение. Редким примером человеколюбия и гуманности может служить сенатор Кастелламари, пославший немедленно в Марконе за врачом и предоставивший простому рабочему самый заботливый уход».

Из других газетных вырезок было видно, что хотя состояние больного было тяжелое, но ничто не угрожало его жизни, и перевоз его из виллы должен был состояться двенадцатого числа.

В заметке от двенадцатого сообщалось:

«Командированный генеральным штабом в распоряжение командующего полка Франц Фернкорн и адъютант фельдмаршала граф Гейнен, произведя обыск на квартире механика Джиардини, установили, что рисунки и снимки последнего, несомненно, служили целям шпионажа. Найденные карандашные заметки служили объяснительным текстом к рисункам. Бумаги Джиардини в полном порядке. Он доказал, что был послан фирмой „Бенедетто и Кº“ в Майланде для фотографирования красивых видов. Для проверки личности арестованного он будет перевезен в крепость Франценсфест. До станции железной дороги его доставит военный эскорт под командой лейтенанта графа Гейнена».

Следующий день принес сенсационное известие: «Бегство шпиона».

«Бартоломео Джиардини, доставленный вчера в Морпиера, на станцию железнодорожной ветки, идущей на Франценсфест, ночью загадочным образом исчез. Арестованный препровожден был в Морпиера военным эскортом под командой графа Гейнена. Доставка шпиона, ввиду его болезненного состояния и слабости, несколько замедлилась. Таким образом, отправить его, как предполагалось, с поездом на шесть часов сорок минут не удалось, и пришлось переночевать на станции. Джиардини был заперт и тщательно охранялся. Поздно вечером граф Гейнен лично навещал арестованного и проверял охрану. Когда рано утром открыли дверь карцера — узник исчез. Он выломал решетку в окне и бежал. Разосланные по всем направлениям телеграммы не дали никаких результатов. Так как граница находится всего в часе ходьбы от станции, то не подлежит сомнению, что шпион благополучно миновал ее и в настоящее время находится в безопасности. Против графа Гейнена, командовавшего эскортом, возбуждено следствие».

В этом же номере газеты можно было прочесть следующую, не имеющую на первый взгляд значения заметку:

«Сенатор Джузеппе ди Кастелламари с дочерьми — баронессой Метой фон Штернбург и Марией ди Кастелламари,  — прибыл в Венецию».

Несколько дней спустя были опубликованы приметы бежавшего:

«Бартоломео Джиардини, по профессии механик, двадцати семи лет от роду, усы черные, зубы здоровые (с правой стороны не хватает верхнего коренного зуба), нос средний, рот малый. Особые приметы: шрам длиной четырнадцать сантиметров идет от основания носа к правому виску».

Доктор Шпехт прочел вполголоса приведенные заметки; затем он захлопнул пыльную тетрадь с газетными вырезками, кивнул доктору Мартенсу и с довольным видом проговорил:

— Нам повезло! Если я совсем не потерял голову, то Адольф Штребингер и Бартоломео Джиардини — одно и то же лицо.

Отдавая должное важности сведений, сообщенных ему бароном фон Сфором и через два часа дополненных доктором Шпехтом, начальник тайной полиции Вурц все же решил, ввиду запутанности и таинственности обоих переплетенных между собой преступлений, действовать с крайней осторожностью и осмотрительностью. С одной стороны, он хотел избежать каких бы то ни было политических осложнений, с другой — пощадить людей, замешанных в эту загадочную историю, людей с громкими именами, которые вряд ли простили бы ему лишнюю огласку.

Конечно, это тормозило и осложняло дело. Получено было предписание действовать исподволь и без шума. С одной стороны, это связывало ему руки, с другой — побуждало с еще большим рвением добиваться распутывания этого дела.

Прежде всего Вурц проверил приметы Джиардини. Они как нельзя лучше подходили к убитому на Грилльхоферштрассе, включая недостающий зуб и шрам на лбу, который покойный так искусно замазывал.

Все это лишь подтвердило давнишние предположения начальника тайной полиции. Тождественность Джиардини и Адольфа Штребингера все объясняла. Но тогда внезапный отъезд баронессы Штернбург и ее зеленый автомобиль переставали быть простой случайностью. Сведениям, доставленным бароном фон Сфором, тоже следовало придать большее значение, чем он это сделал вначале, ведь они определяли направление, по которому отныне должно было идти следствие.

Предстояло в первую очередь ознакомиться с лицами, игравшими роль в истории с Джиардини: сенатором Кастелламари и его дочерьми, графом Гейненом, капитаном генерального штаба Францем Фернкорном и содержателем гостиницы Шнедером.

По словам Сфора, сенатор с обеими дочерьми находился в Венеции. Графа Гейнена и капитана Фернкорна Вурц не хотел впутывать в дело, пока не возникнет настоятельная необходимость. Оставался хозяин гостиницы Шнедер, показания которого могли оказаться весьма важными ввиду того, что Джиардини жил у него довольно продолжительное время.

Подумав немного, начальник тайной полиции отворил дверь в соседнюю комнату и окликнул находившегося там молодого чиновника.

— Послушайте, доктор, не помните ли вы фамилию хозяина той гостиницы, о которой вы мне недавно говорили.

— Иоганн Шнедер, господин начальник.

— Итальянец?

— Нет, немец, но он очень долго жил в Италии и содержал гостиницу в Марконе, в Южном Тироле.

— Пожалуйста, телефонируйте ему, чтобы он немедленно сюда явился.

Не прошло и получаса, как хозяин гостиницы, весьма встревоженный столь поспешным вызовом, был уже в полиции.

— Скажите, пожалуйста, господин Шнедер,  — обратился к нему начальник тайной полиции,  — правда ли, что вы четыре года назад имели гостиницу в Марконе?

— Так точно, ваше благородие.

— Не припомните ли вы одного постояльца по имени Бартоломео Джиардини?

— Как не припомнить! Прекрасно помню, ваше благородие.

— Вот как! Даже прекрасно. Отчего это он так запечатлелся в вашей памяти?

— А видите ли, скандал с ним приключился,  — отозвался хозяин,  — да и вообще, странный он был какой-то, бог его знает. Нельзя сказать, чтобы он был неприветлив, а только за все время, почитай, словечком ни с кем не обмолвился. За обедом сядет, бывало, в самый отдаленный угол столовой и молчит. Днем гулять любил, большие прогулки делал, а вечером свет у него горел до двенадцати, а то так и до часу. Все рисовал да писал что-то.

— Какая у него была профессия? Ну ремесло, если хотите.

— Он был механиком, да и фотографией тоже занимался, ваше благородие. Он и меня снимал, и дом, и детей. Он говорил, что снимки нужны ему для открыток.

— Бывал у него кто-нибудь?

— Что-то не припомню! А впрочем, раз женщина была, важная барыня с виллы «Маргерита». Коли не вру, она дочь какого-то итальянца, который там жил. Только имя у нее немецкое.

— Может быть, ее звали Штернбург, баронесса Штернбург? — спросил начальник тайной полиции.

— Вот-вот, так оно и есть,  — обрадовался хозяин.

Вурц многозначительно переглянулся с комиссаром.

— Значит, вы утверждаете, что у Джиардини была баронесса Штернбург? — продолжал допрашивать начальник тайной полиции.  — Вы ничего не заметили подозрительного во время этого посещения?

— Ничего, ваше благородие. А уж любезны-то они были друг с другом, страсть! И целовались, и миловались! На «ты» разговаривали. Правда, сам я ничего не слышал и не видел, а все жена… Знаете, ваше благородие, бабу хлебом не корми, а дай подглядеть да подслушать! Ну она и подсмотрела в замочную скважину.

— Что ж она подсмотрела-то?

— Видит это она, ваше благородие, бросились они друг к другу на шею — и ну целоваться! А что говорили-то — того она не поняла.

— Скажите, вы не были удивлены, когда она вам все это рассказала?

— Чему ж удивляться-то, ваше благородие. Ясно, дело у них нечисто — насчет любви, значит!

— Полно, она барышня, а он рабочий.

— То ли еще бывает! Да и рабочий-то он был непростой. Образованный, а манеры, как у барина.

— Часто баронесса у него бывала?

— Всего только один раз. Да и ни к чему ей было — он сам все дни напролет проводил на вилле «Маргерита». Говорил, что проводит там электричество, ну да мы знаем, какое это электричество,  — лукаво усмехнулся хозяин гостиницы.  — Не верю я в него, ваше благородие.

— Почему же?

— Видите ли, ваше благородие, носил я им как-то на виллу несколько бутылок вина. Обратно мне ближе было пройти через сад. Обогнул я дом, гляжу — старый итальянец с дочерьми и Джиардини сидят за завтраком. Ну, думаю, если уж родные потворствуют — мне и подавно все равно. Почему же бедному малому и не подцепить богатую барыню?

— Долго ли у вас жил Джиардини?

— Недели три или четыре.

— А потом встречались вы с ним еще?

— Потом его арестовали, и он лежал на вилле больной.

— Вы меня не поняли. Я спрашиваю, виделись вы с ним где-нибудь с тех пор?

— Да, раз в Триесте. Поклясться готов, что это был он. Только одет он был очень нарядно, ну и погордился: узнать меня не захотел. Надвинул шляпу на глаза, да и был таков. Я заговорил с ним по-немецки, а он мне ответил по-итальянски, что немецкого языка не знает, со мной не знаком и не понимает, что мне от него нужно. А может, я и правда ошибся.

— Значит, вы не могли бы узнать его теперь?

— Без шляпы узнаю, ваше благородие.

— Почему именно без шляпы?

— А у него на лбу большой шрам!

Начальник тайной полиции вынул из лежащего перед ним дела фотографическую карточку.

— Он это или нет?

— Он, он самый, ваше благородие,  — подтвердил хозяин.

— Господин Шнедер, для нас это вопрос первостепенной важности. Взгляните еще раз внимательно на карточку. Вы уверены, что это Джиардини?

— Он, ваше благородие. Что хотите — он. Я узнаю его из тысячи по шраму на лбу.

— Благодарю вас. Теперь еще один вопрос. Не можете ли вы описать мне женщину, которая была у Джиардини и целовалась с ним?

— Такую красавицу, ваше благородие, трудно забыть. Очень высокого роста, стройная, нарядная, с большими черными глазами. Одно слово — красивая женщина!

— Вы не помните цвета ее волос?

— Золотисто-рыжие, ваше благородие.

— Благодарю вас. Можете идти.

После ухода хозяина гостиницы в комнате воцарилось глубокое молчание.

Начальник тайной полиции вскочил с места и начал ходить взад и вперед по комнате, что всегда означало сильное волнение или серьезное раздумье.

Служащие почтительно молчали, не желая ему мешать.

Наконец Вурц прервал свое хождение и остановился у стола.

— Подозрения барона фон Сфора становится не так-то легко опровергнуть,  — сказал он.  — Приходится допустить, что убийство на Грилльхоферштрассе является кровавым финалом любовной истории. Мы больше не можем откладывать допроса старого Кастелламари и его дочерей. Они слишком были близки с Джиардини, чтобы не знать о нем очень многого. Барон, я попрошу вас сегодня же в сопровождении доктора Мартенса и двух агентов, которых я вам дам, выехать в Венецию. Есть ли у вас там знакомые?

— Мой двоюродный брат там консул.

— Тем лучше. Вас, доктор Мартенс, я попрошу вести дело осторожно и избегать всякой огласки. Если узнаете что-нибудь важное — телеграфируйте мне немедленно. К содействию итальянских властей прошу не прибегать совсем, а на арест решиться только как на крайнюю и совершенно неизбежную меру.

Глава VII

На Пьяцетте гремела музыка. Слышались итальянские оперные арии, неизменно любимые народом. Временами они сменялись чарующими звуками романсов Тости.

Вокруг оркестра толпилась публика, привлеченная первым ударом барабана. Раздавались звонкие голоса девушек из простонародья, весело постукивавших своими деревянными башмаками и выставлявших напоказ маленькие ножки, обутые в белые или красные чулки.

У всех были стройные, изящные фигурки, высоко зачесанные черные волосы и врожденная благородная осанка, несмотря на скромную, подчас даже бедную одежду. Своеобразная грация их невольно приковывала внимание иностранцев, а мелодичный мягкий говор заставлял не одного мужчину оборачиваться в их сторону.

Маленькие столики в кафе Квадри и Фабиани были заняты веселой, ликующей, влюбленной толпой. Тут были представители аристократии, буржуазии, молодежь и старики, путешественники и влюбленные, совершающие свадебную поездку. Все радовались чудному, ясному январскому дню и возможности провести его на открытом воздухе.

Аристократия города держалась у своей особой аллеи. Здесь можно было видеть стройных, красивых женщин в роскошных парижских туалетах, с небрежно заколотыми волосами и тем немного холодным выражением лица, которое свойственно итальянкам высшего круга. Лишь черные глаза предательски горели сквозь кружевные вуали.

Этот небольшой кружок избранных вызывал почтительное и восхищенное внимание прохожих. Приковал он и внимание трех мужчин, которые, пройдясь несколько раз по аллее, остановились у кафе Фабиани.

— Опять их нет,  — сказал один из них,  — впрочем, они могут еще прийти. Сядем здесь, чтобы их не просмотреть.

Компания заняла один из маленьких железных столиков и заказала черный кофе.

Кельнер принес чашки и огромный кофейник, затем разлил кофе по чашкам так полно, что он перелился на блюдца.

— Такой уж здесь обычай,  — сказал старший из трех, видя, что его спутники с неудовольствием качают головой,  — здешние жители требуют за свои гроши основательных порций. Сначала они выпивают то, что пролилось в блюдце, а потом уж принимаются за чашки. Теперь вернемся к прерванному разговору, я при всем желании не могу ничего больше сообщить относительно Кастелламари.

Семья их пользуется большим уважением. Предки их были дожами, сам старик, сенатор, человек с большим влиянием. Дом его, Палаццо дель Анджело — Замок ангела на канале Гранде, уже много веков является родовым гнездом. Они очень богаты, слывут горячими патриотами, и ни одна сплетня не осмелится их коснуться. У них бывает вся знать. Скажу больше, получить приглашение от Кастелламари — мечта каждого светского честолюбца!

— Старик бывает у тебя?

— Конечно, милый Сфор. Ведь я официальное лицо и не вижу причины не приглашать сенатора. Правда, он не поклонник Австрии, но его политические убеждения меня как хозяина мало касаются. Скорее, наоборот: с такими господами выгодно поддерживать добрые отношения именно из политических соображений. А дочь его такая очаровательная девушка, что завоевала сердце моей жены с первого же раза. Она бывает у нас очень часто.

— Вторую дочь ты также знаешь?

— Да… немного. В прошлом году, когда я был в Вене во время отпуска, я заезжал к ней, чтобы передать ей привет от семьи. Это в полном смысле слова красавица, с ее пышными, рыжими волосами; настоящее венецианское золото.

— Про нее ты ничего не можешь мне сообщить?

— Я знаю, что она познакомилась здесь, в Венеции, с бароном Штернбургом и вскоре вышла за него замуж. Этого отец долго не мог ей простить! Иметь зятем австрийца! Но она всегда была его любимой дочкой, так что примирение не заставило себя ждать. Барон Штернбург, с детства очень болезненный, простудился на охоте и умер в несколько дней от воспаления легких.

— Других детей у сенатора не было?

— Раньше был сын. Я говорю был, потому что никто не знает, где он находится и жив ли он вообще. В Турине он влюбился в какую-то артистку, цирковую наездницу, кажется. Говорят, что она была писаной красавицей, эксцентрична и с очень интересным прошлым. Много в то время про нее ходило рассказов, да у меня, ты знаешь, на такие вещи плохая память. Кажется, он с ней и сбежал. Любовное безумие, что поделаешь! Это было пять или шесть лет назад. С тех пор ни друзья, ни родные не имели о нем известий. Жаль молодого человека. Говорят, способный был малый и очень корректный, пока не познакомился с этой… артисткой.

— Когда ты видел сенатора в последний раз?

— Ты разумеешь у меня? Первого января на новогоднем приеме. Пятнадцатого у них должен был состояться бал, но его отменили из-за болезни старшей дочери, приехавшей из Вены. С тех пор Кастелламари стали невидимыми. Они не принимают и никуда не выезжают, за исключением, конечно, сенатора, у которого есть обязанности по службе.

— Разве вы тоже считаете баронессу Штернбург серьезно больной? — вмешался в разговор третий господин, знакомый нам комиссар доктор Мартенс.

Консул, господин фон Зенндорф, пожал плечами:

— Ах, боже мой, господа, разве вы не знаете, что за народ эти женщины. Доктор, который состоит и нашим домашним врачом, говорит про нервные припадки, вызванные сильным нравственным потрясением. Я знаю лишь, что Мария, младшая дочь, с тех пор не выходит из дома и самоотверженно ухаживает за больной. Парикмахерша тоже рассказывает, что баронесса страшно нервна, ни с того ни с сего начинает плакать и подчас ведет себя как безумная. Но впечатления тяжелобольной она не производит.

— Я сейчас объясню, почему я задаю вам этот вопрос. Знаете ли вы, что ваша тяжелобольная баронесса вот уже два вечера подряд, в костюме, не подобающем ее положению, тайком, через черный ход, уходит из дома, чтобы отправиться за мост Риальто в низкопробную харчевню, где собираются преступники и всякий сброд, на свидание к человеку весьма подозрительного вида?

— Что вы говорите, доктор, и откуда вам это известно?

— Дом находится под неусыпным наблюдением моих агентов. Им приказано следить за каждым шагом баронессы.

— Ну, знаете, в Венеции это не так просто. Не поплывет же ваш агент за гондолой!

— Мы и об этом позаботились. Но в данном случае ему и плыть не пришлось. И это тоже кажется мне весьма подозрительным. Баронесса не пожелала воспользоваться собственной гондолой и предпочла идти пешком чуть ли не через весь город. Значит, болезнь не так уж страшна, если даже допустить нервное расстройство, вызванное какими-нибудь потрясениями. У баронессы, по-видимому, имеются веские причины ни с кем не видеться и никого не допускать к себе. Поэтому и мы с бароном фон Сфором не были к ней допущены, несмотря на вашу рекомендацию.

В эту самую минуту на Пьяцетте показался старый господин, на руку которого опиралась молодая девушка.

Видимо, они были очень популярны; со всех сторон их приветствовали почтительными поклонами. Консул фон Зенндорф тоже вскочил с места, шепнув своим спутникам:

— Идите за мной, это Кастелламари с дочерью.

Кастелламари обладал благородной осанкой. Он был высокого роста, стройный, элегантный, с белыми как снег усами и бородой. Дочь его, прелестная, цветущая девушка лет семнадцати, с большими черными глазами, горевшими на бледном, тонком личике, была полна какого-то неизъяснимого очарования. Одета она была с изысканной, утонченной простотой.

Консул и его спутники пошли за интересной парой и видели, как сенатор, перейдя площадь, вошел с дочерью в книжный магазин. Они последовали за ними и, открывая двери магазина, ясно услышали слова сенатора, обращенные к приказчику:

— Почему опять так запоздали венские газеты?

— Из-за снежных заносов, ваше превосходительство.

— Как только они поступят, пришлите мне их непременно, как бы поздно ни было.

Зенндорф воспользовался наступившей паузой, чтобы раскланяться с сенатором и его дочерью и представить своих спутников.

Сенатор с изысканной любезностью обратился к барону фон Сфору.

— Я очень сожалею, барон,  — сказал он по-французски,  — что болезнь дочери лишила меня удовольствия принять вас вчера. Буду очень рад, если вы возможно скорее повторите ваше посещение. Вас я тоже буду рад видеть, доктор.

Барон фон Сфор почтительно поклонился. При всей своей светскости он не нашелся что ответить. Взор его был прикован к стоявшей около старого аристократа прелестной девушке, покрасневшей и опустившей глаза под пламенным взглядом молодого человека.

Видя, что сенатор собирается выйти из магазина, и заметив впечатление, произведенное на его родственника молодой девушкой, Зенндорф решил сыграть роль провидения.

— Не разрешите ли вы нам, ваше превосходительство, пройтись с вами? — обратился он к старику, ответившему нерешительным, но все же любезным «пожалуйста».

Консул и сенатор пошли вперед, доктор Мартенс, Сфор и молодая девушка замыкали шествие.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как на площади раздался странный, резкий свист.

Доктор Мартенс вздрогнул и, извинившись перед своими спутниками, отошел в сторону.

Обождав, пока компания скрылась из виду, он бросился бежать по направлению к городской башне с часами.

Здесь поджидал его оборванный ладзарони, типичный итальянский нищий, и, увидев подходящего комиссара, мигом скрылся за церковью. Доктор Мартенс последовал за ним.

— Господин доктор, она сейчас опять в городе. Губер выследил ее. Мы можем нагнать ее, если поедем к мосту Риальто.

— Все это хорошо, но как? Если возьмем гондолу, то наверняка опоздаем. Она пошла по направлению к кварталу Фреззериа?

— Никак нет. На Марсерио.

Не теряя даром времени, комиссар бросился бежать через площадь. В эту минуту как раз остановился папоретто, этот общественный пароход, плавучий трамвай Венеции. Раздалась команда капитана, и папоретто, взяв еще двух пассажиров, двинулся в путь.

Наконец-то у цели!

Глава VIII

На мосту Риальто не было ни души. Музыка на Пьяцетте отвлекла обычных немногих прохожих. Плохой вечер выдался для торговцев, разбивших вдоль моста свои лавочки.

На земле стояли в ряд горшки и дешевая посуда, за ними висело господское платье, когда-то элегантное и нарядное, грубые женские рубашки, жестяная и цинковая утварь, мышеловки, птичьи клетки и т. д. На мосту Риальто вы можете найти все, что может понадобиться неприхотливому обывателю Венеции.

Доктор Мартенс торопливо вошел в одну из таких лавочек; агент остался стоять в дверях, пытливо поглядывая в направлении города.

По дороге комиссар успел снять с себя галстук, воротник и манжеты. В лавочке он купил за несколько лир простое платье и с разрешения хозяина тут же переоделся. Торговец равнодушно смотрел на всю эту процедуру: видимо, он привык к подобным происшествиям.

Комиссар растрепал прическу, нахлобучил на лоб широкополую дешевую шляпу и, попросив купца сохранить до завтра снятое платье, вышел на улицу.

Никто бы не узнал в рабочем, одетом в простую синюю блузу, элегантного доктора Мартенса, за полчаса перед тем гулявшего на площади Святого Марка в обществе первого аристократа города.

Вовремя окончил он свое переодевание!

Не успел он выйти на улицу, как на темном фоне соседних домов вырисовалась стройная женская фигура и, не замечая обоих мужчин, быстро взбежала по ступенькам моста.

За ней в отдалении, шагах в двадцати, осторожно крадучись и прячась в тени домов, следовал какой-то мужчина.

— Совсем как вчера,  — на ходу прошептал доктору Мартенсу агент Губер,  — она вышла через заднюю калитку, свернула в переулок, обошла почти всю площадь Святого Марка, а теперь, видимо, идет туда же, куда вчера.

— По дороге ничего особенного не случилось?

— Нет, ничего.

Доктор Мартенс молча кивнул и быстрыми шагами пошел вперед: в беспорядочном клубке узких улиц и переулков каждую минуту можно было потерять женщину из вида.

Минут десять продолжалось это преследование; женщина снова свернула направо, в узкий переулок, имевший не более двух метров в ширину.

Прежде чем комиссар успел добежать до угла, она исчезла!

Две-три неясные фигуры попались им по дороге; из-за угла несся им навстречу глухой, смутный гул.

Подойдя ближе, они увидели небольшую харчевню с вывеской, прочесть которую им не удалось ввиду окончательно наступившей темноты.

— Она должна быть здесь, Губер, взгляните-ка. Если через пять минут вы не выйдете из трактира, значит, вы нашли ее, и я приду к вам.

Губер направился в трактир, а через пять минут туда вошел и доктор Мартенс.

В лицо ему пахнул противный запах прогорклого сала. Воздух был пропитан махоркой и запахом трески — главной пищи бедного итальянского люда. Несколько подозрительного вида субъектов сидели за столами перед глиняными кружками. На полу валялись тыквенные семечки. Было шумно, ругань висела в воздухе. Каждую минуту кто-нибудь из присутствующих ударял кулаком по столу, так что стоявшая на нем посуда звенела и подскакивала.

Около самой двери комиссар увидел своего агента. В нише, за другим столиком, сидела женщина, видимо, погруженная в глубокую задумчивость. Время от времени она бросала взор на дверь.

Хозяин подозрительно оглядел вошедшего комиссара и поставил перед ним кружку кислого красного вина.

В последующие несколько минут не произошло ничего знаменательного, и комиссар имел время хорошо разглядеть свою соседку.

Она, видимо, сильно волновалась и часто с напряженным ожиданием взглядывала на дверь.

Доктор Мартенс в первый раз видел баронессу. На тонком овальном лице сверкали громадные черные глаза. Она откинула назад вуаль, так что ее густые роскошные волосы были на виду. С боков волосы придерживали маленькие черепаховые пряжки, вроде той, которую комиссар нашел в кучке сора в пустой квартире.

Пристально всматривался доктор Мартенс в черты баронессы, стараясь что-нибудь прочесть на ее лице. Но в нем не было ничего грубого, а тем более преступного. Оно было грустно и очень бледно. Горе выражали большие черные глаза, беспокойство и напряженность читались в ее позе и всей ее фигуре.

Прошло еще несколько минут. Вдруг раздалось мяуканье кошки.

Комиссар переглянулся с Губером. Это был сигнал агента, сторожившего на улице.

Дверь отворилась, и в харчевню вошел стройный белокурый мужчина с усталым, мятым лицом и светлыми усами, беспорядочно нависавшими на рот. Он производил впечатление человека сильно уставшего, но держался прямо, с какой-то странной выправкой.

Он подошел к сидевшей в нише женщине и поздоровался с ней. В его поклоне не было ни наглости, ни неуклюжести человека, не знакомого со светскими манерами. Совсем наоборот: его поклон был безукоризнен, и это не укрылось от зоркого взгляда доктора Мартенса.

Баронесса молча кивнула, предоставляя незнакомцу начать разговор. Тот бросил испытующий взор на соседний столик и, убедившись, что сидевшие за ним оживленно беседуют, вполголоса спросил:

— Принесла?

Новый кивок был ему ответом.

— Сколько?

— Столько, сколько ты требовал.

— Давай сюда.

— Имей терпение. Мне нужно поговорить с тобой. Должно же это когда-нибудь кончиться… Мне нужен покой… Выслушай меня. Сколько тебе нужно, чтобы…

Она понизила голос до шепота, так что комиссар, как ни напрягал слух, не мог уловить ни слова.

Зато ответ незнакомца прозвучал весьма отчетливо.

— Сколько нужно? Скажем, тридцать тысяч крон. Ты сама знаешь, что это цена невысокая. Я мог бы получить вдвое больше, если бы тот вечер не спутал мне все карты.

Баронесса содрогнулась.

— Не говори об этом,  — простонала она.

Она провела рукой по глубоко запавшим глазам и устремила неподвижный пристальный взор перед собой… Прошло несколько минут…

— Значит, решено, тридцать тысяч крон,  — заговорила она снова, справившись со своим волнением.

— Да, но имей в виду, что я не уступлю ни одного келлера.

— Разве ты не боишься, что я донесу на тебя? — после короткого молчания спросила она.

— Какие глупости! Ты прекрасно знаешь, что одного моего слова достаточно, чтобы разбить счастье всей твоей жизни. Себя ты способна еще, пожалуй, принести в жертву, но не семью!

— Я уплачу деньги,  — беззвучно прошептала она.

— Вот и великолепно! Сегодня я еду в Вену и как только получу деньги, привезу или пришлю через указанное тобой доверенное лицо то, что ты желаешь. А теперь давай мои четыре тысячи крон! Я не могу терять время даром.

Доктор Мартенс уже несколько минут не спускал глаз с мужчин, сидевших за соседним столиком и наблюдавших за интересовавшей его парой. При виде денег, которые баронесса быстро передала незнакомцу, они многозначительно переглянулись. Один из них, со шрамом от ножевого удара на щеке, поднялся с места и быстро зашагал к выходу.

Между тем незнакомец, обменявшись с баронессой еще несколькими фразами, в свою очередь встал, поднял воротник пальто, надвинул на самые глаза мягкую широкополую шляпу, бросил на ходу хозяину лиру за вино и закуску и, отвесив молодой женщине такой же изысканный поклон, как и при входе, торопливо вышел из харчевни.

Выйдя на улицу, он пошел к железному мосту, расположенному в северном направлении. Агент Крафт, стороживший у трактира, незаметно последовал за ним.

Минутой позже из-под ворот вынырнула темная мужская фигура и в свою очередь устремилась за незнакомцем.

Между тем баронесса, не имея надобности дольше оставаться в харчевне, вышла на улицу. За ней по пятам шли и парни, наблюдавшие весь вечер за ее совещанием с неизвестным.

— Дайте-ка мне ваш револьвер, как только мы будем на дворе,  — шепнул своему агенту доктор Мартенс.  — Он нам сегодня пригодится.

Они поспешно вышли из трактира и бросились бежать по направлению к мосту Риальто, но не успели они пробежать и двух-трех переулков, как до слуха их донесся отчаянный крик.

Они бросились на зов. Переулок за переулком, улица за улицей, добежали они наконец до узенького прохода, где, наклонившись над упавшей на землю женщиной и осыпая ее ударами, возились двое мужчин.

Доктор Мартенс и агент схватили негодяев за шиворот и оттащили их от несчастной, лежавшей, по-видимому, в глубоком обмороке.

Сверкнули ножи…

С проклятием бросился один из негодяев на доктора Мартенса, но хладнокровно направленный на него револьвер заставил его отшатнуться.

Он отскочил от комиссара и пустился бежать со всех ног.

Между тем второй хулиган тоже выхватил нож, стараясь ударить агента Губера. Ему удалось ранить своего преследователя в руку.

С легким криком выпустил тот парня, который, видя бегство своего приятеля, недолго думая, последовал его примеру.

Агент Губер хотел было броситься за ним, забыв про свою рану, но комиссар остановил его:

— Оставьте его, пусть улепетывает. У нас тут есть более важное дело.

Его перебил звук выстрела, раздавшийся со стороны железного моста. За первым выстрелом последовал второй…

Доктор Мартенс наклонился над баронессой, лежавшей на земле без признаков жизни.

Глаза ее оставались закрытыми, лицо было мертвенно-бледно, уголки рта болезненно сводило…

— Барышня, барышня,  — позвал ее комиссар.

Губы открылись, но не проронили ни звука.

— Знать бы, где тут найти доктора или по крайней мере аптеку. Мне не хочется звать на помощь… ее здесь легко узнают. Губер, посмотрите, пожалуйста, нет ли поблизости гостиницы или постоялого двора.

— Я вижу свет,  — крикнул агент, добежав до угла улицы,  — здесь есть гостиница для приезжих.

— Хорошо. Мы должны доставить туда баронессу. Можете вы мне помочь?

— Справимся как-нибудь.

Комиссар приподнял баронессу под руки, агент помогал ему, насколько позволяла раненая рука. Таким образом дошли они со своей ношей до дверей гостиницы, где хозяин встретил их далеко не дружелюбно.

Доктор Мартенс, владевший итальянским языком, объяснил ему, в чем дело.

— Мы нашли эту женщину в обмороке на улице,  — сказал он,  — позовите скорей доктора и отведите нам комнату.

С этими словами он протянул хозяину бумажку в десять лир.

Вид денег совершенно успокоил того. С подобострастным видом побежал он на первый этаж, отворил низенькую дверь и попросил посетителей войти.

— Я сейчас сбегаю за врачом. У меня тут есть приятель, доктор Сарто, которого я могу вам рекомендовать. Он сейчас находится в кофейной у моста Риальто. Через несколько минут он будет здесь.

С этими словами он вышел из комнаты, пахнувшей салом и рыбой и отличавшейся более чем сомнительной чистотой.

Доктор Мартенс положил баронессу, все еще остававшуюся без чувств, на диван. Девушка принесла свежей воды и нюхательного спирта и принялась растирать ладони и виски больной.

Между тем агент Губер обмыл свою рану холодной водой. Она, к счастью, оказалась не особенно глубокой. Губер изорвал на бинты носовой платок и с грехом пополам сделал себе перевязку.

— Ах, господин комиссар, чуть было не запамятовал. Я вырвал у парня из рук какую-то вещицу. Он, наверное, украл ее у барыни.

С этими словами он подал доктору Мартенсу небольшой медальон.

Комиссар открыл его и с криком удивления так и отпрянул назад…

В медальоне было два небольших портрета. Первый изображал капитана генерального штаба австрийской армии, второй — убитого на Грилльхоферштрассе…

Ценная и знаменательная находка!

Как близка должна была быть эта женщина убитому, если носила его карточку постоянно при себе. (Какое еще нужно было доказательство?) Как досталась ей эта фотография? И зачем понадобилось ей бежать так стремительно из Вены, вместо того чтобы поднять шум из-за убийства любимого человека?

Но она не должна знать, что тайна ее стала известна посторонним. Комиссар хотел застать ее врасплох, выступить перед ней с фактами и неопровержимыми доказательствами, под гнетом которых она должна будет склонить голову. Он запер медальон и опустил его в карман молодой женщины, еще не очнувшейся от своего обморока.

