Подзимек Вацлав

Над нами синее небо

История не повторяется. Уж такой порядок. Иначе как бы мы шли вперед? Но для движения вперед необходимо черпать опыт из прошлого, делать выводы, извлекать уроки.

Нашлись недавно отдельные лица, пытавшиеся опорочить весь послефевральский период[1]. Ими умалялись результаты огромной и самоотверженной работы не только коммунистов, но и тысяч честных людей. Они принижали значение тех, кто, не жалея сил, учил управлять государством, охранять его, кто, преодолевая трудности, недостатки, ошибки, за неполную четверть века сумел создать вооруженные силы, равных которым не было во всей истории нашей страны.

Эта книга — не мемуары и не историческое исследование. Действительные герои были намного лучше, чем мне удалось это показать. Я попытался воспроизвести прежде всего общую обстановку того «пионерского времени»[2], показать, в каких условиях, в какой атмосфере рождалось все, чем были озабочены, к чему стремились те, кому, несмотря на их молодость и неопытность, было доверено выполнять ответственную работу.

В тишине и покое еще никто не расшиб своей головы, не совершил никакой ошибки, но и никто не внес заметного вклада в общее дело.

Теперь все изменилось. Сегодня в новую армию пришли и новые люди, более образованные, сообразительные, требовательные. То, что удовлетворяло раньше, абсолютно не может быть достаточным сегодня.

Однако минувшее время никак не отразилось на верности воина родной стране и ее народу, на его решимости беречь и охранять социалистические завоевания.

Автор

Генералы и капитаны

— Сегодня ему опять плохо, душит астма, — сказал пожилой майор, по-видимому адъютант. — Но вас, товарищ капитан, я должен пропустить немедленно, — добавил он и одновременно подтолкнул капитана к приоткрытой двери генеральского кабинета.

Картина, которая предстала перед капитаном, была не слишком ободряющей. Генерал сосредоточенно читал какие-то бумаги и с не меньшим усердием распылял себе в горло лекарство с помощью чего-то, напоминающего пульверизатор для духов. Когда вошел капитан, он даже не поднял головы. Капитан смутился. Можно было бы покашлять, но это, как казалось капитану, не по-воински, а дать о себе знать голосом — неделикатно. Решил молча ждать по стойке «смирно». Так он не стоял уже шесть лет, с тех пор, как в 1945 году, находясь на действительной военной службе, вытягивался перед своим требовательным ротмистром Залабой. Пока генерал продолжал читать и не подавал голоса, капитан, чтобы произвести впечатление внешним видом, оправил обмундирование, внимательно проверил, все ли пуговицы застегнуты, и, убедившись, что все в порядке, стал приглядываться к генералу. Кое-что о нем он слышал раньше, но значительно больше рассказали товарищи, которые поручили капитану новое дело и старались как можно лучше подготовить его к будущей совместной работе с генералом.

У генерала, приближавшегося к шестидесятилетнему возрасту, были редкие волосы, страдальческое выражение лица и странные глаза — полузакрытые, усталые, но в то же время быстрые, от которых явно ничего не ускользало. Об оригинальном характере генерала рассказывалось немало разных историй. Одни из них, как позднее убедился капитан, были отчасти правдивыми, другие — значительно преувеличенными, а некоторые вообще выдуманными. Их сочиняли те, кто не мог забыть, что генерал изменил им, пошел своей дорогой.

Еще в домюнхенской буржуазной республике он принадлежал к числу видных представителей военно-воздушных сил. Уже само по себе звание полковника, которое он тогда имел, означало многое. Когда же армия была распущена, из него сделали чиновника в одном из окружных центров. Здесь он начал организовывать антифашистское сопротивление, и довольно-таки основательно — со списками членов подпольной группы, с материалами, подтверждающими их участие в сопротивлении, с собраниями, на которых он выступал с речами и где каждый по-своему осуждал правительство за государственную измену. Группа провалилась, но за короткий срок своего существования ее участники сумели причинить фашистам немало вреда.

Только в концентрационном лагере он понял, как они были наивны, как мало знали о подпольной работе и как плохо были к ней подготовлены. Только там он узнал, как это делается даже в тех сложнейших условиях, где за каждым шагом следят эсэсовцы. Поучительным примером для него стали действия коммунистов. Хотя это и кажется непонятным, но он быстро снискал их доверие и никогда его не обманул. Он поверил коммунистам, и поэтому вполне логичным было вступление его в коммунистическую партию вскоре после освобождения страны. Вот именно этого шага ему никогда и не простили его бывшие приятели, даже после того как многие из них сами стали членами партии. По их мнению, он вступил в партию тогда, когда не должен был этого делать, когда еще оставалась надежда, что все останется так, как было до войны. О генерале говорилось также, что он имеет своеобразное представление о партии.

Чем больше думал об этом капитан, тем более нереальной казалась ему порученная задача. Ведь он на тридцать лет моложе генерала. А если коснуться военных знаний капитана, то они ограничивались лишь тем, что осталось в памяти от ротмистра Залабы, от тех пяти месяцев военной службы. Причем тогда военные занятия проходили лишь в перерывах между строительством объектов и оборудованием казарм для тех, кто придет в них и будет нормально служить в новой чехословацкой армии. Сегодня он, капитан, а еще недавно токарь, должен по поручению партии помочь строительству этой новой армии, чтобы она как можно скорее стала подлинно новой, народной, социалистической.

Генерал наконец поднял голову и вопросительно посмотрел на капитана.

— Товарищ генерал, капитан Елинек докладывает о вступлении в должность заместителя командира по политической части, — выпалил капитан с чувством радости, что не запнулся, и с опасением, соответствовало ли это уставу.

— А с более низким званием там не нашли кого-нибудь? — спросил генерал. — Могли бы прислать и какого-нибудь ефрейтора.

У капитана даже перехватило дыхание. До сего времени он считал капитанское звание страшно высоким, убеждался в этом, когда по вечерам прохаживался по Вацлавской площади и отвечал на приветствия. Капитан подсчитал, что примерно на сто военнослужащих, которые приветствовали его, так как имели низшие звания, приходился лишь один, кому он должен был отдавать честь первым.

Правда, позднее стало ясно, что такое соотношение ограничено территорией; когда он шел от Вацлавской площади до Дейвиц, это соотношение постепенно менялось и становилось прямо противоположным.

— Обувь носишь не по форме, — прервал наступившее молчание генерал и презрительно взглянул на его прекрасные узорчатые полуботинки.

Капитан то бледнел, то краснел; он еще не знал, что такое замечание делалось генералом почти каждый раз, когда генерал видел нарушение формы одежды. Капитан не успел подробно расспросить у сведущих людей о положении дел с экипировкой.

— Почему стоишь? — продолжал генерал. — Садись. Поскольку, как я думаю, нам придется встречаться довольно часто, то хочу сказать раз и навсегда: если кто отважится здесь закурить, даже в мое отсутствие, тот будет иметь дело со мной лично.

Капитан хотел было сказать, что он убежденный противник курения, но, посмотрев на свои пальцы, пожелтевшие от никотина, отбросил эту мысль.

— Слушай, ты когда-нибудь летал на самолете? — спросил генерал.

Капитан немного успокоился, поняв, что генерал не настаивает на ответе. Ему было ясно, что первый в его жизни полет не за горами, он уже заранее боялся, как бы не стало известно, что он вообще не переносит полетов. Особенно его приводило в ужас предстоящее знакомство с вращающимся креслом.

— Хороший политрук должен стремиться главным образом к тому, чтобы люди повиновались. Длинных собраний не переношу; никакой демократии этим не введешь, разве только одни дискуссии. Каждый должен знать, что и как делать, а если кто-то не знает, надо ему подсказать. Это всегда помогает. Политруков ты тоже должен держать в ежовых рукавицах, пусть они не думают, что могут лодырничать. Если будет необходимо, то созовешь их и я подниму их моральный уровень.

После этих слов генерала капитан решил, что наступила подходящая минута. Он мобилизовал свои знания, полученные на краткосрочных политических курсах, и произнес речь, которую продумал еще задолго до того, как прибыл в генеральский кабинет. Он сказал об инициативе и активности людей, о том, как много значит считаться с их взглядами, говорил о целях и значении критики и самокритики.

— Хорошо, хорошо, — воспользовался генерал паузой в словах капитана. — Выступи на собрании. И если это будет не слишком длинно, охотно тебя послушаю. А есть у тебя место, где сидеть? — уклонился он вдруг в сторону.

— Кабинет имею, товарищ генерал, вполне хороший, — ответил капитан, а сам подумал, что в этом кабинете будет появляться изредка, так как большую часть времени проведет в войсках. Он еще не представлял, чем будет заниматься, не знал, что придется готовить отчеты, донесения и другие документы. Ему даже не приходило в голову, что работа в таком кабинете могла когда-либо быть удобнее, чем среди людей.

— Если тебе не понравится комната, выбери себе другую, а того, кто в ней сидит, выдвори. Ведь ты мой заместитель! — заявил генерал.

Капитан так и не понял, серьезно это было сказано или нет, но впервые за весь разговор он испытал приятное чувство. Эти два слова — «мой заместитель» — ему явно пришлись по душе.

Атмосфера в генеральском кабинете постепенно теплела. Лицо генерала утрачивало страдальческое выражение, он уже не так часто опрыскивал свое горло, его глаза казались менее утомленными.

«Перестала душить астма», — решил капитан, вспомнив слова адъютанта. Так, наверное, и было, потому что генерал вдруг начал развивать свою любимую теорию. Позднее, за несколько лет совместной работы с генералом, капитану при различных удобных случаях и обстоятельствах пришлось выслушать эту теорию не менее тысячи раз. При первом знакомстве она казалась ему ясной и правильной. Затем, слушая ее уже в десятый, в сотый раз, он начал сомневаться и наконец понял — ее источником является именно то, что принес с собой генерал из буржуазной армии. Это было не что иное, как проявление идеи о некой исключительности летчиков.

— Дело вот в чем, — начал генерал. — Там, наверху, считают, что авиация будто бы обособляется, и хотят, чтобы здесь было все так же, как в наземных войсках. А ведь в действительности различие огромное. Самое большое, что может причинить себе пехсугинец, — это набить волдырь на пятке. Танкист, если откажет мотор, вылезет да еще зайдет выпить пива, а уже потом отправится разыскивать техника. Но когда у летчика заглохнет мотор в воздухе, то бывают и мертвые. Меня упрекают, что летчики много пьют. Увидишь, что с такими случаями я не мирюсь. В то же время профессия летчика слишком опасна — почему бы им в субботу и не выпить? Ну, а как быть с женщинами? Что тут можно сделать, если женщины идут за синей формой, как за дивом. Это ты, конечно, узнаешь и сам, поскольку политруки в этих делах не имеют каких-либо особых инструкций… Сегодняшняя авиация, Елинек, — продолжал генерал, — это сложная техника. Тот, кто хочет овладеть ею, должен многое знать и уметь, быть специалистом. Само собой разумеется, тут без политики не обойтись. Пилот должен знать, что на западе — империалисты и что, если потребуется, надо выступить против них. Но прошу тебя разъяснять это людям сжато, лаконично, без длинных лекций и собраний, чтобы не терять времени, отведенного для боевой подготовки. Могу тебя заверить, что они это знают и без нас, и так же хорошо, как ты или я. Я признаю, что твои знания, возможно, значительно выше. Все-таки ты прошел обучение.

Капитан внутренне был готов вступить в спор с генералом, но ему казалось не совсем удобным сделать это в первую встречу, а, откровенно говоря, он не имел еще достаточно мужества. Не понял он также, почему генерал заговорил о сложной современной технике. Ему было известно, что это авиационное соединение имело пару старых немецких самолетов, которые держались в воздухе, вероятно, силой воли летчиков, несколько десятков «мессершмиттов», относительно которых никто не знал, какой у них, собственно, налет, а также бесчисленное множество самолетов самых разных типов, которые, как и все остальные, назывались позже «папираками».

Как раз в ту минуту, когда капитан вел сам с собой заведомо проигранный бой, раздался энергичный стук в дверь и вошел советский генерал — военный советник. Оба генерала прежде всего шумно поздоровались, словно не виделись полгода, после чего советский генерал стал интересоваться состоянием здоровья генерала. Он подробно расспрашивал его, как он чувствовал себя вчера вечером, как спалось, как ему дышалось утром, и даже заглянул по приглашению генерала в его горло. Затем с завидным терпением и интересом выслушал ответы. Непосвященному могло показаться со стороны, что это врач обследует своего пациента.

Но капитан не был непосвященным. Об этом генерале с Золотой Звездой Героя Советского Союза, военном советнике, он уже кое-что слышал. Например, то, что генерал, который недавно отметил свое пятидесятилетие, был в период войны одним из лучших летчиков-истребителей, что он провел большое количество победных воздушных боев, что его неоднократно вытаскивали из горящего самолета, что он обладает богатым опытом работы в авиации. Слышал он и о прекрасной жене советника Анне Федоровне и их двух милых детях. Говорили, что у генералов чрезвычайно хорошие взаимоотношения. Лишь однажды, как проговорился адъютант, они сильно поссорились. Это случилось, когда наш генерал отдал приказ о передислокации одной воинской части на другой аэродром, где не были обеспечены даже элементарные условия для размещения и жизни людей. Три дня подряд они избегали друг друга. На четвертый день наш генерал отменил свой приказ. Потом об этом случае уже никто и никогда не вспоминал.

Исчерпав тему о здоровье, советник пытливо взглянул на капитана.

— Это новый политрук, — сказал наш генерал.

— А, замполит! — И советник пожал руку капитану. Последний представился по всей форме, назвал свое имя, фамилию и застыл в напряжении, ожидая снова услышать странное замечание о ефрейторе. Но ничего подобного не произошло, зато советник начал настойчиво допытываться, как отчество капитана. Перед этим капитан с удовольствием обнаружил, что он не даром трижды начинал изучать русский язык на курсах и довольно сносно понимал советника, почти каждое второе его слово; с не меньшим удовлетворением он подумал, что наш генерал и этого не знает. Но вот слово «отчество», как капитан ни напрягал свою память, оставалось для него китайской грамотой. Тут вмешался генерал, которому, видно, уже приходилось встречаться с подобными вопросами.

— Хочет знать имя твоего отца, олух, — пояснил генерал дружеским тоном. Капитан бойко ответил, что его отец умер пятнадцать лет назад в результате производственной травмы.

— Живой или мертвый — не в этом сейчас дело, — прервал капитана наш генерал. — Речь идет о том, как звали твоего отца.

Советник внимательно выслушал это имя, еще раз уточнил, как зовут капитана, и с этого момента капитан стал для него Юрием Антоновичем.

— Юрий Антонович, — обратился советник к капитану, который при этом едва удержался от желания оглянуться назад, подумав, что обращение относится к кому-то, кто стоит за ним, — не знаю, как у вас, и к тому же я не политработник, но у нас обычно новый политрук прежде всего знакомится с обстановкой, беседует с людьми, интересуется их мыслями и, только убедившись, что знает ситуацию, приступает к работе. Другими словами — берется за дело тогда, когда сам хорошо знает, что надо делать. Если вам покажется, что я могу в чем-то помочь, можете прийти ко мне в любое время.

Советник вдруг быстро повернулся к генералу и сказал:

— Совсем забыл о главном, ради чего зашел. «То» уже готово.

— Новая техника, — выдавил из себя наш генерал, кинул взгляд на капитана и затем как-то виновато посмотрел на советника.

— Да. Ваше авиационное соединение будет в короткий срок вооружено самыми современными советскими серийными истребителями. А от Юрия Антоновича этого таить не следует, ни от него, ни от других политических работников, перед которыми теперь встанет немало задач.

После этих слов капитану почудилось, что он словно вырос. Но оба генерала уже больше не уделяли ему внимания. С огромным интересом они начали обсуждать подробности. Капитан с удивлением заметил, что наш генерал не так уж плохо знает русский язык, что он уже не притрагивается к распылителю лекарства и вообще производит впечатление человека, который помолодел лет на десять. Поняв, что для них он как бы не существует, капитан попросил разрешения удалиться.

— Можешь идти, — сказал наш генерал. — И скажи адъютанту, пусть позвонит моей матери, что я сегодня приду домой поздно. Капитан был уже. у двери, когда генерал добавил: — Еще одну минутку. Завтра здесь будет совещание командиров, так выступи на нем с докладом о дисциплине, кстати и познакомишься со всеми. Ну, как это сделать, ты, безусловно, знаешь. Надо, чтобы было сказано и политическое слово.

У капитана задрожали колени, но «будет выполнено» прозвучало у него вполне нормально.

Оглядев с порога свой кабинет, он начал посвистывать и даже забыл отдать честь какому-то полковнику, пришедшему с бумагами. Одно чувство было сильнее всех других: он понял, что именно советский генерал не даст ему в новом деле пойти ко дну. И это чувство было очень приятным.

Но хорошее настроение сразу же оставило капитана, как только он вспомнил о завтрашнем докладе. «Я должен был спросить о регламенте доклада», — подумал он, но тут же сделал вывод, что вопросы дисциплины, как он понял ситуацию, находятся в запущенном состоянии.

Он нашел решение, и настолько простое, что сам удивился, как это оно не пришло ему в голову раньше. Он вспомнил о капитане Вашичеке — политическом работнике одной из крупных воинских частей, которого знал еще по работе в Союзе молодежи. Когда нужно было помочь, Вашичек был незаменим: то предоставлял военный грузовик, то приводил солдат. И не только приводил, но доказывал и убеждал их, что они делают весьма важное дело, и воины относились к работе с большим рвением.

Вашичек был несколько старше членов Союза молодежи, но он никогда не отказывал им в помощи, всегда держал слово. Как-то просили его сделать большой фейерверк, но он разубедил молодежь в этом и одновременно сам предложил такое, что было разумным и реальным. Злые языки болтали, что все делается им лишь ради одной девушки — члена Союза молодежи, но это было неправдой. Он был хорошим отцом троих детей.

Капитан ни минуты не сомневался, где найти Вашичека. Все знали, что он в своей воинской части находится от подъема до отбоя, да и позже там остается; вот уже шесть лет Вашичек, как офицер, жил изолированно от семьи и спал в своей канцелярии.

Там капитан его и нашел. Какой-то солдат изливал Вашичеку свою душу. Капитан, ожидавший конца разговора, невольно услышал историю, которая могла показаться банальной: парень ухаживал за женой местного парикмахера.

— Так вот, милый, — заканчивал беседу Вашичек, — домой тебя не отпущу. Поеду к ней с тобой сам, но только в конце недели, раньше не смогу.

А вслед уходящему солдату, по лицу которого трудно было определить, согласен он или нет, успел еще добавить:

— Не смей пить, этим не поможешь.

Затем, не выразив даже удивления по поводу того, что видит Елинека в капитанской форме, Вашичек указал ему на стул, с которого только что встал солдат.

— У тебя что, тоже кто-то ухаживает за чужой женой? — начал он разговор.

— Намного хуже, — ответил капитан и, услышав приглашение рассказывать, начал подробно и несколько разбросанно излагать свои затруднения. И когда наконец была уточнена суть дела, он убедился, что, если сидишь на стуле перед Вашичеком, нужно рассказывать все, ничего не скрывая. Иначе не удастся достаточно полно ознакомить его с обстановкой.

Между тем Вашичек нарезал сала, хлеба, лука и все это подвинул к Елинеку. Закончив свой рассказ, капитан вопросительно посмотрел на Вашичека, не сомневаясь, что тот ему поможет. Он даже ясно представил, как это будет: Вашичек сядет с ним, что-то ему посоветует, и до утра они совместными усилиями подготовят доклад.

Однако вышло все по-иному. Ни слова не говоря, Вашичек встал и начал рыться в шкафу; через минуту он вытащил пачку помятых бумаг, сел и, опять-таки молча, начал их внимательно перелистывать.

— Не ошибся, — наконец сказал он, — вот очень хороший доклад, лучший из всех существующих. Несколько раз до утра прочти — и успех обеспечен. Но верни потом.

Они по-приятельски пожали друг другу руки, но перед самым уходом капитан вдруг вспомнил о своем другом огорчении.

— Ботинки вот у меня не по форме, — произнес он жалостно.

— Хорошо, поможем, — проронил Вашичек, бросив взгляд в сторону чемодана, и тут же стал перебирать его содержимое. — Даю обувь напрокат, — сказал он после короткого осмотра. — Она, правда, не полностью соответствует форме, но зато без узоров.

Часовой был несколько удивлен, увидев выходящего капитана, который крепко сжимал в одной руке какие-то бумаги, а в другой — полуботинки.

Полк олимпийских победителей

На следующий день капитан выступал с докладом на совещании. Настроение у него было хорошее. С одной стороны, ему было приятно видеть, как командиры внимательно слушают и записывают все то, что и для них было новым, интересным; с другой — его радовало, что такой поучительный доклад помогает повышать сознательность слушателей. Окончив доклад, капитан вернулся на свое место с гордо поднятой головой, твердо убежденный, что он с первого раза зарекомендовал себя как надо.

Затем он снисходительно выслушал какие-то организационные указания, с нетерпением ожидая перерыва, чтобы спросить у генерала мнение о своем докладе. Но не успел он задать вопрос, как генерал начал сам:

— Доклад был хороший. Такой доклад командиры слушают, наверное, уже пятый раз, но он так основательно подготовлен, что не было бы беды, если бы слушали даже каждый день. А главное, прочитал ты его прекрасно — громко и выразительно.

На скептический вопрос капитана, почему же тогда все так старательно записывали, если слушали в пятый раз, генерал ответил:

— Я бы им показал, если бы они на командирском совещании не делали записей!

После перерыва руководство совещанием взял на себя генерал из вышестоящего штаба. Авиационные командиры дали ему прозвище Документ, потому что он при работе над штабными документами не терпел ни малейшей неточности или неряшливости. Разложив перед собой тщательно подготовленные карты, командиры стали проигрывать воображаемый бой с учетом местности. При этом они вели учет полетов и временных данных, договаривались о взаимодействии, отдавали письменные приказы, увлеченно спорили, наносили что-то на карты.

Капитан ничего подобного раньше не видел, и ему это очень понравилось. Вначале мешало то, что он почти не понимал, о чем шла речь, но через некоторое время успокоился. Те, кто направлял его в авиацию, говорили тогда, что перед политруком стоят несколько иные задачи, чем перед строевым командиром. Капитан с удовлетворением отметил, что в ходе учебы летчики учитывали предстоящее поступление новых самолетов.

В ходе занятий возник спор о том, своевременно ли придет поддержка наземным войскам с воздуха. Авиационные командиры усердно отстаивали свой взгляд, что самолеты будут вовремя. Противоположного мнения придерживался Документ.

— Сколько километров проходит за час пехотный полк? — допытывался он.

Капитан пересел поближе, его это начало интересовать.

— Ну вот вы, товарищ капитан, — сказал Документ и для ясности повторил вопрос.

Елинек с ужасом понял, что вопрос этот относится к нему. Сначала он хотел запротестовать против индивидуального экзамена, но не смог подобрать подходящий довод, затем вспомнил наставление старого учителя, много лет назад внушенное им в классе: «Даже если и не знаешь, отвечай уверенно, решительно и громко».

Вскочив со своего стула, Елинек выпалил первую цифру, которая пришла на ум. В аудитории раздался взрыв смеха, из чего капитан заключил, что его ответ был далеко не точным.

— Это было бы возможно, — заметил Документ, — если предположить, что полк состоит из олимпийских чемпионов по бегу, но и им пришлось бы изрядно постараться.

Смех усилился.

— Какую должность занимаете, товарищ капитан? — спросил Документ. — Политрук? Ну, тогда не удивляюсь, — произнес он ироническим тоном, который так действовал капитану на нервы.

Советский генерал прошептал что-то командиру соединения, и последний, получив разрешение от Документа, задал этот же вопрос тому из офицеров, который смеялся громче всех. Вызванному сразу же стало не до смеха. Подумав с минуту, этот офицер назвал цифру, конечно, меньшую, чем капитан. Однако оказалось, что и он не угадал. Буйное веселье сменилось тишиной.

Генерал начал опрашивать одного командира за другим, в зависимости от того, кто из них громче смеялся при ответе капитана. Называемые ими цифры были то меньше, то больше, и лишь одиннадцатый офицер ответил правильно.

Капитан с благодарностью посмотрел на советника, но тот явно не заметил этого взгляда.

Когда выходили на перерыв, к капитану приблизился один из командиров.

— У этого Документа только и заботы, что выяснять у летчиков, сколько километров за час пройдет пехотный полк. Ну скажите, товарищ капитан, разве это не глупость?

— Да. Большая, — ответил капитан. Ответил, как летчик, и даже при этом не покраснел.

Но волнениям этого дня еще не пришел конец. Бой на картах продолжался с таким воодушевлением, словно от его результатов зависела судьба Европы. Документ все время был каким-то въедливым. Именно он констатировал, что летчики грубо недооценивают общевойсковую тактику и за это в настоящем бою могут поплатиться.

И тут ему в голову пришла неожиданная мысль.

— Товарищ генерал, — обратился он к командиру соединения. — Вы — командир пехотной дивизии. Доложите ваше решение.

Генерал добродушно засмеялся, приняв слова Документа за остроумную шутку.

— Прошу вас, товарищ генерал. Повторяю. Вы — командир пехотной дивизии. Доложите ваше решение, — повторил Документ строже.

— Посмотрите на меня. Какого цвета моя форма одежды? Синего? Правда, она немного поношена, но синий цвет различить еще вполне возможно. А какая кокарда на фуражке? — командир привстал со стула, словно хотел принести и показать фуражку, но, видимо решив, что в этом не может быть никакого сомнения, снова сел. — Из этих двух обстоятельств можно заключить, — продолжал он, — что я летчик. Летчик, товарищ генерал, и никак не пехотинец.

Документ не вышел из себя, остался спокойным.

— Товарищ генерал, речь идет о том, чтобы основательно провести тренировочные занятия по данной теме, — начал объяснять он, — чтобы разобраться во всех взаимосвязях, а следовательно, и во взаимоотношениях с наземными войсками. Поэтому я и прошу, чтобы вы приняли решение за командира пехотной дивизии.

— Возьмите мое личное дело, — продолжал генерал, не обращая внимания на доводы Документа, — и вы нигде не найдете в нем, что я — командир пехотной дивизии. В то же время существует приказ, в котором черным по белому написано, что я являюсь командиром авиационного соединения.

Обстановка начала осложняться. Офицеры уже давно отвлеклись от своих карт и напряженно следили за развитием событий. Обстановку разрядил перерыв.

После перерыва требуемое решение принял один из работников штаба соединения, причем доложил его хорошо. Документ это решение похвалил; учеба продолжалась уже без волнений.

— Нелегко вам будет с вашим генералом, — сказал за ужином советский генерал капитану. — Но он сам трудится с усердием и требует того же от подчиненных, — добавил советник и энергично поперчил суп.

Почти всю следующую ночь капитан не сомкнул глаз. Перебрав в памяти все события минувшего дня, он пришел к заключению, что именно в этот день он впервые почувствовал, что не зря стал военным человеком. Правда, немного ощущалась и горечь, но он отведывал ее и раньше. Понимал, что прошел лишь первое испытание, что настоящие проблемы, беспокойства, неприятности ожидают его впереди.

Только на третий день своей воинской службы капитан попал туда, откуда должен был, собственно, начинать — в политический отдел. Составляли его пять человек, которые размещались в одной не особенно большой служебной комнате. Стол у окна занимал майор, который временно руководил отделом после того, как прежнего начальника перевели на другую работу. Фамилия майора была Пекарж; до призыва на военную службу он работал слесарем. Еще с довоенных лет он являлся членом партии, сражался в интернациональной бригаде, во время второй мировой войны был механиком в английской авиации, переехал в Советский Союз и служил механиком в чехословацкой смешанной авиационной дивизии.

После войны Пекарж остался на политической работе в армии. За свое теплое, заботливое отношение к людям он пользовался большим авторитетом среди личного состава; для каждого у него находилось время, ко всем он проявлял внимание, всем оказывал помощь. Пекарж решительно отверг сделанное ему предложение стать начальником политического отдела. В отличие от некоторых работников, с которыми позднее столкнулся капитан, майор Пекарж знал, что он не подходит для этой должности. Постороннему наблюдателю могло показаться, что он принуждает людей к повиновению, а в действительности Пекарж уговаривал и просил, чтобы они выполняли задачи. Такой уж был у него характер — ни от кого ничего не требовал, никого не упрекал.

У него в прошлом были семейные неурядицы, о которых все знали, но это нисколько не отразилось на его авторитете. Майор женился после войны, когда ему было уже под сорок, на хрупкой девушке, которая была моложе его на двадцать лет. Эта девушка скоро поняла, что ее. добряк с мягким характером далеко не пойдет, и поставила перед собой невыполнимую задачу — полностью изменить его характер. Она избрала любопытный метод: объявила домашнюю войну. Когда майор возвращался с работы, ему подготовлялось немало заданий, которые он должен был сделать, а если что не выполнял, поднимался крик. Порция заданий постепенно увеличивалась, и соответственно возрастала интенсивность криков. Целых пять лет она ждала, что это выведет его из себя, он разозлится, стукнет кулаком по столу. Иногда она даже мечтала, чтобы он ее отругал. На шестом году она отреклась от своей затеи, начала вести себя кротко, как ягненок. Она теперь регулярно выступала на заседаниях комитета жен, доказывая, что жена офицера должна быть своему мужу надежной опорой, создавать ему дома спокойные, благоприятные условия для отдыха, для восстановления сил. Считая это крайне важным, она не только на словах, но и на деле поступала так. Их семья стала почти образцовой.

