Энни Берроуз

Дерзкое предложение дебютантки

Глава 1

Презрительно раздувая ноздри, лорд Эшенден скомкал записку своими длинными тонкими пальцами.

«Встретимся на нашем месте.

Дж.»

Ни вежливого приветствия, ни подписи. После стольких лет молчания всего четыре слова и первые буквы имени.

Она даже не потрудилась указать время. Но этого и не требуется. Если им суждено встретиться, то на том же месте, где и всегда, на рассвете, пока вокруг нет ни души.

Если им суждено встретиться? Великий боже, неужели этой женщине достаточно всего лишь поманить его пальцем, чтобы он тут же захотел оседлать коня и скакать во весь опор узнавать, чего она хочет?

Он бросил записку в огонь и, облокотившись рукой о каминную полку, довольно наблюдал за тем, как пламя поглощает послание.

Неужели она в самом деле решила, что он ответит на подобный призыв? И это после того, как она повернулась к нему спиной, когда он больше всего в ней нуждался? Не задумываясь, отмахнулась от их дружбы?

И все же…

Он поставил сапог на скамеечку для ног, размышляя о том, что если не пойдет, то так никогда и не узнает, что заставило ее нарушить обет молчания и обратиться к нему.

Возможно, именно поэтому ее записка такая короткая. Он сжал зубы. Она слишком хорошо его знает. Понимает, что загадочное послание так сильно раззадорит его любопытство, что не будет ему покоя, пока не выяснит, что за всем этим стоит.

Вероятно также, что она хотела заставить его почувствовать себя виноватым в случае, если проигнорирует ее призыв. Он ведь обещал оказать ей помощь, если потребуется. Хотя пока она не заявляла, что ей нужно содействие. Нет, она для этого слишком коварна и потому лишь раздразнила его четырьмя словами, могущими означать что угодно.

Глядя на огонь, он предался воспоминаниям о том, как Джорджиана, бывало, гримасничала, глядя на него поверх спинки скамьи, сидя на своей половине в церкви, в то время как взрослые подремывали под монотонную проповедь. Как она потирала ухо в день, когда Бранделл отвесил ей затрещину за проникновение на территорию поместья Эшенден, и отказывалась уходить, пока не поймает своего пса, который пролез под изгородью. Она подначивала Эдмунда карабкаться на каждое имеющееся в поместье дерево. Требовала, чтобы он научил ее фехтовать и боксировать…

Эшенден улыбнулся помимо воли, вспомнив ее негодование от того, что его длинные руки всегда удерживали ее кулачки на расстоянии, не давая причинить ему ни малейшего вреда. То, как неистово она атаковала его всякий раз, как он пробовал наступать, пока наконец не научилась держать оборону.

Его улыбка померкла. Он повернулся спиной к огню. Неприятная правда состоит в том, что все его добрые воспоминания о детстве связаны с Джорджианой, которая была не просто его лучшим другом, но и единственным к тому же. Его мать не желала, чтобы он водился с деревенскими ребятишками, и не считала его здоровье достаточно крепким, чтобы отправить учиться в школу. А отец, которому было все равно, не вмешивался. Он слишком редко приезжал в Фонтеней-Корт, а когда это все же случалось, едва удостаивал взглядом своего единственного выжившего отпрыска и, побыв немного, спешил вернуться обратно в Лондон, чтобы приятно проводить время на скачках или очередном приеме.

Подойдя к письменному столу, Эдмунд сел и, сплетя пальцы поверх книги записей, мыслями унесся в ту зиму, когда едва не умер. По крайней мере, именно такой версии развития событий придерживалась его мать, которая не просто не выпускала его из дому, но даже заставляла соблюдать постельный режим. Мать приходила проверять его каждое утро и, заламывая руки, разражалась очередной обличительной речью в адрес отца:

«Ему и дела нет до того, что наследник угасает день ото дня! Он не дает себе труда даже ответить на мое письмо, не говоря уж о том, чтобы оторваться от очередной любовницы!»

Эдмунд вздохнул с содроганием. Отец не приехал проведать его даже тогда, когда мать сообщила, что единственный сын и наследник балансирует на грани жизни и смерти. Однако неверно было бы утверждать, что одержимость матери любой ценой сохранить ему жизнь проистекала от большой любви. Просто ей была невыносима мысль об исполнении супружеского долга с мужчиной, которого ненавидит всем сердцем. Она сама сболтнула это, разразившись однажды очередной напыщенной тирадой об отцовских прегрешениях, забыв, очевидно, что ее слушателем является как раз плод того самого ненавистного ей долга.

Никому не было дела до него самого как человека, а не того, что он собой представляет.

До тех пор, пока не появилась Джорджиана. Она единственная не подчинилась налагаемому его матерью запрету на посетителей. Она взбиралась по водосточной трубе на углу дома и осторожно пробиралась по крошащейся кирпичной кладке к его окну.

Последний раз она проделала этот трюк той давней весной с полудюжиной банок из-под варенья, висящих у нее на шее. В банках находились бабочки, которых она целый день ловила. Для него.

— Я хотела принести тебе что-то для поднятия настроения, — объявила она со своей обычной проказливой усмешкой, пока он втягивал ее в комнату через подоконник. — Паршиво, наверное, сидеть взаперти, когда все вокруг возрождается к жизни.

Она и сама бурлила жизнью. В венчающей ее голову густой шапке черных кудряшек запутались ветки, нос обгорел на солнце, а руки и ноги пестрели царапинами и крапивными ожогами.

— Я знаю, что ты интересуешься всякими насекомыми, — сказала она, и ее темные глаза сделались серьезными. — Вот и решила принести тебе несколько жуков для пополнения коллекции. Потом подумала, что наверняка поймаю не тех. Таких, какие у тебя уже есть. Я решила, что бабочки будут уместнее всего. Они куда жизнерадостнее, правда же? — Схватив Эдмунда за руку, она увлекла его к кровати.

Он мрачно подумал, что, должно быть, в тот момент в нее и влюбился. Потому что считал, что она — единственный человек на всем белом свете, кому есть до него дело и который по-настоящему его понимает.

— Опусти полог, — скомандовала она, забираясь на кровать и снимая с шеи тесемки, которыми были связаны банки.

И он повиновался, послушный, точно ягненок. Он тогда делал все, что бы она ни попросила. Все, что угодно.

— Устрою для тебя представление! — С этими словами она встряхнула банки. В тот же миг в воздух взлетели дюжины и дюжины бабочек, медных, синих, белых и оранжевых, превращая сумрачное пространство под пологом в волшебный мир.

Эдмунд со вздохом опустил голову. Он обязан узнать, что ей от него нужно. Несмотря на то, что она для него больше не существует — кроме как в воспоминаниях. Хотя ему совершенно не нравилась женщина, в которую она превратилась, это не умаляло факта, что он дал ей слово.

— Если ты когда-нибудь будешь в чем-то нуждаться, Джорджи, — поклялся он с пылом, на какой только способен юноша в шестнадцать лет, — то достаточно просто попросить меня, поняла? Это сейчас я почти ничего не могу для тебя сделать, но однажды я стану графом Эшенденом и обрету могущество. Тогда я добуду для тебя все, чего бы ты ни пожелала.

Джорджиана рассмеялась, заставив его залиться жарким румянцем. К счастью, под опущенным пологом было темно, и она ничего не заметила.

— Просто будь моим другом, Эдмунд. Это все, в чем я нуждаюсь.

— Конечно, непременно, — выдохнул он. — Всегда.

Он резко поднялся из-за стола и, сохраняя угрюмое выражение лица, прошагал к двери, напоминая себе, что теперь он граф Эшенден. Поэтому его приход в условное место на встречу с Джорджианой вовсе не будет означать, что он снова превратился в слабохарактерного зеленого юнца, глупца, готового на что угодно ради ее лучезарной улыбки. Он давно уже невосприимчив к женским чарам, поэтому встреча с Джорджианой ничем ему не грозит. Напротив, это ей следует остерегаться. Если она хочет получить от него помощь, придется сперва ответить на несколько вопросов.

Он замер, положив ладонь на дверную ручку. Нахмурился. В действительности, допрос о событиях десятилетней давности станет равносилен признанию, что ему есть дело до вышеупомянутых событий. Что он до сих пор испытывает боль. Но ведь, в сущности, это дело чести. Джорджиана, наконец, просит его оплатить долг, и, как только он сделает то, что она хочет, они будут квиты.

И он освободится от нее.

Где же он? Джорджиана вышагивала по берегу ручья, перекинув через руку длинный шлейф своей лососево-розовой амазонки и разочарованно рассекая заросли сухого тростника кнутиком для верховой езды. Четыре дня минуло с тех пор, как она тайком подсунула записку в стопку писем, ожидающую отправки из отделения в Бартлшэме. С тех пор каждое утро на рассвете она приходит сюда, к их ручью.

Он должен был уже прочесть ее послание!

Вот ей и ответ: он не придет.

Какая же она идиотка! Когда наконец согласится с тем, что мачеха была права? Мужчины вроде лорда Эшендена не заводят друзей среди людей ее класса. Не говоря уж о женщинах ее класса. Будучи мальчиком, он всего лишь терпел ее за неимением иных товарищей для игр.

Джорджиана опустилась на бревно, их бревно, на котором они просиживали множество часов, удя форель и разговаривая. Точнее, он удил рыбу, мрачно подумала она, а сама она трещала без умолку, точно сорока. Он слушал ее — или делал вид, что слушает, — не сводя глаз с удочки. Подперев кулаком подбородок, Джорджиана уставилась невидящим взглядом на гальку на дне ручья, делавшую это место особенно хорошим для форели. Утомляла ли Эдмунда ее глупая болтовня? Он никогда не делился своими мыслями. За исключением их последнего дня вместе. Он пообещал, что, когда они вырастут и он станет графом, по-прежнему останется ее другом.

Она вздохнула. Незачем ждать, когда часы на конюшне начнут отбивать время, как она делала в прошлые утра. Или вслушиваться в последние затихающие отзвуки, отчаянно цепляясь за обрывки надежды, что Эдмунду можно доверять, хотя все свидетельствует об обратном. Он не придет. Ей следует признать поражение.

Да и с какой стати ему с ней дружить, когда даже собственная семья в ней разочаровалась? Раз уж самые близкие люди не считают, что она достаточно хороша, и потому постоянно заставляют меняться, то он и подавно.

Что ж, так тому и быть. Пора ей перестать цепляться за нелепые мечтания о том, что в мире есть хоть один человек, который сдержит данное ей слово. Единственное, что она хорошо усвоила, — это то, что не может ни на кого рассчитывать.

Джорджиана поднималась на ноги, когда услышала собачий лай. Мысленно убеждая себя, что это вовсе не означает приближение Эдмунда, она все же обернулась и увидела его, шагающего по тропинке — если это в самом деле был он — так быстро, что она едва не лишилась равновесия.

Пытаясь предотвратить падение в ручей, она замахала руками и угодила левой ногой прямиком в грязь у кромки воды. Бормоча себе под нос неподобающие леди ругательства, она попыталась высвободиться из чавкающей жижи, не лишившись при этом ботинка. Как это на нее похоже! Приложила огромные усилия на приведение в порядок своего внешнего вида, и теперь тот, кто к ней приближается, застанет ее либо балансирующей на одной ноге со второй — босой — в воздухе и увязшем в грязи башмаком, либо, что еще более вероятно, лежащей на спине в камышах.

Едва ей удалось высвободить ногу из грязи, не лишившись ботинка, как появился пес. Он быстро сбежал по склону к берегу ручья и принялся кружить у ног Джорджианы, приветственно виляя не только хвостом, но и всей задней частью тела.

— Лев? — Она нагнулась, чтобы потрепать старого спаниеля за уши. Раз это действительно Лев, то и Эдмунд не заставит себя долго ждать. Выпрямившись, она увидела мужчину, неторопливо шагающего по ведущей от озера тропинке. Его сапоги сияли в тусклом утреннем свете, полы сюртука развевались по ветру при ходьбе, являя взору притягательное зрелище — безукоризненно скроенный жилет и белоснежный шейный платок. Светло-русые волосы были так коротко подстрижены, что ни единая прядь не выбивалась из-под шляпы.

Глаза его были скрыты за стеклами очков, отражающих свет. Должно быть, он надел их специально, чтобы возвести между ними барьер. Будто ей требуется напоминание о разделяющей их бездонной пропасти! Потому что ни по какой иной причине очки Эдмунду на территории собственного поместья не требуются.

Если только с тех пор, как они последний раз разговаривали друг с другом, его зрение катастрофически не ухудшилось.

Лорд Эшенден остановился и окинул Джорджиану холодным, властным взглядом, предназначенным для того, чтобы указывать подданным на их место. Взглядом, вызывающим желание присесть в реверансе и, смиренно принеся извинения, поспешить вернуться домой. Взглядом, заставившим остро осознать свой неприглядный вид: растрепавшиеся волосы, испачканный ботинок и перчатки, заношенные чуть не до дыр.

— Поверить не могу, что ты заставил бедного старину Льва проделать столь долгий путь пешком! — воскликнула она за неимением другого оружия против него.

— Я и не заставлял, — ответил он. — До ольшаника мы доехали в экипаже.

— Ты прибыл сюда в экипаже? — Чтобы преодолеть расстояние в какую-то милю? И это при целой конюшне превосходных лошадей? Настал черед Джорджианы смотреть на него с презрением.

Голова Эдмунда дернулась назад, как если бы он услышал ее мысли.

— Решил, что Льву будет приятно повидаться с тобой, — сказал он, слегка выделив голосом имя спаниеля, точно намекая, что только псу встреча с ней и была в радость. — Бегать на такие дальние дистанции в его возрасте уже не по силам. Зато ему очень нравится ездить со мной в открытом экипаже.

Будто в подтверждение справедливости слов хозяина, Лев лег на спину, приглашая Джорджиану почесать ему живот, и она с готовностью склонилась к нему. Это дало ей возможность спрятать от Эдмунда лицо, пылающее от его замечания. Ей едва верилось, что его мнение до сих пор способно ранить ее. Особенно после многих случаев, когда он притворялся, что не замечает ее, стоящую прямо у него под носом. Ей давно пора научиться не обращать внимания на его презрение.

— Ты хочешь попросить меня о чем-то конкретном? — осведомился он скучающим голосом. — Или мне забрать собаку и вернуться в Фонтеней-Корт?

— Тебе отлично известно, что мне нужно попросить тебя кое о чем чрезвычайно важном, — парировала она и выпрямилась, с трудом сохраняя спокойный тон. — В противном случае не отправила бы тебе записку.

— Собираешься ли ты поведать мне о своем деле в обозримом будущем? — Он вынул часы из жилетного кармана и посмотрел, который час. — Меня ждет масса важных дел.

Джорджиана резко втянула носом воздух.

— Прошу прощения, милорд, — произнесла она, приседая перед ним в реверансе, настолько безукоризненно исполненном, насколько позволял путающийся под ногами пес и все еще перекинутый через руку шлейф амазонки. — Благодарю за то, что уделил мне несколько минут своего драгоценного времени, — процедила она сквозь зубы.

— Не стоит благодарности. — Он сделал грациозный, плавный жест рукой, говорящий: положение обязывает. — Однако буду признателен, если ты изложишь свое дело быстро.

Быстро? Быстро! Джорджиана четыре дня прождала его появления, четыре дня по его милости сгорала в огне неизвестности, а теперь, когда Эдмунд наконец здесь, он говорит, что желает как можно скорее завершить их встречу и вернуться в свой привычный мир. В свой ханжеский дом, к ханжеским слугам и ханжескому стилю жизни!

Ей снова захотелось вывести его из отталкивающего, высокомерного, самодовольного состояния, с каким он взирает на всех вокруг. Заставить его ощутить подлинные человеческие эмоции. Все равно какие.

— Очень хорошо. — Она скажет то, ради чего явилась сюда, без всяких предисловий. Доставив себе удовольствие шокировать его. — Видишь ли, я хочу, чтобы ты на мне женился.

Глава 2

Граф Эшенден вынул из кармана шелковый носовой платок, снял очки и принялся протирать линзы.

Он всегда так делал, когда старался выиграть время, чтобы взвесить свой ответ. Джорджиане удалось поразить его настолько, что он лишился дара речи. Он, Эдмунд Фонтеней. Человек, у которого всегда наготове умное замечание.

— Я, конечно, польщен твоим предложением, — проговорил он наконец, водружая очки обрат но на нос, — но, должен заметить, все же чуточку удивлен. Не соизволишь ли объяснить, с чего это тебе внезапно захотелось стать… — он выдержал паузу, и его обращенный на нее взгляд сделался холоднее обычного, — графиней Эшенден?

Джорджиана резко вскинула руку.

— Мне вовсе не хочется становиться графиней Эшенден. Все совсем не так!

— Разве нет? — Он вздернул бровь, точно сомневаясь в сказанном ею, но все же любезно предоставил ей шанс высказаться.

— Конечно нет. Я отлично понимаю, что меньше кого бы то ни было гожусь на эту роль.

По крайней мере, именно так сказала бы его мать. И ее собственная мачеха постоянно твердит то же самое. Что бесполезно пытаться поймать его в свои сети — даже будь она из тех девушек, кто может позволить себе подобное поведение, — поскольку следующая графиня Эшенден будет иметь вес не только в графстве, но и во всей стране, а Джорджиана ничему подобному не обучена. Не говоря уже о неподходящем характере.

— Вообще-то, было бы куда лучше, будь ты не графом, а просто… моим соседом. — К несчастью, он именно граф. А вот соседом уже несколько лет как не был, поскольку приезжал в Бартлшэм очень и очень редко, проводя время в Лондоне со своими новыми образованными друзьями. Настоящие соседи Джорджианы гадали, не будет ли новый граф, подобно его отцу, появляться в своем родовом гнезде для того лишь, чтобы воротить от него нос. — Эх, что толку сожалеть? Мне следовало бы догадаться, что я попусту потрачу время.

— Следовало бы, — согласился Эдмунд.

— Ну, не все же такие умные, как ты, — парировала она. — Некоторые по-прежнему совершают глупости, надеясь, что их не оставят в беде. Можешь также добавить, что некоторых жизнь ничему не учит.

— Некоторые, — проговорил он, медленно приближаясь к Джорджиане, — с куда большей охотой помогли бы… попавшему в затруднительное положение соседу, если бы тот соблаговолил четко объяснить ситуацию, не разбрасываясь эмоциональными обвинениями направо и налево. Если, например, ты не заинтересована сделаться графиней, почему попросила меня жениться на тебе?

Так близко он не стоял к ней с тех пор, как они были детьми, и Джорджиана отчетливо различала синие крапинки на его радужках, отчего глаза уже не казались выточенными из кусочков льда. Она могла поклясться, что видит в них скрытый интерес, а не холодное равнодушие, даже ощущает исходящее от его тела тепло.

У нее возникло совершенно неуместное желание протянуть руку и, хлопнув его по плечу, как при игре в салки, броситься бежать под укрытие деревьев. Вот только, разумеется, он не станет ее догонять, а лишь озадаченно нахмурится или наморщит свой аристократический нос в ответ на такую нелепую выходку и укоризненно покачает головой. Так обычно отец поступал всякий раз, как Джорджиана совершала неподобающий леди поступок — по мнению мачехи.

Тут Лев зевнул, заставив ее обратить на себя внимание. Она опустила глаза, отгоняя навязчивое желание вернуться в те беззаботные деньки, когда они с Эдмундом были товарищами по играм. На мгновение ей даже показалось, что он посмотрел на нее так, как раньше, когда она была ему небезразлична.

Но болезненная правда заключалась в том, что ему никогда не было до нее дела. Никому никогда не было до нее дела.

Похоже, однако, что ей все же удалось разжечь его любопытство.

Она украдкой бросила на него взгляд из-под полуопущенных ресниц. Он внимательно рассматривал ее, склонив голову набок, как обычно поступал, столкнувшись с некой трудностью. Сердце ее забилось быстрее. Она задумалась, стоит ли подробно объяснить Эдмунду, зачем сделала свое вопиющее предложение.

— Послушай, тебе, конечно, известно, что мой отец умер прошлым летом… — начала она.

Он поморщился.

— Да. Я собирался принести соболезнования, но… Джорджиана качнула головой, прерывая его. С соболезнованиями он сильно припозднился, да и ей невыносимо говорить об этом печальном событии. Плохо уже то, что она стала сплошным разочарованием для грубовато-добродушного человека, которого обожала. Что его последними обращенными к ней словами была настоятельная просьба уподобиться Сьюки, ее сводной сестре.

— Незачем ворошить прошлое, — сказала она, гордая тем, что лишь едва заметная заминка в голосе выдала, как многократно усилило ее горе отсутствие Эдмунда и его молчание. Глупо с ее стороны, учитывая, что они уже несколько лет не разговаривают.

— Дело в том, — продолжила она, — что теперь, когда наш траур закончился, мачеха объявила о своем решении везти нас со Сьюки в Лондон искать мужей.

— И?

Нетерпение, граничащее с раздражением, которое ему удалось вложить в столь короткое слово, ранило Джорджиану куда больнее укола рапирой.

— Я не хочу ехать! Не желаю фланировать перед толпой мужчин, которые будут окидывать меня оценивающими взглядами, точно призовую телку на рынке.

Она болезненно осознавала, что именно скажут о ней все эти лондонские щеголи. Поднимут на смех, без сомнения, и станут воротить от нее нос. Джорджиана не верила, что может настолько понравиться мужчине, чтобы он предложил ей соединить судьбы.

— Не хочу принимать предложение какого-нибудь ужасного мужчины, — продолжила она, — который, скорее всего, будет не в своем уме. Потому что как, кроме умственного помешательства, можно объяснить желание жениться на женщине, отчаянно сопротивляющейся превращению в леди… Вероятно, этот мужлан увезет меня одному богу известно куда.

На Гебридские острова, ни больше ни меньше. Где не с кем будет словом перемолвиться. Потому что там никто не живет, на этих далеких островах. И женщин там тоже нет. Именно по этой причине дикие, заросшие волосами шотландцы и отправляются на поиски невесты в Лондон. Таким и Джорджиана покажется подходящей — поскольку они никогда не знали лучшего.

— Тебе может повстречаться мужчина, который совсем не будет ужасным, — ответил Эдмунд бесцветным тоном, разрушившим ее сокровенные безумные мечтания. — Возможно, ты отыщешь родственную душу.

Джорджиана глубоко вздохнула и мысленно сосчитала до пяти.

— Кем бы он ни был, он увезет меня куда-нибудь… — В отдаленное место, где некому будет порицать его странный выбор. Или населенное людьми настолько странными и дикими, что за своими недостатками не будут замечать ее собственных.

— Есть и другой выход. В таком случае тебе всего-то и нужно сделать, что отклонить все предложения, — снисходительно объявил Эдмунд, — вернуться в Бартлшэм и доживать дни старой девой.

Старой девой! Как ненавистно ей это слово! Девственница звучит куда лучше. Девственница чиста и неиспорченна, в то время как старая дева являет собой… высохшую оболочку, в которой некогда теплилась жизнь.

— Если бы ты провел здесь хоть какое-то время после того, как умер мой отец, не делал бы таких глупых заявлений. Наше поместье унаследовал зануда кузен, он позволил нам прожить дома только один год — до окончания траура. Уехав в Лондон, мы не сможем вернуться. Остается или выйти замуж за незнакомца, или…

О нет. У нее на глаза навернулись слезы, а ведь она дала себе слово, что не будет плакать. Только не перед Эдмундом. Она отвернулась и несколько раз полоснула по камышам кнутиком для верховой езды, чтобы успокоиться. Потом выпрямила спину и снова повернулась к Эдмунду.

— Послушай, я, конечно, не ценный приз на ярмарке невест, — продолжила она голосом, который почти не дрожал, — я не наследница, и титула у меня нет, но я не буду вмешиваться в твою жизнь, как обычно поступают жены. Можешь оставить меня здесь сразу после свадьбы и вернуться в Лондон. Я не стала бы даже отнимать у твоей матери права ведения домашнего хозяйства и не расстраивала бы ее, пытаясь перещеголять на местных праздниках. — Джорджиана при всем желании не смогла бы этого сделать, поскольку просто не знает как. Но и позорить Эдмунда, шатаясь по землям графства, точно сорванец, как поступала в прошлом, она бы тоже не стала, ведь с тех пор набралась ума-разума. — Я буду держаться от всех подальше, клянусь!

Он смотрел на нее, кажется, целую вечность, но она так и не смогла понять, о чем он думает. Должно быть, ни о чем хорошем, поскольку выражение его лица снова сделалось жестким.

— Незачем глядеть на меня своими большими карими глазами, — наконец проговорил он, — как обычно делает Лев, выпрашивая лакомство. Я не смягчусь.

— Верно. Никто не знает этого лучше меня, — с горечью добавила она.

— Что лишь подтверждает твою непригодность на роль моей жены. В Лондон ты со мной не поедешь, тут хозяйство вести не сможешь, оставь я тебя одну. Что же в таком случае ты предлагаешь? Что я буду иметь от этого нелепого брака, который ты хочешь со мной заключить?

— Ну… я не… я имею в виду… — Она сглотнула. Вздернула подбородок. И заставила себя сказать: — Не знаю, помнишь ли, но ты пообещал — в самом деле пообещал, — что, когда вырастешь, сделаешь все от тебя зависящее, чтобы помочь, если мне потребуется друг. А сейчас друг требуется мне как никогда…

— Я дал тебе обещание, будучи совсем мальчишкой, — обронил он, кривя губы. — Неискушенным юнцом. Я и подумать не мог, что ты потребуешь сделать тебя моей графиней!

Джорджиана глубоко и мучительно вздохнула. Вот… вот же… скотина! Неужели не понимает, чего ей стоило пробить многолетнюю стену отчуждения и написать ему, умоляя о встрече? Неужто не видит, в каком она отчаянии, раз, поправ все правила приличия, просит его жениться на ней?

— Ничего я не требую, — запротестовала она. — Просто надеялась… — Она покачала головой. Беда с ней, с этой надеждой! Она способна ненадолго приободрить, но потом ее отнимают, оставляя лишь зияющую рваную рану. — Глупо было ожидать, что ты сдержишь свое слово. Следовало догадаться, что ты изыщешь способ увильнуть.

Ноздри Эдмунда затрепетали, когда он резко втянул в себя воздух.

— Не смей обвинять меня в том, что я не сдержал обещание, Джорджи. Или что пытаюсь от чего-то увильнуть…

— Ты сам только что сказал, что не женишься на мне. Что не пошевелишь и пальцем, чтобы помочь.

Она развернулась, намереваясь уйти, но он бросился вперед и схватил ее за плечо.

— Ничего подобного я не говорил, — прорычал он. — Просто ты не предложила мне ничего, заставившего бы обдумать твое… предложение.

Сердце ее екнуло в груди. Было что-то в его обращенном на нее взгляде, что заставляло чувствовать себя… слабой. Вызывало… внутреннюю дрожь.

— Ч-что бы это могло быть?

— Наследники, — ответил он. — Единственная причина, по которой я когда-либо женюсь — на любой женщине, — заключается в исполнении долга обзавестись наследниками, которые примут на себя мои обязанности, когда меня не станет.

— Но это же означает…

Перед ее мысленным взором промелькнуло видение того, как делаются дети. Ей до сих пор становилось плохо при воспоминании о дне, когда она вошла на конюшню и увидела кучера Уилкинза лежащим лицом вниз на куче тряпья. Спустив бриджи до лодыжек, он энергично двигал бедрами. Потом Джорджиана рассмотрела пару разведенных женских ног, гротескно торчащих по сторонам его волосатых ягодиц. Несколькими месяцами позднее она узнала, что ноги эти принадлежат одной из их горничных. Подсмотренный эпизод оставил неприятный привкус, ведь, как бы горько девушка ни рыдала, мачеха настояла на том, чтобы выгнать ее, потому что та якобы подает плохой пример живущим в доме девочкам.

Когда Эдмунд со злостью оттолкнул ее от себя, на лице Джорджианы отчетливо отразилось омерзение.

— Неужели ты в самом деле решила, что я соглашусь на фиктивный брак?

Должно быть, лицо снова выдало ее мысли, потому что он поморщился.

— Великий боже, и правда! — Он резко отвернулся от нее, и полы его сюртука полоснули воздух, точно он летел на крыльях урагана. — Что я за человек, по-твоему? — Он принялся разгневанно расхаживать вперед и назад. — Ты поверила глупостям, которые наговаривают на меня сельские кумушки? Что я ненастоящий мужчина, поскольку предпочитаю наблюдать за живыми существами, а не гоняться за ними по всему графству? Что у меня в жилах вместо горячей красной крови чернила? Именно за такого мужчину ты и хочешь выйти замуж, не так ли?

— Да! — вскричала она. — Потому что смогу вытерпеть брак только с таким человеком. Тем, который позволит мне быть женой лишь на бумаге.

Эдмунд резко шагнул к ней и схватил за плечи.

— Когда я женюсь, фиктивным мой брак точно не будет. Я хочу наследников, причем нескольких. Я, черт подери, не собираюсь произвести на свет всего одного сына и продолжить жить так, будто его и вовсе не существует.

Джорджиана отлично понимала, почему он так говорит. Он сам был очень одиноким ребенком и не хотел, чтобы та же участь постигла его отпрыска.

— Кроме того, моя жена займет приличествующее ей положение в обществе, а не будет отсиживаться в стороне. Она должна быть достаточно сильной, чтобы стоять подле меня, образно выражаясь, с мечом наголо, а не прятаться за моей спиной из опасения кого-то обеспокоить или расстроить.

С этими словами он оттолкнул ее от себя, будто запятнав руки прикосновением к ней.

— Д-да, понимаю, — запинаясь, промямлила она. Опять она не соответствует ожиданиям. Ни как дочь, ни как возможная жена, ни как женщина вообще. — О боже, — захныкала она, чувствуя, что последняя надежда утекает сквозь пальцы. — Ты заставишь меня пройти через все это, не так ли?

Мне придется отправиться в Лондон и подвергнуть себя позору, потому что… — Она замолчала, не решившись озвучить страхи о том, что ни один здравомыслящий мужчина не захочет взять ее в жены.

— Я ничего не заставляю тебя делать. Вся эта история не имеет ко мне ровным счетом никакого отношения, — сказал Эдмунд, энергично разрубая рукой воздух.

Этими словами он ранил Джорджиану в самое сердце. То было последнее подтверждение, что он изменился до неузнаваемости. Или ее воспоминания о нем претерпели значительные изменения, поскольку она принимала желаемое за действительное.

— Мне следовало догадаться, что ты так себя поведешь. С глаз долой — из сердца вон, так, кажется, говорят? Тебе есть дело только до того, что у тебя под носом.

У него на скуле дернулась жилка.

— Ты нарочно искажаешь смысл моих слов.

— Ничего подобного. Лишь хочу заставить тебя понять, как ты со мной поступаешь! Из-за того что ты отказываешься помочь мне, какой-то незнакомый мужчина получит права на мое тело. Он станет лапать меня и… заберется на меня… и… и мне придется все это терпеть. — Рвотный позыв скрутил ей желудок. — Боже, как же я страдаю, что родилась женщиной! — воскликнула она, крепко прижимая руку к животу, чтобы унять тошноту.

— Джорджи, — ахнул Эдмунд, шокированный столь точным описанием того, что ожидает ее в браке. — Послушай меня…

— Нет. Не желаю выслушивать очередную порцию глупых банальностей. Единственное, что я хочу услышать из твоих уст, — это согласие жениться на мне. Так что? Возьмешь меня в жены?

Выражение его лица сказало ей все, что она хотела знать.

— Нет, не возьмешь… Что ж, в таком случае не буду больше тратить твое драгоценное время, — сказала она, проводя ладонью по лицу, чтобы стереть единственную появившуюся слезинку, и, наклонившись, погладила Льва на прощание. Потом развернулась и побрела прочь от ручья.

Эдмунд не пытался ее остановить.

— Ну, Лев, что скажешь?

Усталый спаниель со вздохом шлепнулся на коврик у камина и закрыл глаза. Пес не отреагировал, даже когда Эдмунд слегка подтолкнул его мыском сапога.

— Советчик из тебя никудышный, — заключил Эдмунд, глядя на своего почти бесчувственного любимца. — Ты единственный человек — существо, я имею в виду, — который знает ее так же хорошо, как я сам, поскольку участвовал во многих наших проделках. Неужели у тебя не найдется для меня никакого полезного совета?

Разумеется, Лев ничего ему не посоветовал. Он же всего лишь пес. Эдмунд с ужасом обнаружил, что в самом деле разговаривает с собакой, вместо того чтобы пригласить Джорджиану цивилизованно все обсудить.

Но как ему вести с ней цивилизованное обсуждение, когда чувствует себя так, будто его весь день избивали самым жесточайшим образом?

Сначала записка от нее рассердила его, вытянув на свет божий целый сонм застарелых обид, погребенных под спудом многих лет рьяного отрицания.

Новая встреча с Джорджианой поразила его до глубины души. Она стояла на том самом месте, которое в детстве представлялось ему подлинным оазисом, одетая в плотно облегающую ярко-розовую амазонку, точно маяк сияющую на фоне стены сухих камышей. Его тело немедленно отреагировало, устремилось к ней. Он чувствовал себя почти так же, как когда принимал участие в экспериментах по гальванизму. Непроизвольное сокращение мышц, не имеющее ничего общего ни с мозгом, ни с интеллектом.

Потом Джорджиана обескуражила его своим неожиданным предложением. Что еще более поразительно, на какую-то долю секунды он в самом деле задумался о возможности брака с ней. Хоть и счел, что ее предложение является лишь следствием амбициозного желания сделаться графиней.

Эдмунд разозлился в два раза сильнее, когда она объяснила, что выбрала его преимущественно потому, что, по ее мнению, он не захочет исполнять свой супружеский долг. Лучше бы сразу плюнула ему в лицо. Эдмунд, в свою очередь, высказал ей, чего он ожидает от брака. Слова лились из него, точно из пробоины в плотине, хотя прежде он ни о чем подобном даже не помышлял.

Шагнув к пристенному столику, он снял крышку с графина.

Теперь Эдмунду с трудом верилось, что в порыве гнева он схватил Джорджиану за плечи. За плечи! Получается, он стоял так близко к ней, что, вдыхая, ощущал запах ее тела. Плечи у нее оказались женственно-мягкими.

Качнув головой, он плеснул себе щедрую порцию бренди. Если бы не самоконтроль, практикуемый долгие годы, повалил бы ее на землю прямо там, у ручья, и доказал, что вовсе не лишен здорового плотского аппетита. А какой мужчина не отреагировал бы схожим образом на подобные оскорбительные замечания?

Одним глотком осушив половину содержимого стакана, он со стуком поставил его обратно на столик.

С какой стати Джорджиана решила, что половой акт — омерзительное действо, унизительное для женщины? Хотя это объясняет, почему она так жаждет фиктивного брака, который, как ей казалось, он сможет ей обеспечить.

Поспешно отвернувшись от пристенного столика, Эдмунд подошел к окну. С какой стати он пьет бренди посреди белого дня? Пяти минут в ее обществе оказалось достаточно, чтобы у него появилось желание напиться.

И все же…

Она обратилась к нему, практически умоляя о помощи, хоть попутно и оскорбила своим предложением.

Упершись руками в подоконник, он устремил взгляд в окно, в сторону ручья. Сохрани он спокойствие и рационализм, вышел бы из этой встречи победителем. А вместо этого…

Перед его мысленным взором промелькнуло ее лицо, совсем юное, румяное, искрящееся смехом, когда она висела вниз головой, зацепившись ногами за ветку дерева.

— Мне все еще недостает ее, Лев, — прошептал он, пораженчески опуская голову. — Что случилось с девчонкой, которая ничего и никого не боялась? Куда она подевалась? Как превратилась в нынешнюю женщину?

Еще более важно: что ему теперь со всем этим делать?

Глава 3

Ничего. Ничего он не станет делать. Во всяком случае, пока вновь не обретет способность трезво мыслить. Еще будучи маленьким мальчиком, он усвоил преподанный матерью урок о том, что любые сильные эмоциональные вспышки — из жалости, чувства вины или осознания долга — приводят к поступкам, которые впоследствии можно объяснить только ошибочностью суждений.

Хоть Эдмунд и напоминал себе непрестанно, что нужно подумать о куда более важных вещах, вопиющее предложение Джорджианы и его собственная постыдная реакция вытесняли прочь все остальные мысли.

И даже мешали заниматься делами поместья.

— Мне дела нет до того, что говорит моя мать, — услышал он собственный голос, подкрепленный ударом кулака по столу, чем шокировал и себя самого, и своего управляющего Роулендса. — Я граф Эшенден, и я распоряжаюсь поместьем и прочим имуществом. Если я пожелаю… засадить весь заливной луг ананасами, она мне и слова поперек не посмеет сказать. Мое слово — закон. Или должно таковым быть.

— Да, милорд.

— Почему в таком случае вы упорно продолжаете приходить ко мне с докладом, что работа не выполнена, потому что графиня этого не одобрила бы? Не желаю больше слышать эту отговорку, — сказал Эдмунд, поднимаясь на ноги, и, наклонившись вперед, уперся ладонями в крышку письменного стола. — Ясно вам?

Он впервые вышел из себя в присутствии своего подчиненного. Накричал на человека, который не может позволить себе дать отпор. Потому что устал, в этом все дело. Вчера он заснул, думая о Джорджиане, и всю ночь его преследовали сновидения о том, как ее поочередно тащат к алтарю какие-то омерзительные типы. Что еще хуже, сам Эдмунд всякий раз присутствовал при первой брачной ночи. Снова и снова Джорджиана взирала на него своими огромными карими глазами, моля о спасении, в то время как очередной грубиян срывал с нее одежду и валил на кровать. Но Эдмунд так и не пришел ей на выручку. Потому что не поручился бы, что, пытаясь спасти Джорджиану, руководствовался благородными мотивами. Возможно, на самом деле он лишь хотел занять место другого мужчины в ее постели.

Испытывая отвращение к самому себе, Эдмунд поднялся за несколько часов до времени, когда его злополучный камердинер ожидал вызова, приказал подать завтрак, но не проглотил ни кусочка и в конце концов отправился в лодочный сарай.

Чуть не час он греб вверх по реке, но, как бы ни напрягал силы, не сумел обрести ясность рассудка, обычно даруемую прогулкой на лодке.

Разозлившись, что даже здесь не может избавиться от мыслей о Джорджиане, Эдмунд позволил течению отнести себя обратно к сараю и прошел в свой кабинет, надеясь с головой уйти в работу. Результат получился неутешительным.

— Я понимаю ваше положение, Роулендс, — добавил он, усаживаясь обратно за стол, — но прошу приводить в исполнение даже те приказы, которые графиня не одобряет. Хоть она и приезжает сюда гораздо чаще меня, и вы уже долгое время делаете все, что она велит.

Роулендс покраснел.

— Мы очень благодарны ей за то, что взяла на себя бразды правления, когда ваш батюшка потерял интерес к поместью, милорд, — заметил он.

— Да, матушка вела дела безукоризненно. Я отлично понимаю, что только благодаря ей унаследовал поместье в его нынешнем состоянии. — Ему в самом деле следовало бы испытывать к матери большую благодарность. — Но я достиг совершеннолетия и теперь сам занимаюсь делами.

— Однако ее светлость настолько привыкла поступать по-своему, что для всех было бы лучше, если бы вы сами с ней поговорили. — Лицо управляющего при этом сделалось свекольного цвета.

— Согласен с вами, — проговорил Эдмунд.

Собственно, это его обязанность — велеть матери перестать вмешиваться в ведение хозяйства. Он заставил себя продолжить обсуждение дел с беднягой Роулендсом, которому потом придется претворять в жизнь его планы пред лицом властолюбивой леди Эшенден. Но он сумел лишь отчасти сосредоточиться на посадках и будущем урожае, поскольку мысленно то и дело возвращался к Джорджиане, отлично выглядевшей в своей амазонке. Вспоминал нахлынувший на него дикий, почти примитивный прилив похоти, когда он вдохнул запах ее чистого, нетронутого тела, и собственное доводящее до умопомешательства желание прямо там, на берегу ручья, доказать ей, что ничем не отличается от прочих мужчин из плоти и крови.

Неудивительно, что, надышавшись ее запахом, он так скверно спал ночью. Особенно после ее заявления, что именно на нем будет лежать вся ответственность за то, что с ней случится в Лондоне.

День клонился к закату, а Эдмунд никак не мог выбросить из головы предложение Джорджианы.

Ему не давали покоя сказанные ею слова: «С глаз долой — из сердца вон, так, кажется, говорят?» Будто обвиняя его в том, что повернулся к ней спиной. Бессмыслица какая-то! Ведь именно она не ответила ни на одно из присланных им писем. Кроме — какая ирония! — самого первого. То была записочка, которую он спрятал в щели между каменной стеной и стойкой ворот подъездной аллеи, где они обычно оставляли друг другу послания, если по какой-то причине не могли встретиться на обычном месте.

«Доктору Шоулзу удалось убедить матушку, что, чтобы дожить до совершеннолетия, мне будет полезно перебраться в более теплый климат. Я уезжаю завтра. Буду писать тебе. И ты мне тоже пиши, пожалуйста».

Джорджиана ответила:

«Буду писать. И скучать по тебе тоже».

Скучать по нему — ха-ха!

Лакей, собирающийся убрать со стола скатерть и принести портвейн, вздрогнул, и Эдмунд понял, что, похоже, высказал последнюю мысль вслух.

И разозлился еще сильнее. Черт подери, из-за нее он даже поужинать спокойно уже не может! Он не испытывал подобного душевного смятения с тех самых пор, как отправился на южные острова. И тщетно ждал писем от Джорджианы. По истечении полугода он заставил себя принять тот факт, что она не сдержала слово. И что совсем по нему не скучает.

Доктору Шоулзу пришлось объяснить ему суть происходящего.

«Хорошо, что ты уже усвоил, как непостоянны женщины, — сказал тогда старый эскулап. — Но они и сами ничего не могут с собой поделать. Говоря что-то, они действительно имеют это в виду, но пять минут спустя им в голову приходит другая идея, заставляя тут же позабыть первую. Или попросту передумать».

Объяснение доктора показалось Эдмунду таким разумным, что он почувствовал себя самым большим глупцом на свете. Из родительского примера ему бы следовало извлечь урок, что мужчины и женщины никогда не говорят то, что на самом деле имеют в виду, но лишь то, что, как они надеются, поможет выпутаться из неприятностей. Именно походя нарушенное обещание Джорджи заставило его поклясться никогда не доверять ни единой живой душе настолько, чтобы сделаться уязвимым.

И он ни разу не нарушил этой клятвы — пока, повинуясь зову Джорджи, не отправился к ручью.

Эдмунд резко поднялся на ноги, взмахом руки разрешив замершему неподалеку лакею убирать со стола. Портвейн не подарит ясности мыслей. Ему нужно как следует выспаться, но едва ли это удастся сделать, когда в мыслях безраздельно царит Джорджиана.

Поэтому Эдмунд отправился в свой кабинет, сел за стол, положил перед собой чистый лист бумаги и очинил кончик пера, как поступал всегда, готовясь решать непростую задачу. Но что ему написать, когда дело касается мисс Джорджианы Уикфорд?

«Отчего она злится?» — нацарапал он. Будто это он предал ее, а не наоборот. Что заставило ее думать подобным образом? Он ведь не по своей воле уехал, оставив ее одну. Значит, дело не в этом. Но…

Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и тут же выявил еще одно противоречие.

Если она так зла на него, зачем предложила жениться на ней?

Это не имеет смысла.

Особенно в свете сказанного ею о том, что он изыщет способ увильнуть.

Почему у нее сложилось такое невысокое мнение о нем? — с возмущением подумал Эдмунд. Он из тех, кто всегда держит слово. Даже явился по ее зову на берег ручья, памятуя о клятве, которую дал, будучи неразумным юнцом. Невзирая на то, как она сама с ним поступила.

Он гневно пририсовал еще один вопросительный знак. И отложил бумагу в сторону. Потому что, думая о Джорджиане, он распалял свой гнев куда сильнее, чем когда пытался выбросить ее из головы.

На следующий день, работая со счетами, Эдмунд задумался о странном представлении Джорджианы касательно зимнего лондонского сезона. В следующее мгновение перед его мысленным взором промелькнул образ его самого — смятенного юнца, которого сажают в экипаж, чтобы доставить к кораблю, отплывающему на острова. Разумеется, Джорджиана сейчас так же напугана, как и он сам тогда, перед отбытием в, по ее представлениям, иной, чуждый ей мир. Эдмунд вспомнил, что рассматривал собственный отъезд как ссылку в наказание за некое преступление, которого не совершал.

Тем же страхом можно объяснить и ее нелогичное поведение, и то, что она наговорила столько глупостей. Возможно, ей просто требовалось вновь обрести уверенность. И он не испытывал бы всепоглощающего чувства вины из-за того, что не снизошел до ее нелепой просьбы жениться на ней, если бы смог объяснить, что поездка на острова стала лучшим из всего с ним случившегося. Ну, когда перестал скорбеть из-за предательства Джорджианы…

Эдмунд решил, что именно это ему и следует теперь сделать для Джорджианы — убедить ее воспринимать лондонский сезон как шанс для себя, а не как пытку.

Потому что он не может оставить все так, как есть. Совесть ему не позволит, сколь бы сильно он ни пытался ее заглушить. Она постоянно напоминала ему о данном слове. И хотя он не мог сдержать обещание так, как требовала от него Джорджиана, придется по-другому доказать, что он не из тех людей, кто всегда изыщет способ увильнуть.

На следующее утро, идя на веслах по реке, Эдмунд выработал решение настолько идеальное, что удивился, как вышло, что он сразу не предложил его Джорджиане.

Есть мужчины, по разным причинам заинтересованные именно в таком браке, какой ей нужен. Эдмунд не видел препятствий в устроении подобного союза, если уж она так этого жаждет.

Вот. Он все же сможет сделать для нее что-то полезное. Посоветует ей поискать в Лондоне мужчину, которому в самом деле нужен брак лишь на бумаге. Возможно, даже исподволь сам наведет справки.

А когда будущее Джорджи будет устроено, к нему самому, вероятно, вернется здоровый ночной сон.

Позднее тем же днем Эдмунд велел подать экипаж, усадил в него Льва и поехал в дом Джорджианы. Пес оказался очень полезным во время прошлой встречи с Джорджи, он способствовал рассеиванию возникающего между ними напряжения.

Ну и, кроме того, старому псу было приятно видеть Джорджиану, а ей — его. Похоже, любовь к собакам — единственное, что не изменилось в ней со временем.

Пока экипаж петлял по извилистым дорогам, Эдмунд гадал, что могло поспособствовать радикальным переменам, произошедшим с девочкой, которую он сильно любил и которая превратилась в женщину, невероятно его раздражающую. Да-да, именно раздражающую. Потому что, хоть она и выглядит как взрослая версия девочки, пленившей его в детстве, напрочь лишилась задора. Мисс Джорджиана Уикфорд сделалась холодно-отстраненной и приобрела элегантные манеры.

Будто обернулась кем-то другим в ту самую минуту, как он покинул Бартлшэм.

Есть ли связь между этими двумя событиями? Эдмунд никогда об этом не задумывался, но теперь решил, что, действительно, она изменилась именно из-за его отъезда. Скорее всего, за одну ночь.