Между тем подоспел доктор. Это был старый, болтливый, как почти все итальянцы, человечек. После краткого осмотра он заявил, что положение больной не опасно и что налицо имеется лишь глубокий обморок, вызванный страхом или каким-либо нервным потрясением. «Через несколько минут,  — успокаивал он присутствующих,  — пациентка обязательно придет в себя».

И точно: щеки баронессы понемногу стали розоветь, она несколько раз вздохнула и медленно открыла глаза.

С испугом и удивлением взглянула она на стоявших около нее мужчин. Затем в широко открытых глазах ее отразился глубокий ужас.

Она сделала усилие приподняться…

— Где я,  — пролепетала она, хватаясь за голову,  — что вам всем от меня надо?

— Не бойтесь, барышня,  — успокоил ее доктор Мартенс,  — мы нашли вас в бесчувственном состоянии на улице и доставили сюда, чтобы вы могли оправиться.

Слова эти и особенно обращение «барышня», казалось, немного успокоили баронессу.

— Дайте пить,  — попросила она.

— Полезнее всего был бы стакан хорошего вина,  — заметил доктор.

Комиссар позвал хозяина и спросил, есть ли у него в погребе шампанское.

— Случайная бутылочка,  — услужливо заявил тот,  — недавно у нас свадьбу справляли, так осталась.

— Подайте ее сюда.

Вино подкрепило истощенные силы баронессы. Она встала, привела в порядок свой туалет, надела шарф.

— Мне пора домой. Меня уж и так, наверное, хватились. Долго я здесь пробыла?

— Четверть часа, не больше.

— Значит, еще не поздно?

— Девять часов,  — ответил доктор, посмотрев на часы.

— О, мне надо торопиться. Благодарю вас, за все благодарю, господа.

Она протянула доктору Мартенсу руку и пошла к дверям.

— Извините, барышня,  — остановил ее комиссар,  — я не могу пустить вас одну. Мы с товарищем проводим вас.

— Нет, благодарю вас! Я, право, теперь достаточно оправилась. Я живу тут поблизости. За мостом Риальто. Здесь всего несколько шагов, и я могу смело пройти их одна.

— Послушайте меня, барышня,  — вполголоса проговорил комиссар,  — я очень боюсь за вашу безопасность. Или вы забыли, что было полчаса назад?

— Кажется, на меня напали. Я помню, что двое каких-то людей набросились на меня. И только благодаря вашему вмешательству…

— Я не потому напомнил вам об этом происшествии,  — перебил ее доктор Мартенс,  — чтобы выслушать вашу благодарность, а потому, что негодяи могут повторить свое нападение. Разрешите мне проводить вас до безопасного места, я обещаю вам уйти, как только вы прикажете.

Баронесса в нерешительности оглянулась:

— Право, это… этого не нужно.

— Как угодно, я не хочу навязываться. Но я думаю, что вы ничего не можете иметь против того, чтобы мы с товарищем издали следили за вами.

— Пожалуйста,  — после легкого колебания наконец ответила баронесса,  — но если вы уж так любезны, то давайте отправимся сейчас же, я очень спешу.

Доктор Мартенс предложил баронессе руку и помог ей сойти по узким и ветхим ступеням лестницы.

На улице баронесса несколько раз вдохнула воздух и тяжело оперлась на руку своего спутника.

— Я еще не могу опомниться от страха и я еще не так сильна, как предполагала. Душевно вам благодарна, что вы так заботитесь обо мне. Я не знаю, как бы я без вас справилась.

Медленно двигались они к мосту Риальто. На улице не было ни души. Луна лила с небес яркий свет, на земле летали черные отчетливые силуэты домов.

Агент Губер внимательно оглядывался по сторонам, но нигде не было ничего подозрительного. Однако напуганный недавним нападением, он на всякий случай держал револьвер наготове.

Молча шла баронесса, видимо, погруженная в тяжелое раздумье. Что за человек ведет ее под руку, спрашивала она себя, пугливо поглядывая на своего спутника. Наверно, иностранец, судя по акценту, скорее всего, немец. Он держал себя так корректно и тактично, что взор молодой женщины с удивлением скользил по его скромному, почти убогому костюму.

— Вы, вероятно, проездом в Венеции? — решилась она наконец спросить.

— Да, по делам.

— Где вы живете обыкновенно?

— В Вене.

— В… Вене.

— Ну да. Вам знаком этот город?

— Да…  — после минутного колебания ответила она,  — я там была… в услужении… имела место…

— Вот как! Вы были в услужении… Можно спросить у кого?

— У госпожи… как ее фамилия… Господи,  — засмеялась баронесса,  — да у госпожи фон Зигльгейм.

— Значит, вы говорите по-немецки?

— Немного, недостаточно хорошо, чтобы вести разговор.

Снова наступило молчание. Так дошли они до моста Риальто.

— Теперь мы у цели. Еще раз сердечно вам благодарна. Не будете ли вы так любезны назвать мне ваше имя. Быть может, мне представится случай отблагодарить вас.

— Мое имя Map…с,  — представился комиссар, стараясь выговорить свою фамилию как можно менее ясно.

Баронесса остановилась и протянула руку.

— Могу я в свою очередь полюбопытствовать, кому я имел счастье оказать небольшую услугу?

— Меня зовут Мария Феретти, мой адрес Рива дель Соль, сто тридцать два.

— Не разрешите ли вы мне зайти завтра справиться о вашем здоровье?

— Ах, нет, нет! Пожалуйста! Я… я завтра уезжаю в Туринрано утром… там живут господа, которые предлагают мне место… Поэтому я хотела попросить вас сохранить сегодняшнее происшествие в тайне… Мне это может повредить у новых господ. Некрасиво ведь девушке так поздно разгуливать по пустынным улицам. До свидания, не следуйте за мной, пожалуйста. Мне теперь недалеко… всего несколько шагов до дома. Могут выйти неприятности, если меня увидят так поздно в обществе мужчины!

— Как вам будет угодно. Спокойной ночи! Может быть, до свидания!

— До свидания. Если случай когда-нибудь снова сведет нас, то напомните мне только мост Риальто: этого будет достаточно, чтобы я вас узнала. Еще раз благодарю вас!

Последние слова она, забывшись, произнесла тоном настоящей светской дамы. Даже обычная, салонная улыбка мелькнула на мгновение на ее устах.

Еще раз кивнув комиссару, скрылась она за поворотом улицы.

Комиссар и агент остановились, чтобы обождать, пока стихнут шаги, и убедиться, что никто не следует за молодой женщиной.

— Губер, следуйте за ней незаметно. Вероятно, она направится прямо домой. После сегодняшнего происшествия у нее, я думаю, надолго пропадет охота к приключениям. Но на всякий случай все-таки последите за ней. С этими женщинами ничего нельзя сказать наверно.

— Где я найду вас?

— В отеле.

Агент поспешил за баронессой, а доктор Мартенс кликнул гондолу и приказал везти себя в отель.

Второй агент еще не вернулся. Зато барон фон Сфор был на месте и, не заметив даже перемены во внешности доктора Мартенса, жизнерадостного и восторженного, приветствовал его не менее восторженными словами:

— Говорю вам, доктор, что маленькая Кастелламари самое очаровательное создание на свете!

Глава IX

Когда агент Крафт спустя два часа вернулся домой, он застал доктора Мартенса за составлением отчета для начальника тайной полиции Вурца. Во всех подробностях описал комиссар происшествие у моста Риальто и выражал надежду через несколько дней закончить дело, вызвавшее его в Венецию.

Агент, позванный немедленно к доктору Мартенсу, мог сообщить весьма немногое.

Незнакомец, за которым ему приказано было следить, направился к железному мосту. Здесь на него напал какой-то бродяга. Агент дважды выстрелил из револьвера и обратил его в бегство. Между тем незнакомец бросился бежать к каналу, где его поджидала гондола. Агент дождался возвращения гондолы и узнал от проводника, что барин, которого он вез, успел сесть на поезд в Местр.

Доктор Мартенс составил телеграмму, предупреждавшую полицию Вены о прибытии подозрительного субъекта, и приказал агенту немедленно отправить депешу и донесение.

Когда он на следующее утро спустился в кафе Фабиани, его встретил там барон фон Сфор, сиявший лучезарной улыбкой. На столике около молодого человека лежал огромный букет цветов.

Комиссар отодвинул его в сторону.

— Мой милый барон, вы, кажется, забыли, что мы здесь не для того, чтобы влюбляться, а для более важного дела. Мне вчера не хотелось портить вам настроение, но сегодня вы должны меня выслушать.

— Прошу прощения, доктор, но я должен объявить вам, что со вчерашнего дня совершенно изменил свое мнение.

— Вот как! Можно узнать почему?

— Потому что такое чистое восхитительное существо, как Мария, не может быть сестрой убийцы… Потому что дочь такого благородного человека, как сенатор, неспособна на преступление.

— Я должен попросить вас оставить чувства в стороне, таким путем еще не удалось поймать ни одного преступника.

Комиссар вкратце рассказал барону о событиях минувшей ночи.

— Вы, кажется, собираетесь с визитом к Кастелламари,  — так закончил он свою речь.  — Надеюсь, вы ничего не будете иметь против того, чтобы я присоединился к вам.

На этот раз доктор Мартенс и барон были приняты немедленно.

Лакей провел их по галереям, украшенным мраморными колоннами, и по широкой мраморной лестнице ввел в громадный зал, свидетельствовавший о былом великолепии славного поколения дожей.

Зал этот шел во всю ширину дворца. Стены его были прорезаны большими окнами, выходившими частью на лагуны, частью на Кампиелло. Направо и налево высокие порталы, строго выдержанные в благородном стиле ренессанс, вели во внутренние покои.

Слуга пригласил гостей в маленькую гостиную, стены которой были затянуты старинным тяжелым темно-красным бархатом и украшены фамильными картинами и портретами. Люстры и бра из редкого венецианского хрусталя указывали на утонченную роскошь и вкус.

Около черного мраморного камина сидела Мария ди Кастелламари.

Ее тонкая изящная фигурка в свободном белом платье составляла красивый контраст с почерневшей от времени кожей высокого резного стула. Проникающие через окно солнечные лучи золотили и освещали мягким сиянием всю квартиру.

С очаровательной улыбкой встретила барона Мария ди Кастелламари и извинилась за отца, который должен был присутствовать на заседании.

— Сестре моей со вчерашнего дня снова стало хуже, так что вам, господа, придется удовольствоваться моим обществом,  — заключила молодая девушка.

Не прошло и четверти часа, как доктор Мартенс почувствовал себя лишним: внимание молодой хозяйки было занято исключительно бароном…

Со скуки комиссар принялся разглядывать фамильные портреты и мраморные украшения на стенах.

Рядом с портретом сенатора было пустое место, но нетрудно было догадаться, что здесь еще недавно висела картина.

— Здесь находился, вероятно, портрет вашего брата? — вдруг неожиданно спросил комиссар.

Мария вздрогнула и с испугом посмотрела на него.

— Да… Почему вам пришло это в голову?

— Так… не почему. Нетрудно, впрочем, догадаться, если среди представителей мужской линии вашей семьи недостает одного портрета. Почему вы сняли портрет?

— Так папа велел, после того, как брат…  — Она замялась.  — Как брат влюбился… в эту… особу… из варьете, кажется… С тех пор мы не смели произносить при отце имя брата. Это было тяжелое, грустное время!

Мария снова обратилась к барону. Затеянный комиссаром разговор был ей, по-видимому, тягостен и неприятен.

Видя, что таким путем ему ничего не добиться, комиссар стал обдумывать другой план кампании. Но думать долго ему не пришлось: почти немедленно отворилась дверь и в комнату вошел сенатор.

Он любезно поклонился присутствующим, в особенности барону фон Сфору.

Воспользовавшись случаем, доктор Мартенс попросил разрешения поговорить со стариком наедине.

Тот, видимо, удивился, но, не изменив своему обычному корректному спокойствию, попросил доктора следовать за ним в кабинет.

Здесь он опустился в широкое кресло у письменного стола и жестом предложил доктору Мартенсу занять место напротив.

— Мне хотелось попросить у вас некоторых разъяснений, господин ди Кастелламари,  — начал комиссар.

— Я к вашим услугам, милостивый государь, насколько это, конечно, в моих силах.

— Будьте добры ответить мне на вопрос: были ли вы четыре года назад в Марконе?

— Да, был.

Ответ старого вельможи прозвучал отчетливо и резко. Ничего нельзя было прочесть на его неподвижном, застывшем лице.

— Не помните ли вы человека по имени Бартоломео Джиардини?

При этом имени мрачное лицо старика дрогнуло, точно от скрытой боли.

— Помню,  — по-прежнему отчеканил он.

— Не можете ли вы сообщить мне что-нибудь об этом человеке?

— Он был механиком и работал на вилле, которую я тогда занимал. Больше я ничего не знаю.

— Простите, но я думаю, что ваша старшая дочь, баронесса Штернбург, может дать нам более подробные сведения на этот счет.

— Не знаю. Моя дочь — человек самостоятельный, и я за нее не отвечаю. Прошу вас обратиться к ней непосредственно.

— В таком случае мне остается предложить вам только один вопрос, ваше превосходительство.  — Комиссар вынул из кармана фотографическую карточку убитого Штребингера и протянул ее сенатору.  — Узнаете ли вы Джиардини?

Широко раскрытыми, остановившимися глазами глядел старик на протянутый ему портрет. Несколько минут он молчал, плотно сжав губы.

Наконец он гордо выпрямился.

— По какому праву и с какой целью вы позволяете себе подвергать меня допросу? — спросил он.

Доктор Мартенс тоже поднялся с места. Он видел, что должен открыть карты, ничего не утаивая.

— Я состою полицейским комиссаром в Вене,  — отрекомендовался он с легким поклоном.

— Ах вот что! Полицейский… Можно узнать, что привело вас в мой дом?

— Речь идет о раскрытии преступления. Я обратился к вам, ваше превосходительство, в надежде, что первый гражданин Bенеции не откажет мне в помощи. Нам нужно найти убийцу человека, очень близко стоявшего к вашей семье.

Лицо старого сенатора стало еще мрачнее.

— С чего вы взяли, что… человек этот был близок моей семье? — В вопросе звучала затаенная угроза.

— Если бы, ваше превосходительство, я стал приводить вам все данные, которые имею для этого предположения, то это завело бы нас слишком далеко. Мы можем подтвердить свидетельскими показаниями, что дочь ваша навещала убитого и что его видели за вашим столом в Марконе. Ваша старшая дочь находилась с ним в постоянных сношениях.

Сенатор повернул голову к окну и несколько минут пристально смотрел на лагуны. Когда он снова обратил лицо свое к доктору Мартенсу, тот заметил, что старик был мертвенно-бледен.

— Это портрет Джиардини. Он был сыном друга моей юности и товарищем детских игр моей дочери. Я ничего не имел против того, чтобы они поженились. Что еще вам угодно знать?

— Больше ничего, благодарю вас. Удивляюсь только, ваше превосходительство, как вы мало интересуетесь дальнейшей судьбой этого человека… Бартоломео Джиардини убит седьмого января в Вене!

Лицо сенатора, казалось, побледнело еще больше.

— Молчите,  — хриплым голосом крикнул он,  — я и без вас все это знаю! Не хочу я больше слушать рассказов об этом ужасе… Бартоломео Джиардини был близок сердцу моей дочери, и я любил его… Не смейте касаться ран, которые еще не зажили!

— Простите меня, ваше превосходительство,  — проговорил доктор Мартенс,  — но я по обязанностям своей службы должен касаться вещей тяжелых и неприятных для других. Прошу вас предоставить мне возможность переговорить с вашей дочерью.

— Мета больна, тяжело больна. Волнение может быть для нее пагубно. Как только дочь моя будет в состоянии вас принять, я извещу вас.

— Будьте уверены, ваше превосходительство, что все мои усилия направлены к тому, чтобы пролить луч света на это темное дело. Теперь личность убитого установлена и нам остается найти убийцу.

— Если я в состоянии помочь вам, то вы можете на меня рассчитывать.

Когда доктор Мартенс вернулся в гостиную, он застал молодых людей в уголке за самой оживленной беседой. Они так смеялись, щебетали и болтали, что любо-дорого было смотреть. Нечего и говорить, что они не особенно обрадовались неожиданной помехе, а барон фон Сфор бросил на вошедшего явно недружелюбный взгляд.

Гости простились с хозяином дома, который успел уже вполне овладеть собой и довольно любезно, хотя и холодно, пожал руку доктору Мартенсу. Что касается барона фон Сфора, то он долго и сердечно пожимал руку старого аристократа.

— До вечера, до свидания на площади Святого Марка…  — нежно условились молодые люди.

Когда барон фон Сфор и доктор Мартенс появились вечером на площади Святого Марка, то комиссар был немало удивлен, застав там сенатора ди Кастелламари, который встретил его словами:

— Дочь моя просит вас, если можно, заехать к ней немедленно.

Комиссар поспешно простился с остальной компанией. Гондола быстро доставила его в Палаццо дель Анджело, где его, по-видимому, ждали.

— Вы господин доктор из Вены, которого дожидается баронесса? — осведомился слуга.

Комиссар подтвердил это и в сопровождении слуги, минуя анфиладу комнат, прошел в уютный и изящно обставленный будуар, где баронесса сидела, освещенная неясным светом большой стоячей лампы под кружевным абажуром.

Простое, гладкое английское платье обрисовывало ее стройную фигуру. Пышные золотисто-рыжие волосы были небрежно заколоты и окружали густыми волнами маленькую классическую головку. Держалась она с непринужденной грацией, но в глазах ее, устремленных на доктора Мартенса, было растерянное, вопросительное выражение.

— Садитесь, пожалуйста, доктор. Я слышала, что вы хотели говорить со мной?

Белая тонкая рука протянулась навстречу вошедшему и указала ему на кресло.

Доктор повиновался любезному приглашению; свет от лампы упал прямо ему на лицо.

Ужас отразился в глазах баронессы, и она незаметно отступила на шаг, но быстро овладела собой и опустилась на свое прежнее место, спиной к свету. Только легкая бледность выдавала ее волнение.

Между тем комиссар старался уяснить себе положение вещей.

То, что баронесса немедленно потребовала его к себе, указывало на незаурядную энергию и большую силу воли. Ловкий прием, благодаря которому она могла наблюдать за его ярко освещенным лицом, сама оставаясь в тени, обнаруживал в ней женщину хитрую и не способную растеряться.

Не ускользнул от внимания комиссара и внезапный испуг молодой женщины. Не могло быть сомнения, что она узнала в нем своего спасителя с моста Риальто. Догадывалась ли она о цели его посещения?

Одно лишь можно было сказать с уверенностью: она была добычей не из легких!

Ее высокое положение в обществе, с одной стороны, ум и решительность, читавшаяся в ее глазах,  — с другой, делали ее почти недосягаемой.

— Отец передал мне, что вы хотите задать мне несколько вопросов. Так как я очень интересуюсь делом, которое привело вас в Венецию, то понятно мое желание видеть вас возможно скорее. Прошу вас не стесняться и задать мне все вопросы, которые вы найдете нужными. Я охотно скажу вам все, что знаю.

— Я предполагаю, баронесса, что вам в точности известна причина моего приезда в Венецию?

— Мне говорил о ней отец. В Вене совершено преступление. В убитом опознан мой бывший жених Бартоломео Джиардини. Вам поручено разыскать убийцу, не так ли?

— Совершенно верно. Мне поручено найти лицо, совершившее убийство.

— Ну да. Я так и поняла: вы ищете преступника!

— Это не совсем точно. Убийство ведь могло быть совершено и преступницей,  — заметил комиссар, подчеркивая слово «преступница».

Баронесса с удивлением устремила свои большие глаза на комиссара.

— Разве вы имеете данные для такого предположения?

— Простите, баронесса, до поры до времени это моя тайна.

— Это очень интересно… женщина,  — тихо, как бы отвечая на собственные мысли, прошептала баронесса.  — Что же вам, однако, от меня угодно? — произнесла она затем громко, пристально взглянув на комиссара.

— Прежде всего я попросил бы вас рассказать все, что вам известно о покойном Джиардини.

— Ах, это так немного. Воспоминания счастливого детства,  — голос ее стал тихим и мягким,  — мечты о прекрасном будущем! Игры студеной осенней порой… сказки в детской, когда густели сумерки… Поздние поездки в гондоле по освещенным луной лагунам, прогулки под старыми платанами в парке, в Марконе… Все это не имеет для вас значения.  — Голос ее снова зазвучал решительно, почти резко.  — Он был другом моего детства, и нас связывала любовь. Я мечтала быть его женой. Тут случилась та катастрофа… вы знаете, о чем я говорю… и мы должны были расстаться.

— Вы разумеете арест Джиардини по подозрению в шпионаже?

— Да.

— Значит, Джиардини действительно был шпионом на службе у Италии?

Баронесса гордо откинула назад свою изящную головку и смерила комиссара враждебным взглядом.

— Этого я не знаю. И если бы и знала, то отказалась бы отвечать на подобный вопрос. Несчастного нет более в живых, к чему тревожить его память. Не все ли равно, каким способом он служил своей родине.

— Простите, баронесса, я не задал бы вам этого вопроса, если бы находил его малозначащим. Мы имеем доказательство, что убийство этого человека находится в связи с другим преступлением, в котором замешан шпион.

Баронесса бросила недовольный взгляд на говорившего.

— Надеюсь, вы не хотите этим сказать, что бумаги из стола фельдмаршала Гольмгорста похищены покойным Джиардини,  — холодно произнесла она.  — Бартоломео Джиардини никогда не был вором!

— Удивительно, как вам хорошо все известно!..

— Фельдмаршал Гольмгорст приходится мне дядей, и я много слышала об этом деле. Я повторяю вам, Бартоломео Джиардини не имеет никакого отношения к пропаже документов.

— Вы говорите таким уверенным тоном…

— Я хорошо знала Джиардини,  — пылко возразила баронесса,  — он был горячим патриотом, но человеком порядочным и честным, и никогда не унизился бы до воровства.

— Напрасно вы так горячитесь и волнуетесь, баронесса! Я и не думал обвинять покойного в краже бумаг. Я сказал только, что оба преступления связаны друг с другом. Поэтому я вынужден вторично задать вам вопрос…

— Я уже заявила вам,  — перебила баронесса,  — что ничего не знаю, а если бы знала, то все равно не сказала бы. Значит, бесполезно мучить меня вашими расспросами. Если вам угодно спросить меня о чем-нибудь другом, то я к вашим услугам, но этого обстоятельства я убедительно прошу вас больше не касаться.

— Как вам будет угодно. В мои планы не входит возбуждать в вас тяжелые воспоминания.

Наступила короткая пауза. Молчание нарушил комиссар.

— Конечно, баронесса,  — неожиданно проговорил он беспечным тоном, как бы не придавая значения своим словам,  — конечно, вы стоите совершенно в стороне от всех событий, волновавших последнее время Вену.

— Как мне понимать ваши слова?

— Я хочу сказать, что вы, вероятно, ничего не можете сообщить мне ни об убийстве, ни о похищении бумаг…

— Как вы можете предположить, что я…

— Ничего нет легче. Убитый ведь был вашим женихом. Нам удалось установить, что Джиардини прибыл в Вену за восемь дней до убийства. Затем мы узнали, что он по странному совпадению в день пропажи документов переехал в комнату на Грилльхоферштрассе, где прописался под чужим именем. Ничего нет невероятного в том, что вы имели сношения с вашим бывшим женихом, очутившимся в Вене при таких необычных обстоятельствах.

— Нет,  — взволнованным голосом отозвалась баронесса,  — с того печального происшествия я больше не виделась с Бартоломео Джиардини. Ни разу… ни разу…  — тихо повторила она.

Она умолкла и провела рукой по белому лбу, как бы желая прогнать тяжелые воспоминания. Затем она снова заговорила:

— О его пребывании в Вене я узнала лишь из газет.

Комиссар незаметно усмехнулся… наконец-то он поймал ее!..

— Вы узнали это из газет? Так… можно полюбопытствовать из каких?

— Не помню, из каких именно…

— Простите, баронесса, но в этом вы, наверно, ошибаетесь. Кроме трех сотрудников полиции, ни одна живая душа не знала, что Штребингер и Джиардини — одно и то же лицо. Я сам лишь благодаря показаниям вашего отца мог точно установить тождественность обоих лиц.

— Я хотела сказать, что прочитала в газетах об убийстве,  — проговорила спокойно баронесса,  — а от отца узнала, кто пал жертвой преступления.

— Простите, но это тоже мало похоже на правду. Ваше спокойствие, ясные обдуманные ответы показывают, что вы не находитесь под впечатлением тяжелого известия, полученного всего час назад. Поэтому будьте добры точно ответить мне на вопрос: как и когда вы узнали об убийстве Джиардини?

Мета должна была сознаться, что своим необдуманным ответом поставила себя в весьма затруднительное положение. Но она все-таки попыталась вывернуться.

— Все происходило так, как я вам сообщила. Вообще, я удивляюсь, что вы беретесь судить о впечатлении, которое произвело на меня это известие… Ведь вы меня совсем не знаете, не знаете обстоятельств, которые могли оказать на меня влияние… Разве вам известно, что у меня на душе? Ах, много времени прошло с тех пор, как мы с Джиардини виделись в последний раз!

— Все это весьма возможно, но…

— Кто сказал вам,  — продолжала баронесса,  — что я все еще люблю его? Разве он не мог стать мне безразличным? А может быть, я получила удар в самое сердце! Может быть, во мне кипит буря, которую я хочу или должна подавить!.. Что вы знаете, что вы можете знать?

— Гораздо больше, чем вы думаете, баронесса. Иначе я не был бы в Венеции и не стоял бы здесь перед вами,  — резко подчеркнул комиссар последнее слово.

— Передо мной? В сущности, какое я могу иметь касательство ко всему этому делу? Или вы думаете, что я причастна к обоим преступлениям?

— Имею все основания это предполагать, а после ваших последних ответов даже утверждать!

— Подумайте, доктор… Что вы говорите!.. Если бы ваш вопрос мог быть для меня тягостным или страшным, я бы просто отказалась принять вас. Или, еще проще, уехала бы из Венеции, так что вы об этом и не узнали бы…

— Это совсем не так просто. За вами вот уже пять дней следят мои агенты. Сообщаю это вам, чтобы вы не привели своего намерения в исполнение после нашего разговора!

Баронесса неподвижным, как бы застывшим взглядом смотрела на комиссара.

— Что это… что это… значит?… Почему… на каком основании полиция следит за мной?… Что вам всем… от меня надо?

Комиссар придвинул свой стул к баронессе и пристально посмотрел ей в глаза.

— Мне нужно узнать, почему вы тринадцатого января внезапно покинули Вену? Куда привез вас ваш зеленый автомобиль? Зачем вы прикинулись для света больной, а сами посещали подозрительные харчевни за мостом Риальто, где имели свидание с не менее подозрительными личностями? Что побудило вас передать вчера неизвестному мне субъекту значительную сумму денег? Зачем вы ночью, одетая в платье своей горничной, крадетесь через всю Венецию и играете — не всегда успешно — роль служанки? Но больше всего мне хотелось бы знать, что вы делали и где были двенадцатого января между половиной девятого и половиной одиннадцатого ночи?

— К чему вам все это знать? — дрожащими устами прошептала баронесса, избегая устремленного на нее проницательного взора комиссара.

Комиссар быстро обвел глазами небольшую комнату, в которой они находились. В ней была всего одна дверь, да и та помещалась за ним.

— Потому мне желательно это знать,  — резко и отчетливо ответил он на вопрос баронессы,  — что я имею все основания видеть в вас соучастницу убийства на Грилльхоферштрассе!

Молодая женщина была бледна как смерть…

Она вскочила с места и безумными глазами уставилась на комиссара, не в силах произнести ни слова. Затем она упала в кресло и, закрыв лицо руками, судорожно разрыдалась. Все ее стройное тело содрогалось и трепетало.

Прошло минут десять, прежде чем баронесса овладела собой. Она несколько раз пробовала заговорить, но ее дрожащие губы не повиновались ей. Наконец вперемежку со слезами и рыданиями она произнесла:

— Это ужасно… то, что вы говорите… возмутительно. Я… я способствовала убийству… Джиардини!.. Его… любимого друга… милого товарища… моих детских лет… И это сделала я… я! Скажите мне… кому пришла в голову… эта безумная мысль? Кому?… Кому?

Комиссар видел, что в таком состоянии от баронессы ничего нельзя было добиться. Нужно было прежде хоть на время успокоить ее.

— Не волнуйтесь так, баронесса, прошу вас. Быть может, мы имеем дело с несчастным стечением обстоятельств… Чтобы снять с себя подозрение, вам нужно только обстоятельно ответить мне на несколько вопросов. Но для этого необходимо спокойствие прежде всего.

Баронесса бессильно откинулась на спинку кресла. Голова ее свесилась на грудь.

— Пожалуйста, передайте мне с того столика коробочку,  — тихо попросила она.

Комиссар исполнил ее просьбу, предварительно бросив взгляд на имеющуюся на коробке надпись. В ней были лишь порошки брома. Дрожащими руками вынула баронесса один порошок.

— Не говорите со мной несколько минут… совсем,  — попросила она.

Затем она откинулась в кресле, закрыла глаза и замерла в полной неподвижности. Доктор Мартенс мог поразмыслить обо всем, что ему пришлось видеть и слышать.

Ему было жаль молодую женщину, но что мог он сделать? Она еще не знала самого страшного, а сказать ей об этом он должен, если желает добиться каких-либо результатов. Трудно было желать больших доказательств и подтверждений того, что молодая женщина каким-то таинственным образом связана с совершенным преступлением и всеми силами старается скрыть свое участие. Об этом говорило все поведение баронессы.

Наконец Мета открыла глаза, усталый взор ее скользнул по лицу комиссара.

— Пожалуйста, я к вашим услугам. Сомневаюсь только, чтобы я с полным самообладанием и спокойствием могла отнестись к тому факту, что меня считают соучастницей преступления. Впрочем, постараюсь.

Она замолчала и глубоко вдохнула воздух. Затем она снова заговорила:

— Если я правильно поняла вас, вы спрашивали меня, почему я уехала из Вены двенадцатого вечером? У меня и раньше было намерение навестить родственников. На пятнадцатое у нас был назначен бал, и мне не хотелось его пропустить. Поэтому я и уехала тринадцатого рано утром. Зеленый автомобиль, о котором вы упоминали, следовал за мной до Местра; я приказала его продать, так как здесь не могу им пользоваться. Шофер по имени Шриль вернулся в Вену. Автомобиль следовал за мной, потому что в нем были… некоторые вещи, которые я не могла… не хотела доверить железной дороге. Накануне отъезда я была на маскараде в Софийском зале. Довольно с вас этого?

Комиссар испытывал странное и не совсем приятное чувство…

Он почти вынудил баронессу сознаться, окружив ее сетью неопровержимых фактов и доказательств, и сам же, по непонятному и непростительному легкомыслию, дал ей время собраться с силами и обдумать свои ответы и план защиты.

Остроумно, нечего сказать! Даже бром подал ей собственными руками! Конечно, теперь она все обдумала! То, что она в своем ответе сразу коснулась наиболее существенного и для нее опасного, ясно указывало: дарованные ей несколько минут отдыха она употребила, чтобы приготовиться к защите.

Страшно недовольный собой, он решил идти напролом: будь что будет!

— Нет, баронесса, с меня этого не довольно. Если ваш отъезд вызван лишь соображениями светского характера, то чем объяснить его внезапность и ваше отчаяние в предыдущую ночь?… Даже такому близкому другу, как капитан Фернкорн…

Баронесса встрепенулась.

— Как… и это имя называют? — рассеянно прошептала она.

— Да, и это,  — беспощадно подтвердил комиссар.  — Итак, я повторяю: капитану Фернкорну, от которого у вас нет тайн, вы, конечно, сказали бы о своем отъезде. Тем более если речь шла о простой поездке на бал. Следовательно, ваш отъезд не был заранее обдуманным, а внезапным, вызванным обстоятельствами. Короче, это было бегство.

— Но какие у меня могли быть причины для бегства? Скажите, ради бога, какие?

— Прошу не перебивать. Что же касается зеленого автомобиля, то вы лишь в последнюю минуту решили взять его с собой. У вас уже был заказан извозчик, который должен был доставить вас на вокзал. Вы приказали шоферу ехать за вами следом, после того как прочли в утренних газетах, что зеленый автомобиль замечен в истории убийства. На маскараде вы не были. У вас там было назначено свидание с капитаном Фернкорном. Он ждал вас в фойе, но так и не дождался. Домино ваше нашли на следующий день неодеванным в уборной. Как видите, между вашими показаниями и нашими сведениями существует разногласие, уничтожить которое я поставил себе целью.

Баронесса вдруг как-то странно успокоилась. Видно было, что она напряженно о чем-то думает.

— Постойте! Я не скажу больше ни слова, пока вы не ответите мне на один вопрос: этим и кончается участие капитана Фернкорна в этом деле?

От внимания комиссара, конечно, не укрылось происшедшая в баронессе перемена при одном упоминании имени капитана Фернкорна. Ее точно подменили. Выражение ужаса и какой-то безнадежной надломленности появилось на ее лице и во всей ее фигуре. Видно было, что причастность капитана к этому ужасному делу глубоко ее поразила, глубже, чем она могла дать себе отчет.

Мартенс знал, что за Фернкорном был установлен полицейский надзор, так как молодой офицер состоял начальником штаба фельдмаршала Гольмгорста. Но это было лишь мерой предосторожности со стороны полиции, не более. Надзор вскоре был прекращен, и непричастность капитана к преступлению ясно доказана.