Когда вошел капитан, майор растерялся, не зная, как лучше поступить: то ли отдать рапорт, как предписывал устав, то ли исходить из того, что политический отдел является партийным органом. Решился на компромисс. Подал команду: «Товарищи офицеры», по которой встали даже гражданские сотрудницы, затем добавил: «Приветствую вас, товарищ капитан». Это было искренне, он действительно с нетерпением ждал капитана. Он вовсе не считал позором то, что будет подчинен офицеру с более низким воинским званием.

Майор представил капитану каждого из работников политического отдела, и прежде всего капитана Клетечку, которому осталось служить лишь один год до пенсии и который в политическом отделе ведал, как он с гордостью заявил, политикопросветительной работой. Он сразу же высказал просьбу начать разговор по весьма серьезным вопросам дальнейшей работы. Капитана так и соблазняло ответить, что это пока не горит, но, заметив, как остальные с озабоченным видом кивают головой, он пообещал, что займется этим во второй половине дня. Затем он поздоровался с надпоручиком Браной — помощником по Союзу молодежи, который скороговоркой доложил, что молодежные организации созданы и хорошо работают во всех подразделениях. При этих словах майор Пекарж печально посмотрел на надпоручика, но не сказал ни слова.

Затем были представлены две сотрудницы. Одна из них вела партийный учет и собирала членские взносы. Позднее капитан понял, что надо глубоко вникать в динамику этих цифр и сумм, делать из них соответствующие выводы, за которые не стыдно было бы даже перед секретарем окружного комитета партии. Втайне от других он начал приходить к ней за советами и использовал их в своей практической работе. Через несколько лет кто-то приметил эти встречи и пошли разговоры, что он неравнодушен к девушке. Ссылаясь на это, капитан прекратил встречи, а в действительности причина была иная. Ему уже казалось, что он все понимает и знает и что вообще не нуждается в советах подчиненных.

Другая сотрудница работала делопроизводителем политического отдела. Протянув при знакомстве руку капитану, она многозначительно посмотрела ему в глаза. Капитан хорошо понял смысл этого взгляда и с удовлетворением принял его к сведению, но, вспомнив, что теперь он является начальником, придал своему лицу строгое выражение. Заметив это, она уже больше никогда не бросала таких взглядов, о чем капитан впоследствии пожалел. Будучи превосходной секретаршей, она в то же время имела широкий круг ухаживающих за ней мужчин. В политотдел никто не мог дозвониться по телефону: единственную линию связи надежно захватывала мужская клиентура секретарши.

Когда закончилось знакомство, капитан придвинул стул к столу у окна и майор Пекарж начал докладывать ему о делах отдела.

Людям очень тяжело, — сказал он. Картина жизни на аэродромах, нарисованная Пекаржем, оказалась неутешительной: жилые дома только строятся, квартиры для холостяков неблагоустроенны, нет теплой воды, иногда нет даже холодной. Техника устарела, часто происходят задержки с вылетом и даже аварии с человеческими жертвами. Люди работают как лошади, самолеты, которые давно бы надо сдать в лом, чинят днем и ночью. Ходят грязные, невыспавшиеся и, конечно, в таких условиях за соблюдением порядка не следят. Даже пища далеко не лучшая. В субботу женатые уходят к семьям, а холостые в свою очередь совершают бросок куда-нибудь в город.

— Каждый понедельник просто боюсь идти на работу, — продолжал Пекарж, — так как знаю, что от меня потребуют доклад о принятых мерах. Генерал всегда считал, что все это — результат плохой политической работы. Мы решили, что дальше так продолжаться не может. Коммунисты взяли на себя задачу добиться улучшения жизненных условий. Однако то, что делается сейчас, не имеет ничего общего с партийной работой. Если увидишь на аэродроме парня, который откуда-то тянет водопроводную трубу или исправляет электропроводку, так это определенно председатель партийной организации либо, по крайней мере, член комитета. А политруки? Тех скорее всего найдешь на кухне, где они помогают готовить пищу, чтобы ее можно было есть. Занятия и собрания обычно кончаются тем, что объявляется, кто будет стеклить окна в квартирах или ремонтировать паровой котел, чтобы было тепло.

«Он какой-то плаксивый», — подумал капитан и дал себе слово, что из всего того, что рассказал ему майор, он не станет делать никаких выводов, пока не убедится во всем сам.

— Политруков также мало, — продолжал майор, — они не в состоянии везде успеть. Мы старались провести набор, но безрезультатно. Каждый говорит: «Почему я должен стать политработником, когда могу командовать? Не желаю, чтобы меня кто-то критиковал, когда ему это взбредет в голову».

Капитан начал делать заметки в новом блокноте, который ему вчера кто-то подарил на командирском совещании, когда заметил, что он ничего не записывает. (Этим блокнотом капитан затем пользовался почти полгода, пока не потерял его, а другую половину года он прожил в волнениях, как бы из-за этого не вышла неприятность. Потом он уже никогда с собой блокнотов не носил, а стремился все запоминать, лишь на очень важных собраниях вынимал из кармана бумагу и делал вид, что ведет запись.)

— А еще вот что, — продолжал майор. — Этот надпоручик Врана взят из резерва. Действительно, молодежные организации созданы всюду и проявляют активность. Но эта активность часто бывает бестолковая. Проводятся бесконечно какие-то собрания, сборы, на которых ребята увлекаются декламацией, потом затаскивают девчат в казармы и организуют танцевальные вечера. В то же время не обращают внимания на то, что солдаты без увольнительных записок уходят в город. Это считается обычным явлением. Я уж не говорю о том, что недавно, когда мы организовали массовое посещение солдатами оперы, они после первого действия разбежались.

Капитану, как бывшему работнику Союза молодежи, был крайне неприятен этот разговор. Он понимал, что если майор даже несколько сгущает краски, то все равно истинное положение дел довольно неприглядно.

От всего того, что рассказал майор, у капитана заболела голова. Сотрудники собирались на обед. Не зная порядка посещения столовой, капитан сделал вид, что тоже уходит обедать, а на самом деле зашел в свой кабинет и сел, стараясь мысленно привести в порядок все услышанное. Без обеда… третий день.

Что ни воин, то скрипач

Во второй половине дня капитан пригласил к себе капитана Клетечку и выслушал невероятную историю.

— Было это вскоре после февральской победы трудящихся, — начал Клетечка. — Так вот, один военный чиновник, услышав на занятиях, что в нашей стране навсегда победил рабочий класс, сказал себе, что коль навсегда, то нужно поразмыслить, как бы лучше в это включиться. Точнее говоря, он стал искать, чем бы обратить внимание других на свое положительное отношение к событиям. Долго размышлял он и пришел к выводу, что народу, кроме всего, нужна культура. Существует же поговорка: «Что ни чех, то музыкант». И хотя ее постепенно забывают, она заслуживает того, чтобы стать действительностью. А в армии для этого самые лучшие условия. Правда, возник вопрос, как быть со словаками, ведь о словаках такой поговорки нет, а также с другими национальностями. Но и с этим он справился, поскольку в таком государстве все имеют равные права и обязанности, то не может быть различия и в этом, пусть все будут музыкантами.

Потом военный чиновник осознал, что музыкант — слишком широкое понятие и необходимо его уточнить. Просмотрел историческую и другую литературу и решил: скрипка — вот необходимый инструмент. Мысленно он уже представлял армию огромным скрипичным ансамблем.

Человек действия, он сел и подготовил заказ, невиданный в истории современных армий: по одной скрипке на солдата. Вследствие того что других чиновников одолевали тогда иные заботы, заказ был принят к исполнению. Чехословацкая промышленность, ставшая общенародным достоянием, уже не раз перед этим и многократно в последующее время весьма убедительно показала свои неисчерпаемые возможности. Заказ па изготовление множества скрипок — слово «множество» очень верно отражает действительность — был выполнен. Правда, в этом имелась одна отрицательная сторона, но она нашего деятеля не тревожила. Получилось так, что в магазинах уже никто не мог купить скрипку, даже если бы хотел заплатить золотом, а многие музыкальные школы были вынуждены ограничить обучение игре на этом инструменте лишь теоретическими занятиями.

Тут капитан Елинек подумал, что Клетечка, похоже, перебарщивает. Позднее капитан неоднократно убеждался в такой особенности Клетечки. Что же касается дела со скрипками, Елинек так и не узнал, было ли все так на самом деле, как рассказал ему Клетечка.

Однако скрипки все же были. Очевидно и бесспорно. Предшественник капитана проявил высокую «прозорливость», когда отверг советы шептунов, чтобы он зря не осложнял жизнь и разослал скрипки по воинским частям. Он избрал другой путь — предложил, чтобы из воинских частей сообщили о потребности в скрипках. Когда подсчитали присланные заявки, оказалось, что скрипок требуется в пятьдесят раз меньше, чем имелось. Тогда ненужные скрипки сдали на склад, и сотрудницы политического отдела ходили туда по субботам и воскресеньям вытирать пыль с инструментов.

Через несколько недель запрос повторили, но потребность в скрипках не возросла. Тогда попросили политруков, чтобы они нашли возможность взять какое-то количество скрипок дополнительно. Все отказались, и только один заявил, что возьмет десять штук. Как-то в минуту откровенности, летом, он признался, для чего сделал это. В воинской части имелась хорошая музыкальная капелла, состоящая в основном из солдат цыганской национальности. Однажды политрук изъял их собственные скрипки и заявил, что они будут возвращены только после окончания военной службы. А пока они могут играть на служебных скрипках. Солдаты воспротивились: «Верните наши скрипки, или мы вообще не будем играть». Но без музыки они продержались лишь несколько дней, затем смущенно попросили показать им другие скрипки. Политрук победоносно провел их на склад. Посмеявшись над скрипками, солдаты все-таки испытали их. Потом они играли на этих скрипках так же хорошо, как раньше на своих, и даже стали победителями одного конкурса.

Ознакомив капитана с ситуацией, Клетечка спросил, что же ему теперь делать со скрипками, которые остались от того деятеля. По выражению его лица было видно, как он боялся, что может быть принято решение сдать ненужные скрипки государственным организациям.

«Здоровый мужской разум в конце концов победит, но это будет длиться долго», — подумал капитан, а Клетечке сказал, что посмотрит сам.

В действительности же для решения проблемы не потребовалось столь длительного времени, как предполагал капитан. Кто-то мудро решил, чтобы лишние скрипки были переданы гражданским организациям, и благодаря этому были устранены затруднения симфонических оркестров в приобретении скрипок.

День, когда отгружали скрипки, был для всего политического отдела праздником, лишь капитан Клетечка недовольно потирал нос.

Капитан решил созвать совещание политических работников. Когда же он доложил об этом решении генералу, дело осложнилось. Генерал еще при первой встрече высказал желание прийти и «поднять моральный дух людей», чтобы не лодырничали. Он почему-то считал, что политические работники ничего не делают. Их беседы с людьми он рассматривал как бесполезную трату времени, признавая лишь те занятия и собрания, которые продолжались не более получаса; считал бедой, если заставал какого-либо политрука читающим газету. Он имел собственное представление о деятельности политического работника. По его мнению, такой работник даже на шаг не может отойти от своего командира, должен всюду его сопровождать и каждый его приказ немедленно на месте обосновывать политически. Командиры и политработники помнили это, и когда генерал приезжал куда-нибудь в часть, он всегда находил их вместе; расходились только тогда, когда убеждались, что самолет генерала улет(ел. Иногда даже случалось и такое: генерал прибывал неожиданно, и командир, не сумев найти своего заместителя по политической части, выдавал за него кого-либо из офицеров штаба.

Для утверждения, что политические работники ничего не делают, у генерала, как он сам полагал, был сильный довод: «Если бы они не бездельничали, дело не доходило бы до нарушений порядка и уставов, не было бы нарушителей дисциплины и чрезвычайных происшествий». Он категорически отвергал предложение, чтобы командир имел политическое влияние и был воспитателем своих подчиненных: «Командир получает деньги за то, что командует, а политрук за то, что воспитывает. Как начнешь, Елинек, сваливать все это в одну кучу, не найдешь ни того ни другого».

Генералу казалось совершенно непонятным, как это капитан не имеет к совещанию подготовленного доклада, не сформулировал заранее задачи, а хочет только выслушать мнение людей.

«Прежде всего хочу сказать, что ты не будешь мне здесь устраивать подобные совещания; это не садоводы-любители. Тебе нужно узнать их взгляды, но сейчас не подходящее время для посадки анютиных глазок. Пойми хорошенько, мы — солдаты, и тут надо приказывать. Ты должен провести собрание, где скажешь им, чего от них хочешь, и потребуешь, чтобы они доложили тебе об исполнении. Иначе будем размениваться по мелочам, а это никуда не годится».

Позднее в это дело вмешался советник. Он поддержал капитана, сказав, что он новый работник, пока не знает обстановки и поэтому будет правильно, если выслушает мнения людей. Генерал уступил, даже перестал говорить о своем предложении поднять моральный дух, но внутренне не был согласен с ними.

И вот состоялось совещание без подготовленного доклада. Капитану сразу же бросилось в глаза, как политруки отличаются друг от друга. На совещании сидели майоры с проседью на висках и орденскими лентами на груди, от десяти до пятнадцати капитанов и надпоручиков, а также совсем молодые поручики и подпоручики. Некоторые из них еще не имели повседневной формы одежды и пришли на совещание в рабочем обмундировании. На груди некоторых можно было различить Февральский орден.

Капитан очень волновался. Он искренне желал, чтобы его хорошо приняли, и боялся, что те, кто имеет боевой опыт, будут относиться к нему свысока. Однако этого не произошло. Пусть даже для умудренных опытом это звучит как фраза, а для молодых будет казаться непонятным, но тогда вообще не шла речь о должностях, званиях, зарплате. Сам капитан еще не знал, сколько будет получать в армии, и это его не особенно волновало. Когда же, спустя месяц, принес первую зарплату офицера, значительно меньшую, чем получал раньше на заводе, жена ему не сказала ни слова. Через какое-то время, и то мимоходом, она поинтересовалась, не будет ли прибавки. После того как он разъяснил ей, что хотя и мало понимает в военной службе, но точно знает, что никакой прибавки к зарплате не будет, она лишь немного повздыхала и начала по-новому распределять семейный бюджет. На том и порешили. Потом их зарплату упорядочили, она стала не ниже, чем на заводе. Но вот какие-то «бешеные» деньги, о которых кое-где не без злого умысла распускались слухи, ему никогда даже не снились.

Политические работники отличались друг от друга по возрасту, званию, боевому и жизненному опыту, но как скоро в этом убедился капитан, были спаяны единством воли и решимостью выполнить свой долг. В ходе совещания и в перерывах они бурно обменивались мнениями, так как имели различные взгляды на формы и методы решения задач, но эта дискуссия, а иногда и перепалка, свидетельствовала, как воодушевлены они делом. Через несколько лет нашлись отдельные лица, которые хотели посеять между ними вражду, столкнуть друг с другом ветеранов и молодых, что, по существу, вело бы к разложению армии.

Совещание в основном подтвердило то, что уже докладывал капитану майор Пекарж: плохие условия жизни людей на аэродромах и другие проблемы быта. Молодые политработники требовали, чтобы им дали возможность повышать их знания и квалификацию. Особенно горячо настаивал на этом смуглый парень — поручик Маржик, который, обосновывая свою просьбу, рассказал, с чем ему пришлось столкнуться совсем недавно.

Со своим командиром он вылетел на какое-то собрание. Это был его первый полет. Погода благоприятствовала, ничто не беспокоило, было хорошее настроение и немного клонило ко сну. Но вдруг даже он, совершенно не разбирающийся в устройстве самолета, понял: что-то не в порядке.

— Мотор забарахлил, — сказал командир. Он долго пытался привести капризный мотор в нормальное состояние; но все было напрасно.

— Придется прыгать, — решил командир. Затем он внимательно посмотрел, правильно ли у поручика надет парашют, и подробно объяснил ему, каким образом нужно покинуть самолет.

— Ну, теперь ты понял, что должен делать в воздухе, чтобы раскрылся парашют? — допытывался командир у политрука; последний лишь кивал головой.

Но прежде чем политрук успел покинуть самолет, мотор удалось кое-как поправить, и командир не без труда посадил машину на поляне. Счастливый, что все так удачно закончилось, командир вылез из самолета.

— Теперь ты мне покажи, — сказал он, — свои действия в воздухе для того, чтобы открылся парашют. — Поручик гордо показал на свой живот, где находилась понравившаяся ему застежка, и небрежно ответил:

— Просто я немного повернул бы ее и было бы то, что надо.

Командир побледнел:

— Было бы, да не то. Ты бы просто отстегнул парашют.

После поручика Маржика слова попросил другой молодой политрук, поручик Кочка, чтобы поделиться собственным опытом в освоении летной профессии.

— Я заканчиваю изучение штурманской программы и имею хорошие результаты, — заявил он с гордостью.

Капитан внимательно выслушал, как поручик использовал различные возможности, чтобы совершенствоваться в этой профессии, и рекомендовал остальным брать с него пример. А во время перерыва поспешил выяснить, что конкретно означает слово «штурман».

— В служебных документах так и говорится — «штурман, или летовод», — сказал ему один из знакомых и, когда заметил, что капитан в этом вообще не разбирается, добавил: — Это нечто вроде навигатора, понимаешь? — По Кочка должен был рассказать и о том, как он заблудился.

Закончились занятия на отдаленном полевом аэродроме, и люди возвращались в свою часть разным транспортом: самолетом, автомобилем, поездом. Поскольку поручик Кочка должен был покинуть полевой аэродром последним, то командир выделил в его распоряжение связной самолет. Кочка вошел в самолет, имея при себе карты, которые использовались во время занятий. Когда взлетели, он положил карты на колени, с удовольствием отметил, что через несколько часов наконец-то встретится с Иржиной, с которой не виделся четырнадцать дней, и полностью отдался приятным размышлениям. Затем обратил внимание, что уже наступают сумерки и что летят они слишком долго.

— Где мы, товарищ надпоручик? — спросил он пилота. Тот удивленно посмотрел на него и ответил:

— Именно об этом я хотел спросить вас.

— Почему меня? Самолет ведете вы, — удивился такому ответу Кочка.

— А я подумал, коль вы принесли и разложили карты, то снова будете изучать ориентацию. Поэтому и не беспокоил вас. Говорят, что у вас это получается довольно прилично.

— Таким образом, выходит… — смекнул Кочка.

— Так точно, — словно читая его мысли, сказал пилот. — Мы не знаем, где находимся.

— Но у нас почти нет времени, — испугался политрук. — Скоро будет совсем темно.

— Не волнуйтесь, сейчас сориентируемся. Для этого есть старый и надежный способ, — успокоил его пилот и начал снижаться. — Следите внимательно, может, увидим железнодорожную колею, — предложил пилот Кочке. При дальнейшем полете над какой-то совсем неизвестной местностью действительно нашли колею. Первым ее увидел Кочка.

— Вот и отлично! — воскликнул пилот и повел самолет совсем низко над рельсами.

— Перед нами справа — вокзал. Постарайтесь прочесть название станции.

— «Обергоф»! — победоносно сообщил Кочка, когда миновали здание вокзала.

— Что за Обергоф? — переспросил пилот.

— Так называется станция.

Начали спорить.

В памяти Кочки вдруг всплыли слова: «Обей-лейтенант Лукаш». По ассоциации с этим он и пришел к выводу, от которого мороз побежал по коже.

— Хватит спорить. Мы над Австрией, — сказал Кочка пилоту. Только тогда летчик изменил направление полета и по различным ориентирам сумел найти свой основной, моравский, аэродром. Здесь их ждали, волновались, высказывая разные предположения о том, что же могло случиться…

Вскоре после того как закончилось совещание и капитан возвратился в свой кабинет, к нему зашел советский генерал. Его интересовало, как прошло совещание, что говорили политические работники и какое заключение сделал капитан.

— Нет, люди определенно не бездельничают, как эго думает наш генерал, — сказал капитан. — Они преданы своему делу, болеют за него, ищут пути и кое-что уже сумели доказать. Поднимать их моральный дух не потребуется, им скорее нужны советы и помощь. Однако огромной ошибкой является то, что эта миссия выпала именно на меня, — откровенно произнес он в конце.

Советник просил повторить некоторые слова, которые он не смог уяснить из речи капитана; это свидетельствовало о большом внимании, которое генерал оказывал молодому политическому работнику.

А затем советник произнес фразу, которую капитан запомнил на всю жизнь:

— Я не люблю людей, которые в первый день вступления в новую должность меняют мебель в своем кабинете, а на второй день заявляют, что все, кто был до них в этой должности — тупицы. — И добавил: — Отрадно, Юрий Антонович, что вы не принадлежите к их числу.

Исчез Нетопил

На третьей неделе военной службы капитана произошло событие, которое долгое время волновало все авиационное соединение. В тот памятный день капитан вместе с майором Пекаржем вел беседы с вновь прибывшими. Эти молодые политработники закончили специальные курсы и были направлены в авиационное соединение. В большинстве своем это были люди, которые или прошли действительную военную службу в авиации, или перед призывом в армию работали по специальностям, имеющим что-то общее с авиацией.

В те годы беседы с людьми являлись постоянным, обычным делом. Каждый приходил и говорил, в какой должности и в каком гарнизоне хотел бы служить, а работники политотдела старались удовлетворить это желание. Тогда должности политических работников были укомплектованы едва лишь на одну треть.

Дело несколько усложнилось, когда почти все должности были укомплектованы и новые политработники уже не имели выбора.

Когда беседы подходили к концу, капитана вызвали к телефону, который находился в соседнем кабинете. Приложив ухо к телефонной трубке, капитан услышал вроде бы невинную фразу: «Товарищ генерал просит немедленно прибыть к месту работы». Капитан тогда еще не знал, что эта фраза будет, как призрак, преследовать его в течение всей службы в авиационном соединении, будет вырывать его с собраний и совещаний, отзывать из воинских частей, поднимать ночью с постели, нарушать отдых. Не мог предположить также, что она почти всегда будет предвестником какой-то неприятности. Однако знал наверняка, что генерал не мог так сказать, и живо себе представил, как генерал приказывал адъютанту: «Найти Елинека немедленно!»

Елинек спешил в Прагу и думал, что снова наступил день, когда генералу стало тоскливо без капитана. Хотя генерал и придерживался того мнения, что заместитель по политической части не должен ни на шаг отходить от командира, однако сам на практике этим не руководствовался, очевидно понимая его нецелесообразность. Генерал убедился, что в масштабе соединения эту точку зрения осуществить уже невозможно. Их взаимоотношения складывались так, что они по нескольку дней не виделись. Но вскоре генерал настоял на том, чтобы капитан присутствовал всегда, когда принимались важные решения. При этом генерал не признавал никаких доводов капитана, если последний хотел отлучиться даже ненадолго.

Осторожно открыв дверь генеральского кабинета, капитан смутился. Здесь находился не только советский генерал — советник, но и все заместители командира. Для человека, который пренебрегал совещаниями и не признавал коллективного решения вопросов, это было явно необычным. Генерал отдавал распоряжения то по одному, то по другому телефону. Было заметно, что он сильно взволнован, но волнение генерала словно умножало его решительность и энергию.

Несмотря на то что капитан находился в соединении недавно, он уже начал осваиваться с так называемым принципом летчиков «уметь дотянуть». На первый взгляд это казалось простым делом, но отличное владение этим «принципом» требовало подлинного мастерства. Суть состояла в том, что если ты приходишь куда-нибудь позже назначенного времени, то должен занять свое место так, чтобы твоего опоздания никто не заметил. Осуществлялось это по-разному. Менее изобретательные ждали перерыва, после чего занимали свои места. А находчивые использовали довольно усовершенствованные методы. Зная такие приемы, генерал реагировал на них по-своему, с симпатией. Непосвященному могло показаться, например, непонятным, как этот человек, совершенно бескомпромиссный в вопросах воинской дисциплины, мог однажды внезапно прервать совещание и как-то тепло обратиться к опоздавшему, который лежал под столом: «Вылезай, меня не проведешь». Затем совещание продолжалось.

Следуя этому «принципу», капитан, хотя его и не могли обвинить за опоздание, постарался незаметно занять место среди заместителей. Генерал, также явно в духе «принципа», дал ему понять, что он якобы этого не заметил, сказав: «Елинек, исчез Нетопил».

В то время как генерал отдавал распоряжения по телефону, остальные сбивчиво объяснили капитану, что Нетопил — это поручик, который еще в середине дня стартовал с моравского аэродрома в Западную Чехию, но до сего времени не приземлился. Нет его и на другом воинском аэродроме. В воздухе он тоже быть не мог, потому что на такой длительный срок у него не хватило бы горючего. И вот генерал отдает приказ просмотреть все возможные места, где самолет мог бы совершить вынужденную посадку.

Скоро капитан убедился, что генерал в этой области был специалистом в полном смысле этого слова. Он очень хорошо знал рельеф местности, мог довольно точно оценить, как поведет себя пилот, оказавшись в сложной ситуации, и где будет стараться посадить самолет, а также определить места с наихудшими метеорологическими условиями, где может возникнуть угроза катастрофы. В большинстве случаев он правильно нацеливал поиск, и обычно в тех местах находили самолет, совершивший вынужденную посадку, а на ближайшем пункте органов госбезопасности — летчика, пытающегося дозвониться до своей части. А при более тяжелых обстоятельствах находили лишь обломки самолета.

Генерал разговаривал по телефону с командиром части, в которой служил Нетопил, стараясь выяснить у него все, что касалось личных качеств поручика, чтобы сделать выводы о возможном поведении его в сложной летной обстановке.

— Скромный, тихий, настойчивый, — с трудом выдавливал из себя несчастный командир, словно читал неразборчивый текст характеристики в личном деле. Генерала это вывело из себя:

— Может быть, еще скажешь, когда умерла его бабушка? Летчик, понимаешь, какой он летчик — вот что мне нужно знать! — Узнав, что Нетопил — летчик посредственный, генерал понял — из молодого командира больше уже ничего не вытянешь.

Все сидели в подавленном настроении, ожидая, что будет дальше. Закурив по примеру других офицеров сигарету, капитан с удивлением заметил, что генерал на это вообще не реагировал.

Следующее событие не заставило себя долго ждать. Зазвонил телефон. Генерал нетерпеливо схватил трубку и слово за словом громко повторил сообщение:

— «По донесению пункта воздушного наблюдения № 15, сегодня после полудня самолет типа К-45 с опознавательными знаками чехословацких военно-воздушных сил пересек нашу государственную границу в направлении Западной Германии». — Затем обернулся к советскому генералу, чтобы перевести сообщение на русский язык, но по выражению лица последнего было ясно, что он все понял.

Генерал вновь позвонил командиру Нетопила. Тот, выслушав генерала, высказал все данные о летных качествах Нетопила и о том, как он оценивался при отдельных проверках.

— Эти вещи меня не интересуют, — прервал его генерал. — Политические взгляды, семейные отношения, особенности характера. Хорошо над этим подумай, посоветуйся с политруком и через пятнадцать минут позвони.

Разговор окончился, а генерал еще долго держал трубку в руках, пытаясь по смыслу вопросов и ответов угадать, что же произошло. Потом начал вместе со своим заместителем по политической части перебирать все, что было известно о Нетопиле.

Через пятнадцать минут командир части, где служил Нетопил, доложил:

— Сын учителя, умершего несколько лет назад, мать живет на пенсию и помощь сына. Недавно поссорился с девушкой, на которой собирался жениться. Характер замкнутый, свои обязанности старался выполнять хорошо. Исполнительный, дисциплинированный, скромный. Уже два месяца, как принят в члены партии.

В этом месте генерал не выдержал:

— Вот так доработались! У нас уже коммунисты бегут за границу. — Поглядев с упреком на капитана, добавил: — Снова будешь доказывать, что политруки не лодырничают?

Однако неожиданностям не было конца. Пока отменялись приказы о розыске исчезнувшего самолета, составлялось донесение в высшие органы о чрезвычайном происшествии и подготовлялись данные для министерства иностранных дел, чтобы на их основе могли быть предприняты дипломатические шаги, пришло новое сообщение.

Оказалось, что поручик Нетопил был в самолете не один. Вместе с ним летел ефрейтор Петерка, уроженец Западной Чехии, за несколько дней до этого получивший телеграмму, в которой сообщалось, что умер его отец и похороны будут завтра. Командир эскадрильи разрешил ему лететь с Нетопилом. Когда выслушали сообщение, то стало вроде все ясно, и генерал тут же определил:

— Это заговор! Они заранее сговорились. Телеграмма фиктивная, и они ею воспользовались.

С генералом согласились все.

Советник, который до сего времени молчал и лишь внимательно следил за развитием событий, теперь сказал:

— Самолет сейчас уже приземлился где-то в Западной Германии, в этом можно не сомневаться. Но вот относительно того, каким образом он там оказался, можно высказать и такое предположение: летчик мог заблудиться и пересечь границу, сам того не подозревая. Это предположение может показаться менее правдоподобным. Нетопил уже не раз совершал полеты, знает рельеф Западной Чехии, метеорологические условия были хорошими. И все же, несмотря на это, мы не должны упускать это из виду. Тем более что Нетопил — член партии.

Капитан чувствовал, что советник хочет во что бы то ни стало убедить их в том, что нужно доверять людям, но теперь это было уже слишком трудно. Однако пришло подтверждение телеграммы: отец Петерки действительно скончался, и похороны состоятся завтра.

Прежде чем разойтись, генерал предложил начальнику штаба и капитану вылететь завтра в часть, где служил Нетопил, и выяснить все подробности.