Что ж, он и сам не остался прежним. Он больше не обиженный юнец, переживающий муки первой и, как ему казалось, единственной любви. Хотя, вероятно, именно так он себя и вел тогда у ручья, хватая ее за плечи, крича на нее и отправляя домой в слезах.

Теперь он рассудительный взрослый мужчина, прекрасно владеющий собой.

Который не позволит ей снова низвести себя до… того состояния.

Эдмунд окинул тюдоровский особняк внимательным взглядом, пока Бенсон останавливал экипаж перед парадным входом. Прежде он никогда не приезжал сюда с визитом. Взяв Льва на руки, он вышел из экипажа и поднялся по ступеням крыльца, печально вспоминая, что в детстве покидал поместье разве что ради воскресного похода в церковь. А став взрослым, намеренно навещал Бартлшэм как можно реже и — он поставил обутую в сапог ногу на последнюю ступеньку лестницы — даже тогда почти не выходил за пределы своих владений. В Фонтеней-Корт он задерживался ровно настолько, чтобы разобраться с неотложными делами, а потом возвращался обратно в Лондон.

Он один раз стукнул дверным молотком, и мгновение спустя дверь открыла горничная.

— Сюда, прошу вас, милорд, — сказала она, приседая перед ним в реверансе. — Мистер Уикфорд примет вас в гостиной.

Эдмунд недоуменно моргнул. По двум причинам. Во-первых, хотя он не сомневался, что никогда не видел эту женщину прежде, она, совершенно определенно, точно знает, кто он такой. Неужели его визиты действительно столь редки, что он перестал узнавать местных жителей? Джорджиана обвинила его в пренебрежении вещами, которые ему следовало бы знать.

Определенно, пришло время это исправить. В следующий приезд он уделит по крайней мере один день на общение с живущими здесь людьми. Так он сможет не только услышать местные новости, но и убедить всех, что является эффективным и результативным владельцем земель.

Во-вторых, что еще за мистер Уикфорд? Для него это имя ассоциируется исключительно с отцом Джорджианы, довольно потрепанным и помешанным на охоте сквайром Бартлшэма, у ног которого вечно вилась стая собак.

Эдмунд со Львом последовали за горничной через фойе и оказались в маленькой, залитой солнечным светом комнате, где стоял невысокий светловолосый мужчина, похожий на отца Джорджи разве что подбородком.

— Доброе утро, милорд, — проговорил он, сдергивая с одного из кресел покрывало, напоминающее портьерную ткань, и комкая его. — Как мило с вашей стороны навестить нас по-соседски. Большая честь, — добавил он, забрасывая ком ткани за диван. — И так неожиданно, смею заметить.

Для Эдмунда встреча с человеком, которого горничная назвала мистером Уикфордом, тоже стала совершеннейшей неожиданностью, но он не собирался признаваться, что вовсе не к нему приехал.

— Прошу вас, садитесь. — Мужчина указал на кресло, с которого только что сдернул покрывало. — У меня тут страшный беспорядок, — добавил он извиняющимся тоном. — Ничего не готово к встрече гостей, как сказала бы миссис Уикфорд. Но в вашем случае, разумеется… — Он намеренно оставил фразу незавершенной.

Эдмунд медленно опустился в предложенное кресло, а Лев со вздохом устроился у его ног. Эдмунд наконец сообразил, что этот человек, должно быть, кузен отца Джорджи, тот самый, кто унаследовал дом и землю.

А миссис Уикфорд, должно быть, мачеха Джорджианы.

— Наверняка она захочет от меня поскорее избавиться, — проговорил Эдмунд, обходительно улыбаясь. — Явился нежданно-негаданно, когда она занята приготовлениями к отбытию в Лондон.

— Отбытию в Лондон? — переспросил мистер Уикфорд, непонимающе глядя на него. — Что заставило вас так решить?.. А, я понял! — Он негромко хохотнул. — Вы говорите о вдове моего кузена. Они с дочерьми уже уехали в столицу, освободив дом, как только мы заселились.

Уехали? Они уехали, пока он приводил мысли в порядок? Уехали, не дав ему шанса принести Джорджиане извинения за то, как они расстались?

Эдмунд похолодел. Джорджи отправилась в столицу, полагая, что он отрекся от нее. Что ему нет никакого дела до страхов, в которых она ему призналась, и потому он бросил ее одну с ними разбираться. И это несмотря на обещание всегда быть ей другом!

Он вовсе не пытался изыскать способ увильнуть.

И мысль о том, что именно так Джорджи о нем сейчас и думает, была ему совершенно невыносима.

Глава 4

Первым побуждением Эдмунда было немедленно встать с кресла и броситься вдогонку в Лондон. Объяснить…

Что именно?

Между тем молодой мистер Уикфорд грузно опустился в кресло напротив, не сняв с него покрывала, и положил свои мясистые руки на колени.

— Да, теперь, когда траур окончен, старшая миссис Уикфорд намерена вывезти дочь в свет. Связывает с ней большие надежды.

— В самом деле? — рассеянно отозвался Эдмунд, слушая хозяина вполуха. Куда больше его занимал вопрос, что чувствовала Джорджиана, когда этот человек со своей женой бесцеремонно выставили ее из дому спустя всего несколько часов после того, как сам он грубо отверг ее предложение.

— Буду очень удивлен, если она не добьется успеха, — говорил между тем мистер Уикфорд. — Очаровательное создание эта Сьюки.

— Сьюки?

— О, уместнее, конечно, называть ее мисс Мид, но она такая дружелюбная девушка, что с ней трудно придерживаться условностей. Совсем не то, что мисс Уикфорд, — добавил он, качая головой.

— Что именно вы хотите этим сказать? — начиная распаляться, воскликнул Эдмунд.

— Ну, вы же понимаете, — отозвался мистер Уикфорд, делая неопределенный жест рукой.

— Боюсь, нет, не понимаю.

— Вы, разумеется, едва с ней знакомы, не так ли? Что ж, позвольте ограничиться замечанием, что она довольно странная и грубоватая девушка. Но едва ли с этим можно что-то поделать, принимая во внимание то, как она воспитывалась. Мать ее умерла при родах, — сообщил Уикфорд, не подозревая, что Эдмунду это отлично известно. Все же напоминание потрясло его. Не потому ли Джорджиана не желает вступать в настоящий брак? Из боязни производить на свет детей? — То было большим разочарованием для моего кузена, — продолжал бубнить мистер Уикфорд. — Он-то, понимаете, сына хотел. Ну, это вполне естественно, правда? Беда в том, что он с девчонкой своей обращался как с мальчиком, вместо того чтобы посмотреть правде в глаза.

На самом деле все было совсем не так. Отец Джорджи просто разрешал ей поступать как заблагорассудится. Стоило, однако, признать, что он поощрял любовь дочери к верховой езде и прогулкам на свежем воздухе, но совершенно определенно не пытался повлиять на формирование ее привычек. Выкажи она интерес, скажем, к куклам и нарядам, отец, Эдмунд не сомневался в этом, покупал бы ей на рынке кружева и отрезы атласа, а не новые сапоги для верховой езды и кнутики.

— Лишь когда она достигла возраста, в котором девушке совершенно необходима мать, — проговорил мистер Уикфорд, наклоняясь вперед и заговорщически подмигивая, — кузен осознал свою ошибку. Именно поэтому он и женился во второй раз — чтобы женщина сгладила острые углы, научила падчерицу вести себя, как подобает леди. Ну а появление у Джорджианы сестры вроде Сьюки, являющей собой само воплощение женственности, стало приятным дополнением.

Вот, значит, как местные жители восприняли эту историю!

А может, так оно в самом деле и было?

Но зачем мужчине, который многие годы позволял Джорджи жить совершенной дикаркой, вдруг понадобилось перевоспитывать дочь? Если даже он и руководствовался этим соображением при повторном вступлении в брак?

— И миссис Уикфорд как раз из тех дам, кто любит сглаживать острые углы, полагаю? — уточнил Эдмунд, пытающийся нащупать свой путь.

Мистер Уикфорд негромко рассмеялся.

— Видите ли, когда кто-то упоминает о миссис Уикфорд, я всегда думаю, что речь о моей матушке. Но теперь этим именем называется также и вдова моего кузена, не говоря уж о моей собственной супруге. Мне еще предстоит к этому привыкнуть, ведь я женат всего две недели.

— Мои поздравления, — машинально и без всякого чувства отозвался Эдмунд.

Мистер Уикфорд просиял.

— Премного благодарен, милорд. Я склонен считать себя счастливчиком. Пока наследство не получил, о браке и мечтать не мог, не говоря уж о браке с такой женщиной, как Сильвия Дин. Пришлось попотеть, убеждая ее…

— Вот как? — Эдмунд подался вперед и приподнял бровь, поощряя собеседника к дальнейшим откровениям, хотя в действительности ему было совершенно неинтересно. Однако за последние десять минут этот говорливый болван выболтал ему куда больше о жизни Джорджи, чем сам он узнал за десять лет.

— О да, — подтвердил мистер Уикфорд, глупо ухмыляясь. — Ухаживание за ней занимало почти все мое время. Не выкажи старшая миссис Уикфорд готовности остаться здесь и лично руководить хозяйством, мне, возможно, этот трюк и не удался бы.

Эдмунд считал, что никак не отреагировал на слова собеседника, однако не удивился, услышав низкий рык Льва. Этот человек только что признался, что разрешил Джорджиане и ее мачехе пожить в, по сути, их собственном доме вовсе не из сострадания. Напротив, он действовал в личных интересах. А как только перестал в них нуждаться, быстренько от них избавился.

Тут Эдмунд отметил еще одну причину, побудившую Джорджи бежать к нему со своим вопиющим предложением. Ее не только заставляли совершить шаг, который она считала отвратительным, но и лишали всего, что ей принадлежит. Его самого она, должно быть, воспринимала как спасение — точно так же потерпевший кораблекрушение цепляется за обломки судна! Он же разозлился, накричал на нее и отверг, тем самым насыпав соли на ее и без того глубокие раны.

Джорджи не заслужила подобного обращения. Да, в прошлом она причинила ему боль, но ведь она тогда была всего лишь ребенком. Самое страшное, в чем ее можно упрекнуть, — это легкомыслие. Он готов был поклясться, что она не хотела намеренно его обидеть.

Его неприязнь к ней быстро пошла на убыль, так что с трудом верилось, что он не только принес это чувство во взрослую жизнь, но и тщательно взлелеял. Наблюдать со стороны за ее страданиями или даже усилить их стало бы наказанием, несоразмерным ее провинности.

Ругая самого себя, Эдмунд встал с кресла.

— Прошу меня извинить, — проговорил он, ощущая пробежавший по спине холодок и тяжесть в желудке, — я не могу задерживаться дольше.

— Как? Ах, боже мой! — вскричал мистер Уикфорд, также вскакивая с места. — Миссис Уикфорд очень расстроится, что не застала вас. Она ведь побежала наверх приводить себя в порядок, едва завидя из окна приближение вашего экипажа. Уверен, она с минуты на минуту появится…

— Сожалею, — неискренне проговорил Эдмунд. — Завтра я должен отправиться в Лондон по неотложному делу, поэтому сегодня мне предстоит много чего…

Мистер Уикфорд нервно сглотнул и, заламывая руки, бросил взгляд в сторону лестницы, но Эдмунд, больше не обращая на него внимания, уже шагал к выходу.

Прошлое Джорджианы вдруг предстало ему в новом свете, совсем не таким, как он считал. Он ни за что бы не поверил, что отец, который обычно посмеивался над нелепыми выходками дочери, повторно женился, только чтобы мачеха привела ее в божеский вид. Или, хуже того, привел в дом еще одну девочку, чтобы продемонстрировать дочери, как следует себя вести. Джорджи, наверное, чувствовала себя опустошенной.

Шагая по дорожке с поспешающим по пятам Львом, Эдмунд хмурился. Когда отец Джорджи женился второй раз, ей, несомненно, больше, чем когда-либо, хотелось написать ему, но узнал он эту новость из письма своей матери. Матери, которая, невзирая на все свои недостатки, поддерживала с ним регулярную переписку. Тогда он непременно обвинил бы Джорджи в отсутствии постоянства, но теперь…

Она была сломлена. А так как он находился в отъезде, ей не к кому было обратиться. Потому что, обдумывая сейчас события прошлого, он мог с уверенностью заявить, что она была не только его единственным другом, но и, поскольку проводила с ним так много времени, у нее самой других знакомых не осталось.

Так почему же она не обратилась к нему?

Почему не прибежала в одно из его редких посещений Бартлшэма, вместо того чтобы выскакивать из магазина, позабыв покупки, стоило ему лишь переступить порог?

Ее поведение озадачивало его с тех пор, как вернулся. Он по-прежнему чувствовал себя уязвленным принятым ею решением не писать ему, но был решительно настроен смириться с существующим положением дел и, по крайней мере, выказывать ей учтивость. Однако в первое же воскресенье его пребывания в Бартлшэме Джорджи не ответила на кивок, которым он великодушно приветствовал ее, сидя через проход в церкви Святого Бартоломью. А когда нудная служба подошла к концу, ушла, гордо вздернув нос.

Тогда-то Эдмунд и решил прекратить попытки возобновления знакомства. Уехав на учебу в университет, он по-настоящему оставил Джорджи в прошлом.

Беря с трудом дышащего Льва на руки, чтобы посадить в экипаж, Эдмунд вспомнил ее обвинение. С глаз долой — из сердца вон. Будто это она не получила от него ни одного письма.

Неужели… если мачеха поставила себе цель привести падчерицу в божеский вид — иными словами, превратить ее в благовоспитанную молодую леди, какой она в настоящее время и является, — то могла и не одобрить их переписки. Юным девушкам, строго говоря, не дозволяется писать молодым людям, с которыми не состоят в родстве.

Да, это вполне объясняет, почему он не получил от Джорджи ни единого послания, невзирая на ее обещание.

Но… он покачал головой. Ему по-прежнему непонятна причина ее злости, когда перед отъездом в Оксфорд он нанес ей краткий визит.

Если только…

Что она почувствовала, когда он перестал писать ей? Преданной, как и он сам, не получая от нее вестей?

Очевидно, так и было.

Эдмунд счел такое предположение единственно разумным и объясняющим ее поведение в последние десять лет.

Осознание случившегося вспыхнуло в его голове, заставив выпрямиться на сиденье.

Мачеха.

Не из-за ее ли историй Джорджиана считает акт зачатия детей омерзительным и грубым?

Кто еще мог бы забить девушке голову подобными глупостями?

Когда он уезжал из Бартлшэма, Джорджиане ничего не было известно о физической близости между мужчиной и женщиной. Не мог представить он и то, чтобы отец описал брачные отношения таким образом… вообще каким-либо образом. Не пристало отцу подобным заниматься.

Но… Эдмунд заморгал, осматриваясь по сторонам, и обнаружил, что находится на полпути к дому.

— Боже мой, ну что за идиот, — прорычал он. Спеша поскорее избавиться от общества омерзительного кузена Джорджианы, он забыл уточнить, где именно в Лондоне она остановилась. А о том, чтобы вернуться и спросить, не могло быть и речи.

— Но, мама, — воскликнула Сьюки, прикладывая к лицу синюю ленту, — разве ты не видишь, что этот цвет придает моему взгляду особую глубину?

Чтобы подчеркнуть сказанное, она широко распахнула свои васильковые глаза. Застывшее в них умоляющее выражение могло бы растопить сердце любого молодого человека в Бартлшэме. Джорджиане в самом деле не раз случалось наблюдать разрушительное действие этих глаз. И миссис Уикфорд — сама обладательница таких же — обучила Сьюки тому, как правильно пользоваться ими в своих целях.

— Синяя лента, может, и идет тебе, — рассеянно отозвалась миссис Уикфорд, едва подняв голову от полученной от модистки коробки, — но сегодня вечером ты будешь в белом. Вся в белом. Именно этот цвет подходит благовоспитанным дебютанткам. А так как мы наконец-то станем выходить в свет, я не позволю ни одной из вас сделаться объектом пересудов.

Она и без того приложила много усилий. Последние две недели они только и делали, что заискивали перед людьми, которые, по ее словам, могли поспособствовать их вхождению в высшее общество. Они приглашали этих почтенных матрон в свой арендованный особняк и угощали чаем с бутербродами, и миссис Уикфорд превозносила красоту Сьюки и родословную Джорджи в надежде получить ответное приглашение.

Тщетно.

Пока случайно не открылось, что некие живущие в паре улиц от них девушки, с которыми они постоянно сталкивались в магазинах или на площади, знакомы с виконтом. Миссис Уикфорд тут же объявила этих девушек лучшими подружками Сьюки и с тех пор всякий раз, собираясь за покупками, звала их с собой. А так как они не меньше Сьюки любили листать модные журналы, радовать себя новинками и болтать о том, как бы поймать в свои сети мужей, то очень быстро стали с ней неразлучными.

Так им и удалось раздобыть приглашение на сегодняшний вечер в Дюран-Хаус, дом упомянутого виконта.

Где Сьюки надеялась очаровать мужчину с титулом и кучей денег в придачу.

В то время как Джорджиана… в ужасе дергала себя за корсаж платья, пытаясь набраться мужества, чтобы выразить протест.

— Раз нам в обязанность вменяется не сделаться объектом пересудов на первом же светском приеме, не кажется ли вам, что мне стоит надеть что-нибудь… поскромнее?

— В твоем наряде нет ровным счетом ничего нескромного, Джорджиана, — отрезала ее мачеха. — Я же уже объясняла тебе, что вечерние туалеты дам более открытые, чем дневные. Я видела девушек куда моложе тебя, но при этом гораздо более откровенно демонстрирующих свои прелести, — добавила она, кивком указывая на виднеющиеся в вырезе тесного корсажа Джорджианы гордые полукружия грудей.

— Да, но Сьюки одета куда более сдержанно… — возразила Джорджи, снова принимаясь теребить платье, но добилась лишь, что мачеха поднялась с места и шлепнула ее по рукам, заставляя убрать их от корсажа.

— Сьюки красивая, — сказала она. — Мужчины уже обратили на нее внимание.

— Ах, мама! — Сьюки уронила ленту на туалетный столик. — Джорджиана тоже красивая. По-своему. То есть, я хочу сказать, наверняка найдутся мужчины, предпочитающие крупных девушек с густыми черными волосами и карими глазами, — уверенно объявила она, несмотря на очевидность обратного.

Ни один молодой человек из Бартлшэма, равно как и из соседних городков, никогда не проявлял к Джорджиане ни малейшего интереса. Хотя мачеха научила ее вести себя как леди, манеры и одежда представляли собой лишь тонкий поверхностный слой. Как бы она ни старалась, все равно всегда будет выглядеть большой и неуклюжей по сравнению со своей изящной младшей сводной сестрой, вызывая у мужчин совершенно иные чувства.

Миссис Уикфорд вздохнула.

— Мужчины, предпочитающие женщин покрупнее, наверняка захотят получше рассмотреть ее главное достоинство, не так ли? Не думала, что придется напоминать тебе, Сьюки: каждая женщина обязана наилучшим образом распорядиться тем, чем наградил ее Бог, если хочет выжить в этом жестоком мире. — Она обвела рукой груды бумаги, коробок со снятыми крышками, перчаток и туфелек, лежащих на всех горизонтальных поверхностях гардеробной, которой сестры пользовались вместе.

Возражения замерли у Джорджианы на губах. Глубоко в душе она понимала, что мачеха делает для нее то, что считает лучшим. Просто… Джорджиана вообще не хотела ехать в Лондон. Как она и опасалась, жизнь в столице мало чем отличалась от жизни в пустыне.

Здесь не оказалось ни полей, ни лесов, ни речушек. Верхом можно прокатиться разве что в маленьком чопорном парке, но леди и этого не дозволялось.

Джорджиане в любом случае не удалось бы этого сделать, ведь мачеха продала Уайтсокса. Нижняя губа ее задрожала. Этот конь был последним папиным подарком ей — и последним скакуном в конюшне, на которого они имели право. Мачеха заявила, что будет куда разумнее продать его, ведь в Лондоне им все равно негде его держать, а вырученные деньги пустить на неизбежные текущие расходы.

Джорджиана до последней минуты надеялась, что произойдет какое-нибудь событие, которое помешает совершению сделки. И что ей удастся сохранить эту последнюю связующую ее с отцом ниточку — но нет. Даже отчаянный призыв к Эдмунду ни к чему не привел. Хотя, конечно, он не знал всей истории.

И это, как она в конце концов решила, целиком и полностью ее вина.

Ей бы следовало обстоятельно изложить причины, вынудившие обратиться к нему за помощью. Возможно, даже в письменной форме. По крайней мере, в таком случае он обошелся бы с ее прошением уважительно. И возможно, повел бы себя посговорчивее.

Она могла хотя бы упросить его выкупить Уайтсокса, чтобы не переживать, в хорошие ли руки он попадет.

Вместо этого, ожидая его прихода, она бередила старые раны и ломала голову над нынешними проблемами, поэтому к его приходу готова была взорваться. Что и сделала. И оттолкнула его от себя.

Если вообще возможно оттолкнуть человека, давным-давно ставшего чужим. Холодным, недоступным незнакомцем, лишь внешне чуть-чуть похожим на мальчика, заключавшего в себе весь ее мир. Незнакомцем, который, повзрослев, ни разу не попытался восстановить их дружбу. Напротив, однажды, завидев ее, он даже перешел на другую сторону улицы.

Вынув носовой платок, она высморкалась.

— Ах, Джорджиана, пожалуйста, не плачь! — воскликнула Сьюки и поспешила к ней, чтобы обнять. — Мама, почему бы нам не разрешить ей прикрыть грудь кружевной косынкой, а?

Джорджиана обвила руками талию сводной сестры. Милая Сьюки! Какое же доброе у нее сердце!

Всякий раз, как Джорджиана из-за чего-нибудь расстраивалась, Сьюки принималась плакать вместе с ней. Когда мачеха вошла в дом новой женой отца и частенько задавала Джорджиане трепку, Сьюки переживала куда сильнее самой Джорджианы и, садясь у ее кровати, брала ее за руку и умоляла постараться хорошо себя вести, потому что ей невыносимо видеть, что ее часто бьют. В конце концов, Джорджиане стало казаться, что это Сьюки наказывают за ее провинности.

Так совместными усилиями мать с дочерью искоренили желание Джорджианы бунтовать против правил и условностей, определяющих поведение молодых леди. Да и к чему ей было продолжать вести тот образ жизни, что был у нее до повторной женитьбы отца? Эдмунд уехал, и ей не с кем стало боксировать, рыбачить и фехтовать. Местные мальчишки хоть и перестали дразнить ее за то, что отличается от прочих девочек, когда она побила парочку самых крупных из них, в свои ряды ее не приняли. В то время Сьюки была единственной, кто хотел с ней дружить. Она ходила за Джорджи по пятам, точно щенок, то и дело повторяя, как ей всегда хотелось иметь сестру.

— Кружевной косынкой? Тогда все решат, что у нее напрочь отсутствует вкус. Нет, нет и нет! Если мы хотим найти Джорджиане мужа, нужно заставить мужчин обратить на нее внимание.

— Но я не хочу замуж, — запротестовала та, снова принимаясь дергать себя за корсаж.

— О боже, только не начинай сначала! — устало проговорила миссис Уикфорд. — Уважаемая женщина должна вступить в брак, если только у нее нет семьи, готовой позаботиться о ней. И обсуждать тут больше нечего.

— Я знаю, но…

Миссис Уикфорд подняла руку, призывая к молчанию.

— Я пообещала твоему отцу, что найду для тебя хорошего мужа, и так и сделаю.

Джорджиана села на стул, не в силах оспаривать последнюю волю папы.

— Любитель спорта, возможно? Не это ли всегда повторял твой отец? Что только спортивный аристократ тебе и подойдет, такой же энергичный, как ты, и разделяющий увлечение верховой ездой.

— Да, папа действительно так говорил, — угрюмо подтвердила Джорджиана. Он надеялся, что однажды она приведет в его дом именно такого зятя. Раз сама не родилась мальчиком, лучшее, что могла сделать, — это выйти замуж за человека, которого он с радостью назвал бы сыном.

Но она не хотела связывать судьбу с подобным человеком, поскольку от любителей лошадей и скачек всегда несет конюшней, что неизбежно возвращало мысли Джорджианы к омерзительной сцене, свидетельницей которой она стала. Всякий раз, думая об этом, она вспоминала, как горничная заливалась слезами, лишившись работы и дома.

Легко было мачехе говорить, что девушке не следовало позволять мужчине делать с ней то, что он сделал, пока они не женаты, но Уилкинз-то имел свое мнение на этот счет.

— Кроме того, ты же хочешь иметь детей? Разумеется, хочешь! — безжалостно продолжала мачеха, не давая Джорджиане и слова сказать. — Это вполне естественно.

— В таком случае я самая неестественная из всех женщин, — со вздохом ответила она, зная, что зачать ребенка можно, лишь проделав то, что Уилкинз проделал с горничной, а это выглядело в высшей степени омерзительно. Джорджиана не могла позволить мужчине делать с ней… это. От самой мысли об этом ее начинало мутить.

— Ты совсем по-другому заговоришь, когда встретишь правильного мужчину, — заявила ее мачеха. — Который одним взглядом развеет все твои глупые девичьи страхи и фантазии. Не удивлюсь, если это случится сегодня вечером.

— Зато я удивлюсь, — мрачно отозвалась Джорджиана. — Потому что светские мужчины предпочитают брать в жены девушек с титулом или приданым. А у меня нет ни того ни другого.

Миссис Уикфорд замерла на месте.

— Джорджиана! Я полагала, ты понимаешь, на что я потратила деньги, отложенные отцом тебе на будущее. Твое представление ко двору было его сокровенным желанием. Будь он жив, уверена, сам бы все организовал точно так же.

Джорджиану ее слова ничуть не убедили. Если бы отец мечтал о представлении дочери ко двору, то наверняка сказал бы ей об этом, вместо того чтобы делиться лишь с женой, так что сама Джорджиана узнала о его планах только после его смерти.

— Я… должна признать, что не вполне представляла, сколько это будет стоить. Из-за необходимости заплатить той женщине, вместо того чтобы… ну… — Миссис Уикфорд резко замолчала. — Я на подобное не рассчитывала. Не говоря уже обо всех этих обручах и перьях, а также драгоценностях, позволяющих вам выглядеть так, будто и правда принадлежите к высшему обществу…

Сьюки послала Джорджиане умоляющий взгляд, и та снова подавила закипающее в душе возмущение и ответила именно так, как ожидалось:

— Я знаю, матушка. Понимаю, что вы стараетесь изо всех сил… в нынешних непростых обстоятельствах…

— Непростых? Да тебе и половины неизвестно! Плохо уже то, что слабоумный кузен твоего отца снял для нас дом здесь, в Блумсбери, несмотря на высказанную мной настоятельную просьбу проживать по модному адресу…

Миссис Уикфорд окинула тесную, загроможденную вещами гардеробную, которую вынуждены были делить девушки, полным ненависти взглядом, и этого оказалось почти достаточно, чтобы приободрить Джорджиану, вспомнившую уверения мачехи, что в вопросах аренды мужчины понимают куда больше. Мачехе пришлось прикусить язычок в тот самый миг, как они вышли из экипажа, а рядом остановился фургон с их пожитками. Блумсбери отнюдь не считался модным районом Лондона, совсем наоборот. Их соседями оказались отставные адмиралы и капитаны, а вовсе не маркизы и графы. Миссис Уикфорд простила бы эту оплошность, будь особняк попросторнее, но, осмотрев его, пришла к выводу, что лишь гостиные могут похвастаться размерами, в то время как комнаты второго этажа, где им предстоит спать, настолько малы, что напоминают монашеские кельи.

Джорджиана ничуть против этого не возражала. Наоборот, впервые после повторной женитьбы отца у нее появилась отдельная спальня. По-иному просто не получалось, поскольку никому не по силам было втиснуть две кровати ни в одну из комнат наверху. Не говоря уже о шкафах, комодах и полках, чтобы разместить все купленные ими наряды и безделушки.

А вот мачеха пришла в ярость. Она-то рассчитывала, что Сьюки поймает в свои сети ни больше ни меньше пэра, который, очарованный ее красотой, едва надев ей кольцо на палец, без возражений возьмется обеспечивать и ее матушку с сестрой.

Однако шансы на претворение в жизнь столь грандиозного плана, оставаясь в Блумсбери, представлялись такими же ничтожно малыми, как и их спальни.

— Не желаю больше слышать глупости из уст ни одной из вас! — нервически воскликнула миссис Уикфорд.

С этими словами она покинула гардеробную девушек, спеша принарядиться к сегодняшнему вечеру.

На мгновение воцарилась тишина. Сьюки с тоской во взгляде трогала кончиком пальца синюю ленту, а Джорджиана с тревогой рассматривала собственное отражение в зеркале.

— Неужели ты ничуточки не взволнована посещением первого светского приема? — удивилась Сьюки, очевидно заметившая выражение лица сестры.

— Нет, — резко отозвалась та. — Он меня пугает. — Желудок крутило от недобрых предчувствий с тех пор, как Эдмунд отверг ее. Она понимала безнадежность попыток пробить брешь в окружающей его крепостной стене, чтобы проникнуть в цитадель и обрести там желанное убежище. Разумеется, подобно большинству солдат со схожей миссией, ее грубо пресекли прежде, чем она успела добраться до цели.

— Кроме того… — Она повернулась к Сьюки, и в голове тут же всплыло беспокойство иного рода.

— О, Джорджиана, не начинай опять! — Сьюки надула губки.

— Прости, Сьюки. Я знаю, ты очень сдружилась с Дотти и Лотти Пагеттер, но все же чувствую себя виноватой от того, что матушка буквально преследовала их, узнав, что их кузине недавно посчастливилось выйти замуж за виконта.

— Никого она не преследовала.

— Но дружелюбие стала проявлять, только узнав о наличии виконта в их окружении.

Сьюки захихикала:

— Полагаю, это было несколько…

«Жестоко», — подумала Джорджиана, но вслух ничего не сказала.

— Тебе никогда не приходило в голову, что будет, если вы втроем влюбитесь в одного и того же мужчину?

Сьюки покачала головой. При этом на лице у нее появилось выражение, столь похожее на материнское, что Джорджиана удивилась, как это ее не выбранили.

— Мы пожелаем друг другу удачи и приложим все усилия, чтобы выйти победительницей. Боже мой, Джорджиана, разве охотники в полях не поступают точно так же? Никто же не ожидает, что они пойдут на уступки противнику.

Настал черед Джорджианы удивляться.

— Ты считаешь мужчин своей добычей?

Сьюки снова захихикала:

— Почему бы и нет? Принимать участие в этой игре очень весело, Джорджиана.

— Но это ведь не игра, не так ли? Это… наша жизнь. — Ужас перед тем, с чем вот-вот предстоит столкнуться, сковал ее сердце.

— Именно. Нужно насладиться в полной мере.

— Но…

— Будь же благоразумной, Джорджиана! Женщинам положено выходить замуж…

— В том-то и проблема! Родись я мужчиной, мне не пришлось бы зависеть от мужа.

Сьюки весело взвизгнула:

— Вот уж не надо!

— Ох, ну ты же поняла, что я имею в виду, — ответила Джорджиана, не в силах сдержать улыбки от того, что сестра намеренно ее не поняла. В этом вся Сьюки. Даже когда Джорджиана пребывала в самом подавленном состоянии, младшей сестре почти всегда удавалось приободрить ее. Она даже сумела заполнить бездну, разверзшуюся в сердце Джорджианы после отступничества Эдмунда. Хотя Эдмунд, с тоской размышляла она, никогда не приходил в ужас от ее поведения и не удивлялся ее суждениям.

— Будь я мужчиной, — продолжила она, хоть и понимала тщетность подобных мечтаний, — научилась бы ездить верхом, сама зарабатывала бы себе на жизнь и хозяйство тоже вела бы сама…

Джорджиана надеялась, что именно так и будет жить на оставленные ей отцом деньги. Купит где-нибудь маленький коттеджик и заживет очень просто. Вместе с мачехой и сводной сестрой, конечно, только они втроем. И чтобы никаких мужчин поблизости, ведь они так все осложняют!

Но миссис Уикфорд ни о чем подобном и слышать не желала. Она придерживалась прочно укоренившегося мнения о том, что женщины нуждаются в заботе мужчин, и ничто не могло поколебать этого убеждения. Даже дом в Блумсбери.

— Джорджиана, ради бога! Если бы мама это услышала…

— …то сказала бы, что я недостаточно стара для подобного, — со вздохом закончила Джорджиана.

— Нет, — возразила Сьюки. — Она бы этого не сказала, потому что ты слишком умна, и не стала бы огорчать ее. — Она послала сестре многозначительный взгляд.

Джорджиана тяжело вздохнула.

— Прости, Сьюки. Знаю, ты очень рада полученному приглашению на прием, и не хочу своим подавленным настроением все испортить.

— Просто ты взволнована, как мне кажется, — милостиво ответила Сьюки. — Ох, я и сама как на иголках! До сих пор не могу поверить, что миссис Пагеттер удалось внести наши имена в список приглашенных ее племянницы, когда всем вокруг известно, что предполагается тихий прием только для членов семьи и близких друзей. Я слышала, там будут по крайней мере два виконта и одному Богу известно кто еще. — Она бросила прощальный, исполненный печали взгляд на ворох лент и повернулась к Джорджиане. — Думаю, мы с тобой составим отличный дуэт, раз обе будем в белом.

— Как ты добра, Сьюки. — Таким образом она обычно выказывала свою солидарность. — Но даже увидев нас стоящими рядышком, никто и не подумает, что мы сестры. Хотя, надеюсь, нам не придется долго стоять друг подле друга. Тебя отнесет от меня волной смеха и болтовни, как только прибудем на место, и ты окажешься в эпицентре веселой компании. В то время как я отыщу для себя тихий, неприметный уголок, где и укроюсь ото всех. Надеюсь, у Дюранов есть пальмы в больших кадках.

— Укроешься за пальмой в кадке? Что за идея? Не станешь же ты отказываться от шанса, который мама с таким трудом для нас добыла?

— Для тебя все сложится наилучшим образом, — запротестовала Джорджиана, — потому что не на твой бюст будут смотреть все присутствующие мужчины. Нет, они запомнят черты твоего лица, возможно, даже какого цвета у тебя глаза. Что касается меня, то их взгляды не поднимутся выше шеи, и все из-за вот этого. — Она с отчаянием указала себе на грудь. — Ах, мой бюст слишком велик и тяжел… и с ним неудобно скакать верхом.

— Потому что привыкла ездить галопом. Вот если бы выбирала более спокойную манеру верховой езды…

— Не стану я выбирать более спокойную манеру верховой езды потому лишь, что на мой тринадцатый день рождения у меня выросла грудь!

— Однако именно так леди подобает кататься на лошади, — отозвалась Сьюки и, озадаченно покачав головой, шагнула к зеркалу полюбоваться своим отражением.

А Джорджиана осталась при мнении, что, какой бы красивой и женственной ни была Сьюки, в глубине души она похожа на свою мать. Именно по этой причине Джорджиана, хоть и испытывала к сводной сестре теплое чувство, никогда не была с ней абсолютно откровенной.

Как когда-то с Эдмундом, который был единственным человеком, после папы, принимавшим ее такой, какая она есть.

Глава 5

Эдмунд пробрался через толпу людей, осаждавших ограждения Дюран-Хаус, и назвал стоящему на входе дородному лакею свое имя.

Эдмунд знал, что сегодняшний прием вызовет интерес в определенных кругах, но ему и в голову не приходило, что соберется так много зевак. Он явно недооценил количество любителей посплетничать об увиденном. Хотя лорд и леди Хэйвлок, хозяева Дюран-Хаус, сами немало поспособствовали созданию шумихи. Леди Хэйвлок была никому не известна до замужества, а замуж она вышла накануне Рождества, когда большинство представителей света находились в своих загородных имениях. По утверждениям горстки избранных, вхожих в Дюран-Хаус до того, как там поселилась чета Хэйвлоков, особняк чудесным образом преобразился, и все благодаря стараниям новой хозяйки.

Более того, прежде чем эта загадочная дама заняла свое место в высшем обществе, ее лорд проявил не меньшую прыть на другом поприще — и теперь они ожидали наследника. Как следствие, на публике она появлялась очень редко, а приглашений в Дюран-Хаус и вовсе никто не удостаивался. Это, в свою очередь, означало, что все сгорали от желания лицезреть переделанное согласно вкусу молодой леди Хэйвлок внутреннее убранство особняка.

— Вас ожидают, лорд Эшенден, — проговорил лакей и посторонился, освобождая для него проход.

Поднимаясь по ступеням парадного крыльца к двери, распахнувшейся перед ним, как по волшебству, Эдмунд не сдержал усмешки. Мачеха Джорджианы, должно быть, возликовала, получив приглашение на этот «тихий прием только для членов семьи и близких друзей», особенно узнав, сколь многие в число избранных не попали. После сегодняшнего вечера Уикфордов будут приглашать на самые разные мероприятия, устраиваемые дамами, чье стремление послушать рассказы о внутреннем убранстве Дюран-Хаус не знает границ.

Эдмунд передал пальто и шляпу открывшему дверь лакею и зашагал вдоль обшитой деревянными панелями стены к расположенной с левой стороны лестнице, насчитывающей несколько пролетов и поднимающейся к галерее второго этажа. Фойе было очень просторным и впечатляющим, но одновременно и гостеприимным, несмотря на устрашающие лица предков лорда Хэйвлока, хмуро взирающих на посетителей с портретов в тяжелых золоченых рамах.

Эдмунду не было дела до давно умерших аристократов. Честно говоря, и до ныне здравствующих тоже. В настоящий момент в его мыслях безраздельно царила Джорджиана.

После того, при каких обстоятельствах они расстались, она, должно быть, сердится на него. Но на этот раз ему известна причина ее гнева, и он припас логическое объяснение. По крайней мере, надеется объяснить, почему не нанес ей визита до ее отъезда из Бартлшэма. Он не сомневался, что она поймет его стремление прежде тщательно обдумать сложившуюся ситуацию. А когда он выкажет готовность возобновить их дружбу — но не вступать с ней в брак, — она непременно простит его.

Чего он делать не собирался, так это оправдываться за то, почему не нанес ей визита, уже находясь в столице. Газеты регулярно писали о его перемещениях, хотя причины подобного интереса оставались для Эдмунда загадкой. В глазах Джорджианы он предстал бы либо слишком занятым, либо безразличным. Кроме того, как он резонно рассудил, им бы все равно не дали поговорить с глазу на глаз. Он как наяву представил себя сидящим у нее в гостиной — отличная мишень для ее мечущих кинжалы взглядов! — неспособным объяснить сложившуюся ситуацию.

Придя к такому заключению, Эдмунд задумался, как Джорджиане вообще удалось устроить их свидание у ручья. Но гадал он недолго. На ней ведь была амазонка для верховой езды, а лошади поблизости он не увидел. Значит, она ухитрилась оставить где-то грума, а сама ненадолго ускользнула к ручью.

Эдмунд покачал головой. Должно быть, у ее мачехи совсем мозги куриные, раз считает возможным отпускать падчерицу куда-то под присмотром одного лишь грума. Неужели не знает, какой дикий, необузданный дух обитает в крепком, ладном теле Джорджианы?

При мысли об этом у Эдмунда быстрее забилось сердце.

Впрочем, возможно, оттого, что он только что преодолел несколько лестничных пролетов и вот-вот войдет в парадный зал, где наверняка ее увидит. Он нарочно прибыл поздно, предупредив лорда Хэйвлока, что «заглянет на минутку» по дороге с другого мероприятия.

— Будет лучше, если я возобновлю знакомство с мисс Уикфорд как бы случайно встретив ее на одном из лондонских приемов, — объяснил он.

— Ну, если ты именно так хочешь все представить, — с усмешкой отозвался лорд Хэйвлок, поднимая брови.

Эдмунд поджал губы. Узнай лорд Хэйвлок и остальные его истинные мотивы, стали бы потешаться над ним. Но выбора не осталось. Время шло, а он ничего не достиг. Не обнаружив следа Джорджианы в высших кругах, он заключил, что ее мачеха не погнушается никакими связями и с радостью примет приглашение менее благородных лиц на приемы, куда самому ему путь заказан.

К счастью, в его клубе нашлось несколько человек с нужными знакомствами и, что еще более важно, умеющих держать язык за зубами. Лорды Чепстоу и Хэйвлок женились на дочерях мелкопоместных дворян, а мистер Морган, несмотря на баснословное богатство, не мог похвастаться и таким происхождением. Кроме того, в прошлом их квартет уже решал важную проблему, когда лорд Хэйвлок признался в необходимости как можно скорее найти себе невесту.

Эдмунд тогда посоветовал ему составить список желаемых качеств, чтобы сосредоточиться на главном, а остальные двое помогли отыскать Хэйвлоку идеальную нареченную. В пользу их единства свидетельствовало и то, что с тех пор ни один из них и словом не обмолвился о произошедшем, хотя многие мужчины на их месте впоследствии не преминули бы пошутить на эту тему.

Поэтому Эдмунд чувствовал себя уверенно, посвящая друзей в свою дилемму.

— Долг платежом красен, — сказал Хэйвлок, услышав, что Эдмунду требуется помощь. — Что я могу для тебя сделать?

— Я пытаюсь отыскать… одну молодую леди, свою знакомую, приехавшую в Лондон. Настаиваю на соблюдении строжайшей тайны.

— Ну, на мой счет можешь не сомневаться, — обиженным тоном отозвался Хэйвлок.

Эдмунд вздохнул. Он и позабыл, какой у друга взрывной темперамент, могущий вспыхнуть от самого, казалось бы, невинного замечания.

— Я и не сомневаюсь, — миролюбиво проговорил он. — А теперь к делу. Эта молодая леди не вхожа в круги, в которых мы обычно вращаемся. Ее мачеха… — Он на мгновение запнулся. — По слухам, отец этой дамы был бакалейщиком в каком-то богом забытом городке, а первый муж — портным.

— Дочурка не пытается скрыться от тебя, а? — спросил Хэйвлок, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

— Ничего подобного! Этой… дочери бакалейщика посчастливилось повторно выйти замуж за овдовевшего егермейстера из Бартлшэма, деревеньки, где я провел детство. Мое родовое имение находится неподалеку. Потом муж умер, и его вдове пришлось освободить дом, унаследованный родственником по мужской линии. Она привезла своих… дочерей в Лондон в надежде найти для них обеих состоятельных мужей. Я просто хочу… помочь им, если это в моих силах. Для этого мне нужно знать, где они поселились и с кем водят знакомство.

— Ускользнули, даже адреса не оставив? — уточнил Хэйвлок, по-прежнему хмурясь.

Эдмунд почувствовал, что краснеет.

— Я собирался нанести им визит до их отъезда из Бартлшэма, но… меня отвлекли… другие дела… а потом стало слишком поздно. Я чувствую, что будет неправильным не оказать им посильное содействие, тайно… и бескорыстно, ведь мы были соседями.

— Неправдоподобная какая-то история, — настаивал Хэйвлок. — Почему бы просто не рассказать нам все, как есть?

— Ты заинтересован в этой деревенской девушке, не так ли? — В отличие от Хейвлока Морган, похоже, обрадовался признанию Эдмунда в том, что тот преследует некую невинную сельскую мисс. Все вокруг знали, что ему в этом сезоне предстоит выдать замуж сестру, которую он по одному ему ведомым причинам всеми силами ограждал от обладателей титула.

Эдмунд постарался придать лицу непроницаемое выражение и конвульсивно сглотнул, обдумывая возможные варианты действий. Он мог позволить друзьям продолжать верить, что те поощряют его в преследовании невинной жертвы, или рассказать о предложении Джорджианы. В конце концов, он придумал ответ, освобождавший его от необходимости и первого, и второго.

— Я ею не интересуюсь, — несколько раздраженно проговорил он. — Она совершенно неподходящая для меня партия. Мало того что происхождение сомнительное, так еще и сама сорвиголова, помешана на лошадях и… переменчива.

— Она хотя бы умна? — с усмешкой поинтересовался Хэйвлок. — Помнится, ты настаивал, что я должен руководствоваться исключительно этим качеством при выборе жены. Чтобы не пришлось… как же ты говорил? — ах да! — «лишиться своей холостяцкой свободы ради рождения наследников-идиотов»!

Морган хлопнул рукой по столу и расхохотался.

— Именно так он тогда и сказал! Теперь припоминаю.

— Дело в том, — пытаясь выиграть время, протянул Эдмунд, — что у меня отсутствует намерение жениться на ком бы то ни было. Еще очень продолжительное время. Просто хочу убедиться, что у Джорджи будет шанс познакомиться с джентльменом, за которого ей захотелось бы выйти замуж.

— Джорджи? Ты называешь ее просто по имени?

— А как она выглядит?

Морган и Хэйвлок потешались над его замешательством, точно пара школьников. Ничего, он стерпит. По крайней мере, Эдмунд знал, что они готовы ему помочь. Поэтому вместо того, чтобы встать и уйти, он проглотил гордость и посвятил их в некоторые существенные подробности.

— Ее зовут Джорджиана Уикфорд, — начал он. — Она высокая, статная, с темными волосами и карими глазами. Мачеха ее миссис Уикфорд, а сводная сестра — Сьюзен Мид, но ее обычно называют Сьюки.

— Сьюки и Джорджиана, значит? — Хэйвлок сел прямо. — Намедни Мэри навещала кузин и познакомилась там с девушками, только что приехавшими из деревни, которых именно так и звали. Возможно, это те самые…

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Однако, расспросив Хэйвлока поподробнее, Эдмунд узнал, что миссис Уикфорд сняла особняк неподалеку от Блумсбери-сквер и что ее дочь и падчерица подружились с живущими неподалеку кузинами жены Хейвлока.

— Сдается мне, они и без твоего содействия найдут себе нареченных, — заметил Хэйвлок. — Они были представлены ко двору.

— Как? Уже? — изумился Эдмунд, гадая, каким образом миссис Уикфорд удалось этого добиться. И сколько это стоило. И почему Джорджиана сообщила, что ей до конца дней суждено прозябать в нищете?

— Вот что я тебе скажу, — снова заговорил Хэйвлок. — Почему бы мне не попросить Мэри отправить им приглашения на маленький неформальный прием с игрой в карты и ужином, который она задумала организовать?

— Ты правда это сделаешь?

— Да. Сгораю от желания увидеть девушку, которая заставила тебя так волноваться.

— Вовсе она не заставила меня волноваться, как ты изволил выразиться, — возразил он.

— Эш, ты весь пунцовый был, когда ее описывал. И чуть не кричал. Никогда прежде не видел тебя в подобном состоянии, — со смехом заметил Хэйвлок, похлопав Эдмунда по спине.

В настоящий момент Эдмунд и в самом деле испытывал волнение. Потому что через минуту-другую увидит ее. Должно быть, придется поддерживать вежливый разговор, приличествующий гостиной, хотя в действительности ему очень хотелось обсудить выводы, к которым он пришел после их последней встречи. И вопросы, связанные с ее финансовым состоянием, планами на будущее, побуждениями, надеждами…

Он замер на пороге большой парадной залы, внимательно всматриваясь в лица присутствующих в поисках Джорджианы. При этом не мог не вспоминать, что во время их последней встречи ее лицо было залито слезами. Он сам довел ее до такого состояния. И на этот счет тоже придется объясниться. Что он не со зла. Он и подумать не мог, что несколько слов, сказанных, чтобы вернуть ее к суровой действительности, окажут на нее такое воздействие.