Следовательно, волнение баронессы происходило не из страха за жениха, а скорее от сознания, что Фернкорн знал о ней больше, чем нашел нужным сообщить полиции.

— Насколько я знаю, имя капитана в этом деле не упоминалось. Лично я не говорил с ним. Он не знает ни о моем пребывании в Венеции, ни о моем столь тягостном разговоре с вами.

— Это хорошо… хорошо,  — облегченно произнесла баронесса, точно у нее отлегло от души.

Она глубоко вздохнула, на лице ее появилась энергичная, почти жесткая черточка.

— Слава Тебе, Господи, что этот честный, до мозга костей порядочный человек не впутан в такое дело!.. А теперь вернемся к тому, на чем мы остановились. Полиция ошибается. Правда, я заказала автомобиль в последнюю минуту, но не потому, что успела прочесть утренние газеты, а потому, что только в это утро приняла решение провести всю зиму в Италии. Что я вообще собиралась сюда, я могу доказать вам перепиской с отцом или, если вы и этому не поверите, заказами дорожного платья и прочих необходимых для дороги вещей, которые я не купила бы, оставаясь в Вене. А в маскараде я была, хотя меня и не видел капитан Фернкорн.

Как ни бился с ней комиссар, ему ничего больше не удалось узнать от молодой женщины: она упорно стояла на своем.

Тогда он решил повести наступление энергичнее.

— Не заставляйте меня решиться на крайние меры, баронесса. Не для того я сюда приехал. Я хотел только получить от вас нужные сведения и думал через несколько дней вернуться в Вену. С тех пор как я знаю вашу семью, я рад бы был убедиться, что полиция ошибается. Но я не могу уехать, не узнав ничего положительного.

— Что вы разумеете под словом «положительного»? — робко переспросила баронесса, видимо, испуганная его решительным тоном.

— Личность Джиардини выяснена… разговор теперь будет о вас.

— Опять… значит, вы все-таки думаете?…

— Нет,  — перебил ее комиссар,  — я не думаю больше. Я уверен. Ваши подчас наивные отговорки, противоречия, невероятные объяснения убедили меня в моем подозрении. А что подозрения против вас было сильное, вы ясно видите из того, что венское охранное отделение нашло нужным выслать вслед за вами своих агентов. Может быть, вы хоть теперь скажете правду?

— Вы… говорите… загадками,  — с усилием проговорила баронесса почти беззвучным голосом.  — В чем вы, собственно… обвиняете меня?

— Если вы заставляете меня во что бы то ни стало высказаться до конца, извольте, я обвиняю вас в убийстве Джиардини!

— Меня! — закричала баронесса.  — Вы с ума сошли… Когда… как, каким образом?…

— Как? Выстрелом из револьвера.

— А-а.  — Она схватилась за горло, точно что-то душило ее. Кровь темной волной прилила ей к лицу.  — Это… слишком… Убийца, убийца Джиардини!.. Вы думаете, что я… способна на убийство! Я убила человека предательски, воровски… из-за угла?… Любимого… человека!.. Ведь его жизнь была для меня дороже… моей собственной!.. Я пожертвовала бы всем для него… если бы понадобилось…

— Странная пылкость чувств для невесты капитана Фернкорна.

— Молчите! — дико крикнула баронесса; она была вне себя, глаза ее метали молнии.  — Не втаптывайте хоть это имя в грязь! Джиардини был мне дорог… Это самое… невероятное… самое ужасное… и вы могли предположить… Господи, как я ненавижу вас, задушить могла бы… так ненавижу!

— К делу, баронесса, к делу. Вы признаете себя убийцей Джиардини?

— Нет! — хрипло закричала баронесса.  — Нет… тысячу раз нет!

— Докажите?

— Послушайте… верите же вы во что-нибудь? Ведь и в душе полицейского есть же что-нибудь человеческое!.. Клянусь вам благополучием сестры, жизнью отца, что я не причастна к этому преступлению. Верите ли вы мне?

— Разве дело в том, во что я верю или не верю. Нам нужны доказательства, нам нужны факты, а не чувствительные сцены.

— Вот как! Так моя клятва для вас ничто… Еще бы… клятва убийцы… Что ей стоит произнести ложную клятву, не так ли?… Что ей стоит поклясться жизнью любимых существ, если она не остановилась перед тем, чтобы разрушить жизнь… близкого… человека? Ведь так я говорю, так? Ах, к чему я все это говорю,  — вдруг заметалась она, не в силах совладать со своим волнением и нервно теребя зажатый в руке носовой платок. Слова отрывисто, со свистом срывались с ее дрожащих губ.

Но вот она выпрямилась и с угрозой взглянула на комиссара.

— Что вы намерены предпринять? — спросила она.

Комиссар пожал плечами.

— У меня два выхода,  — вежливо, но твердо проговорил он.  — Дать свисток сейчас же… или уйти. Если я дам свисток, то мой агент, который сторожит внизу, доставит сюда полицейского, а затем мы вас арестуем. Уйти я могу лишь с тем условием, что вы немедленно же уложите свои вещи и вернетесь со мной в Вену, причем бессменное общество мое или моего агента будет для вас обязательно, пока вы не предъявите нам доказательства своей невиновности. Если вы невиновны, то вам нечего бояться предлагаемого путешествия. В случае отказа я буду вынужден, как это мне ни неприятно, прибегнуть к содействию здешних властей.

Баронесса Штернбург раздумывала недолго.

— Не думайте,  — сказала она,  — что я испугалась ваших угроз. Я знаю наверно, что австрийскому полицейскому агенту арестовать дочь первого сенатора Венеции не так просто. Это должно произойти путем дипломатических сношений, и пока не состоится соглашение — вы мне не страшны. Я еду для того, чтобы доказать вам свою невиновность. Но вы должны дать мне два дня.

— К сожалению, не могу.

— Тогда хоть один. Хоть до завтрашнего вечера… подождите…

— Пусть будет по-вашему — до завтра. Но не забывайте, что за каждым вашим шагом будут следить.

— Завтра вечером, не возбуждая ничьих подозрений, я буду на вокзале и передам себя в ваши руки. Я прошу только избежать скандала. Семья будет провожать меня, поэтому не подходите ко мне, пока не тронется поезд. Отец не должен знать, что его дочь… подозревают в убийстве.

— Итак, до завтрашнего вечера,  — поклонился комиссар.

— До завтра.

Доктор Мартенс с легким поклоном вышел из комнаты.

Несколько минут баронесса сидела неподвижно, и торжествующая улыбка скользнула по ее лицу.

— Сутки впереди,  — прошептала она,  — целые сутки!

Глава X

Всю ночь сыщики бессменно дежурили у Палаццо дель Анджело. Никто не мог незаметно войти в дом или выйти из него. Доктор Мартенс, не довольствуясь этим, нанял гондолу и всю ночь ездил по каналу вокруг дворца.

На первом этаже до поздней ночи горел свет. В окне мелькали и двигались какие-то тени. Только около часа во всем доме стало темно, и лишь тогда измученный комиссар решил вернуться в гостиницу, где он с бароном фон Сфор занимали одну общую комнату.

Барон встретил его несколько взволнованный.

— Скажите, бога ради, где вы все время пропадали? Я уже начал беспокоиться. Думал, не случилось ли с вами несчастья. В этой средневековой Венеции ничего нет легче. Ну что? Как все обошлось у Кастелламари?

— Мы завтра уезжаем,  — серьезно ответил доктор Мартенс.

— Мы уезжаем? Как это понимать? Уезжаем мы с вами или вы с баронессой?

— Все трое.

— Значит, вы арестовали ее?

Комиссар пожал плечами:

— К несчастью, это не входит в мои полномочия. Не забывайте, что мы находимся в Италии, то есть на чужой территории. А затем вам ведь известны инструкции, данные мне начальником тайной полиции. Вообразите, что это был бы за скандал, если бы я попросил содействия здешних властей для ареста дочери первого сановника города! Нет, сначала мы должны перевезти ее через границу. Там ей уже не миновать моих рук. Поскорей бы только все это осуществилось! С подобной женщиной надо быть готовым ко всему.

— Вы убедились в ее виновности?

— Она так запуталась в собственных показаниях, что было бы настоящим чудом, если бы она оказалась непричастной к убийству. Одно несомненно: она знает больше, чем все полицейские вместе взятые.

— Не верится мне что-то,  — заметил барон.

— Если бы видели ее сегодня, так поверили бы. Я боюсь только, чтобы она напоследок не сыграла с нами какой-нибудь шутки. Я боюсь даже лечь спать.

Как бы в подтверждение его слов с улицы раздался громкий свист.

— Вот оно! Готово.

Комиссар бросился к дверям и кубарем слетел с лестницы.

Внизу он нашел агента Губера.

— Она пробовала бежать,  — прошептал он.  — Крафт следует за ней по пятам.

— Следует! — раздражительно повторил комиссар.  — Надо было не следовать за ней, а задержать ее. Куда она направилась?

— По старой дороге, к мосту Риальто.

Пароход уже давно не ходил, и, как назло, не видно было ни одной гондолы. Оставался сухопутный путь.

Во весь дух помчался комиссар через площадь Святого Марка к мосту Риальто.

Барон фон Сфор и полицейский агент с трудом поспевали за ним.

Запыхавшись, добежали они наконец до моста Риальто. Прошло пятнадцать минут, полчаса. Никого не было видно!

Агент Губер был послан к Палаццо дель Анджело. Вместо него вернулся второй агент.

Он сообщил следующее:

— Мы с Губером караулили замок, как вдруг увидели, что задняя калитка тихо отворилась и из нее вышла баронесса. Одета она была на этот раз в свое собственное нарядное платье. Внимательно смотрела она по сторонам. Не видя нас, она быстро перешла на другую сторону улицы и, скрываясь в тени домов, миновала Палаццо Бьянко Канелло и вышла на площадь за церковью Святого Марка. На площади она бросилась бежать, видимо, опасаясь встретить знакомых. Тогда я послал к вам Губера, а сам последовал за ней. Около вашей гостиницы она остановилась, бросила взгляд на ваши окна и хотела было обойти отель, но свисток Губера испугал ее. Она оглянулась и бросилась бежать по направлению к дому.

— Значит, она теперь у себя? В этом не может быть никакого сомнения?

— Никакого. Я собственными глазами видел, как она вошла, и не отходил от дверей, пока меня не сменил Губер.

— Значит, мы напрасно волновались,  — проговорил барон.

Комиссар не ответил.

— Не спускайте глаз с замка,  — приказал он агенту,  — особенно утром, в те часы, когда отходит скорый поезд.

Медленно отправились комиссар и барон к гостинице.

Барон молчал.

— Она пробовала бежать, это несомненно,  — продолжал комиссар,  — слишком уж мы ее затравили. Да, с такой женщиной надо держать, как говорится, ушки на макушке.

— Неужели мне придется уехать завтра с вами, доктор? — осведомился барон.

— А вам бы больше хотелось остаться здесь? — усмехнулся доктор Мартенс.  — Впрочем, в вашем положении это понятно! Пожалуй, оставайтесь. Это даже лучше. Но я беру с вас слово, что ваше зрение и слух будут заняты не одной только прекрасной Марией. Вы должны зорко следить за всем, что здесь будет происходить.

Усталые и измученные добрались наши путники до отеля, где им наконец удалось заснуть.

Рано утром на следующий день доктор Мартенс был уже у Палаццо дель Анджело.

Агент дежурил на своем посту, но не мог сообщить ничего нового. Остаток ночи прошел спокойно. Видимо, баронесса не решилась на новую попытку к бегству.

Днем комиссар нанес прощальный визит австрийскому консулу, затем уложил свои вещи и уже готовился отправить их на вокзал, когда ему подали записку от баронессы.

«Любезный доктор,  — писала она,  — согласно условию, я выеду сегодня с поездом, отходящим в восемь часов двенадцать минут вечера. Прошу вас еще раз, не говорите со мной на вокзале, так как мне хотелось бы возможно спокойнее проститься с семьей. Мне оставлено маленькое купе первого класса».

Комиссар пешком отправился на вокзал. Внимательно изучив расписание, он убедился, что скорый поезд на Вену действительно отходит в восемь часов двенадцать минут. Двумя минутами позже шел почтовый в Рим.

Обратившись к начальнику станции с просьбой оставить ему отдельное купе, доктор Мартенс узнал, что места все заняты и последнее купе заказано несколько часов назад сенатором Кастелламари.

Взяв билеты для себя и своих агентов, во избежание лишней проволочки вечером, комиссар вернулся в отель.

Здесь он написал подробную телеграмму начальнику тайной полиции Вурцу, извещая его о своем приезде с баронессой, и сделал агентам необходимые распоряжения и указания.

Губера командировали на вокзал со строгим приказанием идти за баронессой до дверей купе и не отходить от вагона, пока не тронется поезд. Агент Крафт должен был дежурить у палаццо и подать сигнал об отъезде баронессы.

Сам комиссар намеревался наблюдать с другой стороны канала за появлением баронессы и ехать за ней следом.

К половине восьмого все были на местах.

Сквозь легкую дымку облаков виднелся бледный, узкий серп луны, озарявший слабым мерцающим сиянием черную золотистую линию канала.

Было темно и тихо. Мраморные палаццо неясно отражались в темном зеркале вод. Смутными пятнами вырисовывались старинные, многоцветные гербы на фасадах домов. Издали доносилась серенада под мерный шум волн, рассекаемых гондолой. Мягкий тенор с чувством пел знаменитый «Vorrei morir» Тости. Слышались взмахи весел, цветными точками мелькали огоньки фонариков.

На церковной башне пробило три четверти восьмого, а сигнала об отъезде баронессы все еще не было слышно.

Но вот распахнулись тяжелые двери, ведущие на канал.

Лакей кликнул поджидавшие гондолы, и эхо громко повторило его возглас.

В проеме открытой двери показались четыре фигуры. Комиссар мог отчетливо различить каждую из них. Это были сенатор, баронесса и еще две какие-то женщины. Одна из них почтительно держалась в отдалении: очевидно, это была горничная.

Баронесса обняла сестру.

Лакей разложил ковер по блестящим, сырым ступеням.

Трое из присутствующих сели в гондолу; четвертая женщина вернулась в дом.

Шагах в тридцати за гондолой сенатора следовала гондола комиссара, к которому присоединился агент Крафт.

Почти без шума скользили они по темным улицам Венеции. Только мерные удары весел нарушали тишину, да изредка на поворотах и в опасных местах раздавались предостерегающие возгласы гондольеров.

Но вот в отдалении показался вокзал. Агент дал сигнальный свисток, на который дежуривший на вокзале агент Губер немедленно ответил таким же свистом.

Доктору Мартенсу показалось, что баронесса вздрогнула и обернулась.

Он приказал гондольеру ехать потише, так как не хотел встречаться с гондолой сенатора. К тому же, зная, что баронесса находится теперь под надзором агента Губера, он мог дать ей время беспрепятственно проститься с семьей.

Когда гондола комиссара причалила к берегу, доктор увидел сенатора и обеих женщин, оживленно беседующих на пороге зала первого класса.

Агент Губер был на своем посту.

Доктор Мартенс вошел на платформу; часы показывали пять минут девятого.

На двух путях стояли поезда. Поезд, идущий на Вену, стоял на первом пути; для того чтобы попасть на второй — Венеция — Рим, пассажиры должны были перейти рельсы первого пути.

Найти купе баронессы не представляло труда. В экспрессе было всего два вагона прямого сообщения. Когда комиссар хотел отворить дверь первого купе, то увидел, что она заперта; на его вопрос кондуктор сообщил, что купе это заказано сенатором Кастелламари.

Доктор Мартенс встал за колонной против самого вагона. Отсюда ему удобно было наблюдать за баронессой, пока она не сядет в поезд, а там — бегство уже было невозможно!

Между тем большая стрелка вокзальных часов двигалась вперед.

Оставалось всего четыре минуты до отхода поезда, но комиссар не беспокоился: в зале первого класса находился Губер, а у выхода дежурил второй агент.

Прошла еще минута… На пороге зала показалась высокая фигура сенатора, за ним шли две женщины, в отдалении следовал Губер.

Кондуктор торопливо указал компании на заказанное купе.

Не прощаясь с отцом и не оглядываясь, вошла баронесса в сопровождении камеристки в вагон.

На ней был темный английский дорожный костюм и густая вуаль.

Агент Губер, согласно полученным инструкциям, немедленно поместился у выхода вагона; другой агент стал у входа.

За запотевшими стеклами окна, сверкавшими при свете электричества, точно разбитые, мелькало неясно и расплывчато лицо баронессы. Она сняла шляпу. С отца перевела она взор на комиссара. Несколько мгновений она пристально смотрела на него, затем отвела глаза и опустила занавеску.

Комиссар вскочил в вагон.

Мимо агента Крафта торопливо пробежала камеристка баронессы и спрыгнула на платформу.

Почти в ту же минуту раздался свисток, и поезд тронулся.

Доктор Мартенс приказал обоим агентам охранять вход и выход из вагона и, подойдя к купе баронессы, тихонько постучал в дверь.

Ответа не последовало.

Он попробовал отворить дверь: она была заперта изнутри.

Занавески были опущены, но сквозь щелку дверей, при неясном свете фонаря с задернутой синей шторкой комиссару удалось различить фигуру женщины, съежившейся на диване. Лицо ее было закрыто руками, густые золотисто-рыжие волосы слабо мерцали в полумраке. Доктор Мартенс вернулся к себе в отделение и закурил сигару.

Слава богу! Теперь уже ничего не могло случиться. Она в его власти. Наконец-то после всех приключений и волнений он мог спокойно выкурить сигару. На границе все купе будут открыты, а до тех пор он мог не беспокоить баронессу. Пока они на итальянской территории, арестовывать ее не представлялось возможным; к чему же навязывать ей свое общество?

Доктор Мартенс еще раз прошелся по вагону, проверил агентов и заглянул в купе баронессы: она продолжала сидеть в той же позе, не шевелясь.

На дворе стояла непривычно холодная для Италии ночь. Они ехали по мосту, соединяющему плавучую Венецию с твердой землей. Направо и налево виднелись контуры лагун, казавшихся при слабом сиянии месяца туманными пятнами. Вот изменился стук колес: поезд съехал с моста и шел по твердой земле. Сказка Венеции осталась позади… Сквозь замерзшие рисунчатые стекла еще некоторое время мелькали огоньки… Затем густая тьма непроницаемой пеленой окутала равнину. Однообразное пение колес успокаивало и убаюкивало…

Комиссар с довольной улыбкой откинулся в угол дивана, ничто больше не смущало его покой.

В Тревизо к нему в купе сели несколько пассажиров.

Посмотрев по расписанию время прихода в Понтафель и приказав разбудить себя за четверть часа до остановки, он расположился на ночлег. В теплом купе с мягкими, уютными диванами он как-то сразу почувствовал, что сильно устал. Его клонило ко сну.

Задачу свою он выполнил блестяще: баронесса была в его руках.

Доктор Мартенс закрыл глаза и крепко заснул.

Он не знал, долго ли ему пришлось проспать, помнил только, что его разбудило чье-то прикосновение к плечу.

— Пора,  — шепнул ему агент Губер,  — сейчас подъезжаем. Она тоже собирается.

Комиссар протер глаза и быстро вскочил на ноги.

Занавески соседнего купе были плотно закрыты. В окне можно было разглядеть тень женщины. По-видимому, она готовила вещи для таможенного досмотра.

Поезд замедлил ход. В окнах замелькали сигнальные огни. Раздался пронзительный свисток, и поезд с грохотом остановился.

Первыми вышли из вагона полицейские агенты и заняли указанный им наблюдательный пост.

В коридоре вагона остался доктор Мартенс…

Двери купе распахнулись. Пассажиры спешили со своими вещами на таможенный досмотр.

Дверь купе, занятого баронессой, тоже не замедлила отвориться… и комиссар в ужасе и недоумении отпрянул назад.

Совершенно незнакомая женщина с темными волосами, в сером дорожном костюме вышла ему навстречу.

Откуда взялась эта незнакомка? Разве баронесса ехала не одна? Или она осталась в купе?

Незнакомка, не обращая внимания на комиссара, прошла к дверям. По дороге она обратилась с каким-то вопросом к одному из пассажиров. Агент Крафт беспрепятственно выпустил ее из вагона.

Расталкивая пассажиров, бросился доктор Мартенс к купе баронессы и изо всех сил толкнул раздвижную дверь.

Купе было пустым!.. Чемоданы чинно лежали на диване…

Это превосходило все, что могла создать человеческая фантазия!.. Ведь незнакомка, только что вышедшая из вагона, была не баронесса, это он видел ясно…

Конечно нет! Это было совершенно невозможно! Ведь он смотрел ей в лицо, слышал ее голос!.. Это была не баронесса!

Значит, незнакомая женщина была ее сообщницей.

Комиссар бросился к дверям.

— Куда девалась незнакомка?

— Какая незнакомка, господин комиссар? — с недоумением спросил агент Губер.

— Высокая черная женщина… Напрягите свою память, Губер! — крикнул комиссар.

— Господин доктор, я пропускал только посторонних… я не знаю, о ком вы изволите говорить,  — лепетал сбитый с толку агент.  — Баронессы я не видел!

Комиссар бросился в таможню. Ничего!

Он обыскал буфет… Все напрасно!

Высокая черная женщина как в воду канула…

Венский экспресс стоял в Понтафеле сорок минут. Сорок минут пребывал комиссар в состоянии мучительной тревоги, бессильной ярости, униженного самолюбия.

Он никак не мог примириться с мыслью, что в последнюю минуту рухнули результаты трехнедельной тяжелой работы. Он мог преодолеть любые трудности, был готов к самой упорной борьбе, но что его так проведут — этого он не ожидал. Что теперь делать?

Баронесса ускользнула. В этом, увы, не могло быть сомнений. Приходилось считаться с печальной очевидностью. Он в бессильной ярости сжал кулак. И это случилось… с ним!.. Женщина, которую он так тщательно стерег, была незнакомой, вероятно, подкупленной баронессой особой! Он казался сам себе каким-то жалким дураком.

Но как они все это проделали? Ведь он в Венеции своими глазами видел баронессу в окне вагона.

Даже незнакомку он не мог, не сумел задержать. Она, конечно, не теряла времени и находится уже на итальянской земле. У него опустились руки. Его, опытного комиссара, провели, как новичка, как последнего мальчишку. И кто же — женщина!

А баронесса! Сидит себе в безопасности и посмеивается над ним.

Он заскрежетал зубами…

Что делать? Что делать?

Обратиться к итальянским властям? Пойти на скандал, которого его так просили избегать?

Вернуться в Вену и явиться к начальнику тайной полиции с повинной: так, мол, и так, меня одурачила женщина, прошу принять мою отставку — я неспособен продолжать службу.

Опустив руки в карманы зимнего пальто и нервно сжав кулаки, шагал он взад и вперед по платформе.

К нему подошел кондуктор.

— Извините, барин, не вы ли будете доктор Мартенс из Вены?

— Да, я.

— Вот вам письмецо.

— От кого?

— Барыня, которая ехала в купе рядом с вами, приказала передать вам его, когда мы будем в Понтеббе.

Лихорадочно разорвал комиссар конверт и прочел:

«Многоуважаемый доктор, очень сожалею, что мне пришлось преподнести вам этот маленький и неприятный сюрприз. Но иначе я поступить не могла. Во время нашего последнего свидания я просила вас дать мне два дня отсрочки, но вы не пожелали оказать мне эту любезность. Поэтому мне ничего не оставалось, как прибегнуть к обману, как это ни противно моей натуре и моим убеждениям.

Не трудитесь меня искать. Через два, самое большее три дня я тем же поездом, которым должна была ехать сегодня, прибуду в Понтафель.

Венские власти мне не страшны. Я сдержу свое слово, так как больше заинтересована в открытии преступления, чем вы даже можете предполагать.

Еще раз простите, что мне пришлось прибегнуть к мерам, крайне мне неприятным. Я была к тому вынуждена.

М. Шт.».

Комиссар дважды прочел письмо и яростно смял его в руке. Наивно, нечего сказать. Его, кажется, считают за круглого дурака, если могут думать, что он хоть на минуту поверил этой записке.

Надо было действовать не откладывая. Второй раз не удастся обойти его!

Он справился у начальника станции, в котором часу пойдет поезд в Венецию. Ответ был неутешительный: завтра в шесть часов утра.

Он топнул ногой. Вот не везло-то! Он был обречен на шесть часов, долгих, ужасных шесть часов бездействия. Ехать в Венецию в экипаже нечего было и думать! Эту ночь приходилось провести здесь, в томительном ожидании.

Тем самым баронесса выигрывала двенадцать часов. Она легко могла доехать до какой-нибудь гавани и сесть на пароход, прежде чем он сдвинется с места.

Комиссар справился в расписании о времени отбытия трансатлантических пароходов.

Утром рано пароходы отходили во все части света из Генуи, Венеции, Бриндизи и Триеста. След окончательно терялся…

Комиссар послал телеграммы во все приморские города, прося местную полицию задержать женщину, похожую по приметам на баронессу. Имени ее он из предосторожности не называл.

Затем он приказал принести багаж баронессы и в присутствии своего коллеги, местного представителя австрийской полиции, вскрыл ее чемоданы. Помимо белья и прочих мелочей, нашел он золотисто-рыжий парик, дорожную шляпу с густой вуалью и темный английский костюм, тот самый костюм, в котором он своими собственными глазами видел баронессу на вокзале в Венеции.

Прежде чем расположиться на ночлег, он дал подробную телеграмму начальнику тайной полиции Вурцу, в которой чистосердечно все рассказал и просил дальнейших инструкций.

Между тем несчастные агенты сидели, прижавшись друг к другу, на лежавшем на платформе багаже. Венский экспресс давно уже ушел, когда доктор Мартенс вспомнил о них и приказал следовать за ним в находившуюся против вокзала гостиницу. Здесь он велел приготовить две комнаты.

Долго ворочался он в постели, пока наконец не заснул тяжелым, беспокойным сном.

С рассветом он уже снова был на ногах и, не позавтракав даже, побежал на станцию.

— А я только что хотел к вам посылать,  — встретил его начальник станции,  — вам есть телеграмма из Вены.

Она была коротка.

«Случившееся предвидел. Оставайтесь на границе. Буду завтра утром. Баронессу найдете скорее, чем думаете.

Вурц».

В безмолвном недоумении глядел комиссар на полученную депешу.

Глава XI

Где же тем временем находилась баронесса? Каким образом удалось ей обмануть бдительность комиссара и бежать?

Пока доктор Мартенс ломал себе голову над разрешением этих вопросов, баронесса сидела, забившись в угол вагона третьего класса почтового поезда Венеция — Рим.

Никто ее не узнал! Надвинутый на золотистые кудри черный парик, загримированное лицо, простое платье и большой платок изменили ее совершенно. Никому бы не пришло в голову, что эта женщина та самая светская львица, которая принимала у себя в салоне родовитую венскую аристократию.

С памятного посещения доктора Мартенса, посещения, закончившегося таким тягостным образом, в голове баронессы была только одна мысль, одно стремление — бежать.

Она знала, что осуществить это не так-то легко.

За каждым ее шагом следили. Спасти ее могла только безумная смелость.

Она решила посвятить в свой план преданную горничную и спросила, готова ли та вместо нее ехать в Понтафель.

Фигуры обеих женщин были похожи. Рыжий парик и соответствующее платье должны были довершить сходство.

Девушка согласилась тем охотнее, что баронесса растолковала ей полную безопасность этой поездки, а обещанная щедрая награда обеспечивала ей безбедное существование с ее возлюбленным — гондольером, находящимся на службе у маркиза Кастелламари.

Вот в чем заключался план баронессы.

Она хотела поехать на вокзал, одетая в платье своей служанки.

Она знала, что римский почтовый поезд отходит лишь двумя минутами позже венского экспресса, и надеялась в обычной суматохе, царящей перед уходом поезда, поспеть попасть на римский поезд.

Ночью она переодела Мариетту, так звали горничную, и ночью же был сделан первый опыт: девушку послали на улицу.

К своей великой радости, баронесса увидела, что агенты тотчас последовали за Мариеттой.

Следовательно, вечером, при свете электричества, ошибка с их стороны была еще более вероятна.

Целый день билась она с девушкой, заставляя ее повторять все подробности плана. Мариетта должна была закрыть дверь купе, перед Понтеббой снять парик, сменить платье, как ни в чем не бывало пройти мимо полицейских и немедленно перейти итальянскую границу.

Здесь она была в безопасности.

Настал наконец тревожный час. Баронесса знала, как много она ставила на карту, и напрягала всю свою силу воли и умение.

С сенатором и Мариеттой поехала она на вокзал. С бьющимся сердцем ждали все трое наступления решительной минуты.

В зале первого класса обе женщины заметили, что за ними наблюдает какой-то человек. Но то особое внимание, с которым он следил за каждым движением Мариетты, убедило их, что он принимает ее за баронессу.

Теперь оставалось одно — выдержать встречу с доктором Мартенсом.

При выходе на платформу баронесса с тревогой скользнула взглядом по длинному ряду провожающих, но только около самого вагона заметила комиссара. Он стоял почти закрытый колонной.

Быстро вошла она за Мариеттой в вагон, неся за ней плед и корзинку.

В купе она сорвала с себя черный парик, быстро стерла грим приготовленным полотенцем, подошла к окну, кивнула отцу и пристально сквозь заиндевевшее окно посмотрела на комиссара.

Когда она увидела, что он наконец садится в вагон, она вышла из купе, стараясь быть к нему спиной, и прошмыгнула, закутавшись в платок, мимо полицейского агента.

Агент Губер, мимо которого ей пришлось пройти, не обратил на нее внимания, так как ни на секунду не заподозрил в ней баронессу.

В момент отхода поезда баронесса быстро перебежала рельсы и скрылась в вагоне третьего класса римского почтового поезда.

В местечке Сан-Себастьяно она сошла и, стараясь не привлекать внимания, смешалась с толпой пассажиров. Толпа вынесла ее за ворота. Она не помнила, как протянула контролеру билет, как очутилась на улице.

Пройдя несколько шагов, она наняла извозчика и вернулась на станцию, чтобы продолжать свое путешествие с поездом десять пятьдесят. Она взяла билет до Чинчио, маленького местечка в окрестностях Сан-Себастьяно, и снова поместилась в третьем классе, среди мужиков и крестьян.

Через полчаса поезд остановился в Чинчио.

Кондуктора, отбиравшего на маленьких станциях билеты, не было видно. Вероятно, он предпочитал обязанностям службы пребывание в каком-нибудь трактире. Этим обстоятельством воспользовалась баронесса и, никем не замеченная, вышла со станции.

Не раздумывая долго, пустилась она пешком по глубокому снегу и скоро вышла на проселочную дорогу. Но она не пошла по направлению к городу, а свернула в обратную сторону и храбро зашагала по занесенному снегом широкому полю.

Шла она не меньше часа, пока наконец перед ней вынырнула из тумана какая-то серая масса, оказавшаяся жильем.

На первом этаже, находящемся почти вровень с землей, еще горел свет. Она подошла к освещенному окну и постучала.

Послышался звук приближающихся шагов, и чья-то сморщенная щека прижалась к оконному стеклу.

Мутный взгляд подслеповатых глаз устремился на баронессу, и старческий голос произнес:

— Кто там?

Баронесса не отвечала и сделала подошедшей старухе какой-то знак.

Та отворила форточку и, приставив губы к самому отверстию, спросила:

— Что вам здесь нужно?

Баронесса наклонилась к старухе.

— Это я, Мета,  — быстро прошептала она.  — Отвори поскорей черную дверь, и ради бога, не шуми! И приготовь свет!

При звуке знакомого голоса старуха вздрогнула и, пробормотав удивленно «Дио тио»[1], скрылась в комнате.

Баронесса обежала вокруг дома. У открытой двери ее поджидала старуха.

Ощупывая впотьмах дорогу, прошла баронесса по коридору в маленькую низкую комнатку и, обессиленная, опустилась в кресло, которое старуха заботливо придвинула к камину. Видно было, что молодая женщина здесь дома и все ей знакомо и привычно.

— Завесь окна, Бригитта, прежде чем зажигать огонь.

Маленькая лампа вскоре осветила комнату, и баронесса могла лично убедиться, что со двора ничего не могло быть видно сквозь густо завешенные окна.

Молодая женщина сорвала с себя парик и со вздохом облегчения снова опустилась в кресло.

— Принеси мне теплое платье и сухую обувь. Меня знобит.

Старуха заковыляла к дверям.

— Не ходи наверх. Дай мне какую-нибудь старую юбку Мариетты. Наверно, и сапоги здесь найдутся.

— Мадонна тиа,  — залепетала старуха,  — баронесса желает одеть такое тряпье! Да вы и шагу не пройдете в наших грубых деревянных башмаках. Я мигом слетаю наверх и сейчас вернусь.

— Нет, останься здесь,  — решительно приказала Мета,  — я не хочу, чтобы ты зажигала свет наверху. Поживей… подай мне то, что я просила.

При помощи старухи баронесса быстро переоделась.

В камин подбросили дров. Скоро в нем затрещал веселый огонь, освещая старинную мебель, маленькие иконы в углу и распространяя живительную теплоту.

— Теперь приготовь мне чаю,  — сказала Мета.