На следующий день рано утром капитан поднялся в самолет начальника штаба молчаливым и очень бледным — почему, генерал так никогда и не узнал. Это был первый полет в его жизни. Когда самолет оторвался от земли и начал набирать высоту, капитана полностью парализовал страх. Но после нескольких минут он понял, что ничего страшного не происходит. Лицо его начало приобретать обыкновенный цвет, и капитан даже нашел в себе силы завести разговор.

Еще несколько раз перебрали все известные детали исчезновения Нетопила и возможные варианты, чтобы проверить все на месте. Когда надоело пережевывать одно и то же, переменили тему разговора. Начали потихоньку сплетничать про генерала, почти так же, как поступают взрослые дети, нередко болтающие о своих родителях, которые, по их мнению, усложняют им жизнь, хотя дети никогда не теряют к ним уважения.

— Вот этого ты еще не знаешь… — проговорил начальник штаба и рассказал об одном случае, который якобы произошел еще до прихода капитана в авиационное соединение. Суть состояла в том, что кроме поговорки о шашке, употребляемой генералом довольно часто, если он обнаруживал что-то не в порядке, генерал весьма часто повторял и слова: «Но… наздар»[3]. Этим генерал тоже выражал свое недовольство положением дел.

Как-то генерал прилетел в одну из тыловых частей. Ее командир задумал отметить приезд генерала торжественным маршем всего личного состава. Зная о визите генерала заранее, в части несколько раз все прорепетировали. Надо отметить, что марш ремонтников, каменщиков, электромонтеров, поваров в военной форме производил впечатление; они шли с вдохновением, радуясь, что так хорошо идут. Но про одно все же забыли. Командир части был на репетициях только в роли производящего смотр и не имел возможности потренироваться сам. Когда же генерал увидел его шагающим во главе части, он не сдержался и сказал свое любимое: «Но… наздар!» «Здравия желаем, товарищ генерал!» — дружно закричали марширующие, хотя предварительно и не упражнялись в этом.

Спустя какое-то время, находясь вместе с генералом в командировке, капитан, используя хорошее настроение генерала, спросил его, было ли это на самом деле.

— Было, только совсем по-другому, — ответил генерал, но о подробностях распространяться не пожелал. Однако «Но… наздар» из уст генерала капитан никогда не слышал…

Когда самолет приземлился, командир части и его заместитель, едва успев отдать рапорт, в один голос с возмущением заговорили:

— Уже известно всему городку. Утром об этом узнали женщины от молочницы и подробно обсудили исчезновение Нетопила. Мы страшно рассердились и начали выяснять, кто бы это мог разболтать, но сдались. Не аэродром, а проходной двор. И мы здесь должны организовывать воинскую службу согласно уставам!

— Я только что возвратился от матери Нетопила, — сообщил политрук. — Боялся, как бы кто другой не проинформировал ее в искаженном виде. Для нее это было просто ударом, но постепенно она успокоилась. Вообще-то говоря, здесь не может быть ничего иного, кроме какого-то недоразумения. Местная реакция уже начала роиться, — продолжал он, — бегают по городу, шепчутся. Если бы не боялись и не было жаль денег, уже начали бы собирать на поминки.

В кабинете командира снова перебрали все, что касалось Нетопила, но ни к чему не пришли.

— Хороший парень, — заключил командир. — Нет ничего удивительного в том, что он безгранично ценил свою принадлежность к офицерам авиации и с достоинством стремился выполнять все свои обязанности. Поэтому и был принят в партию.

О ефрейторе Петерке тоже старались собрать подробную информацию как от его непосредственных начальников, так и от товарищей. Он уже второй год проходил действительную военную службу, получил специальность механика, после окончания службы хотел жениться; увлекается техникой, порядочный, дисциплинированный. Имел несколько поощрений и благодарностей, получил одно взыскание за опоздание из увольнения. Предположение о том, что этот спокойный парень мог каким-то способом принудить Нетопила посадить самолет в Западной Германии, казалось всем, кто его знал, совершенно абсурдным.

— Он член Союза молодежи? — спросил капитан.

Командир части и политрук посмотрели на него с изумлением.

— У нас стопроцентное членство, а Петерка даже имел поручение — вел технический кружок, — ответил политрук и еще с минуту крутил головой по поводу такого удивительного вопроса.

— За его матерью поедем завтра либо послезавтра, — добавил командир. — Вряд ли нужно ей об этом сообщать раньше.

Наконец сошлись на том, что единственным моментом, который надо бы прояснить, остается ссора Нетопила с его девушкой.

— Об этой ссоре вчера распространялся тут один надпоручик, — сказал политрук. — Он говорил, что они разошлись, так как ее родители настаивали на церковном обряде. Нетопил и хотел бы удовлетворить их желание, да боялся политрука.

Всем четверым одновременно пришло на ум, что с девушкой необходимо встретиться и побеседовать. Капитан обещал сделать это сам. Девушка жила неподалеку, в деревне, а работала в городе. Когда на работе ей сказали о встрече, она охотно согласилась, чтобы капитан подождал ее после окончания рабочего дня. Познакомилась с капитаном. Само собой разумеется, о случившемся она уже знала.

— Не правда ли, ему ведь не могут помешать, чтобы он вернулся?! — были ее первые слова после взаимного представления. По ней было видно, что она недавно плакала, но теперь старается держать себя в руках, словно ничего особенного не произошло.

— Не могут, — ответил капитан с выражением дипломированного специалиста по международному праву, хотя далеко не был в этом уверен. Затем возникла длинная пауза. Капитану казалось, что говорить уже не о чем. Но он должен был все-таки выяснить, какие были между ними разногласия.

Долго думал, как начать, и наконец решился.

— Будь вам пятьдесят, я бы не удивилась, если бы вы кое-что забыли. — Отвечала девушка. — Но вы на такого не похожи. Неужели вы никогда не ссорились со своей девушкой? А потом, наверное, выдерживали дня два и снова приходили с колечком или конфетами. Что касается этой свадьбы в костеле, то наши, конечно, были бы рады видеть это, но уже смирились с тем, что будут вынуждены обойтись без священника.

В тот же вечер информировали обо всем генерала. Поняли, что это его немного успокоило: он боялся сенсационных результатов проверки. Однако сказал он совершенно иное, не то, что выражало его лицо:

— Вас, выходит, бесполезно куда-либо посылать. То, что мне докладываете, я давно уже знаю. Матерь божья, какого я имею заместителя!

Хотя последующие дни были заполнены, как и всегда, множеством больших и малых проблем, которые тоже нужно было решать, все постоянно думали о Нетопиле и Петерке.

Вскоре было получено сообщение, которое не внесло какой-либо ясности: «В среду, пятнадцатого, в десять часов, на определенном пограничном участке чехословацкой стороне будет передан военнослужащий чехословацкой военной авиации, находящийся ныне на территории Западной Германии».

Снова все заместители собрались вместе в кабинете генерала. Накурили так, что один другого не видел.

— Наш генерал становится «коллективистом» лишь тогда, когда ему тяжело, — прошептал неожиданно капитану один из заместителей. — И даже курить разрешает.

Капитан не ответил, отчасти потому, что генерал прислушался, чтобы понять, о чем там шепчутся двое, а отчасти потому, что не разделял мнения заместителя. «Всем нам тяжко», — подумал он, но не сказал это вслух.

В бесплодных рассуждениях потратили всю вторую половину дня. Козыри были в руках тех, кто находился на другой стороне, а генералу и его заместителям оставалось лишь ждать, во что это выльется.

— Может, случилось так, — сказал в конце заседания генерал, — что секретарша, которая писала это сообщение, еще не пришла в себя от вчерашнего свидания и вместо множественного поставила единственное число?

Он явно желал, чтобы его слова прозвучали убедительно, но это ему не удалось. Всех неотступно грыз червь сомнения. Пытались даже исследовать, нет ли действительно грамматической ошибки. Вернулись к оригиналу. Но даже слабых знаний немецкого языка было достаточно, чтобы убедиться, что речь идет об одном, а не о двух военнослужащих чехословацких военно-воздушных сил!

— И в Германии секретарши ходят вечером на свидания, а на другой день делают ошибки, — старался генерал как-то отстоять свою версию. Но никто этому не верил. Даже он сам.

В среду, ранним погожим утром, от штаба соединения в направлении к государственной границе выехали две автомашины. В первой сидел подполковник, офицер штаба, уполномоченный генералом вести официальные переговоры. В подобных делах он накопил большой опыт. В первые годы после окончания войны случаи приземления самолетов на территории соседних стран были частым явлением. Тогда летали на машинах, которые уже отслужили свое и не были оборудованы приборами, обеспечивающими хорошую ориентацию. Полагались прежде всего на карту. Опытный пилот умел точно определять положение самолета. Если же не хватало опыта, или внезапно портились погодные условия, или подводила изношенная техника, то летчики, заблудившись, не раз вынужденно приземлялись на чужой территории.

Конечно, каждый раз возникали проблемы в связи с задержкой самолета и летчика, проволочками, переговорами о возмещении то за порчу имущества, то за доставку самолета на аэродром, то за содержание летчика. Однако всегда находилось разумное решение и дело завершалось соглашением.

Но теперь шла «холодная война», развязанная на Западе, и ее острие было нацелено и против Чехословакии. Пылала уже и «горячая война». Империалисты силой оружия хотели подавить стремление корейского народа к свободе и социальной справедливости. Поэтому подполковник не строил иллюзий, что переговоры пройдут гладко и без неприятностей.

В другом автомобиле сидел генерал с капитаном. Генерал никогда в таких делах лично не участвовал, да и, по правде говоря, они его особенно не интересовали. На этот раз он рассуждал так: хотя дело и не дойдет до какого-то соглашения по поводу действительного или мнимого ущерба, противная сторона попытается сделать из этого случая политический вывод. Поэтому генерал и хотел быть на месте, чтобы понаблюдать. Решил ехать в гражданской одежде. «Не позволим там кому-либо шутить», — объяснил он свое решение.

Капитан впервые видел генерала в гражданской одежде. В ней генерал выглядел гораздо старше, чем в форме, и словно утратил уверенность в себе. На нем было поношенное кожаное пальто, а на голове — зеленая охотничья шляпа. Кто не знал генерала, мог вполне предположить, что перед ним лесник в отставке. Зато капитан, не привыкший еще к военной форме, чувствовал себя в своем праздничном, правда достаточно поношенном, зимнем пальто свободнее; с него как бы свалилась та скованность, которую он, из-за своих недостаточных военных знаний, ощущал в новой роли на каждом шагу.

Когда садились в автомобиль, капитан отметил про себя, что у генерала на поясе подвешена фляга, о содержимом которой можно было догадаться безошибочно. «Хочет отметить счастливое возвращение», — подумал капитан не без удивления, так как знал, что генерал почти трезвенник, и не по убеждению, а просто потому, что врачи, учитывая состояние здоровья, строго предупредили его. За несколько лет капитан мог убедиться, что генерал к требованию врачей относился с уважением и если выпивал иногда рюмку спиртного, то только при самых исключительных обстоятельствах.

В пограничной зоне автомобили ожидал командир части недавно созданной пограничной охраны. Он предложил всем зайти в деревянный домик, находившийся вблизи от места передачи. Из окна домика можно было хорошо наблюдать все, что будет происходить…

— Будут ли еще какие указания? — спросил генерала подполковник, которому поручались переговоры, и, поняв, что указаний не будет, вышел.

В ту же минуту появились автомашины и на другой стороне границы. Их была целая колонна, пятнадцать или двадцать, и все заполнены людьми. Приехавшие вошли в здание западногерманской пограничной полиции, расположенное на горе. Генерал с капитаном заметили, что из одной машины вышел кто-то в синей форме, но из-за значительной отдаленности им не удалось распознать, офицер это или солдат действительной службы.

— Прибыл только один, — сказал капитан.

— Не спеши! — одернул его генерал. — Может быть, мы другого проглядели или еще приедет.

Но никто не приехал.

Вскоре значительное число людей выстроились в две шеренги и двинулись с горы к пограничной линии. Капитан узнал мужчину в синей форме — это был офицер.

— Нетопил! — воскликнул он почти одновременно с генералом.

Поручик, сопровождаемый каким-то гражданским лицом, шагал впереди и счастливо улыбался. Было видно, что у многих шедших за ним мужчин в руках фотоаппараты и кинокамеры.

— Где же Петерка и почему Нетопил так глупо улыбается, коль идет лишь один? — не сдержал генерал своего раздражения и обратился к капитану, как бы надеясь получить от него ответ.

Мужчины подошли к подполковнику, начались переговоры, и даже на отдалении в несколько сот метров по жестикуляции наших было понятно, что не все в порядке. Целую минуту человек, сопровождавший Нетопила к нашему подполковнику, махал у последнего перед лицом какой-то бумагой. Работали фотоаппараты и кинокамеры. Генерал с капитаном видели, как подполковник отвел Нетопила в сторону и что-то объяснял ему. Затем взял поручика под руку и как бы подтолкнул его, чтобы тот перешел на нашу землю. Все это снималось на пленку. Наконец подполковник сказал несколько слов остальным и вместе с Нетопилом медленно направился в сторону домика.

Генерал был бледен и с трудом переводил дыхание, иногда даже сипел. Он быстро спустился в первый этаж. Когда наконец открылась дверь и вошли подполковник с Нетопилом, он взволновался:

— Что же здесь происходит?! — и уставился на Нетопила: — Где Петерка? Как это так, что ты возвращаешься один? — Затем сильно закашлялся.

Это позволило подполковнику подать голос:

— Товарищ генерал, ефрейтор Петерка попросил политического убежища.

При этих словах поручик Нетопил заплакал.

Генерал тяжело опустился на скамейку и вытер с лица пот. После минутного молчания встал и, не обращая больше внимания на присутствующих, крикнул:

— Едем, Елинек! — и вышел.

Капитан растерялся, понимая, что нельзя в таком состоянии оставить Нетопила, и в то же время опасаясь за состояние здоровья генерала. Но быстро принял решение. Вышел вслед за командиром и сказал:

— Товарищ генерал, позвольте мне ехать в машине вместе с Нетопилом.

Генерал не ответил, хлопнул дверью и приказал водителю ехать.

«Фляжка сегодня останется невыпитой», — подумал капитан и одновременно отметил, что впервые осмелился открыто не согласиться с мнением генерала. Наверное, сыграло свою роль то, что он одет в гражданское. Однако главным было чувство, что он поступил правильно. Ведь Нетопил, у которого даже не спросили, что он пережил, именно сейчас, когда он вновь оказался на земле своей родины, больше всего нуждался в добром человеческом слове. Генералу, возможно, тоже будет нелегко на обратном пути, если начнется приступ астмы. Но капитан не врач, чтобы оказывать помощь. Он политический работник и не может бросить человека, ожидающего слова, которое может стать решающим для всей его жизни.

— Ну расскажи, что случилось, — обратился капитан к Нетопилу, устроившись с ним на заднем сиденье автомашины. Он надеялся, что теперь, в спокойной обстановке, во всем разберется и все выяснит.

— Делал то, что мог, — ответил поручик. — Я Петерку учил, что надо говорить, и беспокоился за него. Но его отделили от меня, и я уже не мог на него влиять. Они принудили его остаться.

Это было все, что смог выяснить капитан за всю дорогу.

— Ничего не предпринимай, — закончил трудный разговор капитан, когда приехали в Прагу. — Отдохнешь, выспишься, а потом ко всему вернемся снова.

Перед помещением, где Нетопил должен был провести остаток дня и нынешнюю ночь, поручик вдруг спросил:

— А как докажешь, что все, что я говорю, правда? Ведь нет свидетелей того, что я вел себя как офицер и коммунист.

— Будем тебе верить, — ответил капитан. Вместе с подполковником они проводили Нетопила.

На следующий день был составлен подробный протокол допроса Нетопила, и его, очень взволнованного всем случившимся, направили на отдых. Капитан не стал читать протокол. Он хотел услышать все непосредственно из уст Нетопила, потому что понимал: строгая официальная запись не может в достаточной мере передать чувства человека.

Подождал несколько дней и затем заехал за Нетопилом. Стояла сухая погода; они целый день ходили по лесу, и поручик рассказывал. Как будто то же, что и для протокола, и все-таки иначе, со всеми своими сомнениями, чувствами, впечатлениями. Было видно, что Нетопил доверяет капитану и рад возможности снова, без секретаря, ведущего запись показаний, сказать обо всем, что его переполняло, давало ему спокойствие и ясность. Это было происшествие, которое капитан позднее для себя назвал: «Восемь с половиной сбитых».

Восемь с половиной сбитых

В тот роковой день, когда Нетопил и Петерка летели в Западную Чехию, стояла действительно прекрасная летная погода. И как раз в тот момент, когда они уже начали готовиться к посадке, Нетопил вдруг понял, что под ними незнакомая местность. Попытался сориентироваться, но напрасно.

— Выходит, мы сбились с пути, дружище, — произнес Петерка.

Перелет государственной границы был бы опасным. Нетопил решил изменить курс на сто восемьдесят градусов, но обнаружил, что горючее на исходе. Оставалась единственная возможность — вынужденная посадка. Объяснил Петерке, как вести себя в случае толчков при посадке, однако приземление на опушке леса в целом прошли гладко. Выйдя из самолета, увидели, что к ним бежит какой-то мужчина, похожий на лесничего.

— Где мы? — спросил его Нетопил.

— Вы из Чехословакии? — ответил мужчина вопросом на немецком языке, который сносно знал Нетопил.

— Поняли, что дело — дрянь.

— Вы заблудились или перелетели? — задал мужчина следующий вопрос, который Нетопил перевел Петерке.

— Заблудились.

— У вас есть спички? задал третий вопрос мужчина и, выслушав положительный ответ, покивал головой и удалился.

Тут поручик спохватился:

— Мы должны сжечь служебные документы!

Над огнем они пожали друг другу руки и пообещали, что будут поступать, как положено военнослужащим народной армии, затем пошли в ближайший населенный пункт.

В полицейском участке их приход вызвал переполох. Сидевший за большим дубовым столом в кабинете начальника толстый полицейский даже побледнел. Он видел такую форму первый раз в жизни и подумал, что пришли русские. У Нетопила создалось впечатление, что он готов поднять руки вверх. Успокоился лишь после того, как услышал их объяснения.

Затем толстяк начал действовать. Вызвал троих подчиненных, на лицах которых было написано явное недовольство тем, что их побеспокоили, и разогнал детей, облепивших окна полицейского участка. Двух полицейских послал с Петеркой посмотреть, где находится самолет. Потом кому-то позвонил по телефону. Нетопил сразу понял, с кем он говорит. Толстяк встал по стойке «смирно» и лаконично, в кратких и точных формулировках доложил о происшествии.

Через короткое время перед полицейским участком остановилась автомашина. Из нее вышел мужчина средних лет и сразу же, как только вошел в комнату, проговорил:

— Приветствую вас, пан поручик, в свободном мире. — Говорил он по-чешски. — Я жил с родными в Хебе, пока нас коммунисты не выдворили.

Он представился как окружной инспектор полиции и протянул руку Нетопилу, но тот сделал вид, что не заметил этого. Так же поступил и Петерка, который уже вернулся с обоими полицейскими с места приземления самолета.

— Какие у вас планы? — допытывался инспектор.

— Хотим как можно быстрее возвратиться домой, — ответил Нетопил, а Петерка подтвердил его слова кивком головы.

— Вы что, считаете это самым важным? — вытаращил глаза инспектор. — Такой удобный случай! — Но тут его осенила какая-то догадка, и он добавил: — Понимаю, вы имеете свои условия.

Составили протокол об обстоятельствах, приведших к посадке самолета. Казалось, все упокоились. Но это было далеко не так. Явно кого-то ждали.

Нетопил, взяв себя в руки, решил воспользоваться ситуацией: начал говорить о жертвах второй мировой войны, о необходимости мира и взаимопонимания между народами, о неизбежности выселения немцев с чехословацкой земли. Говорил по-чешски, а инспектор переводил. Когда же Нетопил дошел до войны в Корее и стал обвинять американцев в ее развязывании, инспектор испуганно заморгал.

— Американцы наши друзья и союзники, — сказал он, а потом в помещении воцарилась тишина.

Перед полицейским участком остановился второй автомобиль. В помещение вошли двое мужчин, одетых по последней моде: ярко выделялись их белые носки. Все присутствующие встали.

— Хелло! — проговорили они и еще в дверях начали раздавать сигареты. Американские. Немцы брали их с заискивающим видом. Между тем Нетопил лихорадочно думал о том, что станет делать, если сигарету предложат и ему. Решил, что вынет свою пачку и скажет, что курит только эти. Эта хорошая мысль успокоила его, он сунул руку в карман и обнаружил, что забыл сигареты в самолете.

Когда один из молодых людей сунул ему под нос коробку с американскими сигаретами, он немного помедлил, но, как и Петерка, взял сигарету.

В то время как все остальные стояли, один из приехавших сел на стол, а ноги поставил на стул. Другой удобно развалился на диване. Сидящий на столе потребовал протокол о вынужденном приземлении и, поглядев в него, презрительно поморщился. Инспектор усердно подскочил к нему и начал переводить протокол на английский язык. Когда дошли почти до половины текста, парень, лежавший на диване, лениво взглянул на Нетопила.

— Женат? — спросил он. — Это хорошо, — процедил он сквозь зубы, когда ему был переведен отрицательный ответ поручика.

Американцы ознакомились с протоколом и завели между собой посторонний разговор, не обращая внимания на присутствующих. По словам «мюзикхолл», «гёрлс», «дансинг» Нетопил заключил, что разговор идет не о служебных делах.

Прибыл еще автомобиль, и еще двое вошли в помещение. Первый примерно ровесник Нетопила, второй — намного старше, с седыми висками. Снова все находившиеся в помещении вытянулись. Проворно соскочили на пол и сидевший на столе, и растянувшийся на диване. Старший из приехавших молча показал на дверь. Немцы, стараясь как можно быстрее освободить помещение, толкали друг друга в дверях.

Выдворили и Нетопила с Петеркой. В коридоре было холодно, и через несколько минут Нетопил вспомнил, что почти так же он стоял в холодном коридоре их сельской начальной школы, когда учитель его наказывал.

Прошло около часа, прежде чем открылась дверь и один из мужчин ткнул пальцем в сторону Нетопила. Ему показали место за дубовым столом. Против него сел тот, кто был помоложе из двух прибывших последними. Лицо его не выражало ничего дружеского.

— Так, бросим эти рассусоливания, — сказал он на чистейшем пражском диалекте, едва Нетопил занял место. — Какую имеете задачу и где двое остальных?

Нетопил откровенно удивился:

— Какие еще двое? Приземлились я и Петерка.

— Расскажи это своей бабушке, — насмешливо осклабился допрашивающий. — Самолет-то четырехместный… Какое получили задание? — повторил он более настойчиво.

Нетопил снова начал рассказывать о том, как они заблудились и были вынуждены приземлиться. В конце концов можно же проверить, что у них действительно кончилось горючее.

— Вот схватим тех двоих, тогда запоешь по-другому, — злобно заключил допрашивающий и вопросительно поглядел на седовласого. Тот снова указал на дверь. Нетопила отправили в коридор и вызвали Петерку.

Петерка возвратился в коридор спустя полчаса, а в помещение опять вызвали Нетопила. На этот раз ему не предложили сесть.

— Где спрятали пистолеты? Где личные документы? Где бумаги с самолета? Куда девал карту? Где переговорная таблица с сигналами для радио? — обрушилась на него лавина вопросов.

Нетопил ответил, что оружие осталось дома, личные документы забыл на аэродроме, документы взял механик, карта утеряна при полете, а переговорной таблицы не было вообще, так как в чехословацкой авиации говорят по радио открытым текстом. Понимал, что его ответы наивны и что эти двое не верят ни единому его слову. Они ему так и сказали.

— Ваше дело, — пожал он плечами.

Избрали другую тактику:

— Поставим в известность о приземлении вашего командира. Назовите его имя и позывные.

Нетопил с облегчением подумал, что их вопрос еще более наивен, чем его ответы, и сказал:

— Вызовите Пльзень и попросите дать аэродром. Разговор с Западной Германией никто не будет вести, кроме командира.

Они, естественно, не прореагировали на его совет. Начали задавать другие вопросы: летал ли на скоростных машинах, какими самолетами оснащена его часть и проводили ли разведку вдоль границы.

Нетопил отвечал отрицательно, и это было правдой. Допрашивающие хотели знать фамилии генералов, которые ему известны. Нетопил хотел было назвать, а потом подумал, что знает их слишком мало. Сказал, что, как офицер чехословацкой армии, на подобные вопросы отвечать не будет.

Его снова отправили в коридор, а Петерку вызвали. Когда он вышел, уже близился рассвет.

— Ну как? — подошел к Петерке Нетопил.

— Да все одно и то же, — ответил Петерка. — Держусь.

Снова наступила очередь Нетопила. Атмосфера в помещении основательно изменилась. Трое мужчин стояли в другом углу и что-то оживленно обсуждали. По частым взрывам смеха можно было судить, что там рассказывались анекдоты.

Говоривший по-чешски молодой человек предложил Нетопилу сигарету.

— Это мой приятель им заливает, — пояснил он, пока Нетопил доставал сигарету из пачки.

— Я родом из Праги, а сейчас майор американской авиации. Летчик-истребитель. Восемь с половиной сбитых над Кореей. — Заметив негодование на лице Нетопила и приняв это за удивление, поспешил растолковать: — Того, девятого, имею пополам с товарищем… Ты в самом деле не летаешь на скоростных? — продолжал он допытываться. — Ну, это неважно, — сказал он, когда Нетопил ответил утвердительно на его вопрос. — Американцы переучат на что захочешь. Станешь капитаном и получишь виллу. Ну как, берешь?

— Хотим домой. Оба, — сказал Нетопил.

— Можешь еще подумать, — закончил молодой человек и отошел к продолжавшей смеяться троице.

Вскоре, захватив с собой Нетопила и Петерку, американцы уехали, даже не попрощавшись с немцами.

Отъехали не так уж далеко, когда из утренней мглы возник живописный город. Нетопил напрягал память, пытаясь представить себе карту Баварии и определить, где они находятся. Но усилия его оказались безрезультатными, и тогда он решил обратить внимание на указатель перед въездом в город. Однако и это не удалось, потому что автомашина внезапно свернула в сторону с главного шоссе и через несколько сот метров остановилась перед первоклассной виллой. Ворота в парк им открыл мужчина в форме американской военной полиции.

Они вошли в холл на нижнем этаже, устроенный в виде зимнего сада, и уселись в кресла. Нетопил пытался незаметно занять место рядом с Петеркой, но один из прибывших оказался попроворней и сел между ними.

Принесли кофе. Все жадно набросились на него, так как на вилле было довольно прохладно. Нетопил выпил кофе и почувствовал, как приятное тепло охватывает его изнутри. Неожиданная резь в желудке напомнила ему, что он страшно проголодался. Посмотрел в сторону, откуда принесли кофе, но никого, кто шел бы с какой-либо едой, не обнаружил. Поинтересовался, как чувствует себя Петерка. Тот также указал на желудок. Они не ели уже целые сутки.

Нетопил подумывал о том, удобно ли будет попросить еду, но отказался от этой мысли. Его голова начала клониться на грудь, одолевала сонливость. Именно в тот момент, когда ему показалось, что он сидит над тарелкой супа с рубцами и куском хорошо пропеченной булки, один из американцев взял его за плечо и что-то проговорил. При этом он указал на выход, и Нетопил понял, что надо куда-то идти.

Поднялись этажом выше, и человек в форме американской военной полиции открыл ему дверь небольшой комнаты. Нетопил оглянулся и увидел, что Петерка, также в сопровождении полицейского, входит в соседнюю комнату. Подталкиваемый сопровождающим, Нетопил вошел в комнату.

Комната оказалась почти пустой. Только в углу сиротливо стояла обшарпанная железная складная кровать и около нее — столик с одним стулом. В комнате было еще холоднее, чем в холле.

Когда за ним закрылась дверь, Нетопил выждал несколько минут и хотел зайти к Петерке. Но перед его дверью, как и перед дверью Петерки, стоял полицейский, который жестами показал Нетопилу, что он должен вернуться в отведенную ему комнату.

Тогда Нетопил решил немного поспать. Лег на кровать и сразу же уснул. Его разбудило громкое «наздар». Нетопил не сразу сообразил, где он находится. Рядом стоял тот, кто говорил с ним ночью по-чешски и представился как Им.

— Как себя чувствуешь? — спросил Им и без приглашения уселся на единственный стул.

— Спал вроде, но вот голоден как волк, — ответил Нетопил. Дружеское поведение Има способствовало тому, что он преодолел стыдливость и добавил: — Петерка тоже не ел.

— Как это так? Почему вам еще не дали ничего поесть? — удивился Им и вышел в коридор.

— Через минуту принесут, — сообщил он, вернувшись, и снова удобно устроился на стуле. Нетопилу ничего не оставалось, как сидеть на кровати. Ему было неудобно, потому что Им возвышался над ним и это создавало у Нетопила ощущение подавленности.

Полицейский принес в комнату миску с поджаренными ломтиками хлеба и поставил ее на столик. Только присутствие Има сдержало страстное желание Нетопила наброситься на хлеб.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он Има, кося глазами на миску.

— Я тебе ночью еще не все рассказал, — ответил Им, — о сбитых и о другом.

И, словно Нетопил только того и ждал, начал рассказывать ему, как сбил первый самолет противника. А чтобы рассказ был более наглядным, для демонстрации использовал один из ломтиков хлеба. Закончив описание этого воздушного боя, он как ни в чем не бывало проглотил этот ломтик. Потом начал изображать второй воздушный бой. И опять с помощью ломтика хлеба.