Первым он заметил лорда Хейвлока, опирающегося на спинку дивана, на котором расположилась его супруга, погруженная в беседу с леди Чепстоу. Сам Чепстоу, нисколько не смущаясь, расположился прямо на полу, с обожанием глядя на женщину, которую вырвал из лап ее хозяев на одном рождественском приеме и на которой впоследствии женился.

— Не хотите ли вина, сэр? — обратился к Эдмунду очередной безукоризненно одетый лакей, держащий в руке поднос с бокалами. Эдмунд взял один, поздравляя себя с умением сохранять хладнокровие.

— Холодные закуски сервированы на фортепьяно, милорд, — продолжил лакей, жестом указывая на другую комнату, часть которой была видна за открытыми створчатыми дверьми. — Ее светлость намерена не допустить сегодня танцев, — с едва заметной усмешкой пояснил он. — Вы можете пройти к карточным столам, ежели желаете сыграть, а не просто беседовать с другими гостями.

Лакей не виноват, что пришлось прислуживать на приеме, где джентльмены сидят прямо на полу, глупо таращась на своих жен, а музыкальный инструмент превращают в сервировочный столик.

Эдмунд кивнул, соглашаясь с назначенными на вечер «развлечениями», и вошел в комнату.

Тут он увидел Джорджиану. В душе его немедленно вскипела холодная ярость, потому что выглядела она… Он сглотнул. Будь на ее месте любая другая женщина, он сказал бы, что она сногсшибательна. Соблазнительна. Ее волосы стали другими. Их постригли и уложили в замысловатую прическу, так чтобы вьющиеся пряди обрамляли лицо. Но больше всего Эдмунда поразил ее откровенный наряд. Казалось, верхняя часть платья вот-вот соскользнет с нее, обнажив тело, к которому едва льнуло.

На радость всем присутствующим мужчинам.

Несколько мгновений Эдмунд стоял не шевелясь, едва сдерживая порыв стянуть с себя фрак и накинуть ей на плечи, чтобы прикрыть наготу. Как она могла… выставить себя напоказ… в этом несуразном подобии платья? И это после заявления, что ей ненавистна самая мысль о мужчине… лапающем ее… что не желает иных отношений, кроме платонических? Но вот она стоит, демонстрируя свои прелести и будто умоляя каждого присутствующего мужчину подойти и… накинуться на нее.

Одним глотком осушив бокал, Эдмунд со стуком поставил его на первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Сейчас он выскажет ей все, что думает!

Глава 6

Если это светские люди именуют «маленьким неформальным приемом», то страшно подумать, как же тогда выглядит большой. Со времени приезда Джорджианы прибыло более пятидесяти пар. Все они пожали руку лорду Хэйвлоку, были представлены его супруге и, взяв по бокалу вина, разбрелись по дому. Среди гостей был один баронет, один виконт и один маркиз.

В виконте, явившемся со своей женой, миссис Уикфорд немедленно разочаровалась, зато приехавший в полном одиночестве маркиз немало ее воодушевил. А когда она узнала, что он к тому же не женат, едва не пустилась в пляс.

Попытки мачехи обратить внимание лорда Ленсборо на Сьюки раздражали Джорджиану, а его холодное пренебрежение заставило поморщиться.

Единственным утешением было то, что Сьюки не стала вешаться ему на шею. Она поспешила к дочерям миссис Пагеттер, Дотти и Лотти, вместе они отправились в дальний конец зала, устроились на диване и принялись хихикать и сплетничать. Джорджиане подобное времяпрепровождение было не по вкусу, да и места на диване для нее все равно не хватило бы. Поэтому она ретировалась под предлогом посещения дамской комнаты.

И оставалась там так долго, как только могла. Как же ужасно находиться среди большого скопления людей, где все друг друга знают! В ее мачехе быстро распознали женщину, которая ни перед чем не остановится в стремлении выдать дочерей замуж.

Если бы только она не вела себя так… откровенно.

Наконец Джорджиана поняла, что пора выходить из дамской комнаты, в противном случае мачеха отправит кого-нибудь узнать, не стало ли ей там плохо. Джорджиана с опасением окинула взглядом огромную парадную залу, выискивая укромный уголок, в котором могла бы спрятаться. В ее отсутствие мачеха расположилась за одним из карточных столов и теперь хмуро играла в вист с мистером Пагеттером. Среди титулованных аристократичных гостей бедняга выглядел таким же потерянным, как и сама Джорджиана. Сев за карты, он, похоже, снова обрел душевное равновесие. Джорджиана решила, что, занимая ее мачеху, он приносит очень большую пользу.

Заставляя себя улыбаться, она зашагала к дивану, на котором сидела Сьюки. Мачеха заметила ее и, одобрительно кивнув, снова с головой ушла в карты. Тогда Джорджиана резко сменила направление, нацелившись на дальний укромный уголок. Едва она прижалась спиной к стене, как лакей у входа возвестил о прибытии очередного гостя:

— Лорд Эшенден!

На мгновение ее захлестнула такая жаркая волна ярости, что она забыла о необходимости дышать. И дело было не только в манере, в которой он отверг ее предложение, но во многих предшествующих годах пренебрежения. Сильнейшая боль сдавила ей горло.

Потом у нее закружилась голова.

В чувство ее привел страх упасть в обморок на глазах у всех этих людей. Она распрямила спину и плечи и попыталась придать лицу безразличное выражение.

Как раз вовремя. Взгляд холодных серых глаз Эдмунда, праздно скользивший по комнате, остановился на ней. Осмотрев ее с головы до ног, он скривил губы от омерзения.

Он не смог бы оскорбить ее сильнее, даже если бы залепил ей пощечину. Строго говоря, ему не удалось бы ее ударить, потому что она мгновенно среагировала бы и отразила атаку. Ведь именно Эдмунд научил ее держать оборону. Она отчетливо осознала, как близки они были в детстве и как бесконечно далеки сейчас.

Боже, ну зачем он пришел на прием именно сегодня, когда на ней платье, в котором она чувствует себя… потаскухой?

Потаскуха. Обвинение зазвенело у нее в ушах. Впервые это слово прозвучало из уст экономки Эдмунда, чтобы заклеймить поведение Джорджианы, когда она, наловив бабочек, проскользнула к нему в комнату, где он лежал больной, чтобы приободрить. То был последний раз, когда она пробиралась к нему в дом. Больше никто не называл ее этим оскорбительным словом, но стоило ей услышать, как какую-то женщину клеймят потаскухой за скандальное поведение, казалось, что кто-то вонзает когти ей в кожу.

Перехватив взгляд Эдмунда, Джорджиана задумалась, не посещала ли и его подобная мысль.

Она ахнула.

Не потому ли он не писал ей, хотя и обещал? Может, в промежутке между их последним обменом записочками и его отбытием на острова кто-то убедил его прекратить знакомство с нею? Он не просто забыл ее, поскольку обзавелся более интересными товарищами, а… Ее догадка все объясняла. Вот почему Эдмунд ее проигнорировал.

Мачеха говорила, что с тех пор, как умер его отец и он сделался графом, Джорджиане не стоит ожидать от него публичного признания знакомства с ней. Кроме того, он больше не мальчик, но мужчина, много поездивший по свету и приобретший опыт. Джорджиана присмотрелась к нему более пристально и поняла, что этот одетый по последней моде, утонченный мужчина расценивает написанные ею письма как проявление детской глупости.

Внутренне она похолодела, разом осознав, что ее взгляды на многие вещи достойны презрения. И тут же поклялась себе измениться. Если Эдмунд не хочет иметь с ней ничего общего, то и она не станет позорить ни его, ни себя, давая понять, что некогда питала к нему нежные чувства.

Когда она увидела его в следующий раз — на местной ассамблее в Бартлшэме, — то, улыбаясь, держалась рядом со Сьюки и толпой ее воздыхателей. Вместо того чтобы игнорировать несчастных, с которыми сестре некогда было потанцевать, Джорджи приглашала их сама. От изумления многие не находили слов для вежливого отказа, поэтому один-единственный раз в жизни у нее не было недостатка в партнерах для танцев.

Но Эдмунда это нисколько не впечатлило. По крайней мере, не так, как она надеялась. Он тогда смотрел на нее точно так же, как сейчас. Будто испытывает омерзение.

И сейчас Джорджиане пришлось поступить точно так же, как тогда: она вздернула подбородок и отвернулась, будто найдя более достойный ее внимания объект. Взгляд ее упал на баронета, который, стоя у пианино, накладывал себе на тарелку закуски. И незаметно заталкивал в карман третий по счету сэндвич.

При виде крадущего еду гостя Джорджиана так изумилась, что действительно позабыла об Эдмунде. Но лишь на мгновение. Она тут же обнаружила его шагающим через комнату прямиком к ней с таким видом, будто намерен задушить ее.

Сердце Джорджианы отчаянно заколотилось. Она не могла взять в толк, чем вызвала его неудовольствие. Обычно, если они встречались при подобных обстоятельствах, он ее попросту игнорировал. Он разговаривал практически со всеми другими гостями, ее же удостаивал лишь холодным кивком на прощание. А сейчас он идет к ней…

Вообще-то, у Эдмунда нет никакого права так на нее смотреть. Это ей следует злиться на него и метать в него уничижительные взгляды. Ах, если бы только он вел себя более… разумно, ей, возможно, не пришлось бы расставаться с Уайтсоксом, или наблюдать, как мачеха тратит на глупые безрассудства деньги, скопленные для нее отцом, или против воли надевать откровенный наряд, чтобы привлечь внимание мужчин, которым не помешало бы улучшить свои манеры. Возможно, ей вообще бы не пришлось приезжать в Лондон.

К тому моменту, как он подошел к ней, от переполняющей ее злости Джорджиана успела сжать кулаки. Судя по виду, Эдмунд и сам был чем-то разгневан. В первое мгновение ни он, ни она не произносили ни слова, а просто стояли, испепеляя друг друга взглядами.

— Ты, как я погляжу, решила взять Лондон штурмом, — наконец проговорил он, выразительно указывая глазами на низкий вырез ее платья.

Он первым не выдержал и нарушил молчание. Джорджиана расценила это как свою маленькую победу.

— А ты, как я погляжу, оставил светские манеры в Бартлшэме, — парировала она.

— Туше, — ответил он, поднимая руку, чтобы, как в фехтовании, признать укол. Еще одна маленькая победа Джорджианы. — Однако, если хочешь услышать из моих уст комплимент своему внешнему виду, боюсь, придется ждать долго.

Она решила, что он намеревался уязвить ее, но попытка пропала втуне, ведь он не может ненавидеть ее наряд сильнее, чем она сама. Более того, его грубый тон позволил Джорджиане откровенно высказать ему все, что она думает.

— Я уже усвоила, что тебя ждать — только зря время терять.

— Я приехал на встречу с тобой к ручью сразу, как получил записку, — проговорил он несколько смущенным тоном. — А на следующий день нанес визит к тебе домой, намереваясь сообщить, что… — Он покачал головой. — Это уже не важно. К тому времени, как я успокоился, ты уже отбыла в Лондон, а теперь я вижу, что те слова утратили актуальность.

— Ты приезжал ко мне домой?

Джорджиана не ожидала от него подобного поступка. Она тосковала по его обществу все те годы, что он провел за границей, надеялась, что после его возвращения их отношения станут прежними… Что, впрочем, лишний раз доказывало, насколько она глупа. Когда Эдмунд уехал, они оба были детьми, а когда вернулся, стали взрослыми людьми. Их отношения никак не могли стать прежними, даже если бы он сдержал слово писать ей.

— Да, — угрюмо подтвердил он. — Имел сомнительное удовольствие познакомиться с кузеном твоего отца, мистером Уикфордом.

— И поделом тебе, — отозвалась она, как могла бы сказать в двенадцать лет. — Посчастливилось ли тебе повстречать также и миссис Уикфорд? Знакомство…

Она оборвала себя на полуслове, сообразив, что начала говорить с ним, как когда они были детьми. Напрочь позабыв о присущих леди манерах, которые усваивала с таким трудом. Как будто и не было никакого предательства и пренебрежения со стороны Эдмунда.

Но они были. Кроме того, он теперь граф Эшенден, а не ее приятель по играм, а она — всего лишь сельская мисс без гроша за душой, которой следует знать свое место и уважать сильных мира сего… и еще много чего, о чем ей непрестанно твердила мачеха.

— Я понимаю, что подвел тебя, — медленно заговорил он. — За это я прошу прощения. Некогда я сказал, что ты можешь обратиться ко мне, если будешь нуждаться в помощи…

Джорджиана ахнула. Она-то полагала, что он ненавидит себя за то обещание и что сделает все возможное, чтобы освободиться от него. Однако, похоже, он все обдумал и раскаялся, что не смог исполнить то, о чем она просила. Будто ему до сих пор важно сдержать слово.

Хоть сама она важности для него уже не представляет.

— И в первый и единственный раз, когда ты это сделала, — продолжил Эдмунд, — я тебя подвел. Не то чтобы, — поспешно добавил он, — я заинтересован в принятии твоего в высшей степени нелепого предложения…

— Разумеется, нет. — Она особо и не рассчитывала на успех. То была последняя отчаянная попытка спастись от хаоса, которым обернулась ее жизнь после кончины отца.

Эдмунду обязательно смотреть на нее с таким облегчением от того, что она подтвердила его слова?

— Однако я уверен, что имеется иной способ сдержать данное тебе обещание и… и сохранить дружеские отношения. Иной способ, которым я могу отдать тебе долг. Я не намерен нарушать свою клятву.

Джорджиана поморщилась. Так она и думала! Для Эдмунда имеет значение не она сама, но его собственная честь.

— Я многое могу для тебя сделать — за исключением женитьбы, конечно.

Сколько можно напоминать, что он не имеет ни малейшего намерения сделать ее своей женой? Она давно это поняла, не глупая!

— Ничего ты уже не можешь сделать, — прошипела она, точно закипающий чайник. — Сделанного не исправишь. Тебе не по силам вернуть Уайтсокса. — Она ткнула его в грудь указательным пальцем. — Или мое приданое. — Еще один тычок. — Или мой дом.

Эдмунд схватил ее за запястье, не давая коснуться себя в третий раз, и на мгновение со стороны могло показаться, что они держатся за руки.

— Твое приданое пропало? — На его лице мелькнуло понимание. — Вот, значит, как она ухитрилась устроить представление ко двору!

Эдмунд всегда быстро соображал. Отец Джорджианы презирал его за отсутствие того, что он называл мужскими наклонностями, но даже он не мог не признать, что разум у Эдмунда острый, как зубья стального капкана. Раз уж он сам обо всем догадался, Джорджиана не считала нужным что-то от него скрывать.

— Мачеха вознамерилась выдать Сьюки замуж по крайней мере за виконта. А это означает, что мы должны получить возможность танцевать на светских вечерах. Отсюда и представление ко двору.

Она рывком высвободила руку.

— Она весь сезон спланировала с точностью военной кампании.

Эдмунд еще раз скользнул взглядом по ее чересчур откровенному вырезу.

— И ты, — задумчиво проговорил он, — вместо того чтобы облачиться в доспехи, решила воспользоваться имеющимся у тебя оружием.

Она густо покраснела.

— Выглядишь превосходно, — заявил Эдмунд.

— Что? Не эти слова ты сказал, подойдя ко мне. — Она внимательно всмотрелась в его лицо в поисках издевки, но заметила что-то, весьма напоминающее сочувствие.

— Я… — Он запнулся. — Увидев тебя сегодня, я забыл, что тебе не дано право выбора наряда, — признался он. — Это одна из причин, по которой тебя страшил предстоящий сезон, не так ли? «Фланировать перед толпой мужчин, которые будут окидывать тебя оценивающими взглядами, точно призовую телку на рынке».

Чем едва не довел Джорджиану до слез. Потому что слово в слово запомнил, что она тогда ему сказала. И безоговорочно поверил ей.

Однако, прежде чем она успела совершить глупость, в слезах бросившись ему на грудь, миссис Уикфорд встала из-за карточного стола и направилась к ним, воинственно сверкая глазами. Что, в свою очередь, мгновенно заставило Джорджиану вздернуть подбородок и расправить плечи.

— Лорд Эшенден? Какой сюрприз! — проворковала миссис Уикфорд. — Я и не знала, что вы дружны с лордом и леди Хэйвлок.

— Действительно, откуда бы вам это знать?

Джорджиана с трудом сдержала дрожь, порожденную его ледяным тоном. Эдмунд, который только-только начал становиться прежним, исчез, и его место занял лорд Эшенден. Она могла с легкостью представить его произносящим слова, сказанные чуть ранее лордом Ленсборо. Слова, призванные отвадить вульгарную выскочку и напомнить ей, что, хоть она и ухитрилась пробраться в дом к аристократам, сама к их числу не принадлежит.

Ледяное выражение лица Эдмунда несколько смягчилось.

— Я немного знаком и с лордом и леди Чепстоу, — сообщил он. — Вы заметили, леди невероятно умна, — загадочно добавил он. — Она, знаете ли, служила гувернанткой, когда Чепстоу решил жениться на ней.

— Неужели? — Миссис Уикфорд смешалась, не зная, к чему он клонит, а Джорджиана едва сдерживалась, чтобы не дать ему хорошего пинка. Он намеренно издевается над ее мачехой. Насмешки лорда Ленсборо были хотя бы открытыми, пусть от этого не менее разящими.

— Я слышала, — проговорила миссис Уикфорд, — что они знали друг друга всю жизнь и что леди Чепстоу училась в одной школе с сестрой своего будущего мужа.

— Может, это и так, — признал Эдмунд. — В любом случае я восхищаюсь тем, как она распорядилась данными ей Богом талантами, чтобы устроить свою судьбу.

— Вы намекаете, милорд, — вмешалась Джорджиана, которой стало жаль мачеху, — что мне бы лучше начать самой зарабатывать себе на жизнь, вместо того чтобы пытаться найти мужа? — Не это ли он имел в виду, говоря об обещании помочь ей? Зная, что ей ненавистна самая мысль о замужестве, он вознамерился употребить свое влияние и связи на то, чтобы помочь ей пойти в услужение?

— Ах, ради всего святого, не говори глупости! — вскричала мачеха, с силой ударяя ее веером по талии.

— Разве это глупости? — удивился Эдмунд, склоняя голову набок и глядя на миссис Уикфорд так, будто всерьез обдумывает этот вопрос.

— Совершеннейшие! — хихикнула та. — Ну, кому придет в голову мысль нанять Джорджиану? И в качестве кого? Ей не присущи никакие женские добродетели. Полагаю, если бы нам удалось найти школу, где уделялось бы внимание искусству верховой езды, она сумела бы учить маленьких девочек держаться в седле, но кроме этого… — Она неопределенно махнула рукой.

Эдмунд сверкнул глазами, и Джорджиане показалось, что они превратились в две льдинки.

— Неужели вы не привили ей никаких женских добродетелей, которые полагаете столь важными, мадам? Разве не в этом заключался ваш первейший долг?

— Ах! — Его намеренная прямая критика застала миссис Уикфорд врасплох. — Разумеется, я старалась, — заявила она, придавая лицу мученическое выражение. — Вот только Джорджиана не желала покоряться, знаете ли. Совсем не то, что моя родная дочь.

— Которая, несомненно, наделена всевозможными достоинствами, — обманчиво ровным голосом заявил Эдмунд. — Познакомься я с такой девушкой, чувствовал бы себя польщенным.

Уловив в его голосе резкую нотку, Джорджиана захотела предостеречь мачеху. Эдмунду явно не понравилось, что миссис Уикфорд принизила свою падчерицу, хоть слова ее и были чистой правдой.

— О боже, именно! Моя Сьюки…

— …вышивает, рисует и играет на фортепиано, не правда ли?

— Ну, разумеется, и…

Джорджиану разрывали противоречивые желания: рассмеяться или залепить Эдмунду пощечину. Защищая ее, он ведет себя резко и саркастично, а мачеха и не догадывается, что он потешается над ней и ее притязаниями.

— Мадам, — проговорил он притворным тоном, — я просто обязан познакомиться с этим образцом добродетели!

— Непременно! — Миссис Уикфорд надулась от гордости. — Сьюки сидит вон там…

— Я не имел в виду прямо сейчас, — ответил он. — Мне пора уходить. Но, возможно… Вы позволите мне нанести вам визит?

— Будем очень рады! — Миссис Уикфорд одарила его лучезарной улыбкой. — Так ведь, Джорджиана?

— В таком случае соизвольте сообщить, где вы живете.

Миссис Уикфорд тут же отбарабанила адрес и заставила его повторить, дабы убедиться, что он правильно запомнил.

Эдмунд лишь коротко кивнул.

— Не беспокойтесь, я не забуду, — заверил он и удалился.

— Что ж, — сказала миссис Уикфорд и наконец-то воспользовалась веером по прямому назначению. — Что ты об этом думаешь?

— Не знаю, — отозвалась Джорджиана, провожая хмурым взглядом его удаляющуюся спину.

— Какой же ты бываешь временами непонятливой, Джорджиана! Просто беда с тобой. На самом деле все очень просто. Проведя в столице всего две недели, мы получили право посещения двух виконтов и графа. Если я не выдам свою Сьюки замуж за титулованного господина до окончания сезона, то…

— Съедите свой веер?

— Съем свой веер? Откуда ты нахваталась таких вульгарных выражений? — Миссис Уикфорд сморщила нос и поджала губы, что свидетельствовало о желании продолжать распекать падчерицу, но решила сделать это позднее.

— Собственно, я подошла к тебе, потому что заметила прибытие вполне подходящего для тебя джентльмена. Кавалерийский офицер, судя по форме. Идем же, Джорджиана, — сказала она, крепко обнимая ее за талию. — Нужно заставить его заметить тебя, прежде чем эти девчонки Пагеттер запустят в него свои коготки.

Глава 7

Когда на следующий день Эдмунд приехал в особняк миссис Уикфорд, в гостиной было полно народу. Он услышал гул голосов, едва унылый на вид дворецкий открыл ему дверь.

Стоило Эдмунду вручить свою визитную карточку, как с дворецким случилась разительная перемена.

— Не соблаговолите ли последовать за мной, милорд, — пригласил он, направляясь к лестнице.

— Не нужно меня провожать, — сказал Эдмунд. — Уверен, что сам найду дорогу.

Дворецкий отшатнулся.

— Как пожелаете, милорд, — произнес он извиняющимся тоном. Было невозможно понять, извиняется ли он за предположение, что в таком маленьком доме можно заблудиться, или за доносящийся сверху гвалт, делающий сопровождение излишним.

Эдмунд быстро преодолел единственный лестничный пролет и без труда нашел гостиную, окна которой выходили на улицу.

Первая, кого он увидел, была миссис Уикфорд. Не заметить ее было невозможно, поскольку она восседала за стоящим прямо у двери чайным столиком.

— А, лорд Эшенден! — проворковала она, поднимая чайник. — Какая честь! Я не ожидала, что вы заглянете к нам нынче утром.

— Неужели? Я ведь вам прямо сказал, что зайду.

— Ах, нет-нет, — ответила она, игриво покачивая головой. — Вы сказали, что можете зайти, и не уточнили день, в который почтите нас своим присутствием. Учитывая, сколь много у вас важных дел, я не думала, что вы так скоро исполните свое великодушное обещание навестить бывших соседей.

Она вручила ему чашку чаю.

— Сьюки вон там, — добавила она, указывая на диван, где разместилась стайка хихикающих девушек с белокурыми кудряшками. — Идите познакомьтесь с ней. У нас тут, как видите, очень неформальная обстановка.

Эдмунд немедленно отметил созданную миссис Уикфорд действенную систему встречи посетителей и перенаправления их туда, куда ей требуется. Мужчин, судя по горстке стоящих у дивана джентльменов, как раз приглашали составить компанию смеющимся блондиночкам. Все матроны чинно восседали на другом диване, попивая чай и наблюдая.

А Джорджиана, как и вчера, держалась особняком. Единственная разница заключалась в том, что сегодня она скрывалась в укромном уголке не одна. Рядом с ней громоздился неуклюжий детина в крикливой форме кавалерийского полка.

Эдмунд, намеревающийся сделаться частым гостем в этом доме, заставил себя вежливо улыбнуться миссис Уикфорд. После чего, не желая терять ее дружеского расположения, действительно подошел к дивану, на котором сидели белокурые девушки, и остановился, потягивая чай и делая вид, что слушает их глупую болтовню, хотя на самом деле пытался уловить разговор Джорджианы с кавалерийским офицером. Тот был поглощен представлением ей детального отчета об охоте, в которой самому ему, разумеется, принадлежала ведущая роль.

Когда чашечка Эдмунда опустела, он отставил ее прочь и, кивнув трио девушек, отправился выручать Джорджиану, атакованную, по его мнению, офицером. На ней было очередное откровенное платье, выставляющее напоказ слишком многое, невзирая даже на длинные рукава. Кавалерийскому офицеру оно, похоже, очень нравилось. Настолько, что, глядя на плотно облегающий грудь корсаж, он позабыл о чашечке у себя в руке. Та накренилась под опасным углом, и чай вылился в блюдце.

Подняв бровь, Эдмунд неодобрительно покачал головой. Джорджиана, наблюдающая за его приближением поверх плеча офицера, тут же вздернула подбородок. Что ж, ничего нового.

— Доброе утро, мисс Уикфорд, — негромко произнес Эдмунд.

Офицер вздрогнул от неожиданности и пролил остатки чая прямо на свой пурпурный мундир.

— Не представите ли меня своему новому другу?

Джорджиана раздраженно поджала губы, без слов говоря, что этот мужчина никакой ей не друг. Однако правила хорошего тона обязывали сделать, как он просил.

— Лорд Эшенден, это майор Гоуван.

Майор Гоуван, судя по всему, разрывался между желанием схватить салфетку, чтобы попытаться спасти мундир, и пожать лорду руку. Эдмунд разрешил его затруднение, протянув ему вынутый из собственного кармана носовой платок. Тем самым он избавил себя от необходимости обмениваться рукопожатием с этим человеком. Или просто говорить приличествующие случаю вежливые фразы.

— Благодарю вас, милорд, — сказал майор, промокая платочком пятно. — Чертовски неловко управляться с такой крошечной чашечкой при моих-то ручищах. В толк не возьму, отчего женщинам так нравится угощать гостей этим пойлом. Куда лучше было бы подавать добрый бренди.

— О. — Эдмунд с удовольствием наблюдал, как Джорджиана закусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, а глаза ее осветились весельем. — Вы, конечно, служите в кавалерийском полку?

— Да, верно, — подтвердил майор, не подозревая, что его собеседники усмотрели связь между принадлежностью к кавалерийскому полку и нежеланием пользоваться мозгами. — Я как раз признавался мисс Уикфорд в своей безумной любви к лошадям. В этом мы с ней похожи… э-э-э… что такое?

Говоря это, он повернулся к Джорджиане, но не потрудился поднять глаза к ее лицу и потому не увидел, как она закатила глаза.

— Вам что-то в глаз попало? — вежливо осведомился Эдмунд.

Она пронзила его взором, но лишь на мгновение, поскольку майор наконец оторвался от созерцания ее бюста и теперь смотрел на нее с недоумением.

— В глаз попало? Что же это, а?

— Пылинка, возможно?

— Нет, не пылинка, — рявкнула она в ответ и тут же, глянув на мачеху, добавила более вежливым голосом: — Все в порядке. Ничего у меня в глазу нет.

— А что же вы тогда косите глазом? — Эдмунд вынул из кармана чехол и, нацепив очки на нос, подался вперед, будто для более пристального изучения. При этом он оказался так близко, что почувствовал исходящий от нее травяной запах и задумался, не споласкивала ли она волосы отваром розмарина. Они такие блестящие. Как шелк.

Размышляя о том, шелковисты ли ее волосы и на ощупь тоже, Эдмунд заметил сковавшее ее плечи напряжение, будто она напрягает мышцы рук. Или сжимает кулаки. Или, по крайней мере, думает об этом.

— У вас зрачки сократились. Как будто их раздражает свет.

— Свет? — Майор Гоуван недоверчиво посмотрел в окно на затянутое серыми тучами небо.

— Разумеется, такой дневной свет, как сегодня, не причинит вреда большинству мужчин, — пояснил Эдмунд, обращаясь к майору, — поскольку мы много времени проводим на свежем воздухе. Но представительницы прекрасного пола, как вам известно, куда чаще сидят дома, поэтому в это время года, когда продолжительность дня увеличивается, чувствительные мембраны их глаз могут весьма болезненно реагировать на солнечный свет. Особенно тот, что поступает через окна, выходящие на запад.

— Правда, что ли? — потрясенно воззрился на него майор Гоуван.

— Истинная правда, — серьезно подтвердил Эдмунд. — Рекомендую, мисс, сию секунду удалиться отсюда, пока вам еще не нанесен непоправимый ущерб. Мы же не хотим, чтобы ваше косоглазие стало постоянным, так ведь?

— Косоглазие? — эхом повторил майор, с тревогой глядя в красивые карие глаза Джорджианы. — Определенно, нет. Косоглазие вам ни к чему.

— В таком случае, мисс Уикфорд, должен настоять на том, чтобы вы немедленно отошли от окна.

Она открыла было рот, вероятно, чтобы сообщить, что думает касательно глупостей, которые он наплел, но он поспешил напустить на себя суровый вид.

— Позвольте мне, — объявил он, — на правах давнего знакомого, сопроводить вас в другую часть гостиной. В более, так сказать, безопасное место.

Он предложил ей согнутую в локте руку. Она глубоко вдохнула… и прищурилась. На мгновение ситуация показалась Эдмунду очень опасной, поскольку Джорджиана могла и не принять его приглашение. Он видел, что ей все еще хочется как следует стукнуть его, или накричать, или хотя бы убежать прочь. Но любая подобная выходка стала бы роковой для ее репутации.

К счастью, желание улизнуть от майора перевесило, и она сделала, как велел Эдмунд: взяла его под руку и, покорно опустив глаза долу, позволила увести себя к последнему, пока еще не занятому дивану.

Однако, стоило лишь ей сесть, она послала Эдмунду вызывающий взгляд из-под полуопущенных черных ресниц.

— Ты и в самом деле полный…

— Знаю, — спокойно отозвался он, опускаясь на сиденье подле нее. — Но майор принял мои слова за чистую монету, а мне только того и надо было.

— Удивительно, что он проглотил такую… чушь!

— Дорогая моя, разве ты не слышала, что пехота говорит о кавалерии?

«Дорогая моя»? Неужели он правда так ее назвал? Джорджиана решила не поднимать из-за этого шума, а просто принять как должное. Наверняка он обращается подобным образом ко всем женщинам, к которым является с визитом. Значит, ей нужно привыкать.

— Что мозги в этих полках есть лишь у кавалерийских лошадей.

— До сих пор я не имела удовольствия беседовать с пехотинцем.

— И с кавалеристом, полагаю, тоже, — сухо заметил он. — Хотя изучение тактики тебе бы не повредило.

— Тактики? — Она с подозрением прищурила глаза.

— Именно. Например, выбирая диспозицию, нужно учитывать пути быстрого отступления. Неужели не слышала выражения «Сражаться, будучи припертым к стенке»?

— Я определенно знаю, что человек при этом чувствует, — пылко проговорила Джорджиана.

— Смею надеяться, что в следующий раз ты не станешь отступать в угол, не заручившись прежде поддержкой армии.

Она кивнула.

— Определенно, с этой минуты буду считать все подобные домашние приемы боевыми схватками. Ты ведь ждешь от меня благодарности? — процедила она сквозь зубы.

— Никакой благодарности не требуется, — ответил он с ленивым взмахом руки. — Не сомневаюсь, что рано или поздно ты бы и сама придумала, как улизнуть от этого болвана. Ты хоть и неопытная, но никак не глупая.

Едва слова слетели с языка, он вспомнил предположение Хэйвлока о том, что жениться нужно только на умной женщине.

А Джорджиана определенно умна. Эдмунд вынул из кармана чехол для очков, мысленно заменяя «умна» на «сообразительна». Снял очки, припоминая, что Джорджиана всегда понимала смысл всех его шуток, даже самых завуалированных. Или, по крайней мере, понимала, что он шутит. Он убрал очки в чехол. С малолетства лишенная преимуществ регулярного образования и получившая лишь несколько уроков этикета и изящных манер, Джорджиана тем не менее обладает пытливым умом. Жадная до новых сведений обо всем на свете, в детстве она, бывало, засыпала его вопросами.

Он и сам относился к окружающему миру с большим интересом.

И она переняла от него исследовательский дух.

Захлопнув чехол с громким щелчком, Эдмунд вспомнил данное ею в прошлом месяце обещание не вмешиваться в его лондонские дела. Она всегда понимала, когда он, как зачарованный, погружался в новые интеллектуальные поиски, будь то обдумывание ходов в шахматной партии или попытка подсчитать, сколько разновидностей жуков можно найти на одной квадратной миле Фонтеней-Корт. Джорджиана не воротила нос от его коллекций, в отличие от остальной женской части дома. Она заглядывала ему через плечо, когда он гордо демонстрировал новое приобретение, и всегда интересовалась, где именно ему удалось отыскать подобный образчик.

Эдмунд снова достал чехол для очков и сунул руку в карман за носовым платком, размышляя о том, что Джорджиана никогда не считала его коллекцию кучкой мусора, от которой следует избавиться. Поскольку знала, как много часов он потратил на ее сбор, и понимала ее значимость для него.

Не так ли?

Некогда он действительно в это верил, но… Эдмунд вспомнил, что одолжил носовой платок майору Гоувану, следовательно, не сможет воспользоваться протиранием линз очков как предлогом сохранять молчание, пока мысли его бродят в прошлом. Кроме того, он ведь что-то говорил Джорджиане, терпеливо сидящей рядом в ожидании, когда он выскажется до конца. В отличие от большинства женщин, которые уже принялись бы ерзать и обижаться.

— Безопасность в массовости, — изрек наконец Эдмунд, откладывая очки в сторону и одновременно дергая плечом в направлении дивана с тремя блондиночками.

Джорджиана скривилась.

— Принцип понятен, но я не могу терпеть их общество более десяти минут кряду. Потом меня посещает желание рвать на себе волосы. Они болтают лишь о нарядах, лентах да воланах, а также о возможных мужьях.

Это куда больше похоже на Джорджи, которую он знал прежде. Девочку, коротко обрезавшую волосы, чтобы не беспокоиться о прическе. Девочку, чувствующую себя куда комфортнее в бриджах и надевавшую поверх них юбку только из желания соблюсти внешние приличия. Неужели она еще существует, та девчонка, которую он обожал? Скрывается за маской благопристойности, как прежде прятала бриджи под юбкой?

— Тебе пошло бы на пользу общение с женщинами, чьи интересы ты разделяешь, — заметил он.

— И как, по-твоему, — язвительно отозвалась она, — мне с ними познакомиться?

Эдмунд принялся крутить в руках чехол для очков, поскольку ему больше нечем было себя занять, мысленно перебирая знакомых ему дам. Хихикающие девушки и шумные мужчины, матроны, громко прихлебывающие чай и роняющие на ковер крошки.

— Я лично прослежу, чтобы тебя представили некоторым леди, — сказал он, поднимаясь на ноги и беря ее за руку. — Мне пора идти, — продолжил он, поднося ее руку к губам. Какого черта? Он никак не мог уразуметь, с чего ему вздумалось целовать ей ручку, хоть это и представлялось самым естественным поступком на свете. — Я снова зайду… через день-другой, — добавил он, похлопывая ее по ладони, как будто именно это и намеревался сделать с самого начала.

Покинув особняк, Эдмунд глубоко вздохнул. В голове прояснилось, и он тут же сообразил, к кому обратиться насчет Джорджианы. Эта мысль была такой естественной, что он никак не мог взять в толк, отчего сразу не рассказал ей о мисс Джулии Дюран.

Должно быть, было в атмосфере гостиной миссис Уикфорд нечто такое, что затуманивает разум. Как еще объяснить собственный ненужный порыв броситься на защиту Джорджианы? А то, что он забыл об отсутствии у себя носового платка, когда сунул за ним руку в карман, намереваясь протереть линзы? Как и то, что, потратив слишком много времени на воспоминания об их общем прошлом, он взял ее ручку на прощание, будто поцеловать ее было самым естественным поступком на свете?

Эдмунд решил пройтись пешком до Гросвенор-сквер, попутно все как следует обдумав. Прошлое. И собственную реакцию на расставание с Джорджианой. И, самое главное, то, как глупо он ведет себя сейчас в ее присутствии.

Этому нужно положить конец. Как ему уважать самого себя, когда он то презирает Джорджиану, оттого что та привлекает к себе мужчин, то бросается ей на выручку. То злится на нее за какой-то детский проступок, то едва сдерживается, чтобы не поднести ее руку к губам для поцелуя.

Почему он так реагирует? В память об их былой дружбе? Да, глубокая, идущая из детства привязанность заставляет его покровительствовать ей. Именно это надоумило его познакомить Джорджиану с мисс Дюран, сводной сестрой лорда Хэйвлока, своенравной любительницей лошадей. Хотя он и не высказал свою мысль сразу же. Общение с этой леди пойдет Джорджиане на пользу, поскольку та всегда ведет себя естественно и никогда за это не извиняется.

И Джорджи следует поступать так же. Ей куда больше шло быть импульсивной и отзывчивой, чем той, в кого она превратилась сейчас: чопорную, искрящуюся ненавистью и подавленной обидой.

Эдмунд решил во что бы то ни стало вернуть к жизни прежнюю Джорджи, даже если это будет единственным его достижением. И начнет он с обеспечения ее такой приятельницей, которая сумеет развить долго подавляемые стороны ее характера.

Эдмунд решительно зашагал в сторону Дюран-Хаус.

Глава 8

Миссис Уикфорд начала допрос, едва дождавшись ухода последних посетителей.

— О чем он с тобой говорил? Лорд Эшенден, я имею в виду. О твоей беседе с майором Гоуваном мне спрашивать нет нужды. У него громкий голос. Голос мужчины, привыкшего отдавать приказы.

Она хотела сказать, решила про себя Джорджиана, что майор привык выкрикивать команды на плацу и даже не задумывался о том, чтобы сбавить тон в светской гостиной.

— А вот лорда Эшендена за гулом голосов совсем не было слышно, — с легким презрением продолжила миссис Уикфорд. — Кроме того, он повернулся ко мне спиной, когда усадил тебя на диван, будто не хотел, чтобы я догадалась, о чем пойдет речь.

Вероятно, так и было.

— О военной тактике, матушка, — тут же выпалила Джорджиана, почти не покривив душой. Поскольку, по сути, именно об этом они и говорили. Услышь их кто, ни за что бы не догадался, что на самом деле Эдмунд делился с ней приемами, с помощью которых можно ускользнуть от нежелательного кавалера.

Майор в мельчайших подробностях описал ей свое родовое поместье, и лошадей, которых держал его отец, и охоту, устраиваемую в тех местах. Но таким ли образом мужчина дает девушке понять, что заинтересован ею и рассматривает ее как свою потенциальную невесту? Без остановки говоря о самом себе?

— Что за странная тема для обсуждения во время светского визита! — воскликнула мачеха, неверно поняв задумчивость Джорджианы. К счастью. — Но ведь Эдмунд и мальчиком был немного не от мира сего. Так что ничего удивительного в том, что он вырос в эксцентрика.

— Эксцентрика? Никакой он не эксцентрик. Он…

— Мне он кажется довольно очаровательным, — поспешила вмешаться Сьюки, пока Джорджиана не скомпрометировала себя слишком рьяной защитой Эдмунда.

— Ну, он определенно был очарован тобой, моя милая, — сказала миссис Уикфорд Сьюки, перескакивая с одной темы на другую. — Я видела, какие взгляды он на тебя бросал, пока пил чай. Просто стоял и смотрел, будто никогда не видел никого столь привлекательного. — Она подалась вперед и нежно потрепала дочь по щечке. — Это и неудивительно. Ты полностью в его вкусе. — Она откинулась назад, раскрасневшись. — Но мы не должны обращать на это внимание. Всем мужчинам свойственно развлекаться до вступления в брак. А некоторым, особенно его положения, и после тоже.

По непонятной причине это замечание очень опечалило Джорджиану. Она ведь не строит матримониальных планов насчет Эдмунда, который недвусмысленно отверг ее предложение. А сегодня заглянул к ним затем лишь, чтобы… Она нахмурилась. Вообще-то, причина его визита ей неизвестна. Чтобы сообщить ей, что не одобряет ее платье и поведение? Вчера вечером Эдмунд сильно смутил ее заявлением о том, что она превосходно выглядит, сделанным сразу после осуждения низкого выреза ее декольте, а в довершение всего сегодня похлопал ее по руке.

Джорджиана в изумлении уставилась на свою руку. Кожу до сих пор покалывает. Когда он прикоснулся к ней, она устремилась к нему всем своим существом. Возможно, потому, что он впервые сделал это так естественно и по-дружески с тех пор, как… как они были детьми. А еще потому, что за все время их беседы она ни разу не вспомнила, что он граф, а она никто. Он заставил ее снова почувствовать себя человеком, а не… объектом желания, поскольку смотрел ей в глаза, не сделав ни единой попытки опустить взгляд на ее бюст.

Лишь выразил недовольство ее излишне откровенным нарядом.

Это означает, что как к женщине он не испытывает к ней никакого влечения. Хотя она и сама не обрадовалась бы, начни он вести себя как похотливый, пускающий слюни идиот. И все же… это обстоятельство угнетало ее.

Она придала слишком много значения комплиментам Эдмунда по поводу ее внешности, вот в чем ее ошибка. Он-то, скорее всего, просто хотел приободрить ее, заставить поверить в себя, памятуя о ее словах о призовой телке.

Она бросила на мачеху полный ненависти взгляд. Эта женщина способна несколькими тщательно подобранными фразами испортить все удовольствие от встречи с Эдмундом! До замечания, как он смотрел на Сьюки, Джорджиана упивалась ощущением того, что вернулись старые добрые времена. Ей очень понравилась чепуха об оптике глаза и солнечном свете из западных окон, придуманная Эдмундом специально, чтобы подразнить ее за то, что закатила глаза в ответ на замечание майора. Понравилось ей и то, что Эдмунд пользуется своим выдающимся интеллектом, точно рапирой, разя противника прежде, чем тот успевает заметить направленный на него выпад. Или, скорее, речь о защите, ведь Эдмунд взялся дурачить майора ради нее.

Как это благородно с его стороны! До сих пор она полагала, что, повзрослев, он превратился в замкнутого, холодного, язвительного человека. Но прежде она никогда не слышала, чтобы он обрушивал мощь своего интеллекта на того, кто вовсе не заслуживает взбучки. А говорят об Эдмунде постоянно, впрочем, как и о других людях его ранга. Изо дня в день страницы газет пестрят рассказами о жизни аристократов. Хотя имен никаких не называют, подсказок всегда достаточно, чтобы у читателей не осталось никаких сомнений, кто именно что делает — и с кем.

Возможно, поэтому Джорджиане было куда труднее перестать думать об Эдмунде, чем ему о ней. Она всегда ловила достигающие Бартлшэма обрывки лондонских или оксфордских сплетен. Причем не только о его любовных связях. Местные жители гордились каждым докладом, сделанным им на собрании очередного научного общества, хоть это и утверждало их во мнении, что он человек со странностями, раз проводит ночи напролет в погоне за мотыльками, а днем каталогизирует их.

Сама же Джорджиана за всю жизнь не совершила ничего настолько выдающегося, чтобы об этом напечатали в газете.

Можно сколько угодно издеваться над майором за его тугоумие, но правда в том, что у нее самой гораздо больше общего с ним, чем с Эдмундом.

Хоть Джорджиане и неприятно признавать, что мачеха может в чем-то оказаться права, майор Гоуван, выходит, как раз из тех мужчин, за кого она могла бы выйти замуж. Он рассказал ей, что любит жить в деревне, а когда по долгу службы бывает в Лондоне, очень радуется, что может большую часть времени проводить в седле. Более того, ему нравится на нее смотреть. Ну, по крайней мере, на ее бюст.

Джорджиана содрогнулась. Так вот какое будущее ее ждет? Она окажется прикованной к безмозглому борову, который интересуется только ее телом?

— Теперь, когда посетители ушли, можешь накинуть шаль, Джорджиана, — милостиво разрешила миссис Уикфорд, ошибочно принимая за воздействие холода дрожь отвращения от перспективы стать женой мужчины вроде майора Гоувана.

— Благодарю, матушка, — кротко отозвалась Джорджиана, спеша воспользоваться возможностью улизнуть из комнаты до возобновления допроса. Поскольку, если ей придется высказать мнение о поклоннике, выбранном для нее мачехой, едва ли она сумеет подобрать вежливые слова.

Уж лучше она пойдет в услужение!

Она остановилась посередине лестницы. Но к какой работе она пригодна? Точно не гувернантки, тут мачеха права. Она действительно не наделена никакими талантами, которым следует обучать юных леди. Когда она была маленькой, отец не считал, что ей требуется подобное образование, а когда он повторно женился, было решено, что уже слишком поздно, как гласит пословица, «шить шелковый кошелек из свиного уха», то есть перевоспитывать ее. И мачеха сосредоточилась исключительно на прививании ей знания правил хорошего тона.

У Джорджианы и по сей день мягкое место болит от мачехиного безжалостного «учения». Она продолжила подъем по ступеням.

Какое еще занятие могут найти себе нуждающиеся женщины ее положения в обществе? Стать шляпницей или швеей? Исключено. Она не смогла бы проложить ровный стежок, даже если бы от этого зависела ее жизнь, да и модой совершенно не интересуется. Наняться в компаньонки пожилой леди? Это быстро сведет ее с ума.

А не сделаться ли актрисой? Мачеха прекрасно обучила ее притворяться тем, кем она в действительности не является. Едва ли у нее возникнут трудности с заучиванием ролей. Беда в том, что актрисам приходится изо дня в день мириться с целой толпой вожделеющих мужчин, а не одним-единственным.

Эта мысль разом положила конец мечтаниям о театральной карьере. Сгорбившись, Джорджиана проскользнула по коридору в свою спальню и защитным жестом накинула шаль себе на плечи.

Возможно, когда в следующий раз ей встретится майор Гоуван, следует дать ему понять, что она не находит его отталкивающим.

Поскольку на данный момент он ее единственный пристойный выбор.

Кроме того, он позволит ей держать лошадь.

На следующее утро миссис Пагеттер и две ее дочери снова оказались первыми визитерами в доме миссис Уикфорд. К радости последней, приехали они в карете с гербом на дверце, которую Сьюки заметила из окна гостиной, где стояла, рассматривая проезжающие по площади экипажи. Миссис Уикфорд тут же отбросила в сторону вышивание и присоединилась к дочери на посту у окна. Обе они прижались носами к стеклу, чтобы увидеть, кто к ним пожаловал.

— О, это Дотти и Лотти, — удивленно воскликнула Сьюки. — И леди Хэйвлок!

— Что ж, это объясняет наличие кареты, — сказала миссис Уикфорд, поспешно усаживаясь в кресло и жестами призывая Сьюки и Джорджиану последовать ее примеру.

Когда девицы Пагеттер вошли в гостиную, раскрасневшись после подъема по ступеням, миссис Уикфорд в притворном удивлении прижала руки к груди.

— Дорогая леди Хэйвлок, как мило с вашей стороны заглянуть к нам! Что за неожиданный сюрприз!

— Надеюсь, вы не возражаете. Я взяла с собой сводную сестру мужа, мисс Джулию Дюран, — запыхавшись, проговорила та. Из-за ее спины показалась прыщавая девушка, кажущаяся вчерашней школьницей.