Пока старуха на спиртовке согревала воду, баронесса погрузилась в размышления, не сводя глаз с ярко горевшего огня. Порой она вздрагивала, и выражение тревоги появлялось у нее на лице.

— Слушай меня внимательно, Бригитта. Никто, ни одна живая душа не должна знать, что я здесь. Понимаешь? Держи язык за зубами. Куда ты меня думаешь поместить?

— Разве вы не желаете занять вашу комнату?

— Опять! Ведь если наверху, в господских комнатах, увидят свет, то завтра же все будут знать, что кто-то из нас приехал! Пойми ты это! Приготовь для меня комнату Мариетты. Я пробуду здесь не больше двух дней. А Мариетту, если она приедет завтра, ты пока поместишь как-нибудь.

— Разве Мариетта завтра приедет? — с обрадованным видом спросила старуха.

— Да, по крайней мере, я надеюсь.

Радость увидеть свое детище заметно оживила старуху. Она быстро вышла из комнаты.

Баронесса слышала, как она топила печку в соседней комнате, зажигала огонь, двигала мебель и всячески проявляла свою активность. Не прошло и четверти часа, как она вернулась и доложила, что все готово.

— Вам надо прилечь, барыня,  — с материнской заботой проговорила она,  — а то вон вы какая бледная да усталая.

Баронесса последовала ее совету. Постель была не из мягких, подушки жестки и грубы, а голова ее полна тяжелых забот, но усталость все преодолела. Ходьба по глубокому снегу вконец истощила силы молодой женщины.

Солнце уже стояло высоко, когда баронесса на следующее утро открыла глаза.

В соседней комнате приготовлен был завтрак.

При появлении баронессы находившийся в горнице седой старик вынул изо рта трубку и низко поклонился молодой женщине.

Мета приветливо кивнула ему:

— Как поживаете? Все такой же бодрый? Жена, вероятно, предупредила вас, чтобы вы не болтали лишнего? Мне нет письма?

— Никак нет. Есть только заказное письмо жене от Мариетты. Она приезжает сегодня днем.

— Слава богу,  — с облегчением вырвалось у баронессы.

— Мариетта просит поцеловать ваши ручки,  — продолжал старик,  — и передать, что все сошло благополучно.

Это известие немного успокоило баронессу, но ненадолго. Она нервничала и едва могла дождаться приезда Мариетты. Но ее тревожному ожиданию все же пришел конец.

Баронесса немедленно заперлась с девушкой и принялась ее расспрашивать. Но та могла сообщить очень немногое.

Из Понтафеля она сейчас же отправилась в Понтеббу. Здесь она остановилась в маленькой гостинице и на следующее утро пешком дошла до соседней станции. В Венеции она пробыла всего час и прямо приехала сюда.

Из Венеции Мариетта привезла телеграмму, полученную на имя баронессы накануне поздно вечером.

«Все устроено,  — стояло в телеграмме.  — Ф. завтра выезжает из Вены и привезет желаемое».

— Слава богу, все хорошо,  — с облегчением вздохнула баронесса.

Но вскоре ею снова овладели мрачные мысли. Целый день просидела она в кресле, задумчиво глядя перед собой.

Бригитта и Мариетта были встревожены не на шутку. Баронессу лихорадило: доктора она звать запретила.

Наконец она позвала к себе старую Бригитту.

— Завтра тем же поездом, которым сегодня приехала Мариетта, приедет сюда господин и будет меня спрашивать. Прибери хорошенько наверху и проведи его в маленькую зеленую гостиную. Вечером я уеду. Ты, Мариетта, не отходи от меня ночью. Ты можешь мне понадобиться. Я чувствую себя нехорошо.

Нечего и говорить, что любопытство обоих стариков было возбуждено сверх меры и они ценой жизни готовы были узнать, что означает таинственный приезд баронессы и ее странное поведение.

За двадцать лет владения сенатора дачей только один раз член семьи Кастелламари был здесь зимой. Старая Бригитта еще помнила ту бурную ночь, когда молодой лейтенант Джиардини Кастелламари приказал впустить себя и вел себя так странно… ни дать ни взять, как теперь баронесса. И тогда, как и теперь, уважение к господам помешало старухе задавать вопросы. Молодого, жизнерадостного лейтенанта видела она тогда в последний раз! Целую неделю скрывался он на даче, затем однажды ночью исчез… чтобы никогда не возвращаться…

И теперь снова происходило что-то похожее на то, прежнее.

Так же таинственно, как и он когда-то, появилась баронесса!..

Только бы на этот раз все не окончилось так же печально, как тогда!..

Но участие и любопытство стариков так и осталось неудовлетворенным. От Мариетты нельзя было добиться ни слова. Баронесса тоже упорно молчала.

Наступило утро второго дня. Баронесса поджидала гостя. Она надела самое красивое из своих летних платьев — других у нее здесь не было. Бледные щеки ее вспыхивали от радостного ожидания.

Гостиную убрали и протопили.

Баронесса стояла у дверей балкона и с нетерпением смотрела на расстилавшуюся перед ней снежную равнину, тянувшуюся до самой станции. Вот наконец на снежной пелене показалась черная точка… вот она приближается… растет.

— Это он! Он! — воскликнула молодая женщина, узнав подъехавший к дому экипаж.

Она сбежала с лестницы, отворила дверь и приветливо закивала.

Экипаж остановился перед домом.

Из него вышел молодой человек с портфелем в руках; за ним последовал какой-то пожилой господин.

Баронесса бросилась обратно в дом, но ее видели и окликнули.

— Мета! — прозвучал резкий, повелительный голос.

С бледным и серьезным лицом подошел к ней приехавший молодой человек.

— Позволь мне сейчас же представить тебе одного знакомого, которому очень нужно с тобой поговорить. Баронесса Штернбург — господин начальник венской тайной полиции Вурц!

Глава XII

Во время пребывания доктора Мартенса в Венеции венская полиция работала не покладая рук. Донесения комиссара были весьма полезны начальнику тайной полиции Вурцу, и он пришел к выводу, что розыски бесполезны, пока личность убитого на Грилльхоферштрассе не будет выяснена окончательно.

Правда, доктор Мартенс добыл весьма веские доказательства того, что Адольф Штребингер и Джиардини — одно и то же лицо, но на этом следы терялись…

Да и кто такой был этот Бартоломео Джиардини? Откуда он взялся? Каким образом попал он в дом сенатора и сделался там своим человеком?

Расследования по поводу этой загадочной личности, предпринятые властями в Марконе, не привели ни к каким реальным результатам. Поверить тому, что Джиардини был женихом баронессы Штернбург, Вурц не мог. Гораздо более вероятным казалось ему предположение, что Джиардини связывали с сенатором общие политические интересы и что баронесса, знавшая об этих сношениях, старалась прикрыть собой отца. Для членов семьи Кастелламари имя Джиардини имело, судя по донесениям комиссара, какое-то таинственное значение.

Если прежде нужно было открыть, кто такой Адольф Штребингер, то теперь предстояло узнать, кто скрывался под именем Джиардини.

Разрешением этого вопроса и занялся Вурц в первую очередь. Несколько раз возобновляли допрос содержателя гостиницы Шнедера. Всем властям в государстве и за границей были разосланы фотографии убитого; искали по тюрьмам, одним словом, пустили в ход все пружины всесильного полицейского аппарата и не добились никаких результатов.

Ночи напролет просиживал доктор Шпехт над шифрованной запиской, найденной у убитого. Если бы удалось понять ее, то тем самым можно было добраться до человека, знавшего о пребывании Штребингера в Вене и, что весьма вероятно, о причинах этого пребывания.

Комиссар перепробовал все известные ему ключи, придумывал сам различные комбинации, но все безуспешно. Наконец ему пришла в голову мысль, что шифр составлен при помощи книги и, таким образом, не может быть разгадан посторонним лицом.

Способ этот очень прост. Ключом служит определенная страница какой-нибудь совместно выбранной книги. Желая прочесть слово или букву, обозначенную цифрой, считают на указанной странице буквы, пока не дойдут до нужного числа.

Но как угадать, какая книга и какая страница в ней служили ключом к таинственной записке?

Осмотр комнаты убитого не дал ничего нового. Кроме старого журнала, да и то принадлежащего хозяину, в ней ничего не нашли. Журнал этот, по-видимому, уже очень давно валялся без употребления и не мог сослужить комиссару никакой службы.

Долго ломал себе голову комиссар над заданной ему загадкой, как вдруг неожиданная мысль сверкнула у него в мозгу. При убитом был найден номер «Городских ведомостей» за двенадцатое января! Не тут ли крылась разгадка?

С одной стороны, с другой, сверху, снизу пробовал комиссар прочесть злополучный листок, но не мог получить и подобия слова.

Наконец при шестой попытке получились буквы:

F.Z.R.Y.K.S.R.

Этот же метод, если читать снизу вверх, дал последовательно буквы:

P.e.f.n.l.o.t.n.

Опять ничего путного!

Комиссар сердито бросил карандаш и задумчиво устремил взгляд в одну точку, как вдруг его почти бессознательный взор остановился на написанных им машинально одна под другой в два ряда буквах:

F.Z.R.Y.K.S.K.

P.e.f.n.l.o.t.n.

Быть может, тут возможны какие-нибудь сопоставления?

Действительно, на этот раз ему посчастливилось. После нескольких неудачных попыток ему пришло в голову читать по букве в каждом ряду. Он начал с первой верхней буквы F, затем взял вторую в нижнем ряду — Е, потом третью в верхнем — Р и т. д. Получилось слово «Фернкорн».

Таким образом прочел он всю записку.

Она гласила: «Завтра вызвать Фернкорна».

Фернкорн! Ведь так звали того капитана, который состоял начальником штаба фельдмаршала Гольмгорста и за которым было установлено наблюдение в самом начале дела.

Что общего мог иметь убитый с этим человеком, неподкупная честность которого была вне сомнения?

Начальник тайной полиции Вурц, к которому обратился с этим вопросом комиссар, пожал плечами:

— Видите ли, милейший доктор, все это дело крайне таинственно. Тут переплетены такие нити, о которых мы, увы, не имеем и понятия. Сдается мне, что нас ждет еще не один сюрприз, да и неприятный к тому же. Во всяком случае за капитаном придется последить. Какую связь все это имеет между собой, мне самому пока не ясно, но связь существует несомненная и даже весьма тесная. В пользу этого говорит, во-первых, то обстоятельство, что покойный Джиардини считался женихом баронессы, которая является невестой капитана Фернкорна. Этим можно объяснить участие капитана в столь странном деле, несмотря на его безупречную репутацию. Но мы должны быть готовы ко всему, ко всяким предположениям и случайностям, и не упускать из вида следующего обстоятельства, весьма подозрительного: у фельдмаршала Гольмгорста были украдены документы во время бала. Кто, как не начальник его штаба, мог знать, что бумаги в то время находились у фельдмаршала? Кто мог указать место, где они спрятаны? Опять-таки начальник штаба, к которому он всегда питал неограниченное доверие. Сопоставьте то, что капитан был в тот вечер среди приглашенных и что в посмертной записке убитого шпиона упоминается его имя, и у вас получится картина, которой отнюдь нельзя пренебрегать! Прибавьте к этому, что, по словам вашего коллеги Мартенса, баронесса была сильно напугана при упоминании имени Фернкорна и стремилась узнать, считает ли его полиция замешанным в этом деле.

Проще всего было бы, конечно, пригласить капитана сюда. Но мне такой шаг представляется опрометчивым. Если Фернкорн в деле не замешан, то мы напрасно оскорбим его и все равно ничего нового не узнаем. Если замешан, то раньше времени вызовем у него подозрения. Вообще надо действовать с большой осторожностью. Как ни мало нам удалось достичь, но и это может быть уничтожено одним неверным шагом.

Вурц немедленно собрался к фельдмаршалу Гольмгорсту и изложил ему обстоятельства дела.

— Милостивый государь,  — возразил ему фельдмаршал,  — за капитана Фернкорна я ручаюсь головой. На свете нет человека порядочнее его. Я не могу допустить, чтобы этот доблестный офицер сошел хоть на дюйм с пути долга и чести.

В эту минуту вошел дежурный адъютант и доложил, что капитан Фернкорн просит разрешения повидать его по служебному делу.

Фельдмаршал извинился перед начальником тайной полиции и вышел в соседнюю комнату. Когда он вернулся, лицо его было серьезным и хмурым.

— Капитан только что попросил у меня трехдневный отпуск для поездки в Италию. Я не вижу причины отказать ему и дал свое разрешение. Завтра днем он уезжает.

— Не спросили ли вы его, ваше превосходительство, почему он едет именно в Италию?

— Как же, спросил. Он ответил мне, что получил от невесты телеграмму с просьбой приехать. Любовная история, как видите, и ничего больше.

— Да, по-видимому! — любезно согласился Вурц и простился.

Итак, он собирался в Италию. К баронессе. Хм! Подозрительно. Значит, Мартенс сильно запугал ее, если она решилась вызвать Фернкорна. Да, но и это не объясняет внезапного отъезда капитана.

Ведь баронесса была испугана и смущена, когда узнала, что имя Фернкорна упоминается в злополучном деле. Чем же объяснить, что она сама вызывает его теперь, находясь под таким подозрением? Сама толкает его в пропасть! Непостижимо! У нее должны быть особые веские причины, заставившие ее забыть все, что она говорила и делала до сих пор, и вызвать его в Италию.

Начальник тайной полиции направился к квартире капитана на Лакгассе.

— Дома капитан? — спросил он открывшую ему горничную.

— Никак нет. Все ушли,  — ответила та.  — Кроме меня никого нет дома.

— Когда он вернется?

— Да через полчасика будет.

— В таком случае я его дождусь.

Девушка отворила дверь и впустила Вурца в комнату капитана.

Вошедший внимательно осмотрелся кругом. Вдруг взгляд его привлек скомканный листок бумаги, лежавший в корзине под столом.

Вурц поднял его и прочел:

«Умоляю приехать немедленно. Нахожусь на вилле. Не забудь пакет. М.».

Вот то, что он искал.

Прождав несколько минут, начальник тайной полиции вышел в переднюю.

— Я зайду позднее,  — сказал он провожавшей его девушке.

— Прикажете передать что-нибудь барину?

— Нет, не нужно,  — ответил Вурц и вышел из квартиры.

Когда поздно вечером Вурц получил от доктора Мартенса телеграмму, извещавшую его о бегстве баронессы, он уже решил сопровождать Фернкорна в его поездке в Италию.

Все-таки все складывалось удивительно своеобразно в этом странном деле! Что за причины побудили баронессу скрываться от полиции? Зачем она так внезапно вызвала капитана? Что за ценный или важный пакет он должен был передать ей?

Поведение капитана ясно указывало на то, что о событиях, произошедших в Венеции, ему неизвестно. Его действия говорили о его непричастности к злополучному делу. Час его отъезда был известен всей прислуге; даже экипаж, который должен был доставить его на станцию, был заказан накануне.

Спокойно сел молодой человек в поезд; спокойно, без малейшего волнения и тревоги взяв билет, Вурц следовал за ним и поместился в том же купе. Денщик внес в вагон чемодан. Спустя некоторое время Вурц завязал с капитаном разговор о пустяках, тот отвечал охотно и непринужденно.

Так незаметно прошло часа два.

Начальник тайной полиции слишком хорошо знал людей, чтобы не видеть сразу, что со стороны капитана не надо было опасаться ни нападения, ни обмана. Конечная цель его путешествия была известна Вурцу: он стоял рядом с Фернкорном у билетной кассы. Проспал он без помехи целую ночь, и только около границы его разбудил кондуктор.

Когда поезд подходил к Понтафелю, начальник тайной полиции еще издали увидел дежуривших на станции доктора Мартенса и агентов и сделал им предостерегающий знак.

Капитан Фернкорн и Вурц остались в купе дожидаться таможенного досмотра, так как кроме ручного багажа у них ничего не было.

При появлении таможенного чиновника капитан без малейшего колебания открыл портфель. Проницательный взгляд Вурца не мог нигде обнаружить таинственный пакет, о передаче которого просила баронесса.

После досмотра оба путешественника отправились завтракать в буфет.

На платформе продолжал дежурить доктор Мартенс. Но так как начальник тайной полиции умышленно избегал его взгляда, то он не решился подойти к нему, а последовал за прибывшими в буфет и уселся с ними за одним столом.

— Сколько времени поезд стоит в Понтафеле? — спросил капитан.

— Сорок две минуты. А вы, вероятно, едете на Майландскую выставку?

— Нет, гораздо ближе. В Чинчио.

— Вот как! Значит, мы с вами попутчики!

При этих словах начальник тайной полиции бросил на комиссара многозначительный взгляд.

— Приходилось вам раньше бывать в Чинчио, капитан? — спросил он после короткой паузы.  — Я совсем незнаком с этой местностью.

— Собственно, Чинчио я сам знаю очень мало,  — отозвался капитан.  — Я был здесь года два назад в имении у знакомых.

— В таком случае вы, может быть, укажете мне, как добраться до виллы сенатора Кастелламари?

Пораженный капитан поднял глаза на говорившего.

— С удовольствием укажу. Поместье сенатора находится в часе ходьбы от станции. В экипаже вы доедете за полчаса. Но разве там уведомлены о вашем приезде? Или вы заказали экипаж? Я сильно сомневаюсь, чтобы в Чинчио мы нашли извозчиков на станции.

— Устроимся как-нибудь,  — ответил начальник тайной полиции.  — Очень вам благодарен за указания. Очень неприятно, если приходится собирать нужные сведения на вокзале.

Вурц снова перевел разговор на общие темы.

Между тем доктор Мартенс незаметно удалился и взял себе и обоим агентам билеты до Чинчио.

Вскоре Вурц встал из-за стола и, проходя мимо комиссара, незаметно сделал ему знак следовать за собой.

Дойдя до залы первого класса, он обернулся и в коротких словах сообщил Мартенсу положение дела.

— Будьте под рукой на всякий случай,  — сказал он в заключение,  — но прошу вас не следовать за нами заметно.

От Понтеббы до Чинчио капитан Фернкорн и Вурц оживленно беседовали. Ловкий полицейский умело выведал у капитана все, что ему было нужно, и вынес из разговора убеждение, что Фернкорн не был осведомлен о действиях полиции и вообще знал много меньше, чем можно было ожидать.

Наконец начальник тайной полиции решил открыть капитану цель своего путешествия.

Случайное замечание Фернкорна пришло ему на помощь.

— Вам, собственно говоря, следовало бы сойти в Местре,  — сказал молодой человек,  — я не думаю, чтобы сенатор зимой проживал на вилле.

— Мое посещение относится не к сенатору, а к его дочери.

— Разве сеньора Мария Кастелламари находится на даче? Не знал!

— Я говорю про другую дочь.

— Вы едете к баронессе Штернбург? — спросил изумленный капитан.

— Да, я должен переговорить с ней об очень серьезных вещах.

Капитан задумчиво смотрел в окно.

— Видите ли, я старый друг семьи Кастелламари,  — после короткой паузы проговорил он,  — и, конечно, очень интересуюсь всем, что их касается. Итак, вы едете в Чинчио? Вам, вероятно, надо видеть баронессу по делу?

— Нет,  — ответил начальник тайной полиции,  — разговор у нас будет частного характера и, к сожалению, довольно щекотливый. Так как вы друг семьи, то, может быть, не откажете сообщить мне некоторые сведения?

— Простите, милостивый государь,  — возразил капитан, закидывая голову назад,  — вы, конечно, поймете…

— Прежде всего,  — перебил его Вурц,  — позвольте мне представиться — начальник венской тайной полиции Вурц.

— Капитан генерального штаба Фернкорн.

Лицо Фернкорна, сверх ожидания, не выражало ни изумления, ни тревоги.

Наоборот, он отвечал спокойно и приветливо.

— Значит, господин начальник тайной полиции, вы желаете видеть баронессу Штернбург по частному и весьма щекотливому делу?

— Совершенно верно, капитан. Дело очень простое. Речь идет о бывшем женихе баронессы, о котором полиции желательно получить сведения.

— Вы хотите сказать о бывшем муже?

— Нет, женихе! Именно женихе.

— Насколько мне известно, баронесса была невестой только барона Штернбурга, за которого потом и вышла замуж.

— Тем не менее это так. По крайней мере, она так говорит.

По лицу капитана скользнула тень. С минуту он колебался, потом резко и прямо задал вопрос:

— Вы в этом уверены?

Начальник тайной полиции молча кивнул.

— С кем же она была обручена?

— С неким Джиардини.

— Графом Джиардини.

— Нет, он не носил титула. Бартоломео Джиардини. Вы, может быть, знали его?

— Нет,  — задумчиво отозвался капитан,  — хотя имя это я слышу не в первый раз. Но оно никогда не произносилось при мне вместе с именем баронессы Штернбург.

— Я думал, что вы знали его, как старый друг самого Кастелламари. Он был другом детства баронессы и обручился с ней четыре года назад в Марконе.

Капитан, точно укушенный тарантулом, стремительно вскочил с места.

— В Марконе! — воскликнул он.  — Действительно, в то время общественное мнение очень интересовалось Джиардини, но нет, нет… это ошибка, этого не может быть… Тот Джиардини, о котором я говорю, был арестован за шпионаж во время маневров, а затем бежал. И это… этот человек был женихом баронессы! Это совершенно невероятно.

— Я не берусь утверждать подобные вещи и говорю со слов баронессы.

Капитан схватился за голову.

— Нет, нет, нет,  — повторял он,  — это невероятно, невозможно. Тут что-нибудь не так… Какое-нибудь недоразумение. Может быть, вы говорите про другую баронессу Штернбург?

Вурц привычно сложил вместе кончики пальцев обеих рук и, тихонько перебирая ими, с поклоном проговорил:

— Баронесса Штернбург, которую я разумею, высокая, стройная женщина с золотисто-рыжими волосами. Живет она обыкновенно в Вене, на площади Шварценберг, и в настоящее время, если мои сведения правильны, считается невестой капитана генерального штаба Франца Фернкорна.

Недовольное и хмурое лицо капитана вспыхнуло.

— Ваши сведения вполне точны, милостивый государь. А теперь мне хотелось бы выяснить, что означает этот разговор или, вернее, допрос. Вы, конечно, неслучайно попали ко мне в купе и предприняли путешествие в Италию в один день со мной.

— Конечно, капитан, конечно! Нам известно, что ваша невеста вызвала вас к себе телеграммой, и как раз в то время, когда ей удалось очень ловко скрыться от преследования полиции.

— Скрыться! От полиции! Что вы хотите этим сказать? Как мне понимать вас? — взволнованно проговорил Фернкорн. — Мне кажется, что тут более уместно другое выражение… моя невеста и вдруг… скрыться от полиции.

— Крайне прискорбно, что мне приходится сообщать вам об этом. Баронесса в сопровождении служащего нашей полиции должна была быть доставлена из Венеции в Вену, но по дороге она самым невероятным образом скрылась из своего купе…

Капитан молчал. Он не находил слов для возражения. Наконец, справившись немного со своим волнением, он решился переспросить Вурца:

— Так ли я вас понял? Мою невесту надо было с полицией доставить в Вену? Неужели она совершила какое-нибудь преступление, раз вы решились ее арестовать?

— Совершила преступление! Это чересчур сильно сказано. Просто мы подозреваем баронессу в соучастии… считаем ее замешанной в одном деле, которым полиция очень интересуется. В Венеции она отказалась отвечать, но выразила согласие поехать с моим подчиненным в Вену. По дороге она самым загадочным образом исчезла.

Капитан все еще не мог совладать с охватившим его волнением.

— О чем же, собственно, идет речь? — медленно и принужденно прозвучал вопрос из его дрожащих уст.

— Об убийстве на Грилльхоферштрассе. Установлена тождественность убитого с известным вам Джиардини. Если Джиардини действительно был знаком баронессе, а это утверждает она сама и ее отец, то ей должно быть известно об этом деле гораздо больше, чем она говорит.

Обезумевшими, ничего не понимающими глазами смотрел капитан на начальника тайной полиции. Затем он пожал плечами и с отчаянием снова схватился за голову.

— Черт меня возьми, если я хоть что-нибудь понимаю. Ну да в Чинчио мы все узнаем. Мета скажет все, что она знает. Я вам ручаюсь за это!

Вдали показалась башня Святого Себастьяна, и поезд остановился у станции, конечной цели их путешествия. Капитан открыл чемодан и вынул из него портфель, положил его около себя на сиденье.

— Даю вам честное слово мужчины и офицера,  — серьезно и выразительно проговорил он,  — что я не знал ничего из того, что вы мне сейчас сообщили. Поэтому я прошу вас поехать вместе со мной к моей невесте и допросить ее в моем присутствии. Я не сомневаюсь в том, что полиция ошибается, но очень хотел бы, чтобы эта ошибка была выяснена при мне.

В течение оставшихся нескольких минут начальник тайной полиции Вурц передал вкратце капитану все обстоятельства дела.

Умолчал он только о двух вещах, во-первых, о том, что баронессу подозревали в убийстве Джиардини; а во-вторых, о том, что дело о пропаже военных документов было тесно связано с печальным эпизодом на Грилльхоферштрассе.

Не подозревая, что сам находится под неусыпным наблюдением своего спутника, представил капитан Фернкорн Вурца своей невесте. Минуту спустя со станции выехал второй экипаж и тоже свернул к вилле. В нем находились доктор Мартенс и оба полицейских агента.

Глава XIII

Начальник тайной полиции вежливо поклонился и с самой любезной улыбкой подошел к баронессе.

— Простите за беспокойство, милостивая государыня. Капитан был так любезен, что поручился мне за немедленный прием. Речь идет о проверке некоторых чисел… о… сущие пустяки… и я вполне понимаю, что вам неугодно было из-за этого предпринимать утомительное путешествие в Вену.

Баронесса уже успела овладеть собой. Всякое отступление было ей отрезано — она это понимала. Понимала она также, что спокойный и сдержанный Вурц чувствовал себя — да и был на самом деле — хозяином положения.

В ней проснулась вновь светская женщина, и, невзирая на важность предстоящей минуты, она решилась отплатить за насмешку той же монетой.

— Я должна, наоборот, поблагодарить вас за ваше посещение, но, право, вы могли бы не трудиться и не беспокоить себя напрасно. Я собиралась сегодня же вернуться в Вену в сопровождении капитана Фернкорна. Будьте уверены, что я, не теряя ни минуты, навестила бы вас в вашей конторе. Будьте любезны войти, господа.

Она сделала приветливый жест рукой.

— Я приготовила легкий завтрак,  — продолжала она, обращаясь к капитану,  — надеюсь, вы не откажетесь разделить его со мной.

Вурц, к которому относились последние слова, молча поклонился.

Мужчины последовали за баронессой в маленькую гостиную второго этажа, где прислуга торопливо ставила на стол третий прибор.

Вурц, большой психолог и знаток человеческой души, остался верен своей обычной тактике и затеял с баронессой и капитаном легкую болтовню, тщательно избегая касаться цели своего приезда.

Мета, повернувшись лицом к окну, пристально смотрела на расстилавшийся перед ней пейзаж. Капитан, по-видимому, чувствовал себя неловко. Один только Вурц с аппетитом поедал икру и паштет из гусиной печени, запивая еду сухим шампанским.

Закуска не была еще кончена, как к вилле подкатил второй экипаж.

— Подкрепление, не так ли? — с принужденной улыбкой обратилась баронесса к начальнику тайной полиции.  — Разве я в глазах полиции являюсь такой уж опасной личностью? Четверо мужчин против одной женщины.

— Простите, баронесса,  — учтиво возразил Вурц,  — женщина всегда опасна, и справиться с четырьмя мужчинами ей не так трудно. Мои помощники приехали сюда потому, что я не мог заставить их дожидаться меня средь чистого поля. Если вы разрешите…

— Конечно, разрешу! Я буду очень рада, если господин комиссар согласится выпить с нами стакан вина.

— Я буду иметь удовольствие лично передать доктору Мартенсу ваше приглашение,  — предупредительно вызвался комиссар и поспешно вышел из комнаты.

Не успела захлопнуться за ним дверь, как капитан вскочил с места и бросился к баронессе.

— Мета, богом заклинаю тебя, скажи мне всю правду. Я не могу дольше выносить неизвестности…

Но баронесса перебила его вопросом:

— Пакет с тобой?

В эту минуту тихонько приотворилась дверь и из-за нее показалась улыбающаяся физиономия Вурца. Он утвердительно кивнул баронессе и успокоительно проговорил:

— Да, господин капитан привез с собой пакет. Но имейте терпение, прошу вас.

Баронесса гневно закусила губы.

— Вы, кажется, подслушиваете?

— Увы! Я все должен видеть и слышать! Это относится к отрицательным сторонам моей профессии.

— Проще было остаться здесь.

— Нет, уважаемая баронесса. Тогда я не знал бы того, что знаю теперь.

— Мне кажется, милостивый государь,  — серьезно и решительно проговорил капитан, обращаясь к Вурцу,  — что пора перестать нам играть в прятки. Может быть, вы будете так любезны обратиться при мне к моей невесте за теми разъяснениями, о которых вы говорили.

— Сию минуту, я к вашим услугам.

Вурц подошел к окну, слегка приотворил его и крикнул:

— Доктор Мартенс, прошу вас подняться сюда. Агентов оставьте внизу.

При появлении комиссара Вурц познакомил обоих мужчин и обратился к баронессе, ответившей со скрытой усмешкой в глазах на поклон доктора Мартенса.

— Прежде всего скажите мне, зачем вы поставили нашего милейшего доктора Мартенса в такое неловкое положение?

Баронесса медлила с ответом.

— Мне очень жаль,  — сказала она наконец,  — что я причинила доктору неприятности, но иначе я поступить не могла. Я просила у него двое суток, он мне в них отказал. Эти двое суток были мне нужны для того, чтобы под защитой мужчины,  — она указала глазами на капитана,  — вернуться в Вену.

— Других побуждений у вас не было? — спросил Вурц.

— Нет.

— Прекрасно. Допустим на минутку, что вы ждали капитана только ради этого. Господин капитан здесь, налицо. Ничто, значит, не может помешать вам сообщить нам то, что вы желали. Итак, к делу! Вернемся к первому вопросу: что вы можете сообщить нам о Бартоломео Джиардини?

— Ничего, кроме того, что уже сказала,  — сухо ответила баронесса.

— То есть я вкратце повторю во избежание недоразумений,  — сказал Вурц, бросая искоса взгляд на капитана,  — вы говорили нам, что в Адольфе Штребингере, павшем от руки убийцы на Грилльхоферштрассе, вы признали Бартоломео Джиардини — друга вашего детства и бывшего жениха, с которым вы разошлись после того, как он был арестован в Марконе за шпионаж.

— Ты была обручена с этим человеком? — воскликнул капитан.  — Говори правду, Мета!

Баронесса тяжело дышала. Видно было, что она из последних сил боролась с обуревавшим ее волнением.

Ее тонкие пальцы судорожно впились в ручки кресла.

— Да,  — с усилием наконец ответила она, и губы ее задрожали.  — Да! Он был моим женихом.

— И я узнаю это только сегодня, при таких ужасных обстоятельствах, Мета! Узнаю от постороннего человека! Ты, значит, лгала мне, лгала! Лгала каждый раз, когда клялась, что кроме Штернбурга не любила ни одного мужчину!..

— Простите, капитан,  — вмешался Вурц,  — разговор грозит принять чересчур интимный характер. У вас впереди будет достаточно времени объясниться с вашей невестой. Теперь,  — продолжал он, обращаясь к баронессе,  — ответьте мне, имеете ли вы какое-нибудь отношение к преступлению?

— Нет, никакого. Я уже говорила об этом доктору Мартенсу,  — отозвалась Мета. Голос ее звучал теперь тверже и спокойнее.

— Я знаю. Но это было до… вашего бегства. Может быть, у вас готов теперь другой ответ. Сорок восемь часов, которые вам были нужны, прошли… Господин капитан, вызванный вами, налицо… За чем же теперь задержка?

— Почему вы предполагаете во мне какое-то двуличие?…

— Вероятно, не без основания,  — сухо заметил капитан.

— Франц!

Боже, как много заключалось в этом коротком крике! Целый мир любви и нежности и горький укор.

Ее темные глаза, только что смотревшие на Вурца с гордостью и даже некоторой жестокостью, устремились с трогательной мольбой на капитана. Тот упорно смотрел в сторону.

— Мне сдается, что по отношению ко мне ты не особенно строго придерживалась истины,  — ответил он наконец.  — Будь добра ответить господину начальнику тайной полиции на его вопросы.

— Итак, я повторяю,  — сказал Вурц,  — вы продолжаете утверждать, что не имеете ничего общего с преступлением на Грилльхоферштрассе?

— Продолжаю,  — холодно ответила баронесса.  — Если против меня говорит случайное стечение обстоятельств, то этого еще недостаточно, чтобы привлекать меня к ответу.

— Конечно! Вам стоит только доказать, что подозрения мои не более как простая случайность, и я не позволю себе дольше утруждать вас.

— Это мне легко будет сделать в Вене.

Тут капитан не вытерпел и вмешался в разговор.

— Я все время слышу о каких-то недоказанных подозрениях. В чем же вы, собственно, подозреваете мою невесту?

— Подозреваете — слишком сильно сказано,  — уклончиво ответил Вурц.  — Мы желаем только получить от баронессы разъяснение некоторых ее поступков.

— Может быть, я могу вам помочь?

— Очень меня обяжете. Не знаете ли вы, например, где находилась баронесса двенадцатого января от восьми до десяти?