«Сколько, он сказал, у него сбитых?» — задал себе Нетопил вопрос и вспомнил: «Восемь с половиной». Подсчитал ломтики в миске и понял, что ему не хватит. Из пространных рассказов Има становилось все более очевидным, что к авиации Им не имеет отношения.

— Ты герой, — машинально заметил Нетопил.

— Я делаю это не бесплатно, — откликнулся Им. — Все имею. Прекрасную квартиру. Автомобиль. Женщин. Будешь иметь то же самое. — И добавил: — Может быть, тебе даже звание майора дадут.

— Благодарю покорно, — сказал Нетопил. — Я хочу домой. Квартиру получу, как только поженимся, разрешение на автомобиль мне обещано, и женщину тоже имею. Марией зовут. И майором стану. Рано или поздно — стану, но главное — буду дома.

— Ну, говори последнее слово. Согласен или нет? — допытывался Им.

— Не согласен. И это действительно мое последнее слово, — заявил Нетопил и улегся на кровать, давая этим понять, что хочет остаться один.

— Делаешь глупость, — предостерег Им. — Петерка, возможно, рассуждает иначе. — Он встал со стула. Было совершенно ясно, куда он сейчас пойдет. — Ты не подумай, что я вербую и получаю плату за душу. Делаю это по-товарищески, — добавил Им.

— И у Петерки будешь напрасно стараться, — заметил Нетопил.

— Не играй в пророка, — сказал Им от дверей. — Не тот возраст.

Через полчаса, когда хлопнула дверь соседней комнаты и из коридора донесся удаляющийся голос Има, Нетопил снова вышел, чтобы попытаться зайти к Петерке. Энергичный жест полицейского у дверей вынудил его вернуться обратно.

Доел оставшиеся ломтики хлеба и лег на кровать, не раздеваясь и не снимая ботинок. У него было такое чувство, что если он в этой комнате задержится, то это расценят как намерение остаться. Внезапно с нижнего этажа до него донеслись неясные звуки, шаги, взволнованные голоса. Прошло несколько минут, прежде чем из отрывков немецких фраз он догадался, что пришли журналисты и настойчиво требуют встречи с ними. А те, кто играл здесь роль хозяев дома, старались всеми способами помешать этому. Обстановка, видимо, накалялась, так как глухие звуки сменились громким шумом. Нетопил понял, что журналистов убедили прийти завтра. «Они очень устали!» — эту фразу произнесли несколько раз. Потом все затихло, только донеслись звуки отъезжающих автомашин. В этот момент кто-то постучал в дверь. На приглашение вошел мужчина с буйными вихрами русых волос. До сих пор Нетопил его не видел.

— Я начальник этого объекта. Моя жена посчитала бы за честь, если бы вы приняли ее приглашение поужинать с нами, — сказал он по-немецки.

— Я? — удивился Нетопил.

— Да, вы, — подтвердил вошедший и, поняв удивление Нетопила, добавил: — Вашего товарища пригласил к себе один из моих подчиненных.

— Я хотел бы, чтобы мы поужинали вместе, — заявил Нетопил и только теперь заметил, что на улице уже стемнело.

— Не могу отказать своему подчиненному в приятном, — ответил начальник. — Однако можно сделать так, чтобы пана Петерку привезли после ужина к нам.

Немного успокоившись, Нетопил принял приглашение. В сопровождении своего «хозяина» сел в автомобиль, который через короткое время остановился у виллы, очень похожей на ту, где их держали. Его встретила молодая, красивая женщина и провела к богато сервированному столу, где уже сидели двое мужчин, не знакомых Нетопилу.

— Извините, что мы вынуждены говорить с вами на немецком языке, — сказал начальник. — Мы не имели возможности изучить чешский, а вы, как известно, не владеете английским. Но если захотите, то получите возможность устранить этот недостаток. — Он усмехнулся и налил коньяк в большие рюмки до краев, предложив одновременно Нетопилу сигарету.

«Будут снова вербовать, но на сей раз с коньяком, — подумал Нетопил. Он был голоден, ему хотелось курить. Наконец решил: — Наемся, покурю, но пить не буду».

— Прошу прощения, но больной желудок не позволяет мне употреблять алкоголь, — сказал он, когда мужчины и женщина подняли рюмки. Все выпили без него, а Нетопил с аппетитом принялся за еду.

Во время ужина почти не говорили. Было сказано лишь несколько комплиментов хозяйке.

Когда уже сидели за кофе, раздался звонок в дверь и хозяйка ввела в комнату Петерку, которого сопровождал сравнительно молодой человек, отвратительно говоривший по-чешски. При первом же взгляде на Петерку было не трудно заметить, что он выпил. Его глаза неестественно блестели, и он слишком усердно старался подойти к столу ровным шагом. Перед ним поставили кофе и рюмку с коньяком.

Петерка произнес слова благодарности на ломаном английском языке и с гордостью посмотрел на Нетопила, ожидая оценки.

— Что глупишь?.. — начал было Нетопил, но договорить ему не дали.

— Куда пойдем, господа? — прервала его хозяйка и тут же предложила: — Может, лучше всего в «Ноктюрн»?

Начальник пригласил Нетопила и Петерку пройти в соседнюю комнату. Там висели два безукоризненно сшитых темных костюма, а на столе были разложены вещи, без которых не обойдется ни один элегантный мужчина в обществе.

— Сходим куда-нибудь, посмотрим, повеселимся, — объяснил хозяин, уловив удивленный взгляд Нетопила.

— Никуда мы не пойдем, хотим возвратиться в наши комнаты. Мы устали, — решительно заявил Нетопил.

— Тогда пусть пан Петерка пойдет один, — предложил хозяин компромиссное решение.

— Мы оба устали, — подчеркнул Нетопил и строго взглянул на Петерку.

— Да, хочу отдыхать, — не особенно охотно подтвердил Петерка.

…Разбудили их еще затемно.

— Перевезем вас в другое место, недалеко отсюда. Здесь журналисты не дадут покоя, — сказали им. Нетопил заявил, что желал бы переговорить с журналистами, но его слова не приняли во внимание.

После часовой езды остановились перед большим воинским объектом. Опять повели куда-то по коридорам и отделили друг от друга, но в их комнаты уже никто не заходил. Для беседы вызывали в канцелярию. И снова, наряду с банальными вопросами, задавали такие, ответы на которые означали бы разглашение государственной и военной тайны. Не отвечали.

И здесь им предлагали эмигрировать. При этом давались обещания, что Нетопил получит выгодную должность в авиации, а Петерка — хорошее место по своей профессии. Но они настаивали на своем немедленном возвращении на родину. И не только Нетопил, но и Петерка. Нетопил убедился в этом, когда, воспользовавшись заминкой охраны, услышал через неплотно прикрытую дверь ответы Петерки.

Допросы и уговоры продолжались целый день. Поздно вечером у Нетопила объявился Им.

— Пойдем на вечеринку в американский офицерский клуб. Вместе с Петеркой, — пригласил он.

Клуб был заполнен до отказа офицерами в форме и гражданскими лицами. Было много молодых женщин. Прошли зал с большим баром, возле которого царило оживление. По узкой винтообразной лестнице спустились в нижний этаж. Здесь играл оркестр, танцевали, все было в движении. Пробирались за Имом среди танцующих пар, пока не подошли к одному из боксов. В нем уже сидели две девушки.

— Хелло, парни! — воскликнули они в один голос. «Парни» по приглашению Има присели, а ожидавший заказа официант начал подавать на стол.

— Ну как, не перестал болеть желудок? — спросил Им, потянувшись к Нетопилу с рюмкой.

— Нет, не полегчало, — ответил Нетопил, не притронувшись к своей рюмке.

— Хорошо хоть Петерка здоров, — засмеялся Им. Петерка выпил, не сводя при этом глаз с одной из девушек. От Нетопила не ускользнуло, что он постарался сесть к ней поближе.

— А что нового в Ночном клубе? — нарушила молчание вторая девушка. — Неужели коммунисты закрыли его?

Нетопил задумался. О Ночном клубе он слышал, но никогда там не был. При кратких поездках в Прагу, в большинстве своем на совещания, ему не хватало ни времени, ни денег на посещение подобных заведений.

— Почему это закрыли? — грубовато произнес он.

— А «Верхняя Лада» там еще есть? — продолжала она.

— Есть, — ответил он, хотя на самом деле посещал лишь такие заведения, где официант быстро забирал со стола то, что приносил.

Между тем девушка поведала ему свою сердечную историю о большой любви к известному политику, с которым в 1948 году она ушла на Запад в поисках свободы. А в свободном мире он бросил ее и ушел к другой.

Нетопил слушал в пол-уха; он заметил, как Петерка обнял другую девушку за талию.

— Потанцуем? — спросил Им, когда закончили ужинать. Девушки вскочили, не отстал от них и Петерка. Нетопилу ничего не оставалось, как присоединиться к ним. Девушка танцевала очень старательно, видимо, хотела как можно лучше выполнить задание.

— Пойдемте теперь ко мне, — пригласил Им, когда вернулись к столу. — Здесь слишком много людей.

Девушки сразу же согласились. У Петерки, который так и не убрал руку с талии девушки, загорелись глаза.

— Мы пойдем спать, — ответил Нетопил, хотя ему было страшно обидно, что он выглядит таким сухарем.

На следующий день пришел врач. Внимательно обследовал состояние их здоровья и объявил, что Петерка болен гриппом и будет госпитализирован. Петерка решительно заявил, что вовсе не чувствует никакого недомогания. Но его слова не приняли во внимание, и Нетопил остался один. К нему как бы пропал интерес. Когда ему принесли еду, он снова потребовал, чтобы их обоих немедленно возвратили домой. На это он ответа не получил.

В конце концов его вызвали, чтобы подготовить к возвращению. Но к чувству облегчения и радости примешивалась забота. Что с Петеркой? И когда ранним утром его разбудили и объяснили, что он будет доставлен на границу, он и задал этот вопрос.

— Уже выехал, — ответили ему.

Успокоенный, он сел в автомашину. Искал Петерку в доме пограничной полиции.

— Передан чехословацкой стороне, — сказали ему под смех стоявших здесь журналистов и фотографов. Он и не предполагал, что кто-то может шутить при таких серьезных обстоятельствах, поэтому и улыбался, подходя к пограничной черте.

Но после того как поздоровался с подполковником и услышал от него вопрос, который сам недавно задавал: «Что с Петеркой?», у него мороз пошел по спине. Известие о том, что Петерка попросил политического убежища, поразило его. Всегда спокойный, тихий, Нетопил стал кричать:

— Это невозможно! Петерка политикой вообще не интересовался! Он хотел вернуться домой! Вы поймали его на ту черноволосую девку и теперь удерживаете силой.

— Пан поручик, потрудитесь выбирать слова. Насилие несовместимо со свободой и демократией западного мира, — поучал его один из тех, кто сопровождал до пограничной линии, размахивая перед Нетопилом бумагой с заявлением о политическом убежище за подписью «Петерка». Доказательство было весьма сомнительным, поскольку ни подполковник, ни Нетопил не знали истинной подписи Петерки, а их просьбу выдать бумагу им на руки отвергли.

Подполковник потребовал встречи с Петеркой.

— Я уполномочен сообщить, что пан Петерка не желает встречаться с кем-либо с чехословацкой стороны, — ответил тот, у кого находилась бумага.

— Пока не буду иметь возможности поговорить с Петеркой, не вернусь, — заявил Нетопил. — С ним я прилетел, с ним и обязан возвратиться.

— Мы вас не выгоняем, пан поручик. Ворота западной демократии широко открыты для всех, кто приходит с добрыми намерениями, — прозвучал ответ говоруна с другой стороны.

— К черту вашу демократию! — выразился Нетопил языком, никогда не употребляемым в международных отношениях. Не выдержали нервы.

Подполковник, памятуя о своих обязанностях, вмешался; он отвел Нетопила в сторону и объяснил ему, что спорить и ругаться здесь нет смысла, не стоит устраивать спектакль для людей с фотоаппаратами и кинокамерами. Нетопил обмяк, исчезло боевое настроение, он снова стал спокойным и тихим. Только заплакал. Так он возвратился на родину.

Было бы неправдой утверждать, что поручику Нетопилу в последующие месяцы и даже годы пришлось легко. Нашлось немало людей, которые ему действительно не доверяли. «Кто вы, как это, собственно, произошло?» — спрашивали они, многозначительно усмехаясь. Нашлись и такие, которые не произносили подобных слов, но как черт ладана боялись любого кадрового мероприятия, если оно было связано с Нетопилом. Опорой для поручика были те, кто никогда не терял в него веру. Им он и старался доказать, что они не ошиблись. С их помощью ему удалось постепенно укрепить пошатнувшееся доверие к нему. И капитан в этом имел свою долю участия.

Баллоны "свободы"

Второй месяц военной службы капитана был ознаменован немаловажным событием. Женили генерала. Так это событие в разговорах между собой называли заместители генерала. В действительности все обстояло не так просто.

Началось с того, что в кабинет капитана ввалился командир одной из частей вместе со своим заместителем по политической части. Они желали поговорить с капитаном об одном очень важном деле. Прежде чем сесть, как им предложил капитан, они убедились, что дверь плотно закрыта и их никто не может подслушать. Только после этого командир начал говорить. Генерал недавно отдал приказ о подготовке к передислокации их части из Моравии в Западную Чехию, мотивируя перемещение необходимостью повышения боевой готовности. В связи с этим уже прошли партийное собрание и собрание Союза молодежи, политруки проводили индивидуальную работу. Но вчера кто-то сказал вслух то, что многие боялись высказать:

— В чем, собственно, повысится наша боевая готовность после передислокации? Со своей старой техникой мы ни на что не способны, независимо от того, будем удалены от границы на тридцать или на триста километров.

Люди хотели на конкретный вопрос получить такой же конкретный ответ, и командир с заместителем опасались, что если этого не будет сделано, то вскоре все их усилия убедить людей в значении передислокации будут сведены на нет.

Капитан и сам не знал, что предпринять. Поддакнуть им — значит усомниться в решении, принятом генералом. Предложил пока продолжать подготовку к выполнению приказа, а он за это время проверит все и посоветуется. Они ушли не полностью удовлетворенные, не забыв попросить капитана, чтобы он не предпринимал ничего такого, что позволило бы сделать заключение, что часть сопротивляется выполнению приказа.

Как только за ними закрылись двери, капитан пошел к советскому генералу. Передал ему содержание разговора и с волнением ожидал его ответа.

— Люди говорят правду, — заметил советник.

— А не могли бы вы с генералом?.. — выпалил капитан, обрадовавшись единству взглядов.

— Могу, но это будет неправильно. «Советник» происходит от слова «советовать», а не от слова «вмешиваться». Если бы генерал об этом со мной переговорил раньше, чем подписал приказ, мы могли бы все обстоятельно обсудить и я бы ему открыто высказал свое мнение. Но теперь-то приказ уже отдан! — И, заметив удивление капитана, добавил: — Может быть, вы уже слышали, что при подобных обстоятельствах у нас уже был конфликт с генералом? Это правда. Но то, что вначале может быть правильным, при повторении иногда наносит вред. Вам самим надо откусить от этого кислого яблока. Над тем, что делать, требуется подумать.

Все четыре заместителя генерала сидели в кабинете начальника штаба и думали. Кто-то высказал интересный тезис о том, что все дело в холостяцкой жизни генерала. Если бы он был женат, то лучше понимал бы проблемы, связанные с каждой передислокацией. Нужно его женить. С этим все согласились.

Пять лет спустя капитан старательно пытался вспомнить, кто, собственно, первый высказал полюбившуюся всем мысль. Вспомнить это было весьма важно, но старания оказались напрасными. Это был период, когда в нашем обществе проходила сильная волна критики недостатков, особенно в политической работе, критики в немалой мере справедливой, и плохо было лишь то, что на нее не везде действенно реагировали. Многое из того, что произошло через двенадцать лет, зародилось еще тогда.

Капитана в тот период также остро критиковали. И хотя критика ему не была приятна, он признал, что во многом она справедлива. Но с тем, что в качестве одного из доказательств неправильных методов его политической работы был приведен и пример с генеральской свадьбой, он никогда не смирится. Все было совершенно иначе, чем преподносилось.

Придя к выводу, что надо женить генерала, его заместители стали советоваться, как это осуществить. Проблем возникло несколько. Прежде всего, надо было склонить генерала к женитьбе. Ожидали решительного отпора. Другой проблемой было найти ему подходящую невесту. Ясно представляли, что это должна быть немолодая женщина, лучше вдова со взрослыми детьми, способная создать генералу домашнюю идиллию. Долго спорили, где ее искать, но так ни на чем и не остановились.

— Вдову всегда найдем, — заключил спор начальник штаба. — Самое главное — генерала к свадьбе морально подготовить.

Возникла еще проблема. Никому, по понятным соображениям, не хотелось вести разговор с генералом.

— Как только кто-либо начнет говорить об этом, генерал его тут же выгонит, — выразил мысль остальных один из заместителей и ясно дал понять, что он не хотел бы оказаться в такой ситуации. Решение скоро нашлось. Едва капитан куда-то отошел, остальные быстро сошлись на том, что именно он является подходящей кандидатурой. И когда капитан вернулся, ему пришлось согласиться с коллективным решением.

— Генерал тебя, как политрука, все же не так быстро выгонит, как нас, — убеждали они его.

Отправился к генералу. Но прежде узнал у адъютанта, не мучает ли сегодня генерала астма, а когда выяснил, что генералу легче, постучал и вошел в кабинет. Щекотливый вопрос затронул в самой сжатой форме, опасаясь, как бы его не удалили раньше, чем он успеет закончить. Однако генерал слушал очень внимательно и только усмехался. Это нервировало капитана, и, окончив говорить, он с напряжением ожидал, что будет дальше. Но ничего особенного не произошло. Генерал молчал, и с его лица не сходила улыбка.

— Где это ты подхватил такую странную мысль? — нарушил он наконец молчание спокойным, товарищеским тоном. И пока остальные заместители, находившиеся в приемной, удивлялись, что капитан еще не вылетел из кабинета, генерал изливал свою душу.

Он нарисовал капитану картину своей трудовой жизни, неразрывно связанной с развитием чехословацкой военной авиации, с трудовыми успехами и общественными достижениями. Ничего не давалось легко. Надо было много работать и от многого отказываться. Пока был молод, ему казалось, что все сможет и ему никто не нужен. Женщин было много вокруг, но ни одной из них он не подавал надежд. В заботе о нем его мать видела весь смысл своей жизни. Он оставался для нее маленьким беззащитным парнишкой даже тогда, когда время стало уже отсчитывать ему шестой десяток.

Постепенно он стал сознавать, что при всех успехах и важном общественном положении его личная жизнь нестерпимо скудна. Он, у которого за дверями кабинета целыми днями многие люди ожидают возможности с ним переговорить, в личной жизни был одинок. Одинок среди людей. Без семьи, без друзей.

— Так вот, дорогой человек, — сетовал он. — Ведь я не имею никого, кому бы мог довериться, с кем бы мог поговорить и поделиться своими заботами, сомнениями, трудностями. Я уж не раз пытался сдружиться со своими сверстниками. Кончалось это всегда одинаково: у них возникали просьбы об ускорении повышения в звании и продвижении по службе, о переводе и т. д. И с друзьями пришлось расстаться. Жива мать. Но после того как отметила свое восьмидесятилетие, она на глазах дряхлеет. Уже утратила интерес к моей службе и не управляется с той работой, которую ради меня делала всю жизнь. В доме пет порядка, по воскресеньям некому даже сварить мне обед. Начал ходить в ресторан. Под генеральской формой все это выглядит вроде иначе, но надолго ли? Ведь я, Елинек, даже носки заштопать не умею. В последнее время и я начал подумывать о том, что надо бы жениться.

«Быстро найти вдову», — зафиксировал в своей памяти, как важную задачу, капитан. Но вслед за этим стало ясно, что искать не требуется.

— Не была бы против Миладка, — продолжал генерал. — К тому же боюсь, как бы люди не стали плохо судить обо мне.

— Почему они должны поступить так? — спросил капитан.

Генерал смутился:

— Она могла бы быть даже моей внучкой. Вот и боюсь, будет ли такой брак хорошим.

Уже было семь часов. Постучавшись, вошел начальник штаба. У него к генералу был какой-то пустяковый вопрос.

— Выйди, — пробурчал генерал. — И не ходи ко мне со всякой ерундой, когда совещаюсь с политруком по важному делу.

Как только закрылась дверь за начальником штаба, генерал, смущенный, снова вернулся к прерванному разговору:

— Так ты думаешь, я бы мог?

— А почему бы нет?

— А в свидетели пошел бы ко мне? — спросил генерал. Было видно, как он ожил. Начал фантазировать. — Свадьба будет, конечно, очень скромной, ты подчиненным ничего не говори, а то сделают из этого сенсацию. Думаю, что устроим ее через две недели. Ну что? Пойдешь в свидетели? — спросил он еще раз.

— Пойду, с радостью, — ответил капитан.

Едва капитан вышел из генеральского кабинета, как на него набросились сгоравшие от любопытства остальные заместители.

— Я свидетель, — заявил капитан, несколько упавший духом.

Собеседники оказались способными лишь на неуклюжий вопрос:

— Свидетель чего?

— На свадьбе, через две недели.

— Невозможно! — закричали все. — За эти две недели не подыщем вдову.

— И не требуется. У него есть Миладка, — отпарировал капитан и направился в свой кабинет, но заместители не отпустили его, требуя доложить все подробно. Он кратко проинформировал их, так как считал, что не следовало рассказывать им подробности, в которые генерал посвятил лишь его одного.

Через четырнадцать дней состоялась свадьба. Молодой невесте наряд был к лицу. Но когда вошли в ратушу, случилась первая неприятность.

— Пан жених, — обратился к капитану служащий ратуши, — придется вам подождать с часок, мы сегодня немного опаздываем.

Генерал сделал вид, что не понял этого обращения, и даже попытался пошутить по этому поводу.

Ждать пришлось больше часа, и у генерала начался приступ астмы. Хорошо, что генерал предусмотрительно пригласил с собой врача. Это был единственный в мире врач, которому генерал верил. Вера генерала потому имела основания, что подполковник медслужбы никогда не опровергал того диагноза, который сам себе устанавливал генерал, и не выписывал лекарства, которые он называл. Они уединились, и врач сделал инъекцию. Это и позволило генералу во время церемонии вперемежку с кашлем сказать «да».

Но перед этим произошел еще один неприятный случай. При входе в зал бракосочетания сотрудница записывала сведения о свидетеле, в том числе и адрес. Капитан быстро назвал квартал, улицу и номер дома. Но этого оказалось недостаточно.

— Порядковый номер, пожалуйста, — попросила сотрудница.

— Двадцать семь, — повторил капитан.

— Это новый номер, а необходимо указать еще и порядковый, то есть общегородской, — разъяснила она, но капитан лишь недавно переехал и пока не знал такого номера.

— Не знаю, — честно признался он.

— В таком случае вы не можете быть свидетелем. Генерал внимательно слушал. Он заметил, что происходит что-то неладное и капитан был вынужден искать выхода из положения.

— Извините, я вспомнил, — сказал он и назвал первое четырехзначное число, которое пришло ему на ум. Сотрудница записала. После этого капитан жил в тревоге несколько дней, боясь, что обман выяснится и свадьба будет объявлена недействительной.

Последовавшее после обряда застолье ничем не напоминало свадебное веселье. Зная о состоянии здоровья генерала, никто не курил и, к удивлению обслуживающего персонала, не употреблял алкогольных напитков.

Равным образом, как свадьба, не удался и брак. О причинах ходили разные догадки, а кто-то даже дошел до пикантных обстоятельств. Сам генерал никогда этого в разговоре не касался, а капитан считал неделикатным проявлять интерес.

— Итак, я утратил свободу, — сказал генерал капитану, когда после свадьбы и краткого отпуска вышел на работу. Но, если послушать врагов Чехословакии, он глубоко ошибался. Не только он, но и все остальные граждане этого государства уже три года «никакой свободы не имеют». Так с февраля 1948 года твердили на Западе. А поскольку все честные люди у нас этого обстоятельства не замечали, то там было решено настойчиво им об этом напоминать. И днем и ночью. Стали регулярно проводиться так называемые «баллоновые операции», субсидируемые империалистами, при активном участии изменников, бежавших на Запад как в мае 1945 года, так и в феврале 1948 года.

Все было организовано довольно примитивно. Для этой цели применялся баллон длиною около пяти метров, под которым приспосабливалась корзина, а в ней находились листовки. Содержание последних было еще более примитивным. Например, в них можно было прочесть, что у нас голод. Листовки такого сорта рабочие с насмешками читали в приграничных лесах во время обильной трапезы. Само собой разумеется, в листовках не было недостатка в восхвалении жизни по ту сторону «железного занавеса». Другие листовки изображали социализм как общую большую казарму с людьми, унифицированными как по одежде, так и по убеждениям. Некоторые даже сообщали, что на нас разгневался бог, и те, кто поддерживает режим, уже не могут приобщиться к небесным сладостям. Характерной чертой всех листовок была ненависть. Ненависть к коммунистической партии и Советскому Союзу, ненависть ко всему и всем, кто лишил бывших крупных хозяев нетрудовых барышей, а также глубокое презрение к трудящимся.

— Негодяи! — заявил генерал, когда ему доставили один из захваченных баллонов. — Ведь разобьется кто-нибудь, столкнувшись с ним. — Он отдал приказ, предупреждающий об опасности, которая грозит летчикам при ударе о баллон. (Думали, что генерал преувеличивает, но позднее, к сожалению, это предупреждение оказалось справедливым.) Содержание листовок генерала не интересовало. — Зачем я должен портить глаза, читая эту мерзость? — сказал он и брезгливо отодвинул листовки.

Но операции не ограничились только листовками. Были выпущены баллоны с фотоаппаратурой, производившей разведывательные снимки нашей территории. Радиопередачи «Свободной Европы» призывали наших людей при нахождении камеры вытащить отснятую пленку и обеспечить ее возвращение в Западную Германию. Однако через какое-то время от этой формы шпионажа им пришлось отказаться, так как пленку почти никогда не возвращали.

Тогда нарушение нашего воздушного пространства не было редкостью. Летали, когда хотели, углубляясь в нашу территорию на десять, тридцать, пятьдесят и больше километров. Самое большое, что могли сделать наши безоружные летчики — это погрозить нарушителям кулаком. Настроение летчиков от этого было, естественно, неважным.

«Почему мы такие добрые? Стараемся, живем в тяжелых условиях, семей почти не видим, а что толку? Провоцируют, издеваются над нами, а мы им даже по зубам дать не можем».

Особенно тяжело было политическим работникам. Борясь с пессимистическими настроениями летного состава, им приходилось объяснять, что наши повседневные дела имеют огромное значение — это составная часть строительства новой авиации, действительно современной, которая будет иметь неограниченные возможности, чтобы наказать каждого нарушителя. Люди слушали, верили, но настроение их не улучшалось.

Однажды утром в комнате дежурного офицера капитан увидел группу военнослужащих, и среди них командира одной из частей соединения, политрука и членов партийного комитета. Люди прибыли в соответствии с решением партийного собрания для разговора с генералом. Капитан попытался выяснить, в чем дело, но офицеры не изъявили желания заниматься разговорами в комнате дежурного.

В кабинете генерала командир части от имени делегации заявил:

— Хотим ликвидировать баллоны. Расстреливать, — добавил он для ясности. — Вчера такое решение было принято на партийном собрании, и нам было предложено обсудить это с вами.

Генерал беспокойно заморгал.

— Поймите, — сказал он командиру части, — пока этим соединением командую я, ни одна организация, даже партийная, не будет мне предписывать, что делать. Запомните это.

— Мы вам ничего не предписываем, — смело ответил политрук части. — Мы пришли, чтобы доложить решение партийной организации.

— А ты помолчи, — осадил его генерал. — Совсем недавно по недисциплинированности испортили самолет. Если бы как следует выполнял свои обязанности, этого бы не случилось. А наставлять меня есть кому и без вас.

Спор начал принимать нежелательное направление. Капитан увидел, как начальник штаба незаметно выскользнул из кабинета. Вскоре появился советский генерал.

— Пришли с предложением, — иронически объяснил советнику обстановку наш генерал.

— Это неплохо, когда подчиненные проявляют ценную инициативу, — улыбнулся советник, как бы не поняв иронии.

— Хотят расстреливать баллоны, — продолжал генерал.

— Как вы это себе представляете? — спросил советник командира части. Тот подробно изложил разработанную методику ликвидации баллонов. Атмосфера в кабинете несколько разрядилась. Начали обсуждать предложение с профессиональной точки зрения. Генерал кое-что поправил, что-то отверг как неверное, а кое-где внес и свои дополнения.

— Вот так надо делать, — заключил он уже спокойным тоном. Но затем вдруг объявил, что сам он против. — К чему полезному это приведет? — спросил он, обращаясь ко всем, но глядя прежде всего на советника. — Ну хорошо, будем расстреливать баллоны над пограничными лесами. Тем самым нарушим летную подготовку, оторвем от занятий многих людей.

— Мы думаем, — отозвался снова политрук части, — не отвлекать людей без особой нужды. Главное — не хотим больше быть пассивными наблюдателями той гадости, которую творят в воздухе противники, — закончил политрук, ожидая, что генерал опять его одернет.

— Знаю я вас, — сказал генерал, но уже значительно мягче. — Устроите вокруг этого ажиотаж, ослабите дисциплину, да еще кто-нибудь разобьется. — Потом, однако, решился. — Запомните, — обратился он к командиру части и политруку, — если при этом не будет порядка, я вас так зажму, что почернеете.