Когда с обменом любезностями было покончено, Дотти и Лотти дружно ринулись к сидящей на диване Сьюки, и троица углубилась в обсуждение нарядов, которые будут надеты на прием сегодня вечером.

Миссис Пагеттер и леди Хэйвлок расположились на диване, стоящем ближе всех к камину. Миссис Уикфорд присоединилась к ним и тут же засыпала их вопросами. После посещения Дюран-Хаус миссис Уикфорд то и дело спрашивали о том, как леди Хэйвлок удалось превратить мрачный особняк в произведение искусства. Теперь, когда у нее появился шанс это выяснить, миссис Уикфорд, не теряя времени даром, бросилась в наступление.

Джорджиане же выпала честь развлекать прыщавую школьницу, которая побрела через комнату к единственному оставшемуся незанятым дивану и вяло шлепнулась на него.

Убедившись, что у всех есть чай и печенье в достаточном количестве, Джорджиана отнесла поднос к мисс Дюран, которая приняла из ее рук чашку с вежливой улыбкой, быстро сменившейся угрюмой миной, стоило Джорджиане предпринять попытку расположиться рядом.

— Если вы намерены завести разговор об оборочках и прочих вычурных украшательствах, можете не утруждаться, — прорычала она. — Также я не хочу больше слышать ни единого слова о краске, штукатурке, занавесках или обивке.

— Подходя к вам, я не припасла ни единой темы для светской беседы, — призналась Джорджиана, быстро сообразив, что подобная откровенная речь заслуживает столь же откровенного ответа с ее стороны. — Дело в том, что скоро начнут прибывать посетители-джентльмены, и мне не хотелось давать им ни единого шанса сесть рядом со мной.

Мисс Дюран с подозрением прищурилась.

— Неужели вы не хотите обзавестись поклонниками? Разве вы приехали в Лондон не за тем, чтобы найти мужа?

— Да, я действительно приехала в Лондон по этой причине, — со вздохом призналась Джорджиана. — Все верно.

— Но вам не нравится, как они зажимают вас на диване, уверенные в собственной безнаказанности? — быстро сообразив, что к чему, подхватила мисс Дюран.

— Великий боже, неужели и вы подвергались подобному обращению? Но вам же всего…

— Мне пятнадцать, но их это не останавливает. Наоборот, некоторых даже подстегивает, поскольку они считают, что я слишком юна и не понимаю, что к чему.

— Великий боже, — снова повторила пораженная Джорджиана, не в состоянии придумать реплику пооригинальнее. — Но это же… это… постыдно. Неужели все мужчины таковы?

— Грубияны! — с ненавистью воскликнула мисс Дюран. — Да, все. Ну, за исключением моего брата Грегори. Вот он действительно славный малый. — Она чуть повернула голову к Джорджиане, и лицо ее оживилось. — Он даже женился на ней, — добавила она, кивком указывая на леди Хэйвлок, — чтобы спасти меня от омерзительного человека, за которого собиралась выйти замуж моя мачеха. Теперь, когда я живу под крышей брата, всем поганым охотникам за богатыми невестами придется дважды подумать, прежде чем позволить себе со мной вольности. Грегори их на месте пристрелит, — довольным тоном подытожила она.

— В самом деле?

— О да. Он очень метко стреляет и дрался уже на двух дуэлях.

— Все это прекрасно, но…

— Хотите сказать, что мне не следовало бы распространяться о дуэлях и охотниках за состоянием, от которых хочется сбежать, и отчимах, только и мечтающих… — Она разом замолчала.

— Нет, я совсем не это хотела сказать, — с возмущением ответила Джорджиана. — Мне просто стало интересно, почему ваш брат не научил вас самообороне?

— Самообороне? Что вы имеете в виду? Стрелять из пистолета? — Глаза девушки озарились интересом.

— Ну да, именно это я и имела в виду, но… — Джорджиана бросила виноватый взгляд на мачеху. О боже. Только бы, вернувшись домой, эта кровожадная девчушка не сообщила лорду Хэйвлоку, что мисс Джорджиана Уикфорд предложила ей научиться стрелять из пистолета развлечения ради. Мачеха от подобных новостей придет в неописуемую ярость.

Мисс Дюран проследила направление ее виноватого взгляда и склонила голову набок.

— Она из тех женщин, кто живет по кодексу глупейших правил и обязательств и считает, что девушке нельзя и шагу в сторону ступить?

— Да, но как вы?..

— Ох, у меня была дюжина мачех вроде этой! — презрительно воскликнула мисс Дюран. — Но ни одной из них не удалось сломать меня.

Джорджиана тут же догадалась о причастности Эдмунда к этому знакомству. Только вчера он говорил, что ей следует общаться с близкими по духу девушками. А Джулия не только терпеть не может докучливых кавалеров, но и имеет опыт общения с властолюбивыми мачехами.

Более того, хоть часть сказанного Джулией и была явным преувеличением, ее слова подтверждали возникшее у Джорджианы подозрение.

— А вы, случайно, не… как говорится… не трудный ребенок?

— Именно, — с гордостью подтвердила мисс Дюран.

— Как же я вас понимаю, — негромко проговорила Джорджиана. — Меня и саму называли девчонкой-сорванцом.

Правда, под давлением провозглашенных мачехой правил она сникла. Не из-за порки, а из-за того, что Сьюки расстраивалась, а папа был разочарован. Джулия же бравирует своим неповиновением. Она говорит, что думает, и ведет себя так, как ей хочется.

На мгновение Джорджиана воспрянула духом. Через эту девочку Эдмунд, видимо, намекает, что можно оставаться собой в любых обстоятельствах?

Пока Джорджиана размышляла, какое послание передал ей Эдмунд в лице мисс Дюран, та подняла ее на смех.

— Вы? — Она окинула взглядом ее обрамляющие лицо кудри, рюшечки и оборочки, украшающие модное платье, и изящные туфельки.

— Да, я, — с жаром запротестовала Джорджиана. — А разряжена я сейчас, точно раскормленная на убой рождественская гусыня, потому что она вознамерилась сбыть меня с рук.

— У меня тоже были такие мачехи, — заметила мисс Дюран, скривив губы. — Те, кто пытался сделать из меня леди. Затягивали меня в корсеты и драпировали муслином настолько тонким, что даже на прогулку было стыдно выйти, не говоря уж о том, чтобы…

— …забраться на дерево, — закончила за нее Джорджиана.

Они вздохнули в унисон.

— Вы ненавидите Лондон так же рьяно, как и я? — спросила мисс Дюран.

— Вероятно, даже сильнее. Вас хотя бы никто не принуждает к замужеству.

— Да, еще несколько лет я буду от этого избавлена, — согласилась мисс Дюран. — Но чем прикажете девушке занимать свое время? Все было бы не так уж плохо, если бы мне разрешали кататься верхом, но леди никак нельзя без грума…

— И скакать галопом тоже запрещено.

— Это верно. Правильно ли я понимаю, что вы тоже ездите верхом?

— Ездила бы, если б могла, но…

Должно быть, вызванные утратой Уайтсокса чувства отразились у Джорджианы на лице, поскольку мисс Дюран вдруг встревожилась.

— Что такое? Вас насильно разлучили с любимым скакуном?

— Хуже. Его пришлось продать. Мы… ох, боже мой, я не должна говорить подобного!

— В беде?

— Нет-нет, все не настолько плохо. Дело в том, что мачеха хочет заставить людей поверить… что… — Она умолкла, пораженная тем, что едва не рассказала совершенно незнакомой девушке об их стесненном финансовом положении.

— Что ж, не берите в голову! — резко воскликнула мисс Дюран. — Что касается меня… — Пришел ее черед оставить мысль недосказанной. Она обвела комнату взглядом, будто выбирая один из возможных вариантов. — Вот, придумала. Идеальное решение для нас обеих. Видите ли, она, — мисс Дюран кивком указала на леди Хэйвлок, — все время твердит, что мне нельзя кататься верхом без сопровождения. Сама она на лошади не ездит, даже если бы и не была в положении, о котором мне нельзя упоминать — хотя никак не возьму в толк почему. Всем же известно, что у нее будет ребенок. — Мисс Дюран замолчала, чтобы перевести дух. — А вы в столице лошадь не держите, значит, выглядеть все будет пристойно.

— Что именно?

— Вы станете меня сопровождать, вот что! Я заеду за вами с лошадью для вас и грумом, разумеется. — Она состроила гримасу. — От него никак не избавиться, но это, вероятно, и к лучшему, а то лондонские денди охотятся на женщин без сопровождения.

— Даже в гостиных, — с горечью признала Джорджиана.

— Вот именно. Значит, грума берем обязательно, а пистолеты — по желанию.

— У меня больше нет пистолета, — со вздохом отозвалась Джорджиана, качая головой. — А у вас?

Мисс Дюран усмехнулась:

— И у меня нет, но я попрошу Грегори мне его купить. И научить стрелять. О, мы сможем упражняться вместе!

— С радостью, — с тоской в голосе проговорила Джорджиана. — Только… — Она бросила еще один виноватый взгляд на мачеху.

Мисс Дюран наморщила носик.

— Ума не приложу, отчего некоторые женщины так глупо на это реагируют? Почему бы нам не научиться стрелять? Мы же не собираемся кого-то пугать или грабить, правда?

— Нет, но… — Джорджиана зажала рот рукой.

— Что такое?

— Просто представила себя лежащей в засаде в кустах, а потом набрасывающейся на… кого-то.

— На одного из ваших трусливых поклонников? Или, еще лучше, — воскликнула мисс Дюран, увлекаясь все сильнее, — на подвыпивших молодчиков, бредущих на рассвете домой из «Уайтс» или «Будлз». Ах, представьте только, какой скандал раздуют из этого газеты! «Разбойники в юбках»!

— Нет-нет, — запротестовала Джорджиана. — Вы же сказали, что мы поедем кататься верхом. Значит, будем «гра-грабителями с-с-с боль-большой дороги в юбках».

Обе захихикали.

Заставив тем самым леди Хэйвлок подняться с места и подойти к ним.

— Рада, что вы, девушки, прекрасно поладили, — молвила она. — О чем же настолько веселом у вас шла речь?

— Мисс Уикфорд предложила… — начала мисс Дюран, проказливо сверкая глазами, так что Джорджиана затаила дыхание. — Я тут подумала, — продолжила мисс Дюран, — что по утрам она могла бы сопровождать меня на конных прогулках. Она не привезла с собой лошадь, поэтому я могла бы одолжить ей Подснежника. Ну же, скажите «да», Мэри.

— Не согласитесь ли вы иногда отпускать свою падчерицу по утрам? — с приятной улыбкой обратилась леди Хэйвлок к миссис Уикфорд. — На конную прогулку в парке с мисс Дюран? Боюсь, Джулии скучно в столице, а сама я не в состоянии ее сопровождать. Мы с лордом Хэйвлоком будем вам за это необычайно признательны.

Джорджиана едва дышала. Хотя вряд ли мачеха осмелится отказать леди Хэйвлок, ведь ее падчерица подружилась с членом столь благородной семьи. Только бы мисс Дюран не проболталась о стрельбе из пистолета! А она, судя по всему, не испытывает проблем с высказыванием своего мнения.

— Джорджиана будет рада принять ваше предложение, правда же, милая? Однако… — Миссис Уикфорд сплела пальцы рук. — Не сочтите меня излишне подозрительной, но… и, конечно, я ни в коей мере не хочу показаться ханжой… девочек ведь будет сопровождать грум, правда?

— Разумеется. Грегори — то есть лорд Хэйвлок — необычайно строг в этих вопросах. Видите ли, Джулия наследница, поэтому мы оберегаем ее, как только можем.

Миссис Уикфорд тут же расслабилась, на ее лице расцвела довольная улыбка. Она не только узнала, что Джулия Дюран наследница состояния, но и не уронила собственного достоинства в глазах леди Хэйвлок вопросом о груме.

— Что ж, — сказала миссис Уикфорд после ухода последних утренних посетителей. — Разве не замечательно, что ты захватила с собой амазонку?

Несмотря на то, что нам не по средствам держать коня в лондонской конюшне?

Джорджиане с трудом удалось удержаться от язвительного замечания о том, что у них больше нет коня, следовательно, и о его содержании можно не тревожиться. А амазонку она привезла по той простой причине, что им пришлось собрать все свои вещи и навсегда покинуть родной ей дом.

Однако она не собиралась ни словом, ни делом заставлять мачеху изменить решение касательно конных прогулок. Как и намекать, что может учиться стрелять из пистолета, хотя миссис Уикфорд столь сильно этому противилась, что отняла подаренные ей отцом пистолеты.

Джорджиане оставалось надеяться, что брат мисс Дюран действительно отличается широкими взглядами на этот вопрос, как уверяла сама Джулия. Потому что пока все было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Глава 9

Эдмунд никак не мог взять в толк, отчего, стоит ему только приехать в столицу, множество людей, которых он едва знает, упорно принимаются заваливать его приглашениями на события, ни в малейшей степени ему не интересные.

Однако сегодня он был рад принять приглашение леди Твайнинг на первый бал ее дочери, поскольку лорд Хэйвлок сообщил, что его жене каким-то чудом удалось занести Джорджиану в список гостей. Услышав эту новость, Эдмунд порадовался, что его маленькая хитрость сработала, и Джорджиана постепенно обзаводится подругами, поддержка которых поможет ей заново обрести свою истинную сущность. Но по истечении нескольких часов он вдруг обнаружил, что не в состоянии сосредоточиться на работе, поскольку непрестанно думает о том, какой прием ей окажут. То, что леди Хэйвлок сумела включить имя Джорджианы в список гостей, еще не означает, что ей будут сердечно рады. Куда вероятнее, что, раз взглянув на ее мачеху, все сделают соответствующие выводы и забудут о ее существовании.

Великосветские дамы умеют быть жестокими, особенно те, у кого дочери на выданье. В их глазах и сама Джорджиана, и ее сестра Сьюки представляют угрозу их собственным матримониальным притязаниям.

В конце концов, Эдмунд отложил перо в сторону, переоделся в вечерний наряд и отправил лакея ловить экипаж, поскольку шел сильный дождь, и о том, чтобы дойти пешком, нечего было и думать.

Эдмунд уверял себя, что вовсе не собирается терять целый вечер. Он быстренько проверит, как Джорджиану принимают, и, если окажется, что плохо, он…

Уже когда лакей захлопнул за ним дверцу экипажа, Эдмунд сообразил: если ему хочется убедиться, что Джорджиана хорошо проводит время, придется пройти через утомительную процедуру приветствия мачехи и получения разрешения пригласить ее падчерицу на танец и сопроводить на ужин. Он будет вынужден провести с ними достаточно времени, чтобы своим негласным одобрением подтвердить их право находиться в светском обществе.

Лакей с зонтом распахнул дверцу наемного экипажа Эдмунда, едва тот остановился, но в благодарность за сопровождение до главного входа лорд удостоил его лишь зловещим взглядом. Из окон особняка струился свет и слышался гомон, объявляя всем и вся, что первый бал мисс Твайнинг по всем критериям соответствует тому, что обычно называется «приемом».

По внутренней парадной лестнице тек плотный поток смеющихся и болтающих людей, а навстречу им с трудом пробирались те, кто уже собрался уходить. На мгновение Эдмунда посетила мысль развернуться и последовать их примеру. Но он только глубоко вздохнул, отдал свою шляпу и пальто другому лакею и пристроился в конец очереди.

Когда он одолел две трети подъема, ему повстречалась пожилая дама, пытающаяся спуститься. Наигранно вздрогнув, она остановилась.

— Святые небеса! Неужто лорд Эшенден? — Леди Тарбрук прижала руку к щедро украшенной драгоценностями груди. — Вот уж кого не ожидала здесь встретить!

Эдмунд тут же придумал несколько весьма грубых ответов. При иных обстоятельствах он выбрал бы один из них и бросил ей под ноги в надежде, что она споткнется. Все потому, что эта леди принадлежит к числу болтливых матрон с куриными мозгами, разговаривать с которыми — даром время терять. Его нисколько не смутило бы, что тем самым он ее оскорбит, поскольку ему нет дела до того, что думают или говорят о нем дамы вроде нее.

Но сегодня приходится заботиться не только о своей репутации. Положение Джорджианы в обществе пока весьма шатко, следовательно, ей нельзя оскорблять ни одну светскую кумушку. А значит, и ему тоже.

Поэтому он позволил себе лишь вопросительно вздернуть бровь и тоном, который, как он надеялся, прозвучит достаточно обескураживающе, чтобы предотвратить дальнейшие расспросы, но при этом не настолько холодно, чтобы заставить ее затаить обиду, произнес:

— Неужели?

Леди Тарбрук, похоже, расценила его вкрадчивый ответ как приглашение задержаться, хотя тем самым создала затор, мешая людям пройти.

— О да. Я-то думала, что вы сочтете этот бал слишком несерьезным занятием, чтобы посвятить ему целый вечер, — с хитрецой заявила она.

— Вы правы, — отрезал Эдмунд, слишком поздно осознавший свою ошибку. Не будет ему спасения, пока не представит этой кумушке какое-то подобие объяснения. — Обычно я не трачу время на подобные мероприятия. Однако, — продолжил он, — на этом балу присутствуют мои соседи по Фонтеней-Корт. Они приехали в столицу совсем недавно, и я подумал, что неплохо было бы лично убедиться, как их принимают в светском обществе. — Произнося эту тираду, он почувствовал, как у него дернулся уголок глаза.

Вот так. Этого будет достаточно, чтобы распространить весть о необходимости привечать Уикфордов. Кому, как не ему, их давнему соседу, знать, что они за люди? И кому сообщить эти сведения, как не одной из самых отъявленных сплетниц Англии?

Кивнув ей, чтобы показать, что разговор окончен, он поднялся на следующие две ступени.

— Соседи, говорите?

Эдмунд рассердился, что брошенной им кости леди Тарбрук оказалось недостаточно. Совсем наоборот, лишь раззадорило ее аппетит, так что она даже изменила направление движения и стала подниматься вместе с ним.

— А я с ними знакома?

— Мне так не кажется.

— О? Я совсем было решила… дело в том, что ваша матушка тоже здесь, вот я и подумала, что они находятся под ее покровительством, раз это ваши ближайшие соседи.

— Она здесь? — Вот неожиданность!

Эдмунду удавалось избегать родительницы с самого своего прибытия в столицу, хотя они оба жили в Эшенден-Хауз. Это оказалось совсем не трудно. Особняк настолько велик, а привычки матери и сына настолько различны, что они нигде не пересекались.

— У нас с ней разные вкусы, — сообщил он.

Сам Эдмунд большую часть времени в Лондоне проводил в интеллектуальной среде, в то время как его матушке есть дело лишь до светских развлечений. Более того, личный секретарь всегда предупреждал, намерена ли леди Эшенден обедать дома. Если у Эдмунда на этот день не было запланировано никаких встреч, он искал убежища в своем клубе.

— Уверена, она будет очень рада встретить вас сегодня, — проговорила леди Тарбрук с лукавой улыбкой.

Это верно, черт подери. Матушка громогласно озвучивала желание, чтобы сын поскорее женился. Едва он окончил учебу в Оксфорде, она взялась представлять ему всех аристократических барышень, которых считала подходящей партией. На прошлых балах ей всегда удавалось принудить Эдмунда пригласить бедную девушку на танец. Что было еще одной причиной избегать подобных мероприятий.

Но, как говорится, предупрежден — значит вооружен.

Хотя, как он подозревал, матушка времени даром терять не станет и немедленно его с кем-нибудь познакомит. Едва оказавшись на вершине лестницы, леди Тарбрук поспешно ретировалась по коридору, ведущему, вероятно, зная пристрастие матери Эдмунда к азартным играм, в комнаты для карточных игр.

Когда подошла его очередь приветствовать хозяйку, Эдмунд позволил леди Твайнинг мгновение-другое поворковать над собой, одновременно осматривая бальный зал.

Миссис Уикфорд он заметил сидящей с прочими матронами, наблюдающими за танцующими. Она энергично обмахивалась веером, склонившись к леди Хэйвлок, будто поверяя ей какой-то секрет, и выглядела при этом весьма довольной собой.

Сьюки танцевала с состоятельным баронетом, репутация которого была Эдмунду известна.

Он едва обратил внимание на эту пару, поскольку увидел наконец и Джорджиану, партнером которой оказался не кто иной, как майор Гоуван. На ней было очередное платье с откровенным вырезом, и майор Гоуван не скрывал надежды, что при следующем резком движении ее грудь вырвется из плена и явит себя во всей красе. Он буквально приклеился взглядом к ее бюсту и совсем не следил за фигурами танца. Так как он был очень крупным мужчиной, другим парам приходилось совершать отступательные маневры.

Эдмунд с трудом подавил желание подойти к негодяю и как следует его проучить. Хотя вид распростертого на полу майора доставил бы ему неописуемое удовольствие, ему не хотелось компрометировать Джорджиану, делая ее сопричастной безобразной сцене.

Вместо этого Эдмунд с непроницаемым лицом зашагал по периметру зала, не глядя на танцующих даже краем глаза, и отвесил поклон леди Хэйвлок.

— О, Эш! — воскликнула она, и ее лицо осветилось от радости. Или облегчения? Едва ли ей доставляло удовольствие сидеть наедине с женщиной вроде миссис Уикфорд. Должно быть, она только и ждала, чтобы кто-нибудь пришел ей на выручку. — Спасибо, что подали мне идею подыскать приятельницу для Джулии, — добавила она, кивая в сторону Джорджианы. — Девочка стала гораздо счастливее, обретя компаньонку, с которой можно говорить о лошадях и кататься верхом.

— Ах, лорд Эшенден, — встряла миссис Уикфорд, узнав о его причастности к знакомству девушек, — я и не подозревала, что за это везение нам следует благодарить вас.

— Неужели? — С чего бы еще леди Хэйвлок решила представить богатую сводную сестру своего мужа семье, у которой нет в Лондоне никаких связей, кроме как оказывая дружескую услугу? И если уж на то пошло, по какой иной причине леди Хэйвлок стала бы хлопотать о приглашении для вышеупомянутой семьи на этот бал?

Оркестр взорвался в финальном крещендо. Танец завершился, партнеры поклонились друг другу и начали расходиться.

Баронет прибыл первым.

— Благодарю за прекрасный танец, — объявил он, отвешивая поклон не только Сьюки, но и леди Хэйвлок с миссис Уикфорд.

Когда дочь села рядом, миссис Уикфорд приосанилась, мысленно поздравляя ее с первой одержанной победой. Откуда ей было знать, что лорд Фреклтон совершенно равнодушен к прекрасному полу? Чтобы пустить пыль в глаза, он обхаживает только тех девушек, которых его семья сочла бы совершенно неподходящей партией, или вечных «цветочков у стенки», не привлекающих никаких других партнеров по танцам.

— Лорд Эшенден, — обратился к нему лорд Фреклтон с притворной улыбкой. — Какая неожиданность встретить вас здесь.

Эдмунд не мог ответить ему тем же, поскольку частые заинтересованные взгляды на него лорда Фреклтона всегда его обескураживали.

Следом вернулся майор, ведя под ручку раскрасневшуюся Джорджиану, и Эдмунд тут же нахмурился. Должно быть, неуклюжий майор наступил ей на подол, поскольку за ней тянулся шлейф сверкающей легкой ткани длиной в добрых полярда, явно бывший прежде частью украшавших платье рюшей.

— Благодарю за танец, — провозгласил майор, церемонно склоняясь над ручкой Джорджианы. — Давно я не получал такого удовольствия. Жаль, что нельзя пригласить вас и на следующий. Очень жаль.

— Но ведь вы уже дважды танцевали с моей падчерицей, — с притворным смешком запротестовала миссис Уикфорд. — Кроме того, следующий танец она обещала лорду Фреклтону, — довольным тоном добавила она.

Тут случилось несколько примечательных событий.

Джорджиана, покраснев еще сильнее, попыталась высвободить руку из хватки майора.

Отчего Эдмунду отчаянно захотелось как следует вмазать этому самодовольному идиоту, чтобы стереть с его лица сладострастное выражение. И опрокинуть стул миссис Уикфорд. И, сорвав с себя фрак, накинуть его Джорджиане на голые плечи и увести ее в безопасное место.

А потом, пока Эдмунд продолжал бороться за сохранение самоконтроля, лорд Фреклтон бросил на майора испепеляющий взгляд и сделал шаг вперед, протягивая Джорджиане руку и вынуждая болвана сдать позиции.

Тут Эдмунд сообразил, что лорд Фреклтон — тот самый мужчина, за которого Джорджиане следует выйти замуж. Такой точно оставит ее нетронутой. Более того, Фреклтон, вероятно, будет так благодарен любой женщине, которая создаст видимость исполнения им супружеского долга, а на деле не станет предъявлять никаких притязаний, что проявит небывалую щедрость.

Эдмунду всего-то и нужно, что переговорить с Фреклтоном и объяснить положение дел Джорджиане, — и она получит такое будущее, о котором мечтала.

Эдмунд внимательно всмотрелся в изнеженное лицо Фреклтона, его хрупкие плечи и аккуратные ногти.

И взбунтовался всем своим существом. Мужчина вроде Фреклтона сумеет обеспечить Джорджиану тем, что, по ее мнению, ей требуется. Он ее, разумеется, и пальцем не тронет, потому что ему нет до нее никакого дела. Вероятнее всего, он установит для жены собственный свод правил.

Все эти мысли пронеслись в голове Эдмунда за очень короткий отрезок времени — меньше, чем потребовалось Джорджиане, чтобы положить руку Фреклтону на свой локоть.

Но Эдмунд не позволил ей совершить подобную ужасную ошибку, решительно перехватив ее ладонь и положив себе на сгиб локтя.

— Вы же не станете возражать против моего вмешательства, правда, Фреклтон?

Брови лорда Фреклтона поползли вверх, а в глазах заплясали веселые огоньки.

— Я, к сожалению, ограничен во времени и скоро буду вынужден уйти, — пояснил Эдмунд, надежнее устраивая руку Джорджианы. — Ну, вы же понимаете, — добавил он и, не дожидаясь ответа Фреклтона или возражений прочих лиц, увлек Джорджиану танцевать.

— Что ты творишь? — прошипела Джорджиана, пока он решительно вел ее занимать позицию для танца.

— Могу задать тебе тот же вопрос, — парировал он. Поскольку был зол. Прежде всего, на самого себя за подобный импульсивный поступок; на Фреклтона, являющегося идеальным решением для невысказанной пока проблемы Джорджианы; и на майора за то… что он майор. — Ты улыбалась Гоувану, — неожиданно прорычал он, вместо того чтобы сказать что-то относящееся к делу.

Джорджиана непонимающе нахмурилась:

— А почему бы мне ему не улыбаться?

— Нипочему, если он тебе действительно нравится. Однако мне так не кажется.

— Возможно, — ответила она. — Но нищим выбирать не приходится. Кроме того, разве ты видишь осаждающие меня толпы поклонников?

Эдмунд видел Фреклтона. Который во многих отношениях подходит Джорджиане куда больше, чем майор. Но она об этом не узнает, решил он, занимая позицию с края квадрата и сходясь по диагонали с партнершей с другого конца квадрата.

— Ты в столице меньше месяца, — проговорил он, когда они встретились в следующий раз, настолько тихо, чтобы не быть услышанным другими танцорами.

Вопросительно изогнув бровь, она развернулась и отошла на свое место.

— У тебя еще будет много времени познакомиться с достойным мужчиной, — сказал он, когда они сошлись вновь.

— Тебе отлично известно, — скорбно улыбаясь, ответила она, — что меня не интересует знакомство с достойным мужчиной.

— Значит, ты намерена выйти замуж за этот кусок говядины? Ох, это невыносимо! — Во время танцев совершенно невозможно разговаривать, а этот длился, по ощущениям, никак не меньше трех часов! Едва музыка прекратилась, Эдмунд решительно взял Джорджиану под руку и повел в сторону буфета.

— Предполагается, что ты вернешь меня обратно мачехе, — прошипела она.

— После двух танцев с майором и одного со мной тебе очень хочется выпить бокал лимонада.

— Мне этого совершенно не хочется, — запротестовала она.

— Не глупи. Ты же понимаешь, что мне нужно поговорить с тобой. Невозможно вести серьезную беседу, порхая, как… как мотылек.

— О чем же ты намерен со мной говорить? — поинтересовалась Джорджиана, когда они подошли к буфету и пристроились в конец очереди.

— О мужьях, — угрюмо отозвался он. — Я-то думал, что ты не хочешь замуж, а теперь вижу, как ты поощряешь первого же, кто проявил к тебе интерес.

Джорджиана передернула плечами и устремилась взглядом куда-то поверх его левого уха.

— Нужно смотреть правде в лицо. Мне придется за кого-то выйти замуж. А поскольку между одним мужчиной и другим нет никакой существенной разницы, я решила поскорее покончить со всем этим.

— Джорджи, нет! — ахнул Эдмунд, чувствуя тошноту при мысли о том, как огромные мясистые пальцы майора беспрепятственно мнут ее кожу, а его толстые губы слюнявят ее всю: лицо, тело… — Нет, — более сдержанным тоном повторил он. — Мне невыносима мысль, что ты окажешься в его власти.

— Ну, я тоже так поначалу считала, но потом, — она вздохнула, — как следует все обдумав, пришла к заключению, что из майора получится не такой уж плохой муж.

— Как ты можешь так говорить? — Очередь чуть продвинулась вперед, и теперь они оказались окруженными другими парами как спереди, так и сзади. — Что ж, он и вправду кажется достойным человеком… по мнению твоей мачехи. Правда, умом не блещет…

Джорджиана тут же упрямо вздернула подбородок.

— Он, по крайней мере, поддержит мою любовь к верховой езде. Уверена, что он разрешит мне держать столько лошадей, сколько я захочу.

— Столько, сколько позволит его финансовое состояние, ты имеешь в виду, или, точнее, финансовое состояние его отца.

— Я знаю, что больших денег у него нет, — принялась она обороняться, — но ведь и я привыкла жить очень просто. Он тоже второй сын и сразу заявил, что может жениться на ком пожелает, если только его жена согласится жить на его доход. Это ли не означает, что я ему действительно нравлюсь? Я имею в виду, младшие сыновья обычно охотятся за невестами с состоянием, а майор уже давно сообразил, что у меня за душой ни гроша.

— Это вовсе не означает, что ты должна удовольствоваться Гоуваном, — прорычал Эдмунд, подходя с Джорджианой к столу, за которым два лакея разливали напитки из различных стеклянных сосудов. — Неужели от мужа ты хочешь лишь, чтобы он более или менее любил тебя и разрешал держать лошадь?

Она печально пожала плечами:

— Тебе отлично известно, что я вообще не хочу замуж. Самая мысль о… — Она содрогнулась, а потом залпом выпила лимонад, будто стремясь смыть неприятный вкус. — Я лишена такой роскоши, как выбор. Я должна выйти замуж, в противном случае… — Она снова пожала плечами. — Не знаю, что будет тогда.

— Мне известно, что у тебя нет дома, в который ты могла бы вернуться. Но ведь отец наверняка тебе что-то оставил?

— Он позволил мачехе распоряжаться моими деньгами, говоря, что она сделает это очень разумно. А она твердо верит, что лучший способ устроить мое будущее — ввести в общество, где я сумею найти себе мужа.

И верно, иного выбора нет. Не для девушки вроде нее. Из хорошей семьи, но почти без образования — как еще ей устроиться в жизни, кроме как выйти замуж? Пришло время рассказать ей о мужчинах вроде Фреклтона, для которых наличие жены будет служить надежным прикрытием их истинных наклонностей.

Она, бедняжка, и без того старается стать той, кого хочет вылепить из нее мачеха. Выдать ее замуж за мужчину, который станет использовать ее как дымовую завесу, означает, что остаток жизни она проведет, притворяясь тем, кем на самом деле не является. Майор Гоуван, по крайней мере, очарован ею настолько, чтобы принимать в расчет ее вкусы и предпочтения. Он постарается сделать ее счастливой на свой неуклюжий, неповоротливый манер.

Осушив содержимое бокала, Эдмунд со стуком поставил его на подоконник.

— Не принимай поспешных решений, — посоветовал он. — Если выйдешь замуж, пути назад не будет. Брак — это на всю жизнь.

— Мне это известно.

— Значит, ты не станешь давать обещание майору Гоувану, пока я не… не…

— Что ты намерен делать?

— Найти лучшее решение твоей проблемы.

— Как ты собираешься это сделать? Да и вообще, это совершенно тебя не касается.

— Разумеется, касается! Ты же прежде всего ко мне обратилась, попросила меня… — он махнул рукой, не желая произносить слова вслух, — о помощи.

Она бросила на него сердитый взгляд.

— Да, и ты отказался стать мужчиной, поспешившим мне на выручку, — с горечью ответила она. — В недвусмысленных выражениях.

Эдмунд поморщился.

— Я был не в состоянии принять взвешенное решение, поскольку ты не представила мне всей полноты сведений, — сказал он в свою защиту.

— Как будто, заставь я тебя выслушать то, что ты слушать не желал, ты принял бы иное решение!

— Я… нет… я… но я бы повел себя по-другому, если бы понимал, в какую отчаянную ситуацию ты угодила. Я и подумать не мог, что отец поставит тебя в зависимость от мачехи.

С губ ее сорвался иронический звук, нечто среднее между фырканьем и кашлем.

— Также до твоего отъезда в столицу я объяснил бы, — надменно продолжил он, — что имеется множество способов помочь тебе, не прибегая к необходимости…

— …жениться на мне самому, — с горечью завершила она начатую им фразу.

— Разве мачеха не учила тебя, что перебивать мужчину, когда он изо всех сил пытается сказать, как намерен помочь тебе выбраться из затруднительной ситуации, является верхом дурных манер?

— О, она преподала мне множество уроков хороших манер. Прошу, продолжай же! — проговорила она с притворно сладкой улыбкой. — Жду не дождусь услышать твои блестящие соображения.

Эдмунд стиснул зубы. Нет у него никаких блестящих соображений.

— Подумай, к примеру, очень полезно составить список качеств, благодаря которым жизнь с мужчиной покажется…

— Сносной? — подсказала она, склонив голову набок.

— Я пытался подобрать более мягкое слово, но да, в твоем случае слово сносный вполне подойдет — ведь ты питаешь глупейшее отвращение к самой идее супружества.

— Как приятно с тобой разговаривать, — заявила она, ставя свой пустой бокал на подоконник рядом с его.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что всем известно: сам-то ты не из тех, кто женится.

— Не из тех, кто женится? — повторил он, раздуваясь от гнева.

Как смеет она намекать, что он из того же теста, что и лорд Фреклтон? Ему захотелось немедленно затащить ее в один из укромных альковов, специально для этой цели созданных, и целовать, целовать до беспамятства, пока не сотрет всяческие сомнения по поводу своих наклонностей.

— К твоему сведению, — с негодованием произнес он, — я впервые познал женщину, еще учась в Оксфорде. И с тех пор у меня на содержании перебывала целая вереница любовниц.

Она широко распахнула глаза.

— Не думаю, что тебе следует упоминать подобное перед кем-то… вроде меня.

— Я просто хотел искоренить всяческие домыслы.

— Да, полагаю… я имею в виду, множество мужчин, которые предпочитают менять любовниц, чем связать себя лишь с одной женщиной. Это была одна из причин, по которой я решила, что ты бы не возражал… э-э-э… предоставить мне дом. Зная, что я не стану требовать от тебя верности или…

— Что? — Теперь она намекает, что он не упускает ни одной юбки. Хорошо, что он уже выпил свой напиток, иначе точно подавился бы и забрызгал занавески. — Ты знала о моих любовницах?

Она округлила глаза, будто сочтя его слова чрезвычайно глупыми.

— Все в Бартлшэме о них знают. Там почти не происходит ничего интересного, вот люди и обсуждают каждый твой поступок. У тебя ведь такая захватывающая жизнь. Уединение на островах. Учеба в Оксфорде. Скандал с дочерью постельничего…

— Никакого скандала не было! Просто Бетти… — Он потер переносицу. Этот разговор не имеет смысла! Если Джорджиана столь долгое время была осведомлена о его любовных похождениях, то не могла подозревать в…

Нет. Конечно нет. Она слишком невинна, чтобы знать о подобных вещах. И Эдмунд плавно сменил тему.

— Никто не должен был пересказывать тебе все эти сплетни, ведь ты была совсем ребенком! Едва ли старше… — Едва ли старше Бетти. Подумав об этом, Эдмунд покраснел.

— Никто этого и не делал, — весело отозвалась она. — Но мне не запрещали слушать.

Пришел ее черед заливаться краской смущения.

Их разговор принимал рискованный оборот. Ей явно известны подробности его жизни, которые он предпочел бы сохранить от нее в секрете.

С другой стороны, это куда менее неприятно, чем если бы она подозревала, что он вообще не интересуется женщинами.

— Не следовало тебе этого делать! Как и повторять мне то, что подслушала.

Джорджиана вздохнула:

— Прошу прощения. Верно, я всегда болтаю то, что не нужно. Дело в том, что… с тобой мне очень трудно не быть откровенной, особенно учитывая, что мы снова стали нормально разговаривать. Я постоянно забываю, что… что мы больше не друзья.

— Разумеется, мы друзья! — пораженно воскликнул он, глядя на нее.

Что-то вспыхнуло в ее глазах… проблеск желания… и она подалась вперед. Но ее порыв тут же потух.

— Нет, — возразила она, качая головой. — Мачеха говорит, что незамужним леди нельзя дружить с неженатыми джентльменами. Это неподобающе.

Эдмунд хотел было ответить, что все это глупости, но тут сообразил, что как раз наоборот — правда. И закрыл рот.

— Следовательно, — добавила она, — я считаю, пришло время отвести меня обратно к мачехе. Что скажешь?

— Нет. Мы пока так и не выяснили, за какого мужчину ты согласилась бы выйти замуж.

— Ты по-прежнему полагаешь, что следует составить список качеств?

— Ну, это определенно не повредит, — ответил он. — Послужит отличным упражнением для ума, поможет привести твои хаотичные мысли в порядок.

— Мои мысли вовсе не хаотичные!

— Еще какие хаотичные! Кроме того, — продолжил он, видя, что она собирается возражать, — в таком случае ты перестанешь считать хорошей идеей брак с майором Гоуваном — или обсуждать с мужчиной его любовниц, одновременно намекая…

— На что намекая? — Она посмотрела на него в замешательстве.

Тут и сам Эдмунд смутился.

Незачем ему выбалтывать, что он думает — точнее, что чувствует. Особенно что чувствует. Обычно он в любом споре сохраняет хладнокровие, как бы ни кипятились его оппоненты.

— Не обращай внимания, — отмахнулся он, поскольку совершенно не намеревался объяснять, что, во-первых, некоторых мужчин влечет вовсе не к женщинам, во-вторых, он не хотел бы, чтобы она подумала, что он один из них, и, в-третьих, ему ненавистно ее предположение и так далее, и тому подобное. Подобный спор может затянуться до бесконечности и еще сильнее смутить их обоих.

— Пора вернуть тебя мачехе, — наконец согласился Эдмунд, из-за перебранки с Джорджианой потерявший счет времени. В любой момент перед ним может возникнуть его матушка в компании очередной охотящейся на мужа дебютантки, с которой, согласно ее требованиям, ему непременно нужно будет потанцевать.

— Я навещу тебя через несколько дней, — пообещал он, беря Джорджиану под руку и поспешно уводя от буфета. — Ты за это время приведешь мысли в порядок, изложив их на бумаге. А там посмотрим, чем я смогу помочь, чтобы соединить тебя с твоим… идеальным мужчиной.

Она стрельнула в него полным ненависти взглядом:

— Незачем тебе утруждаться.

— Однако я это сделаю, — твердо ответил он. — Ты сильно заблуждаешься, думая, что я буду спокойно стоять в стороне и наблюдать, как ты бросаешься на кого-то вроде майора Гоувана.

— Но, Эдмунд…

— Никаких «но», Джорджи! Он сделает тебя несчастной. И лорд Фреклтон тоже, хоть и совсем в другом смысле.

А ему совершенно не хотелось, чтобы она страдала.

Глава 10

Вот ведь высокомерный, властолюбивый, надменный человек! Джорджиана прожигала яростным взглядом спину Эдмунда, шагающего к выходу из бального зала. Мысли его явно витают в другом месте. Остаток вечера Джорджиана кипела от ярости, а по возвращении в арендованный особняк из событий бала смогла припомнить лишь то время, что провела с Эдмундом.

Джорджиана поспешно стянула с себя платье, поморщившись, когда одна из булавок, которой она подколола поврежденную ткань, впилась ей в лодыжку, скинула туфельки и принялась с такой яростью расчесывать волосы, что искры посыпались. В спальню к ней вплыла Сьюки, окутанная облаком приятных воспоминаний, и сонно пожелала доброй ночи. В ответ Джорджиана буркнула что-то невразумительное, плотно захлопнула дверь и, бросившись на кровать, накрыла голову подушкой.

Эдмунд — настоящее чудовище, раз посмел разговаривать с ней в подобной манере!

Что еще хуже, половина сказанного им не лишена здравого смысла, пропади он пропадом! Она в самом деле вела себя глупо, полагая, что может принять предложение майора Гоувана — если он его сделает, — чтобы поскорее покончить с поиском мужа.

Однако Эдмунд и понятия не имеет, каково это — всякую секунду ощущать занесенный над головой меч и напрягаться, ожидая, когда же он наконец опустится.

Жаль, что она не сказала ему этого в лицо! Ну почему блестящее сравнение пришло ей в голову только сейчас, а не тогда, когда можно было впечатлить его!

Зарывшись лицом в подушку, Джорджиана пыталась с ее помощью приглушить рыдания. Сообразив, что ей ни за что не удастся заснуть, пока она пребывает в подобном состоянии, девушка кубарем скатилась с постели, подошла к окну и, забравшись на подоконник, подтянув колени к груди, устремила взор в усыпанное звездами небо.

Наблюдая, как последние звезды храбро сверкают перед лицом неумолимо приближающегося рассвета, Джорджиана сообразила, что Эдмунду, по крайней мере, не удалось оставить за собой последнее слово. Раз или два она даже сумела вывести его из привычного состояния холодного превосходства, и он разъярился, вместо того чтобы четко и сжато изложить свою точку зрения.

Ей даже удалось сбить его с мысли. То была малая, но все же победа, которой она очень гордилась, поскольку редко кому удавалось поколебать уверенность Эдмунда в себе.

Но ведь он так часто оказывается правым! Даже она готова признать, что он подал ей хорошую идею — обдумать, какие качества должны быть присущи ее будущему мужу.

Только ведь Эдмунд не ожидал, что она применит логику к проблеме, имеющей эмоциональные корни! Стоило задуматься о замужестве, как ее тело и сердце принимались бунтовать. При мысли о том, что какой-то мужчина станет проделывать с ней то, что Уилкинз сотворил с Лизой, Джорджиане становилось физически плохо.

Покрепче обхватив колени, она попыталась вообразить майора Гоувана…

Ох, нет! Этого ей не перенести.

Эдмунд прав. Она не может выйти замуж за человека, который будет требовать от нее подобного. Который почувствует себя уязвленным и оскорбленным, когда она не ответит на его ласки… Она прижала руку к животу.

Что же ей делать?

Пораскинуть мозгами — вот что. О том, какого мужчину сумеет перенести.

Забавно, что по прибытии в Лондон она воображала, будто лишь совершеннейший дикарь способен ею заинтересоваться, а на деле оказалось, что несколько уважаемых и безукоризненно воспитанных мужчин находят ее привлекательной. Но только не Эдмунд, который благоволит к изысканным миниатюрным женщинам с белокурыми волосами.

Ей нет до этого никакого дела. Хмыкнув, она вздернула подбородок. Она всегда знала, что не сможет тягаться с похожими на фей созданиями. Не станет даже и пытаться. Она надеялась, что в память об их детской дружбе Эдмунд сжалится над ней и даст крышу над головой.

Однако она не приняла в расчет его потребность в наследниках. Ему нужны рожденные в законном браке дети, продолжатели рода. Более того, он захочет увидеть, как они будут расти.

Из Эдмунда получится хороший отец. Джорджиана с легкостью представила его в окружении двух или трех сыновей и парочки дочерей в придачу. Как он ведет их всех к ручью, где водится форель, на берегу которого мальчики смогут устроиться со своими альбомами и делать зарисовки обитающих в камышах насекомых. А крошечные девочки тем временем будут ловить в банку головастиков.

Джорджиана никогда не чувствовала потребности стать матерью, что бы там мачеха ни говорила о женском естестве. Но детишки Эдмунда… Их так легко полюбить, ведь они плоть от плоти наполовину Эдмунда и наполовину… Всхлипнув, Джорджиана утерла нос тыльной стороной руки. Они будут похожи на свою маму. Женщину, которая с радостью родит Эдмунду наследников. Женщину, которая будет столь же благородного происхождения, что и его собственная мать.

В то время как она… хочет всего лишь…

Вскинув голову, она обвела комнату невидящим взором. Она просила Эдмунда о такой малости — дать ей крышу над головой. Вот и все, что нужно ей от какого бы то ни было мужчины. И не важно, насколько маленькой будет эта крыша, главное — чувствовать себя под ней в безопасности. Посмотрев на свою одинокую постель, она внесла в свое желание поправку. Ей хочется иметь собственную комнату, пусть даже крошечную и тесную, как эта. И не важно, что места там хватит лишь для кровати с ночным столиком с одной стороны, кресла с другой и умывальника у окна. И пусть подоконник будет настолько широким, чтобы можно было сидеть на нем, как сейчас. Вот такое собственное пространство ей и нужно. Осознание того, что у нее есть комната, чтобы скрыться от окружающего мира, делало пребывание Джорджианы в Лондоне терпимым. Вероятно, так же будет и с замужеством. Особенно если посчастливится встретить мужчину, чье мнение она сможет уважать.

Да, она уверена, что не хочет замуж за человека, с которым ей не о чем поговорить, ведь тогда она почувствует себя очень одинокой.

С другой стороны, если она будет слишком сильно любить и уважать своего мужа, ей станет куда труднее перенести его разочарование, когда она не выкажет рвения в его объятиях.

Ох, это невозможно! Как стать женой человека, которого не любишь? Выхода из сложившейся ситуации Джорджиана не видела.

Какой тогда смысл в составлении дурацкого списка качеств?

Есть лишь один мужчина, с которым она хочет связать свою судьбу. И брак с которым для нее исключен.

— Ты совсем лишился рассудка?

Эдмунд поднял глаза от кипы писем на столе и покорно посмотрел на мать.

— Доброе утро, матушка, — проговорил он с иронией. — Как я полагаю, вопрос ваш носит риторический характер, поскольку не вызывает сомнений, что я все еще пребываю в здравом уме.

— А вот я в этом сильно сомневаюсь! — воскликнула пожилая дама.

За ее спиной Эдмунд увидел своего секретаря Попплтона, заламывающего руки и переминающегося с ноги на ногу. Он получил четкие указания не допускать в кабинет никого, и леди Эшенден в особенности, пока Эдмунд занят работой. Однако, если матушка закусит удила, остановить ее никому не будет по силам.

— Мне нужно обсудить с леди Эшенден одно дело, — обратился Эдмунд к Попплтону. — Оставьте нас.