— Нет, точно не знаю. Она должна была приехать на маскарад в Софийский зал, но почему-то не приехала.

— Я была там, но, желая сделать тебе сюрприз, надела не тот костюм, который раньше тебе показывала.

— Где же доказательства ваших слов? — спросил Вурц.

— Имейте терпение! В Вене все разъяснится.

— Почему вас так интересует, где была баронесса именно в этот промежуток времени? — осведомился капитан.

— Потому, что как раз в это время было совершено убийство на Грилльхоферштрассе. Убит бывший жених баронессы и, как показало следствие, убит женщиной.

Капитан вскочил с места и глазами, полными ужаса, уставился на начальника тайной полиции.

— Иными словами… вы хотите сказать… это значит, что вы считаете баронессу убийцей Бартоломео Джиардини,  — пролепетал он.  — С ума вы сошли, любезнейший! Ведь только сумасшедший может придумать такую глупость.

Вурц пожал плечами.

— Очень сожалею,  — проговорил он,  — но…

Капитан перебил его и горячо обратился к баронессе:

— Говори же, Мета! Что же ты молчишь? Или тебе нечего возразить на это чудовищное обвинение? Скажи мне правду, чтобы они убедились в своем безумии, Мета! Да скажи хоть слово! Ради бога, говори!

Баронесса молчала, бледная и неподвижная, крепко сжав бескровные губы. Наконец она прямо и смело взглянула в лицо начальнику тайной полиции и торжественно произнесла:

— Беру Бога в свидетели, что я неповинна в этом преступлении. Господин Вурц, разрешите мне сказать несколько слов моему жениху с глазу на глаз, и вы все тогда узнаете.

— Хорошо. Но я ставлю условие!

— Какое?

— Я требую, чтобы этот портфель вы оставили пока здесь, под моим наблюдением.

— Позвольте,  — вмешался капитан,  — в портфеле лежат фамильные документы, совершенно не интересные для посторонних.

— Может быть, не одни документы, а кое-что и поважнее, господин капитан. Баронесса, несмотря на неприятное и тяжелое положение, в которое попала, очень уж большой интерес к ним проявляла и слишком уж настоятельно требовала, чтобы вы их привезли.

Баронесса при этих словах Вурца побледнела и тяжело опустилась на стул. Глаза ее были устремлены на портфель, лежавший на кресле рядом с начальником полиции.

— Продолжаете ли вы настаивать на своем совещании с господином капитаном? — холодно спросил Вурц.

— Нет,  — тихо отозвалась баронесса.

— Может быть, вы разрешите мне сказать вам несколько слов с глазу на глаз? — продолжал Вурц.

— Да,  — тихо, но решительно ответила баронесса, прежде чем капитан успел вмешаться и высказать свое неодобрение.

Утомленной походкой, не поднимая глаз, направилась молодая женщина в соседнюю комнату. В дверях она остановилась.

— Бумаги…  — шепнула она нерешительно.

— Бумаги останутся здесь, под охраной господина капитана.

Не успела захлопнуться за ними дверь, как начальник тайной полиции быстро подошел к баронессе и решительно и серьезно проговорил, глядя ей в глаза:

— Довольно тянуть эту канитель! Не подводите других людей своими выходками. Капитан…

— Ему грозит опасность? — спросила она, дрожа всем телом.

— Я думаю! Его внезапный отъезд, поездка сюда — благодарная почва для каких угодно подозрений.

Баронесса пошатнулась и судорожно ухватилась за спинку кресла.

— Но ведь он же ни в чем не виноват,  — вздохнула она,  — он даже не знал Джиардини.

Наступило томительное молчание.

Баронесса с отчаянием устремила перед собой невидящий взгляд.

— Господи… они и его преследуют,  — вдруг тихо заговорила она как бы в ответ на собственные мысли.  — Может быть, они думают, что это он… бумаги. Нет, нет. Клянусь вам… он ни при чем… Он ничего не знает. Зачем бы он тогда был здесь?… И все из-за меня… Нет… этого не будет… это уж слишком… И как вы можете знать… что именно он привез?…

Много вынес начальник тайной полиции из этого бессвязного бреда обезумевшей женщины. Он понял, что все мысли баронессы вращались около содержимого таинственного портфеля. Теперь нужно было использовать сделанные наблюдения. Только угроза спокойствию любимого человека могла побудить баронессу к чистосердечному признанию. Бумаги, которые лежали в портфеле и о которых он сам так мало знал, давали неожиданную власть ему в руки.

— Вы спрашиваете, как я могу знать, что именно капитан привез вам? — начал он.  — Право, это неважно. Важно то, что я знаю об этих бумагах. Иначе зачем бы я стал следить за капитаном в Вене? Зачем поехал бы за ним в Италию?

Голос Вурца звучал решительно, почти резко. Он пристально смотрел на баронессу.

— Значит, вы приехали не ради меня?

— Ради вас тоже — до известной степени, хотя для вас было достаточно и доктора Мартенса, ожидавшего моих указаний в Понтеббе. Стоило только сообщить ему ваш адрес. Но из того, что я безотлучно следовал за капитаном, вы должны понять, в какое ложное положение вы его поставили.

— Это ужасно,  — прошептала баронесса. Видно было, что в душе у нее происходит сильная борьба.  — Что мне делать…  — продолжала она шептать,  — Боже, помоги мне, направь меня… Где истинный путь? Господи, если бы я знала… если бы я только знала!

Вдруг она решительно выпрямилась:

— Будь что будет! Обещайте мне только, что если я передам вам сейчас бумаги, то все это несчастное дело будет предано забвению… Я должна знать, что вы прекратите преследование капитана и не предадите мой поступок гласности.

Вурц ликовал. Наконец-то он достиг цели.

— Можете рассчитывать на мою скромность,  — ответил он.  — Насколько это в моей власти — никто не узнает ни слова, исключая, разумеется, служебных докладов.

— Принесите портфель.

Вурц направился в соседнюю комнату и через минуту вернулся, неся в руках таинственный портфель.

С жадным нетерпением следил он за движениями баронессы.

Она, не колеблясь, сломала печать и, открыв конверт, передала начальнику тайной полиции пачку документов.

— Вот бумаги! Не забудьте, что вы мне обещали.

Беглый взгляд убедил Вурца, что успех далеко превзошел ожидания!

Бумаги, переданные ему баронессой Штернбург, были военные документы, те самые документы, которые были похищены у фельдмаршала Гольмгорста в памятный вечер четвертого января.

Умелая ловушка, расставленная опытным криминалистом, помогла лучше упорных розысков.

Вурц слишком хорошо владел собой, чтобы хоть малейшим движением выдать свою радость.

Спокойно, как будто дело касалось самых посторонних вещей, положил он документы в боковой карман своего сюртука. Затем, обращаясь к баронессе, почти без сознания лежавшей в кресле, он спросил:

— Что вы намерены были делать здесь с этими бумагами?

— С бумагами? — бессознательно повторила она.  — Ах да! Я хотела взять их с собой в Вену. Там мне легко было бы положить их на место. Я бываю часто и, конечно, совершенно запросто у моего дяди Гольмгорста, бумаги в один прекрасный день нашлись бы, и все было бы хорошо.

Она вздохнула и устремила умоляющий взор на начальника тайной полиции.

— Не правда ли, теперь все будет хорошо? Вы сами обо всем позаботитесь? И не будете больше подозревать капитана? Ведь вы обещали мне это. Вы не будете угрожать положению и карьере этого честного, порядочного человека? Вы постараетесь, чтобы это дело избежало огласки?

— Я уже обещал вам сделать все, что будет в моей власти. Ликвидация дела зависит не от меня, а от лиц, стоящих гораздо выше. Не могу вас уверить, что огласки не будет. Вы поедете с нами в Вену и поможете нам выяснить то, что еще осталось темным и непонятным.

— Конечно,  — ответила баронесса, поднимаясь с места.  — Вы не можете себе представить, какая тяжесть свалилась у меня с сердца, с тех пор как я развязалась с этим несчастным делом.

— Остается еще другое!

— Другое? Ах да! Вы разумеете убийство. Ну, этого я не боюсь. Это обвинение я могу опровергнуть одним словом.

— Странно в таком случае, что вы его не говорите!

Баронесса колебалась.

— То, что документы очутились в ваших руках, не только не облегчило, а, наоборот, ухудшило ваше положение,  — заметил Вурц.  — Так как оба преступления находятся в несомненной связи, то, следовательно, вам должны быть известны и обстоятельства убийства. В этом направлении и будет продолжать свои розыски полиция. А тут могут быть всевозможные случайности. Представьте себе, что полиция обратит свое внимание на капитана Фернкорна, того самого капитана Фернкорна, который спешно выехал к вам в Италию, чтобы передать в ваши руки украденные документы, в то время как вы, находясь под тяжким подозрением в убийстве, скрылись от полиции. Надеюсь, все это убедит вас сделать чистосердечное признание.

— Признание… Значит, вы продолжаете считать меня убийцей?

— Встаньте на мое место. Что я могу подумать? Ваш бывший жених убит. Он был шпионом. Бумаги, вызвавшие, по всей вероятности, его приезд в Вену, оказались в ваших руках. А вы считаетесь невестой капитана генерального штаба, доверенного лица фельдмаршала, в квартире которого произошло похищение.

— Убийство не имеет ничего общего с пропажей бумаг,  — не сдавалась баронесса.

— Этого я и не утверждаю. Но разве не напрашивается само собой предположение, что тот, убитый, стоял между вами и капитаном. Разве не естественно считать, что, доведенная до крайности, вы, не задумываясь, уничтожили человека, угрожавшего вашему счастью? Разве мало оснований для такого предположения?

Баронесса опустила глаза и молчала.

— Разве вам самой это не ясно?

— Ясно,  — со вздохом ответила она.  — Выслушайте меня и не считайте более убийцей. Убитый был моим братом!

— Джиардини ди Кастелламари, пропавший без вести офицер?

— Да, он самый! Ну что же? Вы и теперь продолжаете думать, что я…

Начальник тайной полиции вскочил с места.

— Ваш брат! — с волнением проговорил он.  — Джиардини, арестованный за шпионаж, был вашим братом!

— Да, моим единственным любимым братом,  — с болью произнесла она.  — Человеком честным и порядочным, горячо, до самозабвения любившим свою родину.

— Вот оно что! Это разом меняет всю картину. Это важное открытие, такое важное, что вы и понять не можете!

— Понимаете ли вы теперь, что можете смотреть на меня как на союзницу и помощницу?

— Конечно, конечно. Я не понимаю только одного — почему вы так долго молчали?

— Ах, мне нужно было раньше раздобыть эти несчастные бумаги, чтобы покончить со всем этим делом. Теперь пропажа нашлась; брат мой не шпион больше, и капитан Фернкорн простит своей невесте то, что она сестра… просто несчастного человека. Заговори я раньше — счастье моей жизни стояло бы на карте. Теперь же вся моя будущность зависит от вашей скромности.

Вурц молча поклонился.

«Удивительно, как у женщин все это просто выходит,  — подумал он.  — Откуда у нее эти бумаги? Кто сообщил ей, что брат ее в Вене? Как узнала она об его убийстве? Зачем бежала так поспешно из Вены? Остается еще тысяча неразрешенных вопросов».

Но Вурц был доволен и тем, чего ему удалось достичь. Теперь он мог более подробно и основательно отвечать на вопросы, направленные из Вены.

Ни словом не дал он понять баронессе о целом вихре промелькнувших у него мыслей. Он ограничился вопросом:

— Надеюсь, вы не изменили вашего намерения следовать за мной в Вену, баронесса? Положение вещей, правда, изменилось, но ваше присутствие стало еще более желательным.

— Конечно, конечно. Я больше вас заинтересована в том, чтобы найти убийцу моего брата.

Начальник тайной полиции почтительно поклонился и поцеловал протянутую ему руку.

После своего признания баронесса почувствовала облегчение. Ее точно подменили. С ясными радостными глазами вернулась она в маленькую гостиную, где капитан Фернкорн и доктор Мартенс молча ожидали, когда закончится ее беседа с начальником тайной полиции.

Мета подбежала к жениху, схватила его за руку и, заглядывая в глаза, проговорила:

— Теперь все-все опять хорошо.

Капитан перевел вопросительный взгляд на Вурца: тот поклонился и повторил слова баронессы:

— Совершенно верно, теперь все ясно… и хорошо.

— Разве ты не скажешь мне,  — с обидой в голосе проговорил капитан,  — что за тайны ты нашла нужным сообщить господину начальнику тайной полиции?

— Конечно! И немедленно, если хочешь!

Она просунула свою руку под руку жениха и усадила его рядом с собой на диване.

— Поскольку меня это дело интересует и касается,  — начал капитан,  — я желал бы получить ответ на три вопроса. Во-первых, кто был убитый и был ли он действительно женихом баронессы? Во-вторых, замешана ли Мета в этом деле, а если замешана, то насколько, и в-третьих, что за таинственные документы лежали в портфеле?

— На все эти вопросы легко ответить, господин капитан,  — отозвался Вурц.  — Убитый был братом вашей невесты, и следовательно, подозрение ее в убийстве само собой отпадает, а в портфеле лежали документы, удостоверяющие личность покойного Джиардини ди Кастелламари.

Лицо капитана просияло. Точно луч света озарил его.

— Правда ли все это? — воскликнул он радостно, глядя на Мету.

Та молча кивнула.

— Значит, ты ни в чем не замешана? Бедная моя! Как долго они тебя мучили!

Капитан склонился к руке своей невесты, погладил ее и нежно прижал к губам.

Мета благодарно взглянула на Вурца.

Начальник тайной полиции, казалось, не заметил выражения изумления, мелькнувшего на лице доктора Мартенса.

— Душевно рад, что моя поездка принесла такие во всех отношениях благоприятные результаты, и надеюсь, что вы не откажете помочь мне в Вене, господа.

С этими словами он простился и вместе со своими подчиненными вышел из комнаты.

Но не успела коляска завернуть за угол, как начальник тайной полиции приказал остановиться и сделал знак агенту Губеру.

— Вы останетесь здесь на всякий случай,  — сказал он.  — Не спускайте глаз с дома и зорко следите за баронессой, если ей вздумается выйти куда-нибудь, кроме станции.

— Кажется, дело сошло-таки не особенно гладко,  — заметил доктор Мартенс, когда экипаж снова двинулся в путь.

— Она не убийца,  — сухо отозвался Вурц.

— Вы в этом уверены?

— Уверен!

— Значит, мы потеряли три недели, идя по ложному следу?

— Не совсем так. Я говорю только, что она не убийца, но она сильно скомпрометирована в этом деле.

— Она производит такое впечатление, точно ей удалось отклонить даже намек на подозрение.

— Подождите, в Понтафеле все переменится,  — возразил Вурц.  — До границы мы попутчики, не более, но дальше ей придется терпеть мое общество, так как я буду уже при исполнении своих служебных обязанностей.

— Вы собираетесь ее арестовать?

— Это будет зависеть от результатов допроса. Допрошу я ее в любом случае.

— А как обстоит дело с капитаном?

— Мы не должны терять его из вида. Хотя, по-моему, он ни в чем не повинен. Но знаете, лучше принять меры предосторожности, пока все не выяснится окончательно. К тому же тут замешано чувство… а оно может натолкнуть на многое.

Некоторое время они ехали молча.

— Ах да,  — спохватился вдруг комиссар,  — я и не спросил вас, что было в портфеле? Действительно фамильные документы?

— Нет! Украденные военные документы, которые мы разыскивали.

Доктор Мартенс не мог сдержать возгласа изумления.

— Вот не ожидал!

— Я сам не ожидал. Я едва глазам своим поверил, когда увидел бумаги.

— Да, но какими судьбами бумаги очутились у баронессы? И как они попали к капитану? — допытывался комиссар.

— Это она должна будет объяснить нам в Понтафеле. То, что я сообщил вам, доктор, вы должны были знать в интересах службы, но прошу вас никому, даже сослуживцам, об этом не говорить!

— Конечно, конечно.

Коляска остановилась у вокзала. Агенты отправились в находившуюся напротив гостиницу, чтобы наблюдать оттуда за отходом поезда.

Но все эти предосторожности оказались напрасными.

За двадцать минут до отхода поезда на вокзале появилась баронесса под руку с капитаном Фернкорном.

Капитан выглядел веселым. Видимо, баронессе удалось рассеять его малейшие сомнения.

До самой границы молодые люди даже не вспомнили о злополучном деле, призвавшем их в Вену. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и были так поглощены собой, что даже не заметили, с каким вниманием наблюдает за ними начальник тайной полиции.

Баронесса была с женихом проста, мила и полна какой-то детской, простодушной нежности.

«Решительно, она одна из самых очаровательных женщин в мире»,  — подумал Вурц, выходя в коридор вагона, чтобы не стеснять нежную парочку.

В Понтафеле баронесса хотела было остаться в купе, но Вурц попросил ее следовать за ним в таможенную камеру.

Она удивилась, но согласилась беспрекословно.

Капитан хотел проводить невесту, но Вурц решительно этому воспротивился, говоря, что желает поговорить с баронессой без свидетелей.

В таможенной комнате начальник тайной полиции сделал серьезное и торжественное лицо.

— По долгу службы я обязан, баронесса, потребовать от вас дополнительных объяснений.

— Пожалуйста! Спрашивайте, я готова отвечать.

— По австрийским законам вы виновны в том, что, зная о совершенном преступлении, не донесли о нем и тем стали его соучастницей. Не забывайте, что мы находимся на австрийской территории и что я буду вынужден арестовать вас, если вы чистосердечным рассказом не снимете с себя даже тень подозрений.

При слове «арестовать» баронесса вздрогнула, но все же не потеряла самообладания. Гордо закинула она назад свою красивую маленькую головку.

— Я не знаю за собой никакой вины,  — просто и с достоинством ответила она.

— Прекрасно. В таком случае не откажитесь объяснить мне, каким образом попали в ваши руки военные документы?

— Я купила их. Купила за очень крупную сумму. Купила с тем, чтобы вернуть тому, кому они принадлежат.

— Значит, вам было известно, у кого находились бумаги? Вы знали вора!

Баронесса медлила с ответом.

— Я совершенно случайно узнала об этом в Венеции,  — нерешительно сказала она,  — если бы я сделала об этом заявление, то достигла бы как раз обратного тому, к чему стремилась. Мне хотелось, как я уже неоднократно вам говорила, избежать огласки. Я предложила… тому лицу, о котором мы говорим… тридцать тысяч крон… Из личных средств, конечно! Он согласился и переслал мне бумаги. Вот и все!

Вурц проницательно смотрел на баронессу. Она смутилась от этого испытующего взгляда.

— Вас не удовлетворяет мое объяснение? — спросила она.

Вурц пожал плечами.

— Слушайте меня внимательно, баронесса: брат ваш убит. Из политических соображений — может быть, высокопатриотических, я это допускаю — он скрывал свое пребывание в Вене. При нем мы находим записку: «Завтра в восемь часов утра вызвать Фернкорна». Затем названный Фернкорн, ваш жених, едет с ними в Италию, то есть в ту самую страну, которая заинтересована в упомянутых бумагах. Я перехватываю бумаги и получаю от вас неожиданное признание, что вы купили их за тридцать тысяч крон! Вы сестра шпиона, невеста начальника штаба обокраденного фельдмаршала… и передатчика документов! Если вы отказываетесь назвать мне имя вора, то я могу видеть в этом прямое указание на то, что жених ваш замешан в этом. Следовательно, мне остается только обратиться к капитану Фернкорну за соответствующими справками… и обратить на него внимание властей в том случае, если эти справки окажутся недостаточными.

При этом прямом нападении баронесса, видимо, растерялась и тщательно искала выход из того трудного положения, в которое неожиданно попала.

— Вы обещали мне,  — пролепетала она,  — замять это дело.

— Только одно, баронесса, только одно! Вы забываете, что еще остается убийство! Вы забываете, что при убитом была найдена компрометирующая записка. Что мог иметь общего итальянский шпион с австрийским капитаном генерального штаба? Быть может, тут-то и кроется разгадка. Быть может, наше первоначальное предположение о романтической подкладке убийства несостоятельно, а дело сводилось к тому, чтобы убрать с дороги опасного человека, который знал больше, чем ему знать следовало! Полагаю, что при таком неблагоприятном стечении обстоятельств капитану самому желательно будет снять с себя даже тень подозрения. В его интересах, как и в своих, вы должны были бы откровенно рассказать нам все, что знаете.

Мета с грустным упреком взглянула на говорившего.

— Насколько я понимаю,  — тихо сказала она,  — все подозрения теперь направлены на Франца. Повторяю вам еще раз — он ни в чем не виноват! Если я решилась вмешаться в это проклятое дело, то не из страха за жениха, а из боязни потерять свое счастье, да… свое счастье! Господи, неужели все это надо объяснять!

— Я понимаю, что вы хотели замять это дело — немного странным образом, говоря откровенно, из уважения к вашей семье и к служебному положению вашего жениха. Но я совершенно отказываюсь понять, почему вы просто не хотите мне сказать: «Я купила бумаги у того-то и того-то»?

Баронесса молчала.

— Дайте мне четверть часа на размышление.

— С удовольствием, если вас не стеснит общество моего агента.

— Значит, вы уже смотрите на меня как на свою пленницу?

— Где вам угодно находиться? — вместо ответа спросил комиссар.  — Здесь или в купе?

— В купе.

Начальник тайной полиции открыл дверь…

У вагона стоял капитан Фернкорн и нетерпеливо поджидал их возвращения.

— Как вы долго! Ты телеграфировала домой о своем возвращении?

— Нет, совсем забыла! Я могу сделать это сейчас.

Она быстро вскочила в вагон.

Начальник тайной полиции задержал капитана, хотевшего следовать за ней.

— На пару слов, капитан. Скажите, пожалуйста, фамильные бумаги, которые вы привезли сюда, хранились у вас в Вене?

— Нет, мне доставили их за два дня до моего отъезда,  — с обычной прямотой ответил молодой человек.

— Кто же вам их доставил, позвольте полюбопытствовать?

— Их принес посыльный с письмом… подождите, оно должно быть со мной.

Капитан вынул из бумажника серый конверт с напечатанным на машинке адресом. В конверте лежала карточка, на которой рукой баронессы были написаны следующие строки:

«Прошу тебя сберечь этот портфель. В нем находятся очень важные фамильные документы. Никому не отдавай их, кроме меня. Скоро услышишь обо мне. М.».

Не успел Вурц прочесть поданную ему записку, как к капитану быстрыми шагами подошла горничная баронессы.

— Мариетта!

— Барыня приказали спросить, не желаете ли и вы послать телеграмму?

— Нет, Мариетта, благодарю вас.

Девушка поспешно направилась к телеграфу.

В это время в окне вагона показалась баронесса и сделала Вурцу знак подойти.

Вурц нашел баронессу в купе; она спокойно убирала в дорожный мешок свои письменные принадлежности.

— Довольно ли с вас моего обещания назвать вора, прежде чем я сойду с этого поезда?

— Прежде чем вы и капитан Фернкорн сойдете с этого поезда,  — поправил Вурц.

— Хорошо. Мы оба. Обещайте мне ничего пока против нас не предпринимать.

— Обещаю. Но не забывайте: по прибытии в Вену я принужден буду поступить решительно, если…

— Хорошо, хорошо.

Когда поезд, пыхтя и свистя, подошел к Земмерингу, настроение баронессы заметно изменилось.

Она стала молчалива и задумчива…

— Баден,  — прокричал кондуктор.

— Последняя остановка перед Веной,  — многозначительно проговорил начальник тайной полиции.

Пассажиры начали собирать свой багаж.

Стал собираться и капитан Фернкорн.

— Выйдите за мной в коридор,  — тихо шепнула Вурцу баронесса.

Тот повиновался.

Баронесса остановилась у окна и стала пристально вглядываться в черневшую за окнами темноту.

Голос Вурца вывел ее из задумчивости.

— Намерены ли вы сдержать свое обещание?

— Да,  — беззвучно прошептала она.

— Откуда у вас бумаги?

— От графа Альберта Гейнена!..

— От графа Гейнена?

Подозрительно и недоверчиво смотрел начальник тайной полиции на молодую женщину.

— От графа Гейнена? — повторил он.  — Племянника фельдмаршала Гольмгорста?

— Да, от него.

— Но как же они к нему попали?

— Он украл их из кабинета дяди в тот самый вечер, когда были гости…

— Один! Без сообщников?

— Совершенно один.

— Баронесса, обращаю ваше внимание на то, что вы возводите тяжкое обвинение на человека, имя которого до сих пор даже не упоминалось на следствии. Можете ли вы доказать, подтвердить чем-нибудь ваши слова?

— Я была свидетельницей кражи,  — ответила баронесса.

— Согласны ли вы повторить свое показание под присягой?

— Если это неизбежно — согласна.

Начальник тайной полиции на минуту задумался.

— Почему же упомянуто имя капитана Фернкорна? — спросил он.

— Не знаю. Клянусь вам, что ему ничего не известно. Он даже не знал моего брата.

Поезд уже въехал в предместье; через несколько минут он должен был остановиться.

— Ведь вы позволите капитану беспрепятственно выйти из вагона? — спросила баронесса, с умоляющим видом глядя на начальника тайной полиции.

— Вы будете так любезны заехать завтра к десяти часам утра ко мне, чтобы повторить ваши показания при свидетелях?

— Если это необходимо, то я буду непременно.

— В таком случае вы свободны и господин капитан также.

Вурц с вежливым поклоном отошел и знаком подозвал к себе доктора Мартенса.

— Немедленно поезжайте на Фридрихштрассе, номер сорок два и арестуйте графа Альберта Гейнена. Надзор здесь я поручу кому-нибудь другому.

Несмотря на то что был уже полдень, граф Альберт Гейнен крепко спал. И немудрено: всю ночь напролет просидел он за карточным столом.

Тщетно пробовал лакей уже третий раз стучать ему в дверь… Но так как граф раз и навсегда отдал приказ не давать ему спать позднее половины первого, то несчастному слуге предстояло заняться трудным и неблагодарным делом — разбудить своего господина.

Наконец Гейнен открыл глаза, зевнул, потянулся и хотел было повернуться на другой бок, но лакей почтительно окликнул его:

— Ваше сиятельство! Телеграмма.

— Ладно! Потом! Оставь меня в покое.

— Ваше сиятельство, в час вы изволили назначить парикмахера.

Граф Гейнен сердито повернулся:

— Подай кофе, олух. Встану, так и быть. Давай телеграмму.

Слуга повиновался.

Граф лениво приподнялся, не торопясь вскрыл депешу, разгладил рукой помятый листок бумаги и сквозь полуоткрытые веки принялся читать телеграмму.

Вдруг он побледнел как мертвец.

Одним прыжком вскочил он на ноги и еще раз внимательно перечитал телеграмму.

— Когда подали депешу?

— В восемь часов, ваше сиятельство.

— Чего ж ты, осел, не принес ее мне раньше?

— Ваше сиятельство изволили приказать…

— Не тогда, когда речь идет о телеграмме, дурак! Ничего не понимаешь!..

— Прикажете приготовить ванну? — спросил струсивший лакей.

— Да, живей! И пошли парикмахера.

Граф Гейнен накинул халат и, подойдя к окну, еще раз прочитал телеграмму. Казалось, он не поверил своим глазам! Она была из Понтафеля и отправлена рано утром. Вот ее содержание: «Будь осторожен. Грозит опасность. Уезжай немедленно. Теперь мы квиты».

Подписи не было.

Граф Гейнен не любил долго думать.

Он подошел к зеркалу и внимательно поглядел на свое помятое лицо. Затем он опустился в кожаное кресло у письменного стола и стал быстро выдвигать ящики.

Когда вошел позванный лакеем парикмахер, граф уже покончил с просмотром своих бумаг.

— Сбрейте мне усы.

— Как! Совсем, ваше сиятельство?

— Да! Хочу быть по моде.

Когда четверть часа спустя граф Гейнен снова посмотрел в зеркало, он остался доволен. Отсутствие густых белокурых усов делало его неузнаваемым.

— Вас и не узнать, ваше сиятельство,  — проговорил парикмахер.

Гейнен позвонил лакею и услал его с каким-то поручением. Оставшись один, он поспешно надел на себя охотничий костюм, нахлобучил на глаза маленькую зеленую шляпу, сунул в портфель толстый бумажник, вынутый из письменного стола, и вышел из квартиры.

Швейцар ему не поклонился — он не узнал графа. Попавшийся ему навстречу почтальон тоже, не кланяясь, прошел мимо.

На трамвае доехал граф Гейнен до вокзала и взял билет на отходивший скорый поезд.

В то время как доктор Мартенс со своими агентами ехал с вокзала на квартиру графа, сам граф находился на пути в Швейцарию.

Глава XIV

Ровно в десять часов утра на следующий день входила баронесса Штернбург к начальнику тайной полиции Вурцу.

Комната было полна народа. Вурц, не предупреждая баронессу, решил устроить очную ставку.

Горничная, видевшая женщину с золотисто-рыжими волосами, кучер, отвозивший ее,  — все были налицо, чтобы установить тождественность таинственной женщины с баронессой.

При входе баронессы на нее устремили пристальный взгляд несколько пар глаз. Затем свидетели, точно сговорившись, отрицательно покачали головой.

Прежде чем приступить к допросу, Вурц попросил баронессу сделать оттиск своей руки на слегка закопченной стеклянной пластинке.

Молодая женщина удивилась столь странному желанию, но повиновалась беспрекословно, когда узнала, что это нужно для следствия.

Сделанное немедленно исследование полученного оттиска и сравнение его с тем, который имелся уже у доктора Мартенса, доказали ясно, что баронесса не была той женщиной, которая стояла у злополучного окна и оставила на нем след своей руки.

— Попрошу вас рассказать нам как можно обстоятельнее все, что вам известно о похищении бумаг,  — обратился Вурц к молодой женщине.

Баронесса откинулась на спинку кресла, собралась с мыслями и так начала свой рассказ:

— Дабы вы могли понять мой образ действий и все обстоятельства этого несчастного дела, мне придется начать издалека. Как вы, вероятно, помните, брат мой неожиданно для нас всех появился в Марконе во время маневров, был арестован по подозрению в шпионаже, в то время как находился у нас на вилле; позднее граф Гейнен с эскортом должен был доставить его в Марконе и сдать в крепость. Я в то время считалась его невестой — это было необходимо, чтобы иметь к нему свободный доступ и скрыть его настоящее имя. Граф Гейнен приходится мне двоюродным братом. Мы в родстве через моего покойного мужа. Он знал, что его пленник — мой брат. Мы все знали Гейнена как легкомысленного офицера; он не был на хорошем счету. Он постоянно обращался к моему отцу за денежной помощью — и проигрывал немедленно все деньги в макао.

Пользуясь нашими родственными отношениями, я попросила графа облегчить брату, едва оправившемуся от тяжелой болезни, трудный переход. Он согласился… и не только на это. Он обещал мне передать своему пленнику небольшой пакет, который я ему вручила. В пакете находилась небольшая пила… и чек на восемь тысяч лир, сумму, проигранную графом два дня назад. В Морпиеро транспорт пришел с опозданием и должен был заночевать. С помощью пилы брату удалось бежать… Гейнена привлекли к ответственности. Дело грозило принять для него неблагоприятный оборот, он и так был на дурном счету. Но он как-то сумел вывернуться, хотя ему все же пришлось подать в отставку.

Позднее он отыскал меня в Вене. Я была уже помолвлена с капитаном Фернкорном. Под угрозой открыть капитану, что я сестра человека, арестованного за шпионаж, он беспрерывно требовал денег. Постоянными известиями о брате — верными или нет, не знаю — он держал меня в вечном страхе. Я все время жила в ожидании того, что одно слово Гейнена погубит брата и разобьет мое личное счастье. Поэтому я имела слабость удовлетворять его постоянные просьбы о деньгах.

Наступил наконец роковой вечер. У дяди был большой раут. Гейнен снова потребовал денег. Он сообщил мне, что брат находится в Граце и собирается под именем Адольфа Штребингера приехать в Вену. В ответ на требования и угрозы Гейнена я назначила ему приехать на следующий день ко мне на квартиру.

Расстроенная и взволнованная, я попробовала незаметно удалиться от общества. Мне хотелось побыть одной. Я пришла в спальню тети и просидела здесь довольно долго, погруженная в нерадостные думы.

Вдруг внимание мое привлек слабый свет, падавший в темную комнату через полуоткрытую дверь, ведущую в рабочий кабинет дяди. Кто-то зажег электричество: я хорошо помнила, что в кабинете было темно, когда я проходила через него минут тридцать назад.

Я продолжала сидеть тихо, не желая привлекать внимание и нарушать свое одиночество.

Заглянув в дверь, я увидела Гейнена — он, по-видимому, только что вошел.

Быстро подошел он к письменному столу, вынул из кармана ключ, открыл средний ящик и достал пачку документов и удалился так же поспешно и тихо, как и вошел.

Я стояла в каком-то оцепенении. Конечно, я не была хорошего мнения о графе, но все же никогда не предположила бы, что он может стать вором.

Вы, конечно, спросите меня, почему я тотчас же не подняла всех на ноги? Или почему не сказала на другой день обо всем дяде?

Сейчас объясню. Во-первых, я боялась Гейнена, знавшего мою тайну; во-вторых, несмотря на все низости графа, я питала к нему чувство благодарности за то, что он помог брату бежать. Все же, как ни говорите, он был спасителем брата.