Начальник штаба соединения положил перед генералом проект соответствующего приказа, который уже успел подготовить. Генерал молча подписал.

Когда представители части ушли, генерал вопросительно посмотрел на оставшихся в кабинете.

— Хорошее решение, — успокоил его советник. — Самое худшее чувство, которое может иметь человек, это чувство беспомощности.

Генерал покраснел, как девушка, и заседание на этом закончилось.

Свою до сих пор не использованную энергию воинская часть направила против баллонов. Их расстреливали. Но этого показалось мало, их начали сбивать пропеллерами и крыльями. Узнав об этом, генерал страшно бушевал. Он выехал в части, чтобы навести там порядок.

— Влил им моральный дух, — заявил он, когда вернулся.

«Моральный дух у них и без вливания высок», — подумал про себя капитан.

Ликвидация баллонов успешно продолжалась уже в организованном порядке. Расстреляли их достаточно. Некоторые баллоны летели на большой высоте, недоступной для самолетов, и не всегда удавалось преградить им путь в глубь страны. Имелись и трагические последствия. Рейсовый самолет гражданской авиалинии столкнулся с одним из таких баллонов. Произошла катастрофа с человеческими жертвами. Общественность была возбуждена. Но тех, на Западе, это событие не усмирило. Разве им была дорога жизнь нескольких людей, тем более если они из коммунистической Чехословакии?!

В тени гуманности

Надпоручик Пехарек и поручик Штястны проводили опыление. Сегодня на таких пилотов не оглянется даже паренек из начальной школы, а в то время это была значительная помощь военной авиации рождающемуся социалистическому земледелию.

«Еще несколько лет назад эти трофейные фашистские самолеты сеяли смерть. Теперь они несут не бомбы, а жизнь», — думал во время полета поручик Штястны. Недаром в части его называли философом и поэтом.

— Ты что, с ума сошел? — услышал он вдруг голос командира. Повернув голову, понял, что вопрос относится не к нему, а к солдату Земану. Тот был третьим членом экипажа и имел важную задачу, которую обычно выполняли два человека. Он высыпал содержимое мешков в специальную воронку и обслуживал распыляющее устройство. Однако сейчас Земан находился не у своих мешков. Он стоял в кабине пилота, судорожно сжимая шею Пехарека. Поручик не сразу понял, что происходит.

— Возьми курс на Западную Германию! — услышал он хрипловатый голос Земана.

Обоим офицерам вначале показалось, что это неудачная шутка Земана.

— Хочешь сделать круг над дядей? — спросил командир. В части знали, что дядя Земана, выселенный немец, имеет на Западе усадьбу. В последнее время от него часто приходили письма племяннику. Дядя предлагал ему набраться решимости и перейти на Запад, где процветают свобода и гуманность. Видимо, ему требовалась дешевая рабочая сила.

— Закрой рот и возьми курс! — снова послышался голос Земана, и одновременно раздался болезненный вскрик. Пехарек попытался встать, но тут же почувствовал укол за ухом и, проведя там рукой, увидел на пальцах кровь.

— Не двигайся! — крикнул Земан, подкрепив слова новым уколом в шею. — Ты слышал? Возьми курс!

При перемене курса самолет сильно тряхнуло. Взгляды офицеров встретились, и поручик увидел, как командир подмигнул ему. Он понял это как приказ к действию.

Штястны с минуту посидел, набирая дыхание, затем быстро, как только позволяла теснота в самолете, встал и тут же получил несколько ножевых ударов в лицо и голову. Он понимал, что не должен снова садиться. Если сядет, ему придет конец. Он опять повернулся лицом к нападающему. Кровь застилала глаза. Он видел противника как в тумане. Земан отступил на шаг. Но именно этот шаг поручик и использовал для прыжка. Всей своей массой навалился он на Земана и начал его бить. Сопротивление Земана ослабло, а затем он потерял сознание. Но и самому поручику было ненамного легче. Раны жгли, поднялась тошнота и сильная рвота.

Командир нашел подходящее место и совершил вынужденную посадку. Приземление было резким. Штястны ко всему еще ударился головой.

— Смотри за ним, — услышал он как бы издалека и увидел, как Пехарек тяжело выходит из самолета. «А где нож?» — подумал поручик. Ползая на четвереньках, нашел нож. Окровавленный черенок неприятно лип к пальцам. Собрав последние силы, взобрался на мешки с порошком. Сидел, ощупывая себя и упорно пытаясь вести борьбу с обморочным состоянием. Земан у его ног постепенно приходил в сознание, но даже не пытался подняться.

Вскоре, поглядев в окошко самолета, поручик увидел два автомобиля. Путь к самолету им преградил ручей, и они остановились на значительном расстоянии. Несколько служащих службы госбезопасности перешли его по колено в воде. Штястны выбрался из самолета, чтобы пойти им навстречу, а главное, очень хотелось подышать свежим воздухом.

— Он лежит в самолете, — сказал поручик подошедшим и тяжело опустился на холодную землю.

— Мертв, — услышал он через несколько минут чей-то голос. — Навалился шеей на нож.

— Это невозможно, — вяло произнес поручик и поднял руку, к которой прилип окровавленный нож.

— Видимо, у него был еще один. Ты напрасно оставил его без присмотра.

Вероятно, Земан, готовясь к угону самолета, запасся холодным оружием.

Когда через несколько дней, проведенных в госпитале, надпоручик Пехарек и поручик Штястны снова приступили к службе, их вызвал к себе генерал.

Генерал наложил на обоих взыскания, но все-таки наградил именными часами. Пехарек, как командир звена, получил взыскание за отсутствие порядка, а Штястны — за ошибки, которые не позволили захватить Земана живым. Награды оба были удостоены за проявленную самоотверженность. Правда, часы они не носили. Неохотно вспоминали о происшествии и обо всем, что было с ним связано.

На совещании командного состава соединения еще раз было обсуждено морально-политическое состояние личного состава. Все приходили к заключению, что главной проблемой является воспитание воинов, проходящих действительную службу. Такого же мнения был и генерал. Но капитан не был полностью уверен в справедливости этого вывода, который казался ему слишком формальным. Последующие дни подтвердили, что капитан был прав: и среди офицеров нашлись нарушители дисциплины, а двое даже стали изменниками.

Генерал уже несколько раз перечитывал сообщение о чрезвычайном происшествии, крутил головой и в задумчивости тер подбородок. Аналогичным образом отнеслись к сообщению и его заместители, в том числе и капитан. Командир одной из воинских частей писал о случае, происшедшем с надпоручиком Урбаном. Опытный летчик выполнял полетное задание на трофейном самолете. Выполнив задание, нормально посадил самолет на основном аэродроме. Когда он вышел из самолета, на его голове заметили значительную царапину. «Что произошло с вами?» — спросили его. Надпоручик удивленно посмотрел вокруг. «На голове», — пояснили ему. Он коснулся рукой головы, попросил зеркало и ужаснулся.

Его отвезли на медпункт. Внимательно осмотрели самолет. Самолет оказался в полной исправности. Даже через несколько дней надпоручик так и не мог объяснить» как получил это ранение. Разбирали с ним каждую в отдельности фазу полета, интересовались каждой подробностью. Ничего. Загадка не была разрешена.

Загадка может быть приятной, когда человек сидит в удобном кресле кинотеатра и с напряженным вниманием следит за распутыванием интриги. И она вовсе не приятна для того, кто находится высоко над землей. Там она вообще нежелательна. Поэтому генерал настойчиво заботился о том, чтобы каждое летное происшествие было как можно быстрее расследовано, выяснены его причины и личный состав соединения ознакомлен с результатами следствия. Это оправдывало себя: была предупреждена не одна авария и катастрофа.

Теперь генерал был весьма обеспокоен тем, что так долго не удается раскрыть загадку. Советовался с разными специалистами, дошло и до врачей.

«Может, мы и могли бы объяснить этот случай, но для этого надпоручику следует побыть у нас подольше», — заявили они.

Генерал согласился.

Летчика поместили в военный госпиталь, и врачи обследовали его. Прошло еще несколько дней.

Беспокойство генерала росло. И вдруг его осенила мысль: «Раз появилась загадка, то как бы здесь не была замешана женщина». Он начал немедленно действовать. Поехал к надпоручику и предложил ему поговорить с глазу на глаз. Тот не слишком охотно, но согласился.

Оставшись с надпоручиком в уединенном месте, генерал без обиняков заявил:

— Кончим с забавой. Собирай вещи и отправляйся на базу.

Надпоручик отреагировал на эти слова самым неожиданным образом. Было видно, что он глубоко взволнован, глаза его застлали слезы, он чуть не бросился обнимать генерала.

— Благодарю, товарищ генерал! — наконец произнес он. — Не могу я эти процедуры выдержать. От них с ума сойдешь.

Генерал понял, что наступила удобная минута.

— Так расскажи, что же произошло все-таки? — спросил он.

— Если вы разрешите, товарищ генерал, я бы лучше на базе, в подходящей обстановке… — колебался надпоручик.

Генерал разрешил. Правда, пришлось преодолеть определенную трудность. На базе не оказалось уединенного места. Но авторитет генерала сыграл свою роль и здесь.

Теперь они сидели вдвоем на нарах, и надпоручик рассказывал. Предвидение генерала подтвердилось в полной мере. Действительно, была девушка, студентка Ивета. Вместе с другими студентами сельскохозяйственной школы она находилась на весенних полевых работах недалеко от гарнизона, в котором служил надпоручик. Он обещал ей, что будет приезжать, но это удавалось не так часто, как он желал. Служба, собрания, участие в вечернем увольнении солдат — на другое времени не оставалось. Тогда он решил поздороваться с ней хотя бы с воздуха. При выполнении полетного задания немного отклонился и летал над полем, где работали девчата. «Она меня обязательно узнает», — решил он и опустился на высоту одноэтажного дома. Вдруг почувствовал удар. Зацепил крылом о дерево. «Плохо дело», — подумал он и постарался справиться с управлением самолета. С трудом это ему удалось.

Настроение испортилось, когда почувствовал, что скоро грянет гром. Он ведь знал, что генерал решительно наказывал за самовольное оставление зоны, определенной для полетного задания, расценивая это как верх недисциплинированности. Наказывал вплоть до отстранения от полетов.

Что же делать? И надпоручик принял дерзкое решение — отремонтировать самолет. Среди его друзей были хорошие механики, а трофейных самолетов в части хватало. Выбрали такое время, чтобы им никто не мог помешать, и, воспользовавшись недостатками в постановке учета техники, быстро отремонтировали самолет. Но царапину на голове замаскировать не удалось. Надпоручик решил сделать вид, что даже и не знает о царапине.

В течение всего рассказа надпоручик смотрел в землю и только теперь поднял глаза. Выражение лица его было крайне напряженным.

— Ладно, отпускаю тебе грехи, — произнес генерал. Надпоручик еле сдержал себя, чтобы не поблагодарить. То, чего он так боялся, от чего захватывало дыхание, уже позади.

— Товарищ генерал, полеты для меня стали смыслом всей жизни, — сказал генералу надпоручик, и вдруг у него непроизвольно вырвалось: — Лишить меня этого было бы не гуманно.

— Я тебе покажу гуманность, почернеешь, — резко ответил генерал и отошел.

Однако нашлись и так называемые «гуманисты».

Поручиков Вагнера и Ведрала привели в авиацию своеобразные представления о жизни летчика. Много денег, мало обязанностей, доброжелательное отношение на каждом шагу. Вокруг девушки… Широкие возможности выпить. Кое-что они действительно получили. В девчатах недостатка не было. Много пить, правда, не приходилось, так как денег часто не хватало. Хуже всего, что от них требовали работы. Особенно после февраля, когда к офицерам авиации предъявили больше требовательности.

«Мы гуманисты и не переносим диктатуру!» — выкрикивали они на тайных вечеринках «золотой» молодежи.

Их старались убедить. Предупреждали, что, если они будут так вести себя и дальше, плохо кончат. Ничего не помогало, даже взыскания. Когда оба сообща совершили грубое нарушение летной дисциплины, то были подвергнуты аресту.

«Смерть коммунистам!» — провозглашали они потом на тех же вечеринках.

Их представили к отчислению из армии, запретили летать. Пока ожидалось их назначение на какие-то административные должности, оба поручика стали хорошо оплачиваемыми бездельниками. В части они были редкими гостями, хотя там им можно было подыскать какую-нибудь работу.

Вагнер с Ведралом между тем имели иную заботу. С необычной для них энергией и пылом они разрабатывали свой план обеспечения пути к «гуманности». Само собой разумеется, воздушного пути.

Когда рано утром они пришли на аэродром, люди не особенно удивились. Ранний приход техников и летчиков в зависимости от задач, которые выполняла часть, был обычным явлением, а о положении этих двоих знали лишь немногие. Размахивая удостоверениями личности, добрались прямо к ангару.

— Стой! — окликнул часовой.

— Не дури, Маха, ты что, нас не знаешь? — спросили они и пошли прямо к нему. Парень растерялся. Не стрелять же ему в знакомых офицеров. Оба остановились около часового. В то время как Вагнер расспрашивал, не был ли тут дежурный, Ведрал вытащил из-под плаща толстый железный прут и ударил часового. Даже не вскрикнув, парень свалился на бетон.

Тревога была объявлена лишь в ту минуту, когда самолет оторвался от земли. До границы было не так уж далеко.

Когда генерала разбудили и доложили об угоне самолета, первым и единственным его вопросом был вопрос о состоянии здоровья часового.

— С ним плохо, — был ответ.

— Направьте врача части в больницу и через каждые два часа докладывайте мне, — приказал генерал и повесил трубку. — Если не выживет, это наша вина, — сказал он часом позже капитану в своем кабинете. — Занимаемся двумя негодяями, а парня в тяжелом состоянии оставили без внимания.

«Они избрали свободу, демократию и гуманность» — такими заголовками славила капиталистическая печать Вагнера и Ведрала.

«Героизм помог им уйти из коммунистического пекла» — такими подписями сопровождали их фотографии некоторые газеты.

«Приверженность к гуманизму принесла свои плоды», — изрекал какой-то борзописец.

А часовому она принесла тяжелое ранение.

Хотя генерал старался выглядеть спокойно и демонстративно давал понять, что его не интересует судьба двух перебежчиков, их действия привели его в ужас.

Современные самолеты-истребители советского производства были подготовлены к передаче чехословацкой военной авиации. О них много говорилось, и они оказались в центре внимания друзей и врагов. Заполучить такой самолет, о высоких качествах которого говорили специалисты во многих странах, стало заветным желанием многих на Западе. Обещания невероятных вознаграждений и роскошной жизни летчику, который первым приземлится в этом самолете на каком-либо из аэродромов «свободного мира», на советских летчиков, естественно, воздействия не имели. А вдруг подействуют в Чехословакии?

— Вот я все думаю, не могут ли у нас появиться другие вагнеры и ведралы? — доверительно поделился с капитаном своими заботами генерал.

— Мы должны доверять людям, — ответил капитан, хотя сам понимал, что все далеко не так просто.

Человек — не лошадь

— На пилоте, Елинек, держится авиация. Остальные должны обслуживать летчика так, как он желает, как он требует. Разговоры, что каждый важен, придуманы бюрократами в теплых кабинетах. Если послать таких в воздух, да еще в сложных погодных условиях, они бы обделались. Пока соединением командую я, ты в эту демагогию втягиваться не будешь! — поучал генерал.

Такой же однозначной была и генеральская практика. Кроме задач летчиков он более или менее интересовался лишь работой техников и механиков. Работников тыла он просто недооценивал, но особый зуб имел на врачей и сотрудников метеорологической службы. Это проявлялось при любых обстоятельствах, и люди на это реагировали по-разному. Некоторые приняли точку зрения генерала к сведению и старались избегать встреч с ним. Другие так легко не сдавались. На партийных собраниях подчеркивали важность всякой работы в войсках и выступали с робкой критикой сложившегося положения. Мучительнее всего переживали презрительное отношение генерала врачи. Однажды эти напряженные взаимоотношения вылились в эпизод с лошадью.

В армии на состояние здоровья военнослужащих стали обращать особое внимание. Был введен профилактический медицинский осмотр. Военнослужащие периодически должны были проходить диспансеризацию, в случае необходимости назначалось лечение.

Однако в авиационном соединении профилактические осмотры не получили распространения. Для летчиков система медицинских осмотров действовала исстари и проводилась основательно, в установленные сроки, но на остальной личный состав соединения эти мероприятия не распространялись, да они его и не интересовали.

У работников тыла, которые находились в постоянных хлопотах, чтобы в сложных условиях, при общем недостатке некоторых жизненных средств, доставать необходимое, абсолютно не хватало времени на осмотры. Некоторые военнослужащие просто побаивались медицинского осмотра, а кое-кто из старших офицеров, руководствуясь поговоркой: «Кто много спрашивает, тот много знает», вообще не хотел, чтобы у них было найдено какое-то заболевание, что снизило бы оценку их здоровья, на основе чего им могли бы предложить другую работу. Поэтому к медосмотрам и они относились отрицательно.

Из-за этого врачи соединения и были несчастными. Вышестоящие органы здравоохранения требовали от них разных статистических сведений, призывали к соревнованию за стопроцентный охват личного состава медицинскими осмотрами. Врачи мучительно сидели над формами сводок, напоминающими ноты для игры на барабане. Более предприимчивые из них бродили по кабинетам, приезжали на аэродромы, чтобы захватить людей врасплох и направить на осмотр, однако не каждый врач имел такие возможности, поэтому в большинстве своем они только убеждали и агитировали. Усталые, приходили они к политрукам, просили о помощи. Политруки понимали их заботы, старались, как правило, оказать им поддержку, но результат оказывался равным нулю. Отношение генерала к врачам было широко известно, оно и имело влияние на подчиненных.

Старший врач майор Дуфек решился на радикальную меру, чтобы улучшить положение. Как-то на собрании партийного актива соединения он попросил слова и заговорил об основных принципах социалистического здравоохранения. На примерах и цифрах показал, что было достигнуто за последние годы в охране здоровья людей, подчеркнул значение профилактических медицинских осмотров и в заключение констатировал, что в авиационном соединении не проявляется к этому интерес потому, что само командование и его руководящие органы относятся к медицине пренебрежительно.

— Выгони его из зала, — шепнул генерал рядом сидящему капитану, который председательствовал на собрании актива.

— Не могу, товарищ генерал, — осмелился возразить капитан. — Мы на партийном активе, к тому же он говорит правду.

— Хороша партийная основа, — сказал генерал. — Подрывает мой авторитет. — И вдруг энергично добавил: — Дай мне слово.

«Привет, — подумал капитан. Он понимал, что немедленное выступление генерала было бы нежелательным. — Чем позже, тем лучше», — решил он и объявил перерыв. Но бесконечно оттягивать было невозможно, и пришлось предоставить слово генералу.

— Товарищ майор нам тут прекрасно нарисовал, как в социалистическом государстве заботятся о здоровье людей, — начал генерал, уже значительно успокоившись. — Мы это, собственно, знаем и без него, но послушали, чтобы доставить ему удовольствие… Он сказал, что я якобы недооцениваю медицинские осмотры. Это не так. Наоборот, я считаю их важным делом. Особенно для лошадей. Бедный конь, если у него что-то заболит, не может об этом сказать. Поэтому необходимо его периодически осматривать. Человек же в отличие от лошади, достигнув определенного возраста, уже умеет говорить. Он сам придет к доктору и скажет, что у него колики в животе. Что же касается летчиков, то тут совершенно другое дело. Но об этом здесь не было речи.

После выступления, когда генерал шел к своему месту, в зале начался шум. Капитану пришлось приложить немало усилий, чтобы побыстрее закончить собрание.

Врачи снова шли жаловаться на генерала; доставалось и капитану за недостаточно принципиальное поведение.

Каждый пионер уже определенно скажет, что авиация не могла бы действовать без метеорологической службы. Эта служба в соединении была налажена неплохо. Работники метеослужбы были энтузиастами своего дела. Их ничто не могло привести в смятение: ни огромные трудности в прогнозе погоды в целом на территории республики, ни пренебрежительное отношение других к их работе.

Зато капитана Елинека их труд просто притягивал. Как только находилась хоть одна свободная минута, он шел к месту их работы, чтобы вникнуть в тайны метеорологии. Его привлекал энтузиазм, с которым эти в большинстве своем молодые люди строили дальнейшие планы развития своей науки. Его даже не останавливало то, что чем больше он вникал в их работу, тем запутаннее становилась для него метеорология.

Наибольшую трудность доставляло метеорологам соединения требование генерала, чтобы ему каждое утро докладывали прогноз погодных условий на предстоящий день. По существу, такой прогноз генералу не был нужен, поскольку разрешение на полеты давал не он, а командиры частей на основе сводок своих метеорологов. Генерал лишь по старой традиции придерживался этой привычки; традиционно проходил и сам доклад.

— Какой прогноз? — спрашивал генерал метеоролога. Тот раскладывал перед генералом карту погоды и начинал:

— Из Скандинавии надвигается волна высокого давления, часть ее захватит центральную Европу. Область низкого давления идет с Азорских островов в направлении на северо-восток…

Примерно на этом месте генерал постоянно грубо перебивал метеоролога:

— Меня не интересует, как там в Скандинавии и на Азорских островах. Хочу знать, как у нас.

— Есть, товарищ генерал, — традиционно отвечал метеоролог и снова начинал: — Из Скандинавии надвигается волна высокого давления, часть ее…

— О боже, я же спрашиваю, какая будет сегодня погода в Чехословакии? — снова прерывал его генерал.

— Принимая во внимание движение волны высокого давления из Скандинавии, можно сделать вывод…

— Куплю лягушку и заменю вас, — заключал обычно генерал на этой фазе доклада. — Так как же будет сегодня?

— Ясно, — докладывал метеоролог один из трех приемлемых для генерала вариантов.

Следует заметить, что такие варианты прогноза, как «ясно», «переменно» или «дождь» — почти всегда подтверждались. А если и не подтверждались, то это вообще не имело значения потому, что генерал забывал о прогнозе в тот самый момент, когда за метеорологом закрывалась дверь.

Метеорологи со временем разгадали это и перестали готовиться к своим сообщениям у генерала. А когда их вызывали к нему, они выдавали за прогноз то, что видели из окна. Генерал был спокоен, и в последующем до неприятных диалогов дело не доходило.

Рассказывали, что один из молодых метеорологов, посланный к генералу для доклада о прогнозе погоды, упустил из виду, что на дворе декабрь, и сообщил, что во второй половине дня будет 28 градусов выше нуля, а генерал на это даже и внимания не обратил. Правда, в вероятность такого эпизода верить было трудно.

Благодаря большому вниманию старших метеорологов соединения к своим подчиненным, последние старались поддерживать высокий уровень службы, и капитан в течение нескольких лет совместной работы с ними не сталкивался ни с одним случаем, когда бы по их вине произошло какое-нибудь чрезвычайное летное происшествие.

В соединении шла подготовка к приему военнообязанных запаса. Человек, не знакомый с обстановкой, мог бы удивиться, почему происходит столько шуму из-за нескольких парней. Однако искушенные командиры знали дело.

В качестве военнообязанных запаса в казармы с сознанием собственного достоинства приходили представители победившего рабочего класса. Это были зрелые люди, значительно отличавшиеся от испуганных новичков. Они на несколько недель отрывались от своих машин и станков, от своих партийных и профсоюзных обязанностей на заводе и шли в армию не отдыхать, а настойчиво трудиться.

Присматриваясь к жизни воинов, к заботе о них, они были в состоянии точно отличить недостатки, порождаемые объективными причинами, от тех, за которыми скрывались безделье, безответственность, бюрократизм. В первом случае они, как правило, ограничивались молчанием и только в свободное время старались облегчить обстановку: строили, ремонтировали. Во втором случае устраивали шум, будучи не в силах молчать о таких недостатках. Жаловались, открыто критиковали, возмущались, особенно когда выяснилось, что время их военного обучения не используется так, чтобы дать им больше знаний, лучше подготовить к защите родины. Узнать кое-что и как-нибудь не входило в их правила. Они не признавали того старого принципа, согласно которому на военной службе либо получай, что дают, либо жди. Офицерам приходилось вести большую подготовку, прилагать много усилий к тому, чтобы заранее спланировать каждый час их предстоящего обучения.

В подразделения службы связи должно было прибыть несколько сот военнообязанных запаса, в большинстве своем специалисты. Генерал принял решение специально проверить подготовку к их приему. Приехал неожиданно. Проверил планы обучения, осмотрел место размещения запасников, был удовлетворен тем, что все оказалось в порядке. Затем более внимательно поинтересовался простынями и одеялами. Оказалось, что одеяла не отличаются чистотой, а дыры в них зашиты небрежно. Генерал вызвал интенданта подполковника Слука.

— Почему не выполнен мой приказ выдать всем прибывающим новые простыни и одеяла? — громко и не очень приветливо спросил генерал. Он знал, что на складах постельных принадлежностей достаточно.

— Заявку я уже подал, товарищ генерал, но пока ничего не получил, — самоуверенно заявил подполковник. — Могу вам показать.

— Почему вы поступили так? — спросил генерал, и его «выканье» не предвещало подполковнику ничего хорошего.

— Я настойчиво напоминал, товарищ генерал, также и письменно, имею на этот счет документы. — Самоуверенность еще не оставила подполковника.

— А как далеко до склада? — задал генерал новый вопрос.

— Четыре километра, товарищ генерал, — прозвучал ответ, уже менее уверенным тоном.

— Почему не заехали и не забрали лично? — спросил генерал и, даже не выслушав ответа подполковника о том, что автомашина, выделенная для нужд тыла, неисправна, начал действовать. Потребовал, чтобы подполковник показал свой кабинет. Это оказалась уютно обставленная комната, где значительное место занимал шикарный диван.

— Вынести все в коридор, — приказал генерал, брезгливо указав на мебель. — Принести постель, предназначенную для военнообязанного запаса, но без простыни и одеяла.

Два солдата в рекордный срок принесли и установили кровать. Генерал предложил подполковнику показать ему те две упомянутые бумаги — заявку на постельные принадлежности и напоминание. Подполковник, взволнованный загадочными действиями генерала, несколько успокоился. Да, бумаги, документы. Им нужно верить. Армия без бумаг вряд ли могла бы существовать. С выражением надежды на лице подполковник подал бумаги. Но генерал, даже не взглянув в них, заявил приказным тоном:

— Товарищ подполковник, с нынешнего дня запрещаю вам спать дома. Будете спать в кабинете, на этой кровати, до того времени, пока прибывшие из запаса не получат новые постельные принадлежности. Бумагу-заявку можете использовать как простыню, а напоминание — в качестве одеяла. — И вышел. Но через несколько секунд возвратился: — Предлагаю выполнять приказ точно: заявку вместо простыни, а не наоборот.

Едва автомашина генерала покинула городок, как в кабинете капитана зазвонил телефон. Звонил политрук из части связи. Скороговоркой рассказал капитану о случившемся и попросил совета.

— Подполковник — старый бюрократ, — сообщил он доверительно, — но что касается наказания, то генерал перегнул.

— Возьми грузчиков и поезжай на склад, посоветовал капитан. — К вечеру, возможно, уже все будет в порядке.

— Это мысль, — согласился политрук и повесил трубку.

Однако на складе никого не оказалось. Постельные принадлежности привезли на следующий день, и подполковник провел в кабинете лишь одну ночь, имея заявку в качестве простыни и прикрываясь напоминанием — в точности, как приказал генерал.

Только одну ночь, но тем не менее подполковника пришлось перевести. В этой части он больше уже не мог работать.

"Домино"

Был прекрасный летний день, когда в штаб соединения поступило сообщение, что Иржи Ружичка, член аэроклуба, на старом, примитивном самолете стартовал с одного аэродрома на другой, не очень отдаленный аэродром, но что с ним стало, неизвестно. Командованию соединения предлагалось принять меры по розыску самолета.

Информировали о случившемся генерала, и тот немедленно отдал приказ обследовать с воздуха опасные пространства, проверить, не приземлился ли самолет на другом аэродроме. Одновременно приказал нескольким самолетам патрулировать в воздухе, чтобы пилот, если он хотел улететь на Запад, не мог бы этого сделать незаметно.

Развития событий долго ждать не пришлось. Один из патрулирующих летчиков передал, что видит пропавший самолет, но вот относительно замысла пилота приземлиться в Западной Германии сказать ничего определенного не может.

— Сблизиться с ним и дать ему указание следовать на ближайший военный аэродром, — приказал генерал.

Пришло сообщение, что Ружичка на указание не реагирует и продолжает лететь своим курсом.

— Предупредить ракетой, — приказал генерал. Но и это не оказало воздействия. Генерал был поставлен перед дилеммой: или отозвать преследователя и дать событиям идти своим чередом, или произнести только одно, но роковое в данном случае слово: «Домино», что на гражданском языке означает «Огонь». Времени для размышления почти не было.

«Отозвать летчика, который преследует, означает открыть путь к перелету и одновременно поддержать взгляды, что наша авиация — ничто, что она не способна выполнить свою задачу по охране воздушного пространства, — размышлял генерал. — Но приказ на открытие огня положил бы конец жизни человека, о котором я ничего не знаю и который, может быть, вообще не является нашим противником, а то, что делает, совершает по недопониманию», — колебался генерал, не предполагая, как он близок к правде.

В телефонной трубке раздалось покашливание, и генерал понял это как явный намек на то, что его решения ждут. Время истекало.

Он произнес то слово вдруг охрипшим голосом, но четко, чтобы не было сомнения в его приказе.

Сказав «Домино», он добавил уже совсем не по-военному: «Стреляйте по крыльям».