Еще во время последнего посещения Фонтеней-Корт он понял, что конфронтация неизбежна. Маловероятно, чтобы мать явилась обсуждать то, что занимает сейчас его разум, но, раз уж она здесь и явно жаждет сражения, можно говорить обо всем открыто.

С ослепительной улыбкой захлопнув дверь у Попплтона перед носом, графиня повернулась к сыну:

— Это правда? Что ты появился на дебютном балу мисс Твайнинг ради одной-единственной женщины? Эта сплетня теперь у всех на устах.

— А! — Об этом аспекте Эдмунд даже не задумывался.

— Так это правда! Какой же ты… глупец! Нельзя же станцевать лишь один танец, а потом утащить партнершу к буфету и, о чем-то оживленно переговорив с ней в укромном уголке, уйти, забыв выказать почтение девушке, в чью честь устроен бал. Это неизбежно породит волну слухов и домыслов!

— Вам по силам пресечь любые сплетни на корню, — резонно возразил Эдмунд. — Достаточно лишь напомнить людям о моей эксцентричности. Вы ведь сами постоянно на это жалуетесь. На отсутствие у меня… как вы выражаетесь? Умения вести себя в обществе. Отчего бы не заявить, что прошлой ночью я в очередной раз это продемонстрировал?

— Я так и поступила, — ответила его мать, нетерпеливым жестом отбрасывая полушлейф платья в сторону и усаживаясь в стоящее напротив стола кресло. — Однако прежде прискорбное отсутствие у тебя умения вести себя в обществе не давало мне повода для беспокойства. Неужели не понимаешь, какими неприятностями обернется выказывание столь явного предпочтения потаскухе-интриганке вроде этой девчонки Уикфорд?

— Потаскухе? — Эдмунд откинулся на спинку стула, глядя на мать холодно сверкающими глазами. — Выбирайте выражения, миледи.

Ее ответный взгляд не уступал ему по холодности. И решимости.

— Иначе что?

Вот, значит, как? Пришло время определить рамки дозволенного.

— Иначе вам придется убедиться, что я не так податлив, как мой покойный отец. Предупреждаю вас, — продолжил он, — что есть границы, переступать которые я вам не позволю.

Она выпрямила спину и сжала губы так плотно, что они побелели.

— Позволишь мне! Позволишь мне? — Запрокинув голову, она рассмеялась. — Ты не сможешь помешать мне поступать так, как сочту нужным.

— Вы, похоже, запамятовали, кто оплачивает ваши счета, мадам. Кто разрешает вам управлять всей собственностью, что доставляет вам немалое удовольствие, хотя, если разобраться, вам бы следовало жить во вдовьем доме на очень скромную сумму.

— Я всегда пеклась о твоих интересах, — задохнулась она, будто от удара. — Кто-то же должен следить за твоими арендаторами, пока ты попусту тратишь время на глупые книги и эксперименты. Что же до прошлой ночи… — Она покачала головой, окинув его взглядом с головы до ног, как слугу, пойманного с полными карманами украденных серебряных ложек. — Неужели тебе дела нет до собственной репутации? И до имени семьи?

— Сильно сомневаюсь, что погубил свою репутацию танцем со своей бывшей соседкой. Девушкой, которую я знаю с колыбели.

— Что доказывает, как ты глуп, когда дело касается женщин! Вращался бы побольше в обществе, поднабрался бы опыта. Ради всего святого, Эдмунд, я не для того старалась, чтобы теперь наблюдать, как ты становишься жертвой чьих-то коварных уловок.

Старалась? Что она имеет в виду? Хотя замечание и возбудило любопытство Эдмунда, он изо всех сил попытался это скрыть. Полуприкрыв веки, он не сводил с матери взгляда, а мысли его тем временем неслись вскачь. Он уже обнаружил некую загадку касательно своей прошлой дружбы с Джорджи. Не выяснится ли теперь, что его мать сыграла некую роль в той истории? В гневе она забывала о сдержанности. Если повезет, ему удастся заставить ее выйти из себя. Судя по ее виду, особо даже стараться не придется.

Но Эдмунд давно вырос и перестал бояться ее эмоциональных вспышек. И почти с наслаждением сказал то, что точно выведет мать из себя:

— Джорджиане нет нужды прибегать к уловкам. — При этом он слегка улыбнулся, как поступил бы очарованный поклонник. — Она слишком красива, чтобы о чем-то беспокоиться. Кроме того, она невероятно интересная собеседница…

— Интересная? Интересная! У этой девчонки в голове одни кони да гончие! Как ты можешь… опуститься до ее уровня? Всегда-то одна и та же история… у вас, у мужчин, — презрительно добавила она. — Можете сколько угодно кичиться своим умом и научными изысканиями, а в глубине души только о постели и думаете.

Эдмунд улыбнулся матери притворно-невинной улыбкой:

— Неужели? О постели, значит? Что же, мадам, вы имеете в виду?

— Не разыгрывай передо мной святую невинность, — взвизгнула она. — Мне все известно о твоих наклонностях. И ее. Почему, думаешь, доктор Шоулз увез тебя из Бартлшэма? Ты был в том возрасте, когда начинают замечать разницу между мужчиной и женщиной, а эта шлюшка лазала в окно твоей спальни в любое время дня и ночи. Резвилась в твоей постели, одетая в одно исподнее…

Эдмунд нахмурился:

— Резвилась?

Ничем подобным они никогда не занимались. Он едва стал замечать, что Джорджи превращается в девушку. И непрестанно гадал, красива ли она на самом деле — или это он считает ее красивой, потому что она очень ему нравится? Его неопытному взгляду она казалась совершенством, вся, а губы в особенности. Его очаровывало то, как они двигаются при разговоре. И то, как она поджимает их, когда о чем-то глубоко задумывается. И да, пару раз он действительно гадал, каково будет поцеловать ее, когда они вырастут, но так и не осуществил своего намерения.

— Да, резвилась! Мне об этом известно, поскольку миссис Балстроуд все мне доложила в тот самый день, как застала эту наглую штучку в твоей постели. — Леди Эшенден сжимала руки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Только одним способом могла я уберечь тебя от грязной, скандальной связи — отослав прочь. — Голос ее дрогнул. — Ты был моим мальчиком. Моим единственным ребенком. Я знала, что других у меня никогда не будет, поскольку твой отец… — Она вовремя спохватилась. — А ты так и не вернулся. Ко мне…

Он откашлялся.

— Вы хотите сказать, меня отослали прочь, потому что миссис Балстроуд наплела вам сказочку про то, что наша с Джорджианой дружба не доведет до добра?

— Я поступила так ради твоего блага, — глухим голосом отозвалась она. — Когда ты вернулся… то уже перерос то увлечение.

— Во-первых, — объявил Эдмунд, — в те дни между мной и Джорджи ничего не было.

Леди Эшенден фыркнула:

— Она лежала в твоей постели с задранным до талии подолом платья.

— Потому что только что забралась ко мне в комнату с дюжиной банок из-под варенья, в которые наловила для меня бабочек. Великий боже, да ведь ей тогда было всего двенадцать лет! И она была совершенно неискушенной, главным образом потому, что воспитывали ее скорее как мальчишку, а не как девочку. Она и не задумывалась о том, что обнажать ноги непристойно. Юбки мешали ей карабкаться, вот она их и подоткнула.

— Тоже мне, защитник выискался! Не забывай, что миссис Балстроуд слышала, как вы хихикали под опущенным пологом. А когда она его подняла, вид у вас был виноватый.

— Ну, разумеется, виноватый! Джорджи знала, что ей нельзя находиться в моей спальне. Вы запретили мне принимать посетителей из страха, что они принесут инфекцию, припоминаете? Мы никогда не совершали ничего плохого. Никакие греховные мысли нам и в голову не приходили.

— Что ж, теперь это не имеет значения.

— Не имеет значения? Не имеет значения? Неужели вы не понимаете, каким несчастным я себя чувствовал, когда вы сослали меня в ссылку?

Первые полгода каждый день казался ему сущей пыткой, поскольку он проводил все время в ожидании письма, которого не было. А потом доктор Шоулз объяснил, что женщины — создания непостоянные, и Эдмунд с тех пор удерживал на расстоянии всех появляющихся в его жизни людей, будь то мужчина или женщина, из страха, что поверит их словам, поверит им, а они его в ответ предадут.

— Что ж, я не ставлю твои чувства под сомнение. Но в конечном итоге этот шаг того стоил. Ты вернулся домой окрепшим и свободным от… — Заметив закипающий в глазах сына гнев, леди Эшенден не стала завершать мысль.

— Вы не просто отослали меня прочь, не правда ли? Вам было недостаточно разделить нас физически, вы сделали все от вас зависящее, чтобы убить и нашу дружбу тоже. Вам каким-то образом удалось сделать так, чтобы Джорджи не получила ни единого письма от меня. Вы хотели дать ей понять, что я позабыл о ней, едва покинув Бартлшэм. — Он вскочил на ноги. — Я и сам думал, что она позабыла меня, но теперь засомневался. Она мне писала? Вы перехватывали и ее письма тоже?

Графиня вздернула подбородок.

— Я считала, что так будет лучше.

Эдмунд с трудом верил своим ушам. Ни одна из когда-либо выдвинутых им гипотез еще не подтверждалась с такой быстротой.

— Как вы это проделали? Нет, погодите… — Он подошел к окну, но тут же развернулся обратно. — Это же совсем просто. — Человек, приносивший почту, всегда отдавал ее доктору Шоулзу. — Вы приказали доктору Шоулзу не передавать мне никаких писем от Джорджи. Что вы ему сказали? Что дружба с ней для меня нежелательна? Что она плохо на меня влияет?

Мать сидела, точно каменное изваяние. Но говорить ей ничего и не требовалось. Доктор Шоулз отлично справился со своей задачей.

— Одного я понять не могу: зачем вы так поступили?

И почему он сам поверил доктору Шоулзу, которого едва знал и который был нанят его матерью, а не Джорджи? И это при том, что она единственная заботилась о нем без своекорыстной цели? Почему он не попытался найти иное объяснение ее молчанию?

И почему по возвращении в Бартлшэм первым делом не побежал к ней и не потребовал объяснений? Упершись кончиками пальцев в крышку стола, Эдмунд произнес:

— Как вы могли… разрушить единственные узы дружбы, которые у меня когда-либо были? Объясните мне, ради всего святого, что вам в ней так не нравилось? Отчего вы сочли необходимым… предпринять подобные шаги?

— Миссис Балстроуд застала вас вместе в постели. Разве этого недостаточно?

— Нет. Я же только что объяснил, что мы оба были невинны. Итак, помимо ложного мнения о ней как о малолетней искательнице плотских утех, — голос его буквально сочился презрением, — какие иные причины у вас имеются, чтобы считать отталкивающей ее кандидатуру в качестве вашей будущей невестки?

Эдмунд не смог сдержаться. Мать причинила ему столько страданий! Именно по ее вине у него сформировалось ложное представление о женщинах. Именно она заставила его поверить в то, что Джорджиана его предала. И вероятно, вызвала ответное чувство ненависти к нему в душе девушки. Хотя Эдмунд вообще не задумывался о женитьбе, он не отказал себе в удовольствии помучить мать перспективой того, что ее единственно возможной невесткой станет именно та, кого она так отчаянно старалась устранить.

— Мисс Джорджиана Уикфорд, — объявил Эдмунд, — происходит из уважаемой семьи. Она умная женщина, с которой я могу беседовать не испытывая скуки. Более того, она крепка здоровьем, как лошадь. Выражая обеспокоенность отсутствием у меня наследников, вам бы следовало радоваться, что я присматриваюсь к женщине, которая произведет на свет здоровое потомство.

— Ты не можешь говорить серьезно, — слабо отозвалась леди Эшенден, доставая из ридикюля флакон с нюхательной солью. — Я этого не потерплю, — всхлипнула она. — Чтобы меня заменили какой-то… непристойной…

— Выбирайте выражения, говоря о Джорджиане, мадам, — холодно перебил ее Эдмунд. — С кем бы вы ни разговаривали. Потому что, если я узнаю, — добавил он, наклоняясь к ней через стол, — что вы сделали или сказали что-то, что может очернить ее репутацию, я заставлю вас сильно об этом пожалеть.

— Ох, ты в точности как отец! — воскликнула она, будто то было самое страшное из оскорблений.

— Нет, мадам, вы скоро убедитесь, что это не так, — ледяным тоном возразил Эдмунд. — Вовсе нет. Во-первых, я очень серьезно отношусь к своим арендаторам. Что же до женитьбы, — продолжил он, — когда я все же решу надеть этот хомут себе на шею, то не удовольствуюсь династическим союзом, навязанным мне другими людьми. Я сам выберу себе невесту, женщину, которая станет мне и другом, и спутницей жизни. Женщину, которую я буду уважать и которой буду восхищаться. Женщину, которая наполнит мою жизнь.

Графиня отшатнулась, будто сын ударил ее. Оттого ли, что он описал брак, диаметрально противоположный ее союзу с его отцом, или оттого, что решила, будто он говорит именно о Джорджиане, ему было неведомо.

Единственный раз в жизни она не высказала своего мнения, а просто развернулась и поспешно покинула его кабинет.

Глава 11

Всю следующую неделю Джорджиана старательно избегала укромных уголков, улыбалась любому мужчине, пригласившему ее на танец, и училась не огорчаться, что ее бюсту достается куда больше внимания, чем ей самой.

Глаза ее жили собственной жизнью и вместо того, чтобы всецело сосредотачиваться на партнере, как делала Сьюки, они рассматривали всех без исключения гостей на балу, приеме или завтраке, который ей случалось посещать. Особенно если событие хоть в малой степени считалось светским. Джорджиана знала, что у Эдмунда нет привычки ходить на подобные мероприятия, но на дебютном балу мисс Твайнинг он все же появился, и она надеялась увидеться с ним вновь.

Очевидно, однако, что он не намеревался давать людям повода сплетничать о себе и о ней. Что и хорошо, мрачно рассудила Джорджиана, сидя в гостиной и слушая дробный перестук дождевых капель по окнам. Ей совсем не понравилось, как смотрела на нее леди Тарбрук на музыкальном вечере у Фэруэверсов. И как она толкнула локтем сидящую рядом с ней полную даму и начала что-то быстро нашептывать ей, прикрываясь веером. Джорджиана не сомневалась, что они обсуждают ее отношения с Эдмундом, поскольку подобные пересуды начались в тот момент, как он покинул бал у Твайнингов.

И по дороге домой мачеха упомянула об этом.

— Не то чтобы ты сделала что-то плохое, — поспешно заверила она Джорджиану, уже собравшуюся обороняться. — Просто лорд Эшенден вел себя совершенно нетипично, что не могло не вызвать разговоров. Я, разумеется, объяснила, что мы с ним давно знакомы, поэтому тебе остается лишь продолжать вести себя безукоризненно, и разговоры прекратятся сами собой.

Это подразумевало, очевидно, что стоит Джорджиане отступиться, как ее тут же обвинят в неподобающем поведении Эдмунда.

Подобное заключение привело ее в ярость. Почему в любом скандале виновной всегда делают женщину? Она готова побиться о заклад, что в девяти случая из десяти винить следует мужчину!

Настроение Джорджианы не стало лучше от того, что мачеха заставила их со Сьюки сидеть дома, притворяясь, что рукодельничают, на случай, если кто-то явится с визитом. Что было очень маловероятно. Какой идиот осмелится высунуть нос на улицу в такую отвратительную погоду?

Тут — будто в насмешку над ее размышлениями об умственных способностях столичных жителей — раздался стук в дверь, и в холле зазвучали мужские голоса. Потом послышались легкие шаги поднимающегося по лестнице человека.

И в гостиную вошел Эдмунд.

— Миссис Уикфорд, — поприветствовал он, — мисс Уикфорд, мисс Мид. — Каждое имя он сопровождал поклоном. — Я направлялся в Музей естественной истории Баллока и подумал, что вы захотите составить мне компанию.

— Ах, лорд Эшенден! — воскликнула мачеха Джорджианы, теребя лежащее на коленях рукоделие. — Вы застали нас врасплох. Почему же вы сами поднялись в эту комнату, когда объявлять о прибытии посетителей положено Уиггинзу?

Эдмунд нахмурился:

— Ваш дворецкий не явился докладывать о моем прибытии, потому что я не пожелал терять время, ожидая в холле, пока он повесит мои пальто и шляпу. Мне ненавистна любая пустая трата времени.

Джорджиане об этом отлично известно. Она тут же припомнила, как в тот памятный день у ручья он вынул из кармана часы и только что ногой не притопывал, понукая ее изложить свое дело как можно скорее. Неудивительно, что и сейчас он ведет себя схожим образом.

— О, понимаю, — отозвалась миссис Уикфорд, раскрывая и закрывая рот, как вытащенная из воды рыба. — Если вы предпочитаете непринужденную обстановку…

— Бесцельному ожиданию в холле, — услужливо подсказал Эдмунд. — Да, предпочитаю.

— Что ж, хорошо, — проговорила миссис Уикфорд, слабо улыбаясь и наконец переводя дух. — Это хорошо. Итак, вы здесь.

— Да, я здесь, — подтвердил Эдмунд. — И приглашаю молодых леди в музей, визит в который они сочтут просветительским и поучительным.

Разговаривая с миссис Уикфорд, на которую он смотрел сверху вниз, Эдмунд не заметил выражение ужаса, отразившееся на лице сидящей на своем любимом диване Сьюки. Ей совершенно не хотелось ни учиться, ни просвещаться.

— Молодых леди, — повторила миссис Уикфорд с плохо скрываемым облегчением, в то время как ее дочь отчаянно пыталась придать лицу благодарную покорность. — Как мило с вашей стороны подумать о них! Уверена, что они с радостью примут ваше заманчивое приглашение, — продолжила она, безжалостно игнорируя реакцию Сьюки. — Нам сегодня так скучно.

— Все ваши поклонники покинули вас? Вот уж ни за что не поверю, — угрюмо проговорил он.

— Смею заметить, из-за дождя они предпочли остаться дома, — впервые заговорила Джорджиана.

— Что меня нисколько не удивляет, — отозвался он, поворачиваясь к ней. — А вот мне непогода никогда не препятствовала идти туда, куда хочется. И сегодня я не позволю ей испортить мне радость от похода в музей. Ваши подопечные будут должным образом защищены от дождя, уверяю вас, — пообещал он, снова сосредотачивая внимание на хозяйке дома.

— О, вы имеете в виду, что отвезете их в музей в вашей карете?

— Нет-нет, не в моей карете, — ответил Эдмунд, заставив Сьюки состроить гримасу. — В столице я ею не пользуюсь, предпочитая ходить пешком или нанимать экипаж, если погода не благоприятствует. Однако для сегодняшнего случая, — продолжил он, — я позаимствовал у леди Эшенден ее ландо.

— Ландо леди Эшенден, — повторила миссис Уикфорд, прижимая руку к груди.

— Да. И оно ожидает у вашего парадного крыльца, — проговорил Эдмунд, делая легкое ударение на слове «ожидает».

Этого намека оказалось достаточно, чтобы заставить миссис Уикфорд действовать.

— Да-да, поднимайтесь же наверх, девочки, возьмите пальто и капоры. И поживее! — Она замахала на них руками, подгоняя. — Его светлость не любит, когда его заставляют ждать.

— А вы разве с нами не поедете, матушка? — спросила Сьюки.

— Нет, милая, — ответила она с любезной улыбкой. — Уверена, что вы не нуждаетесь в дуэнье, находясь в обществе его светлости. — Она заискивающе улыбнулась ему. — И друг друга, — добавила она с нажимом.

Джорджиана и Сьюки поднялись, послушно присели в реверансе и неспешно, чтобы показать, что они достойные молодые леди, не привыкшие слепо подчиняться приказам, зашагали к двери.

Эдмунд поклонился и сел на стул напротив миссис Уикфорд.

— Пока мы одни, — обратился он к ней, заслышав негромкий стук закрываемой двери, — мне хотелось бы кое о чем вас предупредить. Касательно лорда Фреклтона.

Сьюки и Джорджиана замерли.

И прижались ухом к двери.

— А что такое? — услышали они сдавленный голос миссис Уикфорд.

— Вам не стоит придавать значения знакам внимания, которые он оказывает вашим подопечным. И в том нет вины ваших девочек, — успокаивающе произнес Эдмунд. — Винить следует только его.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он не из тех мужчин, кто по собственной воле сделает женщине предложение. Его предпочтения иного свойства.

— Неужели? — пораженно воскликнула миссис Уикфорд, а Сьюки прижала руку ко рту, чтобы сдержать хихиканье, потом начала пятиться к лестнице, ведущей в их спальни. В глазах ее плясали веселые искорки.

— Что смешного? — Озадаченная Джорджиана стала подниматься за сестрой по ступеням. Но Сьюки лишь качала головой, отказываясь что-либо объяснять. Наконец они оказались в гардеробной и закрыли за собой дверь.

— Ну? Можешь ты в это поверить? Что лорд Фреклтон не из тех, кто женится, — пояснила Сьюки, поворачивая Джорджиану, чтобы помочь расстегнуть ей платье. — Слава богу, что лорд Эшенден намекнул матушке о его предпочтениях, — добавила она, вставая спиной к Джорджиане в ожидании ответной услуги. — Больше мне не придется пытаться понравиться ему. А я-то гадала, почему у нас дело не ладится.

Смутившись еще сильнее, Джорджиана принялась надевать свое в высшей степени непрактичное прогулочное платье из бледно-розового батиста. Сьюки последовала ее примеру.

— Что именно ты имела в виду, Сьюки, говоря, что он не из тех, кто женится? Эти слова наделены тайным смыслом?

— Ну и простофиля ты, Джорджи! — воскликнула Сьюки, похлопывая Джорджиану по плечу и одновременно застегивая у нее на спине платье, которое та и не надеялась обновить. — Это означает, — она склонилась к самому уху сестры и продолжила шепотом, хотя в комнате не было никого, кроме них двоих, — что он предпочитает мужчин женщинам. В романтическом плане, — добавила она, увидев обращенное к себе растерянное лицо Джорджианы.

— Что? — Боже всемогущий, неудивительно, что Эдмунд так разозлился, когда она использовала эту фразу, говоря с ним о браке.

Терзаемая чувством вины, она просунула руки в узкие рукава мантильи, идущей в комплекте с прогулочным платьем.

— Временами я задумывалась, а не из того же теста и твой лорд Эшенден, — призналась Сьюки, заставив Джорджиану вздрогнуть. Сестра как будто прочла ее мысли!

— Разумеется, нет!

— Вообще-то, я и сама это знаю, — отозвалась Сьюки, сочувственно улыбаясь Джорджиане. — Незачем тебе защищать его мужскую честь. С этим прекрасно справляются его любовницы, — добавила она, хихикая и протягивая руку за капором. — Ох, Джорджи, тебе придется… отшлепать меня или что-то в этом роде, а то я до самого музея смеяться не перестану.

— Мне нет нужды этого делать. Просто вспомни, что скажет матушка, если узнает, что ты хихикаешь в присутствии лорда Эшендена.

— И то правда! Она потребует объяснений такому безобразному поведению, и тогда мне придется признаться, что мы подслушивали.

Несколько минут спустя две очень серьезные молодые леди проследовали вместе с Эдмундом к ландо его матери.

Лицо Сьюки просияло, когда лакей в черно-золотой ливрее спрыгнул со своего сиденья и распахнул перед ними дверцу экипажа с низкой посадкой. Вероятно, воодушевил ее изображенный на дверце герб.

— Знаете, — молвила Сьюки, одаривая Эдмунда обворожительной улыбкой, — мне никогда прежде не доводилось сидеть на таком удобном сиденье.

— Моя матушка очень ценит удобство, — немного надрывно отозвался Эдмунд, усаживаясь напротив девушек и заставив Джорджиану задуматься, что такого сделала графиня, что заслужила критическое замечание из уст сына.

— Как видите, крыша здесь складная, чтобы матушка не упустила ни единой возможности заняться покупками или навестить друзей, вне зависимости от капризов погоды, — неодобрительным тоном добавил Эдмунд.

— За исключением тех случаев, — озорным голосом добавила Джорджиана, — когда ее транспортное средство заимствуете вы.

Он кивнул, признавая справедливость ее замечания, и, хотя выражение его лица по-прежнему оставалось мрачным, в глазах сверкнуло что-то похожее на восхищение.

— Я уже приобрел для вас обеих билеты, — сообщил он, — так что нам не придется тратить на это время сейчас.

Значит, подумала Джорджиана, он вовсе не проезжал мимо и мысль пригласить их в музей посетила его не случайно. Он все тщательно спланировал.

— Уверен, — продолжил Эдмунд, — что вам не терпится попасть внутрь и своими глазами увидеть одну из самых великих в своем роде коллекций.

— А вам? — Джорджиана вскинула брови, гадая, в какую игру он играет на этот раз.

Он кратко сверкнул глазами в сторону Сьюки, тем самым сообщая о намерении объяснить свои мотивы.

— Разумеется, — ответил он с серьезным видом. — Для вас это будет очень поучительный опыт. Экспонаты коллекции размещены согласно определенным принципам. Попытаюсь объяснить их вам прямо сейчас, чтобы, попав внутрь, вы сумели в полной мере насладиться образчиками, которые увидите.

Радость Сьюки от поездки в ландо резко пошла на убыль, когда Эдмунд пустился в детальное изложение этих принципов. К тому времени, как они подъехали к внушительному входу в музей, она окончательно сникла.

— Вы увидите, — вещал Эдмунд невыразимо скучным тоном, пока лакей помогал девушкам выйти из ландо, — наклонные пилястры, украшенные иероглифами для придания сходства с египетским храмом. Отсюда и название Египетский зал.

Прячась за спиной Эдмунда, Сьюки послала Джорджиане умоляющий взгляд, а сам Эдмунд протянул Джорджиане руку. Ей пришлось до боли закусить нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

— В убранстве внутренних залов прослеживается сильное влияние Востока, — невозмутимо продолжал Эдмунд, будто не догадываясь, какое впечатление производит на девушек, — хотя сама коллекция была собрана по большей части в южных морях и обеих Америках. Я раздобуду для вас программку, чтобы вы могли сохранить ее как сувенир.

Сьюки закашлялась.

— Не хотите ли стакан воды? — с явным беспокойством обратился к ней Эдмунд.

— Нет-нет, — отказалась она, вновь обретя способность говорить. — Со мной все в порядке, благодарю вас.

— Тогда продолжим, — объявил Эдмунд, увлекая девушек в следующий зал.

— Ой, посмотрите-ка! — вскричала Сьюки, и лицо ее разом просветлело, хотя указывала она вовсе не на особо интересный экспонат в одной из расположенных вдоль стен стеклянных витрин. — Вон там Дотти и Лотти. — С этим словами она принялась отчаянно махать рукой, что ее матушка, присутствуй она, непременно осудила бы. — Ах, Джорджи, — выдохнула она, — как по-твоему, что за джентльмены их сопровождают? — Дотти и Лотти опирались на руку ослепительных молодых людей в форме морских офицеров. — Прошу меня извинить, я пойду это выясню.

— Полагаю, — заметил Эдмунд довольным тоном, глядя, как Сьюки со всех ног бежит через зал к своим подругам, — мы теперь не увидим ее, пока не наступит пора уходить.

— В чем с самого начала и заключалось твое намерение, — парировала Джорджиана, хлопая его по предплечью свернутой в трубочку программкой. — С научными принципами ты, право, хватил через край.

— Они соответствуют истине, — заявил он, притворяясь обиженным, и тут же добавил с почти мальчишеской улыбкой: — Как и твоя догадка. Я собирался переговорить с тобой наедине, а когда случайно узнал, что девицы Пагеттер собираются привести своих кавалеров в музей, решил последовать их примеру. Лучшей возможности нельзя и придумать! Вот я ею и воспользовался.

— Как и ландо своей матери.

— И им тоже. — Он остановился у витрины, в которой были выставлены весьма устрашающие на вид образцы оружия, будто обдумывая следующую реплику.

— Если хочешь спросить меня о списке, который предложил составить, — заговорила Джорджиана, когда молчание сделалось совершенно невыносимым, — то спешу ответить, что добра он мне не принес.

— Так ты его в самом деле составила, не так ли?

— Да. Нет. Дело в том, что на бумаге я ничего не писала, но мысленно перечислила… э-э-э… потенциальные качества джентльменов, которые могут проявить ко мне интерес, чтобы уравновесить собственное нежелание… э-э-э… иметь с ними совместное будущее.

Эдмунд вздернул брови.

— И много было таких джентльменов?

— Не нужно так удивляться. Не ты ли сам уверял, что я способна привлечь и других мужчин, помимо майора Гоувана, если наберусь терпения?

— Но с тех пор минула всего неделя! Я хочу сказать… — Он осекся. — Разумеется, у тебя образовался круг поклонников. Красивой девушке вроде тебя… этого не избежать.

Красивой? Он считает ее красивой? Щеки ее залились румянцем, а в животе что-то сжалось.

— Н-не то чтобы круг, — пояснила она. — Но появились еще двое джентльменов, явно выказывающих интерес ко мне. Если верить мачехе, — добавила она, чтобы он не подумал, будто она хвастается.

— Расскажи мне о них, — потребовал Эдмунд.

— Ну, самый любимый из них… — Она сморщила носик. — Возможно, правильнее будет сказать, тот, кто вызывает наименьшее отвращение…

— Забудь о грамматике, — нетерпеливо произнес он.

— Хорошо. Итак, его зовут мистер Армитадж.

— Армитадж? — Эдмунд бросил на нее резкий взгляд. — Никогда о нем не слышал.

— Уверена, что нет. Он родом из северной части страны, где у него много фабрик и тому подобного. По словам мачехи, он неприлично богат.

— Понял, — кивая, ответил он. — Ну же, просвети меня, что привлекательного ты нашла в этом неприлично богатом выходце с севера?

Джорджиана не стала протестовать против уничижительного тона его голоса, поскольку своим ответом могла с ним сквитаться.

— Больше всего мне нравится в нем то, что он предпочитает меня Сьюки. Он приехал в столицу, чтобы найти себе жену — светскую даму, положив тем самым начало династии, которую никто не посмеет назвать мещанской. Но ему совершенно не по душе жеманные девицы.

— Жеманные? Он в самом деле употребил это слово? Своими ушами слышала?

— Нет, это он говорил мачехе, — ответила Джорджиана, улыбаясь при воспоминании о кипящей от негодования миссис Уикфорд. — Потом он продолжил, — добавила Джорджиана, едва сдерживая смех, — что дюжая девица вроде меня, по его мнению, куда более удачная сделка.

— Он полагает, что получит большую прибыль, не правда ли? И ты готова принять его ухаживания?

— Я не говорила, что намерена принять его ухаживания, — парировала она. — Просто не могу не чувствовать себя… как бы это сказать… польщенной, что он предпочел меня Сьюки. Не впадая в сентиментальность. — Она определенно не собиралась ранить чувства этого мужчины, а вот разочаровать его придется.

Эдмунд посмотрел на нее так, будто она лишилась рассудка.

— Разумеется, он предпочел тебя, Джорджи. Ты куда лучшего происхождения, чем твоя сводная сестра. Наверняка, говоря с твоей мачехой, он разузнал, что твоя мать была родом из аристократической семьи, а отец — землевладельцем.

— Ну да, так и было. — Она бросила на Эдмунда полный ненависти взгляд. — Ты только что уничтожил аргумент, который мне так нравился в мистере Армитадже. Я вправду считала, что он увлекся мной, а на деле оказалось, что его интересует мое происхождение.

— Что ж, давай забудем о мистере Армитадже. Поведай мне о других своих поклонниках.

— Ну, одного ты точно знаешь — мистера Истмана. Перси Истмана.

— Истман? Великий боже!

— Не нужно громких восклицаний! Он именно такой человек, за которого я должна была выйти замуж, по мнению моего отца. Он увлекается спортом, обожает лошадей, обходителен в обращении. И все же…

— Вот уж верно. Говоря о Перси Истмане, всегда следует добавлять «и все же».

— Не понимаю только почему. Он всегда обворожителен. И состоятелен, к тому же, вращается в лучших кругах, да и на лицо красавчик.

— И все же… — процитировал ее Эдмунд.

Джорджиана кивнула. Эдмунд увлек ее к следующей витрине, пока она пыталась собраться с мыслями касательно мистера Истмана.

— Что-то странное в его взгляде, — призналась Джорджиана. — В нем совсем нет доброты. Вообще, он всегда как будто слегка насмехается, точно ставит себя превыше прочих. Но если начистоту, он куда богаче, родовитее, красивее и умнее, чем большинство людей, с которыми я познакомилась в Лондоне. — Она вздохнула. — Вот что я имела в виду, говоря, что составление списка качеств — пустая трата времени.

— В каком смысле?

— На бумаге мистер Истман показался бы идеальным кандидатом. Однако всякий раз, как он склоняется над моей рукой и бросает на меня взгляд из-под полуопущенных век…

— Да, я понял. В случае Истмана инстинкт тебя не подводит.

— С другой стороны, когда мистер Армитадж причмокивает губами и потирает руки, будто предвкушая отличную сделку, или майор Гоуван проливает на себя напиток, поскольку не может оторвать глаз от моей… от выреза моего платья, я сразу понимаю, чего они потребуют от меня на брачном ложе. А я… — Она содрогнулась.

— Не нужно так говорить, — успокаивающе произнес Эдмунд и похлопал ее по руке.

Что не успокоило, а взбесило ее.

— Хорошо тебе говорить! Тебе не приходится вежливо улыбаться, в то время как ужасный мужлан практически сует свой нос тебе между… — Она опустила взгляд и жестом указала себе на грудь, скрытую складками мантильи. И не в первый уже раз пожалела, что у нее такой большой бюст.

Глава 12

Эдмунд вздрогнул.

Джорджиана не удивилась подобной реакции. Должно быть, своими словами ей удалось по-настоящему его шокировать.

Однако сегодня осознание этого не принесло ей удовлетворения. Она и себя тоже шокировала, открыто говоря о вещах, которые не принято обсуждать в присутствии мужчины.

— Видишь ли, — сказал Эдмунд, протирая линзы очков, — имеются способы отвадить кавалеров…

Этими словами он разозлил ее во второй раз.

— Хорошо тебе говорить спокойно, обдуманно и надменно, ведь это не тебя…

— Не меня… что? — Он смотрел на нее, не выдавая голосом никаких эмоций.

— О-о-ох! — Она топнула ногой. — Если бы это происходило с тобой, ты запел бы по-другому!

Эдмунд пораженно вздернул бровь.

— Да-да! Представь на мгновение, что тебе нужно жениться, и сотни… уродливых женщин начинают… глазеть на тебя, и… и приходится с этим мириться и… и… — Она с подозрением прищурила глаза. — И не смей улыбаться. — В действительности он не улыбался, только губы его слегка искривились. — Совсем даже не смешно!

— Совершенно.

— И оставь свой покровительственный тон.

— Ничего подобного я не делаю. Я с тобой полностью согласен, поскольку знаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Ведь я и сам довольно ценный приз. Почему, по-твоему, я никогда или, если выражаться точнее, крайне редко посещаю светские мероприятия?

Джорджиана сразу смекнула, что к чему.

— У тебя, по крайней мере, есть выбор. В то время как я вынуждена… — Она поспешно отвернулась и подошла к следующей стеклянной витрине с экспонатами.

Эдмунд последовал за ней. Молча постоял рядом. Выжидая.

— Ладно-ладно, прошу прощения, — сказала она, не в силах дольше имитировать интерес к древнему оружию. — Можешь не говорить мне, как плохо я себя сегодня веду. Просто, похоже, терпению моему пришел конец и…

— Да, — согласился Эдмунд. — Именно. — Он прочистил горло. — Вообще-то, понаблюдав за поведением майора Гоувана, я могу понять, отчего ты так зла на него. Понимаю я и то, что ты чувствуешь себя пойманной в ловушку — и борешься, как поступило бы на твоем месте любое напуганное существо.

— Я вовсе не напугана! — воскликнула она в негодовании. — Но ты прав, именно в ловушке я себя и ощущаю. Из которой нет иного выхода, кроме того, которого я всеми силами стараюсь избежать.

Эдмунд окинул ее внимательным взглядом, как обычно смотрел на новое насекомое — или на загадку, которую намерен разгадать, после чего подвел к скамье и заставил сесть.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но я отлично понимаю твои чувства. Я испытывал подобное, когда меня… вынудили покинуть Бартлшэм и всех, кого я знал. Это было очень пугающе. — Он посмотрел на нее в упор, будто призывая поспорить с собой, но она этого не сделала, и он продолжил: — Ты запаниковала перед лицом схожей ссылки. Знаю, что так и было, ведь ничто другое не заставило бы тебя сделать мне предложение.

Джорджиана покраснела и опустила голову.

Эдмунд снова прочистил горло.

— Дело в том, что, вспоминая сейчас проведенное на островах время, я могу назвать его, скорее, избавлением. Избавлением от тюрьмы… побегом из клетки, суть которой не изменилась, несмотря на позолоченные прутья. Я и понятия не имел, сколь строгие нормы ограничивали меня в Фонтеней-Корт, пока не познал иной жизни.

— Для меня Лондон вовсе не кажется избавлением от чего бы то ни было, — возмущенно пробормотала она.

— Ты не дала ему шанса, — возразил Эдмунд, поворачиваясь к ней. — Прибыв на острова, я поступил так же. Долгое время я ходил грустный. Несмотря на то, что в глубине души понимал: это делается ради моего блага. И все равно был очень, очень несчастен, — сдавленно проговорил он, будто признание далось ему с большим трудом.

Возможно, именно поэтому он ей и не писал. Потому что стыдился собственной печали и не знал, как облечь чувства в слова. Возможно…

— Идем, — позвал он, отходя на несколько шагов.

Она последовала за ним, пока он резко не остановился у витрины с выставленными яркими бабочками.

Глядя на них, Эдмунд то и дело сглатывал. Вспоминал ли он день, когда Джорджиана наполнила его комнату крошечными скромными британскими сородичами этих экзотических красавиц?

Значил ли для него что-нибудь ее подарок — и время, потраченное на ловлю тех бабочек?

— Как по-твоему, — задумчиво проговорил он, — знают ли гусеницы, что однажды им суждено превратиться в прекраснейших созданий? Представляют ли, каково это — иметь крылья?

— Нет.

Он повернулся и выжидающе воззрился на нее, и она тут же поняла, что бабочки и гусеницы в его устах — всего лишь метафора.

— Хочешь… хочешь сказать, что я вроде той гусеницы? Которая мечтает навсегда остаться на своем листочке и не превращаться в бабочку, чтобы увидеть мир?

— Не совсем. Выраженная в такой форме, эта мысль сильно похожа на критику. А я не могу винить тебя за то, что ты чувствуешь или думаешь. Я и сам подобное испытывал, не забывай. Я лишь хочу сказать, что не нужно бояться перемен. Не нужно бояться превращения в очаровательное создание, стать которым предначертано тебе самой судьбой.

— Проблема этой метафоры в том, — с горечью в голосе отозвалась Джорджиана, — что я обречена навсегда оставаться гусеницей. Как бы мачеха ни старалась сделать из меня бабочку, я не могу.

Она вздохнула.

— Кому, как не тебе, знать, что я всегда была не похожей на прочих девочек в Бартлшэме? Когда мачеха научила меня вести себя как леди, я решила, что смогу… притвориться обычной. Но на местных ассамблеях мужчины никогда не приглашали меня танцевать, предпочитая увиваться вокруг Сьюки…

— Мужчины Бартлшэма все как один недоумки. Послушай меня! Ты совершенство такая, какая есть. — Эдмунд махнул рукой в сторону стеклянной витрины. — Здесь представлены разные виды бабочек. Вовсе не обязательно быть похожей на других, чтобы быть бабочкой. Неужели ты ничему не научилась у мисс Дюран? Она напоминает мне тебя в таком же возрасте, до того как… жизнь погасила в тебе искру.

Значит, тогда она ему нравилась. Пока отец с мачехой не взялись превращать ее в бабочку-Сьюки. Эта задача с самого начала была обречена на провал, поскольку в глубине души Джорджиана всегда намеревалась оставаться личинкой.

Но что Эдмунд думает о ней сейчас?

Он с тревогой всматривался ей в лицо.

— Отчего ты отказываешься поверить в собственную привлекательность? Только из-за тупоумного мужского населения Бартлшэма! — Он поджал губы. — Джорджиана, надеюсь, мне-то ты веришь? Я бы никогда не стал тебе лгать.

— Д-да. — Она задумалась на мгновение. В самом деле, Эдмунд привык высказываться прямо, так что временами эту манеру можно было счесть грубой, но до лжи никогда не опускался. — Да, — повторила она более уверенно.

— Тогда позволь сказать тебе, как есть. Я заявляю это как мужчина, определенно не являющийся тупоумным: ты очень привлекательная женщина. У тебя красивые глаза. И роскошные волосы. А твоя фигура…

— Крупная, — перебила его она. — И нескладная.

— Нет, — решительно возразил он. — Твоя фигура великолепна. Крепкая, да, что свидетельствует о здоровье и жизнестойкости, — продолжил он. — Добавь к этому любовь к прогулкам на свежем воздухе и энергичные изыскания, и все мужчины, ищущие хорошую мать для своих будущих детей, сразу поймут, что ты — отличный выбор. Уверен, что ты сможешь рожать снова и снова… — он схватил ее за руки и сжал, — без каких-либо трудностей.

— Я… я… — Она заморгала, так как глаза стало покалывать. Она не собирается становиться матерью. Никогда. Поскольку не сможет преодолеть отвращение перед актом, необходимым для зачатия.

— Я знаю, что твоя мать умерла, произведя тебя на свет, — мягко добавил Эдмунд. — Но вовсе не обязательно, что ты повторишь ее судьбу.

Что? Вот почему, по его мнению, она просила его о фиктивном браке? Он считает ее трусихой?

— Дело совсем не в этом! — воскликнула она с негодованием. — Я не этого боюсь!

— Тогда чего?

Она рывком высвободила руки из его хватки и отвела взгляд. Сердце ее бешено колотилось, желудок бунтовал. Немыслимо рассказывать ему о…

— Просто я… не могу. Вот и все.

— Нет, можешь, Джорджи, — настаивал Эдмунд, вставая прямо перед ней. — Ты справишься со всем, что задумаешь. Вижу, что влияние мачехи поколебало твою веру в собственные силы, но в глубине души все еще живет та девочка, которая не боялась, кто что скажет или подумает. Джорджи, которую я знал… — Протянув руку, он поднял ее подбородок и заставил смотреть себе в глаза, а не на сапоги. — Та Джорджи взяла бы Лондон штурмом. Она высмеяла бы все предписываемые дебютанткам правила и обзавелась бы армией преданных почитателей. А если бы кто-то из них попытался переступить границы дозволенного, она быстро поставила бы его на место. Вероятно, в буквальном смысле, — добавил он, усмехаясь.

У Джорджианы перехватило дыхание. Эдмунд восхищается всеми теми качествами, которые мачеха называет неподобающими. И считает, что остальные мужчины разделят его точку зрения. Если Джорджиана осмелится быть самой собой, мужчины, как бабочки, слетятся к ней, как сейчас слетаются к Сьюки.

Перед ее мысленным взором промелькнул образ другой Джорджи, на ладони которой сгрудилась целая толпа поклонников… Тут она увидела, что Эдмунд улыбается, и видение мгновенно пропало. Поскольку Эдмунд — единственный мужчина, чья улыбка ей приятна. И он считает ее очаровательной. И смотрит на нее как на потенциальную мать своих детей.

Джорджиана ощутила произошедшую в ней перемену. Ее груди стали другими. И рот. Ничего подобного она никогда прежде не испытывала.

Но сразу поняла, в чем дело.

Ох! Это подобно шлепку по лицу веткой высокого дерева, когда скачешь галопом по густому лесу.

«Правильный мужчина», как сказала мачеха, заставит ее чувствовать себя по-иному. Имея в виду некоего мифического атлета, которого папа с радостью принял бы в качестве своего зятя. А Джорджиана в это самое мгновение видит перед собой своего правильного мужчину.

Это Эдмунд!

Тут ее осенило, почему она сделала ему предложение. Почему не могла представить никакого другого человека своим мужем. Не из боязни уехать из Бартлшэма и не от горячего нежелания продавать Уайтсокса.

А потому, что, выйдя замуж за другого, она порвет связующую их с Эдмундом нить. Раз и навсегда. Джорджиана осознала, что в глубине души никогда не теряла надежды на возвращение своего Эдмунда.

Она хотела, чтобы он любил ее так же, как сама любит его. И всегда любила.

Даже в детстве он был ее лучшим приятелем по играм. Он превосходил всех прочих ребят в округе по уму, рассудительности и прочим качествам.

Потому-то она и чувствовала себя уничтоженной, когда он уехал и, видимо, позабыл о ней. Она боялась, что не значит для него то же, что он для нее.

А когда он вернулся, превратившись в красивого и богатого молодого человека, ее любовь к нему вспыхнула с новой силой. Но это было иное чувство. Как она могла все это время отрицать реакцию собственного тела, стоило ей лишь увидеть его? Когда он уехал в университет, проведя в Бартлшэме всего несколько недель, Джорджиана убедила себя, что будет рада никогда его больше не видеть. Что ненавидит его.

Но то была неправда. Совершеннейшая ложь! Просто ее гордости было проще яростно топать ногами, чем свернуться в укромном уголке и плакать.

А теперь?

Будто почувствовав направление ее мыслей и не обрадовавшись им, Эдмунд резко отвернул голову, разорвав зрительный контакт. И отпустил ее руки.

Тут Джорджиана услышала, как Сьюки залилась смехом над чем-то, сказанным одним из морских офицеров.

Щеки ее покраснели.

— Нам следует присоединиться к остальным, — с трудом вымолвила она, поскольку горло сдавило от нахлынувших эмоций, и решительно зашагала через зал, не осмеливаясь оглянуться и проверить, следует ли Эдмунд за ней. Он ведь очень умен и сразу заметит в ее глазах желание, неподобающее и неотвратимое. И начнет снова ее избегать, как поступал в Бартлшэме. Поскольку только что признался ей, что всячески сторонится общества женщин, строящих на него матримониальные планы.

Значит, нужно убедить его, что она не из таких.

По крайней мере, считая ее своим другом, он не станет уклоняться от встреч с ней.

А если догадается о ее истинных чувствах, то немедленно сбежит — так далеко и быстро, как только сможет.

Глава 13

Переминаясь с ноги на ногу, Эдмунд ожидал очереди войти на благотворительный бал леди Чепстоу. Одновременно он пытался убедить себя, что действует из благих соображений, хотя в действительности ему не было ровным счетом никакого дела до малоимущих гувернанток, или на чьи там нужды сегодня собирают деньги. Ему просто хотелось снова увидеть Джорджи. После разговора в Музее Баллока о том, что он чувствовал, когда мать отправила его в ссылку, он корил себя, что так и не спросил, почему так и не состоялась их переписка.

Он практически обвинил Джорджиану в трусости и нежелании взрослеть, хотя сам не решился поговорить начистоту. Потому что не был уверен в результате. Ведь она могла разозлиться, или почувствовать себя уязвленной, или испытать такие же глубокие чувства, что обуревали его самого. Возможно, даже ударилась бы в слезы прямо в музее.

Поэтому он, не придумав ничего лучше, перевел разговор на ее потенциальных поклонников. И это когда вокруг нее и без того крутится слишком много мужчин, пускающих слюни от одного ее вида!