Когда я увидела, какое громадное значение придавали пропавшим документам, я обратилась в частную сыскную контору и поручила ей следить за Гейненом.

От дяди я узнала, что полиция подозревает моего жениха. Это был страшный удар для меня. Я изыскивала способ отвести внимание властей от этого ложного следа и направить их по нужному. Но это не так легко было сделать. Тогда я завязала переписку с доктором Шпехтом, который, как мне сообщил дядя, вел следствие.

Наконец я вызвала Гейнена к себе и потребовала, чтобы он вернул бумаги, пригрозив все открыть дяде.

«Ты этого не сделаешь, многоуважаемая,  — ответил он мне со своим обычным невозмутимым спокойствием.  — Ты будешь молчать и не станешь сама накликать несчастье на свою голову. Я взял бумаги, чтобы заключить сделку с твоим братом. Запомни это! Если ты выдашь меня, он погиб».

«Не верю,  — возразила я,  — если ты сегодня же не возвратишь бумаги, я все сообщу доктору Шпехту, полицейскому комиссару, с которым давно состою в переписке».

И, чтобы доказать ему, что я говорю правду, я протянула ему одно из писем комиссара. Он с улыбкой положил его в карман.

«Эта записка может сослужить мне службу,  — сказал он.  — Делай что хочешь, моя милая. Донеси на меня, если найдешь это выгодным для себя. Но помни, ты погубишь не только меня».

С этими словами он ушел. На следующий день был маскарад. Я назначила свидание доктору Шпехту. Я, правда, должна была встретиться на маскараде с капитаном Фернкорном, но хотела до поры до времени оставаться неузнанной, чтобы спокойно переговорить с комиссаром. Я поехала к своей подруге, госпоже фон Зельгейм. Она согласилась сопровождать меня.

Мы сели в ожидавший меня автомобиль и поехали в магазин, где купили два новых домино. Теперь нас никто не мог узнать. После разговора с доктором Шпехтом я собиралась переодеться и снова вернуться на маскарад. От сыщика той частной конторы, которой я поручила следить за Гейненом, я узнала, что граф был на прошлой неделе три раза на Грилльхоферштрассе, номер 46, и решила, что он ездил туда, чтобы сбыть бумаги. Два раза он пользовался моим автомобилем, который был к его услугам, когда не был нужен мне.

Я переговорила с доктором Шпехтом, сообщила ему, что полиция находится на ложном пути, намекнула на действительного виновника похищения и только успела заговорить про номер 46 по Грилльхоферштрассе, как к нам подбежала моя подруга и сообщила, что час назад брат мой был убит в своей квартире.

Госпожа фон Зельгейм от скуки гуляла по залу. Внимание ее привлек граф Гейнен, который, видимо, кого-то искал. Она заговорила с ним, и он попросил ее немедленно сообщить мне о смерти Джиардини.

Сначала я подумала, что Гейнен, видя, как я оживленно беседую с полицейским комиссаром, вздумал меня запугать. Я немедленно отправилась на Грилльхоферштрассе, но, не доезжая, велела шоферу остановиться и послала его узнать, в чем дело. Он вернулся с известием, что молодой человек по имени Адольф Штребингер действительно стал жертвой преступления.

Печальная истина не подлежала сомнению! Я вернулась к себе и стала укладываться. Мне хотелось прежде всего подготовить отца к ужасному известию, а затем исчезнуть самой из города, где разыгралась кровавая драма, где меня могли вызвать на допрос… и заставить сказать больше, чем я хотела.

Из Венеции я написала графу Гейнену письмо. Я просила его приехать в Венецию и указать мне безопасное место, где бы мы могли поговорить. Гейнен знал Венецию хорошо. Он приехал и назвал маленькую харчевню около Риальто. Я последовала его указаниям, хотя и не без отвращения. Здесь он рассказал мне следующее.

Он был у брата, чтобы переговорить с ним относительно документов. Брат сидел у окна, ярко освещенный горевшей лампой.

Гейнен стоял около него. Вдруг послышался звон разбитого стекла, и в ту же секунду брат соскользнул со стула на пол. Гейнен бросился поднимать его, но было уже поздно, так как струйка крови бежала из его левого виска. Выстрела Гейнен не слыхал, ничего, кроме звона разбитых стекол. Когда граф убедился, что помочь брату нельзя, он пустился бежать. Поджидавший его автомобиль привез его в маскарад: шофер знал, где я находилась. Остальное вам известно.

В Венеции мы с графом Гейненом быстро сторговались. За тридцать тысяч крон я купила у него бумаги, чтобы вернуть их дяде и тем замять это злополучное дело. Вот все, что я знаю.

Комиссар Мартенс записал показания баронессы.

— Вы все сказали, баронесса? — осведомился Вурц.

— Все. Я, может быть, поступала неправильно, но меня вынудили к тому обстоятельства. Только опасность, грозившая жениху, заставила меня открыть тайну, которую я столько лет носила в своем сердце. Не будь я невестой Фернкорна, я ни секунды не колеблясь донесла бы на графа. Но поймите, счастье моей жизни было поставлено на карту.

Вурц поднялся с места:

— Повторяю вам то, что уже однажды обещал. Ни жених ваш, ни кто другой не узнает ни слова из того, что вы нам здесь сообщили. Дело о пропаже документов после подписания вами этого протокола можно считать ликвидированным. Но мне придется еще не раз, вероятно, потревожить вас: не забывайте, что нам еще остается раскрыть убийство на Грилльхоферштрассе.

Глава XV

Когда начальник тайной полиции Вурц два часа спустя после чистосердечной исповеди баронессы был вызван к министру полиции, то он мог с легкой душой доложить своему начальству о полной ликвидации дела о похищении военных документов.

Бумаги были возвращены фельдмаршалу; на след графа Гейнена напасть не удалось, да его и не очень искали; баронесса Штернбург была освобождена от малейшего подозрения. Из высших сфер последовало указание удовлетвориться полученными результатами и предать дело забвению.

Телеграммой был спешно вызван барон фон Сфор.

Он явился на следующий день. Вид у него был недовольный и удрученный: он очень неохотно расстался с Венецией.

Со слов сестры убитого он сообщил некоторые сведения о молодом Кастелламари. С ранней юности Джиардини предназначали к военной службе; он окончил кавалерийское училище в Турине и академию генерального штаба. Но тут в судьбе его произошел переворот. Сама ли девушка мало об этом знала, или ее сдержанность объяснялась строгим воспитанием, даваемым в Италии дочерям патрицианских семейств, но только сообщила она Сфору очень немного об этом периоде жизни брата.

Насколько барон мог понять из ее слов, Джиардини познакомился в Турине весьма близко с цирковой наездницей, взял ее на свое иждивение и стал небрежно относиться к службе. Замечания отца, серьезные и сердечные увещевания полковника, очень его любившего, не привели ни к чему.

О том, что брат был послан в качестве шпиона в Австрию, Мария не знала ничего. Она была очень удивлена внезапным появлением брата в Марконе и необходимостью скрывать свое родство с ним.

В тот же день явился барон фон Сфор к баронессе Штернбург, чтобы передать ей привет от родных. Он сообщил ей, что тоже занят таинственным убийством по просьбе Марии, заставившей его поклясться, что он не успокоится, пока не найдет убийцу ее брата, эту неуловимую до сих пор преступницу.

— Преступницу! — повторила баронесса.  — Вы тоже говорите о преступнице! Разве доказано, что убийство совершено женщиной?

— Да, баронесса! — И Сфор рассказал Мете об уликах, добытых следствием.

Она недоверчиво покачала головой:

— Не понимаю! Не мог же Георг в течение тех нескольких дней, которые он пробыл в Вене, завязать здесь знакомство. Прежде он никогда не был в Вене, значит, речь может идти только о женщине, знавшей брата в Италии и имевшей причины его ненавидеть. Насколько я знаю жизнь брата, у него не было подобных женщин. Повторяю, все это таинственно и непонятно. Не идет ли полиция снова по ложному следу, предполагая, что убийство совершено женщиной?

— Не можете ли вы указать мне, баронесса, лицо, с которым брат ваш близок и откровенен?

— О да, могу! Его близким другом был Эрнст ди Карталоне, который стоит сейчас со своим полком в Турине.

— Не будете ли вы так добры дать нам письмо к этому господину.

— Охотно! Но я думаю, что мы достигнем гораздо большего, если я расспрошу Эрнста лично. Ответ его я охотно передам вам.

— Значит, вы будете так любезны и известите меня, когда получите ответ,  — проговорил Сфор, целуя на прощание руку баронессы.

Как только за ним закрылась дверь, молодая женщина подошла к столу и принялась писать обещанное письмо.

«Многоуважаемая баронесса! С большим прискорбием узнал я из вашего письма о печальном конце моего друга и спешу выразить вам и вашей семье мое искреннее сочувствие в связи с поразившим вас тяжелым горем.

Нечего и говорить, что я готов служить вам чем могу, но, к сожалению, на заданный вами вопрос не так-то легко ответить.

Вы знаете сами, баронесса, что брат ваш бурно и не совсем обычно прожил свою молодую жизнь. Вы, вероятно, помните некоторые из его приключений, дуэли и любовные похождения, из которых он выходил победителем.

Припоминая теперь все женские образы, промелькнувшие в жизни Георга, я могу только к одному из них отнести начальные слова адресованного, несомненно, мне письма.

Если преступление, как утверждают, совершено женщиной, то совершить его могла лишь она одна. Я говорю „могла“, не беря на себя смелость утверждать что бы то ни было.

Я имею в виду женщину, бывшую страстной привязанностью его жизни, женщину, от которой я не раз предостерегал его, потому что мне всегда казалось, что в ней его гибель. Я считаю ее способной на такое, недаром она была горячей, необузданно страстной дочерью нашей родной Италии, несущей несчастье своей любовью… и смерть своей ненавистью. А я знаю, что она клялась отомстить Георгу.

Женщина, о которой я пишу вам, наездница Мара Цинцинатти. Брат ваш познакомился с ней в цирке, когда был в Туринском кавалерийском училище. Она была красивая женщина: высокая, стройная, с темными жгучими глазами и черными волосами. Как раз такой тип женщин, который производит ошеломляющее впечатление на молодых людей.

С того рокового вечера брата вашего точно подменили. Любила ли она его? Конечно. По-своему! С горячностью, пожиравшей все, что лежало на ее пути. Любила деспотически, дико, с необузданными вспышками своего бешеного темперамента, когда Джорджио дерзал не подчиняться ее желаниям. Она имела на него самое пагубное влияние. Но бороться с ней было бесполезно.

За три месяца, что тянулась связь вашего брата с Марой Цинцинатти, у Джорджио было ни много ни мало три дуэли. Виной каждый раз была его ревность, неизбежно ведущая к кровавой развязке. Но Мара, точно нарочно, держала вашего брата в вечно возбужденном состоянии. Если ей казалось, что Джорджио менее к ней внимателен, то она во время вечернего представления награждала какого-нибудь постороннего жгучими взглядами, пока ей не удавалось снова зажечь ревность Джорджио. Наконец наступила катастрофа.

Какой-то пожилой иностранец, бывший проездом в Турине, увидел в цирке Мару, влюбился в нее и предложил ей руку и сердце.

Джорджио рвал и метал. В один прекрасный день она не явилась на прогулку верхом, которую они обыкновенно совершали вместе. Джорджио бросился к ней на квартиру и узнал, что она уехала в экипаже старика, который лично за ней заехал.

Два долгих дня она пропадала. Наконец она вернулась с известием, что выходит замуж. Джорджио устроил ей ужасную сцену и объявил, что не желает больше ее знать.

Мара только усмехнулась. Она слишком хорошо знала свою власть! Она даже мысли не допускала, что он может ее оставить!

Но на этот раз она ошиблась. Его мужское самолюбие возмутилось. Он остался непреклонным. Может быть, он понял, что в этом его спасение и так дальше продолжаться не может; может быть, помогло мое влияние — не знаю.

Я убедил его взять отпуск, и на следующий же вечер мы уехали. Мы отправились путешествовать без определенного маршрута. Мне хотелось развлечь вашего брата, развеять его тяжелые мысли.

Через три недели мы снова вернулись в Турин.

У себя на квартире Джорджио нашел писем двадцать. Все они были от Мары. Нам не могли их переслать, так как мы уехали, не оставив адреса.

Письма были полны страсти, Мара просила, умоляла, проклинала. Во всех письмах явно звучала угроза мести.

Признаюсь, мне стало жутко. Я испугался, что этот страстный бред подействует, что откроются едва зарубцевавшиеся раны и прежнее влечение снова уведет Джорджио к этой женщине. Но против ожидания письма не подействовали.

Прошло несколько дней.

В одно прекрасное утро Мара поймала вашего брата на улице, когда он шел на службу. Где бы ни показывался Джорджио, она была тут как тут. Она шла на все, чтобы его вернуть. Она афишировалась в обществе посторонних мужчин, надеясь возбудить его ревность, устраивала ему публично сцены и скандалы и достигла того, что окончательно отравила Георгу жизнь.

Наконец в эту историю вмешалось начальство кавалерийского училища. Георгу намекнули, что офицеру неудобно быть героем публичных скандалов, и посоветовали вернуться в полк. Он стал хлопотать об отпуске, но просил меня держать его решение в тайне. Мы стали исподволь готовиться к отъезду.

Но каким-то образом Мара узнала об этом.

Она сделала еще одну, последнюю, попытку вернуть прошлое. Она пробралась на квартиру к Георгу и устроила ему душераздирающую сцену.

Я как раз был у него, когда Мара, как безумная, ворвалась в комнату. Она бросилась перед Георгом на колени.

Прочитав в его глазах лишь холодное презрение, она поняла, что все кончено, что она больше не существует для него.

Она поднялась с полу, откинула назад сбившиеся волосы и посмотрела на него с каким-то странным выражением.

„Значит, ты все-таки едешь?“

„Да“,  — сухо и коротко ответил Георг.

Она пошла к двери.

На пороге она остановилась, обернулась и как-то необычно ясно и отчетливо проговорила:

„Не забывай сегодняшнего дня. Рано или поздно, я убью тебя“.

Когда на следующую ночь мы возвращались домой, на нас напали двое каких-то бродяг. Действовали они по подкупу Мары или нет — я сказать не могу. Но меня поразило, что напали они на одного только Георга. Сверкнули ножи… Георг навсегда сохранил воспоминание об этом инциденте — глубокий шрам на лбу.

Нападение это показало нам серьезность положения. Я посоветовал вашему брату уехать за границу или вообще на некоторое время скрыться с горизонта. Он со мной согласился.

Несколько дней спустя он обратился к властям с предложением особых услуг и предложение его было принято.

Остальное вы знаете. Имя Георга, как это всегда бывает при подобных обстоятельствах, было вычеркнуто из списков офицеров, состоящих на действительной службе. Он как в воду канул, и даже я ничего о нем не знал.

О его аресте в Марконе я узнал от вас.

С тех пор я ничего о нем не слышал, пока из вашего письма не узнал о его печальном конце. Могу вас уверить, что в жизни Георга не было другой женщины, которая играла бы такую гадкую роль и давала повод подозревать ее в столь ужасном преступлении.

Добавлю еще, что мне не приходилось больше ни видеться, ни говорить с Марой Цинцинатти. Я слышал, что она вышла замуж и живет где-то за границей, если не ошибаюсь, в Париже.

Затем прошу вас помнить, что я к вашим услугам. Позовите меня, если понадобится. Примите еще раз выражение моего сердечного участия и искреннего уважения.

Эрнст Карталоне».

Прогуливаясь по живописному берегу Женевского озера, граф Гейнен вдруг заметил какого-то незнакомого господина, который вежливо ему поклонился и, видимо, искал случая подойти.

Холодно ответив на поклон незнакомца, Гейнен сделал вид, что не замечает его намерения, и, желая избавиться от новой встречи, свернул к памятнику.

— Что за навязчивый субъект,  — сквозь зубы проговорил он,  — вот уже два дня, как он словно тень ходит за мной.

Гейнен вернулся в отель. За табльдотом было еще два свободных места, но не успел граф занять одно из них, как в столовую вошел навязчивый субъект и как ни в чем не бывало опустился на оставшийся свободным стул.

Он вежливо поклонился графу и обратился было к нему с каким-то незначительным вопросом, но замолчал, как только заметил нежелание Гейнена поддерживать разговор.

Но когда обед кончился и граф, по обыкновению, направился в курительную комнату, незнакомец снова, на этот раз решительно, преградил ему дорогу.

— Простите, граф Гейнен, мне нужно сказать вам несколько слов.

— Быть может, в другой раз,  — нервно ответил граф,  — я сегодня очень спешу.

— Дело касается обстоятельств, весьма важных для вас.

Гейнен с сердитым видом смотрел на ковер:

— Чем могу служить?

— Наш разговор должен происходить без свидетелей.

Граф с минуту колебался.

— Прошу вас ко мне,  — сказал он наконец.

Он пошел вперед.

На первом этаже коридорный предупредительно распахнул перед графом и его гостем двери гостиной.

— Мне время дорого, доктор… Простите, я забыл ваше имя,  — проговорил граф, жестом приглашая своего гостя садиться,  — поэтому поторопитесь.

Доктор Мартенс, а это был он, с улыбкой представился графу и, назвав свое имя, прибавил:

— Полицейский комиссар венской тайной полиции.

— Вот как… полицейский! — повторил граф, окидывая гостя быстрым, испытующим взглядом.  — Это меняет дело. Значит, ваше лестное для меня внимание вызвано долгом службы. И наш разговор, конечно, тоже будет носить скорее… служебный, нежели частный характер? Не могу ли я узнать, почему венская тайная полиция осчастливила меня своим особым вниманием? Или вы находитесь в Женеве как частное лицо и наслаждаетесь природой?

— Нет, граф, я здесь по делам службы. Меня командировали сюда, как только узнали, что вы здесь находитесь. Вы можете дать нам весьма ценные показания.

— А если я откажусь их дать? — спросил Гейнен.

— Наверно не откажетесь. Речь идет не о вас лично, понимаете, а о раскрытии преступления, взволновавшего общественное мнение и коснувшегося косвенно и вашей семьи.

— Моей семьи! Вы изволите ошибаться, господин доктор.

— Никак нет, ваше сиятельство. Ведь молодой Кастелламари, которого нашли убитым на Грилльхоферштрассе, приходится вам двоюродным братом.

Граф вздрогнул и нервно провел рукой по лишенной усов верхней губе.

— Однако полиция далеко зашла в своих розысках,  — проговорил он после короткого молчания.  — Ей известна личность убитого?

— Да, и даже больше: ей известно, кто был свидетелем убийства.

— Пустые предположения… ни на чем не основанные, вероятно.

— Нет, граф. Я констатирую факт, который могу доказать. Сторож Штольценгрубер видел вас у покойного Кастелламари, а вашей кузине баронессе Штернбург вы сами говорили, что молодой человек умер на ваших руках.

Граф лениво стряхнул пепел с сигары и заложил ногу за ногу.

— Все это голословные утверждения,  — протянул он.  — Интересно знать, как вы их докажете.

— Очень просто! Я привез сюда Штольценгрубера, и он узнал вас.

— Ах, боже! Как наивно! Узнал! Скажите пожалуйста! Несколько месяцев спустя и после того, как видел меня одну секунду. Разве это доказательство?

— Совершенно с вами согласен,  — ответил доктор Мартенс.  — Поэтому-то прошлой ночью я достал на несколько часов ваши лакированные сапоги. Они оказались совершенно тождественными с имеющимся у меня отпечатком следа, оставленного вами на снегу в ту роковую ночь. Скажу больше, это те же самые сапоги, которые тогда были на вас. Таким образом, показания сторожа и сличение следов — все говорит против вас.

Граф молчал: серьезность положения была ему теперь ясна. Но он попытался сохранить хладнокровие и даже попробовал иронизировать.

— Преклоняюсь перед вашей проницательностью и добросовестным отношением к делу,  — ответил он.  — Хорошо… допустим, что дело обстоит именно так, как вы говорите. Что же вам угодно от меня, если вы и без того так хорошо осведомлены?

— Простите, граф. Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне хотелось бы выяснить положение. По всей вероятности, вы имели причины внезапно покинуть Вену и поселиться в Швейцарии. Доискиваться до сути этих причин не входит в мою задачу. Во-первых, я не имею на это предписаний, во-вторых, законы страны, в которой мы находимся, не дают мне на это права.

— Совершенно верно,  — спокойно отозвался граф.  — Что же дальше?

— Я весьма заинтересован убийством на Грилльхоферштрассе,  — продолжал комиссар,  — и обращаю ваше благосклонное внимание на то, что Швейцария в уголовных делах выдает лиц, подлежащих суду, и не допускает никаких послаблений. Поэтому предоставляю вам на выбор: или отвечать на мои вопросы, или вернуться со мной в Вену, где вас заставят наряду с этими вопросами отвечать и на некоторые другие.

Граф откинулся на спинку кресла, задумчиво устремил взгляд в потолок и спросил затем по-прежнему спокойно:

— Как вы можете заставить меня вернуться с вами в Вену?

— Я обращусь к содействию здешних властей.

— В каком же преступлении вы меня обвините?

— Ни в каком. Я потребую вашего ареста по подозрению в соучастии в убийстве!

— Так! Другими словами, если я откажусь отвечать или ответы мои покажутся вам неудовлетворительными, вы арестуете меня при посредстве здешней полиции. Ну а если я буду иметь счастье заслужить своими ответами ваше одобрение?

— Тогда я сегодня же уеду в Вену, а вы можете делать все, что вам заблагорассудится.

Граф Гейнен подошел к балконной двери и устремил задумчивый взор на синевшее перед ним Женевское озеро.

Затем он решительными шагами вернулся к своему креслу и занял прежнее место против доктора Мартенса. Спокойным голосом, не выдававшим охватившего его волнения, он проговорил:

— Будем говорить откровенно. Я в ваших руках. Спрашивайте, я скажу вам все, что знаю.

— Повторяю вам, я интересуюсь лишь убийством на Грилльхоферштрассе, ничем другим.

— Я скажу всю правду. Спрашивайте.

— Вы были у Кастелламари в момент убийства?

— Да. Было половина девятого вечера. Георг сидел у стола, на котором стояла маленькая лампа. Я стоял около него. Мы разговаривали. Вдруг послышался звон разбитых стекол, и Кастелламари безжизненно откинулся на спинку стула. Я не мог понять, что случилось. Выстрела я не слышал. Мертвенная бледность разлилась по лицу Георга… он схватился рукой за голову. Я помог ему приподняться, думая, что ему сделалось дурно. Тут только заметил я его остановившийся взор и кровь, каплями стекавшую из ранки на левом виске. Он захрипел у меня на руках… и все было кончено. Не желая быть застигнутым в такой обстановке, я бросился бежать. Я решил отправиться на маскарад в Софийский зал, где должна была быть сестра Кастелламари. Ее я не нашел, но встретил госпожу Зельгейм и поручил ей передать баронессе ужасную весть. Вот все, что я знаю.

— Вы помните наверно, что не слыхали выстрела?

— Наверно. Даже звон стекла был так тих, точно с улицы бросили в него камешком. Короткий, резкий звук, будто лопнуло стекло.

— Не можете ли сообщить мне каких-нибудь дополнительных обстоятельств, которые могли бы пролить свет на это дело? Не виделись ли вы, например, с Кастелламари в другом месте, кроме его квартиры на Грилльхоферштрассе?

— Как же, виделся. В Вену он приехал первого января и поселился сначала в отеле «Блерн». Случайная и, должно быть, неприятная встреча заставила его переехать на Грилльхоферштрассе, чтобы замести следы. Не знаю, имеет ли это отношение к его смерти, не думаю. Кажется, дело касалось какой-то старой любовной истории.

— Он никого вам не называл?

— Называл, но повторяю, это к делу не относится. Он встретил подругу дней былых, как говорится, и, не желая, чтобы его тревожили, решил лишить ее возможности его разыскать.

— Не произносил ли он при вас имя Мары Цинцинатти?

Граф Гейнен с удивлением взглянул на говорившего.

— Совершенно верно, произносил. Но откуда вы это знаете?

— Я должен попросить вас подробно передать мне все, что известно вам об этой встрече, так как Мара Цинцинатти вот уже несколько дней, как обратила на себя особое внимание полиции.

— Кастелламари справлялся у меня, не знаю ли я дамы, урожденной Мары Цинцинатти, бывшей наездницы. Я ответил отрицательно и в свою очередь полюбопытствовал узнать, почему он так интересуется этой особой. «Она когда-то сыграла большую роль в моей жизни,  — ответил он,  — и принесет еще мне несчастье. Вчера, когда я переходил улицу около церкви Святой Марии заступницы, она вдруг вышла мне навстречу из какого-то модного магазина. Я узнал ее сейчас же, хотя она довольно сильно изменилась. Сердце у меня сжалось, когда она внезапно появилась передо мной, и я увидел ее сверкавшие ненавистью глаза. Позднее я узнал, что она была у швейцара и спрашивала господина Кастелламари. Но швейцар ответил ей, что такого жильца не имеется, так как я был прописан под именем Адольфа Штребингера». Кастелламари, как сейчас помню, закончил свой рассказ следующими словами: «Если со мной в ближайшие дни что-нибудь случится, то вам не придется ломать себе голову, чтобы открыть виновника, обратитесь к Маре Цинцинатти — это будет делом ее рук».

С этого дня брат был в постоянном волнении и страхе. Он задался целью возможно скорее уехать из Вены. Отъезд был назначен на вечер тринадцатого января, несчастье случилось накануне.

— Это все, что вы имеете мне сказать?

— Все. Я по совести сообщил вам все, что знал.

— Мне хотелось бы задать вам один вопрос, хотя он и не имеет прямого касательства к преступлению. При убитом найдена была записка со словами: «Завтра… вызвать Фернкорна». Что это значит?

— Я могу вам это объяснить,  — отозвался Гейнен.  — Вы, наверно, думали, что речь идет о капитане генерального штаба Фернкорне? Даю вам слово, что это не так. Это имя, или псевдоним, одного политического агента. Люди эти часто называются именами более или менее известных лиц, чтобы скрыть свое настоящее. Но к делу об убийстве он не причастен.

Комиссар взялся за шляпу, граф с подчеркнутой вежливостью проводил его до дверей и с облегчением вздохнул, когда они захлопнулись за комиссаром венской тайной полиции.

Письмо, доставленное полиции баронессой Штернбург, и результаты беседы с графом Гейненом направили внимание полиции на таинственную Мару Цинцинатти.

Письмо к другу, начатое Кастелламари, ясно говорило, что покойный встретился с роковой женщиной незадолго до своего переезда на Грилльхоферштрассе.

Все более и более улик собиралось против Мары Цинцинатти. Прав был начальник тайной полиции Вурц, когда с самого начала предположил любовную подкладку преступления!

Все, что до сих пор удалось выяснить, подтверждало его догадку.

Теперь нужно было найти Мару Цинцинатти.

Сначала Вурц пошел обычным в таких случаях путем.

Справки в адресном столе никаких результатов не дали.

Затем были произведены розыски в гостинице, где жил Кастелламари до своего переезда на Грилльхоферштрассе.

Швейцар, к счастью, помнил посетительницу и мог дать описание женщины, справлявшейся о Штребингере.

Описание это, однако, не совсем согласовывалось с тем, как изобразил Мару Цинцинатти друг молодого Кастелламари.

Правда, неизвестная посетительница тоже была высока и стройна, имела темные глаза, но волосы ее, в противоположность сведениям, сообщенным в письме, были золотисто-рыжего цвета.

Этим, вероятно, и объяснялось присутствие Fleur d'or на волосах, найденных при следствии.

Еще одно обстоятельство говорило в пользу того, что, несмотря на разный цвет волос, речь шла об одной и той же женщине.

Швейцар описал незнакомку необыкновенно элегантной и изящной дамой, а рассыльный, которого с большим трудом удалось разыскать, так он робел перед полицией, показал, что посетительница вышла из экипажа около церкви Святой Марии Заступницы и послала его в отель «Берн», чтобы передать Штребингеру приглашение прийти в цирк Шумана.

Так как предполагаемая преступница была наездницей, на что, казалось, указывало и место, где было назначено свидание, то полиция принялась за поиски в соответствующих кругах.

Удовлетворительных результатов, однако, это не дало.

Имя артистки хотя и было хорошо известно, но уже несколько лет не встречалось среди имен лиц, подписавших ангажемент. Говорили, что молодая женщина бросила артистическую карьеру.

Был сделан запрос итальянской полиции.

Из Турина вскоре получили ответ, что Мара Цинцинатти, артистический псевдоним, на самом деле Виолетта Креспо, родилась в Неаполе 12 сентября 1873 года от отца акробата и матери танцовщицы. С детства вращалась девочка в артистическом мире и работала в труппе своего отца; затем сбежала с каким-то наездником, сделалась наездницей сама; путешествовала по Италии, затем приняла ангажемент в Париж, где, по слухам, вышла замуж.

Обратились в Париж, чтобы узнать фамилию мужа артистки, но тут Вурца ждало серьезное разочарование.

В Париже ничего не знали ни про Мару Цинцинатти, ни про Виолетту Креспо.

Приходилось все начинать сначала.

Снова командировали барона фон Сфора в итальянскую колонию! Он должен был прозондировать почву и постараться напасть на след…

Глава XVI

Барон фон Сфор снова обратился в усердного посетителя журфиксов, рьяного танцора и ухажера! Снова пришлось ему скучать в бесконечном множестве светских домов.

Во время своих вынужденных скитаний попал он к графине Кампобелло, на балу у которой впервые услышал имя баронессы Штернбург.

После двух-трех незначительных фраз он ловко перевел разговор на убийство на Грилльхоферштрассе.

Графиня знала об этом деле не более того, что сообщали газеты; граф вообще не вмешивался в разговор.

Заговорили о мерах, предпринятых полицией, и графиня спросила барона фон Сфора, куда нужно обратиться с заявлением о пропаже вещей.

— Вчера вечером,  — пояснила она свой вопрос,  — возвращаясь из отеля «Бристоль», я потеряла на Рингштрассе свой браслет с медальоном. Вещь старая и дорога мне как память… Может быть, ее кто-нибудь нашел и передал в полицию.

Барон фон Сфор любезно предложил навести справки и попросил точно описать ему пропавшую драгоценность.

— Браслет узнать нетрудно,  — сказала графиня,  — Он состоит из шести рядов тонкой венецианской цепочки, скрепленной в четырех местах аграфами. В замок вделан медальон, на котором находится эмалевый образок Божьей Матери. Я буду вам очень благодарна, если вы разыщете эту вещь; браслет фамильный, и я очень огорчена его потерей. Конечно,  — прибавила она,  — я с удовольствием заплачу нашедшему вознаграждение, хотя браслет и не представляет особой ценности.

Барон фон Сфор простился. На следующее утро перед обычным докладом Вурцу отправился он на поиски браслета.

Полицейский чиновник встретил его весьма подозрительно.

Выслушав заявление барона о пропавшей вещи, он обещал посмотреть и, бросив на Сфора недоверчивый взгляд, вышел из комнаты.

Вернулся он нескоро и в сопровождении сыщика.

— Описанная вами драгоценность у нас имеется,  — сказал он,  — прошу вас следовать за этим господином, он вам ее покажет.

К великому своему изумлению, барон очутился в служебном кабинете начальника тайной полиции Вурца.

Тот тоже был немало удивлен, неожиданно увидев перед собой Сфора. По-видимому, он ждал кого-то другого.

На столе перед Вурцем лежал потерянный браслет.

— Скажите на милость, барон, разве этот браслет принадлежит вам?

— Нет,  — с улыбкой ответил Сфор,  — я только уполномоченный законного владельца.

— Ах, вот в чем дело,  — протянул Вурц,  — странное, очень странное совпадение…

— В чем вы видите странное совпадение, можно узнать?

Начальник тайной полиции ответил не сразу.

— Расскажите мне, как обстоит дело? Кто поручил вам найти браслет и кому он принадлежит? — быстро и взволнованно проговорил Вурц после короткой паузы.

— Графиня Кампобелло поручила мне разыскать браслет, утерянный ею вчера на Рингштрассе.

— Так, так! Это интересно! Кампобелло, говорите? И что же, это ее браслет?

— На это вам может ответить сама графиня. Если вам будет угодно вручить мне этот браслет, то я дам вам ответ сегодня же.

— Конечно, любезный барон,  — с живостью ответил Вурц,  — конечно, мне угодно будет вручить вам браслет. Я более, чем вы думаете, заинтересован в том, чтобы найти владелицу этой безделушки. Да,  — прибавил Вурц, стремительно вскакивая с места,  — я заинтересован, страшно заинтересован! В этом браслете таится, может быть, разгадка всего, понимаете вы, всего. Да, да, не смотрите с таким удивлением,  — заметно волнуясь, продолжал Вурц.  — Вот как обстоит дело: браслет был найден третьего дня полицейским чином на тротуаре около отеля «Бристоль», полицейский передал вещь в контору и изъявил желание получить треть стоимости. Поэтому находку тщательно осмотрели и совершенно случайно нашли на медальоне маленькую выпуклость… ее нажали… крышка медальона отскочила… И, как бы вы думаете, что мы там увидели?

— Что же?

— Взгляните сами!

Вурц взял браслет, нажал на край медальона… и крышка с изображением Божьей Матери отскочила… показался портрет-миниатюра.

— Боже,  — воскликнул барон,  — вот уж не ожидал!.. Ведь это молодой Кастелламари!