— Самолет, пытавшийся перелететь в Западную Германию, подбит, — последовало новое сообщение. Была одновременно точно названа местность, где упал самолет Ружички. Генерал, обхватив голову ладонями, долго сидел неподвижно. Затем вызвал шофера и уехал, никому не сказав ни слова.

На второй день прибыл на работу с опозданием. Оказалось, что он выезжал прямо в западно-чешскую больницу, куда был доставлен Ружичка, и всю ночь терпеливо ожидал заключения врачей. Когда генералу сказали, что ранение у Ружички тяжелое, но вполне излечимое и для этого требуется лишь время, он облегченно вздохнул.

По возвращении сразу же зашел в кабинет капитана, где до этого ни разу не был.

— Ну, какие тут разговоры ходят среди людей? — спросил он еще в дверях.

— Хвалят ваше решение. Расценивают его как начало установления порядка и в воздухе, — искренне ответил капитан.

С этого дня генерал дважды в неделю отсутствовал на работе по полдня. Только ближайшие сотрудники знали, что он ездит к Ружичке в больницу.

Когда генерал впервые переступил порог палаты, где лежал Ружичка, ему было не по себе. Из бинтов на него глядела пара удивленных глаз, в которых можно было прочесть вопрос: зачем пришел и чего хочет. Генерал представился, но это не сняло молчаливого вопроса.

— Я отдал приказ, чтобы вас сбили, — сказал генерал, словно откусив от кислого яблока.

— Тогда вам большое спасибо, — раздалось из-под бинтов.

— Не мог иначе, — произнес генерал и тут же постарался взять себя в руки, чтобы не впасть в извиняющийся тон.

Только во время второго свидания генерал выяснил суть дела. Для Ружички, этого молодого служащего, недовольного своей работой и будничной жизнью, только полеты были радостью. Когда до него дошли слухи, что аэроклубы будут закрыты и полеты запрещены, он решил бежать на Запад.

В больнице Ружичка пролежал долго, а затем предстал перед законом.

— Я доволен, что удалось предотвратить преступление этого парнишки, — говорил позднее генерал, и он говорил правду.

Капитан в душе недолюбливал больницы. Поэтому ему было приятно, что генерал при своих регулярных посещениях Ружички никогда даже не намекнул, что капитан должен его сопровождать. Но авиация и медицина были не слишком далеки друг от друга. За несколько лет совместной работы с генералом капитану не один раз приходилось вместе с ним посещать больницы.

Вероятно, потому, что человек одарен неоценимой особенностью забывать трагическое, жестокое, болезненное, у капитана в памяти крепко сохранилось только посещение надпоручика Кошека.

Надпоручик Кошек был одним из пяти офицеров на борту трофейного немецкого самолета, который совершал учебный полет. В ходе полета отказал мотор, летчик не справился с управлением, и произошла авария с тяжелыми последствиями. Двое были тяжело ранены, двое — легко, а относительно пятого — полная неизвестность. Этим пятым оказался надпоручик Кошек.

Когда сообщение о результатах аварии пришло в штаб соединения, все посчитали его за недоразумение. Ничего не известно о члене экипажа при аварии — такого еще не бывало. Проверка подтвердила, что надпоручик действительно находился на самолете. Еще раз внимательно осмотрели место аварии. Безрезультатно. Генерал отдал приказ направить целую воинскую часть прочесать окрестность в радиусе десяти километров и каждый час докладывать ему. Только на третий день надпоручик был найден в бессознательном состоянии, с сотрясением мозга и сложным повреждением бедренной кости. После падения самолета он постарался отползти от места аварии и позвать кого-то на помощь. Полз довольно долго, а когда почувствовал, что силы его оставляют, залез в кустарник. Там и потерял сознание.

Надпоручика Кошека поместили в небольшую больницу в приграничном местечке. Три врача и несколько монахинь в качестве медицинских сестер окружили его вниманием и заботой. Через некоторое время из больницы сообщили, что надпоручик преодолел кризис и чувствует себя хорошо. Генерал вместе с капитаном поехал к нему.

Приезд генерала в небольшую приграничную больницу был для медицинского персонала важным событием. Главный врач встречал и сердечно приветствовал приехавших у входа. Но когда он докладывал о хорошем состоянии здоровья надпоручика, то можно было заметить его растерянность. Капитан понял, что главврач о чем-то хочет сказать генералу, но никак не может на это решиться.

Перед дверьми палаты, где находился Кошек, главврач, сославшись на неотложную работу, удалился. Генерал с капитаном вошли. То, что они увидели, даже отдаленно не отвечало их предположениям. Надпоручик старался приласкать монашку среднего возраста, которая принесла ему полдник. Было заметно, что отпор монашки не был решительным. Генералу надпоручик представился строго по-уставному, будто и не находился на больничной койке.

Пробыв у надпоручика около часа, посетители собрались уходить.

— Может, тебе что-нибудь нужно? — спросил его генерал.

— Имею большое желание, товарищ генерал, и если бы вы его выполнили, я рассказывал бы об этом своим внукам, — ответил надпоручик и на вопросительный взгляд генерала продолжал: — Очень хотел бы, чтобы вы со мной выпили по маленькой.

— Что?! — удивился генерал.

— Чтобы вы со мной выпили по маленькой, — уже смелее повторил надпоручик. — Незадолго до вашего прихода меня навестил отец. Привез в честь моего спасения от смерти сливовицы. Домашняя, словацкая. Такую вы еще не пили, товарищ генерал. Правда, ее уже стало чуть меньше.

— Я все время переживаю, что у тебя не все в порядке, а ты, оказывается, тут выпиваешь. — До генерала только теперь дошло то, что капитану стало ясно, едва только вошли в палату, и от чего приходил в смущение главный врач.

— А разве в больнице можно пить? — наивно спросил генерал, и по нему было видно, что морально он уже подготовлен нарушить свое обещание не пить, данное своему доктору.

— Нельзя, — согласился надпоручик. — Но здесь, в палате, уже все основательно просматривали и ничего не нашли. — И он победоносно вытянул откуда-то из-под своих гипсовых повязок начатую бутылку со сливовицей. Использовали один стакан, который предназначался для чистки зубов, второй из-под лимонада и горшочек, в котором монашка принесла молоко. Неподходящую жидкость надпоручик слил в сосуд, значение которого могут должным образом оценить только те люди, которые прикованы к постели.

Когда бутылка была выпита, случилось то, чему никто, когда рассказывал капитан, не хотел верить. Генерал достал деньги и сказал:

— Пусть монашка принесет сливовицы.

Капитан возразил, что это неудобно, и предложил свои услуги. В коридоре столкнулся с главным врачом.

— Что там происходит? — спросил врач.

— Выпиваем, — коротко ответил капитан.

— Это явление для нашей больницы совершенно необычное, — заметил главврач.

— Для генерала тоже, — доверительно произнес капитан. Он все же купил в магазине бутылку сливовицы размером поменьше. Поступил правильно, так как с той, домашней, магазинную вообще нельзя было сравнить.

— Без авиации, Елинек, я бы не мог жить. Но вот если с кем-либо из этих озорников что-то случается, это меня страшно долго мучает. Всегда считаю себя виноватым, что-то недоглядел, к чему-то отнесся небрежно, — сказал генерал, когда покидали больницу.

"Авиационный пес"

С той самой минуты, когда капитан вошел в ворота этой воинской части, его не покидало удивление. Часовой у входа строго проверил документы капитана и даже внимательно посмотрел в глаза, а начальник караула представился так, будто его снимали на кинопленку.

«Не спутали ли меня с министром?» — удивился капитан, ожидая дальнейшего развития событий. Услышал стук шагов и, оглянувшись, увидел, что к нему приближается полковник, хотя слово «приближается» не совсем точно соответствовало действиям полковника. Офицер шел строевым шагом, причем таким отрепетированным, какой не часто можно увидеть даже на военных смотрах. Остановился на уставной дистанции по стойке «смирно» и сделал глубокий вдох перед докладом.

— Наверное, какой-то маршал приехал, — услышал между тем капитан чей-то голосок из кучки любопытных мальчишек, собравшихся у ворот. Это еще больше усилило недоумение капитана. А полковник, явно заметив растерянность на его лице, еще раз сделал вдох и голосом уже более тихим, чем намеревался, и даже не совсем по уставу произнес:

— Полковник Патрас, — а потом с оттенком гордости добавил: — Еще называют меня «авиационный пес».

Так капитан впервые столкнулся лицом к лицу с человеком, популярность которого распространилась далеко за пределы соединения. О полковнике рассказывали, что при возвращении солдат из праздничного отпуска он лично отбирал у них бутылки со спиртными напитками, которыми их снабжали иногда заботливые родители. Затем эти бутылки возвращал, когда солдаты устраивали вечеринки, и даже выступал на этих вечеринках как певец и танцор. Одним из первых в армии полковник создал в части специальные комнаты, чтобы приезжающие родственники, невесты и жены могли встретиться со своими милыми и поговорить без помех в уютной обстановке. Но за опоздание из увольнения немедленно наказывал арестом. Ежедневно сам проверял качество приготовления пищи, и плохо приходилось повару, если полковник уличал его в нерадивости. Был лишь единственный случай, когда в его части солдат не получил полностью то, что ему было положено. Тогда полковник поднял такой шум, что об этом случае говорили и спустя много лет.

Полковник умел воодушевить солдат на выполнение задачи, а кто не поддавался — не получал увольнения с базы. Методы его работы не имели ничего общего с тем, что писалось и говорилось о работе с людьми. Много мудрого, человеческого и воинского в лучшем смысле слова смешивалось у него с немалой политической наивностью, поэтому его методы воспитания вызывали значительные споры.

При других обстоятельствах капитан был бы рад этой встрече. Но причина сегодняшнего приезда была деликатной, и это наполняло его тревогой. Шагал за полковником, который вел его в свой кабинет, отмечая его превосходную выправку, белые как молоко волосы и необыкновенную легкость шага. Из личного дела знал, что полковник несколько лет назад отметил свое шестидесятилетие и давно должен был быть на пенсии. Однако генерал не допустил этого, твердо заявив, что авиация не может обойтись без полковника.

Таким образом, полковник стал служить дальше. Функции командира авиационно-технической части выполнял с вдохновением, которому могли позавидовать многие молодые офицеры. Имел два увлечения: строевую подготовку и футбол. Был им верен на протяжении сорока лет своей воинской службы, и уже для другого в его сердце места не нашлось. Остался холостяком. Казарма стала его домом. Подчиненных считал своими детьми.

Молча шли по двору, который отличался идеальной чистотой. Встречавшиеся воины приветствовали своего командира так, словно сдавали экзамен по строевой подготовке.

«Специально для меня», — подумал капитан. Вошли в кабинет полковника, оборудованный очень просто: большой письменный стол, один стул и портреты государственных деятелей, голый паркетный пол.

— Для собраний у нас другая комната, — сообщил полковник, отвечая на удивленный взгляд капитана. — Здесь я командую, а на заседания не остается времени.

Полковник распорядился принести откуда-нибудь второй стул, и по выражению лица солдата, который буквально влетел со стулом в кабинет, капитан понял, что это необычное событие. Сели по разные стороны стола, и капитану ничего не оставалось, как познакомить полковника с целью своего приезда.

— Нуждаемся в одиннадцати футболистах. Будут представлять нашу авиацию.

Капитан не хотел посвящать командира части в подробности. Дело в том, что командование соединения само находилось в затруднительном положении, вызванном пребыванием в Чехословакии футбольной команды одной из дружественных армий, В спортивном мире эта команда считалась знаменитой, а некоторые ее игроки входили в число лучших европейских футболистов. Гости должны были сыграть три матча, два — с армейскими футболистами, а третий — с известным чехословацким футбольным клубом. Первые два матча гости выиграли со значительным перевесом. Третий матч должен был состояться через несколько дней. Однако соперник, тот самый знаменитый клуб, от встречи отказался якобы по техническим причинам. Найти другого соперника было нелегко. И вот тогда-то в вышестоящем штабе родилась мысль, что в связи с приближающимся Днем чехословацкой авиации против иностранной команды должны выступить футболисты от авиации. Предложение было одобрено, и. генералу, который ни разу в жизни не видел футбольного матча, пришел соответствующий приказ.

Совещание экспертов пришло к выводу, что для квалифицированного выполнения поставленной задачи необходимо отобрать в авиационных частях лучших игроков, собрать их в одном месте и начать тренировки. По мнению экспертов, через полгода они могли бы выступить. Генерал отпустил экспертов, заметив при этом, что, если бы ему дали полгода на подготовку, он сам стал бы играть в футбол.

Вслед за этим к капитану пришел начальник физподготовки соединения.

— Знаю подходящую команду. Называется «Ястреб».

Капитан слышал такое название впервые.

— Она играет во втором классе в Моравии, — продолжал начальник физподготовки, — всех соперников обыгрывает с разницей в восемь — десять голов. С зарубежными гостями команда тоже справилась бы. Патрас это организует.

— А что тут организовывать? — спросил капитан, чем вызвал у начальника физподготовки явное удивление.

— Рассказывают, что Патрас имеет собственные методы. Когда его парни проигрывали, он на целую неделю лишал их увольнения в город. Но вот уже более года ребята играют без поражений.

— Ты что мне предлагаешь? — с огорчением сказал капитан. — Ведь это противоречит всем принципам, и спортивным, и воинским.

— Это верно, — согласился начальник физподготовки. — Что правда, то правда. Но ничего иного не придумаешь.

— Я всегда всем говорил, что Патрас — это способнейший офицер в авиации, — заявил генерал, когда капитан проинформировал его о разговоре с начальником физподготовки. — Он все может организовать. Против него часто политруки ничего не стоят… Патраса к телефону, — приказал генерал, как бы не желая слушать дальше. Потом, поразмыслив, обратился к Елинеку: — Заедешь к нему сам. Немедленно. А Патрас хлопцев подготовит надлежащим образом.

Конечно, полковнику Патрасу капитан всего этого не рассказывал. Он попытался затронуть другую струну. Заговорил о том, что для воинской части Патраса представлять авиацию в матче со знаменитым соперником было бы высокой честью. Это явилось бы вознаграждением за весьма хорошие результаты боевой и политической подготовки. Но представлять авиацию надо, конечно, достойным образом.

— Что значит «достойным образом»? — стал допытываться полковник, хотя беседа затянулась и часы пробили семь. — Достаточно будет, если наши забьют на пять голов больше?

Капитан после этих слов стал слегка покачиваться на стуле и несмело ответил, что достаточно было бы ничьей.

— Я не признаю ничью, и ребята это знают, — произнес полковник. Он попросил разрешения покинуть кабинет, чтобы распорядиться относительно подготовки футболистов к матчу. Приглашение пойти с ним вместе капитан отклонил.

— Ребятам немного не по себе, — сказал, возвратясь, полковник. — Хотя задача отстоять честь авиации их задела. Ну я еще наведу у них порядок, — успокоил он капитана. — Но для ясности, товарищ капитан, прошу уточнить у генерала, будет ли достаточно пяти голов. Было бы очень неприятно, если произойдет недоразумение. Ведь мы будем представлять наше государство.

Несмотря на то что капитан уже несколько раз успокаивал полковника, что пяти голов будет достаточно, Патраса все же одолевали сомнения. Лучше было бы иметь письменное подтверждение.

Затем они вместе пошли осматривать воинскую часть. Пройдя несколько сот метров, капитан понял, что воинская выправка вошла людям в кровь, стала привычкой и даже доставляла им удовлетворение. Без образцового порядка они уже не представляли себе жизни в части, даже те, кто у себя дома привык сбрасывать пепел с сигареты на пол и кому мать чистила ботинки.

В части осуждались каждая дурная привычка, каждое небрежное движение.

Капитана несколько удивляло то, что он до сего времени еще не встретился с политруком.

— Где политрук? — спросил он полковника по возвращении в кабинет и успел подметить, как по лицу командира пробежала тень.

— Не знаю, — нехотя ответил тот. — Куда-то уехал.

— Мне кажется, вы недовольны своим заместителем, — произнес капитан.

— Дело не во мне. Я не совсем понимаю смысл его действий по проведению собраний, заседаний. Но вот я увидел, как он, беседуя с солдатом, держал руку в кармане. К тому же не может ходить строевым шагом, — с презрением сказал Патрас.

— Так научите его, — посоветовал капитан.

— Здесь и учим, — показал Патрас на паркетный пол. — Уже два месяца. Вечерами. Но у него ничего не получается. Офицер, который не овладел строевым шагом, для меня не офицер. Это равным образом относится и к заместителю по политической части.

Политрук оказался легок на помине. Войдя в кабинет, представился по всей форме. Если бы он так доложил о себе в штабе соединения, то его можно было бы назвать основательно подготовленным в строевом отношении офицером. Но в условиях данной воинской части такой оценки дать было нельзя, это признал и сам капитан.

— Трудностей много? — спросил капитан, когда Патрас под предлогом проконтролировать развод караула вышел из кабинета.

— Хватает, — ответил надпоручик. — Вот со строевым шагом не получается у меня.

— Ну о чем ты говоришь! — вскипел капитан. — Я спрашиваю о твоих взаимоотношениях с командиром, с Патрасом.

— Не так уж плохо. Не хуже, чем заслуживаю. Он справедливый.

— Но ведь о политической работе командир не сказал мне и двух слов, тогда как о своих своеобразных методах воспитания рассказывал немало.

— Со временем всему научится, как и я этому строевому шагу, — вернулся опять к своему больному месту надпоручик.

— В его-то возрасте? — спросил капитан, а когда услышал в ответ, что учиться никогда не поздно, то просто не знал, злиться ему или радоваться по этому поводу.

В первом тайме команда Патраса выигрывала у соперника 4:0, и несколько тысяч зрителей возбужденно переживали каждый гол, один лучше другого.

— В новом сезоне будут играть уже в высшей лиге, — сказал генералу сидевший с ним рядом представитель вышестоящего штаба. Генерал кивнул головой с таким видом, будто ничего иного и быть не может. Капитан, который в футболе более или менее разбирался, осмелился высказаться, что это будет трудно, ведь команда из второго класса.

— Будьте покойны, — отреагировал представитель. — Я уже слышал, что вы слишком преувеличиваете все проблемы. Придумайте для команды более звучное название и ни о чем больше не беспокойтесь.

Когда во втором тайме был забит пятый гол, Патрас заговорщицки подмигнул капитану и устроился поудобнее на скамейке. У него было хорошее настроение, так как одна из трудных задач была успешно выполнена.

В новом сезоне команда действительно стала играть в высшей лиге и имела успех, посрамив тот самый известный чехословацкий футбольный клуб, болельщики которого не могли с тех пор спокойно произносить даже слово «армия». Однако это уже не беспокоило представителя высшего штаба.

Самолет как вино

Наконец-то настала минута, которую ожидали столь долго и нетерпеливо. Советский генерал уезжал на родину, чтобы там окончательно договориться о всех деталях перелета к нам реактивных истребителей. На практике должно было осуществиться то, что во всех подробностях уже было разработано на бумаге, а именно: переход на новую авиационную технику.

На вокзале советский генерал был явно озабочен. Через головы провожающих он часто бросал внимательные взгляды в сторону своей жены, Анны Федоровны. Она казалась внешне веселой, но чувствовалось, что старается превозмочь себя, чтобы своими переживаниями не нарушить общего приподнятого настроения. Двое маленьких детей не могли приехать проститься с отцом, так как заболели коклюшем. И как только поезд отошел, Анна Федоровна, попрощавшись со всеми, поспешила домой.

Возвратившись на работу, капитан рассказал о болезни детей советского генерала работникам политического отдела.

— Вылечить коклюш — это в авиации мелочь, — заявил майор Пекарж. — Достаточно взять детей на самолет, подняться на две тысячи метров — и все в порядке.

Ничего подобного капитан раньше не слышал, но, увидев, что все остальные согласно кивают головой, отправился к врачам. Последние, внимательно выслушав капитана, начали обсуждать между собой, можно ли применить этот способ и принесет ли он пользу. Наконец сошлись на том, что, пожалуй, такой метод следует попробовать.

Капитан горел желанием немедленно сообщить Анне Федоровне о спасительном средстве. Он набрал телефонный номер, который без особого желания, но все же дал ему адъютант советника, и услышал в трубке ее усталый голос. Говорил по-русски, необоснованно полагая, что с каждым днем все совершенствуется в этом языке. Был разочарован, когда понял, что жена советника нисколько не удивлена и не воодушевлена сообщением.

— Я знаю, — сказала она, — так иногда делают. Говорила об этом с мужем, но он не согласился. Это противоречило бы воинским инструкциям. Гражданские лица не могут находиться на борту военного самолета.

— Иван Иванович ничего знать не будет, — пообещал капитан после короткого колебания.

— Нет, не могу, — отклонила она его предложение, и разговор был окончен.

Через два дня капитан позвонил снова.

— Как чувствуют себя дети? — спросил он. Узнав, что кашель стал еще сильнее, повторил прежнее предложение.

— Товарищ капитан, — услышал в ответ, — вы уверены, что это удалось бы осуществить? А не возникнут ли неприятности? — Было очевидно, что Анна Федоровна все еще сомневается.

Когда же капитан с усердием заверил ее, что это несложное дело и все будет в полном порядке, она спросила извиняющимся тоном:

— Когда это можно сделать?

— Через два часа, — ответил капитан.

— И я бы могла полететь?

— Само собой разумеется. Мы возьмем с собой и врача.

Так была достигнута договоренность.

Капитан помчался к генералу, полный решимости добиться его согласия. Но генерала не оказалось на месте, он уехал на машине в отдаленную воинскую часть.

Тогда капитан зашел к начальнику штаба и объяснил ему ситуацию.

— Не хочу иметь с этим ничего общего. Подожди возвращения генерала, он приедет во второй половине дня, тогда с ним и переговорим, — заявил полковник.

— Это означает отложить дело на завтра. Но я обещал, что полетим через два часа. Детям стало хуже, — отверг капитан предложение начальника штаба.

— Ну, так попробуй взять все на себя.

— И возьму, конечно. Я тоже заместитель! — крикнул капитан уже от двери.

Созвонившись с командиром транспортной части, капитан поручил подготовить самолет, ознакомил с целью полета и сказал, кто будет на борту.

— Дай хорошего летчика, — не то попросил, не то приказал он в конце разговора.

— Раз так, то не дам, — сказал командир. — Полечу сам. Погода сегодня не совсем хорошая.

Оказалось, что легче всего договориться с врачом. Майор Карас согласился сразу же после первых слов капитана. Схватил свой чемоданчик, сел в автомобиль и выехал на аэродром.

В самолете разместилось около десяти человек. Было сыровато и холодно. Капитан поздоровался с командиром части, выполнявшим одновременно роль командира воздушного корабля, и окинул взглядом остальных членов экипажа.

— Взял лучших людей, — пояснил командир. Он имел в виду замечательно сработавшуюся бригаду своих людей, летавшую вместе с генералом и даже не раз — с высшими государственными представителями.

Анна Федоровна прижимала к себе детей, укутанных в шерстяные одеяла. У элегантного врача, одетого, как всегда, в тщательно выглаженную форму, от холода стучали зубы. В самолете было холоднее, чем на улице. Все молчали.

— Через минуту будет теплее, — пытался поднять настроение командир части. На его слова никто не реагировал. Все испытывали гнетущее чувство, сознавая, что нарушают установленный порядок.

Самолет взлетел и начал набирать высоту. Временами он проваливался в воздушные ямы, и тогда казалось, что желудок поднимается к горлу. Было ясно, что полет не будет приятным. Поднимались все выше, пока была возможность на этом типе самолета набирать высоту без использования кислородных приборов.

Сначала рвота началась у врача, затем у капитана. Дети, ко всеобщему удивлению, переносили полет хорошо, крепилась и Анна Федоровна.

После продолжительного полета врач встал и качающейся походкой проследовал в кабину пилота.

— Достаточно, идите на посадку, — сказал он, и было трудно понять, достаточно для него или для детей.

Приземлились в условиях, которые из-за плохой видимости едва ли можно было назвать летными. Попрощались молча, пожав руки. Угнетающее чувство вины не прошло.

Утром следующего дня капитана в его кабинете ожидал командир части, игравший во вчерашнем полете главную роль.

— Через несколько минут должен быть у генерала, — сообщил он и вопросительно поглядел на капитана.

«Уже доложили», — подумал капитан и сказал:

— Безусловно, ты в этом не виноват. Беру все на себя.

При этих словах в кабинет, запыхавшись, влетел адъютант:

— Товарищ капитан, вы должны немедленно прибыть к генералу. — Увидев командира части, добавил: — И вы, товарищ командир, тоже.

Войдя в генеральский кабинет, они увидели, что здесь уже стоят по стойке «смирно» начальник штаба и врач Карас. По выражению лица начальника штаба было видно, что его пугает предстоящая «буря». Зато врач был совершенно спокоен и стоял даже как-то горделиво. Ради красивой женщины он готов был к самопожертвованию. Капитан и командир части по-уставному доложили о прибытии.

— Скоро все вы вчетвером будете слушать лоретанские колокола, — начал генерал. (Значительно позднее капитан выяснил, что вблизи старославянской церкви Лореты находится воинская тюрьма.)

— Ты — за то, что эту бессмыслицу не запретил, — бросил генерал в сторону начальника штаба. — Тебя, возможно, запирать не буду, — сказал генерал врачу. — Просто выбросим, чтобы не имел больше подобных дел на своей совести.

Затем взгляд генерала сосредоточился на капитане и командире части.

— Вам двоим достанется больше всех. За трусость. Да, за трусость, — повторил генерал подчеркнуто, заметив в их глазах удивление. — Вы знали, что это ваше мероприятие во вчерашних погодных условиях было опасным, и, чтобы снять с себя ответственность, если что-либо случится, влезли в самолет.

— И в мыслях такого не было, — осмелел капитан и приготовился выслушать еще более горькие слова.

Но зазвонил телефон. Генерал взял трубку, и по мере того как слушал, смягчалось непримиримое выражение его лица.

— Я очень рад, Анна Федоровна, — услышали в кабинете его довольно четкие слова, произнесенные по-русски. — Не за что благодарить. Было бы хорошо, если бы вы сообщили эту весть по телефону Ивану Ивановичу, ведь он волнуется там. Нет, нет, не стоит благодарить нас. Мы были рады это сделать. Капитану это передам.

Однако ничего не передал. Окончив разговор по телефону, указал на дверь и сказал:

— Идите. Видеть вас не хочу.

Анна Федоровна благодарила его именно за вчерашний полет, после которого состояние здоровья детей значительно улучшилось.

На аэродроме вблизи Праги приземлились первые реактивные истребители. Сюда же были направлены наиболее опытные летчики соединения, чтобы под руководством советских инструкторов пройти переподготовку, а затем самим организовать обучение других летчиков.

Встреча была разработана во всех подробностях. Краткое приветствие на взлетной полосе, речи в кинозале, торжественный обед с тостами. Но все прошло иначе. Едва самолеты коснулись взлетной полосы, как со всех концов аэродрома к месту посадки побежали люди. Они окружили советских летчиков, лезли, отталкивая друг друга, к машинам, чтобы лучше их рассмотреть, радостно кричали. План встречи был полностью нарушен. Об обеде никто и не вспомнил.

Летчики и техники ушли с аэродрома только тогда, когда наступили сумерки, ушли голодные, но довольные началом, сознанием того, что скоро и они овладеют этими совершенными машинами.

Нужно было штудировать теорию. Учились с увлечением, днем и ночью, стремясь как можно быстрее приблизить тот момент, когда сядут за штурвал и поднимутся в воздух. Советские инструкторы не считались со временем, всегда были готовы объяснить, посоветовать, оказать помощь. Порой после таких объяснений болели руки, но на это не обращали внимание.

Так же, как план встречи, рухнул и составленный календарный план переподготовки. Слушатели оказались способными, смогли сдать зачеты по теории на несколько недель раньше, чем предполагалось, причем с хорошими результатами. Можно было приступать к полетам, конечно, сначала вместе с инструктором, а затем и самостоятельно.

Первым оказался майор Иржик. Раньше он уже летал на всех типах самолетов, какие имелись. В самолет влезал, исполненный достоинства. Быть первым считал для себя великой честью. Быстро про себя повторил соответствующую часть инструкции и удачно стартовал.

— Молодец! — сказал советский инструктор. По инструкции было совершено и приземление.

— Ну что? Как там было? — окружили майора остальные летчики.

— Этот самолет как вино, — заявил он, и все поняли значение такого отзыва. Майор был из Зноймо и имел дома лучший во всей округе винный погреб. Приняли к сведению его оценку и дружно навалились на него, устроили «кучу малу», так что он, встав с земли, еле выпрямился.

Затем постепенно друг за другом в полет уходили другие. Повторялись слова «молодец», снова устраивалась «куча мала». С аэродрома уходили с приятным чувством, что не опозорили прекрасный самолет.

Строгое, требовательное обучение продолжалось. Чем глубже проникали в тайны самолета, тем лучше им удавалось овладеть этими тайнами, и каждый понимал, как трудно было бы без помощи советских инструкторов, без их опыта. За несколько недель все они тесно сблизились и хорошо узнали друг друга. А ведь многие из наших летчиков впервые встретились и завязали деловые связи с советскими людьми. Летчики убедились, что имеют много общего, что у них одни радости, одни заботы.

Но в одном советские инструкторы все же отличались от наших. Они умели четко разграничивать службу и дружбу. Наши к подобным взаимоотношениям не привыкли и не раз по этому поводу выражали недовольство.