Эдмунд вложил свой билет в руку леди Питерс, горгоны, сторожащей вход в Дюран-Хаус, и поспешил пройти дальше, не слушая ее тирад о землях, которые будут приобретены на собранные за счет сегодняшнего мероприятия деньги.

Ему нужно увидеть Джорджиану, чтобы…

Он и сам не вполне уверен зачем. Испытывая отвращение к самому себе, он взбежал по лестнице, ведущей в бальный зал. Похоже, что с тех пор, как Джорджиана сделала ему вопиющее предложение, он пересмотрел все свои жизненные принципы. Он мог бы приехать в Лондон с намерением доказать, что он лучше, чем она о нем думает, и помочь ей заключить брак, о котором она просила, а что сделал вместо этого? Намеренно разрушил представившийся ей прекрасный шанс, предупредив ее мачеху о склонностях лорда Фреклтона, вот что.

Он вошел в бальный зал в тот самый момент, как оркестр доиграл мелодию, и стал искать Джорджиану глазами среди возвращающихся на свои места пар.

И увидел. С Истманом. С Истманом! Разве он недостаточно ясно предупредил ее насчет этого распутника? Очевидно, нет, поскольку в этот самый момент Истман склоняется над рукой Джорджианы. А мачеха одобряюще улыбается подлецу, в то время как улыбка самой Джорджианы вежливая, но вымученная и явно дается ей с большим трудом.

Потом Истман удалился в направлении комнаты для карточных игр, а Джорджиана так и осталась сидеть с крепко сжатыми губами и напряженными плечами.

Эдмунд подошел к ней.

— Что он тебе сказал?

Джорджиана заморгала, будто не понимая, о ком речь.

— Тебе отлично известно, о ком я говорю. Об Истмане, — уточнил Эдмунд.

— Ничего, что я хотела бы повторить, — призналась она, опуская голову и принимаясь рассеянно теребить свой веер.

— Я думал, мы договорились, чтобы ты держалась от него подальше, — напомнил Эдмунд.

— Ты не понимаешь…

— Так объясни мне.

— Он пригласил меня на танец. Если бы я отказала ему…

Дальше можно было не продолжать. Прилюдно отказав одному партнеру, она не смогла бы танцевать ни с кем другим. Эдмунд бросил презрительный взгляд на ее мачеху, чья задача как раз и заключалась в том, чтобы оберегать своих подопечных от неподходящих или нежелательных мужчин.

— И он воспользовался случаем?

— Только чтобы сказать… кое-что. Он ничего не сделал…

Конечно, не сделал. Уж точно не во время танца. Однако нетрудно догадаться, что он ей наговорил.

— Я с ним разберусь, — прорычал Эдмунд. Свою жертву он настиг на пороге карточной комнаты.

— На два слова, — проговорил он, входя вслед за Истманом.

— Меня? — Истман бросил на Эдмунда взгляд через плечо. — Представления не имею, что вам от меня понадобилось, — обронил он с презрением.

Эдмунд проигнорировал намеренное оскорбление, поскольку испытывал равное пренебрежение к людям вроде Истмана, попусту растрачивающим жизнь на банальные, а зачастую и аморальные приключения. Эдмунд шагнул к нему и заговорил, понизив голос, хотя из-за доносящегося из бального зала шума едва ли кто-то мог услышать даже беседу обычным голосом.

— Это касается мисс Уикфорд.

— Вот как? — Облик Истмана едва заметно изменился; теперь он напоминал Эдмунду гончую, учуявшую в воздухе слабо уловимый, но соблазнительный запах. — Я и не догадывался, что вы сами интересуетесь этой крошкой.

Использование неуважительного слова в адрес Джорджианы красноречивее чего бы то ни было поведало Эдмунду о грязных намерениях Истмана.

— Зато теперь вы об этом осведомлены, — процедил Эдмунд сквозь зубы.

— Я бы скорее предположил, — добавил Истман, поворачиваясь к собеседнику, — что вам больше по вкусу ее сводная сестренка.

Эдмунд сдержал готовое сорваться с губ резкое замечание. Сам виноват, что все решили, будто он предпочитает миниатюрных блондинок!

— Я знаю мисс Уикфорд с детства, — сообщил он, решив сразу изложить суть дела.

— Вот как? Значит, она родом из Бартлшэма? Мне это было неизвестно.

— Да. Ее отец был местным егермейстером.

— Это многое объясняет, — проговорил Истман, прислоняясь спиной к деревянной стенной обшивке и складывая руки на груди.

— Что объясняет? — не сдержавшись, спросил Эдмунд.

— Ее ладно сбитую фигуру. Я так и вижу, как она скачет вслед за гончими. Отчаянная, должно быть, наездница, а?

— Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать ее манеру скакать верхом.

Истман рассмеялся, явно уловив в словах собеседника грязный намек.

— Эшенден, вы меня поражаете, — заявил он с лукавой усмешкой, вытаскивая из кармана жилета табакерку.

— Я не… дело в том, что мисс Уикфорд…

— Мне все равно, — будничным тоном отозвался Истман, привычным жестом откидывая крышку, — девственница она или нет. Я не возражаю, если буду у нее не первым. Ей явно есть что предложить мужчине, при таких-то… талантах. Буду с нетерпением ждать случая… объездить ее, — закончил он со зловещей усмешкой.

Не сдержавшись, Эдмунд выбросил вперед кулак.

Истман упал, как срубленный дуб, выронив табакерку и засыпая все вокруг табаком.

Мгновение он просто лежал на полу с удивленным выражением лица — примерно таким же, какое было и у самого Эдмунда.

— Боже мой, — ахнул Истман, поднося руку к носу и обнаруживая кровь. — Вы меня ударили.

— Именно, — согласился Эдмунд, пошатываясь. И не только от осознания совершенного безрассудного поступка, да еще и без всякого колебания, а от понимания, к чему это приведет. К дуэли. Потому что нельзя ударить человека вроде Истмана и выйти сухим из воды.

Эдмунд тут же решил, что выберет пистолеты. Было бы глупо драться на шпагах с противником, руки которого гораздо длиннее его собственных. А пистолеты уравняют их возможности.

Придя к такому выводу, Эдмунд почувствовал, как в глубине души зашевелилось предвкушение. Ему доставит огромное удовольствие прострелить дырку в голове ухмыляющегося распутника.

Кто-то приоткрыл дверь в карточную комнату, и послышались удивленные возгласы, быстро сменившиеся взрывом мужского смеха. Это привело Эдмунда и Истмана в чувство.

— Черт… — прорычал Истман, шаря рукой в кармане в поисках носового платка. — Не пройдет и нескольких минут, как все вокруг узнают, что вы отправили меня в нокдаун.

Будто в подтверждение его слов до них донесся чей-то голос, объявляющий:

— Эшенден подрался с Истманом!

И кто-то произнес в ответ:

— Эшенден? Да быть того не может!

Заскрипели отодвигаемые стулья, раздался топот ног любопытствующих, направляющихся к ним.

Но Эдмунд не сводил глаз с противника.

— О боже, — жалобно проскулил Истман. — Как подумаю обо всех тех храбрецах, кто пытался вызвать меня на поединок, а на деле даже атаковать толком не могли…

— Секундант требуется? — раздался чей-то голос над ухом Эдмунда. Краем глаза он заметил лорда Хэйвлока, с одобрением рассматривающего распростертого на полу Истмана.

По лицу Истмана промелькнула тень раздражения. В следующее мгновение губы его изогнулись в иронической улыбке.

— Я не собираюсь драться на дуэли из-за этого маленького… недопонимания. Плохо уже то, что меня отправил в нокдаун тщедушный книжный червь вроде вас, — проворчал он, осторожно ощупывая нос. — Ну а если дело дойдет до дуэли, можно уже сейчас открывать продажу билетов. Считайте это, — он указал на кровь, запачкавшую лицо, — достаточным удовлетворением. Как и тот факт, что все присутствующие здесь джентльмены стали свидетелями вашего триумфа. Ну же, — сказал он, просительно протягивая Эдмунду руку, — помогите мне подняться, будьте добры.

Ощетинившись, Хэйвлок шагнул вперед, намереваясь закрыть собой друга.

— Ох, бога ради, Хэйвлок, — проворчал Истман, — не думаете же вы, что я намерен устроить заварушку прямо у дверей бального зала?

— Лучше вам этого не делать, — предупредил тот.

— Вы извинитесь, — мрачно проговорил Эдмунд.

— Безоговорочно, — согласился Истман, не оставив Эдмунду выбора, затем попытался неловко встать на ноги. Эдмунд бесцеремонно дернул его за руку и поднял.

— Не такой уж вы и тщедушный, — удивился Истман и, вытянув вторую — свободную — руку, пощупал мышцы на предплечье Эдмунда. — Телосложение у вас, может, и хрупкое, но вы явно не все время за чтением книг проводите.

— Это к делу не относится.

— Полагаю, что нет. Я почти… — Тряхнув головой, он поморщился. — Не обращайте внимания. Прошу, примите мои искренние извинения, — добавил он, отвешивая Эдмунду низкий шутовской поклон, — за то, что забрел на вашу территорию. Я, разумеется, больше не потревожу вашу… нареченную. Пожмем друг другу руки?

«Нареченную?» — прошелестел по толпе собравшихся шепоток, точно ветерок в ветвях деревьев. Эдмунду сильнее прежнего захотелось выбить Истману парочку зубов и заставить их проглотить. Однако, отреагируй он на коварный намек Истмана касательно женщины, из-за которой они подрались, кто-нибудь обязательно догадается, о ком речь.

Иными словами, у него не было иного выбора, кроме как угрюмо пожать протягиваемую Истманом руку.

Истман усмехнулся:

— Раскройте же ваш секрет: как вам удается поддерживать такую отменную физическую форму, Эшенден?

— Гребля. Я начал заниматься ею, еще будучи мальчиком. Меня тогда отправили на южные острова поправить здоровье, а гребля оказалась лучшим способом перемещаться с одного острова на другой. Мой доктор поощрял это занятие в надежде, что я смогу нарастить мышечную массу на груди и избавлюсь от проблем с дыханием. Продолжил тренировки в Оксфорде.

Когда все мужчины, кроме лорда Хэйвлока, разошлись, беззаботность разом покинула Истмана.

— Полагаю, — произнес он, глядя в сторону карточной комнаты, — мне пора попытать удачу в игре. Раз не везет в делах сердечных.

— Прежде приведите себя в порядок, — посоветовал Хэйвлок и щелкнул пальцами, чтобы позвать лакея, который, похоже, находился неподалеку. — Бриджес добудет вам воды и полотенце. И свежий шейный платок. Вы же не можете играть в карты в грязном.

Истман как ни в чем не бывало зашагал вслед за лакеем.

А Эдмунд наблюдал за тем, как он уходит, не разжимая кулаков и горько сожалея, что, принеся якобы чистосердечные извинения, можно уклониться от дуэли.

— Идем, — сказал Хэйвлок, беря друга под руку.

— Что? Куда ты меня тащишь?

— В мой кабинет. Это единственное место, где ты сможешь побыть в тишине, чтобы собраться с мыслями.

В тишине Эдмунду побыть не удалось. Оказавшись в кабинете Хэйвлока, они встретили там лорда Чепстоу, сидящего со стаканом в руке в придвинутом к неразожженному камину кресле.

— А, Хэйвлок, — приветствовал его Чепстоу, салютуя стаканом. — Ты же не возражаешь, правда? Это оказалось единственным местом, не занятым дамами-благотворительницами, жаждущими избавить меня от моих денег.

— Нисколько, — благодушно отозвался Хэйвлок, подталкивая Эдмунда ко второму креслу. — Мы и сами по той же причине сюда явились.

— Вот это да! — вдруг воскликнул Чепстоу и сел прямо. — Какого черта с тобой случилось, Эш?

— Стычка с Истманом, — пояснил Хэйвлок, подходя к пристенному столику и наливая две порции алкоголя. — Сбил его с ног метким ударом.

— Не может быть! — усмехнулся Чепстоу. — Почему?

Потому что у него не было иного выхода. Нужно было убедить Истмана оставить Джорджи в покое. Она не станет его следующей жертвой. Эдмунд ударил его, поскольку все вокруг знали, как хорошо Истман умеет разбивать женские сердца и губить репутацию. Эдмунд сожалел лишь о том, что действовал не думая, повинуясь порыву. Это было глупо и совершенно для него нетипично.

Но он не мог просто стоять в стороне и наблюдать, как Истман добавит Джорджи к списку своих побед. Или причинит ей боль. Или вообще дотронется до нее, если уж на то пошло. При мысли о том, как Истман или этот неповоротливый кавалерийский майор касаются своими слюнявыми губами совершенной груди Джорджи…

Невыносимо!

В попытке защитить ее честь он создал у ее несостоявшегося соблазнителя впечатление, что сам собирается сделать ей предложение.

А это не так.

Теперь найдутся по крайней мере двое, кто так считает.

Глава 14

— Эш? — Хэйвлок сунул ему в руки стакан и с тревогой посмотрел в лицо. Тут Эдмунд сообразил, что так и не ответил на вопрос Чепстоу.

— Мне не понравилось сделанное им замечание, — сказал он, принимая напиток.

— Касательно дамы?

Утвердительно кивнув, Эдмунд в один глоток опустошил содержимое стакана.

— Сними фрак и позволь моему слуге его почистить, — предложил Хэйвлок, кивком указывая на рукав фрака, где до него дотронулся Истман и оставил кровавые отпечатки.

Эдмунд встал и рывком стянул с себя фрак, а Хэйвлок тем временем подошел к камину и дернул за сонетку, чтобы вызвать слугу.

— Жаль, что я этого не видел, — посетовал Чепстоу. — Поверить не могу, чтобы ты, Эш, отправил Истмана в нокдаун! Я хочу сказать, — быстро добавил он, перехватив гневный взгляд Эдмунда, — что наверняка найдется не одна дюжина мужчин с гораздо более серьезными причинами сделать это, чем у тебя.

— Сильно сомневаюсь, — возразил Хэйвлок.

— Что ты имеешь в виду?

— Ясно как день, что Истман нанес оскорбление мисс Уикфорд.

Эдмунд резко втянул в себя воздух. У Хейвлока, похоже, прекрасно развито шестое чувство.

— Нечего так на меня смотреть, — раздраженно произнес Хэйвлок. — Не секрет, что Истман в последнее время за ней приударял. Ну а ты так старался ввести ее в общество, вот мне и стало ясно… — Он пожал плечами.

— Мисс Уикфорд? — Чепстоу недоуменно вскинул брови. — А, та деревенская девушка, к которой твоя сестра сильно привязалась! Лошадница. У нее еще мачеха такая грубая.

— Она самая, — подтвердил Хэйвлок. — Она не только грубая, но и недалекая к тому же. Готова толкнуть своих дочерей в объятия любого, кто даст себе труд посмотреть на них дважды. Неудивительно, что Истман решил, будто мисс Уикфорд не строго придерживается нравственных норм. Не то чтобы я его оправдываю, — добавил он, косясь на Эдмунда. — Ему давно нужно было как следует всыпать.

— Но, — смущенно возразил Чепстоу, — она ведь высокая и крепко сбитая. А всем известно, что Эшу нравятся хрупкие блондинки — вроде второй сестры, как бы там ее ни звали.

— Я бы предпочел, — раздраженно проговорил Эдмунд, вешая фрак на спинку стула, — чтобы вы перестали говорить о моих вкусах так, будто знаете их лучше меня самого.

— Берегись, Чепстоу, — с усмешкой предупредил Хэйвлок, — он снова сжимает кулаки.

Чепстоу поднял руки вверх и стал медленно отходить от Эдмунда с выражением притворного ужаса на лице.

— Вам нечего меня опасаться, — гневно произнес Эдмунд, разжимая кулаки, которые, похоже, зажили сегодня собственной жизнью. — Поскольку в настоящий момент вы не нюхаете табак и не черните имя женщины, на которой я, по мнению Истмана, собираюсь жениться.

— Что?

— Табак?

Эдмунд обрадовался, что этим загадочным высказыванием ему удалось привлечь внимание друзей.

— Истман ошибся, — сообщил он им.

Хотя… если он не женится на Джорджи, что с ней станется? Ей придется выйти замуж за кого-то еще. А Эдмунд только что понял, как ненавистна ему мысль о другом ее мужчине. Ему ненавистна даже мысль о вступлении Джорджи в фиктивный брак, поскольку никакой мужчина, кроме него самого, не будет знать, как сделать ее счастливой. И даже пытаться не захочет.

А Эдмунд хочет ее.

Возможно, ему все же следует самому на ней жениться.

— В свое время, — задумчиво произнес он.

— Он все же решил жениться на мисс Уикфорд, — пояснил Хэйвлок. — Очевидно, отправив Истмана в нокдаун, он сообразил-таки, что влюблен в нее.

Влюблен? Вовсе он в нее не влюблен!

— О! — воскликнул Чепстоу, ухмыляясь. — Теперь понимаю, почему ты трех слов связать не можешь, чтобы они звучали осмысленно.

— В самом деле?

— Да. Влюбленность отрицательно сказывается на умственных способностях мужчины. И, кроме того, вызывает желание отколошматить любого, кто нелестно отзовется о его любимой женщине, после чего разорвать обидчика на мелкие кусочки и засунуть их в мясорубку.

— Вот, значит, как?

— Именно так, — подтвердил Хэйвлок.

— Но… я ее не люблю…

— Нет, любишь, — стоял на своем Хэйвлок. — Боже мой! Для человека с мозгами тебе требуется ужасно много времени, чтобы осознать то, что все вокруг давно уже поняли. Ты ведешь себя нетипично с тех самых пор, как она приехала в сто лицу: раздражаешься без причины, посещаешь балы и другие светские мероприятия, только чтобы взглянуть на нее…

— Кидаешься через комнату спасать ее от любого поклонника, которому не посчастливилось оказаться рядом, — подхватил Чепстоу.

— А теперь еще и с Истманом подрался — с Истманом! — только потому, что тот, как всегда, всем досаждает.

— Все это признаки влюбленного человека, — глубокомысленно подытожил Чепстоу. — То же и я испытывал к Ханисакл, когда она попала в беду. Понимал, что обязан ее спасти. Позаботиться о ней. Разорвать на крошечные кусочки всякого, кто причинил ей боль. Ну и все в том же роде.

Это вовсе не любовь. Любовь — это… — В действительности, Эдмунд не знал, что это такое, но точно не то, что происходит между ним и Джорджи. Он ведь неплохо знает поэзию, но ни разу не встречал стихотворения, где говорилось бы о превращении соперников в фарш.

— Если хочешь знать мое мнение, — снова заговорил Хэйвлок, — посватайся уже к ней — и дело с концом.

— Я не спрашивал твоего мнения, — с досадой проговорил Эдмунд. — Кроме того, она… — «…не хочет нормального брака», — мысленно добавил он. Какой глупец сделает предложение женщине на таких условиях?

— Она — что? Не собираешься же ты сказать, что боишься получить от нее отказ? Ты ведь граф, как-никак.

Эдмунд стиснул зубы. Расскажи людям что-то сокровенное — и они решат, что им разрешено безнаказанно совать нос во все. Но о страхах Джорджи он не готов поведать никому.

— Если бы все было так просто, — проговорил он, видя, что друзья уже несколько минут смотрят на него выжидающе. — Я… — Он решил, что следует привести правдоподобную причину не жениться на Джорджи, но так, чтобы ни в чем ее не обвинить. — Я обидел ее. — Отвергнув ее предложение в таких резких выражениях, что довел до слез. — Поэтому, если теперь я к ней посватаюсь, она либо решит, что я издеваюсь, либо… откажет мне.

— О! — подхватил Чепстоу. — И Ханисакл поступила примерно так же, когда я сделал ей предложение. Отвергла его, — добавил он, рассеянно поглаживая себя по груди, будто пытаясь стереть с жилета невидимое пятно.

— Но в конце концов ты все же добился желаемого, — возразил Эдмунд, чувствуя, что в нем пробуждается любопытство к другому мужчине, сумевшему убедить женщину принять предложение, которое она поначалу отвергла — причем, судя по всему, довольно жестоко.

— Ну да, разумеется, — подтвердил Чепстоу, будто говоря с полным идиотом.

— И как же тебе это удалось?

— А, — воскликнул тот и покраснел. — Вообще-то, я ее поцеловал.

— И это сработало, не так ли?

— Поначалу нет, — признался Чепстоу с виноватым видом. — Так что пришлось мне продолжать до тех пор, пока она не уразумела, что к чему.

— Но это же…

— Чрезвычайно неприлично, — вызывающе отозвался Чепстоу. — Сам знаю, но ведь сработало же?

— Вообще-то, — признался Хэйвлок, — я применил ту же тактику с Мэри. Нечего и говорить, как это было неподобающе, но время играло против меня. Если бы я начал ухаживать за Мэри по всем правилам, она, вероятно, и по сей день держала бы меня в подвешенном состоянии.

— Значит, обе ваши невесты не выказывали должного рвения? И вы… подчинили их своей воле искусными поцелуями? Я правильно понял?

Хэйвлок угрюмо уставился в пространство. Чепстоу потянул себя за шейный платок.

— Ты говоришь так, будто мы принудили их к чему-то, чего они на самом деле не хотели, — протянул Чепстоу. — А они хотели выйти за нас замуж. В глубине души. Просто нужно было им немного помочь. Так что поцелуи были вполне оправданы. Зато теперь обе счастливы. Не правда ли, Хэйвлок?

— Очень счастливы, — воинственно подтвердил тот. — Просто умыкни ее в укромный уголок, зацелуй до беспамятства, и она твоя.

Эдмунд фыркнул:

— Умыкнуть ее? Как, скажите, это сделать, когда она находится под присмотром день и ночь? Да и сама она избегает оказываться с мужчиной наедине, чтобы он не воспользовался ситуацией и не позволил себе вольности. — Эдмунд прижал пальцы к вискам. Что он болтает? Он же не намерен разрабатывать сценарий убеждения Джорджи принять предложение, которое он и делать-то вовсе не намерен!

— Так поцелуй ее на публике, — посоветовал Хэйвлок. — Я именно так и поступил. И Мэри не оставалось ничего другого, кроме как выйти за меня замуж.

Эдмунд представил, как подходит к Джорджи на балу, заключает в объятия и… Он тряхнул головой, отгоняя видение.

— Она умеет боксировать, — раздраженно сообщил он. — Я сам ее научил. Она меня уложит на обе лопатки, если я попытаюсь выкинуть какую-нибудь штуку на людях.

— Тогда придется поцеловать ее без свидетелей.

— Да, — согласился Чепстоу. — И если она захочет поближе познакомиться с твоим дружком, тебе не придется сдерживаться.

Зацеловать Джорджи до беспамятства? С ума они, что ли, сошли? Эдмунд точно сочтет себя спятившим, если попробует предпринять что-либо подобное. Даже действуя на благо Джорджи.

Даже если в глубине души ей самой этого хочется.

Некоторые скажут, что так и есть, в противном случае зачем бы она сделала ему предложение?

— Да и вообще, — весело подытожил Чепстоу, — что тут может случиться плохого?

Что плохого?

Джорджи решит, что он такой же, как все другие мужчины, — видящий в ней лишь роскошное тело, которое хочется хватать, сжимать и покорять. А ему и правда этого хочется. Хуже того, он вожделеет ее, даже зная, что ей ненавистна перспектива физической близости с мужчиной. У Эдмунда скрутило желудок от осознания, что сам он куда более отвратительный негодяй, чем Истман, также жаждущий овладеть ею, но не имеющий намерения жениться.

Он с трудом подавил стон.

— Незачем расстраиваться, — ободрил его Хэйвлок. — Ты же такой умный! Наверняка изыщешь способ!

— Прежде всего, попытайся просто признаться ей в любви, — подхватил Чепстоу. — Сам удивишься, какие чудеса творит эта фраза!

Проблема в том, что в его случае эта фраза окажется ложной. А Джорджи он никак не может солгать.

И вообще, зачем он сидит здесь, слушая болтовню друзей о любви и браке, как будто… как будто…

Он резко выпрямился. Он не может тут дольше оставаться, когда в голове такое смятение!

— Мне нужно прогуляться, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Все как следует обдумать. Упорядочить мысли. Доброй ночи, джентльмены.

— Погоди! — бросился за ним Хэйвлок с его фраком в руке. — Надень-ка. Незачем тебе бродить по улицам в одной рубашке, — с усмешкой добавил он.

Глава 15

Эдмунд шагал по Джермин-стрит, опустив голову и не замечая других пешеходов, поспешно освобождающих ему путь. Ему была невыносима мысль о том, что какой-то другой мужчина касается Джорджианы. Делает ее несчастной. Она нужна самому Эдмунду. Неудивительно, что Чепстоу и Хэйвлок сочли это достаточным основанием для женитьбы. Однако они не понимают, что это за собой повлечет.

Как сможет он, женившись на ней, не заявить на нее супружеских прав? Как станет терпеть равнодушные отношения без любви, которые ему описывала Джорджиана, когда на деле он жаждет гораздо большего? Гораздо большего! Всего, что у нее есть.

Чувствуя, что на лбу выступили бисеринки пота, Эдмунд резко остановился.

Какой смысл так… изводиться, зная, что Джорджиана и слушать его не захочет? Единственное предложение, которое она с радостью примет от любого мужчины, — это то, какое озвучила сама. А его оно совершенно не устраивает.

Черт подери, он оказался ровно там же, с чего начал.

И пока не видит выхода.

Сделав глубокий вдох, он зашагал дальше.

Что, если он пообещает Джорджи рассмотреть возможность фиктивного брака? У него внутри все сжалось, и он мысленно выбранил себя. Приказал себе считать эту ситуацию чисто гипотетической. Дышать тут же стало легче.

В фиктивном браке муж и жена поддерживают товарищеские отношения, что означает отсутствие ревности, требований, предательства — и битой посуды за закрытыми дверьми.

Но и детей в таком браке тоже не будет. Не будет наследников.

Так уж ли это важно? У него ведь есть кузены — целая дюжина, если не больше. Интересы Фонтеней-Корт и всех, кто зависит от графа Эшендена, будут соблюдены.

В проигрыше останется только сам Эдмунд.

Что ж, хорошо. Вот и готово первое решение. Неприятное, но все же начало. Можно двигаться дальше. Теперь предположим, что Джорджиана примет предложение другого мужчины, который с радостью согласится на фиктивный брак.

Нет. Эдмунду была невыносима мысль о том, что в роли мужа Джорджианы выступит кто-то другой и другому она будет благодарна. Пусть уж лучше считает спасителем его самого.

Эдмунд снова остановился, осознав, что уже принял решение. Он намерен жениться на Джорджи, чего бы ему это ни стоило. Потому что, каким бы непереносимым ни оказался для него этот брак, видеть ее женой другого будет гораздо хуже.

Значит, осталось лишь придумать способ убедить ее, что он изменил мнение о том, чего ожидает от брака. Категорично заявив, что готов отказаться от наследников.

Насколько это вообще трудно?

Два дня спустя Эдмунд совершил первый конный выезд в парк. Лошадь он купил специально, чтобы доказать Джорджи, что он — именно тот человек, который ей нужен. После долгих раздумий он пришел к выводу, что парк станет идеальным местом для серьезного разговора об их совместном будущем, поскольку неукротимая и своевольная мисс Дюран едва ли захочется выступить в роли дуэньи.

Отыскать мисс Дюран труда не составило. Она, как обычно, скакала в дамском седле на своем баснословно дорогом сером в яблоках коне. Однако компанию ей составляли вовсе не Джорджи с грумом, а ее сводный брат лорд Хэйвлок.

— Доброе утро, мисс Дюран, Хэйвлок, — поравнявшись с ними, проговорил Эдмунд, касаясь кнутиком полей шляпы.

— Доброе, Эш! — весело отозвался Хэйвлок. — Решил заняться верховой ездой?

— Могу задать тебе тот же вопрос, — ледяным тоном отозвался Эдмунд. — Мне казалось, твою сестру на конных прогулках сопровождает мисс Уикфорд, поскольку сам ты не питаешь к этому интереса.

— Джорджи нездоровится, — услужливо пояснила мисс Дюран. — И вчера ей тоже было нехорошо. Именно поэтому Грегори не удалось избежать конной прогулки сегодня утром. Даже леди Хэйвлок была вынуждена признать, что нечестно оставлять меня без моциона два дня подряд.

Эдмунд извинился и поскакал домой.

— Что ж, это было пустой тратой времени, — сказал он своей лошади. — А не назвать ли мне тебя Недальновидной? Или Бесцельной? — Его гнедая всхрапнула и тряхнула гривой, напоминая, что выезд, вообще-то, не прошел зря. Эдмунд узнал важный, относящийся к делу факт: Джорджи заболела. Должно быть, сильно. Поскольку лишь серьезный недуг мог удерживать ее от прогулки верхом два дня подряд.

Будь на месте Джорджи любая другая женщина, он бы не удивился. Джорджи долгое время подвергалась огромному моральному напряжению. Она пребывала в отчаянии уже тогда, когда впервые встретилась с ним и сделала ему предложение. А потом на протяжении нескольких недель терпела преследования неприятных ей женихов…

Спешившись у конюшни, Эдмунд кратко кивнул груму и зашагал в Эшенден-Хаус, рассеянно постукивая себя кнутиком по сапогам. В обычных обстоятельствах он мог похвастаться наблюдательностью, но, когда дело касалось Джорджи, умственные способности неизменно его подводили.

Вооруженный знанием о том, что она больна, а не просто избегает встречи с ним — или, понадеялся он, старается уклониться от прочих своих воздыхателей, — он решил вести себя соответственно. Мужчина, желающий обратить на себя внимание женщины, как на потенциального кавалера, принесет ей цветы, когда ей нездоровится. Именно это он и сделает, как только снимет с себя костюм для верховой езды и узнает у Попплтона, где в столь ранний час можно достать подходящий букет.

Позднее тем же днем, с букетом роз в руке, Эдмунд поймал экипаж и велел отвезти себя на Блумсбери-сквер. Когда он подходил к парадному входу, дверь распахнулась и показался сильно рассерженный мужчина. Эдмунду он был незнаком, но почтение, с которым Уиггинз подал ему шляпу, свидетельствовало о том, что этот человек — частый и желанный гость в доме.

Нахлобучив шляпу на макушку, мужчина поднял голову и, заметив стоящего на первой ступени Эдмунда с букетом роз в руке, недобро усмехнулся.

— Осмелюсь заметить, — произнес он с горечью, — что вас-то пустят ее повидать. У вас ведь титул имеется.

По тому, как он произнес слово «титул», будто это некое заболевание, и по характерному акценту выходца с севера Эдмунд без труда определил, кто перед ним.

— Доброе утро, мистер Армитадж, — сказал он, с удовлетворением отмечая отразившееся на лице мужчины изумление.

— Вы знаете, кто я? Вот бы не подумал… — Не договорив, господин угрюмо поджал губы и окинул Эдмунда оценивающим взглядом.

Эдмунд сделал то же самое. И увиденное ему не понравилось. Поскольку невозможно было отрицать, что мистер Армитадж очень хорош собой. Загорелый, с непослушными волосами, он источал жизненную силу, непременно восхитившую бы девушку вроде Джорджианы. Кроме того, по ее собственному признанию, мистер Армитадж — наименее неприятный из ее кавалеров…

Взгляд мистера Армитаджа замер на букете в руке Эдмунда, и на губах его появилась хищная улыбка.

— Ах, вот что надо было принести в качестве пропуска, — сказал он. — Хорошего денечка.

С этими словами он удалился, явно что-то задумав. А у Эдмунда появилось неприятное предчувствие.

Нет. Армитадж ей совершенно не подходит. Став ее мужем, он непременно потребует исполнения супружеского долга. Никто, кроме Эдмунда, не знает ее настолько хорошо и не беспокоится о ней настолько, чтобы ставить ее благополучие превыше собственных эгоистичных желаний.

Решительно сжимая букет в руке, Эдмунд взбежал по ступеням. Не успел он постучать, как Уиггинз, должно быть подсматривающий в замочную скважину, открыл дверь.

— Доброе утро, милорд, — поприветствовал он Эдмунда, голосом давая понять, что он куда более желанный гость, чем тот, который только что ушел. — Миссис Уикфорд и мисс Мид в гостиной, — сообщил Уиггинз, указывая на лестницу, и Эдмунд понял, что придется пойти туда и вытерпеть утомительную получасовую болтовню, если хочет убедить всех вокруг, что имеет серьезные намерения касательно Джорджианы, ведь именно так поступают благонадежные кавалеры. Также они ставят в известность опекуна девушки и просят разрешения на ухаживания. Все это ему и надлежит сделать.

Передав шляпу Уиггинзу, Эдмунд на мгновение растерялся, не зная, как снять перчатки, по-прежнему держа букет в руке.

Уиггинз откашлялся.

— Эти цветы для мисс Уикфорд, полагаю?

— Да. Я слышал, ей нездоровится.

Лицо дворецкого посерьезнело.

— Все так, милорд, — подтвердил он, сокрушенно качая головой.

Перед мысленным взором Эдмунда замелькали видения одно другого ужаснее: скарлатина, тиф, оспа.

— Велю горничной передать ей, — сказал Уиггинз, заметив появившуюся из людской озабоченную девушку с подносом.

Не будь правила поведения такими строгими, Эдмунд освободил бы несчастную горничную от дополнительных хлопот и сам отнес бы букет Джорджи. Будь мир более разумным, то был бы прекрасный предлог увидеть ее. Ему очень этого хотелось, чтобы узнать наверняка, насколько тяжело она больна и чем. Конечно, можно просто расспросить ее мачеху, но ведь это будет совсем не то же самое.

Что, если она умрет? Так и не узнав правды о том, кто их разлучил, и как это на него повлияло. И почему он отверг ее предложение? Не подозревая, что он намерен загладить свою вину?

Ну почему, ради всего святого, правила поведения в обществе такие строгие? Почему неженатому мужчине нельзя войти в комнату к незамужней больной девушке, если только она не находится на грани смерти? Эти правила не просто строги, но откровенно жестоки.

Возмущенный такой несправедливостью Эдмунд вручил букет горничной и стал подниматься по ступеням по пятам за горничной.

Преодолев половину лестницы, он вдруг сообразил, что, если у Джорджи что-то заразное — или, того хуже, она при смерти, — ее мачеха может вообще не принимать гостей. Что стало для Эдмунда большим облегчением. Он не мог взять в толк, с чего сделал такие мрачные выводы.

Прогнав страхи, он тем не менее ничего не мог поделать со своим стремлением ворваться к ней в комнату и рассказать о своих чувствах. Он и так слишком долго это откладывал. Однако…

Он остановился как вкопанный. Если он поддастся порыву и все же проникнет в спальню к Джорджиане, это будет означать скандал и неминуемую необходимость жениться…

И разом решит все проблемы. Чепстоу и Хэйвлок советовали ему прилюдно поцеловать ее, чтобы скомпрометировать, но то, что задумал он, куда лучше. Просто блестяще. Джорджи определенно будет скомпрометирована, но при этом он не сделает ничего, что вызвало бы ее ненависть.

Кроме того, весьма символично ворваться к ней в спальню, чтобы разрешить существующие между ними противоречия. Когда в детстве он болел, Джорджи регулярно пробиралась к нему в комнату и в конце концов была поймана с поличным разгневанной экономкой. События того дня навсегда разделили их, хотя тогда они об этом не подозревали. Придя к ней в спальню сейчас, он заставит их отношения совершить полный круг.

Эдмунд едва заметно улыбнулся такому элегантному решению проблемы. Это положит конец сомнениям и необузданным эмоциям, терзающим его в последнее время. Когда они с Джорджи поженятся, он вернет свою жизнь в привычную колею, а она будет при нем.

Он надеялся, что пробудет с ней наедине достаточно долго, чтобы успеть убедить в серьезности своих намерений. Самого проникновения в спальню вполне достаточно, чтобы любую девушку заставить поверить, что мужчина вожделеет ее. Тому, кто не хочет связывать себя узами брака, ничего подобного и в голову не придет.

Эдмунд сожалел лишь, что сразу об этом не подумал, вместо того чтобы тратить время на покупку лошадей и цветов. Лучше бы изучил расположение комнат в доме и выяснил, нет ли под ее окном дерева, по которому он мог бы вскарабкаться и проникнуть к ней в спальню. Такой жест Джорджи точно бы оценила.

Эдмунд поспешно преодолел последнюю ступеньку лестницы и оказался на площадке как раз вовремя, чтобы заметить горничную в дальнем конце коридора. Раздался топоток ее шагов по другой лестнице.

Эдмунд бросил взгляд налево, убедился, что дверь в гостиную плотно закрыта, и, повернув направо, на цыпочках последовал за горничной.

Наполовину поднявшись по второму лестничному пролету, он обнаружил в своем плане существенный недостаток. Отнеся цветы, горничная вернется тем же путем, каким пришла, и увидит его. И спросит, что он здесь делает.

Он инстинктивно протянул руку к карману, в котором лежал кошелек. Сумеет ли он подкупить горничную, чтобы она не воспрепятствовала его проникновению на верхний этаж?

Маловероятно. Даже если она романтичная натура и войдет в его положение, предполагается, что она немедленно поставит в известность хозяйку дома, а хоть разоблачение и важно, еще важнее сначала побыть некоторое время с Джорджи наедине.

Мысленно прикидывая шансы склонить горничную на свою сторону, да так, чтобы она не лишилась места, Эдмунд неуклонно приближался ко второй лесенке. Заметив, как закрывается дверь в конце коридора, он замер на месте, хотя мозг его напряженно работал. Сочтет ли девушка десять гиней достаточной платой за свою помощь? Возможно, следует предложить взять горничную к себе в дом, если ее выгонят. Она ведь, конечно, предпочтет работать в дома графа, чем у женщины вроде миссис Уикфорд?

С другой стороны, не ему судить о привязанностях горничных.

На лбу у него выступил холодный пот, когда дверь в дальнем конце коридора снова открылась и показалась горничная. Внутренне он приготовился к неизбежной конфронтации, но девушка не пошла в его сторону. Она юркнула в какой-то альков слева, рядом со спальней Джорджи. Снова раздался звук ее шагов, удаляющихся по другой, не застеленной ковром лестнице. Эдмунд дрожал от предвкушения. Его план обязан сработать. В крайнем возбуждении он зашагал по коридору к комнате, которую считал спальней Джорджи. Отрывисто стукнув в дверь, он толчком открыл ее и вошел.

Глава 16

Джорджи не верилось, что к ней вторгся кто-то еще. За утро она бесчисленное множество раз слышала стук дверного молоточка, значит, в гостиной полным-полно посетителей. Но ведь никому не позволено подниматься к ней, чтобы помучить? Неужели ее не могут оставить в покое хотя бы на один час? Знают ведь, что, будучи в таком состоянии, она не способна защищаться. Да и что еще ей сказать? Не ее вина, что Эдмунд ударил мистера Истмана, и половина присутствовавших на благотворительном балу гостей заключила, что Эдмунд вот-вот сделает ей предложение.

В чем она действительно виновата, так это в том, что не сумела его убедить в необходимости их союза. Ничто на свете не заставит Эдмунда посвататься к ней, ведь брак для него лишь способ произвести на свет наследников.

А мачеха поняла, что она мучается чувством вины, и не стала слушать ее протесты о том, что Эдмунд просто защищал ее, поскольку они дружили в детстве. Поэтому впервые с тех пор, как ей исполнилось тринадцать лет, Джорджи была рада наступлению ежемесячного женского недомогания, из-за которого частенько была не в состоянии встать с кровати.

Но похоже, тот, кто вошел сейчас к ней в комнату, не питает ни грана сочувствия к ее ужасающему положению. Поскольку этот человек прошел к окну и…

Раздернул занавески?

— И что, по-вашему, вы делаете? — слабо запротестовала она.

— По-моему, это и так ясно, — ответил незваный гость.

Голосом, который она сразу же узнала. Но это же невозможно! Эдмунд не может находиться в ее спальне.

Она осторожно перекатилась на бок и открыла один глаз. И увидела Эдмунда, открывающего подъемное окно.

— Не знаю, что за недуг тебя беспокоит, — сказал он, поворачиваясь к ней и делая шаг к постели, — но в закрытом помещении лучше точно не станет. Тебе нужен свежий воздух, Джорджи.

Она приложила руку к глазам, пытаясь заслониться от яркого света, струящегося, кажется, прямо к ней в мозг.

— Задерни занавески, — взмолилась она. — Не переношу света! — Даже этих кратких фраз было достаточно, чтобы вызвать тошноту. Застонав, она натянула подушку на голову и отчаянно всхлипнула.

По шороху ткани и вновь воцарившейся темноте она поняла, что Эдмунд выполнил ее просьбу.

— Прости, — сказал он и подошел к кровати. — Терпеть не могу запах комнаты больного, ты же знаешь.

Услышав поскрипывание, она поняла, что он сел на стул.

— Слишком часто я в детстве сидел взаперти, — добавил он. — Кроме того, мне известна твоя любовь к свежему воздуху. Вот я и подумал…

Джорджиана почувствовала, что он тянет подушку вверх. Должно быть, хочет увидеть ее лицо. Будь у нее силы, вырвала бы злосчастную подушку из его пытливых пальцев и поколотила бы его ею.

— Вообще-то, нет, не думаю, — остановил он сам себя. В голосе его звучало беспокойство. — Что с тобой, Джорджи? Тебя лихорадит? — Он просунул руку под подушку и пощупал ей лоб. Его сильные, но нежные пальцы оказали успокаивающее воздействие. — Горло першит? Поэтому ты не кричишь на меня, чтобы убрался из твоей спальни?

Она покачала головой. И поморщилась.

— Голова болит, не могу говорить, — пожаловалась она.

— И не переносишь света. — Он помолчал. — Будь ты мужчиной, я бы сказал, что у тебя похмелье.

Будь она мужчиной, горько подумала Джорджи, ничего подобного с ней бы не происходило.

Не вставая со стула, Эдмунд подался вперед, так что их лица почти соприкоснулись.

— Не следует тебе здесь находиться, — прошептала она, поскольку, раз он так близко, ей не нужно повышать голос, вызывая новую волну боли в голове.

— Разумеется, следует, — пробормотал он. — Ты больна. А когда мне случалось болеть, ты всегда пробиралась ко мне в спальню, чтобы приободрить. И никогда не боялась заразиться от меня.

— Но тогда мы были детьми, и все это не имело значения. Теперь же… это неподобающе.

Он протянул руку и погладил Джорджи по волосам.

Она вздрогнула, не в силах сдержаться. Эта ласка оказалась такой неожиданной и, более того, желанной, что Джорджи опасалась выдать себя, если немедленно не отстранится.

Эдмунд убрал руку.

— Прости, — произнес он. — Не хотел поставить тебя в неловкое положение.

— Еще более неловкое, ты имеешь в виду. У меня в спальне мужчина!

— Если бы ты в самом деле испытывала недовольство этим обстоятельством, давно потребовала бы, чтобы я ушел. Или закричала бы, зовя на помощь.

— Я не в состоянии кричать, — сухо ответила она. — Голова раскалывается. От звука собственного голоса у меня внутри черепа точно колотушкой ударяют.

— Бедная Джорджи, — посочувствовал Эдмунд. — Могу я чем-то помочь? Может, тебе требуется лекарство? — Бросив взгляд на прикроватный столик, он увидел там лишь грелку, отложенную Джорджи, когда та остыла, и принесенный им букет. Горничная Бетси с такой силой плюхнула вазу на столик, что засыпала подушку Джорджи дождем розовых лепестков.

— Ничего не помогает. Мне нужны лишь тишина и покой, а также темнота. Пока все не пройдет.

— Так эти головные боли у тебя регулярно?

По счастью, не каждый месяц. Однако, даже когда голова не грозила вот-вот расколоться на части, Джорджи не могла ни кататься верхом, ни зачастую даже совершать пешие прогулки. Более того, в это время она всегда ощущала себя грязной и ничтожной. Сьюки не понимала, отчего она не в состоянии переносить ежемесячное женское недомогание более достойно. Сама Сьюки справлялась весьма элегантно и никогда не испытывала ничего серьезнее незначительной боли время от времени. Потому что она умеет быть женщиной.

Убрав подушку с лица, Джорджи угрюмо глянула на Эдмунда и удостоила его весьма кратким ответом:

— Да.

— Мне очень жаль. Я всегда считал… Ну, ты всегда кажешься такой здоровой.

Присмотревшись к Эдмунду повнимательнее, она поняла, что он вовсе не так спокоен, как ей поначалу показалось. Какое уж тут спокойствие, когда его в любой момент могут застать у нее в спальне?

— Эдмунд, я не знаю, зачем ты сюда явился, но тебе не следовало этого делать.

— Еще как следовало, — с вызовом возразил он. — Когда я болел, ты всегда приходила меня навестить. И ничто не могло тебя удержать.

— Ну что ты сравниваешь! Я тогда не могла придумать ничего другого.

— Хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что сожалеешь о нашей дружбе, о том, что поддерживала меня?

Джорджиана вздохнула.

— Временами да, сожалею, — призналась она. Она устала утаивать от Эдмунда правду. Устала храбриться в его присутствии, притворяться, что он для нее всего лишь друг. Она поступала так столь долго лишь из-за собственной гордости, глупой гордости. Но сегодня он увидел ее в наихудшем состоянии, и вдруг сокрытие своих истинных чувств лишилось смысла.

— Не будь мы так дружны, все не было бы так ужасно, когда ты уехал. Или, по крайней мере, если бы я не считала тебя своим лучшим другом. Но я тогда в самом деле не видела ничего плохого в дружбе с мальчиком — как и в нахождении с ним наедине или играх в его спальне.

— А. — Он опустил взгляд на ее пальцы, судорожно сжимающие край одеяла. — Что ж, мы выделили две проблемы, каждую из которых следует рассмотреть отдельно. Во-первых, твое отношение к собственному полу. Это вполне понятно, ведь отец обращался с тобой как с сыном, забывая, вероятно, что на самом-то деле ты девочка. Как следствие, ты считала совершенно естественным выбрать себе в товарищи мальчика своего возраста, а не девочку, чьи интересы и привычки ограничивались типично женской сферой.

— Это верно. — Местные девчонки всегда казались ей глупыми, пустоголовыми созданиями, приходящими в ужас при мысли о том, чтобы влезть на дерево, или забраться в пруд проверить глубину, или весь день бегать на свежем воздухе, практически питаясь подножным кормом.

Для Джорджианы явилось тяжелым ударом, когда собственное тело стало демонстрировать признаки того, что способно выносить ребенка. Оно предало ее, как уже сделали Эдмунд и ее отец. За короткое время ее жизнь подверглась череде таких серьезных изменений, что временами казалось, она знает, каково это — пережить землетрясение. Не осталось ни клочка твердой земли, на котором она могла бы стоять. Некуда бежать, чтобы укрыться от огромных тяжелых валунов, сыплющихся на нее и угрожающих расплющить ее жизнь.

— Так что твоей вины здесь нет, — твердо произнес Эдмунд. — Ты вела себя так по незнанию.

Она ощутила огромный прилив нежности к нему и едва сдержала порыв пожать ему руку. Хорошо, что она так крепко ухватилась за одеяло, — это убережет ее от совершения безрассудных поступков и сохранит благопристойность.

— Теперь перейдем ко второй проблеме, — продолжил Эдмунд рассудительно, стараясь не показать внутреннее волнение. — Выделив голосом личное местоимение, ты тем самым намекнула, что я тебя своим лучшим другом не считал.

Вот черт! Следовало бы предвидеть, что он обратит на это внимание и захочет обсудить.