— Да,  — утвердительно кивнул Вурц,  — это убитый на Грилльхоферштрассе.

Из полиции Сфор поехал к баронессе Штернбург, чтобы расспросить ее относительно графини Кампобелло.

В передней он столкнулся с капитаном Фернкорном.

— У баронессы есть для тебя приятные новости,  — крикнул ему капитан,  — Мария послезавтра будет в Вене и радуется, что тебя увидит!

Баронесса приняла Сфора в маленькой гостиной и сердечно протянула ему руку.

— Я должна передать вам множество поклонов от сестры. Она сегодня выезжает из Венеции. Надеюсь, вы не откажетесь пообедать у меня послезавтра.

Сфор с благодарностью склонился над белой ручкой баронессы.

— Что у вас нового?

— Много, баронесса, и весьма важного.

— Говорите скорей!

— Знаете ли вы графиню Кампобелло?

— Да… немного. Мы встречались с ней в обществе, но никогда не были близко знакомы.

— Вы меня удивляете, баронесса. Мне, наоборот, казалось, что между вами и графиней существуют самые сердечные отношения.

— На какой же почве они могли возникнуть?

— Насколько я знаю, она ваша соотечественница…

— Простите,  — перебила баронесса,  — муж ее действительно, а она сама…

— Не итальянка! — с разочарованием протянул барон Сфор.

— Нет,  — ответила баронесса,  — ее девичья фамилия… Ах, как ее… совсем забыла…

— Цинцинатти,  — подсказал Сфор.

— Ах нет! Гоббом… Гиббон… Габсон… что-то в этом роде. Не могу сейчас вспомнить. Она дочь какого-то очень богатого золотопромышленника или владельца копей из Чикаго.

— Не соотечественница,  — с огорчением повторил Сфор.  — Это меняет дело…

— Не говорила ли вам графиня,  — после минутного молчания продолжал барон,  — что она была знакома с вашим братом?

— Графиня с моим братом? В первый раз слышу. Как вам это пришло в голову? Разве она говорила с вами о нем?

— Не совсем так,  — засмеялся Сфор.  — Случай позволил сделать это предположение. Графиня потеряла браслет; его доставили в полицию… На браслете медальон, а в нем портрет… Угадайте кого?

С этими словами барон фон Сфор вынул браслет из кармана.

— Мой браслет! — воскликнула баронесса.

— Разве он принадлежит вам?…

— Да… или это точная копия моего. Подождите минутку…

Баронесса выбежала из комнаты и минуту спустя вернулась с маленькой шкатулкой в руках.

— Я ошиблась, но посмотрите сами, разве они не одинаковые?

— Позвольте взглянуть.

Сфор внимательно сравнил оба браслета. На браслете баронессы крышка медальона тоже открывалась, и в нем также хранился портрет убитого.

— Откуда у вас эта вещь?

— Брат прислал мне ее из Турина со своим портретом.

— Вот и разберись тут!.. Ведь этот медальон тоже…

Сфор нажал на пружинку и протянул баронессе открытый медальон с заключавшимся в нем портретом.

Баронесса в испуге отшатнулась:

— Ведь это… Георг… И этот браслет вполне соответствует сделанному мне описанию. Непостижимо! Она никогда ни словом не обмолвилась о Джорджио! Она, вероятно, была с ним очень близка, если не расставалась с его портретом… Это, как видите, очень старая карточка моего брата.

Портрет этот,  — продолжала баронесса,  — относится к тому времени, когда Джорджио был прикомандирован к кавалерийскому училищу в Турине. Это последняя карточка брата, которая у меня имеется. Боже мой… какая ужасная мысль… Господи!

Рука баронессы тяжело опустилась на руку Сфора и судорожно сжала ее.

— Я припоминаю теперь… прежде я не могла этого понять! Там, в Марконе… брат сказал мне… и с таким странным выражением: «Если ты когда-нибудь увидишь подобный портрет у какой-нибудь женщины, избегай ее: она наш враг. Никогда не говори ей, что я еще жив — она жаждет моей смерти». А теперь… вы вдруг говорите, что этот портрет принадлежит графине Кампобелло! Ведь если это правда, тогда, значит, она…

— Не произносите преждевременно это ужасное слово. Пока мы ничего достоверно не знаем. Я сейчас еду к графине, и через полчаса вы будете знать, ее это браслет или нет.

Сфор поднялся с места, но баронесса остановила его:

— Обождите немного.

Мета позвонила.

— Позовите Анну,  — приказала она вошедшему лакею.

Горничная не замедлила явиться.

— Взгляните сюда, Анна. Узнаете ли вы браслет бывшей госпожи?

— Как не узнать, барыня! Их сиятельство никогда с этим браслетом не расставались, даже спали в нем.

— Хорошо. Вы можете идти.

Когда девушка удалилась, баронесса и Сфор молча переглянулись. Оба были бледны и взволнованны.

— Значит… правда,  — дрожащими губами прошептала баронесса.

— Да. Нужно спешить. Скоро принесу вам уверенность…

Барон Сфор вскочил в первый попавшийся экипаж и помчался к графине Кампобелло.

— Как вы любезны, милый барон, что заехали лично,  — приветствовала Сфора графиня.  — Что же мой браслет, нашелся?

— Да, графиня. То есть я хочу сказать, что полицией найден около отеля «Бристоль» на тротуаре браслет, вполне подходящий по описанию на ваш. Но о том, ваш он или нет, никто, кроме вас, судить не может.

С этими словами Сфор положил браслет на низенький столик, стоящий перед диваном. Графиня поспешно схватила браслет.

— Эта вещь моя!  — воскликнула она.  — Ах, вы не знаете, как я вам благодарна! Как я рада, что вы мне ее вернули.

— Простите, графиня, «вернули» не совсем точное выражение. Я привез браслет только для того, чтобы показать его вам.

— Что это значит? Ведь это моя собственность!

— Конечно, графиня, но закон педантичен. Я не знал наверно, ваш ли это браслет, и не мог выдать себя за владельца. Поэтому мне дали эту вещь с условием, что я верну ее, как только установлю, ваша она или нет. Вам придется доказать, что вещь действительно ваша.

— Боже мой, барон! Каким… полицейским… языком вы говорите. Растолкуйте мне, что я должна сделать, чтобы получить обратно свою собственность? Какие формальности мне осталось выполнить.

— Вам придется лично съездить в контору, графиня. Не подлежит сомнению, что вашим показаниям поверят и вернут вам вещь после составления протокола и получения законного процента в пользу нашедшего.

— Ах так,  — насмешливо кивнула графиня,  — они будут так милы и любезны! Должна сознаться, что у вас здесь каждый пустяк сопровождается удивительными сложностями.

— Как и везде, графиня. Впрочем, я справлюсь, быть может, все эти формальности можно проделать у вас на квартире, не беспокоя вас.

— Конечно, это гораздо лучше. Я совсем не желаю ехать в полицию.

— Предупреждаю вас, однако, графиня, что полицейский чиновник и здесь будет весьма педантичен, тем более что речь идет о ценной находке. Вам придется доказать ему, что браслет действительно принадлежит вам.

— Ах, боже мой! Но как же я это сделаю? Достаточно ли будет свидетельства мужа и прислуги?

— Я думаю,  — отозвался Сфор. Он поднялся с места и протянул руку за браслетом. Графиня отдала его не без колебания.

Стрелой помчался Сфор в полицию, где поджидал его Вурц.

Поспешно передал ему барон свой разговор с баронессой Штернбург и графиней Кампобелло.

Вурц радостно закивал:

— Молодцом вы все это обделали. Значит, она американка, а не итальянка?

— Да! К сожалению.

— Уж и к сожалению?…

— Конечно… я, видите ли, опасаюсь… Ведь тогда… все снова рушится.

— Ничего не рушится,  — серьезно перебил его Вурц.  — Во-первых, еще не доказано, что она американка, а во-вторых, если бы это было доказано, то с этими сумасбродными бабами все возможно… особенно когда замешан мужчина. Дайте-ка мне браслет.

Начальник тайной полиции позвонил и приказал вошедшему сыщику пригласить какого-нибудь ювелира.

Тот внимательно осмотрел драгоценность:

— Фамильная вещь.

— Хороша фамильная вещь,  — проговорил Вурц, обращаясь к барону фон Сфору.  — На старинных вещах не бывает фабричного клейма, милейший. В прежние времена над такими вещами работали мастера, они не делались на фабриках.

Вурц открыл медальон и попросил ювелира вынуть находившуюся под стеклом миниатюру.

На обратной стороне портрета чернилами был нарисован крест, а под ним стояли слова: «12 января 1907».

Вурц осторожно положил миниатюру на прежнее место и, закрыв медальон, отпустил ювелира.

Сфор и начальник тайной полиции остались одни.

Вурц задумчиво ходил взад и вперед по комнате, пуская клубы густого сигарного дыма.

На ходу он время от времени делал замечания, точно думал вслух.

— Эти несколько слов… на обороте… красноречивее целых томов… Надпись старая… Женщина эта знала, кто убитый… много раньше нас… Каким образом?… Каким образом, спрашиваю я вас… узнала она… что Адольф Штребингер и Георг Кастелламари одно и то же лицо? Как она выглядит, эта Кампобелло? — спросил Вурц, прерывая свою прогулку и останавливаясь перед Сфором.

— Она выкрашена Fleur d'or — ответил тот,  — и описание, сделанное кучером и рассыльным, вполне к ней подходит.

Вурц подошел к окну и некоторое время молча смотрел на улицу. Затем он обернулся:

— Решительно, так будет лучше и проще всего! Я поеду к ней сам. Личное впечатление все-таки лучше самого подробного доклада. Прошу вас зайти ко мне около шести часов.

Около половины пятого графине Кампобелло доложили, что ее желает видеть полицейский чиновник Вурц.

Скромно одетого в штатское Вурца провели в гостиную, где уже ждала его графиня.

Проницательным взглядом окинул начальник тайной полиции молодую женщину.

Не поднимая глаз, попросила она его подойти ближе.

— Я приехал по поводу браслета,  — начал Вурц.

— Знаю… знаю… пожалуйста, без длинных предисловий… Сколько я должна выплатить нашедшему?

— Десять процентов стоимости.

— Скажем, четыреста крон. Получите.

Вурц взял деньги и выдал квитанцию в получении.

— Дадите ли вы мне наконец браслет?

— Сию минуту. Но не будете ли вы так любезны предварительно описать мне его?

— Ах, как это скучно!

Она подошла к дверям и позвала мужа.

— Пожалуйста, скажи этому господину, как выглядит мой браслет. А то он еще, пожалуй, подумает, что я запомнила его, когда барон Сфор привозил мне его показать.

На пороге гостиной показался граф, рассеянно кивнул полицейскому и дал уже знакомое описание браслета.

— Совершенно верно,  — сказал Вурц.  — Не можете ли вы указать какие-нибудь особые приметы?

Во время допроса графа жена его подошла к окну и нервно барабанила пальцем по стеклу.

При последнем вопросе начальника тайной полиции она быстро обернулась.

— Я никаких особых примет не знаю,  — прозвучал ответ графа.

— Ничего особенного нет в этом браслете!  — гневно воскликнула графиня.  — Если бы я знала, что из-за пустяка поднимут такой шум, я не просила бы барона фон Сфора затевать это дело.

— Простите, но моя обязанность точно исполнять данные мне предписания. Впрочем, я удовлетворен полученными сведениями, потрудитесь получить браслет.

Граф вышел в соседнюю комнату. Вурц протянул графине протокол, который она поспешно подписала.

Начальник тайной полиции откланялся.

Но не успел он выйти на лестницу, как его окликнул перегнувшийся через перила лакей.

— Их сиятельство просят вас пожаловать на минутку.

Вурц вернулся в комнату, из которой только что вышел.

Он застал графиню сидящей у стола с браслетом в руках.

— Милостивый государь…  — сказала она, и голос ее слегка дрожал. На Вурца она избегала смотреть.  — Милостивый государь, я ошиблась. Браслет этот мне не принадлежит. Возьмите его, прошу вас, чтобы возвратить законной владелице.

Начальник тайной полиции на минуту растерялся.

Что случилось в его отсутствие?

— Простите,  — вежливо обратился он к графине,  — но всего несколько минут назад и вы, и ваш супруг признали браслет вашей собственностью. Барону фон Сфору вы также изволили заявить, что браслет принадлежит вам.

Графиня с раздражением вскочила с места. Маленькие ручки сжались в кулаки, большие сверкающие глаза вызывающе устремились на Вурца.

— Я думаю, с вас достаточно моего заявления о том, что я не признаю браслет своим? Не буду же я вам в угоду присваивать чужую собственность! Я ошиблась. Браслет этот поразительно похож на тот, который я потеряла, но это не он.

Безмолвно покинул начальник тайной полиции дом графини Кампобелло.

Что могло побудить молодую женщину так внезапно отказаться от украшения, которым она дорожила и с которым никогда не расставалась?

За несколько минут, прошедших после его ухода, должно было произойти что-то такое, что глубоко взволновало и поразило графиню. Не была бы она иначе так бледна и испугана, когда он вернулся.

При свете лампы Вурц еще раз внимательно осмотрел браслет. Открыв эмалевую крышечку медальона, он с удивлением заметил, что на портрете не было стекла.

Вот она, разгадка! Как мог он просмотреть это! Увлеченный разговором, он, очевидно, забыл вложить стекло на место.

Да, теперь все было ясно.

Оставшись одна, графиня открыла медальон, заметила отсутствие стекла, поняла, что посторонние проникли в ее тайну, и, оценив всю опасность и все последствия этого открытия, решила ради своего спасения отказаться от опасной драгоценности.

Обстоятельства складывались неудачно… подступиться к графине теперь было трудно! Как доказать графине Кампобелло, что именно ей, и никому другому, принадлежит потерянный браслет? Разве не приняла его баронесса Штернбург за свой… такая же ошибка могла быть допущена и графиней. Значит, они опять идут по ложному следу, опять пропало и время, и труды.

Мета получила браслет с портретом от брата из Турина. Значит, в то самое время, когда в жизни молодого офицера разыгралась известная читателю мрачная любовная история… Быть может, и браслет был заказан тогда?

Вещь, несомненно, была не старинная, хотя и представляла собой превосходную копию старого венецианского образца.

Доктор Мартенс был командирован в Болонью — название этого города стояло на фабричном клейме,  — где и обратился к содействию местной полиции.

Один из полицейских чиновников представил его директору фабрики.

Тот признал браслет и заявил, что в 1900 году фабрика выпустила шесть штук подобных драгоценностей, из которых две были отправлены на следующий год туринскому ювелиру Бьянки.

Доктор Мартенс поехал в Турин.

По счастью, ювелир Бьянки вел весьма подробные торговые книги. После продолжительных поисков наконец нашли желаемые сведения. В книге стояло: «покупатель — старший лейтенант Дж. ди Кастелламари», и рядом было примечание:

«Принять заказ на копию для госпожи Мары Цинцинатти — цирк».

С этими драгоценными сведениями доктор Мартенс вернулся в Вену и прямо с вокзала отправился в полицию.

Вурц принял его немедленно:

— Слава богу, что вы приехали. А у нас тут были неприятности из-за браслета. В контору два раза приходила какая-то дама и требовала его, утверждая, что он ей принадлежит. Мы всячески оттягивали выдачу вещи. Наконец сегодня она заявила, что пожалуется министру полиции, если ей немедленно не выдадут браслет.

Доктор Мартенс доложил начальнику тайной полиции подробно о своем путешествии и так заключил свой рассказ:

— Как ни верти, а приходится возвращаться к этой Маре Цинцинатти. Несомненно, Кастелламари подарил ей браслет. Теперь нужно проследить, каким образом из рук наездницы вещь попала в руки графини Кампобелло.

На следующий день к начальнику тайной полиции явился барон фон Сфор.

— Что скажете нового? — обратился Вурц к молодому человеку.

— Ничего особенного. А впрочем, судите сами. Вчера вечером я был в опере, в ложе графини. Она была очень весела и оживлена, но весьма сетовала на педантичность и придирки полиции. Затем с веселым видом она сообщила мне, что браслет нашелся в отеле.

— В самом деле? — протянул Вурц.

— Подождите, я еще не кончил. Само собой разумеется, я навел справки в отеле «Бристоль», но там никто и не слышал ни о каком браслете,  — торопливо продолжал Сфор.  — Там даже не знали о том, что браслет пропал. Значит, графиня придумала всю эту историю.

— И вероятно, не без веских причин,  — докончил Вурц.  — Зря никто обманывать не станет.

В эту минуту в кабинет вошел служащий и доложил, что Вурца просят в контору потерянных вещей.

— Видите,  — заметил Вурц,  — это моя вторая попытка, следуйте за мной, но не надо входить одновременно, чтобы не вызывать подозрений.

В конторе дожидалась какая-то молодая женщина, встретившая начальника тайной полиции весьма неприветливо. Она была высокого роста, стройна и очень элегантна; у нее были темные глаза и густые золотисто-рыжие волосы.

Вурц пристально посмотрел на нее, чего она, впрочем, не заметила.

— Объясните мне, что это значит! — сердито воскликнула она.  — Я уже третий раз прихожу сюда, и все напрасно. Отдадут мне наконец мой браслет или нет?

— Сию минуту, сударыня. Его куда-то положили и только сегодня утром нашли. Судя по вашему описанию, вот ваш браслет.

— Да, он самый.

Она потянулась к браслету, но Вурц торопливо отвел руку:

— Одну минуту! Если этот браслет действительно принадлежит вам, то вы сможете указать нам его особые приметы?

— Ну конечно. В замке вделан медальон, а в нем находится портрет молодого итальянского офицера.

— Этого достаточно,  — любезно поклонился Вурц.  — Теперь я вижу, что браслет действительно принадлежит вам, и не имею больше причин задерживать его. Господин Вернбург,  — обратился он к одному из агентов,  — будьте любезны по выполнении формальностей передать браслет этой даме.  — Вурц вежливо поклонился незнакомке и удалился.

Выйдя за дверь, он знаком подозвал сыщика:

— Следите за этой женщиной и узнайте, кто она такая.

Глава XVII

Полчаса спустя агент вернулся с известием, что проследил незнакомую даму до Стефанской площади. Там она села в автомобиль и поехала по направлению к кварталу Виден.

— Вы заметили автомобиль? — спросил начальник тайной полиции.

— Как же. Он был зеленого цвета. Номер его «А 720». Шофера зовут Густав Гохштегер,  — отрапортовал агент.

Вурц так и подпрыгнул на месте.

— Густав Гохштегер? — сказал доктор Мартенс.  — Я слышал это имя. Правда, давно, несколько лет назад. Позвольте, позвольте, ведь так, если не ошибаюсь, звали одного из наших агентов?

— Не ошибаетесь,  — отозвался Вурц.  — Но нет… это невероятно, невозможно!.. Какое отношение может иметь этот автомобиль к преступлению…

Вурц сорвался с места и взволнованно зашагал по комнате. Доктор Мартенс с удивлением смотрел на него. Что такое стряслось с начальником? Почему его так взволновал номер автомобиля?

Наконец Вурц остановился перед доктором Мартенсом и проговорил:

— Может быть, я и ошибаюсь! Пожалуйста, доктор, потрудитесь пройти в кабинет комиссара Штрелиха и узнайте, кому принадлежит автомобиль «А 720». С ответом прошу вас вернуться сюда.

— Спросите по телефону, у себя ли господин министр полиции,  — продолжал Вурц, обращаясь к агенту, как только комиссар вышел из комнаты.

Агент поспешно удалился, а Вурц продолжал свою прогулку по комнате.

— Вот не везет-то,  — бормотал он на ходу,  — хоть сначала все начинай!.. А я-то надеялся… да нет! Это невозможно… Разве только сам черт вмешался в это проклятое дело!

В комнату вихрем ворвался доктор Мартенс. Под мышкой он нес толстую книгу.

— Подумайте только,  — задыхаясь, прошептал он,  — просто не верится… Да вот, посмотрите сами.

— Ваше волнение и так достаточно красноречиво. Владельца зеленого автомобиля, который мы так тщательно разыскиваем и на котором уехала убийца, зовут Антон фон Зольфельд. Он занимает пост министра полиции в столичном городе Вене, с чем имею честь вас поздравить, доктор!

Чувство юмора вернулось к начальнику тайной полиции.

Он подошел к письменному столу и со смехом опустился в кресло.

Доктор Мартенс продолжал в каком-то оцепенении стоять посреди комнаты, нежно прижав к груди увесистую книгу.

— Ну, доктор,  — продолжал Вурц,  — проснитесь, голубчик, придите в себя и присядьте. Миленькая история, нечего сказать. Хороша полиция, которая ловит автомобиль своего начальства. Удачный выстрел, что и говорить. Ну да ничего не поделаешь, жизнь фантастичнее самой пылкой и богатой фантазии.

— Да, но… я не понимаю…

— Я сам не понимаю, любезнейший, но это ничего не значит. Говорят, кто много будет знать — скоро состарится. Да! А этого мы с вами не хотим. А? Да придете вы в себя наконец!

Доктор Мартенс все с тем же отсутствующим видом открыл лежавшую у него на коленях толстую книгу и взглянул в нее.

Написано было черным по белому! Ошибка была невозможна. Комиссар положил книгу на стол и отер со лба крупные капли пота.

Он решительно ничего не мог сообразить.

— Что же нам теперь делать? — спросил он.

— Исполнять свои обязанности, доктор и… предоставить событиям идти своим чередом или сообщить всему миру веселый анекдот о том, как полиция, рук не покладая, сил не жалеючи, гналась за собственным начальством. То-то потеха будет!

— Полноте, до шуток ли тут. Ведь теперь вся картина переменилась!

— Как ей не перемениться, еще бы!

— Как же быть-то?

— Ничего не могу вам сказать. Я должен сначала переговорить с министром полиции.

Вошедший агент доложил, что министр полиции находится у себя на квартире.

— Подождите меня здесь. Через полчаса вы все узнаете.  — И с этими словами Вурц поспешно вышел из комнаты.

Квартира министра полиции находилась в том же здании. Он занимал с семьей весь левый фланг грандиозного строения.

Господин фон Зольфельд сидел и благодушествовал за вторым завтраком, когда вошедший лакей доложил, что приехал начальник тайной полиции и желает видеть его превосходительство по неотложному делу.

Отдав приказание проводить начальника тайной полиции в кабинет, господин фон Зольфельд закурил сигару и только тогда вышел к своему подчиненному.

— Здравствуйте, здравствуйте, любезнейший,  — обратился он к Вурцу,  — вы хотели меня видеть. Что за важное дело привело вас ко мне?

— Убийство на Грилльхоферштрассе.

— Ага! Вы узнали что-нибудь разоблачительное, не так ли?

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— Хорошо. Рассказывайте свои новости. Но сначала закурите сигару. С сигарой легче говорится. Ну-с, как же обстоит дело?

Министр полиции положил ногу на ногу, уселся поудобнее в глубокое кресло и приготовился слушать, следя глазами за поднимавшимися к потолку голубыми струйками дыма.

— Вы, вероятно, помните, ваше превосходительство, что заявление баронессы Штернбург направило полицию по совершенно новому следу. Мы узнали, кто убитый, установили, в каком направлении следует искать убийцу.

Но тут произошло следующее неожиданное для нас событие: к нам поступило заявление о пропаже браслета, в медальоне которого мы нашли… портрет убитого на Грилльхоферштрассе.

— Знаю, знаю. Что же дальше?

— Я позволил себе начать издалека, чтобы восстановить общую картину. Браслет был опознан и затребован…

— Кем же?

— Одной дамой, которая… она…  — замялся начальник тайной полиции.

— Кто же такая эта дама? — с интересом осведомился господин фон Зольфельд.

— Это мы скоро узнаем. Самое важное для нас то, что эта особа воспользовалась автомобилем, номер которого нам известен.

— Что же может быть проще! Узнайте, кому принадлежит автомобиль, и нетрудно будет найти даму.

— Все это уже исполнено, ваше превосходительство… потому-то я и здесь.

— Кому же принадлежит автомобиль?

— Вам, ваше превосходительство.

Министр полиции даже подскочил в кресле и с видом полнейшего недоумения воззрился на Вурца.

Наступила короткая пауза.

— Так ли я вас понял,  — проговорил наконец господин фон Зольфельд.  — Вы сказали, что автомобиль принадлежит мне?

— Так точно, ваше превосходительство. Номер «А 720», шофера зовут Густав Гохштегер, он бывший наш агент и уже четыре года состоит на службе вашего превосходительства.

Министр полиции схватился за голову.

— Вы это знаете наверно?

— Ошибка невозможна, ваше превосходительство.

— Скажите мне, когда… когда вы все это узнали?!

— Часа два назад.

— Два часа назад на моем автомобиле уехала женщина, которую вы подозреваете в убийстве? — повторил фон Зольфельд.

Начальник тайной полиции молча наклонил голову.

— Не знаю, право, смеяться мне или тревожиться. Все это чересчур странно; скажу больше — невероятно! Ну да мы сейчас увидим!

Министр позвонил.

— Дома барыня? — спросил он явившегося на звонок лакея.

— Их превосходительство изволили выехать.

— В коляске или в автомобиле?

— В автомобиле.

— Давно барыня уехала?

— Около половины десятого.

— Когда Гохштегер вернется, прикажите ему подняться ко мне. Гм!..  — промычал министр, когда лакей вышел из комнаты.  — Неужели Гохштегер в свободное время прирабатывает, развозя сторонних пассажиров? Вообще он очень исполнительный и приличный человек.

— Простите, ваше превосходительство,  — прервал Вурц размышления своего шефа,  — как вам известно, мы установили, что убийство совершено дамой из высшего общества. Быть может, ваша супруга разрешает пользоваться автомобилем какой-нибудь подруге?

— Вы предполагаете, если я так вас понял…  — ледяным тоном проговорил министр.

— Простите, ваше превосходительство, вы, очевидно, не так меня поняли! Речь идет о женщине, вращающейся в тех же кругах, что и ваша супруга. Согласитесь, что это не невозможно.

Министр не дал Вурцу договорить.

Как криминалист он вполне понимал, что подчиненный его по долгу службы обязан был допустить любую возможность. Поэтому, как ни неприятно было ему оказаться вместе с семьей замешанным в убийстве, он ответил спокойно, почти любезно:

— Пожалуйста, не извиняйтесь, друг мой. Я вполне понимаю, что вы должны обо всем подумать. Я на вашем месте поступил бы точно так же. Но я убежден, что все это объяснится самым простым образом.

Господин фон Зольфельд закурил новую сигару и продолжал:

— Та женщина, которую вы подозреваете в убийстве и которая уехала в моем автомобиле, имеет, конечно, все основания желать ввести в заблуждение общество и полицию. Поэтому она пользуется зеленым автомобилем и привешивает к нему фальшивый номер — это служит для нее надежным пропуском и избавляет от лишних неприятностей. Очень удачная хитрость, это правда, но ничего больше.

— Мне самому приходило это в голову, ваше превосходительство, пока мне не сказали имя шофера.

— Ах, боже мой. Одно вытекает из другого,  — заметил министр полиции.  — Узнали имя моего шофера, и теперь какой-нибудь самозванец выдает себя за него. Это опять-таки очень просто.

— Конечно. Но описание внешности этого, как вы изволили выразиться, самозванца оказалось вполне точным и подходящим. Как же вы это объясните?

— Ах, описать человека, которого видели всего несколько секунд! Да вы сами должны знать, насколько достоверны все эти описания внешности.

Господин фон Зольфельд протянул Вурцу руку и любезно проводил его до двери.

— Да, да, милый доктор! Нечего удивляться! Эта зеленая чертова колесница действительно принадлежит нашему шефу,  — заявил Вурц растерявшемуся доктору Мартенсу.

— Но как же он все это объясняет?

— Никак! Он ничего не знает, что, впрочем, понятно. Но смотрите теперь в оба, а то можно заварить такую кашу, что потом и не расхлебаешь. Рыжая дама, которую мы ищем, может оказаться близкой подругой его жены, а чего доброго, и та сама замешана в преступлении. Будьте осторожны и избегайте скандала. Я хорошо знаю министра, он нам этого никогда не простит.

Начальник тайной полиции замолчал и задумчиво глядел на пол.

— Знаете, что мне пришло в голову,  — сказал он немного погодя.  — Может быть, история с зеленым автомобилем объяснит ту осторожность, с которой нам приказано было действовать. Бог знает откуда ветер дует.

Вошедший агент доложил, что министр немедленно требует к себе начальника тайной полиции.

Господин фон Зольфельд был в большой приемной и с нетерпением пошел ему навстречу.

— Все разъяснилось. Это действительно был мой автомобиль…

— Ага!

— Ну да! — Министр нервно закусил нижнюю губу.  — Жена моя одолжила его сегодня своей сестре, жене профессора Гартлиба.

— Что же теперь прикажете делать?

— По-моему, следует непосредственно допросить госпожу Гартлиб, что за историю она затеяла с этим браслетом. Или вы, быть может, держитесь мнения, что… браслет действительно принадлежит ей?

— Нет, этого я не знаю.

— Тогда пусть она объяснит нам свое вмешательство в дело, которое совершенно ее не касается. Боже Создатель!.. Эти женщины! В какую только передрягу с ними не попадешь? Пусть доктор Мартенс немедленно поедет к ней и объяснит ей всю серьезность создавшегося положения. Это подействует. После свидания с ней я попрошу сообщить мне результаты.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Но так ли я вас понял: доктор Мартенс должен отправиться к госпоже Гартлиб и от вашего имени допросить ее?

— Ну да, допросить… Осторожно, конечно. Не ради меня, а просто потому, что она ничего дурного пока не сделала. Ведь легко может быть, что мы и ошибаемся,  — заключил министр, прощаясь с Вурцем.

Глава XVIII

Вурц приказал позвать к себе доктора Мартенса, чтобы дать ему нужные инструкции.

— Гартлиб,  — повторил комиссар названную ему фамилию.  — Я недавно был у него. Его адрес: Шенбруннштрассе, сорок шесть. Он тот самый человек, который навел нас на след женщины-убийцы и определил с помощью микроскопа, что волосы ее крашены.

Начальник тайной полиции с улыбкой наклонил голову.

— Верно! Поезжайте немедленно к этой даме и постарайтесь узнать у нее, что можно. Деликатно, конечно.

Доктор Мартенс отправился на Шенбруннштрассе и приказал доложить о себе барыне.

Горничная вернулась с ответом, что его просят пожаловать.

Спокойно, равнодушно и непринужденно поднялась молодая женщина ему навстречу.

— Простите за беспокойство, сударыня,  — сказал доктор Мартенс,  — я приехал по делу о браслете, который вы изволили получить сегодня в нашей конторе. Через полчаса после вашего отъезда к нам явилась другая дама и заявила, что вещь принадлежит ей. Поэтому я вынужден просить вас передать мне на минутку браслет, чтобы проверить, насколько основательны претензии этой дамы.

Госпожа Гартлиб заметно смутилась.

— У меня в данное время нет этого браслета,  — сказала она,  — я отправила его к ювелиру. Будьте любезны наведаться через несколько дней.

— Будет совершенно достаточно, если вы укажете нам адрес мастера. Мне ведь нужно только взглянуть на браслет.

Смущение молодой женщины стало еще заметнее.

— Да, но, видите ли… Я не знаю точного адреса…

— У вас, конечно, имеется квитанция, на которой написан адрес,  — продолжал настаивать беспощадный комиссар.

— Квитанция. Нет, у меня нет никакой квитанции,  — совсем уже нерешительно произнесла госпожа Гартлиб.  — Ювелир сказал, что вещь настолько заметна, что ее нельзя спутать с другой.

— Мне остается только направить к вам эту даму,  — заметил доктор Мартенс.

— Ах нет! Прошу вас! Вы, может быть, будете так любезны зайти послезавтра.

Не настаивая больше, Мартенс прошел в лабораторию профессора Гартлиба.

— Я пришел к вам, профессор,  — так начал он,  — по весьма важному делу, касающемуся вас и вашей супруги.

На лице профессора не отразилось никакого изумления, зато ясно выразилась досада.

— Все из-за этого браслета, не так ли, доктор? — спросил он.  — Так я и думал. Но разве женщинам что-нибудь втолкуешь! Я предупреждал жену. Я говорил ей: «Смотри, наживешь хлопот и неприятностей».

— Ну, до неприятностей еще далеко,  — успокоительно заметил комиссар,  — тем более что вы, видимо, в курсе дела и не откажетесь дать мне некоторые разъяснения.

— Конечно, не откажусь.

— Прежде всего скажите мне, принадлежит ли браслет вашей жене?

— Нет! Оттого-то я и выхожу из себя. Из глупой услужливости она навлекает на себя неприятности.

— Но как же могла жена ваша требовать в полиции не принадлежащую ей вещь?

— Ее об этом просила приятельница.

— Вы хотите сказать графиня ди Кампобелло?

— Ну да, если уж вам известно ее имя. Только не проговоритесь жене, что я назвал вам графиню.

— Профессор, вам должны быть известны некоторые подробности. Что побудило вашу жену поехать вместо графини в полицию?

— Это не так уже странно, как может показаться с первого взгляда,  — ответил профессор.  — Надо вам сказать, что жена моя и графиня знакомы с детства. Они, можно сказать, выросли на одной улице, были соседями и день-деньской играли вместе. В Италии ведь детвора целый день во дворе.

— В Италии! — перебил доктор Мартенс.  — Разве ваша жена итальянка?

— Да, она родом из Неаполя.