Вскоре для проверки хода переподготовки прибыл генерал. Беседовал с летчиками, интересовался результатами их обучения. Нашим летчикам, естественно, было чем похвастаться. Потом выступили советские инструкторы. Они подтвердили, что переподготовка проходит успешно, похвалили заинтересованность и летное умение летчиков, дали оценку каждому из них, при этом со всеми подробностями, не скрывая замеченных недостатков. Сказали о тех, кто нарушал инструкцию, допустил какое-то нарушение дисциплины или пришел с опозданием на службу.

— Зачем нужно было перед генералом вытряхивать всякую мелочь? — рассуждали потом почти единодушно наши. — Разве все это не могло остаться между нами?

— Мы думали, что вы товарищи, — говорили наши пилоты советским инструкторам в субботу вечером за третьей кружкой пива. — Вы не должны были нас принижать в глазах генерала.

Инструкторы пожимали плечами и крутили головой; им несколько раз повторили эту фразу, но безрезультатно.

Не раз бывало так, что инструктор, проведя веселый субботний вечер в семье какого-либо нашего летчика, в понедельник во время полетов резко указывал ему на недостатки, словно уже забыл, что в субботу не раз вместе выпили за дружбу.

Постепенно наши свыклись с этим. Но смысл такого поведения некоторые из них оценили уже много позже, когда сами убедились, что потеря различия между службой и дружбой ведет к авариям и катастрофам.

Переподготовка отобранных летчиков успешно закончилась, они разъехались по своим частям и эскадрильям, чтобы самим обучать других. Дошла очередь до молодых, менее опытных летчиков, однако и их переподготовка проходила без особых затруднений. Точно выполнялись наставления и инструкции, в результате чего не произошло ни одного чрезвычайного летного происшествия. Люди находились на аэродромах с раннего утра до позднего вечера, подчинив все свое время выполнению принятой на себя задачи: как можно быстрее и лучше овладеть новым самолетом.

Они уже не желали быть безоружными. Опытные летчики не только выполняли функции инструкторов по переподготовке, но и готовились в случае необходимости подняться в воздух и дать отпор нарушителям нашего воздушного пространства.

В это же время возникла другая непредвиденная проблема. От успешного хода переподготовки летчиков на новую авиационную технику явно отставало строительство всей сложной системы противовоздушной обороны. Ощущался недостаток в современной радиолокационной технике. Качество связи между отдельными командными пунктами не отвечало требованиям управления новыми реактивными самолетами. Люди только учились работать в новых условиях.

Для наших противников не составляло большого труда выяснить сложившееся у нас положение дел. Разместив свои радиолокаторы поближе к границе, они зафиксировали, что на наших аэродромах большинство полетов проводится лишь по кругу, что на новых самолетах используется только небольшая часть летчиков и что пока не действует система обнаружения цели и наведения на нее истребителя. Правда, последнее было обнаружено случайно, когда один из их самолетов по недосмотру вторгся в воздушное пространство Чехословакии и с ним ничего не произошло. Затем они проверяли это уже продуманно. Посылали нарушителей, а когда те возвращались безнаказанными, становились еще наглее. Осмеливались вторгаться в наше воздушное пространство на довольно большую глубину.

Поручик Пиларж совершал первый самостоятельный полет на реактивном самолете. За его полетом следили с определенным опасением, так как он числился среди слабых летчиков. Однако Пиларж взлетел хорошо и полет по кругу начал правильно.

«Если ему удастся без ошибки совершить посадку, он станет увереннее, из него получится добрый истребитель, — подумал командир части, руководивший полетами. Он внимательно следил за полетом Пиларжа и других новичков в воздухе. — Ведь их там не так уж много». Он начал молча считать. За время своей командирской деятельности он много раз вот так же подсчитывал в воздухе вверенные ему самолеты и всегда переживал, когда не мог досчитаться, если кто-нибудь мешал.

Но вот сегодня впервые самолетов в воздухе было больше чем надо.

— Я «Орел-три»… я «Орел-три», — услышал командир голос Пиларжа по радио, — Вижу два американских самолета.

«Чудак, — подумал командир, — разнервничался от первого самостоятельного полета, началась галлюцинация».

— Это очень хорошо, — ответил он Пиларжу, чтобы тот успокоился. — Следи за приборами и готовься к посадке.

— Вижу два американских самолета, — повторил Пиларж и высказал предложение, от которого у командира захватило дух. — Разрешите атаковать их.

«Спятил», — решил про себя командир, но тут же вспомнил, что сам насчитал только что лишние самолеты.

— Боевая тревога! — отдал приказ на вылет дежурным самолетам. Пиларжу повторил: — Это очень хорошо. Готовься к посадке.

— Разрешите атаковать, — попросил еще раз Пиларж.

— Не выходи из круга, — услышал он в ответ.

Как только взлетели самолеты боевого дежурства, командир приказал всем новичкам совершить посадку. Приземление прошло гладко, но радость смешивалась с разочарованием. Дежурным самолетам не удалось перехватить нарушителей; граница была недалеко.

— Я бы сбил его, — заявил Пиларж, когда делали «кучу малу».

— Мог бы бросить в него ботинки, — заметил командир. Во время обучения летали без зарядов. «Но истребитель из него получится настоящий», — подумал командир.

За доверие — качество

«Станете шеф-пилотами некоторых западных авиационных компаний. Будете устроены на ответственных должностях в военной авиации. Пятьдесят тысяч долларов на первое время жизни в свободном мире». Эти и подобные «радости» обещали чехословацким военным летчикам листовки, разбрасываемые над нашей территорией. Немало было на них и снимков весьма скромно одетых, но многообещающих красивых молодых женщин.

Щедрые обещания судила и радиостанция «Свободная Европа». Преследовалась одна цель: соблазнить кого-либо из наших летчиков перелететь на Запад. Конечно, на новом реактивном самолете советского производства. Листовки попадали к тем, кому были доверены самолеты. Летчики прежде всего со знанием дела рассматривали снимки женщин, а уж потом читали текст. В большинстве своем читали без комментариев и после этого шли сдавать листовки. Призывы их не привлекали.

И несмотря на это, генерал и капитан, командиры и политруки, кадровые работники всех ступеней и сотрудники контрразведки имели много забот. Старались отбирать для переподготовки на реактивных самолетах лишь тех пилотов, которые действительно образцово несли воинскую службу, и, само собой разумеется, тех, в отношении которых была твердая уверенность, что все возможные обещания и призывы из мира «демократии» на них не подействуют.

Однако дело было не только в листовках и разных других призывах с Запада. В памяти еще сохранился неприятный горький опыт 1948 года, когда перелет на Запад, иногда даже целыми семьями, не был редким явлением. С той поры прошло всего лишь три года, но обстановка теперь была уже в корне иной, и все, кто нес ответственность за отбор летчиков, говорили себе: «Черт никогда не спит». Естественно, не обошлось без осложнений. Речь шла о весьма важном вопросе, решение которого нередко определяло судьбу человека, — о доверии или недоверии к людям.

Первую тревогу вызвал случай с надпоручиком Костечкой. Это был опытный летчик, ответственно относившийся к своим служебным обязанностям, но в то же время далеко не скромный в личной жизни: женщины, алкоголь, денежные долги. Долго колебались, стоит ли допускать его к полетам на реактивном самолете. Расходились во взглядах, и даже генерал проявлял не свойственную ему нерешительность. Ему было жаль хорошего летчика и израсходованных средств.

«Дай мне сотню крон, я возвращу долг в долларах с процентами. Улетаю», — обратился однажды к кому-то из друзей Костечка, будучи уже немного выпивши.

— Почему вы еще колеблетесь? — спросил капитан генерала, когда стало известно о намерениях надпоручика. — Разве мог бы кто-нибудь высказать такую мысль, если бы серьезно к этому не готовился?

— Глупости, Елинек, — заметил генерал. — Знаешь, уже давно был бы конец света, если бы осуществилось все, что люди говорят за рюмкой водки.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — ответил капитан любимой пословицей своей жены. Всякий раз, когда жена произносила ее в гостях, для капитана это означало, что наступило время идти домой. Но поскольку сейчас на столе в кабинете генерала ничего, кроме бумаг, не было, то поговорка прозвучала как веский аргумент.

Генерал вызвал по телефону работника отдела кадров.

— Отстранить Костечку от полетов, — приказал генерал, когда вызванный работник вытянулся перед ним. — За недостойное поведение в личной жизни и ошибки в политических взглядах.

После перевода на тыловую службу Костечка повел себя еще хуже: пил, скандалил, не вылезал из долгов. В конечном счете пришлось бесславно уволить его с военной службы. Капитана долго терзала мысль о том, что этот случай остался на его совести.

Совершенно иные обстоятельства были связаны с капитаном Тлукой. В части его прозвали «строитель храма». Правда, эта кличка была далеко не точной. Хотя Тлука и был по профессии каменщиком, он никогда не работал на строительстве храма, а только лишь принимал участие в его ремонте. Занимался этим уже больше года в свободное время по воскресеньям. Конечно, об этом знали все. Вначале люди удивленно пожимали плечами, а политруки старались его убедить, что такая работа принижает достоинство офицера и нужно с ней покончить. Но Тлука не обращал внимания на их слова, и со временем в части привыкли к тому, что он таким оригинальным образом использует время своего отдыха. Тем более что служебные обязанности им выполнялись хорошо, а по политической подготовке он считался одним из лучших.

Но наступил момент, когда надо было решить вопрос, быть или не быть ему летчиком на реактивном самолете.

«Доверия не заслуживает, — указывалось в проекте решения, представленном командиром части. — Религиозный холуй».

«Политрук исполнял, — подумал капитан, читая проект. — Религиозный холуй — это его формулировочка».

Может быть, не желая подрывать авторитет политрука части или потому, что ему показалась правдоподобной религиозная приверженность Тлуки, капитан согласился с проектом решения.

— Еще подумаем, — сказал генерал, выслушав точку зрения капитана.

Раньше чем пришли к окончательному выводу, капитана пригласил к себе ксендз, прогрессивное отношение которого к социализму было широко известно.

— Вы, очевидно, считаете себя принципиальным политруком, — обратился ксендз к капитану, все еще удивленному приглашением и старавшемуся предположить, что может получиться из этого разговора.

— Вот вы решительно намерены принести несчастье офицеру за то, что он кое-что ремонтирует в костеле. А вы с ним-то беседовали?

— Не беседовал. А разве здесь нужен разговор? Реактивные самолеты и костел несовместимы, товарищ… — сказал капитан и сам на себя разозлился за оговорку. Но ксендз оставил это без внимания.

— Поговорите с ним. Политруку положено прежде всего беседовать с людьми. Или я неверно думаю? Ведь это еще никогда никому не приносило вреда.

Когда расставались, ксендз попросил:

— Передайте мой привет генералу. — И, заметив вопросительный взгляд капитана, добавил: — Были вместе с ним в концентрационном лагере.

На другой день капитан заехал в часть, где служил Тлука, и выждал время, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

— Строишь костел? — начал капитан, как только уселись в кабинете политрука.

— Ремонтирую, товарищ капитан, — уточнил Тлука.

Капитан ожидал, что, признаваясь, летчик будет смущаться, краснеть, но ничего подобного не было.

— Зачем это нужно? — спросил капитан.

— Чтобы не развалился, — без тени иронии ответил Тлука.

— Почему тебя это так волнует? — поинтересовался капитан. — Ты же летчик, а не каменщик.

— Я летчик, а раньше был каменщиком, прошел специальное обучение. Не могу я смотреть спокойно, если где-либо начинает разрушаться прекрасное здание.

— Но почему тебя привлек именно костел?

— Костел так же жаль, как и жилой дом.

Дальше разговор между двумя капитанами стал более возбужденным, даже иногда кричали друг на друга и стучали кулаком по столу: Тлука всего четыре раза, а капитан, как старший по должности, шесть раз.

Спустя три часа разошлись. Результаты дискуссии, если выражаться дипломатическим языком, можно было бы сформулировать так — обе стороны договорились, что:

а) работа по ремонту костела является полезной для общества;

б) однако обществу более необходимо и выгодно строить или ремонтировать жилые дома.

— Что предлагаешь? — спросил генерал у капитана после его возвращения.

— Разрешить Тлуке летать на реактивных самолетах и не втягивать ксендза в подбор летчиков, — ответил капитан.

Генерал молча подписал приказ о переподготовке Тлуки.

— За ксендза на меня не злись, — сказал, как бы мимоходом, генерал. — Мы встретились случайно, на одном приеме.

Тлука своей работой подтвердил, что в нем не ошиблись. Был во всех отношениях одним из лучших.

— За доверие — качество, — отвечал он, когда его хвалили.

Надпоручик Заградник уже прошел, и с неплохими результатами, начальный курс обучения на реактивных самолетах, когда возникло подозрение, что он намеревается перелететь на Запад. Подозрение рождалось постепенно.

— На Западе каждый летчик имеет автомашину «мерседес» и еще кое-что; он там пешком не ходит. А я вот уже год жду малолитражку, — болтал то тут, то там надпоручик.

— Болван, — заключил генерал, когда ему во время посещения воинской части доложили об этом командир и политрук.

Генерал предложил подробнее поинтересоваться жизнью надпоручика. Оказалось, что еще до направления на переподготовку он был замечен кое в чем. Прежде всего — неупорядоченные семейные отношения. Будучи женатым человеком, отцом ребенка, он имел интимные отношения с несколькими женщинами, одна из них была в положении.

— Сбегу, вот и решу все проблемы, — обронил он где-то. Подозрения росли.

— Что будем с ним делать, Елинек? — наморщил лоб генерал. — Подозрений больше чем достаточно, а доказательств никаких. Боюсь, как бы не махнул он за рубеж раньше, чем все выясним.

— Может быть, все это мелочи? — сказал капитан.

Выяснилось, что Заградник слишком интересуется некоторыми данными о самолетах, хотя этого для обучения не требовалось. Это уже было поважнее.

— Отстраним его от полетов, — не то решил, не то спросил генерал. Капитан молча кивнул, и в часть был передан соответствующий приказ.

Когда Заграднику сообщили решение генерала, мотивированное некоторыми подробностями его личной жизни и поведения, он остался совершенно спокойным.

— Служите сами, — отреагировал он не совсем по-воински и ушел в медпункт, так как чувствовал недомогание; оттуда был направлен на медицинское обследование.

Среди ночи на квартире генерала раздался телефонный звонок.

— Я кого-то на части разорву, — пробормотал генерал, нащупывая впотьмах телефонную трубку. Но тут же пришлось забыть свою угрозу. От сообщения, которое он услышал, на лбу выступил пот.

— Нашлась карта Заградника с данными, из которых видно, что он хочет перелететь, — сообщили ему.

— Контрразведку! В кабинет! Немедленно! — крикнул генерал, затем, немного успокоившись, добавил: — Прошу Елинека тоже.

Работники контрразведки уже собрались в кабинете генерала, когда вбежал запыхавшийся капитан. После тщательного осмотра карты с заметками Заградника не составляло большого труда сделать определенный вывод.

— Думаю, что нужно получить согласие прокурора на арест, — предложил генерал. Все присутствующие поддержали это предложение.

Дома Заградника не оказалось.

— Он на службе, не приходил два дня, — сообщила жена, немного удивленная, что об этом не знают.

Искали Заградника всюду, но напрасно; как сквозь землю провалился. Кого-то осенила на первый взгляд абсурдная мысль:

— Возможно, он сбежал за границу не воздушным, а иным путем.

— Пройти такой путь пешком — исключено, — возразили ему.

Но от пограничников поступили сведения: «Вчера сбежал в Западную Германию неизвестный мужчина; пробивался туда, отстреливаясь».

Спустя несколько недель версия о бегстве Заградника подтвердилась. Он выступил в передаче радиостанции «Свободная Европа», призывая бывших товарищей последовать за ним. Говорил, что чувствует себя великолепно, получил много денег, а о подробностях своей новой, весьма важной должности сообщить, по понятным причинам, не может. Того, кто прилетит на реактивном самолете, ожидает награда еще большая.

— А теперь — до свидания в свободном демократическом мире, — закончил Заградник свои призывы, после чего отправился в лагерь для эмигрантов, о чем у микрофона «из скромности» умолчал. Узнали об этом только через два года.

Ровно через два года тот же Заградник возвратился в Чехословакию. Вернулся тайно, как агент вражеской разведки, имея конкретные задания. Должен был выявить, как изменились за два года дислокация военной авиации, ее техническое оснащение и кадровый состав. Сведения, которые он передал, предав Родину, теперь нуждались в уточнении. Ему была также поставлена задача убедить кого-нибудь из летчиков перелететь на новом типе советского реактивного самолета, который незадолго до этого стал выпускаться уже нашими заводами.

Миссия Заградника на чехословацкой земле началась несчастливо. Уже первые его шаги к бывшему дому, к жене были ошибочными. Жена захлопнула дверь перед носом бывшего любимого супруга и поспешила сообщить о его появлении органам госбезопасности. Искали Заградника по всей республике. Объездили всех его бывших товарищей, предупредили их, что он может появиться, и проинструктировали, что в таком случае надо предпринять.

А Заградник между тем скрывался по адресу, которым его снабдили на Западе. Здесь он ночевал и питался. Вечера проводил в кругу людей, приютивших его, при плотно прикрытых ставнях.

— Скоро будет война. Придут западные союзники и будут вешать коммунистов, — просвещал он своих слушателей.

Утром Заградник, как правило, уезжал в те места, где находились военные аэродромы. Из опасения, что может быть опознан, бродил на достаточном удалении от объектов и завязывал разговор с пенсионерами во время их прогулок. Себя выдавал за летчика, отдыхающего после летной аварии, а чтобы придать достоверность своей легенде, симулировал легкую хромоту. Старался вызвать интерес у пенсионеров различными историями из жизни летчиков. Пенсионеры не только слушали.

— А кто у вас новый командир? — спрашивали его кое-где и иногда сами называли имя и звание.

— Ну, как справляетесь с новыми самолетами? Почему прошлой ночью была тревога?

Такими вопросами они предоставляли Заграднику ценную информацию. Так постепенно шпион мог бы создать приблизительно верную картину размещения частей и обстановки в чехословацкой военной авиации. Он был доволен результатами своей работы. Лишь сжималось сердце, когда слышал высокое звание некоторых новых командиров: хорошо их знал, они были ему ровесниками.

«Сделали карьеру, — думал Заградник — А я ведь был летчиком не хуже, чем они. Но будет и на нашей улице праздник, когда начнем здесь хозяйничать», — старался он заглушить свою зависть.

В дальнейшем он ни на шаг не продвинулся в выполнении тех задач, которые перед ним поставили хозяева. Так и не удалось установить контакт и завербовать кого-либо из летчиков. Там, на Западе, когда его готовили к шпионской работе, задача казалась ему не особенно трудной. Теперь он убедился в обратном. За два года, которые им были растрачены за границей, многое изменилось в мышлении наших людей.

Но все же он не мог откладывать до бесконечности самую главную задачу. Поэтому, преодолев страх, решил появиться у бывшего товарища надпоручика Иежека. Свой выбор остановил на нем потому, что Иежек безразлично относился к занятиям, собраниям, политике, а главное — имел на Западе родственника, от которого Заградник привез приглашение приехать и обещание, что на первых порах в свободном мире он по-родственному проявит заботу и поддержку.

Однажды вечером в квартире Иежека раздался звонок.

— Это ты?! — приветствовал Заградника бывший товарищ, не особенно удивленный визитом. — Выпьешь коньяку? — спросил его, когда провел в глубь квартиры и попросил жену оставить их вдвоем.

Через полчаса Заградника арестовали.

— Свинья, — произнес он, когда его уводили.

— Хотел бы я знать, кто из нас свинья, — сказал Иежек и брезгливо поставил недопитые рюмки в раковину.

Суд приговорил Заградника к длительному сроку лишения свободы.

Мой друг грузчик

На одном из аэродромов соединения сгорел дотла деревянный барак, в котором размещался штаб полка. Ущерб был не особенно ощутим. Уже строилось новое, современное здание для командования полка. Ценою нескольких синяков и легких ожогов пожарникам удалось вынести из горящего барака все важные документы, на деле доказав, что их участие в соревнованиях пожарных команд и усилия, проявленные при этом, не пропали даром. Генерал наградил отличившихся на пожаре и принял меры, чтобы ускорить строительство нового штабного здания. Комиссия по расследованию установила, что пожар возник вследствие замыкания в электросети. Материалы чрезвычайного происшествия, которое вначале выглядело весьма драматически, были в конце концов сданы в архив.

Однако для личного состава полка дело этим не закончилось. Распространились слухи, что пожар был умышленно организован враждебными элементами, имеющими единомышленников на аэродроме.

Командиры и политические работники старались на собраниях и в личных беседах разрядить атмосферу, разъясняли причину пожара. Но все было напрасно. Наоборот, это словно подливало масла в огонь.

К этому добавилась авиационная катастрофа. При выполнении учебной задачи разбился надпоручик Черны; его нашли мертвым среди обломков самолета в нескольких десятках километров от аэродрома. Это была первая катастрофа на новом реактивном истребителе.

«Летчик допустил ошибку в работе по герметизации кабины и потерял сознание» — такой вывод сделала комиссия.

«Любыми способами хотят нас успокоить, вот и выдумали герметизацию. Черны не был дураком или новичком, — говорили между собой летчики. — Ясное дело — саботаж».

Нервозность возрастала. Жили вопросом: «Кто?» Кто является врагом среди личного состава? Кто станет следующей жертвой саботажа?

В такой обстановке вдруг стали поговаривать, что заместитель командира полка майор Поустка встречается с летчиками, уволенными из армии в 1948 году. В ближайшем городе их проживало тогда около двух десятков. Они работали в учреждениях бытового обслуживания, в торговой сети и т. п. Нередко собирались вместе, вспоминали старое время, слушали «Свободную Европу», высказывали недовольство по поводу «плохого» отношения к ним. В полку многие офицеры знали об этом и, если их даже специально приглашали, считали для себя правильным не иметь связи с бывшими летчиками.

«Майор Поустка с ними заодно. Кто знает, о чем они там договариваются, и не приложил ли он руку к последним чрезвычайным происшествиям?» — такие разговоры начались на аэродроме.

Командир полка вызвал Поустку и расспросил его.

— Я являюсь членом комитета футбольного отдела, — сказал майор. — Кратохвил — это бывший командир нашего полка, тоже член комитета и активный народный социалист. К коммунистам симпатий не имеет, но о футболе очень заботится и, если требуется, даже вкладывает собственные деньги. В мои обязанности входит находить хороших футболистов среди солдат. Поэтому я и встречаюсь с Кратохвилом. Несколько раз был у него дома и как-то даже встретил там остальных бывших летчиков. Но я быстро изложил свои дела и немедленно ушел.

Командир полка принял объяснение к сведению, и все как будто бы встало на свои места.

И вдруг в командование соединения пришел приказ об увольнении майора Поустки из армии. Причина — политическое недоверие. Генералу и капитану предлагалось объявить Поустке этот приказ лично.

— Чем будем мотивировать увольнение? — уже несколько раз задавал вопрос генерал. Капитан в ответ лишь пожимал плечами.

— Кто приказ подписал, тот знает за что. Наше дело — приказ выполнить, — заключил наконец генерал. Но капитан чувствовал, что эти слова неискренние, что за ними скрываются сомнения.

— За что? — спросил Поустка, когда ему объявили приказ.

— За утрату политического доверия, — повторил генерал.

— Но в чем же я утратил доверие? — хотел знать майор.

— Сам знаешь это лучше, — вмешался капитан, стараясь помочь генералу.

«Этого я так не оставлю, — решил про себя капитан, когда почувствовал, насколько пустым был его ответ. — Постараюсь, чтобы этот случай был основательно расследован».

Но он не постарался. За множеством разных задач он забыл об этом обещании, которое дал себе.

Надеясь, что все в конце концов прояснится, Поустка начал подыскивать себе работу в гражданских условиях. Ему удалось устроиться на автобазе шофером пятитонки.

— Возьмешь вот эту, — указал в первое же утро механик гаража на автомашину, один вид которой не вызывал никакого доверия. Когда Поустка в присутствии лукаво усмехающихся водителей попытался завести машину, мотор даже не чихнул.

— Это вам, генерал, не реактивный двигатель, — съязвил один из водителей под громкий смех остальных.

— А не забыл ли парашют, генерал? — присоединился второй остряк.

Поусткой овладела ярость. «Дам сейчас кому-нибудь в зубы, пусть попробует тогда шутить», — решил он про себя и незаметно стал присматриваться, с кого бы начать. Но потом принял другое решение: открыл капот, затем залез под машину, а когда вылез, была уже середина дня, зато на машине можно было ехать.

— Вряд ли это возможно, — засомневался механик гаража и подошел, чтобы убедиться лично. До сих пор он считал, что офицеры — это люди, которые могут прокормиться только в армии.

— А ты умелец, генерал, — сказал он минуту спустя с оттенком признания. Его прежнее представление об офицерах дало значительную трещину.

Когда на следующий день Поустка вошел в гараж, кто-то подал команду: «Смирно!» В первый момент Поустка по привычке принял команду как должное. Затем понял, что разыгрывание продолжается. «Без мордобоя не обойтись», — подумал он и глазами поискал, кто крикнул. Но, не разобравшись, кто подал команду, схватил за комбинезон у самого горла того водителя, который стоял поближе.

— Не имею охоты драться, генерал, — спокойно произнес водитель и в то же время движением, свидетельствующим о его значительной физической силе, отстранил от себя Поустку. — У меня еще с воскресенья болят руки. Удалось того парня убаюкать только в третьем раунде, — как бы с сожалением добавил он.

Поустка услышал, как остальные водители вздохнули с облегчением. «Измолотил бы так, что ты себя не узнал бы, генерал, — сказал один из них позднее. — Ведь он мастер спорта республики и в большинстве случаев побеждает нокаутом».

К машине Поустки прикрепили грузчика и определили такие маршруты, где и не пахло чаевыми.

Кличка «генерал» прижилась; некоторые даже не знали его настоящего имени. Но отношение к нему постепенно менялось. Убедились, что он умеет работать и разбирается в технике.

— Генерал, подойди, пожалуйста, посмотри, что тут не ладится, — обратился к нему как-то утром один из шоферов. Поустка пошел, и вместе они устранили неисправность. Когда вытирал замасленные руки, еще не осознавал, что произошло. Позднее понял, что этим снискал авторитет среди водителей.

— Расскажи-ка, что с тобой произошло, — попросил его грузчик во время одного дальнего рейса. — Поподробнее, с самого начала.

— Не хочу, не имеет смысла, — отказался Поустка и сделал вид, что целиком сосредоточен на управлении машиной.

— Может быть, не имеет, а возможно, что и есть смысл, — обронил грузчик. — У нас, рабочих, существует давний принцип: кто умеет трудиться, тот не может быть негодяем. Поэтому мы хотим знать твою историю. Именно из твоих уст, а не по бумагам.

— Кто это «мы»? — спросил Поустка.

— Комитет партийной организации, — услышал он в ответ.

Тогда Поустка начал рассказывать. Рассказал и о Кратохвиле, и о других.

— И в этом все дело? — удивился грузчик, когда Поустка закончил рассказывать.

— Да! — И Поустка резко затормозил: дорогу перебегала курица.

Потом, уже в партийном комитете, он повторил свою историю снова, а когда уходил, все молча пожали ему руку.

Через несколько месяцев Поустку вызвали в Министерство обороны, но ехать туда он не имел особого желания.

— Бегом беги, — посоветовал ему грузчик.

Поустка закончил последнюю ездку, поставил машину в гараж и пошел в ближайшую закусочную, где обычно собирались водители и грузчики.

— К нам, майор! — позвали его к столу и поставили перед ним кружку пива. Теперь он не был для них «генералом», и это «снижение» в звании было ему приятно. Правда, вслух Поустка этого не высказал. Да и было бы наивным говорить таким ребятам, что друзья познаются в беде.

В тот день, когда майор Поустка прибыл в штаб соединения, чтобы получить новое назначение, капитан не выходил из кабинета. Ему было стыдно встречаться с майором, стыдно и перед самим собой за свое невнимание к судьбе человека.

После долгого перерыва майор Поустка вновь шагал к аэродрому. У него было хорошее настроение, он радостно здоровался со старыми знакомыми. И при этом, как он успел заметить, наиболее шумно его приветствовали те, кто совсем недавно, чтобы избежать встречи с ним, переходил на другую сторону улицы.

Первая капля горечи испортила его приподнятое настроение уже у ворот аэродрома. Часовой не впустил его, так как у него не было пропуска.

— Я заместитель командира полка.

— Без пропуска не могу, — повторил плечистый солдат.

Вызванный офицер — начальник караула — по-товарищески поздоровался с майором, но не представился ему, как он обязательно сделал бы это раньше.

В здании командования полка Поустка по привычке сразу же пошел в свой кабинет. Но, открыв дверь, увидел, что за столом сидит незнакомый капитан. Извинился и с ухудшившимся настроением отправился к командиру полка.

— Рад видеть тебя снова среди нас, — сказал командир (это прозвучало не слишком уверенно) и предложил ему стул, сигарету. — Приказ о твоем возвращении на прежнюю должность пришел лишь несколько дней назад. Мы еще не успели все организовать. Твоя должность пока занята.

У Поустки исчезли остатки доброго настроения.

— Тебе придется подтянуться в летной подготовке, — продолжал командир. — Многое, наверное, забыл, а мы с тех пор довольно далеко ушли вперед.

Поустка согласно кивал головой. Он и сам рвался поскорее сесть в самолет, сначала, конечно, как новичок, с инструктором, а затем и самостоятельно.

— Хотел бы догнать во всем как можно быстрее.

— Сейчас это будет твоя главная задача. Садись временно с начальником физподготовки в его кабинете и изучай инструкции. Потом все наладится.