— Но так ведь оно и было, разве нет? Тогда я этого не поняла, потому что была совсем глупенькой, но позднее осознала, что ты меня просто терпел, поскольку тебе было скучно, а родители не разрешали общаться с другими детьми…

Эдмунд резко выбросил вперед руку, но прикосновение его пальцев к ее губам, чтобы заставить замолчать, оказалось на удивление нежным.

— Все было совсем не так, — твердо возразил он. — Ты действительно была моим лучшим другом, Джорджи. Моим единственным другом.

Он, похоже, говорит искренне.

— Но очень скоро ты меня забыл, не так ли?

— Не так. Совсем не так.

— Ах, перестань…

— Воспоминания о последнем дне, проведенном вместе с тобой, о том, как ты принесла мне бабочек… — Он покачал головой и моргнул, точно пытаясь собраться с мыслями. — Нет, вообще-то, тогда был не последний раз, когда я тебя видел. Это случилось в тот день, когда меня услали прочь. Я мельком увидел тебя в окно кареты. Ты махала мне.

— А ты не помахал мне в ответ.

— Нет, помахал. Просто ты не заметила.

— Ничего подобного.

— Вид у тебя был такой, будто ты плакала. Потом я подумал, что это невозможно. Джорджи не плачет, она сильная. Забавно, что, увидев тебя с глазами на мокром месте, я почувствовал облегчение. Потому что это означало, что ты будешь тосковать по мне так же сильно, как и я по тебе.

Джорджиана недоверчиво покачала головой:

— Нисколько ты по мне не тосковал. Ты забыл обо мне, стоило только уехать из Бартлшэма.

— Ты заблуждаешься. Я очень сильно по тебе тосковал. Мне было больно, очень больно, что ты не сдержала своего обещания писать мне.

— Что? Но я же писала! Я не нарушала никаких обещаний! — Мысленно она застонала, недовольная тем, как нескладно выражает свои мысли. — Зачем ты все передергиваешь? — гневно зашипела она. — Я сдержала слово. Это ты ни строчки не прислал мне в ответ.

— О нет, я тебе писал, — возразил Эдмунд. — Каждую неделю. Даже не получая ответа, я продолжал писать в надежде, что письма от тебя задерживаются… из-за плохой погоды или иных обстоятельств.

— Что?

Эдмунд продолжил говорить, и его губы кривились от горечи.

— Потом я решил, что ты, должно быть, слишком занята верховой ездой, или плаванием, или рыбалкой, поэтому тебе не хочется сидеть и писать мне. Я старался оправдать тебя, напоминал себе, что ты не из усидчивых. Она, конечно, пришлет мне поздравление с Рождеством, убеждал я себя. Но праздник пришел и прошел, а от тебя по-прежнему не было ни строчки, и я ел свой рождественский обед в одиночестве, вдали от всех, кого знал, гадая, отчего ты стала такой… — он резко втянул в себя воздух, — такой жестокой.

— Все было совсем не так, Эдмунд! Я писала тебе.

— А потом настал день моего рождения, — продолжал он, будто она ничего не сказала. — От тебя ничего. Я занимался составлением нового письма тебе и тут сообразил, что просто перечисляю всех обитателей дикой природы, встреченных мной на островах. Вдруг меня осенило: должно быть, мои послания кажутся тебе жутко скучными, и ты решила на них не отвечать. Поскольку не знаешь, что сказать, чтобы не обвинить меня в занудстве. Хотя обычно ты не умела притворяться.

— Нет, — возмутилась Джорджиана. — Я никогда не сочла бы твои письма скучными, Эдмунд. И никогда не считала тебя занудой. Ты ведь и сам это понимаешь, правда? Ты же такой умный! Всегда подмечаешь то, на что другие не обращают внимания. Например, разницу между жуками, которых мы ловили в лесу. Другие люди просто… раздавили бы их, даже не заметив. И я тебе писала. Чаще раза в неделю. Поначалу…

Он угрюмо кивнул:

— Да, полагаю, так и было. Поначалу. А потом сдалась, не так ли?

— Ну да, я решила, что ты позабыл обо мне. И начала думать, что, вероятно, прежде ты лишь терпел мое присутствие рядом, поскольку болел, и тебе было скучно.

— Нет! — страстно воскликнул он. — Все было совсем не так.

— А как же тогда? — Джорджиане вдруг показалось, что на нее снова обрушилось землетрясение. — Если ты писал мне… — Заметив, каким напряженным сделалось лицо Эдмунда, она поспешно поправилась: — То есть, я хочу сказать, куда же тогда девались твои письма? А мои? Если ты их не получил… Ах! Свои я отдавала отцу для отправки. Хочешь сказать, что он… что он оставлял их у себя? Все до единого? — Джорджиану будто с силой ударили в живот. Неужели папа предал ее еще и в этом?

— За это я поручиться не берусь. Знаю только, что всю корреспонденцию, приходящую к нам на остров, получал мой наставник. И ему же я передавал свои письма для отправки.

— Значит, он и виноват! По-другому и быть не может. — Она облегченно вздохнула. — Но… зачем бы он стал так поступать?

— Очевидно, потому, что получил такие распоряжения.

— Что? Почему? Зачем кому-то понадобилось заставлять тебя страдать? И меня? Бессмыслица какая-то.

— Наоборот, тут отлично прослеживается смысл, Джорджи. Сама подумай. — Эдмунд подался вперед. — Неужели не помнишь, как отреагировала миссис Балстроуд, обнаружив нас в моей постели с опущенным пологом?

Джорджи содрогнулась.

— Она назвала меня потаскухой, а я тогда даже слова такого не знала. Его смысл открылся мне много позже. — Когда Уилкинз довел горничную до беды. Потом, из сыпавшихся на бедняжку оскорблений, когда ее выгоняли, Джорджи заключила, что потаскуха — это девушка, раздвигающая ноги на конюшне, чтобы мужчина мог воспользоваться ею, точно обезумевшее чудовище.

— Я слышал, как экономка бранила тебя, но тогда эта ситуация показалась мне забавной. Я лишь недавно узнал, — смущенно продолжил он, — что она обо всем рассказала моей матери. А та, в свою очередь, предприняла меры, чтобы… разъединить нас.

— Но зачем? Зачем отправлять тебя так далеко и не разрешать нам общаться? — Она прижала руку к голове, пульсирующей от попыток осознать сказанное Эдмундом. — Почему бы просто не объяснить нам, что такое поведение неподобающе? И заодно почему оно таковым считается.

— Потому что миссис Балстроуд верила, что объяснять нам что-либо уже поздно.

— Как это? Что ты имеешь в виду?

— Джорджи, ну, сама посуди. Она подняла полог и увидела, что юбки на тебе задраны до самой талии, а я лежу в одной ночной сорочке.

— Но я же задернула полог исключительно для того, чтобы наполнить твой мир яркими красками. Как… как ставят в вазу цветы. Я не хотела, чтобы бабочки разлетелись по всей комнате. Так бы и случилось, если бы я просто их выпустила.

— Подозреваю, что они все устремились бы к окну и украсили его, — педантично поправил Эдмунд. — И все равно идея была превосходная, — поспешно добавил он, похлопывая ее по руке. — Я навсегда сохранил эту картину в своей памяти. Даже когда убедил себя, что ненавижу тебя, не забывал о радости, которую ты подарила мне в тот день, и не мог до конца отвергнуть тебя.

— Ты ненавидел меня? — У Джорджи засосало под ложечкой. — Что я такого сделала?

— Разбила мне сердце, — ответил он.

— Я… что?

— Ты была мне не просто другом, Джорджи. Ты была моим солнечным светом, моей радостью. Вероятно, ты тогда была слишком юна, чтобы испытывать ко мне схожие чувства, но… правда в том, что я любил тебя. Когда ты не стала писать мне — точнее, когда меня заставили в это поверить, — я почувствовал себя опустошенным.

— О, Эдмунд! Нет! — Она протянула к нему руку и что было сил сжала ладонь.

Он ответил на пожатие.

— Единственным способом пережить эту боль было исказить истинные чувства к тебе, превратив их в ненависть. Когда я вернулся в Бартлшэм на короткое время перед отбытием в Оксфорд, я стремился лишь причинить тебе страдания. Поэтому, когда ты попыталась поприветствовать меня, будто ничего особенного не случилось, я…

— Окатил меня презрением. Я решила, это оттого, что ты сделался графом. И тебе стыдно, что позволял мне бегать за тобой по пятам, когда я была девчонкой, а теперь изо всех сил стараешься поставить меня на место, как твоя мать обычно поступает с неугодными ей людьми.

Эдмунд покачал головой:

— Смею заметить, что-то похожее проскальзывало и в моем поведении, но лишь потому, что мне невыносимо было смотреть на тебя и думать, что ты позабыла меня, что тебя не волновало, как сильно ты меня ранила. Всякий раз, стоило мне тебя увидеть хоть мельком, во мне будто клубок змей начинал шевелиться.

Как точно он описал ситуацию! Джорджиана и сама именно так чувствовала. Из-за обуревавших эмоций ей постоянно хотелось сделать выпад, подобно змее, ужалить и впрыснуть яд.

— Я вела себя ужасно, когда ты вернулся домой. Потому что, даже не получив от тебя ни единого письма, я все равно ходила к столбу ворот, надеясь… — Договорить она не сумела.

— Ты ждала от меня посланий? После того, что я, по-твоему, сделал?

Она кивнула.

— Я ускользала из дома, чтобы сходить и на наш ручей тоже. В надежде встретить там тебя, как раньше. Я думала, что если застану тебя, то сумею убедить рассказать мне, почему мы больше не можем быть друзьями. Но…

— Джорджи, — ахнул Эдмунд. — Невзирая на то, как я, по-твоему, поступил, ты продолжала надеяться? О боже! — Он склонился над их сцепленными руками. — В тебе было больше веры в меня, чем у меня в тебя. Я считал, — сказал он, поднимая голову и глядя ей в глаза, — я правда считал, что ты настолько мало ценишь нашу дружбу, что с легкостью позабыла наши с тобой обещания.

— О, Эдмунд. Все эти годы… — Нижняя губа ее задрожала, на глаза навернулись слезы.

— Не плачь, Джорджи. Радуйся, что мы снова обрели друг друга, — проговорил он. И, потянувшись вперед, коснулся губами ее лба.

Джорджи резко всхлипнула.

Тут тишину прорезал яростный крик.

Глава 17

Джорджиана сделала отчаянную попытку высвободить руку из хватки Эдмунда, считая, что мачеха не сочла бы ситуацию непоправимой, если бы они с ним не держались за руки.

И если бы он не поцеловал ее.

Но Эдмунд крепко держал ее ладонь, не желая отпускать. Хуже того, не успела миссис Уикфорд перевести дух, как он заговорил с подчеркнутым раздражением:

— Обязательно так шуметь? Вы что, совсем Джорджи в расчет не принимаете?

— Это я-то не принимаю? Я? Ах вы… — Взяв себя в руки, она шагнула в комнату и склонилась над постелью Джорджи. — Что вы вообще здесь делаете? — прошипела она Эдмунду в лицо.

— Полагаю, это и так ясно, — спокойно ответил он. — Я целовал Джорджи.

— Да как вы посмели? — взвизгнула миссис Уикфорд.

Джорджи отчаянно захотелось укрыться одеялом с головой. Не только для того, чтобы заглушить визг мачехи. Топот шагов на лестнице означал, что в любую секунду в ее комнату ворвется еще больше людей.

— Посмел, — отозвался он, — потому что мне было необходимо убедить Джорджиану в своем намерении жениться на ней.

Женитьба? Он об этом ни словом не обмолвился.

— Лишь вопиющий поступок вроде проникновения в ее спальню и поцелуя мог уверить ее в серьезности моих намерений, принимая во внимание произошедший в наших отношениях разлом.

— Брак? — Миссис Уикфорд покачала головой. — Но Джорджиана клялась, что ничего подобного нет и в помине. Что вы просто друзья.

— Тем не менее…

— Нет! Вы не можете на ней жениться. В противном случае…

Она резко захлопнула рот. В дверном проеме показались Бетси и Уиггинз, отталкивающие друг друга, чтобы увидеть, что могло заставить хозяйку так кричать.

— В противном случае? — подсказал Эдмунд, холодно глядя на миссис Уикфорд.

— Я лишь хотела сказать, что вы не можете всерьез рассматривать вероятность женитьбы на девушке вроде Джорджианы.

— Не только рассматриваю вероятность, но и предупреждаю, что вы сильно пожалеете, если вздумаете мне помешать.

— Я… — Миссис Уикфорд сглотнула. Заломила руки. Посмотрела на слуг через плечо.

— Вот именно, — мрачно подтвердил Эдмунд. — Мое пребывание в спальне Джорджи нельзя сохранить в тайне.

Он был прав. Это ведь лондонские слуги, нанятые вместе с домом и потому не преданные жильцам. Едва ли можно ожидать, что они не бросятся распространять такую сочную сплетню. О нет — бедный Эдмунд!

Тут он наконец отпустил руку Джорджианы, поднялся на ноги и подошел к двери.

— Вам выпала большая честь первыми меня поздравить, — решительно сообщил он слугам. — Мисс Уикфорд только что осчастливила меня, согласившись стать моей женой.

Левая бровь Уиггинза недоверчиво поползла вверх, а Бетси, всплеснув руками, заулыбалась.

— Мои поздравления, ваша светлость, — сказала она, приплясывая на мысочках.

— Благодарю, — отозвался Эдмунд и, сунув руку в карман, вынул несколько монет и вложил их в ладони обоих слуг.

Судя по тому, как крепко горничная зажала деньги в кулаке, а бровь дворецкого вернулась в нормальное положение, данная Эдмундом взятка оказалась достаточно щедрой, чтобы отбить у них охоту распространять злостные слухи, пересказывая случившееся всякому желающему. А таковых, вероятно, наберется не менее половины Лондона.

Заручившись расположением слуг, если не их молчанием, Эдмунд решительно закрыл перед ними дверь и повернулся к миссис Уикфорд.

— Вы уже успокоились? — спросил он, глядя на нее так, как обычно смотрит его мать, отвергая чьи-то притязания.

Но миссис Уикфорд явно не собиралась сдаваться без боя. Сверкающий в ее глазах воинственный огонь уверил Джорджиану, что вот-вот грянет битва.

— Только не пытайтесь чинить мне препятствия возражениями о том, что технически Джорджи находится под вашей опекой и что вы не дадите своего согласия на брак…

— Технически? Не вижу в этом ничего технического!

— Потому что, — продолжил он, будто бы она не сказала ни слова, — если вы вздумаете глупить, то окажетесь героиней колоссального скандала, который негативно скажется на вашем опекунстве. Что, в свою очередь, не только затронет Джорджи, но и воспрепятствует для вашей собственной дочери когда-либо подобрать хорошую партию.

Взгляд миссис Уикфорд полыхнул гневом, она сжала кулаки.

— Что ж, хорошо! — воскликнула она, вскидывая голову. — Почему бы и нет? Почему бы вам в самом деле на ней не жениться? Она ведь, в конце концов, не сдержала данное мне слово! Ее заверения, что будет во всем помогать Сьюки, были пустыми словами.

— А! — протянул Эдмунд, будто отлично понимая, о чем говорит миссис Уикфорд. Сама же Джорджи чувствовала себя как человек, который задремал в середине представления и, проснувшись ближе к концу, осознал, что пропустил большую часть действа и теперь решительно не может взять в толк, что происходит. — Вот, значит, как вы сделались ее марионеткой?

Марионеткой? Почему Эдмунд называет ее мачеху этим словом? И кто тогда кукловод?

Миссис Уикфорд вздернула подбородок.

— А что толку-то? — горько посетовала она. — В Бартлшэме Сьюки удавалось познакомиться разве что с сыновьями торговцев, поскольку отчим ее был местным сквайром. Я ждала и ждала, но она ничего не предпринимала.

Она? О ком вообще речь?

— Наконец нам пришлось покинуть Бартлшэм, — скороговоркой продолжила мачеха Джорджианы. — Тогда я напомнила ей о нашей сделке, и она наконец согласилась устроить девочкам представление ко двору. Но как она это сделала? Не представила их сама — ничего подобного! Она лишь порекомендовала мне обратиться к леди Экройд, которая так стеснена в средствах, что ради денег готова пойти на что угодно, если это не противоречит закону. Представление стоило мне большей части ее наследства, — она кивнула в сторону Джорджи, — и ничего не принесло. Мне пришлось заплатить баснословные деньги за визит во дворец, но, услышав имена моих девочек вместе с именем леди Экройд, все тут же поняли, что это всего лишь подлог. Нас всегда каким-то образом разоблачали. В результате ни одна из этих напыщенных патронесс не хотела давать пригласительные билеты девушкам, чьей матери пришлось заплатить за их представление ко двору.

— Сделавшись моей женой, — подчеркнул Эдмунд, — Джорджи непременно будет получать приглашения. И ее сводная сестра тоже. Я лично об этом позабочусь.

Миссис Уикфорд так и села.

— Также я прослежу, чтобы у Сьюки появилось солидное приданое, — продолжил Эдмунд. — Это будет моей прямой обязанностью, ведь она станет моей невесткой.

Миссис Уикфорд несколько раз открыла и закрыла рот. За что Джорджи была ей чрезвычайно благодарна, поскольку, ведя торги, всех нюансов которых она не понимала, ее мачеха и Эдмунд говорили на повышенных тонах, усиливающих ее головную боль.

— Эдмунд, — прошептала она, воспользовавшись воцарившейся паузой, чтобы высказать наконец свое мнение, — тебе необязательно на мне жениться.

— Глупости! — ахнула миссис Уикфорд.

— Конечно, обязательно, — в то же самое время проговорил Эдмунд.

Миссис Уикфорд поднялась на ноги, и Эдмунд, отстранив ее, устроился на стуле у постели Джорджианы.

— Должен же быть какой-то выход, — жалобно возразила Джорджи.

Ей была ненавистна мысль о том, что Эдмунд окажется в ловушке брака, которого так стремился избежать. И все потому, что, движимый дружескими чувствами, пришел к ней в спальню. Он, конечно, тут же придумал замечательный предлог, объясняющий его присутствие здесь, поскольку всегда быстро соображал. Разумеется, ему пришлось сказать именно то, что приемлемо для окружающих.

Беда в том, что она понимает: это неприемлемо для него самого.

— Не глупи, — прошипела ее мачеха из-за плеча Эдмунда. — Вы двое будете вместе, и ей следует с этим смириться.

— Верно, миссис Уикфорд, — согласился Эдмунд. — А теперь объясните, пожалуйста, как вы вступили в эту игру? Мне очень хочется послушать, как моей матери удалось убедить вас сделать за нее грязную работу.

Его матери?

— Ну же, смелее, — стоял он на своем. — Поздно увиливать от ответа. О большей части случившегося я догадался сам. Лишь ваши мотивы оставались мне неясными. Но теперь из ваших слов я делаю заключение, что вы старались ради блага собственной дочери.

Миссис Уикфорд снова вскинула голову.

— Я мать, а мать сделает что угодно ради своих детей. Даже… — Она осеклась. Взглянула на Джорджи. Покраснела. — Мне очень жаль, дорогая. В конце концов твой отец начал мне нравиться, но поначалу… Согласись, он не был пределом женских мечтаний.

Джорджи ахнула и непроизвольно схватила руку Эдмунда.

— Вы хотите сказать, что вышли за папу замуж, потому что… потому что вас… заставили?

— Что ж, сожалею, если такая правда тебе не по вкусу, но ты и понятия не имеешь, как трудно поддерживать привычный уровень жизни, будучи вдовой, муж которой не оставил ничего, кроме долгов. Я не знала, что и делать, когда леди Эшенден обратилась ко мне с, как мне показалось, прекрасным предложением. То был шанс дать Сьюки множество преимуществ, ведь она такая хорошенькая. Ее светлость сказала, что знает вдовца, мужчину со средствами, у которого есть дочь, отчаянно нуждающаяся в женском руководстве. Леди Эшенден пообещала устроить наш брак, чтобы у Сьюки появилась возможность подняться по социальной лестнице. — Достав платочек, она вытерла нос, порозовевший от смущения. — Я, разумеется, тут же согласилась. И вышла замуж за твоего отца.

— А не переговорила ли моя матушка, случайно, и с ним тоже? — уточнил Эдмунд, напрягая мышцы руки, так что пальцы снова порозовели.

Миссис Уикфорд энергично закивала:

— При первой же нашей встрече он сказал, что леди Эшенден взяла на себя труд предупредить его о том, что его дочь вот-вот оскандалится, и что именно его следует винить за то, что так плохо ее воспитал. Если он немедленно не предпримет решительных действий, она — то есть ты, Джорджиана, — сделается притчей во языцех. Он был очень расстроен. Признался, что действовал бестолково. Сказал, что давно следовало понять: воспитанием дочери должна заниматься женщина, — пояснила миссис Уикфорд, поворачиваясь к падчерице.

Леди Эшенден внушила папе, что он плохой родитель? Когда на самом деле он был самым лучшим отцом на свете?

— Леди Эшенден рассказала ему о том, как хорошо Сьюки воспитана и какое благотворное влияние сможет оказать на Джорджиану, живя с ней под одной крышей. Она выразила уверенность, что если я прекрасно вырастила одну дочь, то смогу достигнуть такого же результата снова. Ему было достаточно один раз увидеть Сьюки, чтобы почувствовать разницу.

Эдмунд поморщился, и Джорджиана сообразила, что слишком сильно сжала ему руку. Ее собственная боль была столь велика, что удивительно, как она еще не воет.

— Твой отец умолял меня вернуть тебя на путь истинный. И заодно объяснить… — она жестом указала на кровать, — про твое состояние.

И Джорджи наконец поняла. Отец никогда не сумел бы ей растолковать, что происходит с ее телом, когда она начала взрослеть. Инстинктивно она всегда скрывала от него свое состояние.

— Он признался, что ему не хватает духу призвать тебя к дисциплине и что ты сильно разбалована, хотя это его следовало бы выпороть за твое неумение отличить хорошее от дурного.

Отпустив руку Эдмунда, Джорджи зажала рот ладонью, чтобы заглушить всхлип. Ей наконец стало ясно, почему отец так внезапно переменил свое к ней отношение. Она осознала, что породило те взгляды, которые он на нее бросал, будто он сильно в ней разочарован. На самом деле то было не разочарование, а чувство вины. Он пытался исправить в ней недостатки, в появлении которых винил себя…

Неудивительно, что он отворачивался всякий раз, как мачеха брала в руки палку, чтобы поучить падчерицу уму-разуму. Неудивительно, что он не мог смотреть дочери в глаза. Он не стыдился ее и не разочаровался в ней. Он стыдился самого себя.

Эдмунд обнял ее рукой за плечи, будто догадавшись, что она едва сдерживает слезы, и она с благодарностью уткнулась ему в плечо. Все эти годы Джорджиана считала, что сначала Эдмунд, а потом и собственный отец предали ее, но, как оказалось, все было совсем не так.

Во всем виновата леди Эшенден и ее козни.

— Зачем она так поступила? — Джорджиана с мольбой посмотрела Эдмунду в глаза. — Зачем приложила столько усилий, чтобы заставить нас ненавидеть друг друга?

— Хотела увериться, что наш разрыв будет окончательным.

Джорджи нахмурилась, совсем перестав что-либо понимать.

— Но… почему? Эдмунд вздохнул.

— Она не желала, чтобы я женился на тебе.

Джорджи окончательно запуталась.

— Женился на мне? Тогда? Но… мы же были детьми, слишком юными, чтобы задумываться о браке.

— Джульетте было всего четырнадцать, когда она воспылала роковой страстью к Ромео, — возразил он. — Когда миссис Балстроуд рассказала моей матери, при каких обстоятельствах застала нас, та, должно быть, сочла тебя развитой не по годам. И предприняла меры, чтобы помешать мне подпасть под действие твоих чар.

— Хватит об этом говорить, — вмешалась миссис Уикфорд, успевшая восстановить душевное равновесие. — Отпусти лорда Эшендена, Джорджи, будь хорошей девочкой.

Привыкшая повиноваться мачехе, Джорджи и на этот раз послушно сделала, что та ей велела.

— А теперь, милорд, — продолжила миссис Уикфорд, подходя к двери и открывая ее, — не изволите ли выпить чаю перед уходом? Заодно и обсудим детали.

Вопросительная интонация этой фразе была придана исключительно из уважения к его рангу.

На самом деле мачеха просто выгоняла его из комнаты Джорджианы.

— Перед уходом? Нет, Эдмунд… — Джорджиана побледнела: если он сейчас уйдет, то будет обязан жениться на ней. Хотя на самом деле ничего подобного ему делать совсем не хочется.

Однако Эдмунд поднялся на ноги.

— Твоя мачеха права. Нетрадиционный характер нашего обручения неминуемо вызовет кривотолки. Я не хочу сделать ничего такого, что еще сильнее запятнало бы твою репутацию.

Нетрадиционный? Какое преуменьшение! Если бы мачеха их не обнаружила и не подняла бы крик, на который сбежались слуги, никакой помолвки вообще бы не случилось.

Но теперь, когда Эдмунд упомянул о преимуществах, которые их брак принесет Сьюки, мачеха не успокоится до тех пор, пока не увидит объявление о помолвке в «Морнинг пост».

— Эдмунд, должен быть другой способ исправить ситуацию.

Он повернул к ней свое угрюмое лицо.

— Ты рассматриваешь помолвку со мной всего лишь как несчастливое стечение обстоятельств?

— Разумеется, да! Ты и сам это знаешь! Эдмунд отверг ее, когда она умоляла его спасти ее от необходимости ехать в Лондон на ярмарку невест, затем он, как мог, учил ее премудростям обращения с поклонниками, вплоть до составления списка качеств, которыми должен обладать ее будущий муж…

Он пожал плечами:

— Как бы то ни было, мы поженимся. Нас застали при компрометирующих обстоятельствах, и брак — единственный способ спасти твою репутацию, не бросив при этом тень на Сьюки. Пора тебе, — обронил он на ходу, направляясь к двери, — приучать себя к этой мысли.

Глава 18

Дождавшись, когда объявление о его предстоящей свадьбе с мисс Джорджианой Уикфорд появится в газетах, Эдмунд снова нанес ей визит. Он не собирался давать ей ни единого шанса уклониться от брака, когда сумел-таки поймать ее на крючок.

Кроме того, как оказалось, организация свадьбы в кратчайшие сроки требует многих и многих часов напряженной подготовки.

Однако Эдмунду нужно было переговорить с Джорджи до церемонии. Он не хотел, чтобы она следовала по проходу в церкви, питая хоть какие-то сомнения касательно его желания жениться на ней. Ее чувства мгновенно отражаются у нее на лице, поэтому все присутствующие непременно догадаются, что что-то не так. И начнут придумывать байки, не имеющие отношения к действительности, но которые будут приняты за чистую монету потому лишь, что те, кто их распространяет, присутствовали на церемонии.

Взлетая по ступеням дома Джорджианы по прошествии трех дней после проникновения в ее спальню, Эдмунд с сожалением размышлял о том, что побег считается скандальным поведением. Он бы с куда большей охотой увез Джорджи далеко-далеко и женился на ней, не привлекая к событию ненужного внимания.

Однако в этом вопросе его матушка и мачеха Джорджи выступали заодно: необходимо устроить церемонию настолько масштабную и пышную, насколько возможно подготовить за то короткое время, которое он согласился ждать, чтобы сделать Джорджи своей женой.

— Доброе утро, милорд, — открыв дверь, поприветствовал его Уиггинз с добродушной улыбкой. — Сегодня все дамы в гостиной, — добавил он, принимая у Эдмунда пальто, шляпу и перчатки.

Эдмунд быстро поднялся по ступеням, кляня про себя фамильярность слуг, и, все еще хмурясь, вошел в гостиную.

Как он и ожидал, мачеха и сестра Джорджи поспешно вскочили со своих мест и принялись бурно его приветствовать, а сама Джорджи послала ему затравленный, виноватый взгляд и снова склонилась над лежащим у нее на коленях рукоделием.

— Я надеялся, — проговорил он, когда вызванная его приходом суматоха улеглась, — что мисс Уикфорд уже достаточно поправилась и согласится прогуляться со мной. У меня…

— Ну разумеется! — поспешно перебила его миссис Уикфорд. — Беги же, надень мантилью и капор, дорогая, — велела она Джорджи, которая с неохотой встала с места. — Надеюсь, милорд, вы не станете возражать, что мы со Сьюки не составим вам компанию, — лукаво добавила миссис Уикфорд, наблюдая, как падчерица плетется к двери. — Мы ожидаем гостей и не хотим обидеть их своим отсутствием.

Лицо Джорджи вспыхнуло.

— Уверена, — проговорила миссис Уикфорд с нажимом, решив, что Джорджи собирается возражать, — будет вполне пристойно прокатиться по парку в обществе своего нареченного. С вами поедут грум и лакей, и, кроме того, вы будете все время на виду.

Подобное замечание миссис Уикфорд свидетельствовало, что она выглянула в окно и увидела экипаж, в котором приехал Эдмунд. Но слова ее не грешили против истины: Эдмунд снова позаимствовал ландо своей матери.

— Совершенно пристойно, — подтвердил он, подразумевая, что ландо и непристойности в принципе несовместимы. — Я рад, что вы понимаете необходимость для нас появиться на людях в качестве обрученной пары, миссис Уикфорд, теперь, когда было сделано оглашение. Мы же не хотим, чтобы кто-то заподозрил, что с нашим грядущим союзом что-то не так, не правда ли?

Бросив на него исполненный боли взгляд, Джорджи, понуро опустив плечи, вышла из гостиной, чтобы подготовиться к прогулке.

В ожидании ее возвращения Эдмунд сел на диван, рассеянно слушая болтовню ее родственниц и стараясь казаться спокойным. На самом деле при виде пристыженного выражения на лице Джорджи у него упало сердце. С тех пор как удалось прийти к соглашению с мачехой Джорджи, душевное состояние его оставалось весьма неустойчивым, и он то и дело бросался из одной крайности в другую. То он радовался легкости, с какой перехватил Джорджи прямо из-под носа у всех ее кавалеров, то стыдился собственных безжалостных методов, не оставивших ей выбора. Но тут же напоминал себе, что спас ее от участи, которой она так страшилась. И теперь ни у кого не будет права к ней прикасаться.

За исключением его самого.

Тут воображение принималось рисовать их будущее, в котором они спят в разных спальнях. По крайней мере, спать будет Джорджи. Сам он станет лежать без сна в соседней комнате, отделенный от нее коридором, но думающий о ней, облаченной в ночную сорочку и с рассыпавшимися по подушке волосами…

За последние несколько дней Эдмунд вдруг научился понимать мужчин, которые напиваются до полного бесчувствия. Будет невыносимо осознавать, что Джорджи привязана к нему лишь из чувства долга, когда он жаждет гораздо большего.

Дверь снова распахнулась, и появилась она, пленительно выглядящая в своем прогулочном платье, которое было на ней и во время поездки в Музей Баллока, — розовое с белой пышной окантовкой спереди и по краям свободных рукавов.

Он машинально поднялся с места, что не могло не радовать. Мозг его, похоже, решил устроить себе выходной.

— Ты ведь не забыла взять с собой зонтик, не правда ли, Джорджи? — суетилась вокруг миссис Уикфорд. — Ты должна заботиться о цвете лица, ведь у тебя скоро свадьба, а сегодня такой солнечный день. Не забывай, что вы поедете в открытом экипаже!

При упоминании о ландо миссис Уикфорд поджала губы, и Эдмунд задумался, не следовало ли ему купить фаэтон, чтобы самому катать Джорджи?

Его сердце бешено колотилось, пока он вел ее вниз по лестнице. Когда они оказались на улице, в его голове разом пропали все мысли. В конце концов он решил, что лучше всего говорить с ней честно.

— Я понимаю, — сказал он и покраснел, помогая ей сесть в низкое ландо, — что поездка в подобном экипаже не произведет фурора, но признай, в нем удобно разговаривать. Что и было моим намерением.

Усаживаясь и распрямляя юбки, Джорджи нахмурилась.

— Незачем извиняться за то, кто ты есть. Мне известно, что ты никогда и не стремился произвести фурор, как ты выразился. Наоборот, я склонна думать, что ты презираешь молодых людей, у которых на уме одно бахвальство.

Эдмунд пал духом.

— Короче говоря, ты считаешь, что угодила в лапы очень скучному человеку.

Она округлила глаза от удивления.

— Ты вовсе не скучный. По крайней мере, — поправилась она, — я тебя таковым никогда не считала.

— Благодарю, — сухо ответил он, не поверив ей. Разве не из-за его тусклости она сделала ему предложение? Считая, что в его жилах текут чернила, а не кровь, и потому ей не стоит опасаться, что он надругается над ней?

— Прежде меня никогда не беспокоило, — признался он, когда они тронулись, — какого мнения обо мне другие люди. Но я не хочу, чтобы ты считала, будто я… хоть в чем-то неполноценен. — У него над верхней губой выступили капельки пота от осознания, что он только что почти признал, сколь не по душе ему то, каким он предстает в глазах Джорджи. Как и ее надежды на бесстрастный союз, в котором ему, вероятно, отводится роль брата. К счастью, он вовремя спохватился. Нельзя напугать Джорджи рассказами о том, как временами вскипает его кровь, особенно когда он думает о ней. Или смотрит на нее.

— Эдмунд? — Во взгляде Джорджи читалось беспокойство. — Ты ведь понимаешь, я бы предпочла, чтобы ты оставался самим собой, а не пытался подражать кривляньям глупцов, считающих себя щеголями. Хотя на самом деле, — добавила она, презрительно скривив губы, отчего Эдмунду сильнее обычного захотелось их поцеловать, — «щеголи» — хорошее слово для описания подобных людей, любящих красоваться и кататься с ветерком в своих высоких фаэтонах, распугивая ничего не подозревающих прохожих. Они же участвуют в скачках в Брайтоне, чтобы выиграть какой-нибудь дурацкий спор. Или наряжаются, точно павлины, и прогуливаются с самодовольным видом, ожидая, что все встречные дамы от восхищения попадают в обморок. — Дыхание ее участилось от перечисления собственных взглядов на мужчин подобного рода.

Эдмунд же почувствовал себя еще более приниженным, чем когда сажал Джорджи в ландо своей матери.

— Да, — ответил он ничего не выражающим голосом, — я счел бы подобное поведение несерьезным.

— Вот именно, — с одобряющей улыбкой подтвердила Джорджиана. — Ты не пересыпаешь речь дурацкими неискренними комплиментами о том, какие красивые у меня волосы или как ярко блестят глаза, при этом ни разу не оторвав взгляда от моей… — Она указала себе на грудь.

Как же в таком случае она восприняла сделанные им самим комплименты? Что почувствовала, когда он сказал, что она выглядит превосходно в том платье, что едва не спадало с ее плеч?

— Так ты бы предпочла, чтобы я не делал тебе комплиментов? Не хотелось бы говорить то, что тебе… неприятно.

Она бросила на него странный взгляд и отвернулась, чтобы посмотреть на витрины магазинов, выстроившихся вдоль улицы, по которой они ехали.

После короткой паузы, во время которой Эдмунд сидел затаив дыхание, Джорджиана снова повернулась к нему.

— Ты не сделаешь мне неприятно, Эдмунд. Потому что я знаю, что ты всегда говоришь только то, что имеешь в виду.

— Верно, — выдохнул он.

Она улыбнулась, и от этой улыбки у него внутри все перевернулось, отчаянно захотелось прижать ее к груди и целовать, целовать до тех пор, пока она не уверится, что и он может быть весьма энергичным.

— Потому что, — продолжила она, — мы ведь… снова друзья, не правда ли?

— Друзья, — эхом отозвался он.

— Да. Я… мне недоставало нашей дружбы. Очень. Когда мы были… в разлуке, мне не с кем было поговорить.

— Поговорить… — Что ж, это слово как нельзя более точно отражает их проблему. Она воспринимает брак как возможность обзавестись человеком, с которым можно поговорить, а он только и мечтает ласкать ее обнаженную кожу. Погрузиться в ее лоно. Снова и снова.

— Да. Единственными моментами, когда я не чувствовала себя в Лондоне несчастной, были те, что я проводила рядом с тобой.

— Но нам же почти нечего было сказать друг другу.

— Знаю. — Она усмехнулась. — Ты не представляешь, как великолепно было просто… позабыть об этикете и снова стать самой собой. И тебе всегда удавалось меня рассмешить.

Послушать ее, так у него не только чернила в жилах текут, он еще и клоун какой-то!

Умеет же Джорджи понизить мужчине самооценку.

— По крайней мере, ты примирилась с мыслью о браке со мной, — заметил он.

— Д-да…

— Что такое? — Он внимательно всмотрелся в ее задумчивое личико, проигнорировав леди, приветствующую его из движущегося им навстречу ландо. Потому что, если у Джорджианы имеются какие-то сомнения, самое время их развеять. — Ну же, Джорджи, я тебя затем и пригласил покататься, чтобы мы могли спокойно поговорить. Тогда, в твоей спальне, нам не выпало возможности это сделать, ведь ворвалась твоя мачеха с твердым намерением призвать меня к порядку.

— Верно, не выпало, хотя мне не кажется, что ты рад тому, как все обернулось. То есть тебе пришлось сказать ей, что ты как раз делал мне предложение. Что еще оставалось? Но… э-э-э…

Он сжал ее руку. По крайней мере, она положила начало разговору, который поможет ему объяснить, что он сам все так и спланировал.

— Джорджи, неужели тебе в голову не приходит, что я не мог заявиться в твою спальню по каким-то иным мотивам? Пойми, твоя мачеха не заставляла меня делать предложение. Просто я решил… — Он замялся. Он не может напугать ее заявлением, что ее видение их союза станет для него настоящей пыткой. — Я решил, что следует загладить свою вину, — сказал он, чтобы выиграть время. — За то, что подвел тебя, когда ты больше всего во мне нуждалась. Я быстро понял, что твои поклонники делают тебя несчастной и что ты станешь еще более несчастной, если придется выйти замуж за одного из них. Мне ненавистно было видеть твои страдания.

— Так ты решил… прийти мне на выручку?

— Именно так. — Видя ее смущение, он поспешил объяснить: — В тот день у тебя в спальне я собирался сказать, что, если ты не найдешь подходящего мужа к концу сезона, я готов заключить с тобой фиктивный брак, который ты мне предложила. Вмешательство твоей мачехи несколько… ускорило события. — Он похлопал ее по руке.

— Но…

— Я пообещал, что всегда буду твоим другом. Хорош бы я был, если бы отошел в сторонку, спокойно наблюдая, как ты страдаешь.

— Н-не понимаю, — озадаченно отозвалась она.

— К тому моменту я восстановил большую часть событий, предшествовавших моей ссылке на острова. Я понимал, что в общем и целом ты осталась прежней: преданной и любящей. Ты не нарушила бы обещания, данного одинокому мальчику, которого отослали далеко от дома.

— Ни за что, — возмущенно отозвалась она. — Подозреваю, что и мачеха не понимает, каким пугающим это событие стало для тебя. В ту ночь она все мне рассказала. Видишь ли, графиня настаивала на необходимости сделать из меня достойную леди. Она выдала моей мачехе длиннющий список моих прегрешений, упомянув между прочим, как неподобающе девушке тайком переписываться с джентльменом.

— Но… мой наставник…

— Уверена, что именно он первым перехватывал наши письма. А моя мачеха была второй линией обороны. Если бы тебе каким-либо образом удалось отправить мне послание в обход своего сторожевого пса, она все равно не допустила бы, чтобы я его получила.

— Весьма действенная тактика.

— Мне очень хочется задать тебе один вопрос. Скажи, как отреагировала твоя матушка, узнав, что ей все же не удалось разлучить нас? Должно быть, пришла в ярость, что ее коварные планы рухнули?

— Ну, не так уж она и ярится, как ты воображаешь. Ведь я ей все растолковал.

— О, Эдмунд! — воскликнула Джорджи, и лицо ее просветлело. — Что ты ей сказал?

Ее обращенный на него исполненный доверия взгляд залечил его раненую гордость.

— Я просто напомнил ей, что делаю именно то, чего она ждала от меня с самого окончания Оксфорда. Она неустанно напоминала мне о моей обязанности продолжить род и не упускала случая подсунуть очередную благородную барышню.

— Да, я могу понять ее желание женить тебя на ком-нибудь. Но только не на мне. Зачем иначе она стала бы прикладывать столько усилий, чтобы разлучить нас?

— А! — Эдмунд снял очки и достал носовой платок, обдумывая, как лучше преподнести следующее признание. — Как оказалось, — сообщил он, тщательно протирая линзы, — опасалась она по большей части скандала, который мог разразиться в связи с нашим — или, по крайней мере, твоим — юным возрастом. Короче говоря, она не желала, чтобы наше семейное имя было запятнано появлением на свет незаконнорожденного ребенка, зачатого при отсутствии с твоей стороны понимания, что происходит.

— Что? Неужели она правда решила, что ты способен…

Эдмунд не успел надеть очки, поэтому увидел лишь, как она размахивает руками, но выражение отвращения на ее лице ускользнуло от его внимания. Поскольку именно отвращение она и испытывала, узнав, что даже тогда люди обвиняли его в нечистоте помыслов касательно нее.

Эдмунд прочистил горло.

— Я убедил матушку, что ты для меня самая подходящая жена, и она согласилась освободить лондонский особняк и Фонтеней-Корт и переехать во вдовий дом.

— Я не могу выгнать твою мать из ее собственного дома! Она же возненавидит меня!

— Джорджи, моей матери давно пора уступить кому-то роль, которую она играла всю мою жизнь. Моя женитьба станет прекрасной возможностью вырвать власть из ее цепких пальцев, позволив ей не потерять лицо. Я уже некоторое время искал подобную возможность и прошу тебя выступить со мной единым фронтом. Неколебимо.

— Что ж, Эдмунд, раз ты просишь, я, конечно, так и сделаю, но… В отличие от нее меня не учили, как нужно вести хозяйство. Мачеха привила мне манеры леди, насколько это было в ее силах, но она ведь не… не знатная дама, так? — Щечки Джорджи мило раскраснелись. — Откуда ей было узнать о царящих в домах аристократов порядках?

— Процитирую-ка я тебя саму. Все, что тебе нужно делать, — это оставаться самой собой. Хотя, — добавил он, быстро соображая, — для моей матери будет утешением, если время от времени ты станешь обращаться к ней за советом. И еще. Теперь она пришла к выводу, что ты отлично мне подходишь, по крайней мере в одном отношении. Как правило, ты полна жизненной энергии, которая, по ее мнению, должна превзойти нехватку силы у двух последних поколений графов. Моя матушка ожидает, что ты подаришь ей никак не меньше полудюжины внуков.

— Как это глупо с ее стороны.

Эдмунд вздрогнул.

— Да, но…

Он собирался объяснить, что постарается избавить Джорджиану от неловкой ситуации и не станет говорить матери, что брак его будет фиктивным. В таком случае, когда дети у них так и не появятся, матушка сможет обвинить в неспособности их зачать своего сына. Его плечи достаточно широкие и крепкие, чтобы взять на себя всю вину.

Пока Эдмунд мучительно подбирал нужные слова для объяснения, Джорджиана повернулась к нему, сверкая глазами от негодования.

— Нет, Эдмунд. Это неправда, так ведь? Я имею в виду, когда ты был мальчиком, то болел теми же болезнями, что и все остальные деревенские дети, да? И… никогда не был так слаб здоровьем, как болтали злые языки. Приходя тебя навестить, я всегда с удивлением обнаруживала, что ты вовсе не на пороге смерти, как гласит молва. Я никогда не видела тебя мечущимся в лихорадке, или задыхающимся, или еще что-то в этом роде.

Эдмунд моргнул. По какой-то причине она теперь пытается доказать, что он здоров и крепок телом и способен зачать полдюжины сыновей. И при этом сама не готова предоставить ему такую возможность? Следует добавить к этому еще и то, что она практически объявила его неполноценным мужчиной.

— Вот почему я преподнес все именно так, напомнив об ее домыслах о свойственной двум последним поколениям графов нехватке силы.

— Ну, про твоего отца подобного не скажешь.

— Мой отец, — сухо отозвался он, будучи не в состоянии спокойно обсуждать поднятый ею вопрос, — как тебе известно, просто предпочитал демонстрировать свою мужскую силу в постели любой другой женщины, кроме собственной жены. Что и породило ее почти навязчивое беспокойство о моем здоровье. И знаешь, я недавно узнал, что отец настаивал на моей отправке в школу. Я-то всегда полагал, что он не проявлял ко мне вообще никакого интереса, а теперь не могу не задаваться вопросом, не рассматривал ли он мой отъезд из Фонтеней-Корт как шанс для меня спастись от удушающей заботы матери?

— Но… разве не было правом отца решать, отправлять тебя в школу или нет?

— А! — Эдмунд пожалел, что уже успел протереть линзы очков и теперь ему нечем занять руки. — Как оказалось, родители мои заключили что-то вроде сделки, суть которой в следующем: пока я жив, отец больше не прикоснется к моей матери, оставит ее в покое. Ну а она, в свою очередь, не будет вмешиваться в его гедонистический образ жизни.

— Ну и ну! — ахнула Джорджиана и едва не выронила зонтик.

— Матушке дорогого стоило отослать меня прочь, — продолжил Эдмунд, когда Джорджи снова сосредоточила на нем свое внимание. — Несмотря на все ее недостатки, я искренне верю, что она действительно делала то, что считала нужным, заботясь о моем здоровье и твоей репутации. Она очень боялась, что я вырасту таким же, как отец. Внешне я очень на него похож…

— Ах, Эдмунд, нет! Ты совсем не таков! — Она взяла его за руку. Не катайся они в открытом экипаже по людному парку, он непременно поднес бы ее руку к губам и поцеловал.

— Суть в том, — с трудом проговорил он, — что тебе нечего опасаться моей матушки. Когда вы встретитесь в следующий раз, она примет тебя с распростертыми объятиями, так сказать. Единственное, что…

— Да? Что такое? — Джорджиана сильнее сжала его руку.

— Она может заговорить с тобой о… вливании новой крови. Она несколько помешана на родословной. Вот я и подумал, что стоит тебя предупредить. Потому что не хочу, чтобы ты подумала, будто это я считаю тебя…

— Племенной кобылой?

— Именно. То есть ничего подобного! Джорджи, тебе нечего бояться: я вовсе не собираюсь требовать от тебя исполнения супружеского долга, едва мы станем мужем и женой.

Она выдернула руку из его руки и, сжав в кулак, положила себе на колени.

— Нет, — едва слышно отозвалась она. — Я совсем этого не боюсь.

Глава 19

Не успела Джорджи воспрянуть духом, как снова погрузилась в пучину отчаяния. Бедный Эдмунд! Несмотря на все, только что им рассказанное, он не может по-настоящему хотеть жениться на ней, в противном случае не стал бы упоминать об неисполнении супружеского долга. Ведь ей отлично известно, как отчаянно он мечтает о детях.

Просто он относится к ней по-доброму. Пытается приободрить в ситуации, которой не избежать. Он даже имел невероятно тяжелый разговор с матерью, чтобы облегчить ее собственное с ней общение.

Джорджиана вздохнула. Жаль, что она не такой стоик, как он, и не готова принять неизбежность их брака, хотя Эдмунд уже дал объявление в газете. Если бы ей удалось переговорить с ним до этого, она могла бы…

Вообще-то, нет, ничему она не сумела бы помешать. Только не после того, как мачеха застала его в ее спальне.