— Простите, что перебиваю, но тут что-то не так. Ведь графиня Кампобелло — американка. Насколько я знаю, ее девичья фамилия Гибсон и у отца ее были крупные прииски в Чикаго.

— Ах, чего только не придумают. Ничего подобного! Родилась она в Неаполе, много позднее ее удочерил Гибсон, отсюда и пошла американская легенда. Жена моя из очень бедной и скромной семьи и ребенком бегала с ней вместе. С тех пор и завязалась их дружба. Несмотря на разницу в общественном положении, они до сих пор поддерживают прежние отношения. По правде говоря, мне очень не нравилась эта дружба. Что общего у скромной жены профессора с богатой светской женщиной? Кроме того, у Виолетты была очень дурная молодость, чтобы не сказать больше, так что я вовсе не находил ее общество подходящим для жены. Но я три четверти жизни провожу в лаборатории, жена моя постоянно одна, и из чувства простой справедливости я не могу требовать от нее прекратить знакомство, которым она дорожит.

Профессор замолчал.

— Вы хотели рассказать мне про браслет,  — вежливо напомнил доктор Мартенс.

— Ах да! Я совсем отвлекся! Так вот, дня три или четыре назад, за ужином, жена вдруг спрашивает меня: «Скажи, что нужно сделать, чтобы получить из полиции потерянную вещь?» «Ты что-нибудь потеряла»,  — спрашиваю. «Нет,  — говорит,  — не я, а Виолетта. Я обещала ей сходить за вещью вместо нее». И жена сообщила мне, что часа два назад к ней явилась графиня, страшно взволнованная, и принялась умолять жену оказать ей дружескую услугу. Она просила взять из полиции утерянный браслет, который точно описала, и закончила свою просьбу словами: «Ты и вообразить не можешь, какую тяжесть снимешь у меня с сердца». Нечего и говорить, что жена согласилась и уперлась, извините за выражение, как ни доказывал я ей, что такой образ действий некорректен и может повлечь за собой большие неприятности. Она раза три бегала в контору и наконец с гордостью принесла проклятый браслет.

— Не можете ли вы сказать мне, профессор, где теперь находится этот браслет? Жена ваша утверждает, что отослала его к ювелиру.

— Ну вот! Дожили! Лгать уже начала из-за этой глупой истории! Ложь все, чтобы выгородить подругу. Я сам звонил графине, что браслет ее находится у нас. Я собирался в лабораторию, когда приехала Виолетта и получила свое украшение из рук моей жены.

— Вы не спрашивали вашу супругу, почему графиня не пожелала лично обратиться в полицию?

— Как не спросить! Конечно, спрашивал.

— И что же ответила ваша супруга?

— Вздор все, дамские сказки,  — сердито проворчал профессор,  — старые любовные шашни! Женщин хлебом не корми, а расскажи какую-нибудь тайну. Графиня не хотела, чтобы имя ее упоминалось в связи с этим браслетом, потому что на нем, видите ли, был медальон с портретом какого-то бывшего жениха, молодого итальянского офицера, о котором граф ничего не знает.

— Итак, профессор,  — проговорил, вставая, доктор Мартенс,  — вы можете дать мне слово честного человека, что браслет возвращен его законной владелице?

— Могу, сударь мой, могу. Я был свидетелем того, как жена моя передавала браслет графине.

Профессор проводил комиссара до дверей.

— Не правда ли, доктор, этим дело и кончится? — попросил он на прощание.  — Вы обещаете, что ни жене, ни мне не грозит никакой неприятности?

— Могу вас в этом уверить, профессор. Миссия моя окончена успешно благодаря вашему заявлению, что браслет возвращен по принадлежности графине ди Кампобелло.

Глава XIX

С тех пор как у баронессы Штернбург гостила сестра, барон фон Сфор находил ежедневно какой-нибудь предлог бывать в ее гостеприимном доме.

Лучшими часами в жизни он считал те, которые мог проводить в непринужденной беседе с молодой девушкой. Какие планы на будущее они строили, каким радужным мечтам предавались!

Сфор за короткое время стал своим человеком в доме и без особого приглашения мог оставаться к завтраку и обеду. Целые вечера просиживал он в обществе двух молодых, прелестных женщин.

В душе молодого человека росло и крепло серьезное чувство к красивой, утонченной девушке. Самым горячим желанием его было назвать ее своей женой. Но что мог он предложить избалованной дочери итальянского патриция, выросшей в роскоши старинного княжеского замка? Да и от старого сенатора, недолюбливавшего австрийцев, трудно было ожидать согласия на этот брак.

Все же он был счастлив даже в это время неопределенности и, как ему казалось, тщетных надежд: сердце подсказывало ему, что и он не безразличен Марии.

Ее большие темные глаза вспыхивали при его появлении; при пожатии ее руки румянец появлялся на ее нежных, бледных щечках.

Все это не укрылось от зорких глаз старшей сестры, но и она успела полюбить Сфора как брата за его открытый, сердечный характер и находила, что из него выйдет любящий, нежный и внимательный муж. Поэтому она не только не мешала сестре, но старалась, по мере возможности, облегчить ее свидания с бароном. Только по ее настоянию согласился старый сенатор отпустить в Вену младшую дочь.

Чуть не каждый вечер приходили к баронессе капитан Фернкорн и барон фон Сфор, которых со школьной скамьи связывала тесная дружба и взаимное уважение.

Чудные часы проводили эти две пары! Интеллигентные, развитые и образованные, эти четверо людей смотрели на все одинаково, и им хорошо было вместе.

Однажды вечером маленькая компания ужинала в одном из городских отелей. Проводив дам домой, молодые люди пешком отправились восвояси.

— Что ты делаешь сегодня? — спросил приятеля капитан Фернкорн.

— Я обещал доктору Мартенсу заехать в кафе «Бургталь»!

— Опять по долгу службы,  — улыбнулся капитан.

— Больше чем когда-либо.

— А что же дело? Подвигается?

— Об этом я сейчас узнаю. Доктор Мартенс, кажется, предпринял что-то решительное.

— Давно пора,  — проворчал капитан.

— Да, твоя правда,  — вздохнул барон, вспомнив данное Марии обещание отыскать убийцу ее брата.

— Жаль, что ты занят, у меня ложа в театре.

— Это можно устроить,  — поспешно заявил Сфор,  — если ты разрешишь пригласить комиссара.

— Отчего же. По крайней мере, скорее узнаем все новости.

Барон фон Сфор сообщил доктору Мартенсу номер ложи и попросил его приехать, если дела и время позволят.

Не прошло и получаса, как на пороге ложи показался комиссар в сопровождении агента, что-то шепнувшего ему на ухо.

— Знаете ли, барон,  — проговорил комиссар,  — что я хотел сегодня вечером пригласить вас в этот же самый театр?

— Ну? Значит, приятное совпадение. Но чем же вызвано было ваше приглашение?

— Тем, что сегодня мы увидим здесь нашу «даму с браслетом». Я хотел просить вас познакомить меня с ней, если представится случай.

— Простите, я не совсем понимаю… Вы говорите про графиню Кампобелло?

— Ну да!

Капитан Фернкорн и Сфор переглянулись.

— Она здесь.

— Да. Мне только что сообщил это мой агент.

Сфор взял бинокль и внимательно осмотрел ложи.

— Она во второй ложе от сцены,  — сказал он, указывая на красивую рыжую женщину, сидевшую рядом с мужем.

Доктор Мартенс схватился за бинокль.

— Пикантная особа. Не можете ли меня ей представить?

— С удовольствием.

— Когда?

— В антракте.

Занавес опустился, и барон увидел, что графиня встала, чтобы выйти из ложи.

— Пойдемте,  — торопливо шепнул он.

За маленьким столиком у ложи номер 2 сидела за ужином графиня с мужем.

Сфор воспользовался этим обстоятельством, чтобы раскланяться с молодой женщиной и представить ей своих друзей.

Графиня выглядела далеко не так хорошо, как всегда. У нее был усталый, почти больной вид.

Глаза ее лихорадочно блестели, а густой слой белил не мог скрыть темных кругов под глазами и красных пятен на щеках. Аппетита у нее, по-видимому, не было. Она рассеянно трогала вилкой лежавший перед ней на тарелке кусок паштета из гусиной печенки. Зато пила она охотно — залпом выпила два бокала шампанского. У нее был рассеянный вид, и она с большим трудом заставляла себя принимать участие в общем разговоре.

Молодые люди, воспользовавшись любезным приглашением Кампобелло, заняли место за столиком, и молчаливый граф, возбужденный окружающей обстановкой и неумеренно выпитым вином, начал довольно легкомысленный разговор.

Вдруг граф на полуслове прервал свою болтовню и посмотрел с удивлением на жену, которая перегнулась через барьер ложи и с напряженным интересом кого-то разглядывала.

— Что с тобой? — спросил Кампобелло.

Графиня вздрогнула, провела рукой по лицу и тихо проговорила:

— Мне нехорошо! Поедем домой. Сейчас! Скорей! — И, не дожидаясь ответа графа, она повернулась и пошла в аванложу, чтобы одеть пальто.

Барон фон Сфор предупредительно накинул его ей на плечи.

От проницательного взора доктора Мартенса, не спускавшего глаз с Виолетты, не укрылась происшедшая в ней перемена.

Равнодушно скользя глазами по нарядной толпе, она вдруг заметила устремленный на нее взгляд какого-то незнакомого элегантного господина.

Несмотря на грим, она смертельно побледнела, будучи не в силах отвести взгляд от незнакомца.

Между тем господин, заметив, что графиня встала, в свою очередь поднялся с места и тихо направился по фойе ей навстречу.

— Ты расплатился? — торопливо спросила графиня мужа.

Тот с неудовольствием посмотрел на нее.

— Ты расплатился? — повторила молодая женщина.

— Ах господи! Ну останься еще немножко.

Гневный взгляд сверкнул ему в ответ.

— Нет, нет,  — быстро заговорила Виолетта, закрывая веер,  — я поеду домой. Барон будет так любезен и проводит меня до кареты.

— С удовольствием, если разрешите.

Барон предложил графине руку.

Граф удержал жену:

— Мне бы хотелось немного остаться…

— Ах, боже мой, оставайся,  — нетерпеливо перебила графиня мужа,  — я вполне полагаюсь на любезность барона.

Виолетта кивнула на прощание и быстро направилась к выходу…

В трех шагах от нее стоял красивый, элегантный, безукоризненно одетый незнакомец.

Он скрестил руки на груди и серьезно и пытливо следил за графиней.

— Скорей… через другие двери,  — растерянно прошептала графиня, поворачиваясь к незнакомцу спиной.

Доктор Мартенс, издали наблюдавший за этой сценой, подошел ближе.

Графиня, не опираясь уже больше на руку барона, спешно направилась к боковому выходу.

Сфор следовал за ней.

На площадке лестницы она остановилась и робко оглянулась.

На дверном стекле обрисовался силуэт мужчины.

Графиня вскрикнула и стремглав бросилась вниз по лестнице.

Почти в ту же минуту наверху хлопнула дверь, и незнакомец перегнулся через перила лестницы.

— Не отходите от меня, мне нехорошо,  — шепнула графиня барону фон Сфору, тяжело опираясь на его руку.

— Я прикажу подавать экипаж.

— Нет-нет, не уходите.

Сфор подозвал капельдинера и приказал ему кликнуть карету графини.

Виолетта, глядя перед собой невидящим взором, судорожно уцепилась за руку барона, как вдруг незнакомец, следовавший неотступно за убегавшей парой, подошел к молодой женщине и с поклоном произнес по-итальянски:

— Простите, сударыня, если я не ошибаюсь…

Она не дала ему договорить…

При звуке его голоса Виолетта выпрямилась и повернула к нему лицо, в котором, казалось, не было ни кровинки.

— Вы ошибаетесь,  — с трудом проговорила она. Голос ее звучал глухо и хрипло.  — Вы ошибаетесь, я вас не знаю.

— Неужели? — многозначительно протянул незнакомец.

Барон фон Сфор счел нужным вмешаться в разговор:

— Вы слышите, эта дама говорит, что не знает вас. Прошу вас избавить ее от вашей назойливости.

Незнакомец, видимо, колебался.

— Я далек от намерения быть навязчивым,  — с вежливым поклоном ответил он Сфору.  — Прошу простить, что потревожил.

С новым поклоном в сторону Сфора он дал ему пройти и подождал, пока тот усадил графиню в карету.

Затем он снова подошел к нему.

— Карталоне,  — представился он.

— Сфор,  — последовал ответ.

— Еще раз прошу вас извинить мое упорство,  — заговорил Карталоне на не совсем правильном немецком языке,  — но я был убежден, что узнал в вашей даме свою старую знакомую, и был бы вам чрезвычайно обязан, если бы вы назвали мне ее имя.

— Простите,  — перебил его Сфор,  — так ли я расслышал: Карталоне. Может быть, лейтенант Эрнст ди Карталоне?

— Совершенно верно, но откуда вы можете знать мое имя? — с удивлением спросил итальянец.

— Не писали ли вы недели две назад письмо баронессе Штернбург? Это письмо касалось вашего умершего друга Кастелламари.

— Да! Но я удивляюсь, что случай свел меня с человеком, знающим тайны моей частной переписки.

— Скажите лучше этому господину имя вашей дамы,  — вмешался в разговор подошедший доктор Мартенс.

Сфор познакомил их.

— Вы не можете себе представить, какой счастливый случай свел нас,  — снова заговорил барон.  — Мы давно бьемся над тем, чтобы узнать что-нибудь об этой женщине.

— Я к вашим услугам, и знаю ее очень хорошо.

— Может быть, она американка по имени Гибсон?

— Ее удочерил сравнительно недавно американец, которого так звали. По рождению она итальянка и была цирковой наездницей.

— Ну в таком случае,  — с волнением воскликнул доктор Мартенс,  — она и есть та самая артистка, с которой Кастелламари находился в связи?

— Ну да!

— Наконец-то мы нашли ее, эту таинственную Мару Цинцинатти.

— Я со своей стороны не допускаю возможности ошибки; я узнал ее с первого взгляда,  — заметил Карталоне.

— Я тоже был в этом убежден,  — сказал доктор Мартенс.

— Надо было видеть, как она испугалась, когда увидела господина Карталоне и заметила, что он ее разглядывает.

— Она очень изменилась,  — снова заговорил молодой итальянец,  — особенно эти белокурые волосы… Я знавал ее более молодой и свежей. Да и то сказать, много лет прошло с тех пор.

— Итак,  — повторил комиссар,  — ошибки быть не может: это Мара Цинцинатти?

— Я узнал бы ее, будь она даже старухой. Слишком запечатлелся у меня в памяти ее образ… Но скажите, пожалуйста, кто этот господин, с которым я ее видел?

— Ее муж.

— Значит, она все-таки вышла замуж?

— Да, за вашего соотечественника.

— Его имя?

— Кампобелло.

— Граф?

— Да, граф Эрнст ди Кампобелло.

— Пожалуйста, познакомьте меня с ним. Мне хочется при его помощи убедиться в том, что я не ошибся.

— Хорошо. Идем.

На лестнице барон фон Сфор остановил доктора Мартенса:

— Что, если графиня подозревает что-нибудь и примет меры…

— Я принял свои, не тревожьтесь. О бегстве ей и помышлять нечего. Я послал за ней своего агента.

Глава XX

Между тем капитан Фернкорн и Кампобелло распивали уже третью бутылку шампанского, сидя за маленьким столиком около ложи.

Кампобелло пил бокал за бокалом. Глаза его сверкали, впалые щеки горели румянцем. Отъезд жены нисколько не повлиял на его настроение. Он без умолку болтал с Фернкорном, не обращая внимания на то, что кругом происходит.

Довольной улыбкой встретил он возвращение своих новых знакомых.

— Благодарю вас, барон, за то, что вы проводили графиню до экипажа.

— О, пожалуйста.

— Не угодно ли присесть, господа?

— Охотно! Разрешите представить вам моего знакомого: господин Карталоне.

— Очень рад!

И граф протянул Карталоне руку с любезностью, ясно доказывающей, что он не узнал в молодом итальянце господина, так сильно взволновавшего его жену.

Между тем на сцене происходили «индийские игры», как гласила программа. Артистка, пестро одетая и кокетливо завитая, показывала всем знакомые фокусы. Она попадала из пистолета в яичную скорлупу, которую ее партнер держал в руке; бросала в него ножами, пролетавшими около самой его головы, чтобы вонзиться в стоявшую позади доску, и прочее. Наконец занавес опустился. Публика неистово аплодировала.

— Ничего,  — заметил Кампобелло,  — хотя ничего выдающегося нет.

— Что вы! — заметил капитан Фернкорн.  — У этой женщины поразительная меткость.

Граф засмеялся:

— Подите, пожалуйста! Вот жена моя, та действительно стреляет на славу. Муху со стены снимает, да.

— Графиня, вероятно, с детства упражнялась в стрельбе,  — вмешался в разговор Карталоне.

— Конечно. Это одно из ее увлечений, от которого она до сих пор не может отказаться. Хотя, впрочем, последние несколько месяцев она нездорова и почти не упражняется. Когда мы переехали в Вену, она устроила себе особую залу для стрельбы и проводила в ней по несколько часов в день.

— Воображаю, что это был за шум,  — заметил доктор Мартенс.

— Никакого. Жена стреляет из особых пистолетов американской системы: сжатый воздух заменяет порох, и вместо шума выстрела раздается как бы легкий свист.

Сфор и комиссар многозначительно переглянулись.

— Разве графиня нездорова? — участливо осведомился Карталоне.  — Впрочем, она и на меня произвела такое впечатление, когда мы говорили с ней в фойе.

— Вот как! Вы, оказывается, знакомы с женой. Простите, я плохо расслышал ваше имя.

— Карталоне.

— Вы встречались с графиней в обществе?

— Я знал ее прежде, в Италии. В Вене я еще не имел удовольствия восстановить знакомство — я только сегодня приехал.

— Ах так! — протянул граф с видимым нежеланием продолжать разговор. Затем он обратился к Сфору и спросил, какие у него планы на сегодняшний вечер.

— Особенно никаких,  — ответил тот.

— В таком случае почему бы нам не приказать открыть кабинет и не выпить еще бутылку-другую шампанского?

Доктор Мартенс сделал Сфору знак согласиться: он надеялся, что вино развяжет графу язык.

Час спустя Кампобелло действительно стал весел и молол какой-то бессвязный вздор.

— Да, господа! Посмотрели бы вы на меня годика два-три назад! Ни одной ночи дома! Спать не ложился раньше шести часов утра. И, черт знает, как мне везло у женщин! Ох, конечно, теперь уже годы не те!

— Перестань, ты и теперь молодец хоть куда,  — с улыбкой заметил Сфор. Граф успел уже со всеми выпить на брудершафт.  — Ты пользуешься жизнью вовсю, имеешь молодую, красивую жену.

— Да! Жена, ты говоришь, она была очаровательна, я тебе скажу. С ней я пережил самые бешеные часы своей жизни! Недаром я целый год разъезжал с ее цирком и весь этот сброд жил на мои деньги.

— При чем же тут твоя жена?

— Жена! Ты про жену? Она ничего, жена. Она тоже была при этом! Черт знает что это было за время.

Карталоне снова наполнил бокал и чокнулся с Кампобелло.

— Стоило мне это дорого,  — заплетающимся языком продолжал граф,  — очень дорого!.. Она все не хотела даваться в руки, бабочка моя яркокрылая… Целый год таскала меня за собой с места на место… Да! Каждый вечер я должен был клясться ей, что сделаю ее своей женой. Постой, постой, ты ее откуда знаешь? — вдруг обратился граф к Карталоне.

— Еще из Турина,  — ответил тот.

— Турин!.. Турин!..  — Граф, видимо, собирался с мыслями.  — Верно, она была там! Красавица, а? Хоть куда штучка?

— Еще бы. Каждый вечер из-за нее цирк был битком набит.

Граф спьяна не заметил ловушки.

— Я думаю,  — отозвался он,  — в Париже дрались за билеты на ее представления. Когда я запретил ей выступать, директор прибежал ко мне, чуть ли не рыдая, и умолял не разорять его… Потом какая-то там подруга сломала ногу… в ее пользу состоялось специальное представление, и я должен был позволить жене выступить еще раз… Посмотрел бы ты, что тогда было!.. Во какими буквами напечатали они ее имя — «Мара Цинцинатти», и три часа спустя не было ни одного билета.

Разорвавшаяся бомба не произвела бы большего эффекта, чем злополучное имя.

Все точно окаменели.

— Разве… разве ваша жена урожденная Мара Цинцинатти?

— Ни… это ее… ну, псевдоним, что ли,  — пролепетал окончательно опьяневший граф.

— Она — урожденная Виолетта Креспо,  — как бы вскользь бросил Карталоне.

— Да… правильно,  — пробормотал граф,  — только это я вам… по секрету… потому… мы друзья. А другим никому ни словечка. Теперь ее зовут Виолетта Гибсон. Какой-то старикашка-американец ее удочерил.

Доктор Мартенс незаметно вышел из комнаты.

Граф продолжал свое бессвязное повествование о том, как он познакомился с Виолеттой в Риме… венчался в Париже, в соборе Парижской Богоматери… Как во время путешествия по Америке Виолетта переменила свою фамилию на фамилию Гибсон… и как семья графа ничего не имела против его женитьбы на американской миллионерше.

— Скажи, пожалуйста,  — сказал Карталоне, видя, что граф уклоняется от интересующей их темы,  — не говорила ли тебе жена о некоем Кастелламари?

Граф залпом выпил бокал вина.

— Кастелламари!..  — Граф едва ворочал языком.  — Кастелламари!.. Сын… сенатора в Be… Венеции.

— Да, да. Он жил со мной в Турине и через меня познакомился с твоей женой.

— Говорила про Кастелламари… говорила… часто… только я плохо помню что… Кажется, просила меня справиться, где он живет… Только узнать мне ничего не удалось… Признаться, я был рад. Интерес жены к этому субъекту возбуждал… мою ревность. Это очень понятно!.. Да. Потом я слышал, что он умер…

— Это правда,  — многозначительно подтвердил вошедший доктор Мартенс,  — сообщите это графине, если это ее еще интересует.

Было уже четыре часа утра, и компания стала расходиться вопреки просьбам Кампобелло.

Неверными шагами сошел граф с лестницы и почти упал в пролетку одного из стоявших перед театром извозчиков. Там он немедленно заснул и проснулся только у подъезда своего дома.

— Скорей, скорей! Нам нельзя терять ни минуты,  — торопил Сфора доктор Мартенс, поспешно усаживаясь в экипаж.

— Куда мы отправимся?

— Куда? Что за вопрос! К графине, конечно. Я разбудил начальника тайной полиции и все сообщил ему по телефону. Он, весьма возможно, уже поджидает нас.

— До свидания, господа.

— Разве вы не берете нас с собой? — крикнул Фернкорн.

— С удовольствием, если хотите.

По улице быстро покатились два экипажа.

Около дома графини Кампобелло Мартенс услышал сигнальный свисток.

Он дал ответный сигнал… три темные мужские фигуры отделились от стены.

— Хорошо, что вы приехали,  — приветствовал компанию подошедший Вурц,  — граф только что вернулся. Я видел его у окна. Скорее действуйте! На этот раз добыча от нас не уйдет!

С этими словами он в сопровождении Сфора, Мартенса и агентов направился к дому.

Бесконечно тянулось для графини время до возвращения графа.

Беспокойно ходила она взад и вперед по комнате и каждые десять минут звонила, чтобы узнать, не приехал ли он.

Она была глубоко потрясена. Вид человека, который был близким другом Кастелламари и жестоко ненавидел ее, ледяным ужасом наполнил ее сердце.

Что ему так внезапно и после стольких лет понадобилось в Вене? Случайно ли он попал в театр? Или он догадывался и решил преследовать ее? И зачем он заговорил с ней?

Если бы только она не растерялась и приказала мужу ехать с ней домой! Но она бежала, точно земля горела у нее под ногами.

Медленно и томительно проходил час за часом…

Графиня стояла у окна, прижавшись пылающим лицом к холодному стеклу.

Наконец она услышала, как подъезжал экипаж.

Слава богу! Наконец-то она узнает! Она дрожала, колени ее подгибались.

Еле дотащилась она до двери и услышала, как граф с трудом взбирается по лестнице… Лакей, привыкший к подобным поздним возвращениям своего барина, помог ему взойти на ступени и довел до спальни.

Здесь граф тяжело повалился на диван; лакей молча принялся раздевать его.

Не успел Кампобелло неверной рукой сорвать с себя галстук, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня.

Пьяный граф уставился на нее удивленными, непонимающими глазами.

— Ты, кажется, опять отличился,  — презрительно заметила графиня, жестом отпустив слугу. Голос молодой женщины заметно дрожал.

— Весело было… очень весело… Не сердись и не ревнуй… прошу тебя… Баб не было… все мужчины… Все только о тебе и говорили… Все восхищались… кланяются тебе… Сфор… и Мартенс… и Карталоне.

Графиня была бледна как смерть. Как безумная смотрела она на мужа… Губы ее дрожали, она должна была опереться на спинку кресла, чтобы не упасть, острые ногти ее маленьких рук судорожно вонзились в тяжелый шелк — он затрещал и разорвался.

— Кто… как…  — прошептала она.

В горле у нее пересохло, голос срывался…

— Карталоне… ты сказал Карталоне,  — еще раз хрипло повторила она.

— Да.

— Я не знаю никакого Карталоне! — крикнула графиня.  — Откуда он взялся? Что ему от меня надо?

— Откуда взялся,  — с пьяной улыбкой пробормотал граф,  — он, видишь ли, доктор… нет, доктор — это тот, другой… А этот знает тебя еще из Турина… из цирка… да!

Одним прыжком, точно разъяренная тигрица, очутилась графиня около мужа. Она схватила его за плечи и принялась яростно трясти. Глаза ее сверкали недобрым огнем.

— Приди в себя! — крикнула она.  — Подумай и вспомни! Ты не знаешь, что поставлено на карту. Отвечай, ты выболтал им спьяна то, что давно похоронено? Ты говорил с ними о том времени?

— Но, послушай, Виолетта… в своей компании… они такие славные ребята. Не пойдут же они болтать… А потом, они ведь и так все знали… И об этом они говорили… как бишь его… Кастелламари. Он умер, понимаешь? Так и сказать тебе велели — умер! Да!.. Можешь не ходить теперь больше по разным учреждениям наводить справки. Умер… так-таки совсем. Да!

При каждом слове пьяного графа Виолетта отступала, и в конце его бессвязной речи очутилась у стены, и прислонилась к ней.

Ноги ее подгибались, дыхание прерывалось… Она судорожно схватилась за горло. Бледное лицо ее исказилось страданием и яростью. Она закрыла его руками и замерла на месте.

Кампобелло пьяной походкой направился к жене.

— Ты сердишься,  — проговорил он заплетающимся языком,  — я выпил, правда!.. Больше не буду.  — И он потянулся, чтобы обнять молодую женщину.

Она вздрогнула, с силой оттолкнула его от себя и неверными шагами, держась на ходу за мебель, вышла из комнаты.

Минуту спустя Кампобелло спал крепким сном.

Глава XXI

Графиня сидела у себя в комнате, сжав холодными руками голову и устремив вперед напряженный взор.

Тусклая утренняя заря медленно заволакивала ночное небо; вот поползла она по крышам соседних домов и бросила сквозь оконные стекла слабый свет в комнату графини.

Что случилось? Не ошиблась ли она? Или действительно был звонок?

Виолетта вздрогнула и судорожно выпрямилась…

— Двое каких-то господ немедленно желают говорить с вашим сиятельством,  — доложила вошедшая камеристка.

Виолетта побледнела… Голова у нее кружилась, в висках стучало. Она прижала руки к груди и глубоко вздохнула.

— Что прикажете ответить? — спросила горничная.

— Разбуди графа,  — приказала графиня.

— Но эти господа желают говорить с вашим сиятельством…

— Где… они,  — тихо проговорила графиня,  — и кто они такие?

— Кажется, из полиции, ваше сиятельство.

Графиня схватилась за сердце.

Кончено! Все кончено! Преступление открыто, тайна разгадана! Муж сам, одурманенный вином, выдал ее. Что делать?… Бежать!.. Выхода не было… Нет, был! Верный… единственный!

— Проводи этих господ в гостиную,  — приказала графиня горничной,  — я сейчас приду.

С этими словами она вошла в спальню и заперла дверь на ключ.

Между тем Вурц и Сфор ждали в гостиной появления графини. Прошло десять минут…

— Слишком долго это тянется,  — нетерпеливо заметил Вурц,  — позовите, пожалуйста, горничную.

— Где графиня? — обратился он к вошедшей девушке.

— В спальне.

— Проводите нас туда, милая,  — проговорил Вурц таким решительным тоном, что горничная не посмела ослушаться.

Спальня была заперта на ключ. Вурц постучал, ответа не последовало.

— Позовите агента, который дежурит в передней,  — тихо распорядился Вурц.

Агент не замедлил явиться.

— Отворите эту дверь,  — приказал начальник тайной полиции.

После значительных усилий дверь была открыта… Вурц остановился на пороге.

— Графиня, не вынуждайте нас прибегнуть к дальнейшему насилию,  — сказал он.

Ответа не было. В комнате царила тишина… жуткая тишина.

Вурц видел со своего места угол кровати, над которой висел образ… Свеча, стоявшая где-то вдали, распространяла слабый, мерцающий свет.

Начальник тайной полиции осторожно наклонился и заглянул в комнату.

Он увидел графиню Кампобелло, неподвижно сидящую за туалетным столиком.

— Графиня,  — сказал он, входя,  — именем закона я арестую вас за убийство лейтенанта Джорджио ди Кастелламари.

Графиня продолжала неподвижно сидеть в своем кресле.

Вурц подошел ближе и положил руку ей на плечо.

При этом прикосновении неподвижная фигура согнулась и мягко соскользнула на пол. У ног начальника тайной полиции лежало мертвое тело.

— Она потеряла сознание от страха! — воскликнул барон фон Сфор.

— Нет,  — покачал головой Вурц,  — она мертва. Разве вы не видите ранки на левом виске?

— Но мы же не слышали выстрела!

— Так же как при убийстве Кастелламари. Такой же бесшумный выстрел прекратил и ее жизнь.

Вурц наклонился и приподнял мертвую под руки. При помощи Сфора перенес он ее на кровать и уложил под висящим образом. Тихо закрыл он покойнице глаза, затем снял шапку и благоговейно скрестил руки.

Самоубийство графини Кампобелло прекратило действия полиции. Небесное правосудие было удовлетворено, и о неприятном деле общество поскорее постаралось забыть.

Не забывали о нем только у начальника тайной полиции Вурца, который представил министру полиции пространный доклад: «Убийство совершено графиней Кампобелло, урожденной Виолеттой Креспо».

Далее следовал перечень имеющихся доказательств.

Во-первых, отпечатки пальцев графини оказались вполне тождественны тем, что были обнаружены на стекле комнаты, из которой стреляли.

Во-вторых, свидетели, которым была предъявлена фотография графини, сразу и единодушно ее узнали.

В-третьих, черепаховая пряжка, с зацепившимися на ней волосами, выкрашенными Fleur d'or, оказалась принадлежавшей графине.

В-четвертых, графиня была в молодости цирковой наездницей и занималась стрельбой из пистолетов бесшумной американской системы. Пули из ее пистолета по калибру подошли к той, которую нашли застрявшей в картинной раме в комнате убитого.

Затем было доказано, что графиня в начале января встретилась с человеком, когда-то весьма ей близким; а из письма покойного к другу юности Карталоне видно, что графиня и на этот раз не удержалась от угрозы убить своего бывшего возлюбленного.

По-видимому, драма разыгралась следующим образом.

Графиня неожиданно встретила Кастелламари в Вене и тотчас же узнала в нем того человека, которого так долго и тщетно разыскивала. Он тоже узнал ее и как из боязни за свою жизнь, так и из-за необходимости сохранить инкогнито, ввиду взятой им на себя политической миссии, поспешно переехал на Грилльхоферштрассе. Как узнала графиня его адрес — неизвестно. Возможно, что граф Гейнен как-нибудь проговорился, что должен повидать на Грилльхоферштрассе некоего Штребингера. Графиня знала псевдоним Кастелламари, недаром же она так долго и упорно за ним следила. Узнать подробный адрес не представляло труда. Снять находившееся против квартиры Штребингера пустое помещение было слишком опасно. Поэтому графиня сделала второй ключ и вечером, никем не замеченная, прокралась в пустую квартиру. Сначала она хотела лишь понаблюдать за Штребингером, но потом чувство ненависти, а может быть, и другое какое-нибудь чувство — кто разберет сердце женщины,  — подсказало ей, что она занимает крайне выгодную позицию, чтобы безнаказанно убить бросившего и оскорбившего ее человека. Двенадцатого января привела она свой план в исполнение и убила Кастелламари, в то время как он беседовал с графом Гейненом, сидя за столом, ярко освещенный горевшей лампой.

Так закончилось это запутанное дело.

Барон фон Сфор за блестящие услуги, оказанные полиции, получил видное назначение.

Между тем настало лето.

Время сгладило горе сестер Кастелламари.

Они сняли траур и украсили свои головы цветами.

Свадьба их состоялась в один и тот же день, и обе парочки — капитан Фернкорн и барон Сфор с женами — отправились в свадебную поездку в Венецию.

Примечания

1

Боже мой.

Content

Август Вейссель
Зеленый автомобиль

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Примечания