Посидели еще несколько минут, поговорили обо всем, что произошло в части за время отсутствия Поустки. Затем Поустка услышал от командира как бы мимоходом сказанную фразу:

— Прежде чем начнешь полеты, я бы посоветовал разобраться с тем, что происходит у тебя дома.

— Почему?

— Сам знаешь, как небезопасно, когда летчик в воздухе думает о том, не встречается ли сейчас его жена с другим.

Поустка слушал, но не понимал, куда клонит командир.

— Это бывает. Муж, как правило, узнает последним, что жена нашла утешение, — сказал командир резким тоном.

— Ты думаешь, что Гелена?..

— Не думаю. Знаю.

— С кем?

— Он не из наших. Но ты должен выяснить это непосредственно с ней и решить все сам.

Поустка уселся за свободный стол в кабинете начальника физподготовки, разложил инструкции и наставления по полетам и постарался сосредоточить на них свое внимание. Но безуспешно. В мыслях было совсем иное.

Окончилось рабочее время, и он медленно побрел домой, чтобы «откусить от кислого яблока». Да, день возвращения на службу не стал для него радостным.

На другой день утром Поустка снова зашел к командиру.

— Есть ли свободное место в общежитии для холостяков?

— Ты хорошо все обдумал? — спросил командир. — Не решай сгоряча.

— Нечего здесь обдумывать. Если она уйдет, я не буду препятствовать. По ее словам, она сыта по горло переездами по чешской земле и своим бездельем, так как в местах, где расположены аэродромы, для женщин не находится соответствующей работы. Она, мол, уже терпеть не может, когда в военных городках жены как бы носят на себе воинские звания своих мужей. Ей опротивело ходить шесть раз в год на вечера в клуб аэродрома, где мужья разговаривают о делах, которые не сумели решить в рабочее время, а жены пережевывают свои радости и страсти, связанные с детьми. Тем более что детей у нас нет.

— Она не одна такая. Многие из жен летчиков так живут и все же не бегут от своих мужей.

— Я бы, конечно, не отпустил ее так, старался бы сделать как лучше и понять, в чем моя вина. Но тут такое дело, которое я ей до смерти не прощу. Не терплю людей, которые, если человеку тяжело, кладут на него еще полено. А она именно так и поступила.

— Все равно ты не должен опрометчиво, в спешке, бросать квартиру и переселяться в общежитие.

— Не бойся, квартира перейдет кому-нибудь из наших. Гелена приведет ее в порядок и уедет, как только тот предложит ей руку.

— А может, с ней следовало бы раньше побеседовать? Думаю, стоит попросить политрука. Надо, чтобы она еще раз все взвесила.

— Политрука сюда не подключай. Сам хорошо знаешь, что, если кто-то третий начинает влезать в подобные дела, от этого бывает только хуже.

— Ты так думаешь? Ну ладно, займись тогда наставлениями и инструкциями. А как закончишь, я возьму тебя в зону полетов. Сам полечу с тобой. Пройди только медицинский осмотр.

Поустка переселился в общежитие на следующий день. В рабочее время и по вечерам в неуютной комнате общежития он усердно повторял положения уставов, наставлений, инструкций по организации и правилам полетов.

— Проэкзаменуй меня, — попросил он командира через несколько дней. — Хочу подняться в воздух. А те, свои личные, дела отрегулировал, причем так быстро, что сам удивился.

— Смотри не стань женоненавистником, — посоветовал командир. — А то будешь тогда единственным в полку.

— Не требуется ли ему какой помощи? — спросил капитан про Поустку заместителя по политической части командира полка, когда выслушал его информацию, Сознание собственной вины продолжало смущать капитана, и он хотел, хоть и с опозданием, чем-то помочь Поустке.

— Нет. Он все привел в порядок сам. Только вот надо бы освободить для него прежнюю должность. Капитан Блажек — человек холостой, он не будет возражать, если его переведут на такую же должность в другую часть. С таким предложением, собственно, я и приехал.

— Организуем это.

— Все остальное в порядке, — сказал замполит части. — Мы еще услышим о нем немало хорошего.

Поустка приступил к полетам. Опыт летчика не был утрачен им за время длительного перерыва. Он быстро восстановил то, чем раньше владел в совершенстве, и в короткий срок наверстал все, в чем остальные опытные летчики ушли вперед.

Поустка вылетал на боевое дежурство и старался получать это задание чаще, чем остальные. Уже сама по себе задача — находиться в самолете и быть готовым к старту — вызывала в нем чувство удовлетворения и позволяла забыть личные неприятности.

Камикадзе идет на дело

Вскоре были отмечены новые вторжения в наше воздушное пространство. Истребители своевременно поднимались в воздух, но перехватывать нарушителей не удавалось. Однажды оператор радиолокационной станции потерял цель. В другой раз помешали недоразумения на линии связи.

Летчики были в ярости. Генерал нервничал, ездил по аэродромам и наказывал людей.

— Но ведь этим ничего не исправишь, — сказал однажды капитан.

— Будь потише, — отрезал генерал. — У тебя только и дел, что собрания да убеждения; можешь теперь видеть их результаты.

Советский генерал беспокойно пересаживался с места на место.

— Важно то, желают люди добросовестно нести службу или нет, — сказал он.

— Еще не хватало, чтобы не желали! — ответил генерал. — Если бы было иначе, они бы вовсе распустились.

— Тогда, видимо, причину надо искать в ином, — заключил советник.

— Будем учить взаимодействию. Улучшим боевую подготовку людей, — решил генерал. Вызвал начальника штаба и решительно отдал ему соответствующие распоряжения.

Выполнение очередных задач было отложено, зато полным ходом развернулись тренировки. Настроение личного состава поднялось; люди понимали важность того, что делали. Установили порядок взаимодействия с прилетевшими по приглашению советскими летчиками.

А там, на другой стороне, притихли, удивленные активностью наших полетов и не понимавшие, чем это вызвано. Затем решили совершить полет над территорией Чехословакии, для чего тщательно отобрали летчика. Им оказался капитан Голлинс, который совсем недавно прилетел в Западную Германию с корейского фронта для передачи опыта; на своем счету он имел несколько сбитых самолетов. Когда его ознакомили с задачей, он высокомерно изрек: «С этим справился бы и новичок».

После неудачной попытки перехватить нарушителя на наших аэродромах несколько недель боевое дежурство несли лишь старшие, опытные летчики. Их было немного, и, хотя они почти ежедневно находились в состоянии боевой готовности, они не только не роптали, но даже были довольны этим. Однако было очевидно, что и они устали. Бесконечно так продолжаться не могло; поэтому чрезвычайное положение было отменено и на дежурство снова выходили все летчики.

Поручик Пиларж в этот день нес боевое дежурство впервые в жизни. Вместе с ним был поручик Кокеш, такой же новичок. Когда Пиларж шел к своему самолету, он услышал, как кто-то из летчиков иронически заметил:

— Камикадзе идет на дело.

(Прозвище «камикадзе» Пиларж получил еще за первый свой самостоятельный учебный полет на реактивном истребителе. Тогда, не имея боеприпасов, он настойчиво просил разрешения атаковать нарушителя.)

— Мирное строительство сегодня будет обеспечено, — раздался другой голос. Подобные выражения сначала, по правде говоря, сильно раздражали капитана Елинека. Он внутренне возмущался тем, что люди о таких высоких понятиях говорят шутя. Позднее убедился, что летчики употребляют эти выражения без какого-то умысла, но все равно ему это не нравилось.

Началось. Радиолокатор захватил цель раньше, чем нарушитель вторгся на нашу территорию.

«Надо же такому случиться: сегодня, как нарочно, не поставил на дежурство старичков, а тут — на тебе», — подумал командир полка, отдавая приказ на вылет. Когда Пиларж и Кокеш поднялись в воздух, он сосредоточил все свое внимание на действиях оператора.

— Если потеряешь цель, не выйдешь с базы до рождества, — пригрозил ему возбужденно командир и выгнал из помещения всех, кому здесь нечего было делать.

— Держу его. Надежно, — доложил оператор.

Между тем оба летчика набрали высоту. Все шло как надо. Командир облегченно вздохнул, когда услышал по радио голос Пиларжа: «Вижу цель». Летчик произнес эти слова слегка взволнованным голосом. Он страшно боялся, чтобы, как это было во время первого полета, не повторился ответ: «Это очень хорошо, следи за аппаратурой и готовься к посадке».

Не повторилось. Услышав голос командира: «Потребуй следовать за собой», Пиларж указал выстрелом ракеты направление. Нарушитель нагло изменил курс на 180 градусов с намерением побыстрее покинуть наше воздушное пространство. Пиларж доложил командиру об этих действиях и получил приказ открыть огонь. Пальцы немного дрожали, когда он нажал на гашетку пулемета; Прошли лишь доли секунды, но они показались Пиларжу вечностью.

«Не попал я в него», — испугался он.

Но вот что-то отлетело от самолета-нарушителя, он начал терять высоту. «Выведен из строя руль высоты», — сказал про себя Пиларж и тут же увидел, что они приближаются к границе. Пилот самолета-нарушителя отчаянными усилиями старался дотянуть до своей территории. Но самолет все же падал вниз.

«Летать умеет», — подумал Пиларж, еще не зная, кто его противник. Получил приказ повторить залп, но, проведя маневр, заметил, что от самолета-нарушителя отделилось что-то белое.

— Дал еще очередь, — доложил Пиларж. В ответ было приказано идти на посадку.

— Дотянет до своих, — с беспокойством сказал по радио Пиларж. — Я хотел бы…

— Не разрешаю. Приземляйся, — услышал он. Пиларж присоединился к Кокешу, они вместе пошли к аэродрому. Еще до приземления увидели, что люди выскочили на аэродром из канцелярий, мастерских, складов.

«Чего это они?» — удивился Пиларж. Оказалось, что всем просто хотелось знать, что и как было.

— Где упал? — был их главный вопрос. Но ни Пиларж, ни Кокеш этого не знали.

Командир полка пригласил их в свой кабинет и просто, буднично так сказал:

— Составим протокол.

Летчики были разочарованы, они ждали благодарности. Пиларж даже не выдержал.

— Ну а как мы это провели? — спросил он.

— Нормально, — ответил командир и добавил: — Только вот иногда глупости по радио болтаешь.

Обломки самолета нашли в нескольких километрах от государственной границы, но пилот словно провалился сквозь землю. Только через несколько дней капитан Голлинс дал интервью западногерманским газетам. Заявил, что был подбит над западногерманской территорией, а обломки самолета чехословацкие пограничники якобы перетащили на свою сторону.

«Ну просто детектив», — говорили наши летчики, узнав об этом сообщении.

"Чертова тропинка"

Два самолета вторглись в наше воздушное пространство на малой высоте, явно надеясь, что радиолокаторы их не засекут. Расчет оказался наивным.

— Вижу две цели, движущиеся в направлении нашей территории, — доложил оператор. Последовал приказ поднять дежурные самолеты в воздух.

— Кто вылетел? — спросил генерал.

— Истребители Поустки и Шварца.

— Превосходно, — заметил генерал и перебрался на командный пункт, чтобы самому следить за развитием событий.

— Две цели перед нами, — доложил Поустка. — Идем на сближение.

По радио прозвучал голос генерала:

— Принудить к приземлению.

А капитану, который спешно прибыл на командный пункт, как только узнал о нарушении, генерал сказал:

— Елинек, сегодня отплачу им с процентами за Нетопила.

Капитан хорошо знал, что именно так подстегивает генерала. Речь шла не столько о Нетопиле, сколько о самолете, на котором, заблудившись, тот приземлился в Западной Германии. Уведомляя о том, что самолет подготовлен для передачи Чехословакии, власти с той стороны одновременно передали счет на оплату расходов. Потребовали возместить расходы за порчу луга, за питание, размещение, сопровождение до границы и целый ряд других фантастических «услуг», о которых Нетопил не имел ни малейшего представления. Цена тоже была фантастической и, разумеется, в долларах. Счет в несколько раз превосходил стоимость самого самолета.

Поскольку дело касалось связного самолета старого типа, решение было найдено сравнительно легко. Чехословацкая сторона заявила, что не заинтересована в самолете и оставляет его в качестве возмещения расходов, понесенных другой стороной.

«Хотели сыграть со мной злую шутку, — заявил тогда с обидой генерал. — Я им это припомню».

В воздухе развернулся упорный поединок. Взвилась ракета как требование к нарушителям следовать в указанном направлении. Незваные гости не пожелали подчиниться. Тогда были произведены предупредительные выстрелы, которые оказались более действенными.

Оба самолета легли на курс, указанный им Поусткой и Шварцем, — курс на аэродром в Средней Чехии. Казалось, что все пройдет гладко.

Генерал отдал приказ поднять другую пару дежурных самолетов с ближайшего аэродрома.

Через несколько минут полета оба нарушителя вдруг изменили курс и снова попытались возвратиться на свою территорию. Нашим летчикам вновь удалось их перехватить. Поустка на деле убедился в прекрасных летных качествах доверенного ему советского самолета. В то же время он отчетливо понимал, каким нелегким делом будет принудить нарушителей приземлиться на нашем аэродроме.

Это хорошо поняли и на земле, так как Поустка услышал в наушниках:

— Ориентируйтесь только на одного. Второй летчик не должен его оставить.

Провели маневр и взяли один из самолетов-нарушителей в клещи. Снова раздались предупредительные выстрелы. Перепуганный нарушитель повернул самолет на указанный курс.

Из клещей его уже не выпускали. Летчик-нарушитель явно смирился, не пытался менять курс и покорно, как барашек, следовал в заданном направлении.

«Сдали у него нервы», — сказал про себя Поустка и начал всматриваться, где находится другой нарушитель. Тот оказался далеко внизу. Он нерешительно сопровождал их, удивленный тем, что на него не обращают внимания. Вдруг он круто изменил курс полета, чтобы побыстрее удрать из пределов нашей страны.

— Второй стремится уйти, — доложил Поустка, а в голове мелькнула мысль, как бы в подобной ситуации поступил он. Пришел к выводу, что никогда не решился бы бросить товарища, как тот, который на большой скорости полетел на запад.

— Продолжайте выполнение задачи, — прозвучал приказ. — Другого перехватят соседи.

Приближались к аэродрому. Его бетонная полоса виднелась глубоко под ними в разрывах тумана. Наши летчики дали друг другу знать, что идут на посадку. Было ясно, что теперь нарушитель не уйдет. И в самом деле, приземлился нормально.

Поустка и Шварц, патрулируя над аэродромом, видели, как к самолету подъехали несколько автомашин, начали сбегаться люди.

— Просим освободить полосу, — доложил Поустка. Через минуту услышал разрешение идти на посадку.

Начальник штаба части, дирижируя с земли, отводил самолет-нарушитель на стоянку. Чтобы подать летчику знак к остановке, он скрестил руки перед лицом. Летчик немедленно выключил мотор и поднял руки над головой. Затем, придерживаясь одной рукой за лесенку, а вторую подняв над головой, он вышел из самолета.

— Опусти руку, — сказал начальник штаба. Летчик, бледный как бумага, испуганно хлопал глазами, не понимая, чего от него хотят. Только после того, как начальник штаба повторил предложение и сопроводил его соответствующим жестом, летчик опустил руку. Но смятение его возросло.

На ломаном немецком языке начальник штаба постарался втолковать нарушителю, что сейчас они пройдут в здание командования. Взял его за локоть и подтолкнул вперед. Летчик побледнел еще больше. Ему потребовалось чрезвычайное напряжение сил, чтобы идти. Начальник штаба шел за ним по пятам. Поодаль следовала группа солдат, для которых приземление чужого летчика внесло какое-то разнообразие в повседневную жизнь на аэродроме.

Начальник штаба показал летчику вход в здание. Но его жест был понят совсем по-иному. Летчик сделал несколько шагов вперед, стал лицом к стене и вытянул руки вдоль тела.

С минуту все удивленно глядели на него, потом кто-то из приблизившихся солдат громко засмеялся.

— Он, наверное, думает, что его будут расстреливать. — Теперь уже смеялись все.

— Идите по своим делам, — прервал их смех начальник штаба и снова взял летчика за локоть. Тот испуганно вздрогнул и позволил увести себя в кабинет командира полка.

Ему предложили кофе, сигареты и послали за переводчиком. Летчик быстро успокоился, видимо поняв, что расстреливать его не будут.

Через переводчика заявил уже вполне осознанно:

— Я обер-лейтенант Шмидт. Прошу, чтобы меня немедленно вернули в мою часть. Через неделю я должен жениться, а для этого нужно еще многое купить и сделать.

— Ты вроде имеешь тут братца! — командир повернулся к начальнику штаба, у которого, по случайному совпадению, фамилия была Шмидт.

Второй летчик еще не сдался, хотя путь в Западную Германию ему был отрезан другой парой дежурных самолетов, своевременно поднятых в воздух по приказу генерала. Маневрировал. Стремился оторваться от преследователей, но безрезультатно. Советские самолеты имели явное превосходство. Упорный поединок, исход которого решали качества машин, мастерство и крепкие нервы летчиков, продолжался.

В тот момент, когда один из наших летчиков хотел попросить разрешения открыть огонь, он увидел, что над самолетом-нарушителем что-то взлетело.

«Катапультировался», — сразу определили наши. Умению катапультироваться в ходе переподготовки уделялось большое внимание. Не раз проводили практическую подготовку к этому и хорошо освоили этот процесс.

Внизу забелел купол парашюта. Наши летчики доложили о происшедшем, сообщили координаты и получили приказ возвратиться на аэродром.

— Падает на лес, — отметили они, взглянув последний раз на своего воздушного противника. Про себя ответили на вопрос, почему он, собственно, катапультировался, и оказались правы: как выяснилось позже, у нарушителя кончилось горючее…

Пожилые женщины, работавшие в лесной школе, услышали протяжные вопли.

— Опять какой-то гуляка в лесу заблудился. Люди теперь не имеют никакого уважения к природе, — сказала одна из них.

— Может, бьют кого? — предположила вторая. — Надо бы сходить посмотреть.

— Ну да, еще и нам попадет, — возразила третья. Работа продолжалась. Вопли в лесу не затихали.

— Пошли, девки! — решились они наконец.

Вооруженные мотыгами, пошли по тропинке. Через какое-то время увидели такую сцену: среди ветвей высокого дерева, почти на вершине, висел на парашютных стропах мужчина и рыдал.

— Чем помочь, сынок? — спросили женщины. Действительно, помочь в такой ситуации было нелегко. «Сынок» снова захныкал.

— Хнычет как-то по-чудному, слова чужие. Это не чех, — пришли к заключению женщины.

— Это немец. Помните, как фашисты все у нас поотбирали? Голод тогда еще был, — сказала одна из женщин.

— Ты правду говоришь. Не забыли, как тащили у нас шерстяные вещи, чтобы немецким воякам не было холодно на фронте. А этому там, наверху, наверно, холодновато.

— Где там! Ему сейчас ничего больше не нужно, только бы оказаться внизу, — поправив платок на голове, сказала пожилая женщина.

— Плохо, что не захватили с собой пилу. Сейчас бы спилили дерево, и парень был бы внизу, — высказал кто-то сожаление.

— Разве это можно? Он может убиться. Или сбежит еще, — снова повернула разговор на правильный путь пожилая женщина и тут же предложила: — Поеду на велосипеде к солдатам.

Этого ей не позволили. Уговорили ехать кого-то помоложе.

Уполномоченная направилась к лесной школе, где стояли их велосипеды, а остальные женщины устроились вокруг дерева. Некоторые из них даже задремали. Стало тихо. Замолк и мужчина: то ли силы оставили его, то ли понял, что сбежать не удастся.

Начальник отделения госбезопасности, толстоватый поручик, и его единственный подчиненный вахмистр прибыли на мотоцикле раньше, чем их ожидали. Посланница женщин к школе еще не успела добраться.

Под деревом поручик принял решение и приказал вахмистру начальственным тоном:

— Тебе придется лезть.

— А что будете делать вы? — спросил вахмистр, без энтузиазма встретивший поставленную задачу.

— Буду обеспечивать с земли, — сказал начальник. «Обеспечивать с земли! Как это я сразу не догадался?» — подумал вахмистр, его взгляд не случайно скользнул по животу начальника.

Вскоре вахмистр убедился, что поставленная перед ним задача значительно труднее, чем он представлял вначале. Физподготовка в этом отделении находилась не на высшем уровне, что было заметно и по начальнику, и по подчиненному.

Забравшись за полчаса на вершину дерева, вахмистр понял, что вообще ничего не выиграл. Возникла новая задача: как освободить этого чужака от парашюта, чтобы он не упал с дерева. На помощь с его стороны нечего было и рассчитывать, силы его были на исходе. Прошло еще не менее получаса, прежде чем удалось кое-что предпринять. На протяжении следующих тридцати минут сползали вниз. Слезал, собственно, лишь вахмистр. Летчик замкнул руки вокруг его шеи и повис на нем всем своим семидесятипятикилограммовым весом. В особенно напряженные моменты спуска он так стискивал шею вахмистру, что казалось, собирается его удушить.

Спрыгнули с высоты трех метров, упали на спину и так и остались лежать.

Нарушители встретились в комнате, которая по своему оборудованию и удобствам значительно отличалась от камер, предназначенных для обычных нарушителей закона. Правда, если говорить объективно, то этой комнате было далеко до номеров с комфортом в гостинице «Алерой».

Поместив летчиков вместе, наши деликатно оставили их вдвоем. Предполагалось, что обоим летчикам есть что выяснить друг у друга. Поручик Лаштовка, принесший им ужин, не мог не заметить, что лицо у летчика, снятого с дерева, покраснело в некоторых местах.

«Получил, наверное, пару-другую пощечин за то, что бросил товарища», — сделал вывод Лаштовка. Конечно, это была только догадка: лицо человека может покрыться красными пятнами не только от пощечин.

Оказалось, что обер-лейтенант Шмидт был командиром, а другой летчик, тоже обер-лейтенант, фамилию которого было слишком трудно произносить, — его ведомым. Испытывая затруднения в произношении фамилий нарушителей, первого назвали «женихом», а второго — «сосной».

Как и положено, их начали расспрашивать о неприятных делах: откуда вылетели, какую имели задачу и т. д. «Жених» отвечал охотнее, желая, видимо, поспеть к свадьбе.

Операция, которую они выполняли, носила наименование «Чертова тропинка». Их задача была довольно ординарной: сфотографировать с воздуха завод, на котором, как предполагалось на Западе, будет налажено производство известных советских реактивных истребителей. Но сфотографировать не удалось. Майор Поустка и капитан Шварц появились вовремя…

Шли дни, и над свадьбой нависла угроза. Тогда «жених» предпринял решительный шаг: заявил, что он давно симпатизирует коммунистам, и попросил марксистскую литературу на немецком языке. Хотя о его симпатиях у наших было иное мнение, все же решили пойти ему навстречу. Возникла проблема, какую литературу дать. Кто-то предложил «Капитал» Маркса, но потом было решено, что на это у «жениха» уйдет слишком много времени. Дали ему беллетристику.

«Жених» прочитал и сказал, что это совсем не то: он хотел бы почитать что-либо о мировой революции. Но его желание заняться «политическим самообразованием» было прервано решением властей вернуть летчиков на Запад.

Передавали их в том же месте, где и поручика Нетопила. Журналисты и кинооператоры отсутствовали.

Было необходимо возвратить другой стороне и самолет, который остался цел. Генерал вызвал подполковника, ведавшего делами подобного рода.

— Как будем возвращать самолет?

— Размонтируем и уложим в ящики. Отправим по железной дороге.

— А счет подготовил?

— Подготовил, товарищ генерал. — Подполковник положил папку, до отказа набитую бумагами.

Генерал начал листать, спокойно кивая головой. На первый взгляд казалось, что ничего не упущено. Была здесь запись стоимости горючего, использованного истребителями при преследовании, были перечислены расходы, связанные с приведением противовоздушной обороны в боевую готовность, с телефонными переговорами по гражданской телефонной сети, с порчей дерева, на котором повис нарушитель. Были учтены три гектара леса, поврежденные при падении самолета, а также время, затраченное солдатами при охране уцелевшего самолета и механиками при его демонтаже. На цифры расходов, связанных с размещением и питанием летчиков, генерал взглянул лишь мельком, так как по сравнению с остальными они были незначительными.

Особенно понравилась генералу запись о стоимости хранения самолета в ангаре: по десяти долларов в час за квадратный метр, то есть при этом были учтены размеры ангара и указано, что вместе с самолетом содержать в ангаре что-либо другое не было возможности.

Дочитав до конца, генерал даже пришел в замешательство. За все время долгой военной службы ему еще ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-то так полно выполнил поставленную задачу. Чтобы не показать своего удовлетворения подполковнику, строго спросил:

— Из чего сделаны ящики для отправки самолета?

— Деревянные, товарищ генерал.

— Что за дерево?

— Обыкновенное, товарищ генерал.

— Надо найти лиственницу.

— Уже искал, товарищ генерал. Лиственницы нет.

— Вздор. Для военных целей необходимо найти. Можешь идти.

Подполковник самокритично признал про себя, что относительно лиственницы не был достаточно настойчив.

— Да, вот еще что, — остановил его у дверей генерал. — Чем будете перекладывать детали в ящиках?

— Бумагой, товарищ генерал, наиболее дорогой, какая имеется.

— Плохо. Большая ошибка. Мне это просто непонятно. Найди бархат.

— Добуду, — пообещал подполковник, и в его голосе прозвучала гордость за такого командира.

«Бархат мне и во сне не снился, — подумал подполковник. — Да, далеко мне еще до генерала».

Добыл и лиственницу, и бархат. Общая сумма расходов стала еще внушительнее. Некоторые экономисты заявили, что эта сумма составляет чуть ли не третью часть годового государственного бюджета страны нарушителей. Но это трудно было проверить, так как та страна свой бюджет не предавала гласности.

В ходе дипломатических переговоров сумму расходов наши снизили на двадцать процентов. Позднее на той стороне были значительно повышены налоги, и понимающие люди поговаривали, что этому способствовал предъявленный нашим генералом счет. Конечно, они преувеличивали.

— Завтра утром вылетаем, Елинек, — сказал генерал. — Встретимся с нашими бойцами.

— Случилось что-то неприятное? — с тревогой спросил капитан.

— У тебя на уме одни неприятности. Людям необходимо подтягивать пружины, но когда они сделали что-то хорошее, их работа должна быть по достоинству оценена, и тебе, как политработнику, это следует знать. Не правда ли, Иван Иванович? — обратился он к советскому генералу.

Капитан не поверил своим ушам.

— Возьми для награждения часы, четыре штуки: Поустке, Шварцу, Пиларжу и Кокешу, — продолжал генерал. — Распорядись, чтобы были созваны люди. На первом аэродроме — в девять, на втором — в три. Сам выступлю на собраниях, разумеется, коротко. Чего так глядишь? — удивился генерал.

— Юрий Антонович, товарищ генерал хочет на собраниях поблагодарить людей, — пояснил капитану советник. — Пришел к выводу, что они этого заслужили. Хочет отметить и работу политруков.

Теперь уже настала очередь генерала удивляться.

— Да, и политруков, — подтвердил он после небольшой паузы.

На первом же аэродроме по дороге к зданию штаба генерал встретил неряшливо одетого солдата, который к тому же не по-уставному отдал приветствие; затем генерал заглянул в столовую и обнаружил, что солдатам подают подгоревшую яичницу.

На собрании генерал произнес импровизированную речь, главную мысль которой кратко можно было бы выразить так: кто думает, что там, где кончается порядок — начинается авиация, тот мне не нужен. Политруков упрекнул, что мало заботятся об укреплении дисциплины и о людях.

Майору Поустке и капитану Шварцу генерал вручил часы в кабинете командира полка.

— Ну, как себя чувствуешь, Поустка? — спросил он.

— Хорошо, товарищ генерал.

— А девушка есть у тебя?

— Не имею, товарищ генерал.

— Так поспеши. Не люблю холостых летчиков, а разведенных вообще не терплю.

— Будет сделано, — ответил Поустка тоном, по которому можно было понять, что он уже начал работать над выполнением этой задачи.

Остаток времени генерал решил использовать для проверки плана летной подготовки. А капитан затащил Поустку в ближайшую комнату, чтобы начать с ним. разговор, который заранее продумал.

— Товарищ майор… — произнес капитан.

— Не нужно, товарищ капитан, — прервал его Поустка.

— Но я…

— Знаю, как вы старались о моем восстановлении на прежней должности.

— Я немного запоздал.

— Лучше поздно, чем никогда.

И пожали друг другу руки.

Приземлились на другом аэродроме, и генерал отправился к Пиларжу и Кокешу. Обоих поручиков нашел в ангаре. Вручил им часы. Затем увидел, что на самолете Пиларжа нарисована звездочка, обозначавшая сбитого противника.

— Сотри это, — сказал генерал. — Мы не супермены какие-нибудь. Мы теперь уже настоящие защитники нашей родины.

1

Имеется в виду период после февраля 1948 года, когда в Чехословакии победила социалистическая революция. (Прим. ред.)

2

Речь идет о строительстве чехословацкой Народной армии в 50-е годы. (Прим. ред.)

3

«Ну… привет» или «Ну… здравствуйте». (Прим. ред.)

Content

Подзимек Вацлав Над нами синее небо

Генералы и капитаны

Полк олимпийских победителей

Что ни воин, то скрипач

Исчез Нетопил

Восемь с половиной сбитых

Баллоны "свободы"

В тени гуманности

Человек — не лошадь

"Домино"

"Авиационный пес"

Самолет как вино

За доверие — качество

Мой друг грузчик

Камикадзе идет на дело

"Чертова тропинка"

1