Эдмунд повел себя так благородно! Даже объявил, что именно брака он и добивался.

Но ей отлично известно, что это не так.

Он откашлялся.

— Тебя что-то беспокоит?

Ох, очень многое! Однако незачем обременять Эдмунда своими страхами, когда он так старается, чтобы все было хорошо. Поэтому она отрицательно покачала головой.

— Тогда отвезу тебя домой, — подытожил он, дав соответствующие распоряжения кучеру.

— Вообще-то, — снова заговорила она, видя, что ландо неотвратимо приближается к Камберлендским воротам, — мне хотелось сказать одну вещь. Нужно было сразу это сделать, но я была слишком… — Она неопределенно махнула рукой, выражая жестом сложную гамму чувств, владеющую ею с тех пор, как Эдмунд проник к ней в спальню.

— Что такое?

Она сделала глубокий вдох.

— Я хотела поблагодарить тебя за то, что вернул мне моего папу. Ох, неправильно прозвучало! Понимаешь, когда он женился вторично и передал меня на попечение мачехи, я решила, что он просто умыл руки. Или что любит свою новую жену куда сильнее, чем меня. Это было… ужасно.

Она тяжело вздохнула.

— Но теперь, когда ты выяснил, что случилось на самом деле, я знаю, что все было совсем не так. Он женился на мачехе, потому что думал, будто так будет лучше для меня. Он решил, что подвел меня, а не наоборот. Значит, он не переставал любить меня…

— Я рад, что сумел хотя бы частично исправить причиненный нам тогда вред, — хрипло проговорил Эдмунд. — Те события нашей жизни отравили все, что с нами случалось впоследствии. Для меня, по крайней мере. Чувства бурлили во мне, как бы я ни пытался их подавить. Это было так же бесполезно, как стараться удержать поднимающийся от реки утренний туман. Иногда, когда солнце припекает особенно сильно, он полностью застилает вид. Только туман ты и видишь. И чувствуешь себя в нем невероятно одиноким. Даже когда его нет, ты знаешь, что он неуловимо существует и способен полностью поглотить окружающий пейзаж.

— О, Эдмунд, как ты поэтично сказал! И совершенно верно.

Он кивнул и больше ничего не добавил. Разговаривать стало невозможно, поскольку экипаж выехал на оживленную улицу. Сама Джорджиана не сумела бы облечь свои мысли в слова. Ей следовало лучиться от счастья, ведь Эдмунд готов предложить ей тот брак, о котором она просила в самом начале. Но ее первой реакцией стала вовсе не радость, а… смятение. Потому что ей хотелось поцеловать его с тех самых пор, как он отвел ее в Музей Баллока, где они говорили о превращении гусениц в бабочек. А еще ей хотелось иметь детей, даже если для этого придется сделать то, чем слуги занимались на конюшне.

Тщательно обдумав увиденное, Джорджиана пришла к выводу, что горничная тоже активно участвовала в процессе: гладила руками спину конюха и время от времени даже сжимала его омерзительные волосатые ягодицы, будто поощряя продолжать.

Почему Джорджиана никогда прежде не задумывалась об этом?

Потому что смотрела на происходящее глазами ребенка, вот почему. На ее восприятие повлияли и воспоминания о предательстве, и созревание собственного тела, и слезы горничной, и равнодушие конюха, и несправедливость всего произошедшего.

Закрыв глаза, она попыталась без предубеждения восстановить в памяти случившееся. Не думая о последовавших событиях, сообщивших сцене оттенок порочности и тревожности. Без… тумана, застилающего глаза, о котором говорил Эдмунд.

Джорджиана представила себя распростертой на соломе с разведенными в стороны ногами и лежащего на ней сверху Эдмунда. Без бриджей. Она тут же открыла глаза, шокированная охватившим ее при этом возбуждением.

Когда они приехали к ней домой, она пригласила его зайти выпить чаю, но он отказался. Ей с трудом удалось скрыть разочарование. Как бы то ни было, он и без того потратил значительную часть дня на то, чтобы осушить ее слезы и убедить, что рад на ней жениться. У него полно других, куда более важных дел.

Со вздохом стянув перчатки, Джорджиана стала подниматься по лестнице, едва переставляя ноги. Бедный Эдмунд. Женится на ней из чувства необходимости загладить вину… что за нелепость! Эдмунд ни в чем не виноват, так что и заглаживать нечего. Хотя то, что он так считает, объясняет его доброе к ней отношение, да и ко всему их семейству, с тех пор, как встретил их в Лондоне.

— Что с тобой? — Сьюки была в гардеробной, куда Джорджиана пришла положить капор и мантилью. — Разве тебе не понравилась прогулка? — Сьюки состроила рожицу. — Глупо даже спрашивать, это само собой разумеется. Лорд Эшенден, должно быть, уморил тебя скукой.

— Ничего подобного он не делал, — возмущенно запротестовала Джорджиана.

— Почему же тогда ты выглядишь такой угрюмой?

Джорджиана в очередной раз вздохнула.

— Все дело в том… при каких обстоятельствах случилась помолвка. — Она засунула капор в коробку. — Я переживаю из-за того, что брак со мной — совсем не то, чего он на самом деле хотел. — Закрыв крышку, она поставила коробку обратно на полку.

Сьюки усмехнулась:

— И на этом все? Джорджиана, ну ты и глупышка! Он не мог не знать, что случится, если его застанут в твоей спальне. И все же пришел. Значит, он был готов рискнуть.

— Да, он так и сказал, однако это не то же самое, как если бы он решил жениться на мне и сделал предложение по всем правилам, правда? — Она плюхнулась на стул, стоящий возле высокого зеркала.

Сьюки нетерпеливо махнула рукой.

— Кому есть дело до того, что он думал или почему повел себя подобным образом? Ты теперь станешь графиней, а у меня появится очень богатое приданое. А значит, платьев будет в изобилии! — Схватив шаль и подняв ее над головой, она закружилась по комнате, едва не сбив стоящие на каминной полке свечи.

— Жизнь состоит не из одних нарядов, — возразила Джорджи, отклоняясь в сторону, когда конец шали едва не задел ее по носу.

— А из чего же тогда? — Сьюки прекратила кружиться и накинула шаль на голову, так что та закрыла ей лицо наподобие вуали.

— Из необходимости стать хорошей женой, например, — с тоской в голосе отозвалась Джорджиана.

— Не понимаю, почему ты из-за этого переживаешь? Это же так просто.

— Неужели?

— О да, — жизнерадостно отозвалась Сьюки, легким движением перемещая шаль себе на плечи. — Мама говорит, что всего-то и нужно, что с самого начала спросить мужа, чего он хочет от жены, а потом притворяться, что так и делаешь.

Джорджи подперла кулаком подбородок.

— Он уже сказал мне, чего хочет, — детей. Наследников, — печально добавила она, вспоминая причину, по которой он отверг ее предложение. — Но…

Сьюки пожала плечами:

— Да, я тебя понимаю. Ты представляешь, что придется исполнять свой долг в спальне. С ним.

— Незачем делать такое лицо. Уверена, все будет совсем не… — Она не сразу сумела подобрать подходящее слово.

— Отвратительно, — подсказала Сьюки.

— Отвратительно совершенно определенно не будет.

Чудо, что она сумела вспомнить сцену на конюшне без содрогания и даже испытала прилив возбуждения, мысленно представив себя и Эдмунда участниками действа.

Но Сьюки она в этом не признается.

— Ну, потому что, когда мужчина берет меня за руку или даже смотрит на меня особым взглядом, я чувствую себя… грязной, — с содроганием пояснила она. — Но когда то же самое делает Эдмунд, это вызывает совершенно противоположные чувства. У меня тут как будто бабочки порхают. — Она прижала руку к животу. — А когда он меня поцеловал…

Сьюки взвизгнула.

— Он тебя поцеловал? Когда? — Она немедленно устроилась на полу у ног Джорджианы.

— Когда пришел ко мне в спальню, — пояснила та и замолчала, воскрешая в памяти восхитительный момент, когда Эдмунд наклонился и прижался губами к ее лбу.

— На что это было похоже?

При воспоминании о том, как сблизились их лица, в животе Джорджианы разлилась сладкая дрожь. Она тогда даже ощутила запах его мыла и кожи и испытала желание повернуться к нему и запечатлеть поцелуй на его гладко выбритой щеке.

— На самом деле все было очень мило. И мне захотелось… — При мысли об этом ее губы сами собой приоткрылись. Не ворвись в спальню мачеха, она, вероятно, поцеловала бы его в ответ. — То состояние заставило меня понять… — но только сегодня днем, — что, что бы он ни делал, как бы ни дотрагивался до меня, это не вызовет у меня отвращения. Даже… интимная близость.

— Вот видишь? Разве мама не говорила тебе, что нужно лишь найти правильного мужчину? Теперь, когда ты его нашла, ты испытываешь к нему совсем другие чувства, не как к прочим. О, как это будет восхитительно! Я так за тебя рада!

— Все совсем не так, — возразила Джорджи. — Эдмунд хочет… а точнее, не хочет… вернее, не торопится… — Она осеклась и, покраснев, принялась теребить край рукава.

Сьюки не унималась:

— Он сам тебе это сказал? Сегодня?

Джорджиана кивнула.

— Отчего, по-твоему, это так? Может?.. Нет, с ним вроде все в порядке. У него же было несколько любовниц, не так ли?

— Да. Однако ни одна из них не похожа на меня, верно? Во всяком случае, если верить слухам. Все они были изящными и очень женственными. Я просто не его тип, Сьюки. И… ну… — Она в ужасе замолчала, увидев в своих нервных пальцах оторванный кусок тюля.

Тут Сьюки заставила ее встать и принялась расстегивать ей пуговицы.

— Видишь? Я совсем не женственная и не грациозная, — простонала Джорджиана, позволяя сестре снять с себя испорченную мантилью и повесить ее на крючок. — Я некрасива и неумна. У меня нет титула. И приданого тоже нет. Единственное, что я могу ему дать, — это наследник, а если он ко мне даже не прикоснется…

— Ты в самом деле хочешь стать ему хорошей женой, так?

— Да. А если я не смогу заставить его… ну, ты понимаешь, — покраснев, пояснила Джорджиана. — Боюсь, он продолжит брать любовниц. Это убьет меня, Сьюки!

— Он этого не сделает.

— Тебе-то откуда знать? Ох, ты просто стараешься подбодрить меня, правда?

— Нет, — ответила Сьюки, беря обе руки Джорджианы в свои и пожимая их. — Джорджи, ты что, слепая? Именно с тобой его застали в спальне. Именно тебя он преследовал на балах и приемах, которых прежде избегал, как чумы. Тебя он представил своим друзьям и их женам, и сестрам тоже. Из-за тебя он создал знатный переполох, ударив мистера Истмана. Всему этому может быть лишь одно объяснение: он ревнует.

— Ревнует? Эдмунд? — Джорджиана не могла в это поверить. Нет, просто он защитил ее, заметив ее реакцию на мистера Истмана и верно истолковав, что тот нашептывал ей скабрезности.

— Ах, как это романтично, — прощебетала Сьюки. — Все так считают. Строго говоря, единственный человек, до сих пор не верящий, что ты скоро выйдешь замуж, — это ты сама. — Сьюки захихикала. — Ну же, Джорджиана, прекрати нянчить свои мнимые недостатки! Наслаждайся перспективой стать женой графа и самой сделаться графиней. Дюжины женщин пытались поймать лорда Эшендена в свои сети. Молва гласит, что он не замечал их, даже когда они едва не бросались ему под ноги.

— И не заметил бы, поскольку его мысли заняты чем-то другим. — Например, открытием новых видов мотыльков или иными достижениями в области естествознания. — Ты-то откуда все это знаешь?

— Ну, Лотти и Дотти способны выяснить практически все, что происходит в обществе. Многие уверены, что лорд Эшенден влюблен в тебя.

— Влюблен в меня? — Джорджи всплеснула руками. — Просто чувствует ответственность, вот и все. Он сам мне так сказал.

— Хм… — Сьюки задумалась на мгновение, потом лицо ее снова просветлело. — Он может говорить что угодно, но его поступки куда красноречивее слов. А ведет он себя как по уши влюбленный мужчина. И потом. Ты определенно преуспела там, где многие более красивые, богатые и знатные девушки потерпели поражение. Неужели это ни о чем тебе не говорит?

— По-моему, он вообще не воспринимает меня как женщину. Должно быть, он до сих пор относится ко мне по-братски. — Ведь его зрение заволокло туманом из прошлого, о котором он говорил. — Или как к приятелю по играм, бегающему за ним по пятам, точно щенок, — угрюмо подытожила она.

— А ты хочешь, чтобы он видел в тебе женщину?

— Конечно, хочу!

Потому что Эдмунд для нее — тот самый, правильный мужчина.

— В таком случае следует показать ему, что ты больше не его приятель по детским играм, но женщина.

— И как мне это сделать?

— Ради всего святого, Джорджи! Я думала, это очевидно, — воскликнула Сьюки, указывая ей на грудь. — У тебя тут весьма весомый аргумент.

Джорджиана покраснела. Намекает ли Сьюки, чтобы она?.. В голове закружился хоровод мыслей.

Ведь только… потаскухи обнажаются перед мужчиной, чтобы соблазнить его. А ей вовсе не хотелось, чтобы Эдмунд так о ней подумал. Это вызовет у него омерзение, и она лишится даже дружбы, которую он ей предлагает. Тогда у нее не останется даже самоуважения.

О боже, что же ей делать?

В следующие несколько дней Джорджиана была слишком занята, чтобы искать ответ. Бесконечные примерки платьев и покупка украшений, составление списков приглашенных, не говоря уже о развлечении толп гостей, наводнявших их гостиную в приемные часы.

В те несколько раз, когда она виделась с Эдмундом, мачеха зорко следила, чтобы они не оставались наедине, так что Джорджиане не удалось начистоту поговорить с ним. Кроме того, стоило ему войти в комнату — и все прочие будто исчезали, оставляя ее грезить наяву. Она смотрела на его губы, гадая, что почувствовала бы, если бы он поцеловал ее по-настоящему. А представляя, как его руки ласкают ее и даже сжимают груди, она вся воспламенялась и вынуждена была отвести взгляд, мямля банальные замечания в ответ на его реплики.

Тогда Эдмунд бросал на нее обеспокоенный взгляд или слишком долго протирал очки.

Джорджиана совсем сникла, поскольку не понимала, как они будут жить вместе.

Следующее, что она помнила, — как входит в церковь под руку с лордом Хэйвлоком, вызвавшимся быть ее посаженым отцом. Она поклялась любить и почитать Эдмунда и во всем ему подчиняться. Потом они вышли из церкви под ослепительно-яркие солнечные лучи, и его матушка поприветствовала ее с улыбкой на лице.

— Добро пожаловать в семью, — сказала она.

За венчанием последовал праздничный завтрак, во время которого лорд Хэйвлок произнес остроумную речь о склонности Эдмунда к составлению списков и планированию всего вплоть до последней мелочи, а также о том, как к нему нежданно-негаданно нагрянула любовь и заставила выбросить все списки в окно. Все нашли шутку очаровательной, а Джорджиана лишь прочнее утвердилась в мысли, что совершенно не подходит Эдмунду в качестве жены.

Однако она уже его жена. Гости говорят тосты в честь невесты, то есть ее. Потом она обнаружила себя стоящей в дверях и прощающейся со всеми, после чего Эдмунд передал ее на попечение высокой, тощей женщины, своей экономки, которая отвела Джорджиану в ее комнату и пожелала доброй ночи.

Джорджиана не смела даже дышать.

Как же ей сказать Эдмунду, что она готова разделить с ним брачное ложе?

Джорджиана могла побиться об заклад, что у Сьюки подобных проблем в первую брачную ночь не возникло бы. Сестра инстинктивно догадалась бы, как возбудить и воспламенить мужа, доведя до состояния, когда он отпустил бы всех слуг, а жену затащил в укромный уголок, а не отправил в спальню одну.

Но Джорджиана столь долго отвергала собственное тело, что совершенно не умела пользоваться им себе во благо, как сделала бы на ее месте любая другая женщина. Из-за того, что некогда ее назвали потаскухой, и из опаски, что она и в самом деле такая, она безжалостно подавляла чувственную сторону своей натуры, поэтому теперь, пожелав отпустить себя на свободу, не знала, с чего начать.

Джорджиана позволила Мэвис, горничной, ожидающей в огромной роскошной спальне, подготовить себя ко сну. Мысленно настраиваясь спать в одиночестве.

Через несколько минут после того, как горничная удалилась, унеся с собой перекинутое через локоть свадебное платье Джорджианы, а сама Джорджиана легла в богато украшенную, пахнущую лавандой кровать с балдахином, раздался стук в дверь.

Сердце ее екнуло. Она натянула одеяло до подбородка, гадая, уж не Эдмунд ли пожаловал.

— Войдите, — пропищала она неуверенным голоском. Нерешительность сопровождает ее сегодня весь день. Даже дольше — с тех пор, как они с Эдмундом обручились. Нет, еще дольше — с тех пор, как отец женился на мачехе, и они заставили ее поверить, что из нее не вырастет ничего хорошего.

Это в самом деле был Эдмунд. И он хмурился.

— Что-то случилось? — От его внимательного взгляда не укрылось то, как отчаянно Джорджиана прижимает одеяло к груди. — Я же уже говорил, что не стану набрасываться на тебя, требуя исполнения супружеского долга. Я пришел лишь, чтобы…

— Но как раз в этом и дело, — поспешно перебила его Джорджиана, решив ухватиться за возможность рассказать ему о своих чувствах. — Я бы хотела, чтобы ты набросился! — воскликнула она, откидывая одеяло прочь и вставая с постели. — Ну, то есть не совсем набросился. Но чтобы ты… начал… э-э-э…

— Джорджи, нет нужды это говорить, — перебил он, подходя к ее туалетному столику и ставя на него тяжелую коробку, которую принес с собой. — Я же видел, как ты весь день нервничала. Если это означает, что ты хочешь поскорее со всем покончить, то…

— Нет! Я вовсе не нервничаю. Ну, это не совсем правда. На самом деле я ужасно нервничаю. Но больше не боюсь. И… меня уже не отвращает идея… — Взглядом она указала на кровать.

Перехватив ее взгляд, Эдмунд нахмурился еще сильнее.

— Джорджи, я пришел лишь для того, чтобы подарить тебе… маленький свадебный подарок.

Сердце ее упало.

Дело, оказывается, вовсе не в ее отношении к… этому. А в его. Он вовсе не кажется сгорающим от нетерпения женихом.

Хорошо Сьюки было советовать Джорджиане соблазнить Эдмунда своим… достоинством. Он никогда и виду не подавал, что интересуется ее грудью. В то время как другие мужчины не могли отвести взор от выреза ее платья, Эдмунд всегда смотрел ей в глаза.

И сейчас тоже. Во взгляде его светилась нетерпеливость. При этом он теребил ручку ящика орехового дерева.

Если Эдмунд не хочет ее, как жених хочет невесту, ей нужно просто научиться с этим жить.

Жить в браке без любви, начало которому они сегодня положили.

Она подошла к стоящему у туалетного столика Эдмунду. На лице его застыло угрожающее выражение.

— Можно мне открыть его прямо сейчас?

— Разумеется. Я очень хотел при этом присутствовать, — сказал он, отступая на шаг, когда Джорджиана положила руку на крышку. — Мне пришло в голову, — продолжил он, — что, если бы у нас был традиционный период ухаживаний, я бы уже преподнес тебе множество подарков. Поэтому мой первый дар будет совершенно особенным. Только помни, Джорджи, — добавил он, накрывая ее ладонь своей в тот момент, когда она хотела поднять крышку, — что я ученый, а не какой-нибудь треклятый щеголь. Надеюсь, ты поймешь меня.

Она всмотрелась ему в лицо, поражаясь прозвучавшим в его голосе оборонительным ноткам.

— Уверена, что так и будет, — заверила Джорджиана, чувствуя, что это не просто подарок, но и некое испытание. Испытание, которое она намерена с честью выдержать.

Глава 20

— Можно посмотреть?

— Да, конечно, — спохватился Эдмунд, убирая руку.

Заинтригованная столь нехарактерным для него проявлением нерешительности, Джорджиана наконец сняла крышку и заглянула внутрь.

В блестящем ящике орехового дерева обнаружилась стеклянная коробочка с деревянной крышкой, заполненная, на первый взгляд, разнообразными веточками с листьями. Лишь присмотревшись повнимательнее, она увидела около дюжины различных видов гусениц, ползающих среди листвы. Некоторые были совершенно уродливыми на вид. По крайней мере, большинство людей сочли бы их таковыми. Особенно если бы получили на свадьбу подобный подарок вместо бриллиантового колье или, скажем, томика стихов. Но Эдмунд придает этим гусеницам такое большое значение, что Джорджиана просто обязана понять скрытое сообщение. Ей не пришлось долго размышлять.

— Превратятся ли они в разнообразных бабочек, вроде тех, что я принесла тебе в последний наш день вместе, перед тем как тебя отослали прочь?

Эдмунд расслабил плечи.

— Верно. Здесь все, какие я сумел найти. Вот эта, — он указал на бледно-зеленую личинку с черными пятнышками, — превратится в большую белую бабочку. Те маленькие коричневые создания, питающиеся засохшими цветками, станут углокрыльницами, а вот эти черные, что сидят на крапиве, обернутся — хочешь верь, хочешь нет — бабочками, зовущимися павлиний глаз.

Изучая ящичек с гусеницами, они почти соприкасались головами, так что Джорджиана щекой ощущала теплое дыхание Эдмунда, согревающее все ее тело вплоть до кончиков пальцев. Тут она вспомнила, что он ничего подобного не испытывает.

— Это очень… мило с твоей стороны, — выдавила она наконец дрожащим голосом. — Найти бабочек в это время года в Лондоне абсолютно невозможно, поэтому у тебя не получилось бы в точности повторить мой сюрприз. Но твой подарок свидетельствует о желании, чтобы я видела в тебе друга. Друга, который всегда придет мне на выручку, вне зависимости от того, как это может быть трудно или какие препятствия придется ради этого преодолеть.

— Именно так, — довольно подтвердил Эдмунд. — В детстве мы были добрыми друзьями, так ведь?

Не вижу причин, препятствующим нам построить брак на дружбе. И заботе. И взаимном уважении. Теперь, когда мы женаты, ты вольна приезжать в Бартлшэм так часто, как пожелаешь. И жить там столько, сколько захочешь. Фонтеней-Корт стал твоим домом, и тебе не нужно опасаться, что кто-то отнимет у тебя крышу над головой. Выйдя за меня замуж, ты обрела стабильность и безопасность.

Джорджиану охватило уныние. Потому что Эдмунд дает ей все, о чем она просила в самом начале.

Боже, какой же глупой она была в тот день у ручья!

— Более того, я надеюсь сделать тебя счастливой. Я приобрету для тебя лошадей. Вообще-то, уже начал переговоры по выкупу Уайтсокса.

— Большое спасибо, — прошептала она сквозь стоящий в горле ком. Прежде новость о воссоединении с Уайтсоксом наполнила бы ее безграничной радостью. Прежде, но не теперь.

— Пустяки. — Эдмунд откашлялся. — Более того, я никогда не стану заставлять тебя следовать за мной в Лондон, если ты сама не пожелаешь. В отличие от большинства женщин ты не выказываешь склонности к социальной мишурности, и я почти уверен, что и посещать лекции и научные заседания со мной ты тоже не захочешь. А какая жена бы захотела? — добавил он с глухим смешком. — И в Фонтеней-Корт ты будешь жить не потому, что не в силах переносить сплетни обо мне, а потому, что предпочитаешь деревню. Я стану приезжать в Бартлшэм, а ты в Лондон не ради яростных ссор, а потому, что хотим провести время вместе.

Улыбнувшись, Эдмунд выжидательно посмотрел на Джорджиану:

— Что скажешь?

Она ненадолго задумалась — и пришла лишь к одному выводу.

— Значит, ты решил продолжать иметь любовниц. И… совсем меня не хочешь!

— Не хочу тебя? Да ты с ума сошла! — Он рассмеялся про себя. — Я, разумеется, нахожу тебя очень привлекательной, но знаю, что ты думаешь о физической близости, а ты слишком дорога мне, чтобы тебя расстраивать…

Для Джорджианы это стало последней каплей.

— Чушь какая! — воскликнула она.

— Что?

— Чушь, — повторила она. — Если бы я хоть чуточку тебе нравилась, ты бы захотел… — Она неопределенно махнула рукой в сторону кровати, не будучи до конца уверенной, как правильно назвать то, что делают мужчина и женщина.

— Именно потому, что ты мне нравишься, я и не…

— Не говори мне этого! — воскликнула она со слезами на глазах. — Все твои любовницы были миниатюрными, изящными блондиночками. Полная противоположность мне — во всем.

— Разве это ни о чем не свидетельствует?

— О да, — всхлипнула она. — О том, что я не в твоем вкусе.

— Дело совсем не в этом, — раздраженно проговорил Эдмунд. — Просто… — Он отступил на шаг от Джорджианы и отвернулся. Потом снова повернулся к ней с довольно глупым выражением на лице. — Когда я только начал… э-э-э… проводить время подобным образом, — он указал глазами на кровать, — я намеренно избегал женщин, могущих хоть чем-то напомнить мне тебя.

— Из каких же соображений? — саркастично осведомилась она.

— Потому что нет ничего более жалкого, — выпалил он, — чем мужчина, выбирающий любовниц, похожих на ту единственную женщину, которую он не может получить.

— Ох! — Джорджиана едва не задохнулась.

Мир пошатнулся. По крайней мере, так ей показалось. Признание, что выбор женщин для амурных дел вовсе не означает любовь к маленьким белокурым красавицам, было таким характерным для Эдмунда! На самом деле он не хотел, чтобы стало известно об его истинных вкусах. Впервые за долгое время в душе Джорджианы зародилась надежда.

— Ты имеешь в виду…

— Да. Прости меня, Джорджи, но даже в тот день, когда ты принесла мне бабочек, мои чувства к тебе не были совсем уж братскими. — Он сглотнул и опустил голову. — Моя мать заметила это прежде, чем я признался самому себе, что мое отношение к тебе претерпело изменения.

— Ох! — снова повторила она. — Имеешь в виду, что ты меня все же хочешь?

— Я всегда тебя хотел. Даже тогда, когда, как мне казалось, я тебя ненавидел, я сходил с ума от мысли, какая ты красивая. Однако можешь не беспокоиться, я способен себя контролировать…

— Но, возможно, я не хочу, чтобы ты это делал.

— Что? Нет! — Он покачал головой. — Не говори так…

— Я знаю, что не должна. Ты четко дал понять, что, если я пожелаю, остаток жизни мы проживем как брат и сестра. Но, Эдмунд, я этого не желаю.

— В самом деле?

На его лице отразилось выражение, весьма напоминающее паническое. Но на этот раз Джорджиана не позволит себя остановить, так как понимает, что будет несчастной в браке, о котором изначально просила и который Эдмунд вознамерился ей дать. Если она не выскажется сейчас, прежде чем все окончательно будет решено, сколь долгий путь ей придется пройти, чтобы заставить Эдмунда изменить направление?

— Да. Потому что я больше не гусеница.

— Гусеница?

— Ну, то есть не ребенок, — пояснила она, едва сдерживая желание топнуть ногой от досады на собственное неумение точно излагать мысли. — Когда я делала тебе предложение, то рассуждала… не как взрослая женщина. А потом я поняла, что мне нужно гораздо больше, чем просто крыша над головой и кто-то для компании. Мне нужно… мне нужно… — Она замолчала, не находя подходящих слов, но тут ее посетило вдохновение. — Мне нужна любовь, Эдмунд. Не та, какую испытывают друг к другу мальчик и девочка, но настоящая, взрослая любовь.

Эдмунд вздрогнул и покачал головой:

— Как раз ее я дать тебе не могу.

— Ты… не можешь любить меня? — Пол под ее ногами заходил ходуном. — Но… из того, что ты говорил, я заключила… — Джорджиана опустилась на стоящий перед туалетным столиком стул.

— Джорджи, мне очень жаль. — Он опустился на колени и взял ее за руки. — Просто я на такое не способен. Я… я думал, что ты предала меня, и… закалил свой характер. Поклялся, что больше никому не дам над собой такой власти, чтобы мне могли причинить боль. Я… больше не способен на подобные чувства.

— Разве не из ревности ты ударил мистера Истмана?

Он нахмурился, будто от смущения.

— А зачем ты посещал балы и тан-танцевал со мной? — всхлипнула она, и одна-единственная слезинка выкатилась из ее глаза и поползла по щеке. — И отваживал других мужчин? И затащил меня в буфет? И тайком пробрался ко мне в спальню?

— Не плачь, Джорджи! — воскликнул Эдмунд, ошеломленный при виде второй слезинки, последовавшей за первой. — Мне невыносима мысль, что я заставляю тебя плакать. Да еще и в нашу первую брачную ночь.

— В том нет твоей вины. Если ты не можешь л-любить меня, то так тому и быть. Не такая уж я и п-приятная, — икнула она.

— Конечно, приятная. Вообще-то, — в глазах его появился дикий блеск, — Хэйвлок и Чепстоу заявили, что я тебя люблю. Сказали, что я веду себя как влюбленный мужчина, но я…

Внезапно он вскочил на ноги и принялся мерить комнату шагами.

— Думаешь, возможно, что они… правы?

Джорджиана затаила дыхание.

— Мне была невыносима мысль о том, чтобы к тебе прикасался другой мужчина, — пробормотал он, отходя от нее. — И сделал тебя несчастной, — добавил он, возвращаясь обратно. — Или счастливой. — Он запустил пальцы в волосы. — Увидев Армитаджа у твоего дома и уверовав, что он вполне способен уговорить тебя принять его предложение, я утвердился в мысли посвататься к тебе самому. А решив, что ты, быть может, умираешь, заявился прямиком к тебе в спальню, Джорджи, потому что запаниковал. — Он крутанулся вокруг своей оси и снова уставился на Джорджиану.

Она боялась пошевелиться.

— Я пришел в ужас при мысли, что никогда тебя больше не увижу и не расскажу о письмах. В тот момент половинчатый брак, который ты мне предлагала, показался не таким уж страшным. Как, по-твоему, это поступки влюбленного мужчины?

Он выглядел таким несчастным, что Джорджи устремилась к нему всем сердцем. Зачем ей требовать от него признания, которое он не может облечь в слова, когда его действия говорят красноречивее слов?

— Похоже на то, — сказала она и тут же добавила, поднимаясь на ноги: — Но сейчас не стоит об этом задумываться.

Потому что, когда гусеница выходит из кокона, она поначалу тоже смущается появившихся у нее крыльев. А Эдмунд признался, что давным-давно спрятал свое сердце в прочный защитный кокон. Подобно тому как только что появившаяся на свет бабочка нуждается в солнечном тепле, чтобы расправить крылья, так и Эдмунду требуются подходящие условия, чтобы начать доверять собственным чувствам к ней.

— Я… — Сделав глубокий вдох, она шагнула к нему. — Я люблю тебя, Эдмунд, и, как мне кажется, всегда любила. Сначала то были чувства озорной маленькой девчонки. Потом нас разлучили, а с разлукой умерла и любовь. Мы оба прошли этап… нахождения в коконе. Чтобы выжить, мы были вынуждены завернуться в собственную гордость и отрицание. Но теперь мы вышли навстречу чему-то новому, что оба мы сочтем восхитительным, если, конечно, достанет смелости…

С этими словами она взялась за ленточку у ворота ночной сорочки и дерзко ее развязала.

— Тебе необязательно это делать, Джорджи.

— Но я хочу, — возразила она, развязывая вторую ленту.

Эдмунд сжал руки в кулаки.

— Джорджи, если ты обнажишься еще немного… Она тут же развязала третью ленточку.

Дыхание его сделалось прерывистым.

— Я же всего лишь мужчина, черт подери. С такими же потребностями, как майор Гоуван. — Он отступил на шаг. — Мне очень жаль. Я не вынесу, если вызову у тебя отвращение.

— Ты никогда не вызовешь у меня отвращение, Эдмунд, — возразила она, не двигаясь с места. Ей очень хотелось шагнуть к нему, но ноги так дрожали, что она больше им не доверяла. — Ты верно заметил, я не пережила бы… любви другого мужчины. Но ты не другой мужчина. Ты… — Она пожала плечами. — Эдмунд. Мой Эдмунд.

Казалось, что он тоже слегка подрагивает. Для Джорджианы это служило утешением, поскольку ей было совсем не просто стоять перед ним с частично обнаженной грудью, поощряя смотреть на себя.

— Если кто и может помочь мне преодолеть это препятствие, то только ты. Я поняла, что мне потребуется помощь. В большей степени, вероятно, чем любой другой женщине. Потому что я понятия не имею, что нужно делать. Я осознаю, что мне недостает женских чар, ведь все эти годы тема взаимного влечения людей противоположного пола была для меня под запретом. Я… я в самом деле мечтаю стать для тебя лучшей женой. Если только ты подскажешь мне, что и как делать, клянусь…

— Джорджи, нет, — перебил Эдмунд. — Не нужно ничего делать, просто будь собой. Не старайся доставить мне удовольствие. Ты уже это делаешь.

— Тогда почему ты до сих пор там стоишь, когда я… — Она указала на распахнутый ворот ночной сорочки.

— Потому что я скорее умру, чем отвращу тебя от себя. Я знаю, что физическая близость кажется тебе… омерзительной.

— С любым другим мужчиной так и было бы, я действительно имела это в виду. Но, Эдмунд. Пришло время мне научиться быть настоящей женщиной. Не хочу навсегда застрять на стадии… — Она покачала головой. — Иметь женское тело, но не чувствовать себя в нем как дома. Понимаешь, что я имею в виду? Всегда бороться со своей сущностью. Это… так угнетает, Эдмунд.

— Я не хочу, чтобы ты страдала.

— Так научи меня быть бабочкой! — воскликнула она, разводя руки в стороны. — Хочу подставить крылья солнцу. И твоей любви, Эдмунд.

— Дорогая! — Поспешно преодолев разделяющее их расстояние, он крепко обнял ее и уткнулся лицом ей в шею.

Но тут же резко отпрянул.

— Ты обнажилась для меня, — сказал он, решительно стаскивая с себя сюртук. — Будет справедливо, если и я поступлю так же. — Он быстро развязал шейный платок и потянулся к рубашке. — Вот так, — проговорил он, снова шагая к ней. Так близко, что она могла бы дотронуться до него.

Ей очень хотелось это сделать, положить ладонь на его прекрасный торс. Не в силах дольше противиться своему желанию, она коснулась пальцами его покрытых волосами мускулов. Эдмунд замер, позволив Джорджиане изучить свое тело. Когда она прочертила пальцем дорожку, сбегающую вниз по животу и скрывающуюся за поясом бриджей, он вздрогнул.

И схватил ее за запястье, не давая двигаться дальше.

— Пока достаточно.

— Что-то не так? — Она-то думала, что он поощряет ее чувственное исследование! — Мне не стоило этого делать?

— Все так. Я рад, что ты это сделала. Рад, что не находишь мое тело отталкивающим или пугающим.

— Ничто в тебе не отталкивает и не пугает меня. Потому что это ты, Эдмунд.

Он сглотнул. В глазах его появился блеск. Медленно, почти с опаской, он просунул руку за отворот ее ночной сорочки.

И начал гладить и ласкать ее. Джорджиане было так приятно, что она прикрыла глаза от удовольствия. Эдмунд же перевел взгляд с ее лица на свои длинные, тонкие пальцы, сжимающие ее грудь.

Теперь оба дышали с трудом. Джорджиана решила, что могла бы простоять так вечно: чтобы одной рукой Эдмунд обнимал ее за талию, а другой гладил грудь.

Тут он склонил голову и принялся покрывать ее груди поцелуями. Она же обхватила его руками за голову и вплела пальцы в волосы.

Иного поощрения ему не требовалось. Он продолжил сжимать ее груди, посасывать их, даже покусывать, до тех пор пока она не застонала от наслаждения, затопившего ее тело.

Он поднял голову.

— Ты уверена?

— Да, да, — просительно простонала она.

Он подхватил ее на руки, отнес на кровать и бережно уложил. Отступив на шаг, некоторое время просто любовался ею.

— Ничего нет более красивого, чем ты, Джорджи, лежащая в ожидании меня. Желающая меня. — Он присел на краешек кровати, взял ее за левую руку, на безымянном пальце которой поблескивало его кольцо, и принялся по очереди целовать кончики пальцев. Потом губы его перебрались на запястье и заскользили выше по внутренней стороне руки. — Такая нежная, — выдохнул он, распространяя по ее венам жаркую дрожь.

Эдмунд опустился на колени рядом с кроватью и, все еще держа Джорджиану за руку, принялся целовать пальцы ее ног, выглядывающие из-под подола ночной сорочки.

— Какие изящные у тебя пальчики, — сказал он, целуя ее лодыжку и сдвигая подол сорочки чуть выше. — Какие стройные ножки, — выдохнул он. Поцеловав одно колено, он слегка развел ей ноги в стороны, чтобы получить доступ ко второму. Губы у него очень горячие, а щекочущие бедра волосы мягкие.

Он встал с пола и снова присел на кровать.

— Знаешь, — сказал Эдмунд, пошире раскрывая ворот ее ночной сорочки, — эти холмики интригуют меня не меньше, чем любого другого мужчину. — Он медленно обнажил ей плечи, вопросительно глядя на нее, будто давая возможность запротестовать.

— Но ты же видишь не только их, глядя на меня, не так ли, Эдмунд?

Он улыбнулся:

— Нет. Они лишь часть тебя. Очень красивая часть, но далеко не все, что я… — У него перехватило дыхание, и он бросил на нее встревоженный взгляд.

Джорджиана взяла его руку и прижала к своему сердцу. Он снова принялся ласкать ее, и она застонала от удовольствия.

— Какие ощущения?

— Не знаю, как и объяснить, — выдохнула она. — Но сердце у меня колотится так сильно, что, должно быть, и ты это ощущаешь.

— Так и есть. Что скажешь, если я продолжу свое исследование?

«Я, вероятно, взорвусь от восторга», — хотелось ей ответить, но с губ ее слетел лишь невнятный стон. Верно истолковав его, Эдмунд хрипло рассмеялся и, опустив голову, принялся ласкать ее груди. Поначалу поцелуи его походили на легкокрылых бабочек, а когда она стала задыхаться от наслаждения, сделались более настойчивыми.

— Боже мой, Эдмунд, — задыхаясь, вымолвила она. — Я и не мечтала о подобных ощущениях.

— Как ты себя чувствуешь?

Он хочет, чтобы она облекла свои ощущения в слова? Конечно, хочет. Это же Эдмунд.

— Теплой. Живой. В ожидании. И это только начало.

— Верно. Тебе еще предстоит вырваться на свободу из кокона, сплетенного из внешних обстоятельств и твоих собственных страхов. И взлететь.

Эдмунд встал, ловко стянув с нее ночную сорочку, уложил обратно на постель и развел ее руки и ноги в стороны, будто она в самом деле бабочка, расправляющая крылья навстречу солнцу.

Джорджиана закрыла глаза, смущаясь подобной позы. Она ведь совершенно обнажена. И шокирована собственным возбуждением.

Она услышала, как шуршит одежда, падая на пол. Значит, Эдмунд теперь тоже голый. Вот он оказался рядом с ней, она ощутила его покрытую волосами кожу. Он снова принялся целовать груди, потом живот, потом, что совсем уж невообразимо, спустился ниже. К тому месту, которое жаждало его прикосновения.

Он действовал, словно бы плетя новый, чувственный кокон. Джорджиана была не в силах лежать спокойно. Ее руки и ноги двигались сами по себе, и она вдруг поняла, что рано ставить на себе крест как на женщине. Едва она перестала сдерживать собственное тело, как оно зажило своей жизнью, точно зная, что нужно делать. С правильным мужчиной. Он ласкал ее губами и руками, зубами прикусывая нежную кожу, погружаясь языком в жаркие глубины, и Джорджиана начала извиваться под ним. Сердце ее билось все быстрее и быстрее, скача галопом к некой неизвестной цели. Потом случилось нечто, похожее на взрыв. Что-то, что одновременно и успокоило ее, и довело до точки кипения. Смущенная, беспомощная, она вскрикнула и вцепилась Эдмунду в волосы.

— Прости, — с трудом выдохнула она. — Я сделала тебе больно?

Он хрипло рассмеялся.

— Ты сделала больно мне? Этот вопрос обычно задается женихом, а не невестой.

— Прошу прощения. Я этого не знала. Я вообще не представляю, что должна чувствовать и что говорить.

— Ты все делаешь просто превосходно, — заверил он, скользя вверх по ее телу и чмокая в кончик носа. — Лучше, чем я мог надеяться. Ты в самом деле отпустила себя на свободу, не так ли?

— Я ничего не могла с собой поделать. Ты… — Она погладила его по плечу и спустилась ниже по мускулистой руке. — Ты заставляешь меня чувствовать…

Эдмунд испустил низкий рык.

Далее все ощущения слились в восхитительное чувство единения и все мысли пропали. Она отпустила свое тело на свободу, позволив ему извиваться. Руки ее бродили вверх и вниз по спине Эдмунда, нащупывая сокращающиеся и расслабляющиеся мышцы. Она целовала его шею и плечо, с восторгом встречая его дерзкие поцелуи.

Как же это восхитительно, особенно то, что Эдмунду явно доставляет удовольствие овладевать ею. Потом он вскрикнул и извергся в нее, а она крепко прижала его к себе, плача от переполняющих ее мощных эмоций.

Эдмунд резко отпрянул.

— Джорджи! Я сделал тебе больно?

— Нет, — хватая ртом воздух, отозвалась она. — В-все б-было п-прекрасно.

— Почему же тогда ты плачешь?

— Я н-не з-знаю. В-возможно, п-потому, ч-что т-так д-долго б-была д-дурочкой. С-сдерживала с-свои ч-чувства.

— Это можно понять, — мягко возразил Эдмунд. Поднявшись на локтях, он обхватил ладонями ее щеки. — Отец позволял тебе быть дикаркой, пока не вмешалась моя матушка и не указала на его неосмотрительность. Тогда он женился на женщине, которая старалась сделать из тебя ту, кем ты на самом деле не являешься. Неудивительно, что это привело тебя в уныние. Смутило. И ты даже начала… ненавидеть саму себя.

— Да. Потому что, как бы я ни старалась, девочка из меня получалась никудышная.

— Нет-нет, вовсе не никудышная. Ничего подобного. Ты прекрасная женщина, которая станет прекрасной матерью.

— Что? Я? С чего ты взял?

— Ты была единственной в Бартлшэме, кто проявил сострадание к одинокому необщительному мальчику. Тебе достало мужества навещать его, хотя никому другому это и в голову не приходило. Я хочу, чтобы у моих детей была именно такая мать. Женщина, готовая преодолеть огонь и воду — ну, или вскарабкаться на дерево и взломать окно, — чтобы удостовериться, что о ребенке хорошо заботятся. Которой дела нет ни до норм приличия, ни до того, что подумают или скажут люди. Из тебя получится самая замечательная и заботливая мама на свете.

— Эдмунд, — в изумлении прошептала она, — ты почти заставил меня в это поверить.

— Нужно верить. Поверь еще и вот во что, — проникновенно добавил он. — В ожидании появления детей ты будешь мне идеальной женой. Ты не… — он поиграл локоном ее волос, — не бросишь меня в Лондоне и не уедешь жить в Фонтеней-Корт, даже зная, что я не заведу себе любовницу, правда же?

Это прозвучало как мольба.

— Только если ты сам этого не захочешь.

— Не хочу.

— Эдмунд, я же уже обещала, что стану именно такой женой, какая тебе нужна.

Он сверкнул глазами.

— Хочу, чтобы ты была рядом со мной. Чтобы поддерживала так же преданно, как когда мы были детьми. Чтобы, когда я живу в Лондоне, ты тоже была здесь. Даже если тебе неинтересны посещаемые мной лекции, я хочу каждый вечер возвращаться домой, где меня ждешь ты. В моей постели. Джорджиана не стала указывать на то, что технически это ее постель. Эдмунд не сделал бы подобной ошибки, если бы размышлял трезво. Значит, слова его идут из самого сердца.

— Хочу, — продолжил он, — каждое утро просыпаться рядом с тобой.

— О, мне бы тоже этого хотелось! — воскликнула она, довольно вздыхая. — Звучит восхитительно.

— Несмотря даже на то, что я не признался тебе в любви?

— Вообще-то, признался, — возразила она, обнимая его руками за шею.

— Что? Когда?

— Когда предпочел фиктивный брак перспективе моего замужества с другим мужчиной. Когда оставил надежду обзавестись наследниками, которые столь важны для тебя. Когда ударил мистера Истмана. Когда ты… — Джорджиана слегка улыбнулась при виде залегшей у него между бровей складки. — Когда ты пришел на встречу к ручью, кипя от ярости и горя желанием поставить меня на место.

— В тот день я повел себя отвратительно. Разве можно расценивать это как подтверждение моей любви к тебе?

— Не будь ты в меня влюблен, так бы не злился. Пожав плечами, ты проигнорировал бы и мою записку, и мое присутствие в деревне… и в Лондоне тоже. Ты же вместо этого…

— Я не мог оставить тебя одну. Мне была невыносима мысль, что какой-то другой мужчина сделает… это, — пояснил он, толкая ее бедрами.

По позвоночнику Джорджианы прошла восхитительная дрожь, и она толкнула его бедрами в ответ.

Тогда Эдмунд поцеловал ее. Жадно. Между ними пробежала искра, заставившая их надолго замолчать.

После интерлюдии Эдмунд перекатился на бок, и некоторое время они лежали, держась за руки, пытаясь отдышаться.

— Чувствую себя невероятно счастливым, — наконец вымолвил он. — Признай я раньше, что испытываю к тебе на самом деле, и ухаживай за тобой должным образом, мы бы уже много лет были вместе.

Джорджиана тоже легла на бок и прижала палец к его губам.

— Не забывай о гусеницах, Эдмунд.

— О чем?

— Тебе отлично известно, что им нужно пройти стадию… как она называется? Побыть внутри кокона, прежде чем превратиться в бабочку. Если бы ты остался в Бартлшэме, и никто не пытался разлучить нас…

Он придвинулся поближе к ней и посмотрел в лицо:

— Я позволял бы тебе тенью следовать за мной и принимал бы тебя как нечто должное. Поженись мы тогда, я так никогда и не понял бы, какое сокровище мне досталось. Но нас разлучили насильно. И дружба наша умерла. Когда я увидел тебя снова, после лет, проведенных на островах, меня захлестнули яростные эмоции. Я кипел от ненависти, боли и страстного томления, совсем не похожих на едва теплое, несформировавшееся, бесхребетное чувство, которое питал к тебе в юности и которое продолжал бы испытывать и потом, сделавшись мужчиной.

— Да, Эдмунд. То время нашей жизни было ужасно, но его необходимо было пережить, чтобы обогатить будущее. Потому что мы поняли, какой была бы жизнь друг без друга.

Он содрогнулся.

— Отвратительной. Холодной. Одинокой.

Она коснулась ладонью его щеки.

— Знаешь, а ведь ты права, — добавил он, пристально глядя ей в глаза. — Я действительно тебя люблю.

— Знаю, — ответила она и улыбнулась.

Потому что наконец поверила его словам.

Content

Энни Берроуз
Дерзкое предложение дебютантки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20